Василий Жанович Цветков

Белое движение в России: 1920–1922 гг

© Цветков В.Ж., 2019

© ООО «Яуза-Каталог», 2019

© ООО «Издательство «Якорь», 2019

Часть 3

Белое дело в России 1919–1920 гг.

(Формирование и эволюция политических структур Белого движения в Сибири, на Севере и Юге России)

«Самое страшное – это большевизм в душах».

А. В. Колчак

«В самой России главной задачей является широчайшая пропаганда Национальной Русской идеи как руководящей идеи народной жизни и государственного творчества. В распространении культурного творческого Национализма, противопоставленного разрушительной классовой борьбе, – спасение России. Организация русских общественных сил на основе такого Национализма – главное дело, которому должны посвятить себя русские патриотические силы».

П. Б. Струве

В третьей части монографического исследования рассматривается проблематика заключительных периодов в истории формирования и эволюции политических структур российского Белого движения. Это время от поражения наступательных операций белых армий под Москвой и Петроградом осенью 1919 г. до падения белого правительства генерала Врангеля в Крыму и первых лет эмиграции. Отражены также проблемы истории Белого дела в 1919–1920 гг. в Сибири и на Севере России.

Раздел 1

Завершающий этап деятельности Российского правительства адмирала А. В. Колчака (ноябрь 1919 г. – январь 1920 г.)

Глава 1

Специфика переходного периода в развитии политических структур Белого движения в России (ноябрь 1919 г. – март 1920 г.).

Эволюция политической модели российского Белого движения за период конца 1919 – начала 1920 г. во многом определялась катастрофическими поражениями белых армий, их отступлением от Москвы и Петрограда, потерей в середине ноября крупных центров белого Юга и Северо-Запада (Курска и Ямбурга), падением столицы «белой России» – Омска. Конец 1919 г. ознаменовался и фактическим отказом Великобритании (главного стратегического партнера во второй половине 1918–1919 г.) от поддержки Белого движения. 8 ноября в своей речи в Парламенте Ллойд Джордж отметил три факта, на основании которых надлежало Европе в будущем проводить «русскую политику». Во-первых, признавалось, что «нельзя восстановить Европу без того, чтобы не втянуть Россию в свой экономический оборот», даже несмотря на то, что «большевизм не демократичен». Во-вторых, говорилось о невозможности «подавить большевизм оружием» и о том, что белые армии, «заняв большие области», «восстановили против себя население». Третий факт, по мнению британского премьера, заключался в осознании большевиками своих «ошибок прошлого», которые они «не повторяют» и поэтому «не восстанавливают против себя население». Итак, белые режимы были недемократичны и поэтому нелегитимны, а большевики учли опыт предшествующих лет, стали «демократичнее» и пользуются «поддержкой народа». Великобритании, как и Европе, следует понять, что «торговля наилучшее средство для того, чтобы устранить жестокости, грабежи и ужасы большевизма. Европа сильно нуждается в том, что Россия может дать». «Торговать, а не воевать с советской властью» – этот вывод, озвученный Ллойд Джорджем, стал своеобразным «приговором» Белому движению со стороны «союзников». Премьер напомнил также известные слова лорда Биконсфильда, считавшего, что «великая, все растущая, принимающая колоссальные размеры Россия, как ледник, надвигающийся на Персию, на Афганистан, на Индию, представляет собой самую страшную опасность, которая когда-либо грозила Британской Империи»[1].

Примечательно, что еще в сентябре 1919 г. глава британской военной миссии при Колчаке генерал Нокс, вернувшись с поездки на фронт, заявлял об «отличном настроении» белой армии, подчеркивал (явно преувеличивая), что «каждый патрон, выстреленный русским солдатом в большевиков в течение этого года, сделан в Англии, из английского материала и привезен на английских пароходах». Но при этом генерал говорил, что Англия «сделала все, что могла», и теперь белые «должны сами победить большевиков и сами, без иностранных штыков, установить правительство в Москве». С сентября 1919 г. военные поставки из Великобритании стали осуществляться уже не в кредит и не из неподотчетных фондов военного министерства, а исключительно за наличный расчет. Полковник Стиль, заведующий русским отделом в военном министерстве, проинформировал военного представителя Русских армий при Союзном командовании в Париже генерала от инфантерии Д. Г. Щербачева, что «Английское правительство не имеет возможности что-либо заказывать для России внутри Англии, так как рабочие отказываются работать для вооружения русских армий, действующих против большевиков», и «Английское правительство не имеет кредитов для заказов вне Англии для России»[2].

Перемены на фронтах и во внешней политике не могли не вызвать изменений и в политическом курсе. С одной стороны, белыми правительствами, как и в 1918–1919 гг., продолжался поиск оптимального варианта государственного устройства, приемлемого и для «победы над большевизмом», и для эффективного управления на контролируемой территории. В конце 1919 г. поражения еще характеризовались как «временные», ожидался, в обозримом будущем, поворот «военного счастья» в сторону белых армий. Виновниками «временных» неудач объявлялись отдельные чиновники, военачальники, представители «общественности», недостаточно помогавшие фронту, корыстные «деловые круги» – символы «гнилого, обывательского тыла» (по образному выражению поэтессы М. Колосовой). Для преодоления подобных недостатков считались достаточными «кадровые перестановки», перемены в составе управлений и министерств, военного командования. Сторонники данного курса были убеждены, что сложившиеся в 1919 г. политические структуры должны остаться прежними, нужно лишь усилить диктатуру, расширить полномочия исполнительной власти.

Однако, с другой стороны, все заметнее становилась позиция тех, кто призывал к исправлению изъянов самих управленческих моделей белых правительств, основанных на принципе безусловного приоритета единоличной власти. Ограничиваться кадровыми решениями считалось недостаточным, более оптимальным казался вариант расширения представительной основы управления. Данная тенденция стала преобладающей на всех фронтах Белого движения как возможная альтернатива диктаторской модели, основанной на бюрократическом принципе назначения и подчинения. Структуры, в работе которых участвовали выборные или делегированные депутаты – представители определенных социальных, профессиональных или политических групп, признавались более устойчивыми и работоспособными и, главное, более демократичными, «близкими к нуждам населения» по сравнению с совещательно-распорядительными структурами исполнительной власти. Популярным стало утверждение о необходимости отказа от формы организации власти на принципах «Положения о полевом управлении войск», о необходимости расширения полномочий гражданской власти, ее независимости от «засилья военных».

Эволюция политических структур Белого движения в конце 1919 – начале 1920 г. сопровождалась также переменами и в разрешении основных вопросов аграрно-крестьянской, национальной, внешней политики. Это выразилось, в частности, в отказе от принципа «непредрешения» основных политических вопросов до «окончательной победы над большевизмом и созыва Национального Учредительного Собрания». Осознание невозможности скорых военных побед белых армий, важности расширения «базы поддержки» Белого движения составило основу т. н. «нового курса» в деятельности белых правительств, образовавшихся в 1920–1922 гг.

Тем не менее принципиальные положения политических программ не менялись. Не подвергалась сомнению необходимость продолжения вооруженной борьбы с советской властью, однако тактика противоборства становилась иной. Потеря территории, ограниченность военных и людских ресурсов для продолжения борьбы изменили подход к проблемам формирования власти. Для белых правительств, оказавшихся на «окраинах» бывшей Империи, гораздо актуальнее становились проблемы «выживания», а не ожидания скорой победы. Этот последний этап государственного строительства в Белом движении (1920–1922 гг.) – предмет отдельного рассмотрения, но истоки его заключались в переходном периоде – времени, связанном с повсеместными военными поражениями и отступлением белых армий конца 1919 – начала 1920 г. Ранее всего перемены начались в Сибири.

Глава 2

Эволюция политического курса и идеологических установок Российского правительства в сентябре – октябре 1919 г. Проекты создания представительной власти, Земского Собора в планах оппозиции.

Последний номер «Правительственного Вестника», вышедший в Омске накануне его оставления белыми армиями (№ 278 от 9 ноября 1919 г.)., был почти полностью посвящен Государственному Земскому Совещанию (далее ГЗС), «Положение» о созыве которого публиковалось на страницах газеты. Для Сибири подобное внимание к созданию такого суррогата представительной модели управления было вполне объяснимо. Еще с весны 1919 г. в различных политических группах говорилось о важности «представительной демократии». Но помимо ГЗС в белой Сибири в качестве основы «демократизации» были признаны структуры земско-городского самоуправления, несмотря на сравнительную «молодость» существования сибирского земства, введенного в 1917 г.

Некоторыми проектами предусматривалось утверждение статуса «Всесибирского Земского Союза». Обсуждение проектов установления «Земсоюза» проходило на заседании Совета министров еще 24 июня 1919 г. и приняло характер столкновения позиций Министерства внутренних дел (проект В. Н. Пепеляева) и Министерства юстиции (проект Тельберга, поддержанный другими министрами и премьером Вологодским). Министр юстиции Г. Тельберг и его сторонники полагали необходимым «предоставить городам и земствам право заключать союзы для объединения и согласования их деятельности по разработке и осуществлению мероприятий, направленных к улучшению и развитию земского и городского дела, в пределах законного круга действий земских и городских учреждений». Проект же МВД сводился исключительно к «разрешению союзов целевых, то есть союзов для достижения определенных целей, например, страхования, борьбы с эпидемиями, обслуживания продовольствием и т. п.». Дискуссия отражала важный вопрос о «взаимном доверии власти и общества». В выступлениях Пепеляева и особенно министра земледелия Н. И. Петрова подчеркивался приоритет правительственных полномочий перед общественными структурами: «переживаемый момент требует особой твердости власти, надо все взять в свои руки, раз мы видим, что такие земства, как Пермское, Приморское… задались целью бороться с правительством. Им надо сказать: «Руки прочь, мы и без вас справимся с возрождением России». В этом отражались ставшие уже традиционными для политической системы опасения «вмешательства земства в политику в ущерб деловой работе». Их оппоненты, особенно премьер П. В. Вологодский и управляющий делами Г. К. Гинс, говорили о важности сотрудничества власти и «общественности», отмечали, что «без содружества с обществом ничего не сделать», и если МВД «не сумело создать власти на местах», то «эта задача под силу только местным людям». Подчеркивалась важность легализации земско-городских союзов для преодоления их оппозиции по отношению к правительству и для прочности создаваемой управленческой модели белой Сибири[3].

Показательно, что и со стороны земских деятелей в тот момент замечалось стремление к сотрудничеству с властью. Так, в записке заместителя Председателя Главного Комитета В. Сидорова, поданной в Совмин незадолго до обсуждения вопроса о Сибземгоре, не только отмечалась несостоятельность утверждений МВД о невозможности создания земских и городских объединений, но и признавалась их незаменимость, поскольку «при совершенной невозможности для центральной государственной власти, всецело занятой ныне воссозданием в стране основ государственности и восстановлением разрушенного государственного аппарата, существенно прийти на помощь самоуправлениям…, единственным выходом для них является самопомощь путем объединения в один тесный и сплоченный союз». Результатом заседания Совета министров стала легализация права земств на создание широких объединений, по сути, легализация Всесибирского союза земств и городов, организации – оппонента Временного Сибирского Правительства во время его конфликта с Областной думой в сентябре – октябре 1918 г. Одним из вариантов развития молодого сибирского земско-городского самоуправления представлялось объединение Сибземгора с Далькрайземгором – организацией, представлявшей интересы Дальневосточного самоуправления. Объединение предполагалось в форме «договора товарищества». В докладе, представленном по этому поводу, говорилось, что даже в период советской власти организации удавалось, несмотря на упразднение земского и городского самоуправлений, «сохранить деловой аппарат и значительное имущество», которое можно было бы направить на снабжение населения Сибири. Однако прочного союза «власти и общества» не получалось, заручиться поддержкой земства не удалось. Через полгода, в наиболее тяжелый момент крушения Восточного фронта зимой 1919/20 г., Сибземгор снова выступил против правительства[4].

Другой проект создания полномочного представительного органа власти выдвигался бывшим председателем Сибирской Областной Думы Якушевым, не принимавшим активного участия в политической работе, но сотрудничавшим с оппозицией. В августе – сентябре 1919 г. он встречался с «опальным» генералом Р. Гайдой, отправленным Колчаком «в отпуск» с поста командующего Сибирской армией. Якушев обосновал идею созыва Земского Собора – структуры, призванной стать независимой от правительства основой создания «новой демократической власти», опирающейся на «поддержку народа». Идея Земского Собора как объединения структур местного (земско-городского прежде всего) самоуправления озвучивалась еще с ноября 1917 г. (Земский Собор, созванный при Петроградской городской думе городским головой Шрейдером). В Сибири начиная с осени 1919 г. она будет постоянно возникать в проектах преобразований управленческих моделей антибольшевистской власти, воплотившись в белом Приморье летом 1922 г. Например, при обсуждении проекта созыва ГЗС председателем Акмолинского областного земства П. Паруниным утверждалось, что земские политики стремятся к «созыву представительного органа с полномочиями полного парламента», хотя «временно можно удовлетвориться и «Земским Собором, с представительством главным образом крестьянства». Так сложилось, что осенью 1919 г. идея Земского Собора, полноценного представительного органа, была одобрительно воспринята оппозицией, недовольной принципами «единоличной диктатуры», осуществлявшейся Российским правительством.

В проекте Якушева, оформленном в т. н. «Грамоте Председателя Сибирской Областной Думы», говорилось, что власть «может быть образована только представительным органом, перед которым она и должна быть ответственна. Отсюда – мысль созыва в явочном (то есть независимо от санкций существующего правительства. – В.Ц.) порядке так называемого Земского Собора из представителей земских и городских самоуправлений». На Собор возлагались задачи «создания Временного правительства, ответственного перед Земским Собором…, принятия положения и выработка мер, направленных к созыву Всесибирского Учредительного Собрания, передачи местной государственной власти органам самоуправления…, отмена законов и распоряжений Омского правительства, ограничивающих пользование крестьян землею, уничтожение реакционного режима в армии».

Все это сопровождалось выводом о полной несостоятельности управленческой модели «колчаковщины»: «Десять месяцев диктатуры адмирала Колчака, насильственно свергшего выборную власть Директории, привели Сибирь к полному развалу и гибели… Дело возрождения государственности, с огромными жертвами и трудом начатое демократией, преступно погублено безответственной властью… Во имя интересов Родины необходимо действовать. Если существующая власть не поняла своего долга перед Родиной, необходимо этот долг выполнить самому населению». Якушев был убежден в «созидающей, творческой силе» движения сторонников Земского Собора, в его «органическом и национальном характере». В поисках союзников Якушев и его сторонники (М. Н. Павловский) обратились к бывшему члену Уфимской Директории и Верховному Главнокомандующему Российской армией и флотом генерал-лейтенанту В. Г. Болдыреву. Павловский переслал ему копию «Грамоты» с сопроводительным письмом, в котором кратко описал три «течения» общественно-политической жизни белой Сибири. Первое, по его мнению, сосредотачивалось в Омске, «вокруг Государственного Экономического Совещания, стоявшего за «парламентский» метод борьбы в пользу ответственного министерства при сохранении «диктатуры» Колчака». Второе было представлено эсеровским «Сибирским Комитетом членов Учредительного Собрания», выступавшим за созыв Сибирского Учредительного Собрания и временную власть «по образцу Самарского Комуча». Третье – политики земско-городского самоуправления, кооператоры, сторонники Сибземгора, съезд которого (1 октября 1919 г в Иркутске) предполагалось преобразовать в Земский Собор, предварительно проведя довыборы в его состав представителей «от казачьих и национальных самоуправлений» и наделив его учредительными функциями, аналогичными Областной Думе 1918 г. Помимо легальных действий, Павловский указывал на возможность военных «антиколчаковских» выступлений по железной дороге от Владивостока до Нижнеудинска, которые привели бы к передаче власти «группировке из пяти лиц» (новой Директории). Болдырев одобрил подобные планы, назвав заговорщиков «выразителями воли народной», а себя «человеком, безгранично преданным демократическим принципам», но от конкретного участия в подготовке восстаний уклонился[5].

Идея «действенной борьбы за демократию» стала основным лозунгом участников антиправительственного выступления во Владивостоке 17–18 ноября 1919 г. во главе с Комитетом содействия созыву Земского Собора (через несколько дней после падения Омска, в «годовщину» прихода к власти Колчака) при содействии со стороны местного антиколчаковского подполья. Активным защитником «соборной» идеи стал бывший военный министр Временного правительства автономной Сибири А. А. Краковецкий. Участвовавшие в подготовке восстания Якушев и Гайда выдвинули лозунги возврата к демократическим ценностям «областничества». И, несмотря на его подавление начальником Приамурского военного округа генерал-лейтенантом С. Н. Розановым, это восстание нанесло серьезный удар по слабеющей административно-управленческой структуре белой власти на Востоке России, демонстрацией отказа от диктаторской модели путем обращения к политическому опыту лета 1918 г. Восстание во Владивостоке стало первым среди аналогичных антиправительственных выступлений, прошедших в ноябре – декабре во многих крупных городах Сибири.

Предыстория этого т. н. «гайдовского путча» достаточно показательна. С начала осени 1919 г. в ряде газет, выходящих в Приморье и Маньчжурии, появились статьи, резко критикующие изъяны дальневосточной администрации. Главными «мишенями» стали атаманы Забайкальского и Уссурийского казачьих войск – Г. М. Семенов, И. П. Калмыков, а также генерал Розанов. Наиболее распространенным обвинением стало «самоуправство», понимаемое как сепаратистские намерения к отделению местной власти от «Омского правительства», объявлению «независимого Дальнего Востока». Звучали обвинения о «предательской роли» Семенова, Калмыкова и Розанова. Зная о недоверии Колчака к Японии, недвусмысленно говорилось о японской поддержке сепаратистов. Незадолго до «путча» стало известно о намерении заменить Розанова генерал-лейтенантом Г. Д. Романовским, имевшим репутацию «убежденного американофила» и опыт взаимодействия с союзниками в должности представителя Уфимской Директории при союзном военном командовании во Владивостоке. Немало способствовала этому также позиция управляющего МИДом И. И. Сукина, столь же убежденного сторонника сближения с САСШ. Между тем обвинения в стремлении к «отделению» оказались явно надуманными. 28 октября в телеграфном разговоре с Семеновым Розанов подчеркивал свою лояльность Омску, а атаман отмечал серьезные проблемы в отношениях с союзниками, могущие возникнуть в случае смены руководства во Владивостоке. Обвиняя представителей русской власти, чины американской военной миссии, чешские военные тайно и явно поддерживали оппозицию, эсеровское и даже большевистское подполье, областников, местные партизанские отряды. Отношения с союзниками осложнились после того, как 14 сентября военно-окружной суд оправдал коменданта Владивостокского вокзала подполковника Шарапова, застрелившего нетрезвого американского солдата в ответ на рукоприкладство с его стороны (хотя тот же суд приговорил к 10 годам каторжных работ русского офицера, убившего чешского легионера). 26 сентября главой Междусоюзной Комиссии военных представителей японским генералом Инагаки Розанову был предъявлен ультиматум о выводе в трехдневный срок из города «разных русских отрядов, бронированных поездов», прибывших сюда «за последний месяц». В случае неповиновения союзники грозили применением силы. Назревавший инцидент был жестко и однозначно разрешен самим Колчаком. В ответ на запрос Розанова адмирал, бывший в это время в поездке на фронте, прислал телеграмму-приказ (№ 118 от 29 сентября 1919 г.) и категорически запретил вывод войск из города, отметив, что сделать это можно только по его распоряжению, а не по требованию Междусоюзной Комиссии. «Интересы безопасности страны требуют присутствия русских войск во Владивостоке. Требование об их уходе есть покушение на суверенные права Российского правительства… Владивосток – Русская крепость, где Русские войска находятся под моим Верховным командованием и обязаны исполнять исключительно приказания мои или же моих представителей». Колчак «повелевал» Розанову «не допускать никаких покушений на суверенные права России на территории Владивостокской крепости, не останавливаясь в случае надобности ни перед какими мерами». В итоге союзное командование вынужденно «признало правильность русской точки зрения». Подобные инциденты не только проясняли позиции союзных сил в их отношении к местной администрации, но и свидетельствовали об усилившемся осенью 1919 г., несмотря на военные поражения, стремлении Колчака отстаивать верховные, суверенные права своей власти как всероссийской, общегосударственной. В это время Колчак настойчиво заявлял о своих полномочиях Верховного Правителя (останавливал утверждение земельных законопроектов Особого Совещания, сообщал об отказе признать Северо-Западное правительство и только о «фактическом» признании Финляндии, принимал решение о подчинении Северной области Омску, окончательно санкционировал передачу в залог Шанхайскому банку части государственного золотого запаса и др.). Здесь его не останавливали уже возможные «дипломатические осложнения», которые могли вызвать решения, затрагивающие интересы иностранных подданных.

Розанов, Семенов и Калмыков не утратили своих полномочий, а к началу «гайдовского путча» укрепили статус представителей официальной власти в регионе. После жестокого разгрома восстания Колчак выразил благодарность Розанову за его «решительность». Участники подавления производились в следующие чины и награждались Георгиевскими крестами (а «изменников» Колчак распорядился «судить военно-полевым судом» и заранее указал «повысить всем наказание до расстрела»). Таким образом, интрига, направленная на подрыв доверия Омска к Приморью и Забайкалью, не удалась. Однако нельзя не заметить, что после «путча» отношения Колчака с союзным командованием ухудшились[6].

Параллельно с проектами Якушева – Гайды, идеи о необходимости смены политического курса, высказывался (хотя и в частных беседах) будущий Правитель Приамурского края генерал-лейтенант М. К. Дитерихс. По его мнению, правительству необходимо было решительно проводить курс на дальнейшее укрепление единоличной власти с перспективой перехода к монархической форме правления как наиболее приемлемой для русского национального сознания и спасительной для Белого движения. Об этом, согласно сохранившимся донесениям военного агента (майор Марино) при «высоком комиссаре Великобритании» в Омске Ч. Эллиота, 7 сентября и 10 октября 1919 г. Дитерихс беседовал с генерал-майором П. Ф. Рябиковым. Будущий защитник идеи монархического Земского Собора отметил, что, в отличие от 1914 г., когда «Россия выступила как защитница угнетенных славянских народов, чтобы впоследствии объединить все славянство… теперь наши доброжелатели, союзнички, нас ни о чем не спрашивают, делят Россию оптом и в розницу, устраивая из нее вроде каких-то Удельных Княжеств. Но несчастье тем, когда Россия воскреснет и проснется в ней славянский зверь… пощады не будет за все нанесенные обиды». Дитерихс был также уверен, что «и Франция и Америка в настоящее время убедились, что для России единственный подходящий строй – монархический». Опытный контрразведчик Рябиков, в отличие от Дитерихса, был убежден, что «монархизм не может больше быть в России и если он будет, то это вызовет новую гражданскую войну… слишком смело утверждать, что вся Россия стоит за монархию». Рябиков, напротив, считал, что «Франция и Америка… стоят безусловно за демократический строй в России». Однако переубедить своего начальника ему не удалось. Дитерихс был уверен в неизбежном возвращении к «монархическому строю» и категорически отрицал возможность коалиции с «демократическими политиками». Вообще, в белой Сибири рост монархических настроений совпадал с возрождением социал-демократических идей, областнических ожиданий. Становилось очевидным, что в ближайшей перспективе центристский, «непредрешенческий» курс, проводившийся официальным Омском, неизбежно распадется под влиянием этих тенденций и белой власти придется делать выбор в пользу более определенной политической позиции. Эволюция взглядов Дитерихса показательна. По воспоминаниям генерала от инфантерии В. Е. Флуга, знавшего Дитерихса еще со времени службы последнего в Московском военном округе (в 1901 г. штабс-капитан Дитерихс был прикомандирован к 1-му Лейб-драгунскому Московскому полку), молодой офицер отрицательно относился к «свободомыслию», критиковал «учение» Л. Н. Толстого. Однако в 1917 г., узнав о февральских событиях и будучи командующим 2-й Особой русской бригадой, сражавшейся в составе союзной армии на Салоникском фронте, он в нескольких приказах (№ 51 от 25 марта, № 87 от 10 мая и № 95 от 18 мая 1917 г.) призывал подчиненных повиноваться Временному правительству ради «полной победы над нашим врагом», приветствовал гражданские свободы в «свободной, независимой России», убеждал поддерживать воинскую дисциплину и верность «союзническому долгу». В сентябре 17-го, несмотря на участие в «корниловщине», принял от Керенского должность генерал-квартирмейстера Ставки Главковерха, а незадолго до «переворота» 18 ноября 1918 г. поддерживал демократическое Временное правительство автономной Сибири. Окончательное утверждение в монархических взглядах для Дитерихса произошло в ходе руководства расследованием обстоятельств гибели Царской Семьи. Здесь уместно говорить о подлинном чуде. И к осени 19-го генерал стал убежденным сторонником перемен в политическом курсе официального Омска[7].

Отмеченное Дитерихсом (его род Дитрихштейнов происходил из древнего Моравского княжества) «славянское единство» было еще одним признаком эволюции внешнеполитического курса Белого движения осенью 1919 г. Заметный резонанс среди омской общественности в официозной печати получила деятельность Карпаторусского Совета, избранного на «съезде делегатов от карпаторусских колоний и Карпаторусского добровольческого отряда» в Челябинске 5–6 октября 1918 г. В опубликованном в январе 1919 г. т. н. «Катехизисе добровольца-карпаторосса» говорилось о неизбежности объединения Прикарпатской Руси (Галичины, Буковины и Угорской Руси) с Россией на основе «областного самоуправления». Обосновывалась историческая связь Галицкого и Волынского княжеств с Русью, отмечалась «гибельность» создания независимой Украины. Но заявлялась важность создания автономных вооруженных формирований в составе Восточного фронта: «Единственная цель и задача, для которой мы формируем наши войска, это – освобождение Прикарпатской Руси от вражеского гнета и свободное объединение ее с Россией». «Вражеским гнетом» признавалась не только австро-венгерская «оккупация», но и претензии Польши на присоединение Прикарпатья и вообще любые «незаконные посягательства соседей на территорию Прикарпатской Руси». Прошедший 14 апреля – 26 мая 1919 г. 2-й Карпаторусский съезд в Омске принял развернутые резолюции о будущем статусе Прикарпатья, переизбрал состав ЦК (его председателем стал доктор А. В. Копыстянский, ревностный сторонник «славянского единства» в противостоянии «германо-большевизму»). Избегая обострения отношений с Польшей, съезд в то же время отмечал: «Приветствуя от души братский польский народ с осуществлением его мечты о восстановлении польского государства в пределах коренных польских земель, съезд с горечью и болью в сердце наблюдает за ходом борьбы на территории Галицкой Руси и заявляет, что вековая борьба между Польшей и Россией прекратится только в том случае, если все русские земли и в их числе Галицкая, Буковинская и Угорская Руси войдут в состав Российского государства». В отношении к Украине говорилось о важности развития культурной автономии при категорической недопустимости независимости («сознавая себя частью малорусского племени, отвергая всякие насильственные меры по отношению к малорусской речи, съезд клеймит и осуждает попытку кучки украинских фанатиков с помощью заграницы создать «самостийную» Украину и таким образом нанести непоправимый удар всему русскому народу. Съезд призывает всех малороссов, кому только дорог Киев, «Мать русских городов», остаться верными заветам Богдана Хмельницкого и, подняв голос протеста против украинских сепаратистов, встать на защиту Единой, Неделимой Руси»). Завершались резолюции призывом: «В момент грозной для России опасности Карпаторусский Съезд обращается ко всему русскому народу с горячим призывом забыть внутренние распри и теснее сплотиться вокруг Собирателя Земли Русской, Верховного Правителя, ведущего страну через победу над анархией к Национальному Собранию». Одной из важнейших задач признавалась защита интересов Прикарпатья на мирной конференции в Париже (сюда прибыла делегация Карпаторусского Комитета во главе с Д. А. Марковым). Правда, вопреки ожиданиям, конференция постановила, что «Восточная Галичина будет временно находиться под гражданским управлением Польши», с учетом «гарантии широких автономных прав и привилегий для всех национальностей». Когда в мае 1919 г. польские войска вошли на территорию Галичины, объединившись с румынскими войсками в районе г. Черновцы, члены Совета Прикарпатской Руси заявляли о том, чтобы «Колчак (и Россия) … заставили поляков отказаться от захватных посягательств».

В знак поддержки «Славянского единения» съезду было отправлено послание от кадетской партии, в составлении которого участвовал бывший член Уфимской Директории В. А. Виноградов. Приветствие подчеркивало идею единства восточноевропейского славянства, его противостояние «германизму» вместе с Единой Россией: «Пять лет тому назад во имя защиты попранных прав маленькой Сербии подняла меч Великая Россия… В тяжком испытании войны дрогнул русский народ, но его правое дело все-таки восторжествовало… На развалинах ниспровергнутой Австрии, исконного недруга славянства, создаются молодые государства Чехословацкое и Югославянское, малые своими размерами, но крепкие национальным своим воодушевлением, великим порывом независимости и свободы. К новой жизни воскресает и многострадальная Польша, сумевшая через всю долгую ночь своего тройного порабощения пронести священный огонь патриотизма и национального самосознания. Бьет час пробуждения всего западного славянства. Но и великий русский народ может ныне радостно и достойно приобщиться к этому всеславянскому празднику… Стихийно воссоздается Русское Государство, и никакие силы в мире не воспрепятствуют возрождению его былого величия… И неразрывными узами будет связано все славянство… Опасности внешние должны еще теснее сплотить воедино новые славянские государства с Россией. Угроза германизма еще не устранена окончательно. Германия разбита, ее силы надломлены, но она еще может оправиться, и в союзе с немецкой и мадьярской Австрией она не перестает оставаться врагом славянства… Освобождением наших западных братьев начинается новая глава всемирной истории. Дорога широкая и ясная открывается перед нами. Союз славян на мировом череду».

Ярким свидетельством готовности сражаться за «Единую, Неделимую Русь» стало обращение ко «Всем уроженцам Прикарпатской Руси», составленное А. Копыстянским (опубликовано 11 августа 1919 г.) и призывавшее к «само-мобилизации» уроженцев Прикарпатья (от 18 до 40 лет) в ряды армии. С приветствием к «Братьям Карпаторуссам» обратился 5-й Чрезвычайный Войсковой Круг Сибирского Казачьего Войска. Как «верных и самоотверженных сынов Единой, Великой России» приветствовал их Омский блок политических и общественных организаций. 22 августа Совет министров принял постановление «о призыве карпаторуссов» на военную службу («как военнопленных, так и беженцев и лиц, свободно проживающих в пределах России, освобожденной от Советской власти»).

Важную поддержку карпаторусскому движению оказала Русская православная церковь. Глава Временного Высшего Церковного Управления, архиепископ Омский Сильвестр (Ольшевский), лично служил панихиды по погибшим в боях галичанам. 12 октября 1919 г. владыка освятил стяг отправлявшегося на фронт 1-го Карпаторусского полка (на нем был вышит образ Почаевской Божией Матери, особо почитаемый в Галицкой Руси, и древний галицкий герб), принял присягу, благословил солдат и офицеров.

Показательно, что одновременно с омским съездом деятельность защитников Русского Прикарпатья активизировалась и на белом Юге. 30 мая 1919 г. с докладом на имя Деникина в Екатеринодаре выступил член Русского Народного Совета Прикарпатской Руси поручик Г. С. Малец, организатор Добровольческого Карпаторусского отряда. Напомнив предысторию создания отряда в январе 1918 г. при безусловной поддержке генерала Алексеева, его участие в «Ледяном походе», Малец заявлял о важности широкой мобилизации уроженцев «Червонной Руси» в ряды специальных формирований в составе ВСЮР (Чехословацкий батальон, в рядах которого начинали свой боевой путь карпаторуссы, наравне со всеми подразделениями Чехокорпуса в России перешел под французское командование). Русский Народный Совет Прикарпатской Руси, действовавший на белом Юге, подчеркивал те же самые условия взаимодействия Белого движения и прикарпатских русинов, что и высказанные в декларациях омского съезда: «Воссоздать Русскую армию и восстановив единое Русское государство, помочь также Прикарпатской Руси освободиться от иноземного ига и воссоединиться со всеми Русским миром в единое целое». Призывы к единству с Россией ради сохранения национальной самобытности, противодействия полякам и Петлюре, «предавшему Украину» ради союза с Польшей, содержались в ряде воззваний («Братья Галичане!»), изданных в декабре 1919 г. В рядах ВСЮР, в боях против армии Н. Махно сражался Славянский стрелковый полк, состоявший из чинов бывшего Чехословацкого батальона и карпаторуссов[8].

Однако предполагаемого «славянского единства» не получилось. Вместо ожидавшейся поддержки Российского правительства руководство чешских легионов поддержало оппозицию Колчаку. В середине ноября 1919 г. члены Чехословацкого Национального Комитета в Сибири Б. Павлу и Гирса разослали «представителям союзных держав» Меморандум, гласивший: «Войско наше согласно было охранять магистраль (Транссиб, по условиям международного т. н. «железнодорожного соглашения», подписанного в марте 1919 г. – В.Ц.) и пути сообщения в определенном ему районе», однако, «охраняя железную дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь воцарилось. Под защитой чехословацких штыков местные русские военные организации позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир» (хотя имелись в виду действия колчаковского правительства, подавлявшего партизанские отряды и революционное подполье, подобные упреки вполне могли относиться и к чешским легионерам, охранявшим Транссиб и вынужденным отражать нападения партизан на железную дорогу. – В.Ц.). «Пассивность» объяснялась «прямым следствием принципа невмешательства в русские внутренние дела», при котором легионеры, «соблюдая безусловную лояльность, становятся, против своей воли, соучастниками преступлений». Единственным выходом авторы Меморандума считали «немедленное возвращение домой из этой страны» и «предоставление свободы к воспрепятствованию бесправия и преступлений, с какой бы стороны они ни исходили».

Верховный Правитель, безусловно, не мог расценить подобный демарш иначе как нарушение суверенитета России, тем более ощутимое в момент, когда с представителями Чехословацкого корпуса велись переговоры о возвращении на фронт в обмен на повышенное денежное довольствие и предоставление земельных участков в Сибири всем желающим легионерам. Государственное Экономическое Совещание единогласно одобрило законопроект Министерства земледелия о предоставлении земель переселенцам из Прикарпатья и рассматривало аналогичный проект в отношении льгот переселенцам из Чехословакии. 5-й казачий круг Сибирского Войска в особой декларации постановил присвоить одному из полков имя Яна Гуса и приветствовал «братьев чехословаков», «братьев сербов», «сражавшихся вместе с нами, славянами, за освобождение России». Ожидалось прибытие в Россию сербских воинских контингентов (учитывая, что Королевство СХС было единственным государством, «де-юре» признавшим Колчака). 13 октября на «защиту Омска» выступил объединенный «Славянский Добровольческий отряд», включавший в свой состав добровольцев – сербов и чехов.

Напрасные надежды вызвали у Верховного Правителя резкую реакцию. 25 ноября Колчак, через Сазонова, потребовал немедленного отзыва из России Павлу и Гирсы, как лиц, «вступивших на путь политического интриганства и шантажа». Широкую известность получила фраза Правителя о неумении чешских политиков «вести себя более прилично» и об их отзыве из России в случае необходимости. Правда, многим в окружении адмирала была очевидна справедливость «критики», содержавшейся в чешском Меморандуме[9].

Стремление многих сибирских политиков и военных к переменам объяснялось не столько ухудшением положения на фронте (напротив, Грамота о созыве ГЗС была принята во время успешной для Русской армии Тобольской операции (16 сентября), а проекты государственного реформирования, предложенные казачьей конференцией, сопровождались заявлениями о поддержке Колчака и Вологодского), сколько стремлением сделать систему управления более работоспособной. Расширение полномочий Государственного Экономического Совещания и последующее его преобразование в Земское Совещание представлялись в этом отношении вполне закономерными. Конечно, поражения Белого фронта осенью 1919 года, сдача Омска ускорили кадровые перестановки, способствовали переменам в политическом курсе. И все же вряд ли правомерно говорить о тотальном кризисе власти. Лозунги оппозиции власть вполне могла бы сделать «своими». Возникавшие проблемы можно было преодолеть, опираясь как на военные успехи (в случае развития Тобольской операции или удачной «обороны Омска»), так и на административные перемены. Примечательна в данном отношении оценка событий в дневнике управляющего военным министерством Российского правительства барона А. П. Будберга. В беседе с прибывшим из Парижа в Омск генерал-лейтенантом Н. Н. Головиным (запись от 10 сентября) он отмечал необходимость «смены всего состава Совета министров (кроме Устругова и Краснова (Министра путей сообщения и Государственного контролера. – В.Ц.)) и удаления… Вологодского… К государственной работе должны быть привлечены все деловые и честные люди, без различия партий, но с обязательством временно забыть партийные шоры и исполнять общую государственную программу». Помимо персональных перемен, Головин и Будберг соглашались с важностью введения представительной власти, причем в довольно оригинальной форме: «Нужен открытый и честный разрыв со всем, что желает идти путем черной реакции и повторения смертельных ошибок прошлого; надо, чтобы правые разумно полевели, а левые отказались от своих утопий и подкопов и встали на деловую почву; тогда станет возможной средняя дорожка совместной работы по воссозданию опрокинутых и разрушенных оснований государственной и общественной жизни на новых, здоровых, приемлемых для народа и выгодных народу началах. Тут нечего бояться даже чисто народной Совдепии, ибо она совершенно не схожа с комиссарской Совдепией и не выходит за границу широкого местного хозяйственно-административного самоуправления». Но именно этот распад «центристских позиций» стал очевидным осенью 1919 г.

Эти же мотивы роковых кадровых ошибок, характерные для части военно-политической «элиты» белой Сибири, звучали и в заключительных страницах дневника Будберга, написанных уже после его отставки и переезда в середине ноября во Владивосток (где он вместе с Розановым подавлял «гайдовцев»). По его мнению, правительство отличалось «дряблостью, отсутствием определенной деловой программы», не соответствовало «насущным нуждам» «кондового населения Сибири». Нужны были «продолжительные и широкие реформы», работа «революционного времени». Вместо этого власть занималась бесполезным законотворчеством всероссийского, «имперского» масштаба. «Мы восстановили все министерства, со всеми их деталями и закоулками, но не восстановили власти, не восстановили ее деятельности и ее морального и физического воздействия на население; хотели создать орган высшего, да еще всероссийского масштаба, а получили второстепенные омские магистратуры, забывшие в своем дутом величии о черной земле и ее серых нуждах». Абсолютно не соответствовал должности премьера Вологодский. На его месте гораздо эффективнее работал бы И. А. Михайлов («подпольный руководитель правительственной деятельности»), сумевший в нужный момент поддержать Верховного Правителя. «Исключительная обстановка требовала исключительных людей, а не добросовестных делопроизводителей и усердных просиживателей министерских кресел; нужны были кипучие люди, энергичные, нешаблонные реформаторы и организаторы, способные на настоящее творчество, на создание новых и разумных форм и новых здоровых порядков; нужны были таланты, способные понять, что произошло на русской земле и как нужно строить новую жизнь, отвергнув старые и новые скверны и сохранив все здоровое и разумное, что было в старом и чему научило новое».

Тем не менее, даже после столь пессимистичного прогноза, Будберг полагал возможным добиться перемен к лучшему. Нужно было бы «всеми мерами спасать армию; министерствам бросить Омск, откатиться подальше в тыл и на новом месте отрешиться от омских ошибок и омского размаха и начать настоящую работу по мелкому ремонту и воссозданию разрушенных жизненных частей государственного управления, с минимумом работы в министерствах и максимумом на местах, в самой стране. Исполнение безумно тяжело, быть может, едва ли осуществимо, ибо пожар восстаний, охвативший почти всю населенную Сибирь, почти уничтожает возможность работы среди населения; все восстания сопровождаются истреблением чиновников, священников, учителей и мелкой интеллигенции»[10]. Осуществились, однако, худшие предположения…

Глава 3

Перемены в Российском правительстве после «омской эвакуации». «Смена курса» в условиях развития военно-политического кризиса белой Сибири (ноябрь – декабрь 1919 г.).

14 ноября 1919 г. – роковая дата в истории всего Белого движения. Падение Омска – столицы белой Сибири и фактически столицы всей Белой России, не могло не вызвать перемен. Сразу после «эвакуации» правительство стремилось объяснить, что неудачи носят временный характер и связаны исключительно с военным превосходством большевиков, а не с ошибками собственной политики. Так, в телеграмме-декларации, отправленной по каналам МИДа иностранным послам еще накануне отступления (11 ноября), говорилось о «временном», «вынужденном оставлении Омска» (проводились параллели с эвакуацией французского правительства из Парижа в 1914 году, когда правительство покинуло столицу, но войска и население ее отстояли). Подчеркивались «высокий моральный дух» войск и «крепнущая в народе ненависть» к «грубым узурпаторам власти – большевикам-интернационалистам». Все это считалось залогом грядущего «пробуждения национального чувства» и «победы над большевизмом». В официальных документах Российское правительство «спокойно взирало на будущее с полной верой в конечный успех» и «твердой уверенностью», что «оно доведет эту борьбу (с большевизмом. – В.Ц.) до победного конца».

Сохранялась еще и внешняя лояльность к покинувшему Омск правительству. За период с 15 по 20 ноября в поезд Верховного Правителя поступали телеграммы, письма, оптимистично оценивавшие перспективы Белого дела в Сибири и Приморье. Так, например, в полученном от Хабаровской городской думы сообщении говорилось, что «отход армии и даже оставление Омска не поколеблет власть… Страшен не большевизм, а общественное уныние, разброс сил». Дума, к обращению которой присоединились местные отделения Союза возрождения, кадетской партии и Славянского братства, призывала к «тесному объединению власти, героической удвоенной борьбе за Великую, Неделимую Россию, олицетворяемую Верховным Правителем России». «Весь Дальний Восток, являющийся ныне тылом армии, проявит величайшую выдержку и спокойствие, даст бойцов для спасения Отчизны»[11].

«Оптимальный» путь решения политических проблем в условиях единоличной власти, опирающейся на бюрократический аппарат, – это перемены в звеньях управленческой модели, персональные, кадровые перестановки в правительственных структурах. Данная тенденция отразилась в указе Верховного Правителя от 24 ноября 1919 г., принятом в г. Новониколаевске, где оказался поезд Колчака. Согласно ему Совет Верховного Правителя, так и не получивший четкого статуса, распускался. Взамен него создавалось Верховное Совещание в целях «преподания тех общих указаний по вопросам удовлетворения многообразных потребностей армии и управлению страной, которые должны внести строгую согласованность в действия представителей правительственной власти на местах и сосредоточить всю работу прежде всего на служении фронту». При утверждении указа Колчак ссылался на часть 2 ст. 3 «Положения об устройстве государственной власти в России», предоставлявшую ему право «принятия чрезвычайных мер для… водворения гражданского порядка и законности», и данный указ вводился в действие по телеграфу, до его опубликования Правительствующим Сенатом. «Чрезвычайная» обстановка требовала концентрации власти. Верховное Совещание создавалось на паритетных началах из представителей «фронта» и «тыла» – военной и гражданской власти. В него входили Главнокомандующий Восточным фронтом и его помощники, а также генерал-квартирмейстер при штабе Главковерха, председатель Совета министров и «основные» министры: военный, внутренних дел, иностранных дел, путей сообщения, финансов, снабжения и продовольствия. Полномочия новой структуры определялись одним пунктом: «разработка общих указаний по управлению страной, объединение деятельности отдельных ведомств и согласование ее с работой армии». Требовалось «сосредоточить всю работу прежде всего на служении фронту».

Указ о создании Верховного Совещания завершался требованием «полной законности в деятельности всех органов, как военной, так и гражданской власти… ограждения общественной безопасности, защиты личной собственности». В части форм взаимодействия военной и гражданской властей функция Верховного Совещания, в сущности, мало отличалась от прежнего Совета при Верховном правителе: по признанию Колчака, «этот орган никоим образом не может конкурировать с Советом министров, так как не располагает аппаратом и является лишь совещательным органом при мне»[12].

Одновременно были опубликованы два обращения Колчака: «К населению Сибири» и, достаточно необычное, «К крестьянам». В первом подводился итог годичному правлению («год тому назад, приняв на себя тяжкий крест верховной власти»), отмечались успехи: «Наша армия… нанесла тяжкие удары большевикам, облегчив победное движение армий Юга и Севера России, ведущих свою боевую работу для одних и тех же целей, во имя этих же целей объединившихся под одним Верховным Главнокомандованием». Несмотря на это, признавались ошибки: «Теперь мы переживаем время отхода армий наших в глубь Сибири и вторжение красных банд, несущих беспредельную анархию, разорение и кровавую гражданскую войну». Заканчивалось обращение призывом «защищать себя, свои семьи, свое достояние с оружием в руках» и «немедленно вступать в ряды Русской Армии». Аналогичный призыв содержался и в обращении «К крестьянам». Поскольку острота земельных противоречий не была характерна для Сибири и Дальнего Востока, крестьянство привлекалось к защите белой власти перспективой «преимущественного представительства» в ГЗС.

Основной мотив обоих воззваний был патетически-эмоционален. «Я объявляю Родину нашу и все Российское Национальное дело в опасности, – провозглашал Колчак, – и во имя спасения ее призываю всех свободных граждан Сибири к оружию и немедленной помощи армии всем своим достоянием»[13]. Данные документы стали фактически последними официальными актами, подготовленными по инициативе и при непосредственном участии самого Верховного Правителя (хотя проект Верховного Совещания приписывался Иванову-Ринову). В них четко проводилась идея: «Тыл должен помогать фронту». Создание Совещания было принципиально верным политическим решением, направленным на «укрепление власти» в условиях, требующих большей оперативности руководства, однако оно не дало ожидаемых результатов. Структура оказалась неработоспособной по сугубо техническим причинам: министры заседали в Иркутске, штаб командующего фронтом был в Новониколаевске (город был взят РККА 13 декабря 1919 г.), а поезд с Верховным Правителем двигался по железной дороге к Красноярску. Видя происходящее «ослабление режима» оппозиция очень скоро стала требовать уже не структурных и персональных перемен, а смены всего политического курса. Дальнейшие распоряжения и указы принимались Правителем после их согласования с Иркутском и выражали, в значительной степени, требования сторонних политических групп и «деятелей общественности».

Новой столицей белой Сибири и белой России стал Иркутск. В отличие от Омска это был более крупный, более приспособленный к административным функциям город (губернский центр), хотя и удаленный от Европы, но близкий к государствам Азиатско-Тихоокеанского региона (прежде всего к Японии, США и Китаю). В довольно предвзятой оценке омского журналиста, активного деятеля Русского Бюро печати В. Н. Иванова (будущего советского писателя), в 1919 г. «все государственно-мыслящее осаживалось в Омске… вот почему бразды правления и в правительстве, и в общественности приняли по преимуществу Казань, Самара, чуть Пермь. Все… торгово-мыслящее предпочитало Новониколаевск. Солидные, тихие люди тянули на Томск, в тайгу, а все будирующее, протестующее и семитически-страстное скапливалось или в Иркутске с оттенком политическим, либо в Харбине – с нюансом спекулятивным». Правительство выехало в Иркутск 10 ноября 1919 г. и сравнительно быстро прибыло туда 18 ноября (в годовщину «омского переворота»). Однако не все структуры аппарата должны были переехать в Прибайкалье. В Иркутск переезжали Правительствующий Сенат, Министерства просвещения, финансов, путей сообщения, МВД и Союз городов. В Томск (центр сибирской высшей школы и Томской епархии) – соответствующий отдел минпроса и Управление по делам вероисповеданий. Во Владивосток (ближе «к морю» и «загранице») – кредитный отдел минфина и Комитет заграничной торговли. Наконец, в Читу, к атаману Семенову, – Главное управление казачьих войск, «конференция и все другие казачьи учреждения». Подобная рассредоточенность, очевидно, диктовалась не только ограниченными возможностями размещения правительственного аппарата, но и стремлением к децентрализации, «приближением» власти к непосредственным интересам и запросам тех или иных хозяйственных, социальных, религиозных структур. Роковая для Белого дела эвакуация Омска еще не признавалась таковой. Политический курс Российского правительства не прерывался, но продолжался бы в новых условиях. В действительности все оказалось иначе.

Эвакуационные мероприятия должны были контролироваться специально созванным Совещанием представителей ведомств по эвакуации и устройству служащих правительственных учреждений во главе с Главноуполномоченным МВД по эвакуации В. Ф. Рыбаковым. Первый опыт вывоза гражданских учреждений из прифронтовой полосы появился еще в июле – августе 1919 г., во время отступления Восточного фронта на Урале и в Предуралье. Очевидно, в расчете на стабилизацию фронта правительственные структуры (в частности, уездные и губернские отделы МВД, Министерства земледелия, Министерства финансов) эвакуировались из Пермской, Екатеринбургской, Тобольской губерний в последнюю очередь. Одними из первых в эшелонах, отправлявшихся на Восток, выезжали служащие земского и городского самоуправления, народного просвещения и даже кооперативных контор, хотя им, в силу специфики деятельности, не грозили репрессии со стороны наступавшей Красной армии, а их помощь местному населению, при перемене власти, могла быть существенной. Они вывозились в Прибайкалье, Забайкалье и даже еще далее – на Дальний Восток. Показательно, что ко времени прибытия в Иркутск Совета министров Российского правительства из намеченных для его размещения 12 зданий в центре города несколько из них оказались заняты Обществом потребителей Забайкальской железной дороги, Правлением Пермского потребительного общества, Комиссией по расследованию деятельности Монгольской экспедиции по заготовке мяса и шерсти, эвакуированными учреждениями из Пермской, Уфимской, Оренбургской губерний.

Пропускная способность Транссиба (двухпутной магистрали) оказалась недостаточной для эвакуации всех органов управления. Правительственные структуры как местного, так и центрального (омского) аппарата, отправлялись с нарушениями графика движения, задерживались на крупных станциях. Вне очереди, по второму пути (предполагалось, что по нему должны продвигаться только ремонтные и санитарные поезда-летучки) были отправлены литерные составы с Верховным Правителем и золотым запасом. Недостаток перевозочных средств приводил нередко к составлению смешанных поездов, в которых «повагонно» размещались чиновники тех или иных ведомств, их семьи, делопроизводственная и бухгалтерская документация, беженцы, торговые и банковские работники, воспитанники учебных заведений и т. д. (по принятым Главноуполномоченным МВД нормам в вагоне размещалось, «по возможности», 25 человек, но на практике это постоянно нарушалось). В одном из таких составов находилось, например, Оренбургское войсковое правительство. Решение об эвакуации Омска было принято слишком поздно, и наладить должную связь между отдельными структурами оказалось технически невозможно. Хаотичность проводимых мероприятий усугублялась т. н. «деэвакуацией» (возвращением правительственных учреждений из-за якобы улучшения на фронте). Так, в начале октября 1919 г. из Петропавловска в Верхнеудинск выехали уездная земская и городская управы и съезд мировых судей, в Красноярск – отделение Государственного банка, в Читу – служащие Управления государственных имуществ, в Новониколаевск – уездная милиция, а в Сретенск – все петропавловские учебные заведения. Но уже 26 октября, накануне вступления в Петропавловск частей РККА, в него вернулись земская и городская управы, почтовые и банковские чиновники и, что оказалось роковым решением, семьи местных милиционеров.

Несмотря на намерения сохранить максимально возможный темп правительственной работы даже «на колесах» (в частности, Русское бюро печати собиралось издавать «походную» газету и информационный листок, для чего был подготовлен специальный вагон-типография), значительная часть правительственного аппарата оказалась неработоспособной в первые же дни после эвакуации Омска. Многодневные простаивания в «ленте» железнодорожных эшелонов, в условиях острого недостатка воды, топлива и продовольствия, приводили к гибели сотен людей. Страшные, трагические страницы истории эвакуации Омска, Великого сибирского «Ледяного похода» еще недостаточно изучены в истории гражданской войны и заслуживают, несомненно, отдельной книги…

Для самого же Колчака наступал своеобразный военно-походный, или «эшелонный», период управления. Его специфика заключалась в том, что, покинув Омск накануне его падения (12 ноября), Верховный Правитель на пути до Красноярска еще сохранял определенную связь с «фронтом», с войсками, отступавшими на Восток, но фактически потерял контакт с «тылом», с правительством. После «Красноярской катастрофы», в результате которой большинство частей Восточного фронта погибло в окружении Красной армии и местных партизан, Колчак утратил связь и с армией. По мнению генерал-лейтенанта Д. В. Филатьева (начальника отдела снабжения при Главковерхе), именно указ о создании «мертворожденного» Верховного Совещания «устанавливал управление страной из поездов», «при помощи совещаний по телеграфу». Не обладая достаточным политическим опытом, Колчак оказался под воздействием различных групп и «деятелей», предъявлявших ему требования, подчас взаимоисключающие. Трагедия власти, по оценке Гинса, заключалась в «невозможности согласовать управление страной, так как правительство, состоявшее из Верховного Правителя и Совета министров, оказалось в это время разорванным на части» и «ни первый, ни второй не могли ничего решить окончательно»[14]. Драматизм положения Правителя и правительства усугубляла постоянно меняющаяся политическая конъюнктура и ухудшавшееся положение на фронте. В решающие для судьбы Белого движения дни Великого сибирского «Ледяного похода» от власти требовалась скорее не «гибкость», а решительность и твердость, чем она не обладала.

Будучи в Иркутске, Российское правительство оказалось в сфере влияния социал-демократических настроений и группировок. В той или иной мере все они находились в оппозиции существующей власти. Сам управляющий губернией П. Д. Яковлев был бывшим политическим заключенным. По воспоминаниям близкого соратника Колчака, главы Морского ведомства контр-адмирала М. И. Смирнова, «губернская земская управа и городская дума, состоящая исключительно из социалистов, настроены оппозиционно…, но… в составе социалистов нет крупных людей, все они политиканы и только ссорятся между собой». В своих рапортах Вологодскому иркутский губернатор Яковлев постоянно подчеркивал, что «для спасения от новых потрясений» важно тесное сотрудничество с «общественностью»[15]. Именно Яковлев одним из первых озвучил на заседании Совета министров программу необходимости «отречения Верховного Правителя, смены его правительства и высшего военного командования; переход от военного к гражданскому управлению страной в рамках не всероссийских, а только сибирских, и, наконец, созыв Земского Собора». В своих заявлениях он был не одинок. Управляющего губернией поддержало губернское земство, утвердив на своем собрании 7 июля 1919 г. резолюцию, в которой фактически осуждался «переворот 18 ноября», говорилось о падении авторитета Российского правительства среди ведущих мировых держав и о восстановлении доверия к власти только путем «созыва Земского Собора как представительного органа на территории, освобожденной от большевиков, и как переходной ступени к Учредительному Собранию». Оппозиционность Иркутска усиливалась и за счет многочисленных, эвакуированных сюда с Урала и из Западной Сибири земских, городских служащих, работников кооперации. Многие из них выражали явное недовольство «провалами политики Колчака»[16].

Переезд в Иркутск для правительства стал «поворотным событием». В опубликованной сразу же после прибытия декларации Совета министров говорилось: «Предстоящая работа правительства немыслима вне самой тесной связи с широкими прогрессивными кругами общества, хотя бы их взгляды и не всегда совпадали с взглядами власти… В сотрудничестве правительства и общественности будут познаны обоюдные ошибки… Осуществление того, что не может быть претворено в действительность силами одной власти, будет проведено в жизнь при активном содействии общества»[17]. Развернутую программу преобразований предлагал Гинс, давший интервью «о задачах власти» после приезда Совета министров в Иркутск. В нем говорилось как о текущих проблемах (разрешение неотложных задач в области обеспечения денежными знаками, продовольственного снабжения, реорганизации транспортных перевозок, борьбы с эпидемиями), так и о «проблеме укрепления власти», решение которой представлялось Управляющему делами Совмина в «объединении в кабинете всех активных сил и созыве народного представительства». Из предполагаемых перемен Гинс выделял следующие: «В Совет министров должны войти люди земства, казачества, промышленности и других групп населения»; «Совет министров – не парламентский кабинет, он составлен исключительно по деловым основаниям, а не на партийной коалиции…, но сейчас более пригоден принцип смешанный…, за счет сокращения числа министров может быть введено в Совет министров несколько членов Совета без портфеля из числа влиятельных общественных деятелей»; «остается приблизить власть к населению, увеличив число ее представителей на местах и созвав крестьянские съезды»; «сферы действия военных и гражданских властей должны быть точно разграничены: гражданская власть должна приспособиться к выполнению более широких функций»[18]. Так, с первых дней «иркутского периода» Российское правительство декларировало готовность не только к персонально-структурным переменам, но и к изменению основных направлений внутренней и внешней политики, и, возможно, радикальным уступкам ради усиления взаимодействия власти и общества. Но поскольку «общественность» была в большинстве своем оппозиционной, то «сотрудничество» с ней вскоре привело к критическим последствиям.

Следующим событием, связанным с «переменой курса», стала отставка премьера. П. В. Вологодский дважды в течение 1918–1919 гг. (после «переворота» 18 ноября и в мае, в момент правительственных разногласий о назначениях на должности министров внутренних, иностранных дел и юстиции) заявлял о своих намерениях уйти с должности главы Совета министров. В ноябре, когда рассуждения о «смене курса», создании т. н. «правительства солидарности» с участием в его составе представителей оппозиции потребовали реального воплощения, необходимость отставки стала ясной для Вологодского, и ранее не «цеплявшегося за власть». После обсуждения политической ситуации на заседании Совета министров 20 ноября было решено отправить телеграммы Колчаку, что и сделали Гинс и сам Вологодский. В обеих телеграммах необходимость отставки объяснялась следующими факторами: продовольственный и финансовый кризисы, поражения на фронте, недоверие к власти со стороны населения («все призывы власти к обществу о помощи армии, об участии в санитарном деле встречаются холодом и безразличием»). Разрешение кризиса намечалось двумя способами – усилением самостоятельности председателя Совета министров в кадровой политике («предсовмину должно быть предоставлено составить новый кабинет с безусловными полномочиями, заменить министров новыми лицами, сократить число министров») и «привлечением в кабинет влиятельных общественных деятелей» («устранение непопулярных лиц и замена их деятелями, объединение которых в кабинете знаменовало бы согласованность всех общественных сил»). Определенные сомнения со стороны Совмина высказывались по поводу образования, «в чрезвычайном порядке» Верховного Совещания: «Над Советом министров создавалось новое верховное учреждение в весьма сомнительном составе с засильем военных властей»[19]. В ходе переговоров с Вологодским Колчак согласился с его отставкой и предложенным планом укрепления полномочий Совмина, отметив при этом важность своего решения о создании Верховного Совещания как структуры, необходимой для текущей военно-политической работы.

Добровольная отставка Вологодского способствовала временной консолидации правительства, но не разрешила общего политического кризиса. Бывший премьер был назначен председателем Комиссии по подготовке выборов в Национальное Собрание, хотя первоначально эту должность должен был принять Н. В. Чайковский, уже выехавший из Парижа, где он работал в составе Русского Политического Совещания. С 23 ноября преемником Петра Васильевича стал министр внутренних дел В. Н. Пепеляев. Еще в мае 1919 г. Вологодский не поддерживал идеи назначения Пепеляева на должность министра, мотивируя это его «грубостью», «надменностью» в отношениях с подчиненными и «правыми» взглядами[20]. Но осенью ситуация изменилась. Фигура Виктора Николаевича Пепеляева импонировала своей молодостью (ему было 37 лет), энергичностью, определенным авторитетом среди «общественности» (правда, кадетской, а не социал-демократической, так как Пепеляев возглавлял Восточный отдел партии народной свободы) и связями с военными кругами (младший брат нового премьера, Анатолий, был популярным в Сибири генералом – командующим 1-й (бывшей Сибирской) армией Восточного фронта). Пепеляев родился в г. Нарыме Томской губернии, окончил юридический факультет Томского университета и преподавал историю в гимназии. Его политическая деятельность началась с избрания депутатом IV Государственной Думы от Томской губернии и вступления в ряды кадетской партии. С началом Великой войны он стал активным деятелем Земгора, а 1917 год принес ему первый, хотя и небольшой (с марта по май), опыт правительственной работы в должности комиссара Временного правительства в Кронштадте. Молодой кадетский политик стал участником Совещаний бывших депутатов Государственной Думы и Государственного Совета и с лета 1917 г. сблизился с военными структурами, поддерживавшими выступление генерала Корнилова, а затем возглавил военный отдел («военку») кадетской партии. Как и многие его товарищи по партии, Пепеляев после октября 17-го работал в составе Всероссийского Национального Центра (ВНЦ), ведя сперва подпольную работу в Петрограде и Москве. В августе 1918 г. он выехал в Сибирь по указанию Центра и вскоре возглавил Восточный отдел кадетской партии. Как уже отмечалось, накануне «омского переворота» Пепеляев выступал с заявлениями о необходимости поддержки единоличной власти и в конце ноября 1918 г. перешел на работу в МВД, а с мая 1919 г. занял должность управляющего Министерством. По оценке его коллеги в составе Совмина И. И. Сукина, у Пепеляева было «рыцарское отношение к национальной идее и Верховному Правителю… он отличался редкой политической честностью». На протяжении 1919 г. Пепеляев считался выразителем «правых взглядов», сторонником восстановления монархии посредством военной диктатуры. Аналогичные оценки давал Пепеляеву генерал для поручений Ставки Главковерха генерал-майор М. А. Иностранцев: «Принадлежа к партии кадетов, он отличался едва ли не наибольшей работоспособностью из всех министров Колчака и порученное ему министерство устроил, насколько было возможно, по условиям тогдашней сибирской обстановки, весьма удовлетворительно». Хотя Иностранцев замечал также, что «особенной широтой государственных взглядов он, по-видимому, не отличался»[21].

Смена лидера неизбежно повлекла за собой и смену «команды». Состав Совета министров, по предложению Пепеляева, был обновлен за счет приглашения чиновников, обладавших определенным политическим и деловым авторитетом, приехавших в Иркутск с Юга России и из-за границы. Потомок известного московского мецената, создателя знаменитой «картинной галереи», бывший председатель Московского биржевого комитета и Главного экономического комитета 3-го состава Временного правительства, участник работы Русского Политического Совещания в Париже и министр торговли и промышленности в составе Российского правительства С. Н. Третьяков стал заместителем председателя Совета министров и управляющим Министерством иностранных дел (министром по-прежнему считался проживавший в Париже Сазонов). Бывший председатель Тверского комитета Союза городов, один из создателей ВНЦ, член Государственного Экономического Совещания А. А. Червен-Водали стал вр. и. о. управляющего Министерством внутренних дел. Еще один член ВНЦ, бывший глава Товарищества торговли мануфактурой, член Центрального военно-промышленного комитета и также делегат Экономического Совещания П. А. Бурышкин, принял должность министра финансов. 29 ноября Сукин, Л.В. фон Гойер (министр финансов, преемник И. Михайлова с августа 1919 г.) и Тельберг оставили свои посты. Министерство продовольствия и снабжения расформировывалось, а Министерства морское и труда, торговли и промышленности понижались до статуса управлений. Главой последнего стал товарищ министра, энес, алтайский кооператор и член Сибирской Областной Думы А. М. Окороков. Бывший товарищ министра юстиции, председатель Барнаульского окружного суда А. И. Морозов стал министром юстиции. Последний состав колчаковского правительства, наконец, окончательно преодолел свой «провинциализм» и персонально становился общероссийским, несмотря на то что Н. И. Петров (министр земледелия), Л. И. Шумиловский (глава управления труда) и Г. К. Гинс (управляющий канцелярией Совета министров) сохранили свои посты. Близость ведущих фигур Совмина к ВНЦ, к кадетской партии, их связь с белым Югом, казалось, должны были способствовать консолидации Белого движения. Однако с точки зрения «деловой работы» Совет министров оказался расколотым. Авторитетные в политических сферах Зарубежья и белого Юга деятели были «приезжими» для Сибири и не смогли быстро адаптироваться к новой обстановке. Психологически они противопоставлялись оставшимся министрам и становились ответственными за все предстоящие неудачи и ошибки.

Показательно, что принятие должности премьера не стало неожиданным для Пепеляева. Гинс вспоминал о своих переговорах с Пепеляевым во время переезда из Омска в Иркутск, когда глава МВД «горел желанием демократизировать курс правительства, подчинить себе военные власти, а впоследствии добиться выезда Верховного Правителя из Сибири…, привлечь в правительство Колосова, известного эсера, и поднять опять бело-зеленый флаг»[22]. На последнем заседании Совмина, под председательством Вологодского, 24 ноября Пепеляев огласил свою программу реформ. Она сводилась к «управлению страной только через министров, приглашаемых по свободному выбору председателем Совета министров и утверждаемых Верховным Правителем», «отказу от военного управления страной», «расширению прав» ГЗС (наделением его законодательными функциями), «приближению власти к народу, сближению с оппозицией и объединению всех здоровых сил страны», а также «полному невмешательству в сферу гражданского управления страной, вверенной Совету министров, учрежденного при Верховном Правителе Верховного Совещания, функции которого должны быть ограничены функциями Совещания по обороне». Отдельно выделялись «сближение с чехословаками», «всяческая поддержка добровольческого движения» и «уменьшение чиновного персонала министерств»[23]. В сущности, Пепеляев стремился точно соответствовать пунктам 4 и 5 «Положения о временном устройстве государственной власти» (т. н. Конституции 18 ноября 1918 г.), согласно которым «все проекты законов и указов рассматриваются в Совете министров и, по одобрении их оным, поступают на утверждение Верховного Правителя», и «все акты Верховного Правителя скрепляются Председателем Совета министров или Главным Начальником подлежащего ведомства». Вспомним, что нарушение данного пункта Колчаком, пытавшимся расширить полномочия своего Совета, вызвало правительственный кризис в августе 1919 г.[24].

Глава 4

Проекты реформирования структур исполнительной и представительной власти. «Административная революция» В. Н. Пепеляева и попытки организации «национального сопротивления большевизму».

Проблемы перестройки аппарата управления заключались в том, что еще в конце 1918 г., в развитие «Конституции 18 ноября», не было принято необходимых подзаконных актов, регламентирующих полномочия Совета министров применительно к специфике гражданской войны. Статус Совета министров продолжал определяться исходя из «Учреждения Совета министров» (Св. Законов. Т. 1., ч. 2, изд. 1906 г.) и «Положения о Совете министров» 1916 г., в которых не учитывались вопросы образования независимой законодательной власти в белой Сибири, необходимости совмещения законодательной и исполнительной функций в правительстве. Это попытался исправить новый премьер, предложив проект «Положения о Совете министров». Согласно этому документу (см. приложение № 1) Совет объявлялся структурой, призванной утверждать «все законодательные предположения», «предварительно рассматривать акты Верховного Управления», «направлять и объединять действия главных Начальников Ведомств по предметам высшего государственного управления». Можно отметить, что еще при Вологодском (в конце октября 1919 г.) Совет министров, ввиду готовящейся эвакуации Омска, упростил порядок принятия решений, определив момент вступления в силу всех законодательных актов без их «обнародования Правительствующим Сенатом», а сразу же после «распубликования сих актов в официальной части «Правительственного вестника». Наконец, 7 ноября 1919 г. «в исключительных случаях», обусловленных «переездом Совета министров в Иркутск и затруднительностью сношений» было решено принимать «постановления по вопросам внутреннего управления, не затрагивающих основ государственного строя» и без их окончательного утверждения Верховным Правителем. Правда, подобные полномочия считались временными, до момента приезда Правителя в «новую резиденцию Правительства из действующей армии»[25].

Тем не менее статус председателя Совета министров заметно укреплялся. Пепеляев фактически становился самостоятельной фигурой, независимым «помощником Верховного Правителя по гражданской части». Предполагалось, что он может приостанавливать, отменять, а равно и утверждать собственным решением законодательные акты, выступать с законодательной инициативой в Государственном Земском Совещании. Вся кадровая политика находилась в ведении премьера, составлявшего список министров и подававшего его на утверждение Верховному Правителю. Существенным «перекосом» в сторону преимуществ гражданской власти над военной было предложенное Червен-Водали право министров участвовать в обсуждении стратегических планов Ставки и право обязательного одобрения Совмином кандидатуры командующего фронтом[26].

Правительственные переформирования должны были затронуть и систему подведомственных министерствам структур. Многочисленные, созданные в течение 1918–1919 гг. Советы, Совещания и Комитеты, построенные на основах межведомственного сотрудничества и представительства различных коммерческих, научных и общественных кругов, должны были уступить место двум структурам – «Политическому Совету» и «Комитету экономической политики» из ведущих министров; таким образом как бы «разделялись» политические и экономические вопросы. Сохранял свое положение «Комитет по обеспечению законности и порядка в управлении», созданный еще в июне по инициативе Тельберга. Укреплялась коллегиальность при обсуждении решений, что не умаляло, однако, роли премьера: «никакая, имеющая общее значение мера управления не может быть принята Главными Начальниками ведомств помимо Совета министров». Назначение на должности 3-го и 4-го класса (бюрократическая элита) контролировалось Совмином. Отпуск кредитов по «специальным узаконениям», «сверхсметные кредиты» на незначительные суммы также предполагались в компетенции обновленного правительства. Вводились должность Заместителя Председателя Совета министров (с правами равными Председателю), весьма необходимая, как показали последующие события, для работы в условиях отсутствия премьера. Вводились также должности членов Совета министров, имевших равные с министрами права и ответственных за реализацию отдельных ведомственных проектов. Что же касается самого Верховного Правителя, то проектом Пепеляева его деятельность сводилась к утверждению предлагаемых премьером министров, подписанию принятых Совмином законов и «председательствованию» на заседаниях правительства. Более того, «в обстоятельствах чрезвычайных» Председатель Совета министров мог принимать «быстрые и решительные меры», о которых информировал Верховного Правителя уже «постфактум»[27].

По существу, Совет министров, в том виде, как это предполагалось Пепеляевым, должен был стать, вероятно, наиболее полномочной структурой исполнительной власти из всех правительственных моделей, существовавших в различных фронтах и регионах Белого движения на протяжении гражданской войны. В случае реализации проекта Совмин становился централизованной структурой, наделенной правами решения практически всех вопросов внутренней и внешней политики, законодательной инициативы, а также контроля за исполнением принятых законодательных актов. Расширение полномочий Совета министров вписывалось в принципиально новую формулу власти, суть которой точно выразил Третьяков в своей речи на последнем заседании Государственного Экономического Совещания (8 декабря 1919 г.). Перефразируя известную фразу, сказанную еще в Государственной Думе В. Д. Набоковым, – «власть исполнительная да подчинится власти законодательной», Третьяков заявил: «В области управления власть военная да подчинится власти гражданской». Несколькими днями раньше в интервью перед иркутскими журналистами он отметил, что «деятельность нового правительства будет основана исключительно на лояльности и доверии. Политические интриги, борьба партий и личностей больше не могут быть терпимы». Характерно, что Третьяков еще в октябре 1919 г., угрожая своей отставкой с поста министра торговли и промышленности, писал Вологодскому: «Мы должны знать всю правду о положении на фронте, мы должны быть в курсе предположений высшего (военного. – В.Ц.) начальства, мы обязаны взвесить и обсудить эти предположения»[28].

Конечно, времени для реализации предполагаемых реформ катастрофически не хватало. Счет для Российского правительства шел уже не на месяцы, а буквально на сутки и часы. Положение на фронте еще оставляло небольшие надежды на перемены к лучшему. В начале декабря предполагалось не допустить продвижение 5-й советской армии дальше Новониколаевска, укрепить воинские части за счет призыва в ряды добровольческих «дружин самоохраны» и организации т. н. «Народного ополчения» (из добровольцев и мобилизованных старших возрастов под контролем органов земского и городского самоуправлений). Здесь проявилась идея создания боевых единиц, способных выразить «единство» фронта и тыла, продемонстрировать «национальное сопротивление большевизму». Еще до эвакуации Омска, в августе – ноябре 1919 г., эту же задачу преследовало формирование дружин Святого Креста и Зеленого Знамени. В них сочетались религиозное движение (православных христиан и мусульман) и гражданская инициатива (запись проводилась на добровольных началах, за счет привлечения беженцев из Поволжья и Урала, горожан и зажиточных крестьян Красноярской и Иркутской губерний).

В духовном окормлении движения главная роль принадлежала православным иерерхам Урала и Сибири: архиепископу Омскому и Павлодарскому Сильвестру, епискому Уфимскому и Златоустовскому Андрею. Впервые идея создания дружин была высказана еще в феврале 1919 г. в «Обращении ко всем истинным патриотам России» подпоручика Е. М. Саратовцева (опубликовано в журнале сибирского казачества «Иртыш»). В нем говорилось: «Братья! Создайте воинскую часть, которая была бы образцом для армии в смысле обладания высокими положительными качествами и состояла бы исключительно из людей высоконравственных, честных и религиозных. Пусть эта часть называется 1-й Всероссийской Христианской дружиной. Она в сотрудничестве с другими частями войск должна будет настойчиво добиваться скорейшего освобождения Церкви и Отечества от насильников и вообще от всех врагов, как явных, так и тайных… Эта же самая дружина должна будет побуждать к дружной и сплоченной работе для восстановления разрушенного войной и внутренними неурядицами государственного (народного) хозяйства, дабы спасти родину от экономической зависимости извне». Почин молодого офицера поддержал епископ Уфимский Андрей. В газете «Возрождение» он писал: «Находя Ваш проект организовать новые воинские части по орденскому принципу вполне полезным для нравственно-исстрадавшейся Родины, требующей духовного обновления, я от всей души благословляю Вас начать это Святое Дело». Однако эта же идея не нашла поддержки у Главного священника армии и флота протоиерея Александра Касаткина. Он полагал, что поскольку «в каждом полку имеются священники, пользующиеся высоким авторитетом и зарекомендовавшие себя в деле учительства и нравственного влияния с самой лучшей стороны; Богослужения не только совершаются, но и посещаются воинскими чинами весьма усердно; молитвы утренние и вечерние введены», поэтому «говорить о создании каких-то новых частей на принципах религиозности, нравственности, любви к Родине и уважения к дисциплине не только излишне, но и вызывает чувство обиды за нашу доблестную армию, которая так ярко проявляет и в своей жизни, и в борьбе с неприятелем эти высокие христианские и гражданские принципы» (рапорт от 2 апреля 1919 г.)[29].

Тем не менее реализация идеи о создании воинских частей, построенных на основах борьбы с «безбожным Интернационалом», начала осуществляться в белой Сибири осенью 1919 г., при активной поддержке генерала Дитерихса. «Торгово-промышленный класс» призван был оказывать поддержку новым формированиям, что выразилось преимущественно в обращениях Всероссийского Совета съездов торговли и промышленности. Аналогичные тенденции существовали и в других белых регионах. Иррегулярные, по существу, подразделения были созданы в 1919 г. и в Северной области в виде «Национального ополчения». Большое значение в подготовке добровольческого движения имела также деятельность приват-доцента Пермского университета Д. В. Болдырева, выступавшего за начало «Священной войны», «крестового похода» против «иноплеменных поработителей Отечества». Общее руководство формированием Дружин Святого Креста и Зеленого Знамени осуществлялось бывшим активным деятелем Союза офицеров армии и флота, сподвижником генерала Корнилова генерал-лейтенантом В. В. Голицыным и Болдыревым. Духовное окормление выполнял митрофорный протоиерей Петр Рождественский. Он же стал председателем Братства по организации дружины Святого Креста и Зеленого Знамени памяти Патриарха Московского Гермогена. Численность дружин в разных городах колебалась от нескольких десятков до нескольких сот добровольцев. Они формировались практически везде: от Иркутска до Петропавловска, Ишима и Тобольска, а их общая численность достигала 6 тысяч человек. «Крестоносцам» предстояло не только численно укрепить ряды поредевших частей, но и вдохнуть в них порыв, волю к борьбе, стать примером жертвенности тыла фронту во имя общей победы[30].

С ярким призывом «К населению» обратился «патриарх областничества», «почетный гражданин Сибири» Г. Н. Потанин: «К оружию, граждане! Банды большевистские у ворот. Нет, они уже сломали ворота, озверевшие, озлобленные, беспощадные, в крови и огне, ворвались в родную Сибирь. Наши войска, наши защитники, сыновья, мужья, отцы изнемогают в усилиях сдержать их… Сдержать или умереть? Иного выхода нет. Мы все это должны сознавать, должны дружно откликнуться на призыв правительства идти в ряды защитников Родины». Активным «пропагандистом» идеи добровольческого движения стал и сам Пепеляев. 7 августа 1919 г. он выступил в Тобольске на собрании представителей местной администрации, городского и земского самоуправлений, кооперативов. Речь начиналась горькой констатацией факта: «Вы хотите знать правду. Вы ее услышите. Положение на фронте чрезвычайно серьезное – армия, которая раньше героически шла вперед, ныне под давлением противника отходит». Однако уверенность в победе сохранялась потому, что «успехи или неуспехи на нашем фронте нельзя рассматривать изолированно, – ведь генерал Деникин продолжает движение вперед» («поход на Москву». – В.Ц.). Но и самообольщаться не приходилось: «Надеяться можно только на самих себя, и живую силу в тылу надо создавать нам самим. Союзники живой силой нам не помогут. Материальная же помощь будет продолжаться… Нужно широкое добровольческое движение». Эти слова подтверждались опытом борьбы с партизанским движением в Енисейской и Иркутской губерниях. В рапортах и докладах в МВД (апрель – май 1919 г.) часто отмечалась «организация дружин из цензовых элементов», «из старожилов», «добровольцев из золотопромышленников», бывших «целиком на стороне правительства». Призыв к «самомобилизации» соседствовал у Пепеляева с ответом на критику правительственного курса: «Правительство уверено в возможности борьбы и будет ее вести, но она будет успешна только тогда, когда помощь общества будет действительной… Требуют, чтобы правительство было демократичным… Кто говорит, что правительство реакционное, тот лжет. Правительство знает, что грехи прошлого нельзя и невозможно повторять. Оно вообще хочет опираться на все население. При этом надо знать, конечно, что часть тех, кто предъявляет из глубокого тыла к правительству неисполнимые требования, просто хочет ослабления борьбы. Работа их на руку большевикам. Поэтому правительство ставит… своей первой задачей объединить государственно-мыслящие, вернее сказать, государственно-действующие элементы». Пепеляев жестко завершал свое выступление: «Перед нами выбор. Растерянность, паника, анархия и гибель всего – или соединение всех сил для отпора и спасения страны. Выбор ясен!»

Сформированные в сентябре – октябре 1919 г. добровольческие дружины получили благословение архиепископа Омского и Павлодарского Сильвестра. 26 октября 1919 г. Братством Святителя Московского Гермогена в омском городском театре было организовано торжественное собрание, на котором выступили Колчак и иерархи православной церкви. Адмирал отметил начало нового этапа в развитии «добровольчества»: «Добровольческое движение возникло в России одновременно с победой большевизма и развалом старой Русской армии. Возникло в России добровольчество сначала на Юге, где вокруг истинных сынов Родины – генерала Алексеева, память которого мы недавно чтили, и его сотрудников, генералов Корнилова и Деникина, образовались отряды, превратившиеся ныне в мощные армии (15 ноября было решено отмечать в качестве памятной даты – дня рождения Добровольческой армии. – В.Ц.). На Востоке добровольчество возникло иначе. Здесь оно связано с выступлением братского нам чешского народа, причем добровольческие силы пополнялись преимущественно беженцами, на себе испытавшими гнет большевизма. Ныне добровольчество возникает уже в среде сибирского населения и на новой основе, под лозунгом Святого Креста и Зеленого Знамени. И это естественно. Ведь что такое большевизм? Большевизм в его практической сущности – это социализм, доведенный до абсурда, построенный на противоречиях, ведущих к отрицанию национальности и религии. Но нет национальности без религии, поэтому большевизм интернационален и атеистичен. Возрождение государства идет поэтому всегда путем пробуждения национального чувства и подъемом чувства религиозного. Великий Русский народ не может погибнуть. Не раз наша Родина переживала тяжкие времена; и ныне Россию спасет идея религиозная, идея Креста. Мы переживаем небывалое, поистине историческое событие: враждовавшие прежде Крест Христов и Полумесяц теперь соединились, чтобы вместе ринуться на борьбу с атеизмом большевизма. И Крест, и Полумесяц победят. Я приветствую добровольцев, которые идут восстановлять нашу Родину». Обращаясь к историческим примерам из эпохи крестовых походов, Колчак напомнил слова, сказанные на Церковном соборе в Клермонте: «Так хочет Бог». «Добровольчество потому у нас возникло, что так хочет Бог. А раз это так, я уверен, что мы победим»[31].

20 сентября с обращением к «Верующей пастве Церкви Енисейской» обратился епископ Енисейский и Красноярский Назарий, также отметивший духовные перемены в общественной жизни: «Не монархия, не республика, не тот или другой политический, социальный или экономический строй стоит теперь перед нами, а стоит Россия, стоит Родина, хранимая в воспоминании во всем своем величии, а теперь опозоренная, умаленная, ограбленная, разрушенная. Настал последний час, когда решается вопрос быть или не быть нам, когда будущее смотрит нам в глаза так грозно и страшно… Ныне великое испытание, может быть, последнее испытание наличия и твердости нашей веры. Во что бы то ни стало мы должны сохранить ее, и путь к этому один – путь сознания своей греховности, своей жизни, путь слез, покаяния и молитвы перед Богом». А 4 и 9 декабря по благословению вр. управляющего Иркутской епархией епископа Киренского Зосимы в Иркутске прошли крестные ходы, в городских храмах служились молебны Божией Матери и Святителю Иннокентию Иркутскому. Прихожане призывались к покаянию и молитве о даровании победы белому воинству. Но как далеко оказалась полная страстей политическая борьба, разворачивавшаяся в эти дни в Прибайкалье, от призывов к покаянию и единству в борьбе против наступавшей Красной армии[32].

Следуя программе нового премьера Пепеляева, основные изменения должны были проходить в области усиления «гражданской власти». В связи с этим возрастало значение МВД как ведомства, призванного укрепить управленческую вертикаль, стать ведущим в обновленном Совете министров. Новый глава ведомства А. А. Червен-Водали изложил свою программу в интервью газете «Русское дело». Кредо управляющего МВД сводилось к следующей позиции: «Поскольку в момент вооруженной борьбы с большевизмом задачи гражданской власти должны заключаться в полном поддержании в тылу условий, дающих возможность армии спокойно и уверенно выполнять свою роль на фронте, постольку военная власть должна быть избавлена гражданской администрацией от всего, что излишне обременяет военное ведомство и усложняет задачи его представителей». «Преобладание военно-административного воздействия» в белой Сибири Червен-Водали не считал нужным, отмечая важность применения разработанного на белом Юге «Временного Положения о гражданском управлении в местностях, находящихся под верховным управлением ГК ВСЮР». В нем основная часть полномочной гражданской власти осуществлялась Управлением внутренних дел. Но, в отличие от белого Юга, Червен-Водали намеревался «действовать в контакте и через посредство земских и городских самоуправлений», несмотря на краткость их существования в Сибири и явно оппозиционные настроения[33].

Важным направлением правительственных преобразований стало также сокращение штатов Совета министров и министерств, усиление управленческой дисциплины. Данное направление работы вел Государственный контролер Г. А. Краснов, предлагавший свой проект реорганизации правительства (он сохранял свой пост во всех составах Совета министров). Основные положения этого проекта были разработаны еще в октябре 1919 г. в Омске, но полностью опубликованы в Иркутске. Их основой стали предложения, высказанные Колчаку делегацией Государственного Экономического Совещания в августе 1919 г. Краснов предполагал, что «в Совет Министров должны войти члены Правительства…, возглавляющие ведомства, имеющие исключительное значение в условиях момента» (председатель Совмина, министр внутренних дел, министры иностранных дел, финансов, путей сообщения, военный министр и министр юстиции, а также Генерал-Прокурор). Все остальные министерства преобразовывались в Управления. В Совет министров вводились два министра без портфеля (очевидно, на эти должности намечалось назначить представителей оппозиции) для «высшего наблюдения» над Управлениями по делам торговли и промышленности, вероисповеданий, труда, народного просвещения и др. Малый Совет должен был включать в свой состав всех товарищей министров и начальников управлений. Предполагалось сокращение аппарата вдвое (за счет младших служащих и чиновников особых поручений) и упразднение всех Советов при министерствах[34].

Не обошли стороной перемены и представительную власть. 8 декабря 1919 г. на заседании Экономического Совещания, также переехавшего в Иркутск, его председатель Гинс снова подчеркнул отсутствие у власти опоры на представительный орган, что делает ее недостаточно легитимной, вредит единству общества и власти (см. приложение № 2): «Существенную помощь оказывает всегда правительству поддержка народного представительного органа. Его не было». Причины этого Гинс усматривал, с одной стороны, в несовершенстве системы выборов, дающих преобладание «односторонне партийной» системе с ее «не-угасшими симпатиями к социалистическим экспериментам» (что доказывал опыт Сибирской Областной Думы и Уфимской Директории). С другой стороны – стремление к «общероссийскому масштабу», при котором «всероссийская власть… не могла опереться на представительный орган, избранный одной Сибирью, так как для решения широких общегосударственных проблем местный областной орган был бы недостаточен». Тем не менее «мысль о представительном органе не оставляла правительство. Результатом исканий правительственной и общественной мысли явилось учреждение Государственного Экономического Совещания». И хотя «это был не представительный орган, но это был мост к нему»[35].

Следующим шагом в реформировании власти стало, как отмечал Гинс, преобразование Государственного Экономического Совещания в Государственное Земское Совещание. Но и этого в декабре 1919 г. казалось уже недостаточным в рамках курса на «расширение сотрудничества власти и общества». 3 декабря Советом министров было принято постановление «О некоторых изменениях в Положении о Государственном Земском Совещании и в Положении о выборах в него». В нем были исключены «члены по назначению», и новый состав ГЗС становился «исключительно выборным». Было расширено выборное представительство «от сельского населения» посредством увеличения в два раза квоты выборных от уездов и замены выборов на «соединенных съездах» нескольких уездов выборами депутата от каждого уезда. Учитывалась и региональная специфика белой власти, опиравшейся теперь на районы Прибайкалья и Забайкалья: в три раза увеличивалось представительство «от бурятского населения», а от Забайкальского казачества требовалось выбрать 5 (вместо 3) депутатов. На одного депутата увеличивалось представительство от казачьих войск Востока России (Сибирскому казачьему войску следовало выбрать одного депутата «от неказачьего населения»). Увеличивалось представительство от профсоюзов (с 5 до 7 депутатов). Менялось представительство и от «вероисповедных организаций». Число депутатов от православных приходов выросло с 5 до 7, от старообрядческих – с 2 до 3. Появилось представительство от «буддийских приходов» (еще одно отражение специфики региона) – 3 депутата и, что казалось невозможным всего месяц назад, представительство «от иудейского вероисповедания» (3 депутата от Еврейского Национального Совета)[36]. Подобные изменения, безусловно, имели целью дальнейшую «демократизацию власти». Как отмечал Гинс, «эта идея является в настоящее время весьма важной, ибо нет спасения ни для кого из нас, если мы не сможем пойти навстречу народу. В его руках сейчас все»[37].

Хотя предлагаемая модель управления представлялась более демократичной, приходилось «жертвовать» общегосударственным статусом. Теперь речь шла уже не о «всероссийском» и даже не о «всесибирском» представительном органе (напомним, что данная идея была не нова, так как той же Комиссией по созыву Национального Учредительного Собрания проводилась подготовка к созыву Всесибирского Учредительного Собрания), а только о структуре, отражающей интересы подконтрольной белым армиям территории Сибири и Дальнего Востока. Но, несмотря на это, подобный шаг показывал серьезную «эволюцию режима». Стремление к переменам отразилось и на местах. Интересные предложения содержались в резолюции, утвержденной на заседании Красноярской городской думы 5 декабря 1919 г. Поддержав призыв Колчака к созданию дружин «народного ополчения», депутаты высказали опасения, связанные с «недоверием населения к военным властям». Гласный Л. П. Смирнов, выступая от городского комитета кадетской партии, предложил ввести систему Губернских Советов при Управляющем губернией «из представителей всех слоев населения» для «лучшей связи между властью и народом». Имея лишь совещательные полномочия, Советы тем не менее наделялись правом «опротестования распоряжений Управляющего губернией». Считалось, что Губернский Совет, «состоящий из людей местного опыта и знаний», «восполнит пустоту между представителем Правительства – Управляющим губернией и органами земского и городского управления, у которых должна находиться полнота власти местного управления». В резолюции думы отмечалось, что в Енисейской губернии в Совет «должны быть набраны представители крестьянства, казаков и хакасов, губернского земства, Красноярской городской думы, судебного ведомства, отдельных вероисповеданий (православное духовенство, мусульмане и евреи), торгово-промышленников, кооперации, профсоюзов, при обязательном участии представителя прокурорского надзора». Аналогом красноярскому проекту Губернского Совета можно было бы считать Советы при Главноначальствующем Области на белом Юге России, также имевшие совещательные функции и состоявшие как из представителей местной администрации, так и местного самоуправления. В белой Сибири подобная система не практиковалась, поэтому конфликт «власти и общества» предполагалось решить путем создания новых компромиссных структур. Красноярское собрание выразило также пожелание об отмене военной цензуры, «сокращении применения военно-полевого и прифронтового судов» с одновременным «возвращением гражданскому суду его положения, как могучего охранителя прав населения», а также о «прикомандировании» к воинским частям и «карательным отрядам» особых уполномоченных («лучше всего юристов») для контроля «за закономерностью их действий», расширению полномочий прокурорского надзора. Пепеляев согласился с созданием совещательного Губернского Совета, но выразил сомнение в возможности учреждения особых «стражей законности» при воинских частях. Так или иначе, стремление «общественности» к управлению было налицо[38].

Говоря о проектах «преобразования власти» в период ноября – декабря 1919 г., следует упомянуть и о планах, предполагавшихся Колчаку в Новониколаевске, в его кратковременное пребывание в этом городе. В надежде на «образование некоторой силы, могущей остановить постепенный развал фронта», в регионе (еще ранее высказывались предположения о переносе столицы белой Сибири в Новониколаевск) сформировалось т. н. Особое Совещание общественных организаций под председательством главы старообрядческих общин Ф. Е. Мельникова и поручика П. П. Васильева. У староверов Барнаульского и Алтайского районов идеи создания добровольческих дружин Святого Креста и «народного ополчения» встретили активную поддержку. Под руководством агентов Русского бюро печати и прямому указанию проф. Болдырева было создано несколько автономных отрядов, принимавших в 1921 г. участие в антибольшевистском повстанчестве. Помимо этого Мельниковым, сотрудником Русского бюро, известным писателем М. С. Лембичем и настоятелем городского собора протоиереем Георгием Жуком был составлен проект разделения Сибири на два самоуправляющихся военно-административных округа – Восточно- и Западно-Сибирский – с центрами в Иркутске и Новониколаевске соответственно. Главами военной власти в данных округах становились генералы Голицын и Дитерихс (при назначении Главнокомандующего фронтом генерала Пепеляева), а функции гражданской власти осуществляли бы «кабинеты» (в Иркутске, составленный на основе измененного Совета министров, а в Новониколаевске – на основе Особого Совещания). Верховный Правитель тем самым устранялся от непосредственного управления «сибирскими делами», но сохранял за собой статус главы Всероссийской власти, а Совет министров низводился до региональной управленческой структуры. Подобный проект децентрализации управления, получив первоначальную поддержку Колчака, в итоге был им категорически отвергнут, а против его составителей даже началось следствие по обвинению в «государственной измене», «сепаратизме». Нельзя, однако, не признать, что стремления к автономии, к расширению прав регионов сохраняли свою актуальность на протяжении всей гражданской войны, а их разумное использование дало бы пользу в организации вооруженного противодействия наступающим частям РККА, укрепило бы связь фронта и тыла. Примечательно, что схожий проект децентрализации власти в это же время был подготовлен атаманом Семеновым в Чите (т. н. «Читинский проект» более подробно рассматривается в разделе монографии, посвященном истории Белого дела в Забайкалье)[39].

Глава 5

Эволюция идей Сибирского Земского Собора и планы «смены власти».

Государственное Земское Совещание начало бы свою работу (по аналогии со Всероссийским Учредительным Собранием) в январе 1920 г. К выборам депутатов приступили в Прибайкалье, на Дальнем Востоке, но очень скоро идея построения «фундамента представительства» сменилась новой. В политическую «повестку дня» снова встал вопрос о Всесибирском Земском Соборе.

Новый председатель Совета министров, по оценке Гинса, «обладал психикой, напоминавшей взрывчатое вещество. Взорвется – и кончено»[40]. Для Пепеляева принципиально важным был момент одобрения его плана реформирования гражданской власти. Кроме того, «для спасения армии» он собирался предложить Колчаку вернуть на пост командующего Восточным фронтом генерала Дитерихса, отдав под суд генерал-лейтенанта К. В. Сахарова «за позорную сдачу Омска без боя» (показательно, что причиной отставки Дитерихса было также его намерение «сдать Омск без боя»)[41]. Выехав навстречу поезду Верховного Правителя из Иркутска 30 ноября, он предварительно договорился со своим братом-генералом о совместном воздействии на Колчака в случае его колебаний в одобрении предложенной программы реформ. Подобный сценарий был разработан ими еще в Омске, возможно, при участии Дитерихса, стремившегося, как указывалось выше, не только к военным, но и к политическим переменам.

Телеграфная переписка премьера и генерала свидетельствовала о явном намерении усилить полномочия Совета министров при одновременном ограничении власти Верховного Правителя. Если 22 ноября, во время переговоров с Колчаком об условиях своего вступления в должность, Пепеляев добивался лишь «разделения» военной и гражданской власти, «сближения с оппозицией», «расширения прав» Земского Совещания, то, став премьером, Пепеляев перешел к «языку ультиматума». 26 ноября, выступив с критикой категоричного, по его мнению, стиля ответа Колчака на чешский Меморандум от 13 ноября (в этом Пепеляева поддержали Гинс, Сукин и Третьяков), премьер пригрозил отставкой. Затем им была озвучена идея созыва Сибирского Земского Собора. Если ранее большая часть политических уступок определялась Пепеляевым как «возможность эволюции Государственного Земского Совещания в законодательное учреждение», то требование созыва нового представительного органа еще не выдвигалось. 9 декабря Верховному Правителю была отправлена телеграмма-ультиматум за подписью премьера и командарма 1-й сибирской о «немедленном издании акта о созыве Сибирского Земского Собора»[42]. Очевидно, что Пепеляев не собирался сотрудничать с «владивостокскими заговорщиками» (Якушевым, Гайдой, Краковецким), первыми провозгласившими созыв Земского Собора, как альтернативы белой власти во время «путча» во Владивостоке. Но известна его встреча с представителями будущего эсеровского Политического центра (Я. Н. Ходукиным и Е. Е. Колосовым) на квартире у губернатора Яковлева сразу же после назначения на должность премьера. На этой встрече, носившей частный характер, Пепеляев обещал добиться «превращения» ГЗС в Земский Собор и также «отъезда» Колчака на Юг России. Однако встреча оказалась безрезультатной. Предложения Пепеляева к эсеровским представителям «повисли в воздухе», поскольку премьер категорически отрицал их лозунги: «долой гражданскую войну» и «мир с большевиками»[43].

То, что предложили Пепеляевы, можно расценивать как стремление «перехватить инициативу» у оппозиции, использовать выдвинутые ею лозунги в программе правительства. С другой стороны, введение Сибирского Земского Собора предусматривало как минимум отказ Колчака от непосредственного управления (пусть и формального, «эшелонного») территорией Сибири и Дальнего Востока. Не случайно, видимо, Дитерихс в ответ на предложение адмирала (телеграмма из Красноярска 8 декабря) снова возглавить Восточный фронт выдвинул условие немедленного отъезда Колчака из Сибири за границу или на Юг России. В этом действии тандем в организации военно-гражданской власти Дитерихс – Пепеляевы становился вполне реальным[44].

Что же представляла собой идея Земского Собора в том виде, как это предлагалось «братьями-сибиряками»? В вышеупомянутом «ультиматуме» речь шла об органе, «в лице которого сам народ возьмет в свои руки устройство Сибири и изберет сибирское правительство». Таким образом, Собору предопределялся не совещательный и даже не законодательный характер, а – не больше не меньше – учредительно-санкционирующий, аналогичный Сибирской Областной Думе, распущенной год назад. По существу, происходил возврат к парламентской форме правления, оказавшейся столь опасной и бесперспективной в условиях военного времени, но весьма привлекательной для политической оппозиции и партийной элиты. Собор призван был создать совершенно новую вертикаль власти, при которой роль прежнего правительства становилась символической[45].

Показательно изменение позиции Верховного Правителя в отношении новых перемен политического курса. Как Верховный Главнокомандующий, верный Положению о полевом управлении войск, Колчак не мог сочувствовать позиции Третьякова «власть военная да подчинится власти гражданской». Слишком свежи в его памяти были воспоминания 17-го года о развале на Черноморском флоте и золотом палаше, «отданном» морю. Подавляющее большинство генералов также было убеждено, что отсутствие «твердой власти», «военного порядка» привело к «разложению тыла». Еще более его могла раздражать позиция Пепеляевых. 23 ноября 1919 г., будучи в Новониколаевске, Колчак признал право премьера «образовать состав сотрудников по управлению страной», «намеченных на посты членов Совета министров». И одновременно с этим, «рескриптом» новому премьеру, было отправлено «предписание об улучшении быта военнослужащих и их семей» – яркое свидетельство обеспокоенности адмирала положением солдат и офицеров. В тяжелейших условиях начавшегося сибирского «Ледяного похода» Колчак поручал Пепеляеву утвердить «в срочном порядке» законы об увеличении содержания солдатам и офицерам на фронте, обеспечении их семей «деньгами, продовольствием и помещением», предоставлении льгот «в отношении земельного и хозяйственного устройства»[46]. Проекты реформирования системы управления интересовали адмирала гораздо меньше, чем «заботы об армии, которые она заслужила». Но как Верховный Правитель, понимая политический характер гражданской войны, он мирился с необходимостью уступок и тактических компромиссов. Проблема заключалась в масштабе, пределе таковых. Если он признавал актуальность программы Пепеляева по реформированию существовавшей системы управления, то, получив утром 9 декабря «ультиматум братьев-сибиряков» о Земском Соборе, он пошел на уступки, означавшие, по сути, отказ от Конституции 18 ноября и сложившейся модели Российского правительства.

9 декабря 1919 г. со станции Тайга Колчак отправил текст проекта Указа: «С первых дней принятия мною власти Верховного Правителя я имел перед собой цель – созыв Национального Учредительного Собрания. Ниспосланными тягостными испытаниями цель эта ныне отдаляется, и разрозненные части России принуждены отдельно бороться с общим врагом – большевизмом. В целях подъема усилий народных я, оставляя за собой объединение всех сил, борющихся за Единую Россию, передаю дело борьбы Сибири с большевиками в руки самих сибиряков. Повелеваю Председателю Совета министров незамедлительно внести в Совет министров проект закона о Сибирском Земском Соборе с тем, чтобы таковой был созван в самый кратчайший срок. Земский Собор определит временное устройство Сибири и изберет сибирское правительство. Бог поможет нам завершить правое дело объединения свободной Единой России»[47]. Тем самым Колчак полностью отказывался от контроля за сибирской политикой, сохраняя свою власть только как Верховный Правитель Российского госдарства. Благородный поступок адмирала, идущего ради стабильности фронта и тыла на подобный шаг, политически не был оправдан. Даже в случае сохранения «всероссийского» статуса Колчак терял свой аппарат управления, поскольку все время, начиная с 18 ноября, опирался на структуры бывшего Сибирского правительства. Единственный альтернативный путь состоял в том, что Сибирский Земский Собор санкционировал бы создание новой власти, но во всероссийском масштабе (повторив путь Уфимского Государственного Совещания и Уфимской Директории). В этом случае политическая целесообразность подобных действий становилась ничтожной, ведь от одной модели всероссийской власти перешли бы к другой. В случае же сохранения «краевого масштаба» Собора у Верховного Правителя России не оставалось иного выхода, кроме отказа от своего «всероссийского» имени и отъезда из Сибири. Возможен был и озвученный Дитерихсом переезд на Юг, но в статусе Верховного Правителя. Тогда в его подчинение автоматически ставился аппарат Особого Совещания, а Главком ВСЮР получал бы, вероятно, полномочия командующего Южным фронтом. Об этом варианте Пепеляев писал в своей телеграмме 10 декабря: «Верховный Правитель должен остаться для верховного объединения всех частей России. Местопребыванием может быть Юг России»[48]. О том, насколько подобная перспектива устроила бы военно-политическую элиту белого Юга, во многом привыкшей к «самостоятельности» в отношениях с Сибирью, трудно ответить однозначно.

Глава 6

Попытки реализации «административной революции» Совета министров (декабрь 1919 г.).

Планы Пепеляевых не осуществились в той форме, в которой они рассчитывали. И «ультиматум» и Указ остались «на бумаге». Не было издано ни одного «подзаконного акта» в осуществление идеи Земского Собора. В реальности правительство, оставшееся в Иркутске, поезд Колчака и поезд Пепеляева жили как бы в разных политических измерениях. Получив сообщения о проекте Земского Собора, Совет министров воспринял этот акт как излишний в свете только что изданных поправок в Положение о ГЗС. В телеграфной переписке с Колчаком Третьяков, будучи фактическим председателем Совмина в условиях, когда премьер тоже оказался в «эшелоне», отметил, что хотя «вопрос о Земском Соборе есть вопрос большой государственной важности», но при этом даже «само название «Земский Собор» не может дать никаких указаний относительно его конструкции и компетенции». По мнению Третьякова, «возможно остаться при старой конструкции Земского Совещания, давши этому Совещанию законодательные функции, увеличивши количество представителей от местных людей, земств и городов, исключивши членов по назначению». Колчак ответил, что «так как представительство возможно только в части Сибири, то претендовать на всероссийское значение оно не может… термин «Государственное Совещание» ему не подойдет и его заменит Сибирское Земское Совещание; в связи с этим возникает целый ряд других вопросов о конституции правительства»[49].

Еще более откровенно высказался в передовице «Русского дела» будущий идеолог «национал-большевизма» и «признания советской власти», а в 1919 г. «пламенный бард и идеолог диктатуры Колчака», глава Русского Бюро печати профессор Н. В. Устрялов: «Не случайно пришли мы в процессе гражданской борьбы к диктатуре. Не случайно осуществлена она на Юге и на Востоке России, причем на Юге в форме более чистой, чем на Востоке… «Представительное собрание с законодательными функциями» – в лучшем случае это будет посредственный суррогат народного представительства, вовсе не так уже превосходящий в этом своем качестве существующее Экономическое Совещание… Что можно ждать от настоящего законодательного органа? Либо он, поддавшись распространенным в Сибири, не изжившей большевизма, настроениям…, начнет проповедовать соглашательство с советской властью, либо он присоединится к программе правительства… Но Парламент не привлечет к правительству ныне чуждые ему социалистические элементы. Парламент может лишь ослабить власть, вернуть нас к эпохе правительства князя Львова, если не Керенского. Отказ от диктаториальной формы власти ныне есть неизбежно лишь мост к большевизму». По оценке Кроля, бывшего собеседником Устрялова во время переезда из Омска в Иркутск, профессор придерживался «крайне правых» взглядов: «о большевиках он говорил с пеной у рта и отказывался понимать, как можно подходить к вопросу исключительно рассудочным путем… Борьба не на живот, а на смерть; борьба – до конца» – вот что проповедовал Устрялов. Позднее, уже в Харбине, в полемике с Кролем Устрялов отмечал, что «суррогат парламента и парламентаризма, в виде разных «предпарламентов» и полу- или псевдопредставительных «совещаний», не укреплял власти, не создавал реально «единого фронта», не способствовал упорядочению управления и не успокаивал «оппозиционные» умы, а лишь возбуждал их к требованиям дальнейших «уступок». Настоящий же парламент был для белого правительства – как, впрочем, и для красного – непозволительной роскошью уже по одному тому, что он предполагает действительное осуществление гражданских свобод, совершенно немыслимое в эпоху революционного брожения и крушения старых, привычных социально-политических связей»[50].

Таким образом, вариант Земского Собора фигурировал только в требованиях Пепеляевых и оппозиции. Правительственный курс оставался на уровне условий созыва ГЗС и его поэтапной трансформации в краевое законодательное собрание. Конечно, и в этом случае менялся характер управленческой модели, но произойти это могло постепенно, без внутренних потрясений, столь опасных в условиях войны. Сам же «человек-порох» после «вспышки» 9 декабря и встречи с Верховным Правителем практически полностью прекратил свои политические эскапады. По словам Гинса, «Пепеляев уже остыл, догнал поезд адмирала и, следуя за ним по пятам, не только не проявлял никакого расхождения с Верховным Правителем, но скорее поддерживал его… Пепеляев не спешил в Иркутск, академически спокойно обсуждая с адмиралом положение, и как будто предоставил все воле судьбы»[51]. Теперь он полностью связал свою судьбу с судьбой адмирала, разделив с ним крестный путь до расстрела на берегу реки Ушаковки утром 7 февраля 1920 года.

Телеграммы, полученные от премьера после 9 декабря, показывали его прежнюю приверженность идее Земского Собора («я пришел к окончательному выводу, что необходим крупный политический шаг, который остановил бы сползание в пропасть по инерции. Считаю совершенно необходимым созыв Сибирского Земского Собора»). Однако последние дни его деятельности в должности премьера были, очевидно, направлены на подготовку антибольшевистского сопротивления в Сибири, после установления здесь советской власти («будут отдельные партизанские отряды без объединяющего государственного руководства и отдельные районы их действий», «я решился бы впредь готовить почву для одной из будущих партизанских сил, в предположении, что центр окончательно обречен погибнуть»). В этом его позиция также совпадала с намерениями брата-генерала, объявившего в своем последнем приказе по Сибирской армии не только о ее роспуске, но и об организации белого подполья из бывших солдат и офицеров (есть сомнения в подлинности данного документа). «Сибирская армия не погибла, а с нею вместе не погибло и освобождение Сибири от ига красных тиранов. Меч восстания не сломан, он только вложен в ножны. Сибирская армия распускается по домам для тайной работы – до того времени, пока грозный час всенародного мщения не позовет ее вновь для борьбы за освобождение Сибири». «Я появлюсь в Сибири среди верных и храбрых войск, когда это время наступит, – и я верю, что это время скоро придет». Создание уже в марте 1920 г. сибирского партизанского отряда во главе с ушедшим в тайгу генералом, последовавшие в 1921 г. события Западно-Сибирского восстания, в котором участвовало немало бывших военнослужащих Сибирской армии, подтвердили надежду Пепеляевых на антибольшевистское повстанческое движение[52].

Еще раз идея Земского Собора во время сибирского «Ледяного похода» была озвучена командующим войсками Енисейской губернии генерал-майором Б. М. Зиневичем 28 декабря 1919 г., поднявшим восстание в Красноярске почти одновременно с антиколчаковским восстанием в Иркутске. В своем «открытом письме Колчаку» он писал: «Я призываю Вас, как гражданина, любящего свою Родину, найти в себе достаточно сил и мужества отказаться от власти, которая фактически уже не существует, и передать дело строительства Родины Земскому Собору… Адмирал, будьте гражданином и найдите в себе силы и мужество передать выпавшую из Ваших рук власть Земскому Собору как выразителю воли русской демократии»[53]. Но это была не более чем декларация, столь же утопичная, сколь и предательская, в отношении к белой власти. Ведь именно из-за восстания Зиневича в Красноярске отступавшая армия и сам Колчак оказались оторванными друг от друга, в результате чего у адмирала не оказалось необходимой военной поддержки в условиях его изоляции в Нижнеудинске в начале января 1920 г.

Что же реально удалось сделать из всей предложенной программы политических преобразований? Устрялов весьма точно назвал правительственный проект «административной революцией». Как уже отмечалось, Пепеляеву удалось добиться «списочного» утверждения Колчаком избранных им новых министров, а Совет министров существенно изменил «Положение» о Государственном Земском Совещании, положив начало его преобразованию в «законодательный орган». Начались структурные перемены, намеченные Государственным контролером Красновым. Заметные перемены были достигнуты в работе МВД. Благодаря настойчивости Червен-Водали вносились поправки в, казалось бы, «неприкосновенный» закон военного времени. Помимо Положения о полевом управлении войск, Правила о местностях, объявляемых состоящими на военном положении, гарантировали на протяжении Первой мировой и гражданской войн приоритет военной власти над гражданской. И именно в эти Правила, а также в Правила о военном положении на линиях железных дорог и местностях к ним прилегающих (от 11 февраля 1919 г.), новому главе МВД удалось внести принципиальные изменения (доклад «О некоторых изменениях действующих узаконений об исключительных положениях»). Показательно, что данные поправки, сделанные в духе лозунга «разграничения сферы гражданского и военного управлений», не поддержал новый военный министр – генерал от артиллерии М. В. Ханжин[54]. Суть поправок заключалась в том, что теперь чрезвычайное положение в тылу вводилось только с санкции министра внутренних дел, назначавшего также военных или гражданских чиновников, осуществлявших данный режим управления. Жалобы на неправомерность их действий должен был рассматривать 1-й департамент Правительствующего Сената, и, помимо этого, гражданские чиновники не могли быть осуждены решениями военно-полевых судов[55].

В военной сфере Пепеляевы осуществили свое намерение сместить генерала Сахарова с должности командующего Восточным фронтом и самовольно его арестовали 9 декабря. Как и предлагалось, против него было начато расследование (связанное с «оставлением Омска без боя»), не доведенное, однако, до конца. Новым командующим фронтом стал генерал-лейтенант В. О. Каппель, назначенный на эту должность 11 декабря 1919 г. Данное назначение многими воспринималось также в духе «демократизации», поскольку Каппель имел в военной среде репутацию «близкого к народу», «генерала-демократа» (именно он командовал частями Народной армии Комуча, взявшими Казань в августе 1918 г.)[56]. Новому Главкому пришлось, однако, не только командовать войсками, но и пытаться преодолеть начинающиеся процессы разложения, падения дисциплины и боевого духа, ярким свидетельством которых стал мятеж красноярского гарнизона в декабре, фактически разрушивший отступавший Восточный фронт.

Подводя итог реформаторским проектам и перспективам их реализации в условиях катастрофы Белого движения в Сибири, следует отметить, что, несмотря на все разногласия и конфликты внутри белой власти, ее попытки «сблизиться с оппозицией» и «опереться на народ», главным мотивом во всех программах и заявлениях, в частных беседах и переписке оставалась необходимость продолжения «борьбы с большевизмом», и для того, чтобы вести ее с большей эффективностью, требовалось «изменить курс». Третьяков в своем интервью при вступлении в должность зампреда Совмина «с твердой решительностью заявил, что правительство в отношении большевиков знает только один лозунг: борьба во что бы то ни стало»[57]. Предупреждая об опасности «соглашательства с большевиками», Третьяков ссылался и на недавний опыт осени 1917 года, когда Временное правительство, напуганное перспективной «корниловщины», пошло на компромисс с большевиками, реализуя идею «единого социалистического блока», и на «личный опыт» (четыре месяца заключения в советской тюрьме и год жизни в Советской России). В условиях, когда представители «союзных держав» заявляли о необходимости прекратить «междоусобицу» в России, Третьяков говорил о международном значении Белого движения: «Мы будем продолжать борьбу с врагом не только всероссийским, но и всемирным – с большевиками. И все, что является сочувствующим нам в стране, должно разделить сейчас власть с Правительством»[58]. «Мы должны определенно понять, что большевизм – самый страшный общий наш враг, что вся наша культура, все наше национальное достояние, все наши святыни погибнут, если победит большевизм. Весь культурный мир должен понять, что если большевизм задавит национальную Россию, то затем он обрушится на современную Европу», – повторял Гинс позицию Третьякова в своем выступлении на Государственном Земском Совещании[59].

И.о. премьера Червен-Водали, в условиях начавшегося восстания в Иркутске, в первый же день начавшихся переговоров правительства с представителями Политцентра (2 января 1920 г.) так выразил свою позицию: «Я совершенно убедился, что настоящее движение – только переход к большевизму…, я рассматриваю соглашение с большевиками как преступление против Государства»[60]. Устрялов на страницах издаваемой им в Иркутске газеты «Русское дело» высказался по поводу всякого «соглашательства» с большевиками: «Слишком глубока линия разделения, чтобы быть стертой искусственно… И психологически, и исторически гражданская война есть всегда «война до полной победы» или «до полного поражения»[61]. Но ни времени, ни реальных возможностей для осуществления своих планов и проектов власти белой Сибири уже не имели.

Глава 7

«Передача Верховной всероссийской власти» от Колчака Деникину. Проблемы межрегиональной преемственности Белого движения.

7 декабря 1919 г., как и накануне «омского переворота» 18 ноября 1918 г., вновь напомнил о себе Восточный отдел ЦК кадетской партии. В принятой резолюции перечислялись «ошибки правительственной политики», заключавшиеся в «чрезмерном расширении функций военных властей» и «милитаризации административного управления»; «принцип диктаториальной власти» тем не менее признавался «непоколебимым»: «Пусть карающая рука власти обратится прежде всего против ее собственных агентов, роняющих ее престиж в стране. Пусть правительство обеспечит возможность действительного воплощения в жизнь начал законности, порядка и твердой власти». Весьма примечательно начало резолюции, в котором прямо говорилось о перемещении центра всероссийской военно-политической власти на белый Юг. Слова «с глубокой верой в конечное торжество национальной идеи обращаются ныне взоры всех русских патриотов на юг России, где доблестные армии генерала Деникина продолжают геройски противостоять врагу», недвусмысленно передавали «первенство» антибольшевистского сопротивления белому Югу (армии которого, однако, после поражений под Орлом и Воронежем также отступали и отнюдь не отличались, как полагали в Сибири, «способностью к активным боевым действиям»). Задачи же Восточного фронта должны были сводиться к «организации обороны Сибири от натиска советских войск» и «организации Сибири как надежного тыла и надлежащей опоры для фронта обороны»[62].

Отказ от полномочий всероссийской власти или отъезд из Сибири на Юг, как уже отмечалось, требовали от Колчака братья Пепеляевы. Категорично высказывался в отношении белого Юга Устрялов: «Восток от нападения перешел к обороне, стал второстепенным фактором продолжающейся борьбы… Южный центр противобольшевистского движения воистину приобретает характер и черты всероссийского государственного центра… Всероссийские масштабы и цели силою вещей отдалились от нас и, оставаясь обязательными и бесспорными, утратили непосредственность и остроту деловой программы дня».

Вообще, сама идея передачи центрального статуса белой России на белый Юг зародилась еще до декабря 1919 г. Взаимодействие белого Юга и Сибири прошло несколько этапов. В 1917– первой половине 1918 г. связь и взаимодействие осуществлялись преимущественно на основе командировок, отправках курьеров, из которых наиболее результативными были поездки генерала от инфантерии В. Е. Флуга, полковников В. В. Голицына и Д. А. Лебедева в Сибирь и генерал-лейтенанта В. А. Гришина-Алмазова – на Юг. Контакты сводились не только к обмену информацией, программами и декларациями правительств. Существенно важной была координация военных и политических усилий, участие в структурах, создаваемых белых правительств (Флуг занимал должность военного министра в «Деловом кабинете» Временного Правителя России генерала Хорвата, Гришин-Алмазов стал военным губернатором Одессы в начале 1919 г., произведенный в чин генерал-майора Лебедев возглавил военное министерство Российского правительства и принял должность начальника штаба Ставки Верховного Главнокомандующего, а также ставший генералом Голицын руководил «добровольческими формированиями» осенью 1919 г.). Но в целом политические центры Востока и Юга, равно как и других регионов Белого движения, формировались в тот период практически без связи друг с другом. Условия взаимодействия изменились после окончания Великой войны и прихода к власти Колчака.

Постепенно, при посредстве иностранных информационных агентств и Русского бюро печати, наладилась телеграфная связь между Омском и Ставкой Главкома ВСЮР. Более интенсивными стали контакты на уровне поездок делегаций и частных лиц (наиболее показательным был отъезд в Сибирь делегатов ВНЦ – Волкова и Червен-Водали). Стало также возможным координировать программные заявления и даже отдельные законодательные акты и законопроекты, в частности – в аграрной политике. При этом, несмотря на признанное правовое верховенство белого Востока, белый Юг сохранял своеобразное «духовное первородство», ведь именно здесь зародилась Добровольческая армия. 24 декабря 1918 г. на имя Деникина Лебедевым была отправлена телеграмма, сообщавшая: «Адмирал Колчак объявил, что будет работать с Вами рука об руку. Считайте себя единственным начальником для дел Запада и Юга России».

В свою очередь, 17 января 1919 г. Политическая канцелярия ВСЮР опубликовала тексты двух телеграмм Деникина на имя Колчака. Первая – «о принятии на себя высшего командования над всеми силами, действующими на Юге России», что рассматривалось в качестве «драгоценного залога успеха патриотической идеи, проводимой Вашим Превосходительством (адмиралом Колчаком. – В.Ц.) на Востоке, а мною (генералом Деникиным. – В.Ц.) на Юге России». Вторая телеграмма была отправлена на имя Сазонова в Париж и предназначалась для информирования Верховного Совета Антанты о «согласии с адмиралом Колчаком в чрезвычайном значении сочетания действий армий Востока и Юга России в их усилиях достижения общей цели». Начальник Политической канцелярии полковник Чайковский особенно подчеркивал при этом как равенство статусов сложившихся центров Белого движения, так и общность их военно-политических программ: «Подчиненной зависимости между генералом Деникиным и адмиралом Колчаком не существует. Между высшим командованием армий Юга России и Правительством адмирала Колчака расхождений быть не может».

Но с середины 1919 г. проблема взаимодействия Востока и Юга разрешилась уже в правовом поле, установленном известным приказом Главкома ВСЮР (№ 145) и указаниями о разграничении полномочий в сфере внутренней и внешней политики (телеграмма И. И. Сукина делегации Особого Совещания в Париже 1 сентября 1919 г.), а также признанием общего представительства перед «внешним миром» в форме Русского Политического Совещания в Париже. После этого речь могла идти о формальной и фактической «подчиненной зависимости» белого Юга единому Всероссийскому центру в Омске. С осени 1919 г. наметилась еще одна тенденция взаимодействия – признание важности принципа военной диктатуры. В сентябре – ноябре в Омске отдельными приказами были отмечены годовщины: кончина генерала Алексеева и начало «Алексеевской организации» на Дону. Юг выдвигался в качестве примера высокой сознательности в поддержке Белого движения, особенно в отношении широкого, как представлялось в Сибири, развития «добровольчества». Для Востока это было особенно актуально, так как пополнения из добровольцев оставались единственно возможными в условиях отступления белых армий и ограниченности мобилизационных возможностей региона. Из других центров Белого движения на роль политического и стратегического плацдарма мог претендовать белый Север в течение лета – осени 1918 г., когда здесь действовали войска Антанты и открывалась перспектива наступления по линии железной дороги Архангельск – Ярославль-Москва, и белый Северо-Запад – осенью 1919 г. в момент максимального приближения армии Юденича к Петрограду[63].

Но с точки зрения социально-экономического потенциала более перспективным для белых оставался Юг. Весьма интересную взаимосвязь между уровнем развития земледелия и степенью поддержки Белого движения установил приват-доцент П. Н. Савицкий, один из членов эмигрантского Совета по изучению Юго-Востока России: «Наиболее крепкой территориальной базой Белого движения, явным образом, оказались губернии и области, давшие от 80-х к 90-м годам наибольший процент расширения посевов; на Юго-Востоке и Юге – Донская область и Таврическая губерния, на Востоке – Самарская (при чехословаках), Оренбургская, Уфимская, Пермская… В то же время население промышленного центра России было основным по численности, кадрам, создавшим силу большевизма…; возникновение же Белого движения на Юге и Юго-Востоке допустимо сопоставлять с явлением роста в этих районах площади зернового посева; такое возрастание указывало на существование земельного простора, а наличие этого простора могло обусловить психологическую настроенность земледельческого населения, благоприятную для поддержки Белого движения… Победа Красной России над Белой есть, между прочим, победа промышленной России над земледельческой, конечно, промышленной России не как организованного класса предпринимателей или чего-нибудь в этом роде, но как комплекса определенных элементов населения, его «низов» – к тому же выступающих далеко не в лучшем с нравственной точки зрения подборе»[64]. «Южный опыт» считался показательным примером в плане конструкции аппарата управления, о чем неоднократно говорили в своих интервью представители ВНЦ (Червен-Водали, Клафтон и др.). Признавалась наиболее действенной модель «диктаториальной власти» – в части разделения полномочий военной и гражданской администрации, роли Особого Совещания и управления внутренних дел, развития контактов с «общественностью» (в лице ВНЦ). Белый Юг представлялся естественным и надежным союзником в белой борьбе, равноправным партнером и закономерным преемником белого Востока в общероссийском Белом движении (уместно вспомнить о намерении участников Ясского Совещания официально провозгласить белый Юг Общероссийским центром антибольшевистского сопротивления).

Предусмотренный указом № 203 от 24 июня 1919 г. вариант передачи статуса Верховного Главнокомандующего с белого Востока на белый Юг (от Колчака – Деникину) не вызывал проблем с преемственностью в военной сфере. Сложнее было решить вопрос о передаче статуса Верховного Правителя, что предполагало принятие особого закона. В течение 1919 г. об этом несколько раз говорилось на заседаниях Совета министров, обсуждалось в общественно-политических структурах, но всякий раз безрезультатно. Угрозы заговора против Колчака, его гибели или отставки казались нереальными. Как уже отмечалось, Колчак считал возможным передать полномочия региональной власти Всесибирскому Земскому Собору и учрежденным им органам, сохраняя за собой всероссийскую власть. Не исключался и вариант отъезда на Юг, но не в качестве частного лица, а в качестве Верховного Правителя России.

Передача полномочий Верховного Правителя Деникину не стала одномоментным решением. Вплоть до эвакуации Омска Колчак и Совет министров Российского правительства бдительно следили за тем, чтобы Особое Совещание не вышло бы за «пределы» своих «полномочий» в национальной и аграрно-крестьянской политике (запрет на «сепаратное» принятие земельного законопроекта, осуждение конфликта с Украинской Директорией и др.). Но после эвакуации «белой столицы», в условиях очевидного разрыва контактов не только с белым Югом, но и с собственным Советом министров, Колчак решил предоставить Деникину полную «самостоятельность». В телеграмме Сазонову от 24 ноября (переслана в Таганрог в Ставку Главкома ВСЮР 15 декабря 1919 г.) он писал: «Обстановка требует предоставления генералу Деникину всей полноты власти на занятой им территории: я прошу передать генералу Деникину полную уверенность в том, что я никогда не разойдусь с ним на основаниях нашей общей работы по возрождению России».

Очевидно также, что подобные перемены диктовались также и опасениями смены «внешнеполитического курса». В парижском посольстве прямо говорили, что «помощь Колчаку от авантюриста Семенова бросает Восточную Сибирь в объятия японцев». В частном письме (8 декабря 1919 г.) к российскому послу в Париже В. А. Маклакову посол в САСШ Б. А. Бахметев отмечал, что «события обрекли будущую власть на подчинение местным влияниям и на плавание в орбите местных интересов и забот». Переезд правительства в Иркутск и замена Сукина Третьяковым представлялись послу в Америке свидетельством «неизбежного подчинения японскому влиянию», чего весьма опасались в Вашингтоне. «Вообще, кругозор Сибири крайне узок, – считал Бахметев, – и все происходящее в мире поневоле рассматривается сквозь желтую призму». Обладавший влиянием на Сазонова, он «советовал» министру иностранных дел добиться от Колчака передачи верховной власти на Юг. В понимании Бахметева, это означало «обеспечение целесоответственной и своевременной преемственности государственной власти». «Если Сибирь обречена играть местную роль, то не своевременно ли теперь же предпринять ряд активных шагов, чтобы законной и свободной преемственностью национальное водительство было передано на Юг»[65].

Аналогичное мнение высказывал в письме Деникину из Парижа генерал Д. Г. Щербачев. Подчеркнув важность существования «одного правительства, которое имело бы в глазах иностранцев престиж Всероссийского, а следовательно, (имело) право говорить от всей России», военный представитель Колчака при союзном командовании с сожалением констатировал, что после «неудачи операции по овладению Петроградом Северо-Западной армии», после «стремительного отхода Сибирских армий, потери Омска – столицы Всероссийского правительства и отставки… Совета министров», а также «нарушений и без того затрудненной связи из Сибири с союзниками», «внутренних восстаний» (в Иркутске, Владивостоке) переход государственного центра на Юг становился насущно необходимым. Щербачев подчеркивал и такой важный фактор, как военные успехи ВСЮР (как и победы Восточного фронта весной 1919 г.): «победы и захват армиями Юга России огромной территории». Все это в совокупности определяло «падение авторитета Сибирского правительства и усиление влияния Юга России». Поскольку в январе 1920 г. ожидался созыв в Лондоне «конференции по русскому вопросу», в повестке дня мог встать вопрос «о желательности образования белого блока, с включением в него поляков, финляндцев, эстонцев, латышей и литовцев», то следовало добиться сохранения авторитетного Всероссийского центра. Таким образом, «центр тяжести, как в борьбе с большевиками, так и в смысле руководства внешней политикой, в связи с событиями в Сибири, перемещается в глазах союзников на Юг России. Надо учитывать, – отмечал Щербачев, – поэтому возможность наступления момента, когда, в интересах дела, может потребоваться перенесение Верховной власти на Юг… Не предрешая вопроса о том, в каком виде, в случае необходимости, может последовать это изменение, в виде ли переезда на Юг адмирала Колчака или в виде передачи им полномочий Вам как его законному заместителю, я считаю необходимым ориентировать Вас в этом вопросе». Примечательно, что Щербачев, будучи в конце 1918 г. активным сторонником объединения белых армий в составе ВСЮР, спустя год настойчиво подчеркивал преемственность именно военной власти, ее приоритет перед властью гражданской. Упоминая известное распоряжение Колчака о назначении Главкома ВСЮР своим заместителем в должности Главковерха, Щербачев считал данный акт достаточным, чтобы утверждать о полномочиях Деникина как будущего Верховного Правителя России. Подобное решение еще раз свидетельствовало о единстве Белого дела, когда передача властных полномочий с Востока на Юг не означала принципиальных перемен в политическом курсе (хотя Щербачев предупреждал Деникина о возможности «нового натиска представителей сепаратистских течений наших окраин как на союзников, так и на Правительство Юга России»)[66].

Таким образом, вариант перехода верховенства Белого движения с Востока на Юг предполагался отнюдь не из-за требований иркутской «демократической общественности», мятежа «Политцентра», «ультиматума» Пепеляевых или, что еще менее вероятно, усталости Колчака от «бремени власти». Сохранение правопреемственности, в том числе и персональной, было принципиально важно для поддержки легитимности Белого движения, сохранения его геополитического статуса, признания в качестве субъекта государственного, международного права. Именно об этом беспокоился глава МИД Сазонов, посылая телеграмму в Иркутск 18 декабря (см. приложение № 3). В ней недвусмысленно заявлялось, что «с международной точки зрения величайшей опасностью грозило бы положение, при котором достигнутое объединение всех борющихся с большевиками сил под одной властью было бы нарушено. Для обеспечения этого единства необходимо издание акта, который утверждал бы условия законного преемства власти Верховного Правителя не только в области военного командования, как это было сделано законом 24 июля, но в отношении признания полноты принадлежащих Правителю полномочий». Российские представители в Зарубежье выражали беспокойство в связи с очевидным крушением власти Колчака. Еще в период «похода на Москву» союзниками высказывались мнения о предпочтительной поддержке ВСЮР как одного из наиболее успешных белых фронтов. После отступления от Омска и событий во Владивостоке стала ощущаться очень слабая координация действий Белого движения не только в международном, но даже во «всероссийском масштабе». Если и в Омске телеграфное сообщение функционировало с перебоями, то наладить беспрерывную связь из Иркутска с главными российскими посольствами, с Архангельском, Ростовом-на-Дону и Ревелем было довольно затруднительно. Телеграфная же связь белого Юга с зарубежьем и другими белыми фронтами работала удовлетворительно. 6 февраля 1920 г. короткой телеграммой № 159 Сазонов уведомлял посольский корпус: «Ввиду положения Сибири, полнота власти сосредотачивается ныне в руках генерала Деникина, от имени которого будете по-прежнему получать указания от меня»[67].

«Ультиматум» Пепеляевых и переписка с Сазоновым ускорили принятие решения о правопреемстве. Совет министров, исходя из прецедента «омского переворота» 18 ноября (когда именно ему, как формально существующей структуре из «распавшегося» Временного Всероссийского правительства, пришлось решать вопрос о «возглавлении» власти), взял на себя решение вопроса о назначении преемника Колчака. На заседании 22 декабря 1919 г. было принято решение «о необходимости издания акта, устанавливающего порядок назначения преемника Верховного Правителя». После этого было принято принципиально важное постановление о возложении «обязанностей преемника Верховного Правителя… на Главнокомандующего вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенанта Деникина» (см. приложение № 4). Показательно, что в парижском предложении Сазонова выдвигалась формула, по которой Верховный Правитель сам назначал бы себе преемника, тогда как Совет министров в Иркутске решил следовать «Конституции 18 ноября» и, согласно пункту 6, взял на себя принятие решения об «осуществлении Верховной государственной власти». Нельзя, конечно, забывать и о стремлении членов Совмина «проявить власть», действовать уже автономно от Верховного Правителя, ссылаясь на его «отсутствие»[68]. Итак, «преемник» власти Верховного Правителя был «предрешен», хотя «порядок назначения преемника», порядок передачи ему власти не был окончательно разработан. Но теперь Колчаку следовало лишь подписать указ о передаче своих полномочий уже «предрешенному» лицу, чего он вплоть до 4 января 1920 г. делать не спешил.

Непрекращающиеся военные неудачи и развал системы управления ускорили процесс падения Восточного фронта. После неудачных попыток задержать наступление РККА под Новониколаевском, на линии Щегловской тайги, последним возможным рубежом обороны намечались Красноярск и р. Енисей. Но вплоть до того момента, когда со станции Нижнеудинск Колчак отправил телеграмму, подтверждающую его «предрешение» передачи Верховной власти Деникину, ни в военном, ни в политическом отношении не было достигнуто необходимой стабильности. Роковая отдаленность друг от друга Верховного Правителя, армии и правительства, рассеянных по огромному Транссибу, приводила к тому, что каждый из них действовал во многом самостоятельно и, как следствие этого, непредсказуемо. По оценке Гинса: «Адмирал, забыв о Совете министров, действовал самостоятельно, рассылал ноты, обострял отношения с чехами, подрывая престиж свой и Совета министров резкими и неконституционными, обходившими министра иностранных дел, заявлениями». Совмин же «занимался не деловой работой, а обвинениями прежнего Правительства, выискиванием ошибок и каких-то «преступлений», совершенных бывшими Министрами»[69]. Тем не менее «административная революция» многим казалась обнадеживающей. Характерна оценка начавшейся работы нового правительства бывшим премьером Вологодским. За несколько дней до эсеровского мятежа Политцентра, 18 декабря, в интервью одной из японских газет он оптимистично оценивал перспективы деятельности нового правительства: «То обстоятельство, что теперешний Совет Министров хорошо сознает ошибки прошлого, что он решил бороться самым энергичным образом с произволом главным образом военных властей и недобросовестностью агентов власти, а также и то обстоятельство, что во главе Совмина стал столь волевой человек, как В. Н. Пепеляев, имеющий к тому же за своей спиной брата-героя (генерала А. Н. Пепеляева. – В.Ц.), служат порукой, что дело налаживания жизни в Сибири стоит уже вовсе не так безнадежно, как думают многие»[70].

Глава 8

Иркутский мятеж Политцентра, Троектория и «нижнеудинский акт» Колчака (декабрь 1919 г. – январь 1920 г.).

Нельзя не упомянуть еще об одной грани политической ситуации, сложившейся на востоке России в конце 1919 г. С середины декабря стала очевидной невозможность «договориться» с оппозицией. Тем самым окончательно терял смысл один из ключевых пунктов программы Пепеляева. «Социалистическая оппозиция» не стремилась занять места в обновленном Совете министров. Напротив. В ноябре – декабре 1919 г. она усиленно готовила скоординированное «антиколчаковское восстание» по всему белому тылу. События, связанные с т. н. «Иркутским мятежом» и «крахом колчаковщины», достаточно хорошо освещены в историографии и в опубликованных источниках[71]. При этом основной акцент исследований делался на самом восстании и попытках его подавления. Между тем, нельзя недооценивать значения «последних дней колчаковщины» и с точки зрения всероссийского масштаба Белого движения, и с позиций очередного поворота политического курса. Говоря о самом выступлении в Иркутске, можно выделить заметное сходство тактики вышедшего из подполья Политического Центра с тактикой антибольшевистских организаций, выступивших в Сибири и на Дальнем Востоке весной – летом 1918 года: те же сотрудничество с кооперативами, поддержка чехов, одновременность и определенная внезапность выступления, те же требования созыва представительного законодательного собрания и т. д. Да и участвовали в «антиколчаковском» движении те же, кто в 1917–1918 гг. боролся с советской властью: бывшие члены Западно-Сибирского комиссариата П. Я. Михайлов и Б. Д. Марков, бывший министр юстиции Временного Сибирского правительства Г. Б. Патушинский, на деле стремившийся доказать свое несогласие с режимом «диктатуры», а также уже упоминавшийся управляющий Иркутской губернией П. Д. Яковлев, бывший председатель Совета министров Временного правительства автономной Сибири И. А. Лавров, «видный иркутский эсер», «специалист по финансовым вопросам» А. И. Погребецкий[72].

Деятельность правительства проявилась лишь в контексте переговоров с Иркутским Политцентром. Увы, ведущие министры, столь высоко оценивавшие перспективы «административной революции», неожиданно оказались перед лицом революции настоящей. Совмин не только не смог предотвратить выступление Политцентра, но и косвенно способствовал его развитию, встав на путь переговоров с мятежниками. Безусловно, в падении белой власти сыграло свою роль и предательство со стороны «союзников» – чехов и французов, и отсутствие поддержки со стороны «иркутской общественности», и продолжавшийся конфликт военной и гражданской власти. Но данные факторы в той или иной мере были типичны для гражданской войны. А вот аппарат самого правительства, вовлеченный в административные перестановки и поиск компромиссов с оппозицией, оказался не готов к организации эффективного противодействия восставшим. Показательно, что даже после ареста окружной контрразведкой подпольщиков – руководителей восстания правительство официально заявило о своей непричастности к действиям силовых структур[73]. О поведении министров в последние дни существования Российского правительства имеются свидетельства Гинса, судебные показания Червен-Водали, стенограмма его переговоров с Политцентром и весьма содержательное сообщение (составленное для российского посла в САСШ) морского министра контр-адмирала М. И. Смирнова, друга Колчака и непримиримого противника «социалистической оппозиции». Восстание рабочих на Черемховских угольных копях 21 декабря, открытое антиправительственное выступление земско-городского совещания в Иркутске 22 декабря, в день «70-летия кооперации», под лозунгами «мира с большевиками» и созыва Сибирского народного собрания, – в обстановке этих событий правительство смогло лишь погрузиться в «бесконечные прения»[74]. В создавшемся положении единственным эффективным выходом могли стать только концентрация власти и решительное подавление восстания, то есть переход все к тому же «диктаториальному правлению». Ждать «конституционных» соглашений от коллегии министров было бессмысленно. По предложению Смирнова и Бурышкина «решение всех вопросов по охране Государственной безопасности и порядка» передавалось т. н. Совету трех министров, или Троектории (в составе Червен-Водали, Ханжина и министра путей сообщения инженера А. М. Ларионова). Примечательна юридическая природа данного постановления. Здесь снова «сработала» схема 18 ноября 1918 г., по которой Совет министров передавал часть своих полномочий другому субъекту управления. Правда, в данном случае, не единоличному (Верховному Правителю), а «коллективному» диктатору (Троектории). Смирнов отмечал, что «правильнее было бы передать эти дела единоличному решению Заместителя Председателя, но зная, что Червен-Водали человек слов, а не решений, я считал такую комбинацию из трех лиц более надежной»[75]. Совет министров принял постановление 23 декабря «без утверждения Верховным Правителем», ввиду «исключительных обстоятельств». Троектория могла принимать «меры неотложного характера, превышающие права отдельных министров, без вынесения таковых вопросов в Совет министров». К концу декабря Совмин работал уже не только без премьера, но и без его заместителя. Третьяков выехал в Читу для переговоров с атаманом Семеновым и для более эффективного взаимодействия с представителями Японии, военную поддержку которой он полагал необходимой для спасения правительства[76]. Формальным председателем стал Червен-Водали, опиравшийся на Совет трех. За его подписью выходили теперь все постановления, первым из которых стало отрешение от должности «революционного» губернатора Яковлева. 27 декабря за подписью Червен-Водали было опубликовано «Обращение к населению», в котором недвусмысленно заявлялось: «Те, кто мешает Правительству работать, совершает тягчайшее преступление… Поэтому Правительство, призывая население к полному спокойствию, подчинению закону и власти, поддержанию порядка и исполнению долга перед Армией и Родиной, твердо заявляет, что с настоящего момента всякие попытки сопротивления законной власти будут решительно подавляться. Правительство располагает вполне достаточной силой, чтобы прекратить смуту и обеспечить порядок»[77].

Помимо решения вопроса о политической преемственности с белым Югом 25 декабря 1919 г. министром финансов Бурышкиным была отправлена телеграмма, смысл которой с первого взгляда мог показаться сугубо финансовым. Российским финансовым агентам за границей (Угету в США, Замену в Англии и Франции) было предоставлено право распоряжаться денежными суммами Иностранного отдела Министерства финансов. При этом указывалось, что «финансовые агенты…, если наступят крайние внешние обстоятельства, должны будут распоряжаться самостоятельно в государственных интересах находящимися в их ведении суммами, согласуя свою деятельность с указаниями Бернацкого»[78]. Теперь российские дипломатические представительства получили собственные крупные денежные ресурсы, позволявшие финансировать русскую эмиграцию и после окончания гражданской войны. Хотя формально они подчинялись теперь минфину белого Юга Бернацкому (он, как и Деникин, становился носителем всероссийского статуса), относительная автономия посольств укрепилась. Созданный в феврале 1921 г., Совет послов позиционировался как единственная российская власть после падения белого Крыма и Забайкалья в 1920 году. Следует помнить о претензиях российских посольств на статус легитимных структур, обладающих преемственностью от 1917 г., о чем заявлялось сразу же после прихода к власти большевиков.

Показательным фактом осуществления преемственности власти военно-политическим руководством белого Юга стала попытка обеспечить получение части золотого запаса России, находившегося, как известно, в специальном составе, следовавшем вместе с поездом Верховного Правителя от Омска до Нижнеудинска. 2 февраля 1920 г., уже после ареста Колчака, за несколько дней до его гибели, Нератов обратился к Сазонову с телеграммой, в которой отметил, что для «оплаты военных заказов, покрытия других расходов, вызываемых военными и государственными задачами, генерал Деникин возбудил уже перед адмиралом Колчаком вопрос о передаче в его распоряжение части золотого запаса. Ныне, применительно к создавшейся в Сибири и на Юге России военной и политической обстановке, мысль о необходимости надежного помещения за границей находящегося в Сибири золотого запаса, передаче права распоряжения этим запасом правительству генерала (Деникина. – В.Ц.) представляется бесспорной и требующей безотлагательного осуществления». Нератов полагал «немедленно вывезти золото за границу, депонировав его на хранение с целью получения под обеспечение им по мере надобности кредитов в Англии, САСШ, Японии примерно в равных долях». От имени Главкома ВСЮР («коему принадлежит право указания своих правопреемников») считалось возможным привлечь к посредничеству консорциум ведущих мировых банков. Однако спасти золотой запас и передать его Деникину не удалось.

Необходимость спасения власти стала неотложной задачей и для самого Верховного Правителя. В конце декабря, после «ультиматума» Пепеляевых и формального согласия на созыв законодательного (в перспективе) ГЗС, Колчак, очевидно, считал дальнейшие уступки «демократизации» излишними. Получая информацию из Иркутска и Читы (через полковника Сыробоярского), Колчак еще 19 декабря согласился «объединить все вооруженные силы тыла армий в одних руках, авторитетных также и в глазах японского командования»[79]. При известии о готовящемся выступлении эсеровского подполья в Иркутске он, не известив о своем решении Совет министров, подписал приказы № 240/а и № 241. Согласно им атаман Забайкальского казачества, командующий Забайкальским военным округом генерал-майор Г. М. Семенов, производился в генерал-лейтенанты и назначался Главнокомандующим войсками сразу трех военных округов: Забайкальского, Приамурского и Иркутского «на правах Главнокомандующего армией» – «для обеспечения государственного строя и порядка в глубоком тылу армии»[80].

Данные приказы сводили на нет все проекты «административной революции». Ведь теперь атаман Семенов становился диктатором, действующим по Положению о полевом управлении войск, и таким образом все попытки Совмина осуществить разделение военной и гражданской власти, вернуться к принципам «Конституции 18 ноября» оказывались бесполезными. По оценке Гинса, «назначение атамана Семенова главнокомандующим, без ведома Совета министров и без точного определения прав главнокомандующего, поставило правительство в чрезвычайно неловкое и затруднительное положение…, объявление всей территории театром военных действий и, следовательно, подчинение всех гражданских властей военным лишало Совет министров всякой власти»[81]. Приказы Колчака вызвали недовольство и у бывшего в Чите Третьякова, не без оснований считавшего, что в данных условиях Российское правительство делается излишним[82]. Правда, в условиях начинающегося революционного движения, грозившего, по словам самого Г. М. Семенова, «смертельным ударом с тыла», Совмину приходилось мириться с тем, что носителем власти становился одиозный для многих «демократов» казачий атаман, располагавший как вооруженными силами, необходимыми для борьбы с повстанцами, так и поддержкой со стороны Японии.

Сам новый диктатор отнюдь не стремился оказывать поддержку начатых правительством преобразований, действовал самостоятельно, прямолинейно и быстро, опираясь на полученные от Колчака «рычаги власти». В первых же своих приказах в новой должности генерал Семенов призывал «все население сплотиться вокруг армии и помочь ей в ее трудной работе по восстановлению права и государственности», а для создания «фундамента представительства» учредил в Чите совещание из представителей органов самоуправлений, общественных, профессиональных и экономических объединений (игнорируя тем самым работу по открытию ГЗС)[83]. С Третьяковым в Чите перестали считаться, и он вскоре отбыл в Харбин, одновременно проинформировав Иркутск и Париж (телеграмма Сазонову) о своей отставке[84].

Дальнейшие действия Совета министров, атамана Семенова и Верховного Правителя должны были бы направляться на ликвидацию мятежа. Но Троектория совершила серьезную политическую ошибку, пойдя на переговоры с восставшими. С самого начала переговоров определилась принципиальная разница позиций. «Социалисты» настаивали, чтобы Совет министров издал акт об отречении Верховного Правителя от власти (так же, как 18 ноября 1918 г. Совет министров призвал его к власти). Формально Совет министров мог это сделать, опираясь на буквальное толкование «Положения о временном устройстве государственной власти в России» (в пункте осуществления «верховной государственной власти» Совмином в случае, в частности, «долговременного отсутствия» Правителя). Но Совета министров в полном составе на тот момент уже не существовало, а действия Червен-Водали (второго заместителя премьера) опосредовались Троекторией. По воспоминаниям Смирнова «Червен-Водали и Государственный Контролер (Краснов. – В.Ц.) готовы были принять требования Политцентра, говоря, что «адмирал Колчак не оправдал возложенных на него надежд, поэтому его следует отречь от власти Верховного Правителя постановлением Совета Министров». «По-видимому, – отмечал морской министр, – у этих лиц чувство злобы было выше их рассудка и их предложение звучало столь несообразно, что даже не было поставлено на голосование». Превратно понятые требования компромисса с оппозицией сыграли роковую роль в решении вопроса о власти[85].

Еще на переговорах 2 января 1920 г. Червен-Водали пытался выступать с точки зрения носителя «центральной власти всей России»[86]. Переговоры по телеграфу между Иркутском и Нижнеудинском об «отречении от власти» Колчака начались в тот же день, при посредстве штаба войск Чехословацкого корпуса (их контролировала квартирмейстерская часть во главе с майором Грабчиком). 3 января Политцентр выдвинул ультиматум, в котором требования относительно власти излагались так: «Адмирал Колчак должен подать в отставку; Совет министров должен подать в отставку; Атаман Семенов должен отказаться от всех должностей, которые ему были пожалованы Адмиралом Колчаком; Политические личности, которые виновны в настоящей Гражданской войне, должны быть переданы Новому Правительству; Все виновные лица должны быть переданы суду».

Ответ правительственной делегации прозвучал как капитуляция перед мятежниками. Задержанному в Нижнеудинске Верховному Правителю Троектория 3 января отправила телеграмму (№ 9442) с требованием «отречения» (именно Совет трех, а не Совет министров, en corpora, стал инициатором ее отправки, что сужало правовое поле подобного действия, хотя в ней и указывалось на «единогласное настояние Совмина» об отказе Колчака от прав Верховного Правителя и об их передаче Деникину). Телеграмма была отправлена в 14.20 3 января, получена в поезде Верховного в 23.00 и расшифрована в 23.30 по местному времени. Призыв к отречению мотивировался тем, что с дальнейшее существование в Сибири возглавляемой Вами (Колчаком. – В.Ц.) российской власти невозможно». «Отречение» в пользу Деникина («обеспечивающее от окончательной гибели Русское дело») давало «возможность сохранить идею Всероссийской власти, сохранить государственные ценности (золотой запас. – В.Ц.) и предупредить эксцессы и кровопролития»[87]. Червен-Водали, Ларионов и Ханжин решили также, что и «Совет министров подаст в отставку…, как только будут разработаны образцы, по которым будет сформировано местное или областное Правительство; тогда будут переданы должности, и с этого времени все обязанности переходят к новой власти». Лишь в отношении полномочий атамана Семенова Троектория ничего не смогла решить, хотя бы потому, что повлиять на него (в отличие от Колчака) было уже не в ее власти: «Польза, которую может доставить отставка Генерала Семенова для Восточной и Забайкальской Области, а также для Иркутска должна быть доказана. Правительство со своей стороны сомневается в пользе этой меры»[88].

Передача власти и распределение полномочий Верховного Правителя были оформлены последним подписанным Колчаком указом от 4 января 1920 г. (см. приложение № 5). Его содержание относилось в основном к делам белого Востока, тогда как о правопреемстве «Всероссийской власти» говорилось как об уже состоявшемся акте (фактически после постановления Совета министров от 22 декабря 1919 г. так и было, хотя слова «передаю власть» в Указе отсутствовали). «Ввиду предрешения мною (Колчаком. – В.Ц.) вопроса о передаче Верховной Всероссийской власти Главнокомандующему Вооруженными Силами Юга России генерал-лейтенанту Деникину, впредь до получения его указаний», применительно к «Российской Восточной Окраине» Указ предоставлял «Главнокомандующему вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского Военного Округа, генерал-лейтенанту атаману Семенову всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной Окраины». Семенову поручалось также «образовать органы государственного управления в пределах распространения его полноты власти». Подобное повышенное внимание к белому Востоку объяснялось не только местонахождением Колчака, но, во многом, опасениями адмирала, что в случае отказа от статуса Всероссийской власти на Дальнем Востоке возобладают сепаратистские тенденции. В Указе говорилось о «сохранении на нашей Российской Восточной Окраине оплота Государственности на началах неразрывного единства со всей Россией». Указ санкционировал создание Семеновым как высших военных, так и гражданских структур управления, но исключительно в орбите влияния «объединенной Российской Верховной власти», то есть под руководством Деникина[89]. Юридическую природу этого акта нельзя считать неправомерной или сфальсифицированной. Он опирался на решение уполномоченной Советом министров Троектории, был подписан Верховным Правителем России адмиралом Колчаком и Председателем Совета министров Пепеляевым. Полномочия Деникина и Семенова призваны были сохранить «цепь преемственности» в руководстве Белым движением.

Так завершилась история Российского правительства и Российской армии в белой Сибири. Как известно, Колчак и Пепеляев, лишившиеся после «нижнеудинского акта» собственного конвоя, были арестованы представителями Чехословацкого корпуса, переданы Политцентру, а затем – большевистскому Иркутскому ВРК, постановлением которого оба они без суда были расстреляны 7 февраля 1920 г. Так символически было уничтожено Российское правительство, представленное Верховным Правителем и Председателем Совета министров. Не успевшие выехать в Маньчжурию и Забайкалье министры, в том числе и участники Троектории, были также арестованы Политцентром, переданы большевикам и судимы показательным процессом в мае 1920 г. Члены «самозванного и мятежного правительства» (по оценке большевистского декрета) Червен-Водали, Ларионов, министр труда Л. И. Шумиловский и директор Русского бюро печати А. К. Клафтон были приговорены к высшей мере наказания (приговор приведен в исполнение 23 июня 1920 г.). Их реабилитация не проведена до сих пор и, видимо, не предполагается в обозримом будущем. Главнокомандующий Восточным фронтом генерал-лейтенант Владимир Оскарович Каппель погиб от обморожения при переходе по р. Кан, а остатки белых армий отступили в Забайкалье, составив основу Вооруженных сил Российской Восточной Окраины, продолжив «борьбу с большевизмом» в 1920 г.

Глава 9

Итоги и перспективы политики «смены курса» в Белой Сибири.

«Правительство борьбы с большевиками – мира с ними не заключит никогда» – таким был стержень политического курса не только Российского, но и всех белых правительств. Для успеха этой борьбы требовалось найти оптимальные формы военно-политической организации. В Сибири и на Дальнем Востоке противодействие большевикам основывалось на сформировавшейся на рубеже 1917–1918 гг. политической модели, предусматривавшей сильное влияние представительных органов власти на исполнительные структуры (учредительно-санкционирующие функции Сибирской Областной Думы по отношению к Временному Сибирскому правительству и Временному правительству Автономной Сибири, Уфимского Государственного Совещания – по отношению к Временному Всероссийскому правительству). Оставаясь под влиянием революционных событий 1917 г., данное «представительство» носило преимущественно социалистический характер, ориентированный на линию эсеровских программ. Исполнительная власть на Востоке России стремилась к поддержке наиболее эффективных в условиях войны «диктаториальных форм» правления (роспуск Сибирской Областной Думы – по фактической инициативе Временного Сибирского правительства, деятельность Административного Совета, участие Совета министров Временного Всероссийского правительства в «омском перевороте» 18 ноября 1918 г.). «Диктатура», в свою очередь, стремилась опираться на представительскую систему: об этом официально заявлял Верховный Правитель, для этого создавались Экономическое и Земское Совещания, «общественность» привлекалась к работе в правительственных структурах. Но в отношении представительной системы исполнительная власть выполняла учредительно-санкционирующую функцию. «Общественность» призывалась «сверху».

Политический кризис конца 1919 г., вызванный падением Омска, привел к «административной революции», ориентированной на сотрудничество с общественностью (в том числе – с оппозиционной). Но, меняя курс, белая власть не учла степени потенциального недоверия к своей политике. Кадеты и правые общественно-политические структуры в той или иной форме (вплоть до создания добровольческих дружин Святого Креста) поддерживали Российское правительство, но правоцентристская общественность оказалась недостаточно сплоченной и влиятельной. Левые же и левоцентристские группы (эсеры, кооператоры, областники) не только не стремились к сотрудничеству с властью, но, напротив, готовились к вооруженному мятежу (оправдывая его, в частности, местью за переворот 18 ноября). Получался парадоксальный и во многом порочный круг. Чем больше правительство говорило об «отказе от диктатуры» и «союзе с демократией», тем сильнее становились позиции противников «колчаковщины» среди «общественности», видевших в «административной революции» проявление слабости власти, тактические уступки, а не искреннее стремление к переменам. Еще один, во многом парадоксальный, замкнутый круг заключался в стремлении Российского правительства обеспечить «прочность власти» путем «сближения с народом», реформирования системы управления посредством осуществления принципа «разделения властей» (применительно к власти военной и гражданской). Однако на практике чем больше говорилось и делалось для того, чтобы «власть военная подчинялась власти гражданской», тем слабее становились белый фронт и тыл, усиливалась борьба за власть. Подтвердился тезис об опасности политических перемен в тылу во время неудач на фронте.

Была ли ошибкой «административная революция»? С точки зрения тактики «борьбы с большевизмом» в условиях Сибирского Ледяного похода, когда каждая незначительная ошибка вела к значительным неудачам, потере времени и инициативы, политические преобразования оказались вредными. Гораздо эффективнее становились бы укрепление власти, ее централизация, вплоть до единоначалия. К этому решению пришли как деятели Российского правительства (создав Троекторию), так и сам Колчак (учреждая Верховное Совещание и передавая атаману Семенову чрезвычайные полномочия в области управления Российской Восточной окраиной). Однако с точки зрения долгосрочной стратегии – союз власти и общества, взаимное доверие военной и гражданской власти были необходимы для обеспечения единства фронта и тыла Белого движения. Без достаточной «народной поддержки» становилась очевидной невозможность опоры лишь на армию, обескровленную потерями во время боев на Урале и в Западной Сибири.

Конец 1919 г. в истории Белого движения на Востоке России характерен образованием целого спектра управленческих систем: от представительно-парламентской (Всесибирский Земский Собор) до уже апробированной диктаторской (чрезвычайные полномочия атамана Семенова). При этом действующей оставалась и прежняя, хотя и реформированная, модель Российского правительства (Верховный Правитель – Совет министров), основанная на «Конституции 18 ноября». Можно предположить, что при стабилизации фронта, остановке наступления Красной армии правительство имело бы возможность упрочить свое положение и получить искомую поддержку «общественности» (прежде всего правой и правоцентристской). Левая, «непримиримая» оппозиция, парализованная результативной работой контрразведки, оказалась бы расколотой, и часть ее (как это уже было после «переворота 18 ноября») неизбежно бы вернулась на путь сотрудничества с властью, принимая участие в работе Земского Совещания и впоследствии созданного законодательного органа. Восстановление единства Российского правительства, совместная, а не раздробленная пространствами Транссиба работа Верховного Правителя и Совета министров укрепили бы исполнительную вертикаль. Но этого не произошло. Трагедия Белого движения в Сибири заключалась в том, что для осуществления альтернатив требовалось время, которого оно уже не имело.

Реализация любых политических проектов зависела, в конечном счете, от успехов на фронте. По точному замечанию Гинса «правительство волею судеб не только не укрепило своих позиций, но политической бездеятельностью, проистекавшей главным образом из-за невозможности сноситься с Верховным Правителем и доложить ему принятые постановления, усилило общее разочарование. Впрочем, при том положении дел на фронте, которое создалось к началу декабря, политическими реформами можно было только отсрочить, но не устранить крушения власти»[90]. Во многом схожие политические процессы происходили в это же время на белом Юге и Севере России.

Раздел 2

Эволюция политических структур на белом Юге России (ноябрь 1919 г. – март 1920 г.)

Глава 1

«Кубанское действо» и перемены в политической системе Края.

Провал «похода на Москву», поражения ВСЮР в боях на линии Киев – Орел – Царицын и широкое повстанческое движение в тылу («махновщина») осенью 1919 г. привели руководство белого Юга к осознанию необходимости политических перемен для усиления «борьбы с большевизмом». Как и в Сибири, первоначальные преобразования происходили в форме укрепления существующей властной вертикали, приоритета исполнительной власти, военного управления. Одной из основных причин неудач на фронте считалась потеря боеспособности кубанских казачьих частей из-за отступнической позиции части т. н. «самостийных» депутатов Рады. По оценке Деникина, развернутая анти-добровольческая кампания под лозунгами «полного невмешательства главного командования в дела Кубани» помогала большевикам, рассчитывавшим лишить единства южнорусское Белое движение[91].

Истоки противоречий Главного командования ВСЮР со структурами управления Кубанского Края восходят к лету 1918 г. Накануне Второго Кубанского похода из штаба Добрармии было направлено официальное письмо атаману – генерал-лейтенанту А. П. Филимонову, в котором были четко обозначены приоритеты взаимоотношений в сфере «разрешения вопроса об организации вооруженной силы». В принципе данное заявление не выходило за рамки военно-политического соглашения, заключенного еще генералом Корниловым в марте 1918 г., в ауле Шенджий, при объединении Добровольческой армии с Кубанским Правительственным отрядом. Командование Добрармии по-прежнему сохраняло за собой военное руководство, усиленно подчеркивая, что только при восстановлении военного единства возможно политическое сотрудничество: «Местные полки и пластунские дивизии первой очереди, призывавшиеся на службу в мирное время и составлявшие части общегосударственной армии, и теперь должны составить отнюдь не территориальные временные Кубанские войска, а войти в состав Добровольческой армии, выполняющей общегосударственные задачи и составляющей кадр будущей Великой Армии». 3 августа 1918 г., в преддверии созыва Краевой Рады, Деникин выражал уверенность, что местный парламент «создаст единоличную твердую власть, состоящую в твердой связи с Добровольческой армией». Указывались приоритетные направления краевой политики: «Только казачье и городское население Области, ополчившееся против врагов и насильников и выдержавшее вместе с Добровольческой армией всю тяжесть борьбы, имеет право устраивать судьбу родного края. Но пусть при этом не будут обездолены иногородние: суровая кара палачам, милость заблудившимся темным людям и высшая справедливость в отношении массы безобидного населения».

Существенно усилил позиции генерала Деникина приказ № 145 от 30 мая 1919 г. После признания Главкомом ВСЮР власти Верховного Правителя России южнорусские казачьи войска должны были самостоятельно решить вопрос о своем правовом статусе в отношениях с Омском. Приказ № 7 от 12 июня 1919 г. устанавливал: «Все занимаемые Вооруженными Силами Юга России территории, лежащие вне пределов областей казачьих войск в границах их, существовавших до 28 октября 1917 г., поступают в управление Верховного Правителя России, а временно – в управление Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России»[92]. Данная проблема, как отмечалось выше, решалась, во-первых, через признание Российским правительством казачьего самоуправления (Грамота от 7 мая 1919 г.), а во-вторых, посредством организации представительных структур Южнорусской власти, проекты которой рассматривались на заседаниях Южно-русской конференции государственных образований в течение лета – осени 1919 г. Однако одновременно с попытками сближения с Главным командованием росло и обоюдное противостояние, выражавшееся в т. н. «таможенной войне» между Кубанским Краем и губерниями, подведомственными Особому Совещанию, в продовольственной политике, – все это нарушало порядок комплектования и снабжения частей ВСЮР.

Косвенно на отношения с добровольческим командованием влияла и политическая система Кубанского Края, при которой власть атамана ограничивалась представительными структурами – Краевой и Законодательной Радами. Лояльность в отношениях между Деникиным и атаманом Филимоновым не могла компенсировать противодействия «самостийной оппозиции» в Парламенте. Поэтому в октябре 1919 г. главой Отдела законов Особого Совещания К. Н. Соколовым и группой депутатов Рады обсуждался проект изменения Временного положения об управлении Кубанским Краем – т. н. «кубанской конституции». Предполагалось усилить власть атамана и правительства, взяв за образец политическую систему Донского Войска. Для этого следовало упразднить Законодательную Раду, передав законодательные функции атаману и назначаемому им правительству. Высшей властью в Крае становилась Краевая Рада, созываемая ежегодно атаманом. Только перед ней он отчитывался бы в своих действиях[93]. Спецификой Краевой Рады, как и всех представительных структур казачьих войск России, было отсутствие в ней партийных фракций (первую политическую группу, «объединенную группу федералистов-республиканцев», пытался создать осенью 1919 г. заместитель председателя Рады П. Л. Макаренко). Депутаты представляли территориальные округа, и поэтому разница их политических взглядов была относительной. Тем не менее еще с 1918 года сложилось разделение на «черноморцев» (делегатов из южных и юго-западных отделов Края, примыкавших к Новороссийской губернии) – сторонников «самостийности» и «линейцев» (делегатов из отделов, пограничных с горскими народами), поддерживающих политику Главкома ВСЮР. «Отдельские» совещания стали «политическими клубами» Рады. «В них предварительно решались все важные вопросы, стоявшие на повестке… На пленарное заседание приходили с уже готовыми решениями»[94].

Деление на «линейцев» и «черноморцев» было достаточно условным, равно как и определение «самостийности». В 1919 г. применительно к Кубани (в отличие, например, от Украины) оно означало отнюдь не требование государственного суверенитета, независимости (эти лозунги вместе с «левым радикализмом демагогической окраски» характеризовались понятием «сепаратизм»), а осуществление принципов «единая Кубань в единой Федеративной Российской республике», «координация действий с Главным Командованием в борьбе с большевиками – только на основе определенного договора, как «равного с равным». Споры вызывали границы полномочий краевых органов власти, а также вопросы создания собственных вооруженных сил. Показательна в этом отношении брошюра «Какая нужна Республика трудовому народу», изданная отделом пропаганды Кубанского краевого правительства. Красноречивое название определяло радикальное содержание. Автор (И. Рашковский) убеждал читателей в полной невозможности возврата к «самодержавному строю» и из имеющихся в мировой практике форм правления наиболее предпочтительным считал «федеративную республику». Конституционную монархию «на английский манер», как наиболее популярную в 1919 г. среди идеологов Белого движения, Рашковский полагал несвоевременной для России, поскольку «народ английский тысячу лет приручал своих королей… к порядку, с оружием в руках… вбивал в их головы ту мысль, что не народ для них, а они для народа». Поэтому «нам нужна» «демократическая республика», при которой «все должны иметь право участвовать в выборах депутатов в Парламент», а выборы проводятся по «четыреххвостке» (чтобы парламент был «государственным собранием, а не купеческим, крестьянским или иным»). Республика должна быть «парламентарной», потому что «нужно чтобы охранялись и исполнялись хорошие законы» («нужно, чтобы министры ответствовали перед законодательным собранием»). «Парламент должен быть однопалатным», исключительно выборным органом. И конечно, в России, ввиду обширности территории, многочисленности населения, разнообразия религиозных, национальных особенностей, возможно введение только лишь «федеративной республики». «Каждый народ должен писать самостоятельно нужные ему законы; а те законы, которые одинаково интересны для всей России, могут писаться в Петрограде, но только по взаимному согласию всех населяющих страну народов». Противниками республиканского строя, по мнению Рашковского, являются политические партии, начиная от монархистов и заканчивая РСДРП (б), так как каждая из них (хотя и по-своему) стремится к централизации. Сторонниками же республики станут «все те народы и все те Края, которым было и будет тяжело под пятой централизма государственной власти», и особенно «казачество и горские народы». Автор приводил в пример Законодательную Раду Кубанского Края, контролировавшую правительство и атамана, настаивал на универсальности подобной формы управления во всей будущей России. Помимо казачьих войск и горцев, сторонниками «федерализма» он считал «Сибирь, Украину, Урал, Туркестан, Кавказские народы (Закавказье. – В.Ц.), Белоруссию, Бессарабию, Литву, Поляков, Финляндию». Говоря о перспективах государственного строительства, Рашковский заявлял: «Когда будут устроены отдельные части России, правительства этих частей должны будут устроить съезд, на котором и выработают союзный договор (Конституцию)», положившему бы начало «Новой, Великой, Российской, Федеративной Республике». Подобного рода брошюры лишь углубляли разногласия между Главным Командованием и кубанскими политиками, стремившимися к максимальной самостоятельности[95].

Главком ВСЮР и Особое Совещание ориентировались на сотрудничество с «линейцами», составлявшими почти половину депутатов Рады, при возможной нейтрализации «самостийников – черноморцев». Подобная тактика требовала определенной политической гибкости, что в условиях гражданской войны не всегда удавалось. В случае же изменения краевой Конституции и усиления исполнительной вертикали сотрудничество Главкома ВСЮР с атаманом и правительством укреплялось бы, что позволяло, по мнению Главного командования, эффективнее решать проблемы текущей политики. Но внесение поправок в Конституцию было прерогативой Парламента. 24 октября 1919 г. начала работу 3-я сессия Кубанской Чрезвычайной Краевой Рады, в повестке дня которой не значилось никаких вопросов о пересмотре «Временного Положения». Среди прочих там были пункты «о действиях Парижской делегации», «о работе Южнорусской конференции». «Парижская делегация» из депутатов Рады (Л. Л. Быча, В. Д. Савицкого, А. А. Намитокова и А. И. Калабухова) была отправлена во Францию для «дипломатического представительства самостоятельного Кубанского государственного образования», с правом заключения международных соглашений, с последующей отчетностью перед Краевой Радой. 29 мая 1919 г. на имя председателя мирной конференции, премьера Франции Клемансо, Быч направил обращение следующего содержания: «Признать территорию Кубани с ее определенными границами, с ее правительством, ответственным перед представителями народа (Радой. – В.Ц.), и с ее армией – за независимое государство, допустить на этом основании представителей территории Кубани к работе Конференции, относящейся к судьбам России в целом и в частях, допустить территорию Кубани как независимое государство в число членов Лиги Наций».

Сам факт отправки самостоятельной делегации для решения вопросов внешней политики юридически был весьма спорным. Действительно, кубанские власти обладали правом ведения дипломатических переговоров, а Рада могла «утверждать договора, заключаемые с другими государствами, государственными образованиями и областями»[96]. Стремление стать субъектом международного права было характерно и для «старшего брата» Кубани – Всевеликого Войска Донского, отправившего в Париж весной 1919 г. специальный меморандум, в котором «державам-победительницам» предлагалось «Признать Донскую Республику… самостийным государственным образованием»[97]. Однако в то же самое время, еще в декабре 1918 г., Кубанское правительство одобрило решение «об общем представительстве Государственных образований России в международных отношениях» и тем самым признало полномочия «общего представителя Государства Российского на Международном мирном Конгрессе» – С. Д. Сазонова. А в соответствии с установленными Российским правительством «пределами полномочий» Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России «в сфере внешней политики» предоставлялось «самостоятельное руководство иностранной политикой в пределах вопросов, касающихся вверенной ему территории и не имеющих общегосударственного значения». Правда, как указывалось выше, казачьи земли исключались из непосредственного подчинения Главкома ВСЮР, но в любом случае «общее руководство в области внешней политики» могло принадлежать только Российскому Правительству, а не отдельным краевым образованиям, хотя бы и в пределах «разделения полномочий»[98].

Возможно, что деятельность делегации в Париже и не вызвала бы серьезных протестов со стороны Главного Командования (хотя Сазонов и Маклаков в своих телеграммах неоднократно указывали на опасность сепаратистского поведения кубанских делегатов), если бы не подписанный ею в июле 1919 г. «Договор дружбы» с делегацией правительства «Республики Союза Горцев Кавказа» (А. Чермоев – глава делегации, И. Гайдаров, Х. Хадзарагов, Г. Бамматов – министр иностранных дел). Главным смыслом договора было обоюдное признание государственного суверенитета, поскольку «политическое, культурное и экономическое преуспеяние Кавказа и пользование благами мира возможно лишь при упрочении дружественных отношений между кавказскими государствами». В первом же пункте «Договора» значилось: «Правительство Кубани и правительство республики Горских Народов Кавказа настоящим торжественным актом взаимно признают государственный суверенитет и полную политическую независимость Кубани и Союза Горских Народов Кавказа». Далее шли пункты, касавшиеся «территориальных границ между Кубанью и Республикой Союза Горских Народов Кавказа» (их следовало установить «последующими дружественными соглашениями между договаривающимися сторонами), «товарообмена и таможни», «транспорта», «почт и телеграфов», «денежного обращения» (их тоже следовало «урегулировать путем особых дополнительных договоров»). 3-й пункт обязывал Кубань к проведению самостоятельной политики на Северном Кавказе: «Стороны обязуются не предпринимать ни самостоятельно, ни в форме соучастия с кем бы то ни было никаких мер, клонящихся к уничижению или умалению суверенных прав Кубани и Республики Союза Горских Народов Кавказа»[99]. И хотя этот договор не был ратифицирован представительными структурами Кубани, не имел необходимого номера и был напечатан с «открытой датой» («…июля 1919 года»), он стал «последней каплей, переполнившей чашу долготерпения» Главкома ВСЮР. Ведь речь в этом договоре шла не просто о суверенитете Кубани, но и о суверенитете Горской Республики, не признанной ни командованием ВСЮР, ни Российским правительством. Меджлис Союза Горских Народов осенью 1919 г. проводил откровенно «антиденикинскую» политику, поддерживая повстанческое движение на территории Чечни и Дагестана, и договор фактически санкционировал это движение Кубанью (тем более что 4-м его пунктом предусматривалось подчинение меджлису кубанских войсковых частей, если таковые оказывались на территории Горской Республики).

Реакция со стороны Главкома не заставила себя ждать. Как только сведения о договоре проникли в прессу (сперва в грузинские газеты), 25 октября 1919 г., с пометкой «срочно», был разослан приказ-телеграмма № 016729, определивший договор как «измену России», «обрекавший на гибель Терское войско»[100]. И хотя в договоре говорилось, что «установление территориальных границ между Кубанью и республикой Союза Горских Народов имеет быть предметом особых последующих дружественных соглашений», Деникин правомерно усмотрел в этом «отторжение от Терско-Дагестанского Края горских областей». А это, безусловно, предполагалось в случае исключения из Терского Войска станиц Плоскостной Чечни и Ингушетии («Сунженская линия»)[101]. Кроме того, Тер-ско-Дагестанский Край, как субъект права, уже входил в категорию территорий, на которые распространялась власть Главкома ВСЮР, и любые подобного рода соглашения требовали его санкции, равно как и санкции государственных структур Терского Казачьего Войска. Таким образом, данный договор имел все основания считаться «юридически ничтожным», если исходить из норм права, действовавших на территории, занятой ВСЮР, и полностью игнорировать полномочия Союза Горцев. Однако действия Главкома ВСЮР не ограничились приказом-телеграммой. Важнее было не только дезавуировать соглашение, но и утвердить приемлемый для Главного Командования принцип государственного нормотворчества, и, при возможности, добиться желаемых изменений кубанской Конституции. Заочно предавая всех участников договора (как членов кубанской делегации, так и представителей Союза Горцев) «военно-полевому суду за измену», Деникин решил действовать по нормам Положения о полевом управлении войск. С этой целью вся Кубань была объявлена «тыловым районом Кавказской армии», состоявшей преимущественно из кубанских казачьих частей, и действующие на ее территории структуры власти были обязаны подчиняться военным. Командующий армией генерал-лейтенант П. Н. Врангель, противник «самостийности», был заинтересован в «прочности тыла» и надежности поступающих к нему пополнений. Он полностью поддерживал проект усиления исполнительной власти в Крае, согласуя свои действия с Деникиным и профессором Соколовым.

1 ноября «командующим войсками тыла» был назначен генерал-лейтенант В. Л. Покровский (телеграмма Врангеля № 560). На него возлагалась задача ареста одного из подписавших договор депутатов Рады, бывшего в Екатеринодаре – А. И. Калабухова (позднее потребовалось арестовать еще 12 депутатов – «самостийников»). 5–6 ноября Покровский дважды требовал от Рады лишения их депутатской неприкосновенности, недвусмысленно намекая на возможность применения силы в случае «неповиновения» Парламента. С правовой и политической точек зрения подобные действия Главного Командования были далеко не бесспорны. Здесь не только нарушались заверения в признании прав и свобод казачества, но и создавался прецедент игнорирования любых суверенных законоположений, опираясь на неоспоримое «право военного времени».

Начался конфликт властей, вошедший в историю гражданской войны как «кубанское действо». Краевая Рада в первые дни после начала своей работы выразила категорическое несогласие с требованиями Главного Командования. 2 ноября единогласно была принята резолюция, в которой «парижской делегации» гарантировались «полная неприкосновенность» и ответственность исключительно перед Радой, приказ-телеграмма Деникина объявлялся «нарушением суверенных прав Кубанского Края, а также и прав государственных образований Дона и Терека», требовалась его «срочная отмена». Впредь до прекращения конфликта делегация Кубани заявляла о приостановке своего участия в работах Южнорусской конференции[102].

Однако после «ультиматума» Покровского, когда атаман Филимонов фактически признал невозможность обеспечения депутатской неприкосновенности, конфликт быстро закончился. Лидер «самостийной оппозиции» в Раде Макаренко нерасчетливо попытался поставить вопрос о доверии атаману и передаче власти Президиуму Рады. «Расколоть» парламент не удалось, и Рада выразила доверие Филимонову. После этого Макаренко скрылся, «оппозиция» лишилась своего лидера и быстро сдала позиции. Уже 6 ноября Калабухов, П. Макаренко, Омельченко, Манжула и Роговец «решили, во избежание насильственных против Краевой Рады действий со стороны расположенных вокруг помещения Рады войск, добровольно отбыть во дворец Войскового Атамана, согласно полученным указаниям». Тем самым вопрос о депутатской неприкосновенности снимался. В этот же день Краевая Рада приняла новую резолюцию. Объявлялось, что «кубанская делегация во Франции лишается полномочий», а Рада «торжественно подтверждает свою решимость вести борьбу с большевизмом до полной победы в полном и неразрывном союзе с Добровольческой Армией». В соответствии с намерениями Главного Командования подтверждалась необходимость «в интересах борьбы за возрождение Единой, Великой, Свободной России, организации общей государственной власти на Юге России с сохранением для Кубани, Дона и Терека широких прав по устроению их внутренней жизни». Вместо протеста по поводу ареста депутатов Рада ограничилась лишь «просьбой» об «освобождении», а если это «невозможно», то «судить их в кубанском суде». В отношении членов делегации во Франции была «просьба» об изъятии их дела от «военной подсудности» и «организации следствия и суда» над ними «кубанской судебной власти с участием, если того пожелает генерал Деникин, его представителей». Отдельным пунктом отмечалась «просьба» «передать командование кубанскими тыловыми частями кубанскому войсковому атаману», что предполагало отмену режима тылового района Кавказской армии. Тем самым Рада все-таки не отходила от принципов регионального суверенитета, подчеркивая сохранение статуса местной судебной системы и воинских частей, размещенных в Крае. Генерал Покровский дал Раде письменные заверения в том, что он «сохранит жизнь всем арестованным, согласно приказа от 6 ноября, членам Рады, независимо от приговора военно-полевого суда». Это обещание не распространялось, однако, на единственного члена парижской делегации, оказавшегося в эти дни на Кубани, – А. И. Калабухова, казненного 7 ноября 1919 г.

В оценке действий делегации примечательна позиция главы Союза Возрождения России народного социалиста В. А. Мякотина, считавшегося одним из ярких «демократов» на белом Юге. Он отмечал, что «большинство членов Рады называют себя федералистами», но в то же время «не представляют себе, что внутри федерации немыслима экстерриториальность и не может быть речи о самостоятельных государствах». «Политику Рады, – считал Мякотин, – трудно назвать демократической», учитывая ограничения в избирательной системе (10-летний ценз оседлости для участия в выборах) и земельной политике (передача всего земельного фонда казачьему сословию). «На автономии Кубани, как и на автономии Дона, никто не покушался и существующие до сих пор проекты создания общегосударственной власти на Юге России предусматривали эту автономию в весьма широких размерах. Спор шел о другом, – должна ли и может ли быть рассматриваема Кубань сейчас как самостоятельное государство. И вот в этом-то споре руководители Кубанской Рады заняли совершенно непримиримую позицию, что Кубань является именно самостоятельным государством и что она может отказаться от своего суверенитета и своей самостоятельности только в момент созыва Российского Учредительного Собрания». Но это неверно. «Русская демократия, в том числе и кубанская, кровно заинтересована в скорейшем возрождении России, в скорейшем восстановлении ее государственного единства.

Но этого возрождения чрезвычайно трудно достигнуть… без предварительного создания единства государственной власти, единства финансов, единой экономической политики и единой армии. Идти к той же цели путем союза отдельных областей, превращающегося в свое время в отдельное государство, значило бы идти чрезвычайно долгой и опасной дорогой… Руководители Рады в погоне за государственной самостоятельностью Кубани стремятся ввести собственную политику… В таких «самостийнических» стремлениях очень мало демократизма, но много дешевой демагогии». Правда, после вынесения Радой решения об аннулировании полномочий «парижской делегации» Мякотин полагал конфликт исчерпанным и призывал стороны к компромиссу[103].

«Действо», однако, продолжилось. На заседании 8 ноября депутаты Траценко и Каплин поставили вопрос «о необходимости, в видах усовершенствования строя управления, предупреждения осложнений в Крае и на фронте и сохранения жизни арестованных членов Рады, произвести некоторые изменения ныне действующего Временного Положения об управлении Кубанским Краем». Легкость и быстрота, с которой голосовались поправки, принципиально менявшие структуру политической системы Края (они были приняты в течение немногим более трех часов в двух чтениях), свидетельствуют как о растерянности «самостийной оппозиции», так и о готовности части депутатов Рады провести обсуждавшиеся накануне сессии поправки, используя «ультиматумы» со стороны Главного командования (показательно, что поправки были приняты после выступления в парламенте Врангеля, говорившего депутатам о важности укрепления фронта и тыла). Но в конце заседания 8 ноября был принят документ, в преамбуле которого уже не осталось и следов оппозиции: «Кубанский Край мыслит себя неразрывно спаянным с Единой, Великой и Свободной Россией. Население Края сохраняет твердую уверенность в близкой победе над врагами России и непоколебимое решение вести борьбу до конца в тесном союзе с Добровольческой Армией». Провозглашалась и важность участия в работе Южнорусской конференции для «создания единой Государственной власти на Юге России с участием в ней представителей Кубани и с сохранением за Кубанью широких прав по устроению краевой жизни через свои представительные учреждения и органы исполнительной власти». Далее шли конституционные поправки, сводившиеся к следующему: Законодательная Рада распускалась и ее функции передавались Краевой Раде. Учреждалась особая Атаманская Рада, назначение которой определялось «исключительно для избрания Войскового Атамана». Порядок ее избрания еще следовало утвердить. Расширялись полномочия исполнительной власти, и хотя правительство сохраняло свою ответственность перед Радой, атаман получил право роспуска Краевой Рады в случае «несогласия с вотумом недоверия Правительству», при этом в течение двух месяцев следовало провести новые выборы парламента, а в случае повторного вотума недоверия – отправлялось в отставку правительство[104].

Прошли перевыборы кубанского руководства. Несмотря на выраженное ему доверие, Филимонов заявил о своей отставке, и новым атаманом стал генерал-майор Н. М. Успенский («большой доброжелатель Добровольческой армии», по оценке Деникина), председателем Рады стал также лояльный к Главному Командованию Д. Е. Скобцов, правительство возглавил «линеец» Ф. С. Сушков. Так военно-политическое руководство белого Юга смогло выйти из начавшегося кризиса в отношениях с казачеством. Однако достигнуто это было не путем «распутывания» сложных взаимоотношений внутри белого тыла, а с помощью «силового варианта» объявленного «военного положения» и «ценой крови» казненного по приговору военно-полевого суда Калабухова (остальные арестованные члены Рады были помилованы решением Главкома ВСЮР, хотя им запретили проживать на территории Кубанского Края и они были высланы за границу).

Примечательна оценка атаманом Филимоновым положения на Кубани в конце 1919 г. 2 декабря им было отправлено письмо Деникину, в котором атаман накануне своей отставки предупреждал Главкома от излишнего доверия к тем, кто обвиняет кубанцев в «самостийности»: «Наиболее пугающее всех и постоянно Вас тревожащее «самостийное» течение никогда не имело и не имеет корней в массе кубанского населения и фабриковалось в Екатеринодаре в небольших и малозначащих партийных и радянских кругах. Преувеличенное представление о значении на Кубани самостийников объясняется нервностью общества и излишними стараниями органов осведомления (ОСВАГ. – В.Ц.). Более опасные и гнусные явления нашего времени оставались и остаются в тени. Взяточничество, спекуляция и т. п. грехи разъедают нашу жизнь и жизнь Армии неизмеримо больше, чем временное уродливое явление Бычевское и Макаренковское. Протестантство Быча, Савицкого и др. выросло не столько на почве политической и партийной борьбы (какой там Савицкий партийный человек?!), сколько под влиянием постоянно уязвленного самолюбия во время Кубанского похода определенно презрительным отношением к ним чинов Добровольческой армии». По мнению атамана, дело «самостийников» было «осуждено на уничтожение», однако они стремились «играть» в «расчете» на союз с Петлюрой, а затем на неудачи ВСЮР и армии Колчака. Не случайно в момент приближения Восточного фронта к Волге «самостийная группа» уже собиралась «сложить оружие». Неудачи на фронте ВСЮР дали им надежду на возможность захвата влияния в Раде, но в конечном итоге их попытки провалились и они добровольно пришли к атаману. «Оказалось, что за спиной самостийников ничего и никого не было и они будировали за свой лично страх». Что касается дезертирства из кубанских полков, то это «результат усталости, шкурничества, недостатка надзора в войсковых частях и общей расхлябанности», а отнюдь не «самостийничества».

Велики были психологические последствия «кубанского действа». Филимонов отмечал, что неизбежно «усилится подпольная работа оставшихся самостийников, агитация в пользу дезертирства и зеленоармейства». Нужно ждать падения доверия «к лучшим представителям казачества, мечтающим о сближении всех казачьих областей и создании особого казачьего союза (Юго-Восточного Союза. – В.Ц.) как оплота Государства Российского» и наряду с этим «усиления популярности ничтожных и невежественных людей, ныне поставленных в ореоле мученичества». Преодолеть эти негативные последствия можно было, как считал атаман, дав «уродливому явлению естественно рассосаться или быть осужденным самим населением». Но для этого «нужно только время». Подсознательно ощущал это, очевидно, и Главком. «Вынужденный в силу государственной необходимости на применение суровых мер, – отмечал позднее Деникин, – я знал, что удар по кубанским демагогам косвенно отзовется на самосознании кубанского казачества». Исходя из результатов осенней сессии «можно было думать, что укрепление новой власти остановит тот процесс разложения, который в течение более года точил организм Кубани». Но сохранялась «затаенная обида» за «нарушенный суверенитет». Даже атаман Успенский в завершении сессии Рады говорил о готовности «сделать так, чтобы никакие посторонние силы не мешали строить нашу жизнь так, как нам угодно»[105]. «Нельзя не отметить, – вспоминал один из депутатов Донского Круга, – что отношения с казаками в первые месяцы деятельности Особого Совещания были гораздо ровнее, корректнее и добросовестнее, чем впоследствии. Только после летних побед 1919 года и занятия Орла Добровольческой армией Особое Совещание почувствовало себя Всероссийским правительством и изменило тон… Последующий отход от Орла и затем уже бегство от Харькова не произвели своего действия: даже в декабре Особое Совещание сохраняло свой великодержавный тон по отношению к своим «союзникам», как называл казаков генерал Деникин в своих приказах»[106]. Возможно, единственным выходом из создавшегося кризиса могло бы стать завершение работы Южнорусской конференции и создание «южнорусской власти» на основании проектов, которые обсуждались и были одобрены конференцией. Однако неудачи на фронте, отступление ВСЮР за Дон, потеря в конце декабря 1919 г. центров белого юга – Таганрога (Ставка ГК ВСЮР), Ростова-на-Дону (часть управлений Особого Совещания) и столицы Войска Донского – Новочеркасска – показали слабость белых армий. В Краевой Раде снова активизировалась оппозиция. После скоропостижной кончины от тифа атамана Успенского парламенту предстояло избрать нового главу исполнительной власти. Белое движение на юге России ожидали новые испытания.

Глава 2

«Административная революция» на белом Юге: реорганизация и упразднение Особого Совещания (ноябрь – декабрь 1919 г.).

Результат «кубанского действа», как могло показаться внешне, подтверждал прочность созданной в 1918–1919 гг. на белом Юге системы управления. Как отмечал Филимонов в письме Деникину, «вызов войск, суд над Калабуховым и арест заправил Законодательной Рады ускорили развязку и создали атмосферу внешнего спокойствия». Но «проблемы тыла» были далеко не исчерпаны. Развитие повстанческого движения, рост повстанческого движения под руководством Н. И. Махно, с которым не могли справиться местные власти, демонстрировали необходимость перемен. Первоначально речь шла о реорганизации существовавших структур управления. Об этом встал вопрос в самом Особом Совещании. Инициатором (26 ноября 1919 г.) выступил глава «Малого присутствия» Совещания – Н. И. Астров (интересно, что осенью 1919 г. от имени управляющего Министерством иностранных дел Российского правительства Сукина Астрову был послан запрос о возможности его приезда в Омск с целью занятия должности Председателя Совета министров (на смену Вологодскому). В подготовленной им докладной записке «К вопросу о политическом курсе» (см. приложение № 6) подчеркивалось, что «в пору великой народной смуты неизбежно проявление и нарастание анархического настроения среди наиболее неуравновешенной и в то же время наиболее активной части населения. Отрицание власти, сопротивление, противодействие всякой власти, откуда бы она ни происходила… – составляет и характеризует особенность движения в тылу армии». Схожие оценки по «характеристике махновщины» содержались в специальном бюллетене Отдела пропаганды (№ 18 от 7 ноября 1919 г.). В «махновском движении» выделялись элементы «активно-политические», «активно-грабительские» и «пассивно-анархические», а главными причинами его роста в Новороссии признавались «не экономические (аграрные) стремления новороссийского крестьянства (достаточно богатого в сравнении с другими губерниями. – В.Ц.), а его «демократические» стремления к самоуправлению».

Но Астров делал более глубокие выводы, видя в повсеместном неуважении к закону проявление двух тенденций развития «Русской Смуты». «Анархическая программа и большевизм… охватили все слои населения и позорно проявляются в забвении долга и обязанности перед государством», при этом «наряду с ростом анархии растут крайне реакционные течения, руководители которых помышляют о восстановлении старого порядка в его полноте и об использовании сил, борющихся за восстановление государства, ради мести и возвращения утраченных привилегий» (имелась в виду возросшая осенью 1919 г. политическая активность правых структур).

Чтобы успешно противостоять этим «атакам слева и справа», требовалось, по мнению Астрова, провести целый комплекс мер. «Национальная диктатура» не должна была отказываться от того, чтобы «самыми решительными и беспощадными мерами бороться с анархией и стремлениями к реставрации как проявлениями разрушительных начал, противодействующих делу воссоздания государства». «Сила и устрашение, суровое возмездие должны быть ответом на насилия палачей и руководителей анархических движений». Но для устойчивости власти требовалась народная поддержка. Как и П. Б. Струве, Астров часто пользовался ссылками на формирование в России новых общественных групп, могущих стать опорой политического курса Белого движения, преодолеть «Смутное время» ХХ века. «Власть с большим вниманием и заботливостью должна относиться к тому населению, которое встречает армию как освободительницу, жаждет проявления действий, имеющих целью установление порядка и будет служить опорой для новой власти и новой государственности. Интересы этой части населения, как не сложны они и как бы ни были они противоречивы, должны быть поняты новой властью, должны быть приняты ею под защиту от посягательств, откуда бы таковые не возникали… Представители власти должны понять, что в процессе совершившейся революции уже создался новый социальный, по существу, буржуазный строй, который будет служить власти прочной опорой, если власть признает его появление, признает его интересы и решительно возьмет их под свою защиту… бессмысленно его восстанавливать против себя. Этот слой населения образовался в городах, среди недавно низших слоев населения, он составляет все обогатившееся крестьянство». По убеждению Астрова, «государственно ориентированная» часть общества (зажиточное крестьянство, городские «средние» слои, собственники, заинтересованные в сохранении стабильности) выступает не пассивным объектом, для которого власть обязана лишь установить «законность и порядок» и «защитить» его, но активным «сотрудником», «соработником» власти. В этом, по существу, выразилась суть гражданской войны как социального противостояния в понимании идеологов Белого дела. «Моральное основание политического курса» состояло в противопоставлении «интернациональной идеи – идея национальная», а «коммунистической идее – идея собственности (индивидуальной)». Когда «местности не будут отражать на себе колебаний фронта (то есть не будут прифронтовыми. – В.Ц.), в них должны быть образованы органы земского самоуправления, которые должны быть привлечены к участию в восстановлении хозяйственной жизни. Население должно быть привлечено к самообороне… к участию в установлении порядка на местах. Населению должны быть разъяснены его права и обязанности». Пройдет еще несколько месяцев, и тезис о привлечении «общества» к управлению, через посредство различных представительных структур, в том числе и земских, станет одним из главных в политической программе Белого движения. Но не менее важны предлагаемые изменения в системе управления, в принципах организации власти.

Вторая часть записки, озаглавленная «Основные начала политического курса», содержала целый ряд пунктов, осуществление которых могло бы «оздоровить» Белое дело. Астров предлагал провести «отделение власти законодательной от исполнительной» на уровне «управления», сохраняя высшую исполнительную и законодательную власти у Главкома ВСЮР, действовавшего «по уполномочию Верховного Правителя России». Также предлагалось образовать «непартийное, деловое, объединенное единым пониманием политического курса правительство», «сосредоточить всю внутреннюю политику в одном органе, ответственном за ее единообразное осуществление», «создать ответственное перед властью Министерство внутренних дел», организовать «при высших административных органах на местах… Советы, в состав которых кроме лиц из числа местного служилого элемента (чиновников в Совете при Главноначальствующем. – В.Ц) должны войти, по назначению, представители местного населения… местного самоуправления, торговли, промышленности, кооперативов, учебных обществ и учреждений, а также других общественных организаций, если таковые, стремясь к прекращению революции и к восстановлению государства, пользуются авторитетом и влиянием среди населения». По мнению Астрова, назревала необходимость в «преобразовании Центрального Органа Управления», «для чего должны быть пересмотрены все назначения на высшие административные посты, а новые кандидаты на эти должности должны быть проводимы через Особое Совещание». Предлагалось передать руководство Совещания от военного (генерал-лейтенанта А. С. Лукомского) к гражданскому лицу (на это место выдвигались К. Н. Соколов, В. Н. Челищев и А. В. Кривошеин).

Показательна и оценка Астровым возможного восстановления монархии: «Вопрос о монархии и республике должен быть снят с очереди. Внимание населения должно быть сосредоточено на хозяйственно-экономических вопросах. Идея монархии не должна быть скомпрометирована преждевременным ее провозглашением, ибо реализация этой идеи может еще стать жизненно необходимой для России». Войну следовало вести во имя «восстановления Единой, Неделимой, Великодержавной России», за «защиту поруганной Православной Веры». Выделялся и актуальный для осени 1919 г. внешнеполитический аспект: «Эту борьбу и воссоздание Государства Главнокомандующий ведет в единении с союзниками России в мировой войне и в надежде, что славянские народы не преминут принять участие в борьбе с большевиками как с общими врагами христианской культуры и человечества». В отношении местного управления, самоуправления и самообороны следовало изменить систему назначений на административные должности: «Органы власти в местах должны быть проводниками намерений Национальной Власти и должны быть соответствующим образом перестроены. Отступление от курса, своеволие, умышленное извращение его рассматривается как нарушение доверия, как измена… Внутренняя политика должна быть сосредоточена в одном органе, ответственном за единообразное осуществление ее… Действия представителей власти на местах должны быть строго согласованы между собой. Главноначальствующий и Губернатор должны объединять эту деятельность и приостанавливать действия органов других ведомств, если эти действия находятся в противоречии с принятым курсом». Следовало реорганизовать и судебную систему: «Формы судопроизводства должны быть упрощены и процесс судебного разбирательства и следствия должны быть ускорены. Должен быть установлен новый карательный порядок и установлена новая квалификация деяний по условиям времени, составляющих преступления». Административные суды, по законодательству Временного правительства в 1917 г., следовало дополнить созданием «подвижных инспекторских комиссий, наделенных исключительными полномочиями для обследования и направления деятельности как органов гражданских, так и военных учреждений тыла армии… Комиссии эти должны иметь право увольнять служащих от должностей… на правах Высших Политических Судов… Сенаторские ревизии и дознания должны ускорить свои действия, организовав свои приемы расследования с условиями военного времени».

Наконец, в области «национального вопроса» предполагалось пересмотреть «отношение к соседним государственным образованиям» в том направлении, чтобы «они оказались заинтересованными содействовать борьбе армии за воссоздание Русского Государства и чтобы внимание их было отвлечено от надежды на помощь и протекторат иностранных держав». Астров считал, что «опыт, пережитый каждым из новообразований, дает основание думать, что центробежные стремления начинают ослабевать. Центральная политика должна это учесть и начать привлекать к себе внимание частей Русского государства»[107].

Содержание записки Астрова было схоже с планами, предлагаемыми при реорганизации Российского правительства в Сибири, проведении административных, в том числе кадровых, преобразований аппарата. Те же стремления к невмешательству военных в компетенцию гражданской власти, призывы к «демократическим преобразованиям», к «разделению властей», усилению самостоятельности Особого Совещания с целью наделения его функциями «полноценного» правительства, а не совещательного органа при Главкоме. В отличие от белого Востока, провозглашавшего в качестве главного способа «укрепления тыла» административные реформы, на белом Юге выдвигалась на первый план аграрная реформа.

Не менее показательным можно считать мнение Н. В. Савича, выражавшего взгляды «правого центра» в Особом Совещании. В переписке с Деникиным (1921–1922 гг.) он отмечал порочную практику совмещения «функций органов распорядительного и законодательного эмбрионов», неуместную после того, как «перед правительством Юга встали задачи, превышающие объем задания штаба корпуса, когда с занятием обширной территории политические задачи крайне усложнились». Создаваемые при Совещании подготовительные комиссии лишь вырабатывали законопроекты, обсуждение и принятие которых носило подчас характер «межпартийных дрязг». Савич допускал возможность «декларативного» характера «нашего законодательства», призванного «действовать на воображение массы», так как «страна привыкла к слову» (Савич ссылался на работу Совнаркома и съездов Советов). Политика Совещания в 1918–1919 гг. «была слишком похожа на политику разумного мирного времени», излишне «компромиссной» и «эволюционной», тогда как «надо было рубить с плеча направо или налево». Центристская, «непредрешенческая» основа политического курса Белого движения, бывшая предметом гордости многих военных и политических лидеров в 1918–1919 гг., оказалась вредной, так как «не удовлетворяла ни одно из течений, боровшихся с оружием в руках». В ней не оказалось «творческого авантюризма, влиятельности, задора и напора». Савич отмечал «классовый характер» гражданской войны, при котором белой власти необходимо было найти прочную социальную опору: «Военная диктатура, для того чтобы быть сильной и устойчивой, нуждается в поддержке могущественного класса…, активного, способного за себя постоять, побороться». При Петре I власть опиралась на поддержку «военного класса», «служилых людей», тогда как в 1917 г. «Временное правительство попыталось опереться на все классы, на всю массу населения. Такова же была политика Колчака». Однако «основная масса населения» оказалась «пассивной», «была еще апатична, не подготовлена, чтобы активно, с оружием в руках, встать на защиту своих идеалов». «Наша ставка на жажду законности и порядка была преждевременной, мало ей понятной». В то время как большевики выдвинули идею «диктатуры класса» (хотя и «преступного в своих верхах, но сильного сплоченностью, жаждой власти и способного за это умереть»), Особое Совещание выражало «коллекцию обсуждений, эволюций, компромиссов». Политика правительства «не была боевой», была «лишена революционного дерзания», «действия и грубой прямолинейности».

Принимая во внимание невозможность скорого «окончания междоусобной войны» и соглашаясь со многими предложениями своего политического окружения, Главком ВСЮР в принципе допускал «преобразования», направленные на «усиление ответственности» Совещания. Учитывая также «предстоящее раздельное пребывание Ставки и правительства» (после отступления за Дон большая часть управлений выехала в Новороссийск, а Ставка разместилась на ст. Тихорецкая недалеко от Екатеринодара), 12 декабря 1919 г. был подписан приказ № 175, сделавший серьезный шаг в сторону преобразования Особого Совещания из «совещательной» структуры в «правительство при Главнокомандующем» (хотя принятые меры и объявлялись «временными»). Председатель Совещания мог теперь (в случае отсутствия Главкома) «утверждать собственной властью постановления, имеющие характер текущего законодательства», подписываться за Деникина и поддерживать право законодательной инициативы начальников управлений. Равно и руководители ведомств могли «действовать всеми законными способами… без предварительного обсуждения предполагаемых мероприятий в Особом Совещании» и без санкции Главкома. Штатные расписания и бюджеты также могли устанавливаться самими начальниками управлений «без предварительного обсуждения в Совещании»[108].

Вслед за приказом № 175 14 декабря был утвержден «Наказ Особому Совещанию», представлявший, по оценке Деникина, «более подробную сводку моих словесных и письменных заявлений и указаний»[109]. Но «Наказ» свидетельствовал скорее о подтверждении существующего курса, чем о его перемене. Относительно организации власти повторялось, что «вопрос о форме правления – дело будущего». На текущий период сохранялся и даже подчеркивался принцип диктатуры. Если весной – летом 1919 г. в него вкладывалось понятие объединения различных социальных групп, политических и общественных структур в борьбе с Советами, то по мере продвижения к «первопрестольной», и особенно после неудач ВСЮР на фронте к концу осени, все отчетливее выдвигалось положение о диктатуре как о надпартийной, надклассовой силе, призванной осуществлять «единство возрождающейся России» без непосредственного участия в этом каких-либо политических группировок (эту тенденцию критиковал позднее Савич). Вместо «национальной диктатуры» без оговорок говорилось о «военной диктатуре». Именно этот принцип теперь озвучивал и «Наказ»: «Военная диктатура. Всякое давление политических партий отметать. Всякое противодействие власти – справа и слева – карать». Правительственный курс должен был стать более жестким («суровые кары», «карать беспощадно», «уничтожать» – наиболее распространенные слова в «Наказе»). Одновременно с этим говорилось об усилении государственного контроля и регулирования, организации помощи военнослужащим («все силы, средства – для армии, борьбы и победы», «облегчить положение служилого элемента»). «Наказ» отражал характерные для военной составляющей Белого движения позиции по отношению к «язвам тыла» и во многом повторял аналогичные позиции, выраженные в «Грамотах», «указах» Верховного Правителя, подписанных им в конце ноября 1919 г., в т. н. «эшелонный период» управления. Что же касается «общественности», то на белом Юге не торопились к «сближению» с ней. Скорее наоборот. «Наказ» довольно резко обозначил пределы взаимодействия «власти и общества»: «Общественным организациям, направленным к развитию народного хозяйства и улучшению экономических условий (кооперативы, профессиональные союзы и проч.), содействовать. Противогосударственную деятельность некоторых из них пресекать, не останавливаясь перед крайними мерами. Прессе содействующей – помогать, несогласную – терпеть, разрушающую – уничтожать». В «Наказе» подтверждалась правильность курса на формирование «южнорусской власти» на основах «скорейшего соединения с казачеством…, отнюдь не растрачивая при этом прав общегосударственной власти». Примечательно, что даже в 1920 г. в приказе ВСЮР от 23 января № 2757 Деникин причины неудач «похода на Москву» определял исключительно как «насилия и грабежи» «в освобожденных от насильников областях»[110].

Снова заговорили об усилении исполнительной власти в Особом Совещании. Влияние идей Астрова было очевидным. В очередной «Записке», переданной Главкому 16 декабря начальником Управления торговли и промышленности А. И. Фениным (сменил в данной должности инженера В. А. Лебедева 10 ноября 1919 г.) и подписанной т. н. «левым сектором» Совещания (Астров, Челищев, Бернацкий, Степанов, Федоров, управляющий ведомством путей сообщения инженер В. П. Юрченко), отмечалась «необходимость преобразования Особого Совещания». В записке поддерживалось создание Высшего Совета и Совета Начальников Управлений (по планам Южнорусской конференции). Однако, не ожидая скорого завершения работы конференции, предлагалось незамедлительно распустить Особое Совещание и «на его месте образовать Правительство в составе семи лиц, с привлечением в него трех представителей от казачьих войск». Данное Правительство, получив наименование «Совет при Главнокомандующем», «должно быть объединено общим пониманием поставленных ему задач и способно к энергичным и решительным действиям». «Этот орган, представляя собой Походное Управление», должен был возглавляться доверенным лицом Главкома и состоять из министров: военного, финансов, внутренних дел, торговли и промышленности, юстиции, путей сообщения, снабжения (новая должность, призванная сконцентрировать весь аппарат снабжения армии и тыла). Министры наделялись широкими полномочиями и могли принимать решения, не согласуя их предварительно с Главкомом (по нормам приказа № 175). Главком оставлял за собой право непосредственного руководства внешней политикой и осуществления государственного контроля.

При создаваемом «деловом правительстве», работа которого строилась бы на основе тандема «Главком – семь министров» (схема, принципиально схожая с Российским правительством в духе Конституции 18 ноября 1918 г.), предполагалось и создание «законосовещательного органа»: «Подготовительная работа по законодательству временно, до образования Высшего Совета, могла бы производиться в Совещании по законодательным предположениям, члены коего назначаются Главнокомандующим». «Громоздкое и неспособное действовать Особое Совещание, – обращались к Деникину авторы «Записки», – исполнило свое назначение и пережило себя… Создавая новое Правительство в минуты опасности и тревоги, Вы снова поднимете бодрость в Армии и населении, снова окрылите надежды, ибо вместо непопулярного Особого Совещания около Вас будет орган, которому будут поставлены новые задачи»[111].

Таким образом, проект реорганизации власти позволял осуществить назревшую потребность разделения законодательных, исполнительно-распорядительных и контрольных функций. Его, по аналогии с Сибирью, также можно назвать «административной революцией», не менявшей основ политического курса, а направленной лишь на создание более эффективной системы «оперативного руководства». Примечательно, что подобная схема управления, со схожими полномочиями и таким же названием (Совет при Главнокомандующем), была создана в марте 1920 г. в белом Крыму преемником Деникина, новым Главкомом ВСЮР генералом Врангелем. Деникин согласился с принципами проекта, и 17 декабря 1919 г. им был подписан приказ № 176, повторявший предложенные меры. Особое Совещание упразднялось. Вместо него создавалось «Правительство при Главнокомандующем» в составе председателя и начальников семи управлений: военного и морского (объединенного из двух структур), внутренних дел, финансов, сообщений, снабжения, торговли и промышленности, юстиции. При правительстве образовалось «Совещание по законодательным предположениям». При этом упразднялись Отдел законов (его функции передавались в Управление делами) и Управление продовольствия (его функции переходили к Главному начальнику снабжений). Управления земледелия и землеустройства, народного просвещения и Исповеданий выводились «за рамки» Правительства и могли действовать самостоятельно в пределах их компетенции и полномочий. Управление иностранных дел и Государственный контроль подчинялись Главкому (приказом № 178 от 26 декабря Государственный Контролер мог присутствовать на заседаниях Правительства с правом совещательного голоса). Главкому подчинялось и Управление делами Правительства[112].

В целом же, несмотря на упразднение, аппарат Особого Совещания сохранялся. Председателем Правительства стал бывший глава Особого Совещания генерал Лукомский, начальники управлений сохранили свои посты, получив дополнительные полномочия. Практически неизменным остался аппарат, хотя при эвакуации Ростова многие документы (в частности – Управлений внутренних дел, земледелия и землеустройства, юстиции) были утрачены или уничтожены. По образному выражению Соколова, Особое Совещание многие «сравнивали с машиной, работающей без приводных ремней»[113]. Но и проведенные изменения не наладили работу в нужном режиме. С начала 1920 г. правительственный аппарат белого Юга попадает в ситуацию, схожую с белым Востоком в том плане, что Ставка Главкома ВСЮР, Правительство при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России действовали в разных городах и во многом автономно друг от друга. По оценке другого участника событий, начальника штаба ВСЮР генерал-лейтенанта П. С. Махрова (преемника генерала Романовского с марта 1920 г.), «единственным аппаратом, который был еще способен служить, оставалась Ставка Главнокомандующего, но и ее деятельность, вследствие разрухи правительственных учреждений в тылу и прорыва связи на фронте, часто была тем, что в механике называется «свободный ход колеса». А известный на белом Юге журналист Г. Н. Раковский еще более «сгущал краски»: «Все, что создавалось с затратой таких колоссальных усилий, совершенно неожиданно расползалось во все стороны. Это был позорный провал системы, недостатки которой вдруг выявились с ужасающей рельефностью»[114].

Проблема полномочий еще более усилилась после назначения генерала Лукомского Главноначальствующим Новоросийской области. Приказом № 34 от 8 января 1920 г. Деникин возложил на Лукомского «высшую военную, гражданскую и морскую власть на правах Командующего армией и Главноначальствующего в пределах Новороссийского плацдарма и Черноморской губернии». Помощником Лукомского по гражданской части и губернатором Черноморья стал бывший воронежский губернатор статский советник С. Д. Тверской – будущий министр внутренних дел во врангелевском правительстве (весна – лето 1920 г.). Так снова вводилась модель, основанная на Положении о полевом управлении, что позволяло бывшему председателю Особого Совещания (аналогично с атаманом Семеновым в Прибайкалье) вообще игнорировать какие-либо правительственные структуры на оставшейся под контролем Главного Командования территории[115]. Просуществовав в таком «переходном» состоянии до февраля 1920 г., Правительство при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России уступило место совершенно иной структуре. Только возникла она не в результате работы Южнорусской конференции и совсем в иных, нежели предполагавшихся в проектах конференции формах.

Помимо внутриправительственной оппозиции критика «деникинской политики» проводилась осенью 1919 г. и со стороны «общественности». Показательна в этом отношении позиция южнорусской кооперации. Еще 4 июля по соглашению Совета Юго-восточных Кооперативных съездов и Харьковского Областного Совета кооперативных съездов был создан Временный Комитет Кооперации Юга России во главе с А. И. Никитиным. По его инициативе планировалось созвать Съезд всех кооперативных Советов районов, занимаемых ВСЮР, и рассмотреть, в частности, «отношение местных и центральных властей к кооперативным организациям», «стеснение свободы передвижения, товарообмена, отсутствие правопорядка». Одновременно с этим Совет Харьковских кооперативных съездов направил управляющему отделом торговли и промышленности Особого Совещания А. Лебедеву докладную записку, в которой отмечал необходимость правительственной поддержки крестьянских хозяйств. Выдвигались предложения о «должном регулировании продовольственного рынка в общегосударственном масштабе» и «равномерном распределении продуктов по территории всей страны». Южнорусские кооперативы болезненно переживали обусловленные военными действиями реквизиции имущества. Об этом, а также о необходимости укрепления связи Белой власти с кооперацией шла речь во время встречи Деникина с делегацией «Временного Комитета» (23 октября 1919 г.). В поданной записке на имя ГК ВСЮР говорилось, что «закрытие ряда кооперативов в Харькове, Киеве, Симферополе, Одессе является результатом неправильного метода ликвидации той связи, которая поневоле возникла между кооперацией и большевистской властью за почти двухлетний промежуток времени». Отмечалось, что закрытие кооперативных союзов местными властями вызывало паралич системы кооперации – от местных сельских кооперативов до губернских, краевых союзов.

Аналогичная критика звучала и во время проходившего 23–26 ноября 1919 г. кооперативного съезда в Ростове-на-Дону. Съезд был широким по своей представительности (на нем присутствовали делегаты от всех губернских кооперативных Союзов Юга России, многих уездных и окружных Советов, ряда кооперативных комитетов и банков). В работе съезда приняли участие такие видные деятели отечественной кооперации и агрономии, как профессор А. Н. Анцыферов, глава Временного Комитета А. М. Никитин, профессор А. И. Челинцев, позднее введенный в состав Временного Комитета. На съезде шла речь о том, что «работа кооперативных организаций на местах проходит в… неблагоприятных условиях. Разного рода товары, имеющиеся на складах, конфискуются как большевистские». Местная власть обвинялась в действиях, которые «нередко вызывают к себе враждебное отношение, как со стороны интеллигенции, так и со стороны простого народа». Для обеспечения стабильности в работе кооперации признавалось необходимым активнее участвовать в политической жизни. Позиция невмешательства в политику, в которой заверяли Главкома кооператоры, постепенно сменялась позицией интенсивного давления на политический курс правительства. Съездом были приняты резолюции об «отношении к еврейскому вопросу» с требованием прекратить распространение антисемитизма в Белом движении. Поскольку будущее в русской государственной жизни, по убеждению участников съезда, «будет принадлежать не правым и не левым партиям, а крестьянству», то необходимым признавалось «создание специального Министерства по кооперации», и именно «при такой государственной структуре кооперация, объединяющая и возглавляющая миллионы крестьян, сможет ставить во главе министерства… людей из своей среды». В докладе представителя Центрального Украинского кооперативного комитета И. М. Подольского отмечалось, что обвинения в сотрудничестве Украинобанка, Днепросоюза в финансировании петлюровской армии безосновательны: «Украинская кооперация не отвечает за те или иные убеждения отдельных кооператоров», а «по отношению к Добровольческой армии украинская кооперация вполне лояльна». Показательна позиция кооперации по земельному вопросу. Именно здесь обвинения в реакционности всей аграрно-крестьянской политики Особого Совещания и законопроектов В. Г. Колокольцева и В. Н. Челищева – А. Д. Билимовича, в частности, были особенно сильны. В докладе проф. А. И. Челинцева, в прениях по этому докладу отмечалось, что «нынешняя власть не левого направления и при разрешении земельного вопроса она будет руководствоваться, во всяком случае, не интересами крестьянства. Если считать, что земельный вопрос должен быть разрешен Учредительным Собранием, то уверены ли кооператоры, что Учредительное Собрание, созванное нынешней властью, будет таким, каким хотелось бы его видеть кооператорам». Делался вывод, что «перед кооперацией в настоящий момент только одна задача: способствовать отчуждению в пользу народа максимального количества помещичьих земель». Предлагалось сократить сроки подготовки к отчуждению имение и при разрешении земельного вопроса исходить из потребности поднять производительность массового крестьянского хозяйства, имея при этом в виду содействие развитию сельскохозяйственной кооперации. В разрешении аграрного вопроса кооперация тесно примыкала к левым кругам, представителям земств и городов Юга России, а также Союза возрождения России. Аполитичность кооперации уже не соответствовала действительности осенью 1919 г.[116].

Глава 3

Верховный Круг Дона, Кубани и Терека. Подготовка к работе, состав и политическая программа. Взаимоотношения с Главным Командованием ВСЮР (декабрь 1919 г. – январь 1920 г.).

Стратегическая обстановка на Южном фронте в первые месяцы 1920 г. сложилась так, что Кубань снова, как и два года назад, стала базой Белого движения. В Ставке Главкома и в различных политических группах серьезно обсуждалась перспектива «повторения 1918 года», когда после, казалось бы, безнадежных результатов «Ледяного похода» 2-й Кубанский поход привел не только к освобождению Края, но и к началу «освобождения от большевизма» всего Северного Кавказа. Но 1918 год не повторился. В 1920-м, несмотря на сравнительную многочисленность отступивших за Дон частей ВСЮР и достаточно хорошее снабжение армии оружием и продовольствием, по общему признанию современников, не хватало духовной твердости, сплоченности, веры в победу. Вместо этого было чересчур много «политики», взаимных упреков и подозрений, борьбы за власть. Если добавить к этому «усталость от войны», уже ставшую роковой для русской армии в 1917 году, то причины поражения ВСЮР в начале 1920 г. станут очевидны. Но даже после серьезных потерь осени 1919 г. Главное Командование не считало возможным прекращение «борьбы с большевизмом». Как и в Сибири, белые военные и политики считали возможным изменить формы и методы этой борьбы, в том числе – в области организации управления. Как отмечал Деникин, «никакие жертвы в области ограничения гражданской власти не велики, если благодаря им могло быть достигнуто оздоровление казачества и разгром большевиков». Даже после отхода от линии р. Маныч к Екатеринодару (в конце февраля 1920 г.), по оценке начальника штаба ВСЮР генерал-лейтенанта И. П. Романовского, «Кубань мы еще успеем использовать как психологическую линию, здесь, я уверен, произойдет перелом, когда кубанцы увидят, что их территория занята большевиками»[117].

После перенесения военных действий на территорию Дона и Кубани с новой остротой встала проблема соотношения полномочий казачьих органов власти и Главного Командования. Снова приобрели актуальность идеи создания Юго-Восточного Союза или другой структуры, способной объединить южнорусское казачество. Еще на последнем заседании Кубанской Краевой Рады, 14 ноября 1919 г., была принята резолюция, провозглашавшая, что во имя единства казачества в «борьбе за целость Родины» и «в целях установления единообразного понимания казачьей программы и тактики», а также ради «скорейшей организации южнорусской государственной власти» «признать необходимым в кратчайший срок созыв общего съезда Кругов Дона и Терека и Кубанской Рады». Президиуму Рады совместно с представителями Донского Круга поручалось «разработать вопрос о Съезде» и «просить Терский Войсковой Круг» также «принять участие в разработке вопроса о Съезде»[118]. Правда, в ноябре вопрос о созыве Казачьего Съезда (или Казачьей Думы) ставился в зависимость от работы Южнорусской конференции. По завершении работы конференции предполагалось сделать Казачью Думу совещательным органом для согласования положений законодательства казачьих областей в целях выработки единообразной внутренней политики. Но так как работа конференции по-прежнему не дала бы результатов, то Казачья Дума должна была «поставить своей главной целью немедленное образование единой власти на демократических началах», то есть от совещательных перейти к учредительно-санкционирующим задачам. Своеобразным лейтмотивом казачьих настроений стало выступление на сессии Донского войскового Круга 3 января 1920 г. генерал-лейтенанта К. К. Мамонтова. Если еще осенью 1919 г. он, давая оценку результатам рейда его 4-го корпуса по советским тылам, акцентировал внимание на важности поддержки повстанческого движения и решения «земельного вопроса», то теперь его доклад изобиловал политическими замечаниями. Мамонтов отделял действия Главкома ВСЮР от политики его «окружения», критиковал политику Особого Совещания и призывал «к изгнанию за пределы Юга России виновников поражений» – генералов Лукомского и Романовского. В итоге Мамонтов предлагал незамедлительно «создать правительство с казачьим голосом»[119].

Инициатива кубанского парламента и донских делегатов была поддержана, и в конце декабря 1919 г., после завершения перевыборов Рады, был созван представительный орган с делегированными депутатами – Верховный Круг Дона, Кубани и Терека. Заседания открылись 5 января 1920 г. в Екатеринодаре, после молебна в Войсковом соборе. Были исполнены гимны Дона, Кубани, походная песня терских казаков. Заседания по общепринятой парламентской традиции открыл старейший член Круга, делегат от Кубани Ф. А. Щербина. В своей речи он не только приветствовал образование Круга, который обеспечивал защиту «интересов казачества», но и требовал дальнейшего укрепления казачьей государственности. Показателен спор, развернувшийся между членами Круга по вопросу текста присяги депутатов. По воспоминаниям делегата Круга от Осетии, полковника Н. А. Бигаева, «кубанская фракция в лице Савицкого потребовала исключения из текста присяги слов «Родина Россия». Терская фракция выразила протест. Тогда кубанцы заявили, что они не будут присягать, если слово «Россия» не будет удалено. Терцы в свою очередь заявили, что они тоже не примут присяги, если это слово не будет сохранено в тексте. Вмешалась донская фракция, предложившая снять этот вопрос с очереди. Предложение было принято. В течение всей деятельности Верховного Круга упоминание о России считалось «дурным тоном». Предполагалось, что Круг не заменит собой казачьих управленческих структур, а будет лишь выражать согласованные мнения по различным политическим, экономическим или военным вопросам. Однако, по оценке Савича, Круг «провозгласил себя суверенной верховной властью над казачьими землями и принял позу Учредительного Собрания». На заседании 9 января правовой статус Круга был определен так: «Верховный Круг Дона, Кубани и Терека является верховною властью для Дона, Кубани и Терека в отношении дел, общих для данных государственных образований». Перечень этих «общих дел» утверждал сам Верховный Круг[120].

Верховный Круг был организован на основах паритетного представительства – по 50 депутатов от Донского Войскового Круга, Кубанской Краевой Рады и Терского Войскового Круга. Три казачьих войска, в условиях «краха общерусской власти с ее Особым Совещанием, олицетворявшейся тем же командованием, очутились в необходимости искать иных и новых форм для своего объединения, иных органов единой общекраевой власти»[121]. Но по мнению Деникина, считавшего Круг «казачьим совдепом», и политиков белого Юга, Верховный Круг нельзя было признать «выразителем общеказачьей воли, как избранного при отсутствии кворума» (имелось в виду делегирование депутатов, проведенное вне сессий казачьих парламентов). Главком ВСЮР, весьма негативно относившийся к деятельности Круга, был уверен, что именно этот орган, «полностью усвоивший самостийную идеологию», постоянно склонял казачество к «разрыву с Добровольческой Армией» и «миру с большевиками».[122]. Столь же категоричен в оценке Круга был и Савич: «При помощи «идеи общеказачьего союза» донцы надеялись втянуть кубанцев в вооруженную борьбу, а последние видели в ней средство подчинить своей воле первых и захватить полноту власти в свои руки»[123].

Позиции депутатов – членов Круга – не были все же столь однозначно оппозиционны, как считал Деникин. По воспоминаниям Бигаева, из 50 делегатов от Терского Войска – 45 «как один поддерживали Главное Командование». «Из кубанцев около 20 человек (главным образом «линейцы» во главе с бывшим председателем Краевой Рады Д. Е. Скобцовым) и из донцов тоже около 18–20 человек блокировались с терской фракцией». Следуя этой оценке, сторонники Деникина составляли большинство депутатов. Менее оптимистичен в оценке Круга был товарищ председателя Донского Круга П. А. Скачков, считавший, что, несмотря на отсутствие непримиримой оппозиции среди донцов, большинство из них представляли «серую массу», «послушно голосовавшую за лидерами». Откровенно оппозиционной была кубанская фракция, усилившая свое влияние после декабрьских перевыборов Краевой Рады. По оценке начальника штаба Войск Новороссийской области генерал-майора В. В. Чернавина, «если бы не разразилась так быстро катастрофа, то здравый смысл кубанцев взял бы верх, и линейская фракция восстановила бы в Раде свое влияние». В «Меморандуме» Чрезвычайной Кубанской Миссии в Тифлисе (апрель 1920 г.) также отмечалось, что «Верховный Круг резко делился на две почти равные части – «деникинцев» и «антиденикинцев». Это не позволило «пойти на разрыв с Добровольческой армией»[124]. Так или иначе, но принимаемая a priori оппозиционность Круга была далеко не безусловной. В случае более гибкой, компромиссной политики во взаимодействии с Главным Командованием Круг, возможно, мог стать его потенциальной опорой. Однако лидерство в Круге захватили все-таки деятели «антиденикинской» оппозиции. Они и стали в начале 1920 г. теми «лидерами», за которыми пошла «серая масса» колеблющихся депутатов. К этому времени очередная сессия Краевой Рады (30 декабря 1919 г. – 7 января 1920 г.) пересмотрела все решения, принятые в ноябре 1919 г. Состоялись выборы нового атамана и сменилось правительство, в результате чего перевес оказался у сторонников «самостийности».

После кончины атамана Успенского главой Края стал генерал-майор Н. А. Букретов, приписной казак, «совершенно чуждый человек для Добровольческой армии» (по словам Чернавина), хотя был кадровым офицером Генерального штаба и георгиевским кавалером. Ради него пришлось даже изменить 38-ю статью кубанской «Конституции», запрещавшую приписным казакам становиться войсковыми атаманами. Еще в марте 1918 г. Букретов принципиально отказался участвовать в «Ледяном походе» в составе Кубанского правительственного отряда, а в 1919-м занял должность председателя Продовольственного Комитета в составе краевого правительства. Новым председателем Краевой Рады стал активный противник Главного Командования И. П. Тимошенко. «Авантюрист и революционный демагог», он провозглашал откровенно «антиденикинскую» позицию, был сторонником независимости Кубанского Края, вел тайные переговоры с большевистским подпольем в Екатеринодаре, а также поддерживал организацию т. н. «гайдамацких отрядов», под видом которых действовали «красно-зеленые» повстанческие соединения[125]. Краевое правительство возглавил инженер В. Н. Иванис. В начале 1920 года он был достаточно оппозиционным политиком, но, «в противоположность Тимошенко, обладал чувством политической реальности и способностью считаться с объективной обстановкой»[126]. Следует отметить, что уже весной 1920 г. триумвират Тимошенко – Букретов – Иванис распался. Букретов после Новороссийской эвакуации возглавил оставшиеся на Черноморском побережье части Кубанской армии. Он пытался договориться с новым Главкомом ВСЮР генералом Врангелем и, хотя оставался противником эвакуации казачьих полков в Крым, выступал за продолжение вооруженной борьбы на побережье. А Иванис, получив от Букретова атаманскую булаву, отправился в Севастополь и представлял Кубань при заключении договора казачьих войск с Врангелем в августе 1920 г.

Но в январе все было иначе. Первым же своим решением 2 января 1920 г. Краевая Рада единогласно, под гром аплодисментов, отменила «позор Кубани» – те поправки, которые были внесены в «Конституцию» в ноябре: «Восстановить Конституцию Края в полном объеме в том виде, в каком она была до переворота». Законодательная Рада не только восстановила свои полномочия, но и персональный состав (перевыборы, несмотря на истечение полномочий в начале декабря 1919 г., не проводились). Был подтвержден Закон о Кубанской армии, а также полномочия кубанской заграничной делегации во главе с Л. Л. Бычем. Пойти на очередное «кубанское действо» Главное Командование уже не решалось, хотя формально подобный сценарий мог быть осуществлен, потому что Кубань становилась театром военных действий[127]. Тимошенко стал председателем Верховного Круга (при голосовании он лишь четырьмя «избирательными» записками обошел Скобцова, получив 78 голосов из 145 поданных записок), что позволяло ему оказывать давление на депутатов, добиваясь разрыва с Главкомом ВСЮР. По словам генерала Чернавина, честолюбивые замыслы Тимошенко включали создание «коалиции демократий» из народов Северного Кавказа, независимых Кубани, Грузии и Украины, «во главе которой он видел себя». Кубанских лидеров оппозиции поддержала немногочисленная донская «антиденикинская» группа. По характеристике Скачкова, в ней блокировались «оппоненты слева» во главе с депутатом П. Агеевым и «оппоненты справа», сторонники бывшего донского атамана Краснова, считавшие вредным подчинение Дона Главкому ВСЮР: бывший председатель Круга Спасения Дона (май 1918 г.) генерал-майор Г. П. Янов, гвардейский полковник М. Н. Гнилорыбов (бывший окружной атаман Сальского округа, председатель донской фракции Верховного Круга) и генерал-майор И. Ф. Быкадоров (сторонник донской «самостийности», товарищ председателя Верховного Круга). Верховным Кругом были созданы две комиссии: конституционная и по обороне. Первая работала наиболее эффективно при обсуждении проектов новых моделей управления. На заседании 10 января его председатель Скобцов предложил на утверждение «Положение о Верховном Круге».

Тем самым практически готовые проекты создания «южнорусской власти», обсуждавшиеся Южнорусской конференцией, оказались отвергнуты. И это произошло тогда, когда перед Деникиным открылась уже реальная перспектива усиления своих полномочий и создания структур управления, предусмотренных конференцией. По его словам, «принципиальное соглашение с Доном и Тереком было достигнуто как раз накануне общей эвакуации Ростова и Новочеркасска, перевернувшей вверх дном все предположения и в корне изменившей взаимоотношения наши с казачеством»[128]. Утвержденная Верховным Правителем и принятая Главкомом ВСЮР форма правления, в соответствии с которой Деникин обладал полнотой военной и гражданской власти Юга России (а после Указа Колчака от 4 января 1920 г. становился его преемником и на посту главы всероссийской власти), Верховным Кругом также не принималась. Вместо нее комиссия Скобцова выдвинула принцип «Союзного государства», составленного из «государственных образований Дона, Кубани и Терека», «с возможностью расширения пределов… включением новых областей на основах союзной конституции и по свободному волеизъявлению населения тех областей». «Союзное государство» с «союзной конституцией» и «союзной властью» признавалось временным – «до создания Общегосударственной Власти Всероссийским Учредительным Собранием». Предварительным вариантом текста комиссии можно считать схему соглашения, предложенную терской фракцией Круга: «Создание общей южнорусской власти является повелительной потребностью текущего политического момента; власть создается путем соглашения Верховного круга с Главнокомандующим ВСЮР; соглашение должно покоиться на единстве власти, при существовании как местных законодательных органов Дона, Кубани и Терека, так и союзного; в основу соглашения должно быть положено признание идеи верховенства народа (народный суверенитет. – В.Ц.), земля, трудовому народу, рациональное рабочее законодательство, признание национальных образований как факта (де-факто. – В.Ц.), созыв Учредительного Собрания, немедленное образование законодательного органа представителей и ответственного перед ним правительства (ответственное министерство. – В.Ц.)». Несмотря на сохранявшийся лозунг «непредрешения» Конституционная комиссия фактически предлагала утвердить устройство «союзного государства» на «основе соглашения» равноправных субъектов права – «государственных образований». Очевидно, что при этом продолжали бы работу и действующие структуры управления. Это могло означать эволюцию в сторону даже не федеративного, а конфедеративного государства. И хотя текст «Положения» был отправлен «на доработку» в редакционную комиссию, Круг определенно намеревался создать новую модель власти.

В отличие от казачьих депутатов, Главное Командование не склонялось к подобным переменам. 12 января 1920 г. состоялось совещание Деникина с представителями казачества в ст. Тихорецкой. Сюда прибыл казачий и добровольческий генералитет, главы казачьих органов власти. Из всех участников совещания только кубанские представители (Букретов и Тимошенко) заявили о легитимности Верховного Круга. Остальные участники в той или иной степени высказали свое недоверие Кругу как по причине недостаточной представительности, так и из-за стремления «отойти от общего командования». Не затрагивая политических вопросов, Деникин подтвердил свою позицию: «Единство России и единство армии». Акцент делался Главкомом на военном единстве, а «вопрос о власти» признавался вторичным в отношении к событиям на фронте. Главком полагал опасным образование новой властной модели в условиях, когда любые перемены в тылу могут повлиять на состояние армии. «Продолжение борьбы возможно, необходимо и обещает успех» – так оптимистично оценивал Деникин перспективы белого фронта на Кубани. Максимально допустимыми Деникин считал только отдельные административные, кадровые перестановки, которые и были произведены в Правительстве при Главнокомандующем. Его председателем был утвержден донской атаман генерал-лейтенант А. П. Богаевский (но в должность он так и не вступил, выслав Челищеву телеграмму с просьбой быть его заместителем в Новороссийске), а в состав правительства должны были войти министры от каждого из казачьих войск. В своеобразном письме-наказе новому премьеру Деникин отмечал: «Кубанские и донские демагоги, лишенные политического смысла, в ослеплении своем разжигают низкие страсти, возбуждают казачество против добровольчества и Командования и тем рушат последние своды, поддерживающие еще фронт… Введением в Правительство значительного и влиятельного казачьего элемента и учреждением Кубанской армии я дал достаточные гарантии казачеству. Предлагаю Вам заявить твердо Раде и Правительствам, что дальше в этом направлении я не пойду…».

Но после 16 января в позиции Главкома произошел перелом, ибо становилось ясно, что уступки казачьим политикам неизбежны. В конце своего выступления на заседании Верховного Круга Деникин озвучил свою программу из 9 пунктов, существенно отличавшихся от провозглашенных месяц назад принципов «Наказа» Особому Совещанию (см. приложение № 8). Лишь первые три пункта («Единая, Великая, Неделимая Россия», «единая Русская армия» и «борьба с большевизмом до конца») остались неизменными. Становилось ясно, что уступки неизбежны. И хотя Деникин по-прежнему упрекал казачьих политиков за их недоверие Главному Командованию, в политической сфере уже четко провозглашалась «автономия окраин и широкая автономия казачьих войск, историческими заслугами оправдываемая», равно как и «широкое самоуправление губерний и областей». Говорилось и о новом правительстве, которое следовало образовать «из лиц честных, деловых, не принадлежащих к крайним воззрениям», при этом гарантировалось «полное обеспечение в нем интересов казачьих войск вхождением казачьих представителей». Подтверждалась важность создания «представительного учреждения законосовещательного характера» и созыва «Всероссийского Учредительного Собрания, устанавливающего форму правления в стране», провозглашались почти социалистические лозунги: «земля – крестьянам и трудовому казачеству», «широкое обеспечение профессиональных интересов рабочих». Эта краткая «хартия» стала своеобразным итогом политического курса южнорусского Белого движения «деникинского периода»[129].

Кадровые перемены, предполагаемые Главкомом, менее всего удовлетворяли сепаратистскую оппозицию, стремившуюся к созданию своей модели управления. Ответная речь Тимошенко не содержала резко выраженной критики позиции Главкома ВСЮР. Скорее напротив – председатель Верховного Круга и Кубанской Краевой Рады подчеркивал значение «упорной, ожесточенной борьбы во имя обесчещенной Родины» с «сатрапами-комиссарами», «новыми насильниками», пришедшими на смену самодержавному «ярму и рабству»: «Верховный Круг Дона, Кубани и Терека свято хранит в своих сердцах идею Великой, Единой, Свободной России»[130]. В целом выступление председателя Круга было в духе «революционной фразы», характерной для политиков-антибольшевиков периода Уфимского Государственного Совещания. Но, приветствуя Деникина, заявляя о необходимости «договориться с Главным Командованием» «во имя интересов единой, свободной России», Тимошенко называл гражданскую войну «борьбой за формы правления», победить в которой можно «только с народом и только через народ», поэтому «с диктатурой, как с властью насилия, Кубань не помирится», и «сражаться» с большевиками кубанцы будут «как свободные граждане, которые не подчинятся никакой диктатуре, как бы велик диктатор ни был». Деникин в своих воспоминаниях отмечал двуличность и неискренность речи Тимошенко, но «Очерки русской смуты» были написаны позднее, и события начала 1920 года, времени катастрофы ВСЮР на Северном Кавказе, оцениваются в них до некоторой степени субъективно и пессимистично[131].

25 января начались переговоры в ст. Тихорецкой. Их главными участниками были: со стороны Главного Командования – Челищев, Савич и Новгородцев (они разрабатывали правовую основу новой формы управления, принятой по соглашению с казачеством), со стороны Круга – Тимошенко и Сушков. Юрисконсультами на переговорах выступали «государствоведы»: А. Н. Лазаренко, профессор государственного права Н. Н. Алексеев и профессор Б. А. Кистяковский. По воспоминаниям Астрова, Новгородцев был «большой мастер добиваться компромиссных решений и находить формулы, которые давали возможность подписать резолюцию обеим сторонам». Правда, подчас бывало так, что «такая резолюция только прикрывала внутреннее расхождение, не удовлетворяя, в сущности, ни ту, ни другую сторону». Сам Новгородцев, готовивший все документы для переговоров, не участвовал формально в работе заседаний, опасаясь за судьбу своей семьи, оставшейся в Советской России. Анализируя ход переговоров и предлагавшиеся варианты построения южнорусской власти, следует отметить, что в позиции представителей казачества изначально выдвигался тезис не о диктаторской форме правления (хотя этого требовали условия близости фронта), а только о представительной системе, основанной на уже действующих государственных структурах казачьих областей. «Диктатурой России не победить» – эти слова Тимошенко из выступления 16 января стали лейтмотивом предложений Верховного Круга. С ним соглашался и Челищев: «Диктатуре приходит конец»[132].

Одним из наиболее спорных был вопрос о праве Главкома налагать «вето» на законодательные предложения органов власти. Поскольку Деникину, стороннику решения не только военных, но и гражданских вопросов в приказном порядке, было бы непросто перестроить свои полномочия в рамках политической модели, основанной на превосходстве законодательной власти над исполнительной и краевых структур над общероссийскими. Право «вето» давало ему возможность регулирования деятельности будущего Парламента. Первоначально (на заседании 18 января) представители донской и терской групп Круга отстаивали «образование представительного органа с законодательными функциями», а также коалиционного правительства (на территориальной, а не партийно-политической основе), причем с правом «абсолютного вето» Главкома (предложения донской и терской фракций). Только кубанцы настаивали на «условном» (или относительном) вето. Сам Антон Иванович был готов согласиться на вариант «относительного», а не «абсолютного вето». Но при этом считал необходимым прямое подчинение ему министров военного, путей сообщения и снабжения, сохраняя тем самым возможность оперативного обеспечения нужд фронта[133]. Другим спорным пунктом стал вопрос о пропорциональном представительстве в будущем Парламенте. Казачьи делегаты отстаивали принцип представительства в зависимости от численности населения той или иной губернии или области. По мнению представителей Главного Командования, количество представителей от «неказачьих» губерний, независимо от численности населения, не могло существенно уступать представительству казаков[134].

Деникин получал полномочия Главы Южнорусской власти «по соглашению» Круга и Главного Командования, без баллотировки, однако для его преемника признавалось необходимым издание специального закона, принятие которого возлагалось на Законодательную Палату. В выступлении республиканца Агеева и представителей кубанской фракции 18 и 22 января высказывалась уверенность, что «при непосредственном знакомстве Главного Командования с народными представителями» Деникин «отбросит те, навеянные на него третьими лицами представления о самостийниках и демагогах» и «усовершенствует южнорусскую власть» в духе «законченного народоправства в форме демократической республики», отказавшись (по мысли Агеева) и от «абсолютного вето», и от непосредственного подчинения себе трех министров[135]. К концу января были выработаны основные структуры южнорусской власти, создававшейся «на основах соглашения» между Главным Командованием и Верховным Кругом. 19 января 1920 г. был принят «Наказ» комиссии при переговорах с Главкомом. Содержание «Наказа» в основном повторяло условия, выдвигаемые Кругом: формирование Южнорусской власти «впредь до созыва Всероссийского Учредительного Собрания», создание Законодательной Палаты «из представителей избранных населением по пропорциональному принципу», ответственность исполнительной власти перед законодательной, право «относительного вето» для Главы власти – Главкома ВСЮР. После переговоров в Тихорецкой (22 января) Верховный Круг подавляющим большинством голосов (при 2 – «против») утвердил «Положение о Южнорусской власти», сразу же получившее условное название «Конституция Юга России». Круг утвердил также Закон об амнистии казакам, солдатам и офицерам-красноармейцам Дона, Кубани и Терека и Указ о срочной мобилизации на фронт (23 января)[136].

Создание новой системы власти привело к осуществлению еще одного требования казаков – созданию самостоятельной Кубанской армии, призванной подтвердить «суверенный» статус Края. Ее основой стала Кавказская армия, уже действовавшая в составе ВСЮР. Предполагалось сведение всех воинских частей, укомплектованных кубанскими казаками, в отдельную армию, а подразделения из горцев и терских казаков (из состава прежней Кавказской армии) переводились бы на другие участки фронта. Новые части из казаков-добровольцев сводились в особую – Гайдамацкую – дивизию.

Командующим формируемой армией стал популярный генерал-лейтенант А. Г. Шкуро. В первых же своих приказах он отмечал изменившиеся цели борьбы и требовал от «казаков, горцев и солдат» активного сопротивления наступавшей на Кубань Красной армии: «Помните, что вы должны бороться не за благо спекулянта и мародера, а за законную спокойную власть всякого русского гражданина, и если вы это запомните, если вы открыто и честно будете это исповедовать и так поступать, то никакие многотысячные армии Троцкого не страшны армии-освободительнице. Все падет перед вами, и все русское, честное, любящее свою Родину – все будет с вами. Уроки прошлого всем нам ясно показали, чего не надо делать… Запомните завет нашего Главнокомандующего генерала Деникина, который в полном согласии и единении с Верховным Казачьим Кругом открыто заявил, что Россия должна быть Единая, Великая и Неделимая; Донская и Кубанская армии составляют нераздельную часть Единой Русской армии, управляемой одними законами и единой властью… Отбросив все сомнения и домашние нелады, дружно становитесь в ряды молодой Кубанской армии несущей освобождение Родине» (приказ № 10 от 27 января 1920 г.). Характерной чертой приказов Шкуро было и явное стремление подчеркнуть «антирусский характер» власти большевиков и весьма своеобразное понимание борьбы против нее: «Вперед, кубанцы. В защиту своей чести, своей славы, своего существования. С нами Бог. Нет большевизма – есть жиды. Будь на Руси один, что называется, большевизм, мы давно с ним сговорились бы и перестали бы резать друг друга, так как мы верим в одного Христа Спасителя. Всему мешают жиды, которые на время приняли даже другие фамилии: Троцкий, Зиновьев и т. д. на самом деле Бронштейн и Апфельбаум. Пока в России жиды – не будет России, а будет жидовский шабас-кагал. Итак пойдем за Веру Православную, за Крест Святой, что мы носим на груди» (приказ № 57 от 21 февраля 1920 г.). «Давайте вместе пойдем, как братья, на защиту прав народных, давайте вместе бороться против насилия и грабежей, откуда бы они ни приходили, и только в дружной совместной работе Дона, Кубани и Терека и Ставропольцев мы сумеем защитить свои очаги, свои семьи от насилия и произвола и довести страну до Всероссийского Учредительного Собрания» (обращение к «горожанам, рабочим и крестьянам Ставропольской губернии»). Призывы Шкуро поддерживались самими казаками. Так, еще в декабре 1919 г. по приговорам станиц Баталпашинского отдела принимались постановления, что «в случае недостатка той силы, которая командирована будет нами на фронт, мы можем все способные владеть оружием и выступить на защиту родного нам Края и Родины, дабы не пустить и окончательно победить злых и коварных издевателей большевиков и воскресить светлое будущее нашей Неделимой Родины России»[137]. Нельзя сказать, что боеспособность кубанских полков существенно возросла, однако в ходе боев в начале февраля 1920 г. частям РККА был нанесен ряд ощутимых ударов, а дополнительные мобилизации, например в Лабинском отделе, превзошли первоначальные ожидания, позволив сформировать уже «третьеочередные» полки.

Это не изменило, правда, общего развала фронта. Во время встречи с делегацией городского самоуправления Ставрополя в феврале Деникин сказал, что «никогда они не были ближе к Москве, чем теперь; разъяснял, какой могучий треугольник образует его армия; о него уже, де разбилась конница Буденного, разобьется и вся большевистская армия. А на другой день пришло известие, что кубанские казаки, образовавшие восточное ребро треугольника, ушли, обнажив фронт»[138].

Глава 4

Особенности новой формы устройства южнорусской власти. Специфика законодательной и исполнительной власти.

«Конституция», несмотря на краткость, была весьма содержательна. В ней провозглашалось «разделение власти». Исполнительная власть возглавлялась Главкомом ВСЮР и осуществлялась Советом министров. Деникина «признали» главой власти, пока «по соглашению» Круга и Командования, но в дальнейшем следовало принять «закон о преемстве власти главы государства». Интересно отметить, что здесь использовалась та же, условно говоря, «двухэтажная» система управления, что и в белой Сибири (Верховный Правитель и Совет министров). Южнорусская власть включала в себя Главу власти и Совет министров при нем. Но это было лишь внешнее сходство. Полномочия были уже другими. Высшая власть на белом Юге теперь формально принадлежала Законодательной палате – выборному органу «из представителей населения». Избирательный закон «в спешном порядке» предстояло выработать особой Законодательной Комиссии «из представителей казачьих войск и местностей, находящихся под управлением Главнокомандующего» (статья 4.). Глава южнорусской власти обладал равным статусом с Законодательной Комиссией, что не отвечало основополагающему принципу диктатуры – безраздельной единоличной власти[139].

«Положение о Законодательной Комиссии», развивавшее данную статью «Конституции», – небольшой, но весьма интересный правовой памятник. Четко составленный документ определял полномочия и порядок избрания первого в истории Белого движения властного органа – прототипа Парламента. Можно предположить, что образованная на основе Комиссии Палата в дальнейшем обладала бы схожими с парламентскими полномочиями, отличаясь лишь расширенным представительством территорий, «освобожденных от большевизма», на что еще надеялись белые военные и политики в начале 1920 г. Комиссия, таким образом, представляла бы законодательную власть не только на территории казачьих войск, но и на территории других южнорусских губерний. Законодательная власть разделялась Комиссией с Главкомом ВСЮР – законодательная инициатива принадлежала и Совету министров, и Главкому, и Комиссии. При общей численности Комиссии в 90 человек казаки получали большинство (50 мест от Дона, Кубани и Терека, три депутата от Астраханского казачества), 7 мест отдавалось представителям «горских народов», а 30 депутатов представляли «местности под управлением Главнокомандующего ВСЮР». Подобное соотношение мест объяснялось требованиями казачьих делегатов составить представительство в Комиссии «пропорционально численности населения»[140]. Что касается избирательной системы, то здесь пришлось столкнуться с типичной для Белого движения проблемой невозможности «правильных выборов» (то есть всеобщих, равных, тайных, прямых) в условиях военных действий. Поэтому Савич и Челищев предложили вариант двухступенчатых выборов, в которых основой депутатского корпуса в Законодательной Комиссии становились бы уже избранные депутаты органов местного самоуправления (земские собрания, городские думы и казачьи парламенты). Эта схема представительства во многом напоминала представительство в ГЗС в белой Сибири[141]. Однако данные предложения были скорректированы: члены Комиссии от краевых образований Дона, Кубани и Терека избирались соответствующими фракциями Верховного Круга, а члены Комиссии от Ставропольской и Таврической губерний избирались как городскими думами (городов Ставрополя, Святого Креста, Симферополя, Ялты, Севастополя, Феодосии, Керчи и Евпатории), так и губернскими избирательными собраниями, образованными из «председателей и членов губернских и уездных земских управ, выборщиков от губернских кооперативных объединений». Члены Комиссии от Черноморской губернии избирались собраниями в городах Новороссийск, Геленджик, Туапсе и Сочи – в избирательные собрания включались депутаты городских дум и сельские старшины. Херсонскую губернию представляли члены, избранные Одесской городской думой (единственная часть губернии, еще контролируемая в феврале 1920 г. частями ВСЮР), а горские народы (Чечня, Ингушетия, Кабарда, Хасав-Юртовский округ) избирали в Комиссию «по одному члену от каждого народа» (Дагестан делегировал трех членов)[142].

Во многом аналогично проведенной Пепеляевым в белой Сибири «административной революции» решался вопрос о полномочиях Совета министров на белом Юге. Председатель Совмина назначался главой южнорусской власти, а министры утверждались им по списку, составленному премьером (статьи 5, 6.). При этом Законодательная Комиссия могла выражать недоверие как отдельным министрам, так и Совмину в целом, что влекло за собой их немедленную отставку. «Ответственное министерство» – так по аналогии с 1916–1917 гг. называли новое правительство. На переговорах Челищеву и Савичу удалось отстоять полную подчиненность Главкому ВСЮР лишь двух, важнейших для фронта, ведомств – военно-морского и путей сообщения – Деникин считал это своим успехом на переговорах. Все законодательные акты по данным ведомствам принимались Главкомом единолично. Управление снабжения контролировалось им, но опосредованно, через военное ведомство[143]. Последней, 7-й статьей в тексте соглашения было предоставление главе «южнорусской власти» права «относительного вето». После наложения «вето» закон мог вторично рассматриваться Комиссией лишь через 4 месяца и приниматься только квалифицированным (2/3) большинством Комиссии. Глава южнорусской власти получал также право роспуска Законодательной Комиссии. Однако в случае роспуска новые выборы следовало провести в течение месяца. В перерыве между сессиями Комиссии законодательные акты могли приниматься и исполнительной властью – Главкомом и Советом министров, но после начала работы Комиссии все они должны были выноситься на повторное утверждение, в противном случае эти постановления теряли силу. Первоначально настаивавший на «абсолютном вето», Деникин был убежден Савичем в необходимости «уступить» казачьим представителям, поскольку в течение 4 или 6 месяцев действия «относительного вето» положение на фронте могло ухудшиться настолько, что уже никакое «вето» ничего бы не решало[144].

Отвлекаясь от конкретной обстановки, влиявшей на принятие и реализацию вышеизложенных решений, значение проведенных политических преобразований в истории Белого движения на белом Юге весьма ценно: здесь впервые был выработан и начал осуществляться на практике парламентский вариант управления. И это произошло в регионе, где принцип военной диктатуры поддерживался с самого зарождения Добровольческой армии. «Ответственное министерство, законодательная палата и условное вето, – по признанию Деникина, – знаменовали переход от диктатуры к конституционным формам правления». Главком считал при этом своим успехом сохранение за собой Верховного военного руководства, а уступки в остальном считал временными, зависящими исключительно от меняющегося положения на фронте. Потенциал созданной в таком виде южнорусской власти, весьма вероятно, мог бы привести к позитивным переменам. Вот как оценивал реальные результаты совместной работы Главного Командования и казачества генерал Чернавин: «Южнорусской власти… помимо борьбы с внешним врагом, приходилось вести тяжелую борьбу с противниками в собственном лагере. Однако… при всей трудности положения, оно не было безнадежным. Были благоприятные факторы, которые можно и должно было использовать, которые могли быть противопоставлены факторам развала». Но, как справедливо сказано далее, «эти возможности Главным Командованием систематически и неизменно упускались. По-видимому, не столько сила и искусство внутренних врагов Главного Командования, сколько собственные его ошибки – неумение понять действительную обстановку, превратная оценка ее слагаемых, большой примитивизм политики – подготовили катастрофу Юга России»[145].

Глава 5

Южнорусское правительство. Перемены в отношении к «государственным образованиям». «Разрыв» между Верховным Кругом и Главным Командованием. «Феодосийский переворот» (февраль – март 1920 г.).

Как уже отмечалось, все структуры южнорусской власти создавались на основе паритетного соглашения между Главным Командованием и Верховным Кругом. 5 февраля 1920 г., уже в качестве Главы южнорусской власти, Деникин подписал Приказ № 1 (по общему управлению) о назначении «председателя Совета министров Южнорусского правительства). В свою очередь, председатель утвердил список Совета министров. Предполагалось, что его состав будет отражать паритет между казачьими войсками и представителями неказачьих «свободных от большевизма» территорий Европейской России (областей и губерний). Создание Южнорусского правительства («ответственного министерства» перед Законодательной Комиссией) оказалось единственным осуществленным решением из всего проекта создания новой власти. Оно полностью заменило структуры Особого Совещания и Правительства при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России. Министрами стали как бывшие члены Особого Совещания, представители кадетской партии и Всероссийского Национального Центра – Бернацкий (сохранявший портфель Минфина), В. Ф. Зеелер (бывший ростовский городской голова, ставший министром внутренних дел), так и явные оппозиционеры – Сушков (министр просвещения) и Агеев (министр земледелия). Деятели казачьей демократии, сотрудники земского и городского самоуправлений, составляли большинство в правительстве: Ф. С. Леонтович (министр торговли и промышленности), Н. С. Долгополов (министр здравоохранения), В. М. Краснов (бывший городской голова Ставрополя стал министром юстиции), Л. В. Зверев (министр путей сообщения), Я. Л. Щупляк (министр продовольствия). Министром пропаганды был назначен Н. В. Чайковский, одновременно формально сохранявший за собой руководство правительством Северной области и предполагавшийся также на должность председателя Комиссии по выборам Национального Учредительного Собрания в Сибири (так велик был в Белом движении авторитет старейшего российского политика, видного социал-демократа). Известные на белом Юге военные: генерал-лейтенант А. К. Кельчевский (в прошлом профессиональный генштабист, начальник штаба Донской армии) и генерал от кавалерии Н. Н. Баратов (знаменитый своими операциями в Персии в 1916–1917 гг., представитель ВСЮР в Закавказье в 1919 г.) – стали министрами военно-морским и иностранных дел соответственно. Главой правительства стал бывший депутат Всероссийского Учредительного Собрания, профессиональный юрист, председатель Совета управляющих отделами Всевеликого Войска Донского (областного правительства) Н. М. Мельников. По оценке Савича, «человек порядочный, умеренный, но фигура среднего калибра – провинциальный политик демократического шаблона»[146]. Южнорусское правительство стало коалиционным, но, как и любая коалиция, возникающая во время политических кризисов, вряд ли могло работать длительное время[147]. Призванный примирить различные политические позиции и группы, Совет министров в действительности не смог полностью удовлетворить заинтересованные стороны. Его коалиционный характер, по мнению Деникина, не оправдал ожиданий: «Российские круги, как либеральные, так и консервативные, отнеслись с подозрительной враждебностью к Южному правительству по мотивам: одни – «казачьего засилья», другие – «левизны», третьи – персонального его состава. Социалисты-революционеры… обсуждали возможность переворота, а социал-демократы… вынесли резолюцию с принципиальным порицанием Южного правительства и требовали соглашения с большевиками. Только одна политическая партия – в лице «группы центрального комитета кадетской партии» – постановила «во имя сохранения единства» поддержать Южное правительство, которое «представляется в настоящий момент единственным центром национального объединения»[148].

Важнейшей среди проблем, стоявших в начале 1920 г. перед южнорусским Белым движением, оставалось создание единого антибольшевистского фронта. Конфликты с государственными образованиями окраин бывшей Российской Империи, гибель Северо-Западной армии из-за, как считали многие, несвоевременной и недостаточной поддержки со стороны Эстонии и Финляндии, отсутствие военного взаимодействия с Польшей во время «похода на Москву» ВСЮР, чересчур «буквальное», «слепое» следование лозунгу «Единая, Неделимая Россия» – все эти ошибки и провалы внешнеполитического курса и национальной политики признавались одними из главных в перечне причин поражений Белого движения в 1919 г. Создание южнорусской власти на паритетных основаниях с казачеством считалось на этом фоне началом «смены курса» в отношении к новообразованным государствам, ставшим из российских губерний российскими соседями. Этому способствовал и «окраинный» характер российского Белого движения, вынужденного опираться теперь на приграничные регионы (Крым, Причерноморье, Северный Кавказ, Забайкалье, Приморье). В январе 1920 г. Верховный Совет Антанты официально заявил о признании де-факто независимости Закавказских республик – Грузии, Армении и Азербайджана. Делегации этих республик были допущены к участию в работе Версальской конференции. Таким образом, Закавказью удалось продвинуться по пути суверенитета в значительно большей степени, чем всем предшествующим антибольшевистским правительствам (из ведущих мировых держав лишь США отказались признать независимость Закавказья)[149]. 16 января 1920 г. Верховный Совет Антанты санкционировал заключение торговых соглашений с «русским народом» (но не с советским правительством) через посредство, в частности, кооперативных структур «Центросоюза», действующих на территории Советской России.

В то же время в частной переписке между Савинковым, Чайковским и главой Польского государства Ю. Пилсудским подчеркивалась важность достижения военного сотрудничества с Деникиным на основании «полной демократизации правительства», «замене Сазонова (на посту главы МИДа), «лицом, пользующимся полным доверием в Европе» и заключение правительством белого Юга договорных соглашений с новообразованными государствами – лимитрофами при посредстве нового министра иностранных дел[150]. На это рассчитывал Чайковский, принимая в Южнорусском правительстве должность «заведующего отделом политического образования» (министра пропаганды). По воспоминаниям председателя Союза Возрождения России В. А. Мякотина, встречавшегося с Чайковским в Екатеринодаре в феврале 1920 г., последний был настроен достаточно решительно и «считал необходимым принять это предложение, ибо наличие демократа и социалиста в составе правительства поможет ему стать на правильный путь, который обеспечит ему доверие народных масс. А это тем важнее, что положение большевиков нельзя считать очень прочным: помимо всего другого, против них в данный момент собирается выступить Польша, и ввиду этого им придется оттянуть часть своих сил с Юга». Для большей «демократизации» портфель министра земледелия предлагался члену ЦК Союза Возрождения России, уже имевшему небольшой административный опыт (в должности министра продовольствия во Временном правительстве в мае – августе 1917 г.), энесу А. В. Пешехонову, однако он ответил отказом. Данная позиция нашла поддержку и среди членов работавшей в Париже делегации Русского Политического Совещания. По воспоминаниям М. М. Винавера, в конце января 1920 г. его товарищи по кадетской партии (В. А. Маклаков, А. И. Коновалов, Б. Э. Нольде, Ф. И. Родичев и М. С. Аджемов) намеревались создать т. н. «Русский Комитет» – для объединения кадетского и правоэсеровского секторов русской зарубежной общественности. В черновом наброске программы объединения значилось «сохранение целостности России, не останавливаясь перед федеративным или даже конфедеративным устройством», а также «отказ от отобрания у крестьян земли». И хотя эсеры в лице Н. Д. Авксентьева, И. И. Бунакова-Фундаминского, В. М. Зензинова и О. С. Минора отказались от объединения, считая кадетскую позицию неискренне демократической, сама идея создания межпартийной коалиции воплотилась спустя год в программе «новой тактики» П. Н. Милюкова.

В обращении к Деникину Чайковский убеждал Главкома в необходимости «не только принять определенно демократическую программу, но и демократизировать свое Правительство…, заключить союз с Польшей на разумных и достойных обоих народов началах для совместной борьбы с большевиками». Позднее, в августе 1920 г., настойчивость Чайковского повлияла на признание Савинковым, ставшим главой Русского Политического Комитета в Варшаве, Врангеля («ради единства действий перед лицом Советского правительства»)[151].

В декабре 1919 г. в руководящих кругах стран Антанты стала формулироваться стратегия т. н. «санитарного кордона», предусматривавшего военно-политическую изоляцию советского режима посредством создания единого антибольшевистского фронта из независимых государств от Финляндии до Закавказья. Альтернативой «кордону» считался проект конференции из представителей Российского правительства Колчака, Особого Совещания Деникина и «государственных образований» на окраинах бывшей Российской Империи («белый блок» в оценке генерала Щербачева). Под эгидой британского МИДа предполагалось провести конференцию из представителей этих правительств в Варшаве. Однако она не состоялась, и тогда более перспективной стала представляться идея «санитарного кордона», или, еще жестче, «проволочного заграждения» вокруг России. Ее сторонником стал французский премьер Клемансо. В этой ситуации южнорусскому Белому движению (дипломатические отношения с Российским правительством в Сибири в декабре 1919 г. союзники уже прекратили) представлялась возможность присоединения к данному фронту, но уже не в качестве руководящего центра, а в качестве равноправного участника. Идеи «кордонной стратегии» применительно к противостоянию с Советской Россией были изложены в циркулярной телеграмме Сазонова в МИД в Иркутск (Третьякову) и в Таганрог (Нератову) от 28 ноября 1919 г. Отметив, что союзники не намерены увеличивать масштабы материальной помощи, оказываемой белым фронтам («это вызвало уже сделанное нам предупреждение, что впредь снабжение наших армий будет ограничено во времени и, вероятно, станет возможным в дальнейшем лишь путем покупок на вольном рынке»), министр иностранных дел отметил перемены в планах союзных держав: «Все более намечается возвращение к возбужденной уже раз мысли о привлечении к общей борьбе против большевиков всех возникших на окраинах России государственных образований и создании из них не только «санитарного кордона» для ограждения Западной Европы от большевистской заразы, но тесного кольца для наступательных действий против Советской России». Не отрицая принципиальной целесообразности подобного рода военно-стратегического партнерства в борьбе против Советской России, Сазонов с опасением отмечал, что наличие такого «кордона» становится возможным благодаря совершающемуся процессу «разделения России», что происходит, конечно, помимо ее воли: «Предпосылкой такого сотрудничества является, очевидно, предварительное разрешение вопросов, связанных с происшедшим благодаря временному ослаблению России самоопределением пограничных народов… Сами народы, населявшие окраины России, стремятся объединиться, чтобы, пользуясь нашими нынешними затруднениями, общими силами добиться от нас уступок их домогательствам… При таких обстоятельствах ясно, что сотрудничество всех этих народов, хотя и заинтересованных в искоренении большевиков, но не менее опасающихся восстановления сильной России, будет несомненно обусловлено требованием широких жертв с нашей стороны, причем надо предвидеть, что эти требования найдут поддержку у союзников». В этой связи особые опасения вызывала конференция представителей Прибалтийских государств и Финляндии, состоявшаяся в ноябре 1919 г. в Юрьеве (Тарту). На ней было заслушано предложение главы НКИД РСФСР Г. В. Чичерина о признании независимости всех вышеназванных «лимитрофов» и о заключении с ними равноправных договоров. В этой ситуации от Главкома ВСЮР, и особенно от Верховного Правителя, требовалось «точное осведомление… для соответствующего направления неизбежных здесь в скором времени переговоров по указанному вопросу. Если наше положение (на фронтах. – В.Ц.), хотя и не вполне удовлетворительное, все же признается достаточно прочным, нам было бы желательно уклониться от подобных переговоров в настоящую, особенно выгодную для них минуту. В противоположном случае нам необходимо установить рамки допустимых уступок в отношении каждого отдельного государственного образования, народившегося на наших окраинах, и наметить те обязательства, которые оно, в свою очередь, должно исполнить в общей борьбе против большевиков, без чего никакие жертвы не имели бы оправдания. Вследствие крайне осложняющейся общей международной обстановки необходимы быстрые решения».

Последующие события подтвердили правоту опасений Сазонова. «Устанавливать рамки допустимых уступок» не пришлось. Свое отношение к происходящим в России переменам выражали и представители «союзных держав». Прибывший в Новороссийск в декабре 1919 г. «высокий комиссар правительства Великобритании» Мак-Киндер потребовал от Деникина «определенно и точно выяснить свои отношения к окраинным государственным образованиям», «добиться установления дружественных отношений ВСЮР с Польшей и Румынией, разрешив для этого острый вопрос о восточной границе Польши и Бессарабский вопрос», а также установить дальнейшие отношения между Россией и окраинами «путем соглашения между общерусским правительством и правительствами окраин при посредничестве союзных держав»[152]. По сути, Мак-Киндер выдвигал условия признания Особого Совещания, схожие с теми, которые высказывались на Парижской конференции в отношении Российского правительства в мае 1919 г. В результате Особое Совещание на заседании 31 декабря 1919 г. единогласно постановило «принять полностью предложение Мак-Киндера, в том числе – признание правительством самостоятельности существующих окраинных правительств и установление будущих отношений путем договора общерусского правительства с окраинными правительствами, с допущением сотрудничества союзников»[153].

Примечательно, что в телеграмме поверенного в делах российского посольства в Лондоне Е. В. Саблина Сазонову (19 ноября 1919 г.) о предполагаемой «миссии Мак-Киндера» говорилось в весьма оптимистичных выражениях. Мак-Киндер откровенно информировал о трех задачах, поставленных ему правительством: «Осведомиться на месте обо всем и о результате своего осведомления донести премьеру и правительству; координировать действия всех военных и гражданских чинов англичан на Юге России, не исключая и Кавказа… так как деятельность британских военных агентов в этих местах благодаря разрозненности дала хаотические результаты…; предоставить в распоряжение генерала Деникина, – именно предоставить, а не навязать, подчеркнул г. Мак-Киндер, – советы испытанных британских экспертов для экономического воссоздания Юга России, и способствовать установлению там такого экономического порядка и благосостояния, при наличии коего Великобритания могла бы завязать с территорией, контролируемой генералом Деникиным, правильные торговые отношения». Характерно, что о военной помощи здесь речь уже не шла, а, по существу, говорилось только о сборе информации для налаживания «правильных торговых сношений», поскольку «экономическое оборудование территорий, занятых Добровольческой армией, едва ли не важнее «скороспелых» побед» (в состав делегации комиссара вошли «эксперты по земледелию, землеустройству, продовольствию»). Показательно для ноября 1919 г. и стремление подчеркнуть приоритет белого Юга перед Сибирью, высказанное Мак-Киндером: «Мак-Киндер сообщил, что как Ллойд-Джордж, так и его коллеги по кабинету пришли к убеждению, что «спасение России произойдет на Юге», а не из Сибири, каковая страна является, в сущности, так сказать, колонией России».

Однако, заявляя о согласии с требованиями Великобритании, Деникин в ответной телеграмме от 1 января 1920 г. оговаривал, что с позиции Главного Командования и Особого Совещания признание «де-факто» означает не признание государств, а лишь признание правительств. Сходной позиции придерживались и представители французской миссии при Главкоме ВСЮР («не признание независимости, а официальное подтверждение фактического существования названных республик, возглавляемых их Правительствами»). Генерал признал требование Мак-Киндера именно в такой форме, подчеркнув, что «установление будущих отношений окраин с Россией совершится путем договора общерусского правительства с окраинными правительствами». В телеграмме выдвигались встречные условия к англичанам со стороны руководства белого Юга: «Решительные и незамедлительные меры к охране флотом Черноморской губернии, Крыма и Одессы; содействие в помощи живой силой со стороны Болгарии и Сербии (надежды на «братское славянство». – В.Ц), продолжение снабжения ВСЮР». В отношении Польши Деникин считал, что «вопрос восточной границы будет решен договором общерусского и польского правительств на этнографических основах», причем «Польша должна оказать содействие живой силой немедленным (!) частичным переходом в наступление для отвлечения части большевистских сил». На следующий день Мак-Киндер возвращался в Англию и перед отъездом направил Деникину короткий, но вполне конкретный ответ. Британский комиссар признавал необходимым проведение плебисцита в Бессарабии по вопросу о присоединении к Румынии (именно на этой форме решения «бессарабского вопроса» настаивало Русское Политическое Совещание еще летом 1919 г.), настаивал на личных переговорах между Деникиным и Й. Пилсудским (в Констанце или Галаце) и о допуске «хорошо организованных немцев колонистов для защиты Крыма и Одессы» (своего рода уступка «немецкому влиянию»)[154].

Итак, Деникиным признавались лишь «фактически существующие» структуры власти, с которыми еще предстояло вести переговоры по всем спорным (в том числе и территориальным) вопросам. Нельзя не заметить, что еще летом 1919 г. наметился постепенный отказ от непримиримых позиций в отношениях с республиками Закавказья. 1 июля 1919 г. Деникиным было подписано Обращение к народам Закавказья, в котором подчеркивалось, что ВСЮР ведут «войну исключительно с большевиками и никаких агрессивных намерений против народов Закавказья не имели и не имеют. Наша цель в кратчайший срок довести страну до Учредительного Собрания, и пусть оно решит вопросы и порядок дальнейшей государственной жизни на основах широкой внутренней автономии областей и народной жизни». Обращение завершалось призывом: «Надеюсь, что и государственный разум народов Закавказья укажет им единственный путь, который выведет их на арену светлой будущности, и они пойдут с нами рука об руку по дороге общего государственного строительства, не обращая внимания на коварные наветы врагов народа и порядка». Интересные указания содержала инструкция, разработанная для Главного представителя Главкома ВСЮР в Закавказье и подписанная генерал-лейтенантом А. С. Лукомским. «По части политической» представитель должен был исходить из того, что «все Закавказье в пределах границ до начала войны 1914 г. должно рассматриваться как неотделимая часть Российского Государства». В будущей России закавказские «государственные образования» рассматривались как наделенные «широкой внутренней автономией в делах местной краевой и народной жизни». На переходный же период «по отношению к Грузии» считалось неизменным условие «полного очищения грузинскими войсками Сочинского округа, с отводом их за р. Бзыбь» и «прекращение гонений на русских людей, силой обстоятельств находящихся в Грузии». Только после этого можно было бы говорить о каких-либо «дружелюбных» взаимоотношениях, кроме «готовности к боевому противодействию». В отношении Азербайджана следовало считать его «неотделимой частью России». Допускалось «временное управление впредь до окончательного установления общероссийской государственной власти». Наиболее благоприятное отношение выражалось к Армении: «Вполне сочувствуя стремлениям Армянской народности к объединению в этнографических границах и считая армян тесно связанными в их исторических и экономических интересах с Единой, Неделимой Россией, в пределы которой входит наиболее цветущая часть Армении, Главное Командование ВСЮР, так же как и в отношении Грузии и Азербайджана, допускает временное самостоятельное управление, впредь до окончательного установления общероссийской государственности». Во всех трех республиках Главное Командование исходило из приоритета «охранения и защиты интересов всего постоянно русского населения и Русской Православной Церкви»[155].

7 февраля 1920 г. и.о. представителя Главнокомандующего в Закавказье полковнику П. В. Дену поручалось «уведомить Закавказские Правительства», что Главком ВСЮР «признает фактически существующие правительства Армении, Азербайджана и Грузии». 11 февраля Ден сообщил это известие министру иностранных дел Грузии Е. П. Гегечкори[156]. Сам же Деникин в интервью газете «Таймс» заявил, что по-прежнему не считает возможным признать «независимые республики», исходя из необходимости «охраны высших интересов русского государства», и что при этом он «вовсе не исключает возможности дружеских и добрососедских отношений» с правительствами этих республик[157].

Исходя из позиции Главкома и одновременно Главы южнорусской власти, правительство Мельникова 7 марта 1920 г. утвердило проект договора, отправленный Баратовым полковнику Дену в Тифлис. Его основные положения предусматривали «фактическое признание правительства Грузии», заключение «договора Общерусского правительства с Грузинским правительством» при возможном «посредничестве Союзных держав». Со стороны белого Юга оказывалась продовольственная помощь Грузии, в обмен на которую грузинское правительство должно было «вести борьбу с большевиками», содействуя ВСЮР «как живой силой, так и иными средствами»[158]. На аналогичных условиях Южнорусское правительство готовилось вступить в переговоры с Арменией и Азербайджаном. Предполагалось использовать Грузию в качестве базы войск Северного Кавказа, сдерживавших наступление Красной армии и горских повстанцев, но вынужденных отступать из Дагестана, Чечни и Ингушетии на Владикавказ. В случае же дальнейшего развития операций, можно было рассчитывать на создание «единой антибольшевистской коалиции», которая и получила бы международное признание («…только объединение Закавказских республик, конечно при поддержке союзников, против возможного нашествия большевиков может обеспечить спокойное и самостоятельное существование их, и потому в их собственных интересах пойти навстречу соглашению с Южно-русским правительством»)[159]. Текст договора был передан полковником Деном Гегечкори 11 марта, но его ратификации так и не произошло. Правительство Грузии соглашалось на интернирование у себя отступавших белых войск (что само по себе было чрезвычайно важно в условиях «развала фронта» и невозможности для части ВСЮР и беженцев эвакуироваться в Крым), однако было против участия своей армии в боевых действиях на Кубани[160]. Лишь в случае «перехода границы» РККА Грузия допускала возможность совместных действий с ВСЮР. «Сохранение нейтралитета» не помогло Грузии «сохранить независимость», когда через год, в феврале 1921 г., Красная армия вступила в Тифлис.

Несколько ранее, чем правительство Мельникова, переговоры с республиками Закавказья начала специально созданная делегация Верховного Круга в составе делегатов от каждой из трех фракций во главе с донским депутатом П. И. Ковалевым. Это было вызвано заявлением грузинского генерал-майора князя Магалова о возможности создания особого Добровольческого корпуса из уроженцев Грузии и других кавказских республик «для борьбы с большевиками». 30 января 1920 г. Круг постановил отправить эту делегацию в Грузию, Армению и Азербайджан для выяснения условий военного сотрудничества[161]. Делегация не имела полномочий для заключения каких-либо международных соглашений, и формальные результаты визита свелись к ознакомлению «общественности» Закавказья с политическими принципами новой южнорусской власти, а также к подтверждению готовности разместить отступающие с Северного Кавказа части ВСЮР на территории Грузии и, возможно, Армении. В Азербайджане не удалось добиться и этого, а в Баку на делегатов было даже совершено покушение. Делегация снова прибыла в Тифлис 7 марта, тогда, когда переговоры между Грузией и южнорусской властью начались уже на межправительственном уровне.

Помимо Закавказья, отдельная делегация Круга (во главе с донским депутатом В. Г. Хрипуновым) должна была отправиться на переговоры с представителями Союза Горцев Северного Кавказа. Сам по себе факт отправки делегации для переговоров с горцами весьма показателен как свидетельство признания Горского правительства со стороны и южнорусского казачества, и южнорусской власти. Напомним, что еще в ноябре 1919 г. любые контакты с горцами на уровне государственных структур признавались не только опасными, но и прямо «изменническими» (что вызвало «кубанское действо» в отношении Краевой Рады и ее заграничной делегации). После того как ВСЮР заняли всю территорию Северного Кавказа (апрель – май 1919 г.), никакой государственной самостоятельности горских народов не признавалось, а возникшая на территории Дагестана Горская республика была признана нелегитимной. Более того, с июля 1919 г. в Чечне и Дагестане началось масштабное антиденикинское восстание горцев, которое многие современники называли «второй кавказской войной». Как известно, с Грузией Главное Командование ВСЮР вело военные действия за Сочинский округ и часть Абхазии (до р. Бзыбь), считавшуюся неотъемлемой частью России, что, однако, не помешало затем признать ее правительство. И хотя делегации Круга так и не удалось отправиться на Северный Кавказ, результаты действий Круга окончательно подорвали политический курс, строившийся на абсолютизации лозунга «Единой, Неделимой России» и утверждаемый Главным Командованием с середины 1918 г.[162].

Проявлением дальнейшей эволюции политического курса стало неожиданное распоряжение Главноначальствующего и Командующего Войсками Северного Кавказа генерала от кавалерии И. Г. Эрдели. К началу марта 1920 г. подразделения ВСЮР оставили территорию Дагестана, Чечни и Ингушетии и сосредоточились в столице Терского казачьего войска – Владикавказе. При этом частям, находившимся к востоку от Владикавказа и действовавшим против горских повстанцев в Чечне и Дагестане (Грозненская группа Войск Северного Кавказа под командованием генерал-майора Д. П. Драценко), было приказано отходить на порт Петровск, для дальнейшей эвакуации в Персию (фактически большая часть отряда, столкнувшись с категорическими требованиями англичан разоружиться, вынуждена была перейти не в порт Энзели, а в Баку и, летом 1920 г., в Армению). Готовясь к дальнейшему отступлению в Грузию по Военно-Грузинской дороге, добровольческий «наместник Кавказа» (как называли генерала Эрдели) издал приказ о фактическом признании права горских народов на создание собственной государственной структуры – республики Союза Горцев Северного Кавказа. Еще 9—11 марта с санкции генерала во Владикавказе состоялось совещание членов бывшего Терско-Дагестанского правительства, объявившего самостоятельность Северо-Кавказской республики. Согласно планам горских политиков, следовало «переждать остаток весны во Владикавказе, с тем чтобы объявить всеобщую мобилизацию горцев (уже против РККА. – В.Ц.) …, объединить горцев, соединиться с Дагестаном», рассчитывая также на поддержку Грузии и, «возможно, Армении»[163].

В свою очередь, Эрдели не только сделал значительный «шаг навстречу» настроениям горских «сепаратистов» (какими считались деятели «Союза горцев» до начала 1920 г.), но и устранил от управления русскую администрацию, что стало одной из причин резкого недовольства его действиями со стороны офицерства, намеревавшегося даже «арестовать командующего»[164]. Распоряжение Эрдели представляло обоснование нового порядка управления так: «Ход исторических событий на Кавказе уже призвал к жизни новые государственные образования Дона, Кубани и Терека, а также Грузии, Азербайджана и Армении, и одни лишь горские народы Кавказа остаются разъединенными и не имеют возглавляющего их общепризнанного органа народной власти… в связи с создавшейся на Юге России обстановкою я признал своевременным для блага горских народов и всего населения Северного Кавказа пойти навстречу заветным стремлениям горских народов и создать на территории Кабарды, Осетии, Ингушетии, Чечни, Кумыкской плоскости, Салатавии и Дагестана объединенное государственное образование со своим законодательным органом, избранным на демократических началах и выборным правительством, облеченным полнотою законодательной, исполнительной и судебной власти, и признать фактически впредь до окончательного разрешения этого вопроса Всероссийским Учредительным Собранием таким государственным образованием Союз Горцев Северного Кавказа».

«До сформирования правительства Союза Горцев Северного Кавказа на правильных выборных началах» Эрдели считал необходимым «образование временного органа власти, выдвигаемого народными съездами Осетии и Ингушетии совместно с совещанием представителей других горских народностей, призванного созвать в ближайшем будущем съезды горских народов и общегорский съезд для окончательной конструкции власти». В целом это вписывалось в провозглашенную еще Главкомом ВСЮР в марте 1919 г. модель управления горскими областями, при которой учредительно-санкционирующий характер также имели бы «съезды горских народов». Принципиальная разница заключалась в том, что в марте 1920 г. речь шла уже не об избрании Правителей, обладавших полномочиями лишь в пределах, «разрешенных» белой властью, а говорилось о передаче горским съездам и создаваемым ими структурам всей полноты власти на Северном Кавказе. В этом же распоряжении сказано о «прекращении всяких наступательных действий против горцев в Дагестане». Борьба с революционными повстанцами прекращалась, и речь шла только об обороне от нападений на уходившие в Грузию колонны войск и беженцев.

Однако было бы неправомерно видеть в решении Эрдели «капитуляцию» перед вчерашними врагами. Передача власти горским съездам вполне вписывалась в рамки «смены курса» южнорусского Белого движения и «санитарного кордона» Антанты. Эрдели считал, что новообразованная республика станет «буфером между Грузией и большевиками», позволит продолжить борьбу с советской властью, или «если не перейдет к активным действиям, то, во всяком случае, задержит наступление красных и даст возможность выиграть время». «Нам надо, – отмечал в своем донесении в Ставку Главкома ВСЮР полковник Ден, – ценою хотя бы некоторых уступок войти в соглашение с горцами для совместного отпора большевикам…, а с другой стороны, заключить прочное соглашение с Грузией, окончательно перетянув ее на противобольшевистскую сторону, способствуя естественному союзу ее с Арменией, против несомненной угрозы ее векового врага Турции… соглашение же с Азербайджаном будет легче достигнуть после заключения соглашения с Грузией»[165]. Это подтверждалось и в распоряжении «наместника Кавказа»: «От имени Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России я… призываю горские народы, казаков и иногороднее население Северного Кавказа проникнуться сознанием общности их интересов и, объединившись, всемерно бороться против надвигающейся анархии, общими силами защитить родной край от насильственного вторжения в него враждебных сил, самим строить свою жизнь по заветам и правилам веры отцов и дедов и полюбовно разрешить все политические вопросы, как того требуют жизненные интересы всех народностей Северного Кавказа».

Что касается действующей на Северном Кавказе администрации ВСЮР, то им предлагалось «передать состоящие в их ведении дела правительству Союза Горцев Северного Кавказа по мере образования последним соответствующих органов власти». Эрдели планировал создать Совет горцев Северного Кавказа при Главноначальствующем, в который вошли бы выборные представители от каждого народа. В свою очередь, руководивший действиями антиденикинских повстанцев «Комитет обороны Республики Горских народов Северного Кавказа» выдвигал условие «нейтралитета» в отношениях с Добрармией – признание «полной независимости» республики, переселение терских станиц Сунженской линии и образование Ингушского, Чеченского, Кумыкского «кантонов» (Северный Кавказ предполагалось сделать «второй Швейцарией»)[166].

По мнению терского атамана Вдовенко, распоряжение Эрдели не принесло ожидаемого результата. В условиях стремительного наступления РККА и столь же быстрого отступления ВСЮР горские съезды просто не успевали собраться, и в конечном счете власть была передана не Союзу Горцев, а городскому самоуправлению Владикавказа, некоторое время спустя замененному Владикавказским ревкомом (Совет горцев заявил о признании Горской республики частью РСФСР). Аналогичным образом по решению Правителя Кабарды князя Бековича-Черкасского полнота власти, после ухода белых войск из Нальчика, была передана городскому голове. Большая часть отступивших в Грузию войск и беженцев (около 7 тысяч человек) была размещена в г. Поти и его окрестностях, а затем эвакуирована в Крым. Выехавшие же в Грузию Правители Дагестана, Ингушетии, Осетии и Кабарды (Халилов, Мальсагов, Хабаев и князь Бекович-Черкасский) были арестованы «за измену своим народам» и сотрудничество с Главным Командованием ВСЮР (но позднее освобождены)[167].

Решения в области национальной и внешней политики оказались первыми и последними официальными действиями Южнорусского правительства. Жизнеспособность его оказалась небольшой. После окончательного крушения белого фронта на Кубани и эвакуации южнорусской власти из Новороссийска в Крым, 17 марта 1920 г. в Феодосии Деникин подписал один из своих последних приказов. Вследствие «сокращения территории», занимаемой ВСЮР, Главком «признал необходимым… упростить организацию гражданского управления». Совет министров был упразднен, и вместо него министр финансов Бернацкий получил распоряжение «организовать упрощенное и сокращенное численно деловое учреждение, ведающее делами общегосударственными и руководством местных органов» (в политическом обиходе его стали называть «деловой кабинет», или «кабинет Бернацкого»).

Этот последний шаг Деникина в области «гражданского управления», как правило, оценивается лишь в контексте его действий в условиях «развала фронта и тыла» как проявление «политического тупика». На самом деле одновременно с роспуском Южнорусского правительства Деникин подтверждал в этом приказе два принципиально важных момента. Во-первых, напомнил о незыблемости политических позиций, озвученных 16 января (тем самым показывая, что не собирается отрекаться от лозунгов «широкой автономии», «законосовещательного представительного учреждения» и передачи «земли крестьянам и трудовому казачеству»). Во-вторых, отдельным пунктом в приказе говорилось о «преобразовании местной власти Крыма» с «привлечением к участию в ней избранных представителей местной области». Показательно, что Симферопольская городская дума приняла участие в избрании делегатов в Законодательную Комиссию, выдвинув двух гласных и утвердив «наказ» Комиссии, основанный на принципе «единая, демократическая Россия»[168]. В этом видна готовность Деникина к созданию «представительного фундамента» белой власти, образуемой на основе выборных структур. Данная позиция не противоречила его более позднему утверждению, что «только военная диктатура (или, как было принято утверждать на белом Юге, «национальная диктатура». – В.Ц.) … могла с надеждой на успех бороться против диктатуры коммунистической партии…», а «рассредоточение и ослабление верховной власти внесет огромные трудности в дело борьбы и строительства в будущем»[169]. Эта, очевидно «левая», политика стала своеобразным «политическим завещанием» новому Главкому ВСЮР генералу Врангелю, осуществлявшему данный лозунг на практике по формуле «Левая политика – правыми руками» на основе земской реформы. По мнению самого Мельникова, решение о ликвидации правительства было принято Деникиным неожиданно, во многом под влиянием той обстановки, в которой и сам Главком, и его министры оказались в Крыму. Еще накануне эвакуации, в Новороссийске, Деникин «решительно заявлял», что правительство должно продолжать работу и после оставления Кубани, а министры, прибывшие в Крым, надеялись на поддержку со стороны местного земско-городского самоуправления. Позднее, в эмиграции, Мельников отмечал «трагическое одиночество» генерала Деникина. «Прогрессивно настроенный, бывший в интеллектуальном и моральном отношении неизмеримо выше своего окружения, всей создавшейся обстановкой А. И. Деникин вынужден был опираться на людей, проникнутых узкими интересами класса. Все его руководящие указания наталкивались на упорное сопротивление среды, не воспринявшей их духа и их вопиющей необходимости»[170].

Но в Крыму действовал достаточно жесткий режим военного управления, поддерживаемый переехавшим сюда из Одессы Главноначальствующим Новороссийской Области генерал-лейтенантом Н. Н. Шиллингом и командиром 3-го армейского корпуса ВСЮР генерал-майором Я. А. Слащовым (в отсутствие Шиллинга Слащов был вр. и. о. Главноначальствующего). В основе действий военных лежал все тот же принцип «Положения о полевом управлении войск», ярко выраженный фразой Слащова «никогда не позволю тылу диктовать фронту». Эта позиция проявилась, например, в отношении к расстрелу по вторичному приговору военно-полевого суда 14 арестованных членов подпольного Севастопольского ревкома. Подсудимые были дважды осуждены за одно и то же преступление судами одного уровня (военно-полевыми), без права обжалования приговора. Такое нарушение юридических норм вызвало со стороны премьера Мельникова и министра внутренних дел Зеелера протест, категорически отклоненный Слащовым, получившим в этом поддержку и от Шиллинга, скептически оценивавшего полномочия новых «министров»[171]. Очевидно, что военные условия требовали «прочности тыла», пусть даже и ценой жестких мер, но Южнорусское правительство, провозгласившее восстановление законности и «демократическую» программу, не могло согласиться с подобными действиями военных. Мельников считал, что «если компетенция военной и гражданской власти не будет строго разграничена, то правительству делать нечего». В свою очередь, было очевидно, что крымский генералитет не намерен считаться с прибывшими из Кубани «демократами» («Я не юрист, но поступок генерала Слащова, ввиду исключительных обстоятельств и серьезности обстановки, нахожу правильным», – гласил ответ Шиллинга на запрос Зеелера). Формально полномочия правительства стали пересекаться с полномочиями военной власти после того, как приказом № 159 от 14 марта 1920 г. Шиллинг объявил «весь Крым на военном положении» и, следовательно, сосредоточил у себя всю военную и гражданскую власть, игнорируя Южнорусское правительство.

Следуя указаниям Главкома, правительство начало переговоры с представителями крымского самоуправления, сторонниками «разделения военной и гражданской власти». В этой обстановке и был получен приказ Деникина о расформировании правительства. Выехавшие из Севастополя в Феодосию министры встретились с Бернацким. Он предложил Мельникову и Чайковскому остаться в «деловом кабинете» на должностях министра юстиции и министра иностранных дел соответственно (при этом Чайковскому предлагалось вернуться в Париж), но получил отказ. Разочарованные решением Деникина, министры вышли в отставку, правда, заверив Бернацкого на последней встрече (20 марта) в готовности снова войти в «правительство из общественных деятелей» с «демократической программой, отвечающей нуждам населения». Вариант «делового кабинета» – «канцелярии при Главнокомандующем» – не устраивал уже никого.

Ограниченность территории и «военная катастрофа» были, по мнению Мельникова, главными причинами неудач. Но он верил, что его правительство «смогло бы справиться с своей задачей…, существовало бы при занятии (вторичном освобождении от большевистской власти. – В.Ц.) Ставропольской, Воронежской, Харьковской губерний, где… могло бы развернуться и легко бы осуществило свою демократическую программу»[172]. Многие считали, что Главком нарушил условия им же самим одобренной «Конституции Юга России», отправляя правительство в отставку единоличным решением. Не случайно приехавший в Крым Чайковский прямо называл действия Деникина «переворотом»[173]. Но еще до этого раньше феодосийского «переворота» на путь разрыва отношений с Главным Командованием встала радикальная часть депутатов Верховного Круга. На состоявшемся 22 февраля частном Совещании председатель Круга Тимошенко заявлял о бесперспективности дальнейшего сотрудничества с Деникиным: «Не видно просвета, по которому можно было бы судить, что мы на пути к выздоровлению, к строительству новой свободной жизни на новых началах». Его заместитель, полковник Гнилорыбов, жаловался на отсутствие среди населения какой-либо информации о решениях Круга, о тех переменах в политическом курсе, которые были сделаны в конце января 1920 г.[174].

Но новое правительство, в условиях кризиса на фронте и в тылу, не имело возможностей приступить к деловой работе (7 февраля состоялось первое заседание правительства в Екатеринодаре, а дела Особого Совещания новые министры приняли только 21–22 февраля). Декларация Южнорусского правительства была принята за день до возобновления работы Круга, который, не дожидаясь созыва Законодательной Комиссии, рассчитывал взять на себя полномочия законодательной власти[175]. Опубликованная в прессе «Декларация» была довольно пространной, но в целом содержала все основные положения «смены курса». Кредо власти выражалось в «восстановлении русской государственности через Учредительное Собрание на началах всенародного представительства и ответственности власти». Земельный вопрос следовало разрешить, сохраняя «в полной неприкосновенности» «мелкую земельную собственность», а остальная земля, «чья бы она ни была, превышающая определенную норму, немедленно и в полном объеме» должна была «поступить в распределение между нуждающимися». В рабочем вопросе предполагалась правительственная поддержка профсоюзов и кооперативов, а «городское и земское самоуправления будут установлены на началах всеобщего голосования». При краткости заявлений о «защите религии», «развитии новых культурных и образовательных учреждений» почти половина декларации была посвящена внешней политике и национально-государственному устройству. Признавалось «преемство» в отношениях с «великими западными демократиями и с великой Заатлантической Республикой, спаянной с Россией общей борьбой за истинную свободу и справедливость». Подчеркивалась важность «славянского единения» с Польшей и Сербией. Безусловно решенным считался вопрос о «признании фактического существования Правительств Окраин, ведущих борьбу с большевиками». А взаимоотношения России с Окраинными правительствами предполагалось построить «путем договора Общерусского Правительства с Окраинными Правительствами, причем допускается посредничество Союзных Держав» (то есть полностью повторялись указания Мак-Киндера, заявления Верховного Круга и самого Главкома). Помимо декларативных заявлений считалось также возможным «учреждение при Правительстве Юга России центрального органа по закавказским делам», что, несомненно, усиливало бы коалиционный характер правительства[176].

Гораздо конкретнее выразился о «смене курса» Чайковский: «Правительство полно веры в неизбежное торжество среднего политического течения, выраженного в трех словах: Народоправство, Земля – народу и Федерация». Интересно, что еще летом 1919 г. в частном письме бывшему члену Директории генералу Болдыреву он так обосновывал основы политического устройства Белого дела: «При настоящих условиях гражданской войны возможна только одна форма власти: только власть военного командования рядом с более или менее обособленным и самостоятельным гражданским управлением, состоящим из людей, пользующихся доверием населения, обслуживающим военную власть всеми тыловыми и военными функциями так, чтобы военная власть могла всецело посвящать себя операционным задачам и не вмешиваться в гражданское управление». Военная власть становится «единственной реальной силой, которая провозглашает демократическое государство и Учредительное Собрание», и это позволяет признать даже временные ограничения свобод, если таковые продиктованы необходимостью военных успехов (письмо от 14 июля 1919 г.). Военная диктатура и общественность должны не противостоять, а сотрудничать[177].

Но депутаты Круга не были настроены на конструктивное сотрудничество. 3 марта 1920 г., несмотря на отсутствие кворума (терская делегация на заседании отсутствовала, а из оставшейся части около половины депутатов были «против»), Верховный Круг вынес решение: «Принимая во внимание, что борьба с большевиками велась силами в социально-политическом отношении слишком разнообразными и объединение их носило вынужденный характер…, последняя попытка… сгладить обнаруженные дефекты объединения не дала желательных результатов…, считать соглашение с генералом Деникиным в деле организации Южнорусской власти не состоявшимся». Представители исполнительной власти («атаманы и правительства») освобождались «от всех обязательств, связанных с указанным соглашением». Превышая собственные полномочия, Круг вмешивался в военное управление, освобождая вооруженные силы Дона, Кубани и Терека от подчинения Главкому ВСЮР. Круг должен был «немедленно приступить к организации Союзной власти на основах постановления от 11 января 1920 г.» (то есть южнорусская власть возвращалась к состоянию начала переговоров в Тихорецкой и продолжала строиться на фундаменте «представительной демократии»)[178]. После этого вряд ли можно было считать действия Деникина «переворотом», ведь Круг разрывал договор в одностороннем порядке, и нелегитимными становились все структуры управления, созданные в результате соглашения Главного Командования и казачества.

Данный акт, принятый под давлением исключительно кубанских депутатов – «самостийников», был, по существу, «шагом назад» в развитии конституционно-правовых норм южнорусского Белого движения. Это было решение в пользу создания отдельного «казачьего государства», безусловно, дорогого для «самостийников», но замкнутого в границах сугубо казачьих областей, лишенного перспектив сотрудничества с общероссийской властью, хотя бы и на основе создания «союзного государства». Правда, ничего, кроме декларативного заявления о «разрыве отношений», Верховный Круг принять не смог. Через день после этого «исторического решения» депутаты разъехались из Екатеринодара, и больше Верховный Круг не собирался. Терская фракция Круга заявила о «необязательности для себя и Терского Войска» решения о «разрыве», принятого «на основе ложных «сообщений» (слухов) о позиции Главного Командования. Следует отметить, что ради дискредитации идеи соглашения с Главкомом Тимошенко не остановился перед прямым подлогом. Поскольку 2 марта Верховный Круг не принял решения «о разрыве с Главнокомандующим… до выяснения результатов совещания старших военных начальников», то на следующий день Тимошенко заявил, что им получены сведения о прошедшем совещании и об отрицательном отношении к Деникину со стороны руководства Донской и Кубанской армий (начальника штаба Донской армии генерал-лейтенанта А. К. Кельчевского, военного министра Кубанского правительства генерал-лейтенанта Л. М. Болховитинова, генерал-майора В. И. Морозова и др.), требовавшего «смены командования». Генералы якобы просили также Верховный Круг порвать договор с Главкомом. «Под влиянием этого заявления» Круг «вынес постановление об аннулировании соглашения». Однако уже 4 марта, после эвакуации Екатеринодара, делегаты донской и терской фракций узнали от самого командующего Донской армией генерал-лейтенанта В. И. Сидорина, что «никакого совещания старших военачальников, о котором говорил Тимошенко, не происходило, и поэтому решение о замене генерала Деникина не могло быть вынесено». В результате терская фракция опротестовала вышеупомянутое постановление, тогда как командование казачьих армий подтвердило свое подчинение Главкому ВСЮР[179]. Южнорусское правительство оказалось в положении «между двух огней», из-за необходимости, во-первых, создания работоспособного аппарата управления (что невозможно было бы сделать без сотрудничества с Главным Командованием) и, во-вторых, обязанности руководствоваться в своих действиях с решениями законодательных, представительных структур южнорусской власти, ставших в оппозицию к Деникину. В создавшихся условиях «феодосийский переворот» оказался в определенной степени «спасением» Южнорусского правительства не только от «генеральского произвола» Шиллинга и Слащова, но и от политической ответственности. Начинался последний, «крымский» период в истории Белого движения на Юге России, требовавший как новых лидеров, так и новых исполнителей.

Глава 6

Итоги политико-правовых преобразований в системе управления белого Юга России в ноябре 1919 г. – марте 1920 г.

Рассматривая эволюцию политической программы южнорусского Белого движения за период ноября 1919 г. – марта 1920 г., нельзя не отметить ее особенной скоротечности, кратковременности. За довольно сжатый промежуток времени произошла смена нескольких моделей политической власти. Перемены «военного счастья» на фронте, изменения во внешнеполитическом положении Белого движения, очевидные ошибки в способах проведения земельной, рабочей политики – все это не могло не вызвать перемен и в политическом курсе, и в структурах аппарата управления.

Первый этап этой «эволюции», начавшийся со времени отступления ВСЮР от Орла и Курска (ноябрь 1919 г.), происходил на «административном» уровне, путем расширения прав Особого Совещания, придания ему «правительственного» статуса. Это был наиболее безболезненный путь, позволявший сохранить практически неизменным сложившуюся систему власти и продолжить принятый политический курс. Повсеместно укреплялась исполнительная «ветвь» власти, даже с помощью насилия («кубанское действо») и пересмотра конституционных актов (Конституция Кубани). Окончанием данного этапа стало падение столиц белого Юга – Новочеркасска и Ростова-на-Дону – и отступление ВСЮР за Дон и Маныч. Как в белой Сибири падение Омска способствовало политическим переменам, так и на Юге, после отхода на Кубань, аппаратные преобразования, проведенные по инициативе Деникина, стали представляться недостаточными. Реформирование должно было затронуть уже всю политическую систему, и прежде всего слабую во всех белых регионах представительно-законодательную власть. Эволюция «национальной диктатуры» в южнорусскую власть, построенную на основе «разделения полномочий» между военными и гражданскими структурами, введения «парламентаризма» и «ответственного министерства», стала возможной благодаря также воздействию со стороны казачества, известного своими демократическими традициями самоуправления. Система, основанная на выборности органов власти (от станичных до краевых), на представительстве «от земли» (как тогда говорили), многими считалась образцовой для создания аналогичных структур самоуправления и в «неказачьих» землях. Только со стороны могло показаться, что южнорусская власть отказалась от всероссийского статуса, замыкаясь в узкорегиональные рамки казачьих областей и оставшихся под контролем ВСЮР губерний. Передача Колчаком своих полномочий Деникину хотя и не афишировалась широко, но укрепляла белый Юг, придавая ему качества нового центра всероссийского «антибольшевистского сопротивления».

В политико-правовой истории Белого движения нельзя не отметить перспективы создания на основе южнорусской власти будущей Всероссийской власти. Взаимодействие с государственными структурами казачества придавало этой модели больше демократизма, хотя это и не привело к улучшению положения на фронте и в тылу. Еще на ноябрьской 1919 г. сессии Кубанской Краевой Рады (заседание 6 ноября 1919 г.) говорилось, что «в интересах борьбы за возрождение Единой, Великой и Свободной России должна быть образована общая государственная власть на Юге России с сохранением для Кубани, Дона и Терека широких прав по устроению их внутренней жизни»[180]. Определенно высказался по этому поводу Верховный Круг, провозгласивший «восстановление русской государственности через Учредительное Собрание на началах всенародного представительства и ответственности власти». Таким образом, южнорусская модель была нацелена на осуществление идеи союза, создаваемого на основе соглашения фактически суверенных образований; это был путь не к федеративному, а к конфедеративному соглашению, с еще большими правами договаривающихся субъектов[181].

Примечательно, что на состоявшемся сразу же после выступления Деникина 12 января 1920 г. частном совещании членов Круга обсуждались не только элементы «южнорусской власти», но и основы создания будущего «союзного государства», в частности, тезис о «создании общегосударственной власти по принципу соглашения». Значительных разногласий среди участников совещания в отношении конкретных структур управления не возникало. Предполагалось «создание общегосударственного народного представительного органа с законодательными правами», при этом «общегосударственная власть во главе с генерал-лейтенантом Деникиным» должна была стать «ответственной перед законодательным органом». Всероссийское Учредительное Собрание должно было стать «высшим будущим законодательным органом всей России» (предложения депутата Г. И. Яцкова), а не только учредительно-санкционирующим, как считалось прежде. «Признание национальных образований как факта», «созыв Учредительного Собрания» и «немедленное образование законодательного органа представителей и ответственного перед ним правительства» (предложение председателя Терского правительства В. И. Абрамова). Необходимыми признавались «немедленные» земельная и рабочая реформа на основаниях «земля – трудовому народу», «8-часовой рабочий день», «признание профсоюзов»[182].

Принципиально важным был также обсуждавшийся тезис о соотношении южнорусской и общероссийской власти. В этом обсуждении общегосударственные позиции возобладали над краевыми. Тезис «союзная власть Дона, Кубани и Терека и есть южно-русская власть» был отклонен, а большинство Конституционной комиссии приняло тезис «создание союзной власти для Дона, Кубани и Терека не должно исключать возможности создания общегосударственной власти, которая может быть образована по принципу соглашения»[183]. Окончательный вариант решения можно было бы назвать «политико-правовой революцией» в истории Белого движения; это решение включало: «1) Образование южнорусской власти на основе народного представительства; 2) Осуществление народного представительства через особый орган с законодательными функциями; 3) Ответственность перед законодательным органом имеющим быть сформированным правительства»[184]. По воспоминаниям Челищева, представители Верховного Круга на переговорах в Тихорецкой даже выдвигали идею избрания Деникина «первым президентом республики, состоящей из казачьих областей и всех территорий, как освобожденных, так и могущих быть освобожденными от большевиков». Новгородцев, исходя из столь популярного в 1919 г. принципа приоритета единоличной власти, был убежден, что «Верховная власть, носителем которой является Главнокомандующий, не имеет никаких оснований сговариваться, ибо она может только декретировать». Общегосударственный характер новой власти и ее право «декретирования» отразились и в составленном Новгородцевым для Деникина проекте «Манифеста», основанном на принципе «дарования» конституционных свобод Главкомом: «Вступив в соглашение с казачеством на основаниях, утверждающих общую государственную связь областей, занятых и занимаемых вооруженными силами Юга России, я приказал ныне же образовать правительство, соединяющее эти области. Вместе с сим предположено безотлагательно обсудить начала, на коих должна быть учреждена общегосударственная законодательная палата. В основу вновь создаваемых учреждений кладется тесное взаимодействие властей исполнительной, законодательной и приближение управления к нуждам и желаниям народным. Пусть знают, что отныне их нужды всегда будут в памяти народных представителей… Власть, опираясь ныне на широкое признание общества и не встречая прежних препятствий к осуществлению своих задач, в этом новом своем положении почерпнет основания для укрепления своей силы и веры в правду своего призвания»[185].

Показательно, что новые структуры управления были созданы (хотя и «на бумаге») в течение нескольких дней, тогда как Южнорусская конференция создавала модель власти более полугода. Представительство в структурах южнорусской власти строилось по территориальному, а не сословному или партийно-политическому признаку. Но поскольку новая модель власти утверждалась «сверху», на основе соглашения Верховного Круга и Главного Командования ВСЮР, то и территориальное представительство строилось не на основе новых выборов, а, по существу, на основе делегирования уже работавших в войсковых структурах членов Круга. Основой законодательной власти, представительной системы применительно к «общероссийскому масштабу» становилось представительство от городских собраний, земств и кооперативов, а также от национальных собраний. И все-таки, как справедливо отметил «ветеран» Особого Совещания К. Н. Соколов, «только на бумаге так гладко и просто удавалась «парламентаризация» гражданской власти Главнокомандующего… Практически же представлялось совершенно фантастическим это сочетание полноты высшей командной власти с узко ограниченными прерогативами главы парламентарного государства. За краткостью времени эта беспримерная политическая система испытана не была, но она несомненно таила в себе зачатки недопустимых в боевой обстановке конфликтов. Организация военной диктатуры была в конце концов воспринята всеми нами не в силу особого пристрастия к личному режиму, недостатки которого для всех очевидны, а в силу железной необходимости сосредоточения власти в условиях гражданской войны»[186].

Не подлежит сомнению, что четкая, жестко организованная система управления фронтом и тылом способствовала бы максимально эффективному управлению, а отказ от «диктаториального принципа» в условиях военных действий не только препятствовал оперативному решению практических задач, но способствовал росту разногласий и политической конфронтации между различными группами и структурами антибольшевистского сопротивления. С другой стороны, отказаться от поддержки «общественности» в любой, даже ограниченной форме можно было бы только с риском полной потери доверия населения к белой власти, потери невосполнимой в условиях гражданской войны. Поэтому во время последнего периода Белого движения на Юге России, в Крыму 1920 г., была предпринята попытка создания оптимальной структуры власти на основе сочетания принципов общественного и единоличного военного управления. При этом политическая программа и политическая модель управления в белом Крыму все-таки были основаны во многом на том, пусть и незначительном, опыте преобразований, имевшем место в первые месяцы 1920 года на Кубани и Северном Кавказе. Это относилось прежде всего к элементам представительства на уровне исполнительной власти и к принципам федеративного, или даже конфедеративного, устройства будущей российской государственности.

Раздел 3

Эволюция политического курса на белом Севере России в 1919–1920 гг

Глава 1

Перемены в управлении, попытки создания представительной власти (региональный опыт и влияние Российского правительства).

Для Северной области с середины 1919 г. весьма важным становилось получение поддержки внешних сил, заинтересованных в сохранении области в качестве важного звена в цепи белых фронтов, окружавших центр Советской России. В течение 1918 – первой половины 1919 г. основная поддержка фронта и области осуществлялась иностранными государствами, направившими свои воинские контингенты в этот регион. Поражение союзного гарнизона под Шенкурском в феврале 1919 г. стало серьезным свидетельством слабости военного участия союзников. После принятия (апрель 1919 г.) Высшим Военным Советом Антанты решения о выводе иностранных войск из Архангельска до начала зимы 1919/20 г. главным внешним фактором, поддерживавшим существование Северного фронта, стало Российское правительство в Омске, власть которого была признана Правительством Северной области и к расширению контактов с которым стремились военные (через установление единого фронта Сибирской и Северной армий) и политики. План наступления для установления контактов с армиями Колчака и «прямого коридора» снабжения сибирских войск обмундированием, вооружением и боеприпасами из союзных складов на Севере России был разработан при непосредственном участии Главнокомандующего союзными войсками генерала Айронсайда.

Несмотря на большую вероятность «ухода» союзников с Северного фронта, после окончания Первой мировой войны военно-политическое руководство белого Севера все же надеялось, что это произойдет не раньше чем будут достигнуты окончательные успехи на фронте. На совещании, которое состоялось в Архангельске 16 августа 1919 г., присутствовали высшие воинские начальники русских и союзных войск. Прибывший из Великобритании лорд Роулинсон сделал доклад, в котором заявил о необходимости эвакуации всего Архангельского фронта и сосредоточения русских войск на Кольском полуострове для обороны Мурманского фронта и незамерзающего порта (если это будет возможно). Еще 4 августа 1919 г. в своей телеграмме Колчаку Миллер отмечал готовность «перевести весь офицерский до 900 человек и здоровый солдатский элемент, а также военное имущество на другой фронт, к Деникину или даже, может быть, в Сибирь», поскольку «создание войск в Северной области имело целью не защиту области от большевиков, а участие с наибольшей пользой в борьбе с большевиками для восстановления Единой России, то решение вопроса зависит от общего положения на двух фронтах». На полученное от Маклакова «предложение англичанам эвакуироваться через Петроград» (то есть посредством участия в общих операциях с Северо-Западным фронтом) генерал Айронсайд ответил «хохотом»[187]. Перемена отношений к белому Северу проявилась со стороны союзников и в заметном сокращении снабжения. В разгар «похода на Москву» ВСЮР Черчилль отмечал, что «всякие дополнительные запасы для Архангельска могут быть отправлены только в ущерб запасам, предназначенным Английским Правительством для Деникина». Особенно остро для Северного фронта стоял вопрос о снабжении артиллерийскими орудиями и снарядами, а также продовольствием, которого катастрофически не хватало. Союзные подразделения были выведены из Северной области к 20 сентября 1919 г. («до начала ледостава на Белом море»). К 26 сентября «ни одного союзного солдата не было в Архангельске». Вооружение и снаряжение, «непригодное для эвакуации» (главным образом аэропланы, автомобили и боеприпасы), было, по решению союзного командования, затоплено в Северной Двине, однако российские водолазные группы смогли спасти значительное количество патронов и снарядов[188].

К чести русского генералитета все предложения «помощи в эвакуации» со стороны союзников были отвергнуты. Было решено «продолжать борьбу», но при этом создать хотя бы видимость «союзнической поддержки». Выдвигались планы «вербовки добровольцев» в Европе. Предполагалось формирование шведской добровольческой бригады, датского, сербского добровольческих отрядов. Тем не менее к началу осени 1919 г. стала очевидной опора исключительно на внутренние людские и материальные ресурсы Области. Всем мужчинам до 43 лет было запрещено выезжать из Области. Миллером проводились дополнительные мобилизации: «Мы надеялись удержать фронт и без союзников, тем более что в то время Деникин был у Орла». В октябре было предпринято наступление по линии Северной железной дороги, завершившееся занятием стратегически важного пункта – станции Плесецкой[189]. «Опора на собственные силы» стала для Севера не менее актуальной, чем для других белых фронтов. В 1918 г. этот фронт мог иметь решающее значение для «борьбы с большевизмом». Опираясь на него, получая поддержку от Антанты, можно было вести наступление на Москву по линии Северной железной дороги (Архангельск – Вологда – Ярославль – Москва). Но после выступления Чехословацкого корпуса на Востоке и подавления Ярославского восстания летом 1918 г. планы изменились.

Затем приоритет в инициативе наступления перешел к Восточному фронту. В письме Чайковского в Омск, отправленном в конце лета 1918 г., говорилось о планах «продвижения на юг, для занятия Вологды, Котласа, Вятки и Северной железной дороги». Предполагалось занятие этого рубежа, при непосредственной помощи союзников, в течение «14–20 дней». Следующим этапом должно было стать «продвижение наших сил на Пермь и Екатеринбург, где мы надеемся объединиться с чехословаками и Вашими (сибирскими. – В.Ц.) силами и образовать один Восточный фронт, быть может, вдоль Волги». Именно стремление «установить связь» между белым Севером и белой Сибирью стало задачей Пермской наступательной операции, предпринятой по решению Колчака в конце 1918 г. и развитой в ходе наступления Сибирской армии генерала Р. Гайды в марте – мае 1919 г. Не меньшее значение придавало этому командование Северного фронта: «Двинуться в направлении Казань – Вятка с тем, чтобы через Котлас связаться с Архангельском, усилиться оттуда людьми и перекинуть свою базу из Владивостока в Архангельск, чтобы быть ближе к Англии – источнику пополнений военным имуществом». «Огромные военные запасы приготовлены для адмирала Колчака; поэтому главная задача Северной армии заключается в том, чтобы соединиться с армией адмирала Колчака и по установлении этой связи снабдить ее всем необходимым, в чем она так нуждается и недостаток чего составил единственную причину последних временных неудач адмирала» – так определял задачи Северного фронта генерал-лейтенант В. В. Марушевский. «Для Архангельского фронта занятие Вятки, а с ней и Котласа, соединение железной дороги имело первостепенное значение, … весь корень вопроса лежал в соединении фронтов»[190].

Летом 1919 г. установилось и политическое взаимодействие между Омском и Архангельском. Было разработано «Временное Положение об управлении Северным Краем». Однако его реализация происходила не в «полном соответствии» требованиям Российского правительства. Отдельные положения данного документа были посвящены организации местного самоуправления. На белом Севере деятельность структур земского и городского самоуправлений была хотя и кратковременной (они были учреждены только в 1917 г.), но активной. Органы самоуправления полностью поддерживали десант союзников в Архангельске, а многие земские деятели работали в составе Верховного Управления Северной области (А. А. Иванов – председатель губернской земской управы, вошедший в состав Управления «без портфеля», С. С. Маслов – деятель Вологодского губернского земства, управляющий отделами военным и земледелия, А. И. Гуковский – председатель Череповецкого земского собрания, управляющий отделом юстиции)[191]. После «переворота Чаплина» и создания Временного Правительства Северной области (далее – ВПСО) функции земского и городского самоуправлений в формировании внутриполитического курса правительства свелись к совещательным. Финансово-Экономический Совет, куда входили представители Архангельского губернского земства и городской думы, работал как консультативная структура – исключительно по вопросам краевого бюджета, ввоза и вывоза товаров из области, организации производства. Но в первую очередь требовалось оказывать поддержку политического курса правительства на вооруженную «борьбу с большевизмом», для чего считалось необходимым использовать в этом направлении авторитет местного самоуправления, активнее привлекать эти органы к участию в обеспечении нужд фронта.

Затем весной 1919 г. правительство разработало проект созыва собрания из представителей земств и городов. 26 марта было принято постановление ВПСО, предусматривавшее созыв Совещания на основе выборных из числа гласных земских и городских самоуправлений «по пропорциональной системе» (список делегатов должен был включать не менее четверти гласных уездного земского собрания или городской думы). Предполагалось обсудить различные хозяйственные вопросы: о расширении бюджетных прав земского и городского самоуправлений, о безработице, о медико-санитарном состоянии, о продовольственном деле, свободной торговле и др. 35 гласных делегировали уезды Архангельской губернии и 15 – города[192].

Согласно проекту заседания Совещания должны были начаться в мае. Но по разным причинам открытие откладывалось. Лишь 10 августа 1919 г. Земско-Городское Совещание (далее – ЗГС) было подготовлено к работе. Опубликованное в архангельских газетах «Обращение к населению» от имени городской думы, уездной и губернской земской управ с некоторым сожалением отмечало, что в течение года после ликвидации советской власти «не было лишь близости и взаимного понимания между властью и населением, и преступное равнодушие к судьбам родной области проникало в народную душу». При этом выражалась надежда, что теперь власть и общество будут «связаны узами доверия и понимания» и это позволит «внести в армию веру…, дать армии стойких и честных бойцов». Последнее было наиболее актуальным, поскольку, по словам главы управления внутренних дел Игнатьева, после эвакуации союзников «правительство колебалось». «Было созвано совещание из представителей земства, города, общественности. И здесь восторжествовало мнение, что всем нужно оставаться и продолжать борьбу». Попытки наладить «сотрудничество с общественностью» тем более показательны, если учесть, что еще в начале 1919 г. на Севере (равно как и в других регионах Белого движения) преобладала тенденция усиления военного руководства в гражданских делах. В частности, приказом генерал-губернатора Северной области генерала Миллера (№ 22 от 14 февраля 1919 г.) «на основании п.7 статьи 19 «Правил военного положения» дела «об убийстве», «о наказаниях», «о разбое», «о грабеже», «об изнасиловании», равно как и дела «о сопротивлении распоряжениям Правительства и неповиновения властям (статьи 268–273 Уложения о наказаниях), «исключались из общей подсудности с передачей к производству военного суда». А уже начатые расследования по данным категориям преступлений также передавались «к производству военного суда». Осенью 1919 г. (в соответствии с приказом № 293 от 25 сентября 1919 г.) в Архангельске вводились особые меры охраны в целях «пресечения… возможности всяких большевистских выступлений в связи с уходом союзников»[193].

В духе отказа от безусловного приоритета военной власти над гражданской были выдержаны выступления на открытии ЗГС и фактического главы ВПСО Зубова, и генерала Миллера. Они говорили об острой необходимости единства антибольшевистских сил в условиях предстоящей эвакуации союзных контингентов. Снова, как и год назад, заявлялось о политическом единстве тыла как о необходимом условии побед на фронте. И даже несмотря на критическое выступление председателя губернской земской управы эсера П. П. Скоморохова, потребовавшего от правительства немедленной амнистии «политическим заключенным» (арестованным большевикам), в целом работа ЗГС оправдала надежды правительства на «единение власти и общества». Принятая «Грамота воинам Северной армии» гарантировала поддержку правительственному курсу и призывала солдат и офицеров выполнить свой долг в вооруженной борьбе с большевиками. 21 августа, подводя итоги работы, ЗГС приняло резолюцию: «Заслушав заявление Временного Правительства Северной области и принимая во внимание важность и серьезность переживаемого момента, требующего напряжения всех сил, быстроты и решительности в деле организации обороны области и ее внутреннего устроения, земско-городское совещание почитает своим долгом оказать всяческое содействие и поддержку вновь образованной власти в ее работе, в соответствии с началами, указанными земско-городским совещанием»[194].

Совещание пришло к принципиально важному решению о продолжении своей работы во время периодических сессий, созываемых по решению ВПСО и генерала Миллера. Предполагалось «проверять и контролировать деятельность органов правительственной власти не только в центре, но и на местах». Были созданы постоянно действующие контрольные Комиссии: по обороне, по внутреннему управлению и по выработке «Положения о представительном органе». Комиссии получали право запросов к членам правительства по различным вопросам. Таким образом, перед Совещанием открывалась перспектива постепенного превращения в парламентскую законосовещательную структуру. Показательно, что еще 16 августа ЗГС приняло постановление о необходимости «создания представительного органа Северной области», до создания которого Совещание само рассматривает вопросы управления краем и свое мнение доводит до сведения правительства». Позднее комиссией по внутреннему управлению предлагалось расширить полномочия ЗГС вплоть до обязательного предварительного обсуждения всех правительственных постановлений в комиссиях и участия членов Совещания в заседаниях правительства[195]. ЗГС в своей работе не исключало участия во внешней политике. В сентябре в Лондон была направлена делегация от Совещания «для правильного информирования» о положении Северной области. Поскольку сессия британского Парламента к тому времени завершилась, то делегации пришлось использовать для пропаганды уличные митинги и добиваться аудиенции в лондонской «Форин-Офис». О необходимости «большей демократичности» власти говорил и генерал Айронсайд («как у нас в Англии»), видевший в этом залог успешной защиты области после вывода оттуда союзных контингентов[196].

Весьма важным итогом работы Совещания можно было считать решение ВПСО и Миллера о реорганизации исполнительной власти. 21 августа 1919 г. правительство, «выслушав мнение делегатов Земского и Городского Совещания», утвердило состав нового правительства. Его характерными чертами стали концентрация власти в руках нескольких управляющих и включение в свой состав представителей земско-городского самоуправления. Председателем правительства оставался Чайковский, вся военная власть и внешняя политика сосредотачивались у Миллера, Зубов оставался заместителем премьера и контролировал весь отдел юстиции, а также финансово-экономический блок – отделы финансов, торговли, промышленности и земледелия (позднее Отдел финансов, торговли и промышленности был передан инженеру Н. И. Каменецкому). И. В. Багриновский совмещал посты начальника Архангельской губернии и управляющего отделом внутренних дел. Впервые после упразднения Верховного Управления Северной области в правительство возвращались «представители общественности» – П. Н. Скоморохов и Е. В. Едовин, правда «без портфелей». Меньшевик К. Г. Маймистов стал управляющим делами правительства и временно исполняющим обязанности по новой должности – инспектора труда. Из состава правительства вышли кадеты – действительный статский советник С. Н. Городецкий (управляющий отделом юстиции), Н. В. Мефодиев (управляющий отделом торговли, промышленности и продовольствия). Последний пункт постановления правительства резервировал место – «избранному от Архангельского Городского Самоуправления и, по одобрении Земским и Городским Совещанием, – представителю Городского Самоуправления»[197].

Казалось бы, столь важное для Края военно-политическое единство наконец достигается, а земство становится основой белой власти, однако в процесс реорганизации управления неожиданно включилось Российское правительство, суверенитет которого признавали и на белом Севере. Переформирование ВПСО совпало по времени с принятием в Омске «Временного Положения об управлении Северным Краем». Это «Положение» хотя и предусматривало создание на Севере некоей представительной структуры, но на основе уже действовавшего Финансово-Экономического Совета при ВПСО и только «для предварительного обсуждения мероприятий общего характера, касающихся хозяйственной жизни Края». Политические вопросы исключались из его компетенции[198].

Показательна эволюция данного совещательного органа. Первоначально, согласно Постановлению правительства от 11 октября 1918 г. и приложенному к нему «Наказу», в Совет направлялись члены Архангельского губернского земства (два представителя) и Архангельского городского самоуправления (один делегат), по одному делегату от объединений производственных кооперативов, Московского народного банка, Комитета Частных банков, Биржевого Комитета Частных банков, Биржевого Комитета Торгово-Промышленного союза, Союза лесопромышленников, Союза поморов-Судовладельцев, Комитета Союза Судовладельцев Северо-Двинского района, Совета Профессиональных союзов и академического Общества изучения Русского Севера. Совет состоял из бюджетной, экономической (определявшей вопросы промышленного развития области, внутренней и внешней торговли), а также финансовой (по вопросам денежного обращения, налогообложения, развития банковского капитала) секций. Обсуждению Совета подлежали «вопросы о временном изменении, дополнении или приостановлении действия существующих законов и правительственных постановлений финансово-экономического характера», «предположения об увеличении государственных доходов в Области», «предположения о развитии производительных сил Северной области», «вопросы касающиеся государственного кредита, внутренней и внешней торговли и вообще финансово-экономической политики». Председатель Совета мог участвовать во всех заседаниях Временного Правительства «с правом совещательного голоса». Возглавлял Совет известный на Севере лесопромышленник, товарищ управляющего отделом земледелия Н. В. Грудистов. В свою очередь, в работе Совета участвовали заведующие отделами правительства Северной области и генерал-губернатор Области, «а также их заместители, с правом решающего голоса»[199]. Подобное «неравенство позиций» Совета и правительства не устраивало многих деятелей «общественности». К осени 1919 г. был разработан проект, предусматривавший расширение представительства от кооперативов и профсоюзов (по четыре делегата вместо одного), а также от губернского и уездного земств (четыре делегата вместо двух) и от архангельского городского самоуправления (два делегата вместо одного). Предполагалось предоставить Совету право запрашивать правительство «о необходимых мероприятиях в области финансовой, торгово-промышленной, сельского хозяйства, труда и по всем другим вопросам, касающимся экономической жизни Области». По этому проекту Совет мог бы рассматривать областной бюджет, а члены правительства обязывались участвовать в его работе, но только с совещательным голосом[200]. И хотя данный проект не был утвержден, тенденция к расширению «общественного влияния» становилась очевидной. Комиссии по обороне и по внутреннему управлению, созданные ЗГС, на совместном заседании 16 сентября постановили: поскольку в деле «обороны Северной области… единственно авторитетным мог бы быть голос представительного органа Края, при участии коего сконструировано ВПСО», то следует «срочно возобновить работу Земско-Городского Совещания» и консультироваться с ним по всем вопросам организации «новой власти»[201].

Российское правительство, при всей его заинтересованности в развитии структур местного самоуправления, в октябре 1919 г. еще не могло согласиться на радикальное изменение принципов диктатуры и приоритета исполнительной власти. В ответ на пожелания земско-городских комиссий Севера из Омска Миллеру 28 октября 1919 г. была отправлена телеграмма за подписью Гинса и уполномоченного представителя Северного Края при Российском правительстве князя Куракина. В ней недвусмысленно заявлялось, что «узаконение Совещания Земских и Городских деятелей как постоянного учреждения нецелесообразно», а «воздействие Совещания Земств и Городов на управление Краем в виде контрольных комиссий недопустимо и не соответствует современным политическим условиям». В частности, в телеграмме говорилось о тяжелом состоянии Края, «требующем сильной решительной центральной власти», и о «целесообразности сосредоточения всей законодательной работы в Омске»[202]. Вместо ЗГС Российское правительство предлагало Миллеру «созвать Совещание, построенное на началах группового представительства». Главнокомандующий вооруженными силами Северного фронта сам отбирал бы для него делегатов и по собственному усмотрению вносил бы «на рассмотрение» вопросы, «не имеющие экономического характера». Миллеру предлагалось также направить «представителей Земского и Городского самоуправлений Северного Края» в состав Государственного Земского Совещания в Омске, что придавало бы ему (омскому ГЗС) статус всероссийского. Но телеграмма Гинса и Куракина не укрепила власть на белом Севере. Напротив. Получив известия об указаниях из Омска и отказе правительства от созыва ЗГС и в знак протеста против отказа в предоставлении полной амнистии политзаключенным (амнистия хотя и была прерогативой Российского правительства, но большая часть осужденных «за большевизм» была к этому времени освобождена под обязательство «не выступать больше против Правительства Северной Области») из состава правительства вышли Едовин и Скоморохов. В своем итоговом заявлении они отметили, что хотя в условиях военной диктатуры не может быть «единого фронта» и «искреннего соглашения с генералом Миллером», однако пообещали «помогать» правительству и армии в защите Области, а также «сдерживать всякую оппозицию». Насколько справедливыми оказались подобные заверения, показали в скором времени события февральского 1920 года правительственного кризиса[203].

О технической невозможности подчинения Омску (вопреки советам своего начальника – князя Куракина) заявляло также руководство Архангельского областного банка. Становилось очевидным, что на полную координацию между Севером и Востоком России можно надеяться только при тесном территориальном контакте. Несмотря на трудности, в конце лета 1919 г. произошло важнейшее событие в укреплении единства регионов Белого движения. В Архангельске, наконец, наладилась работа мощной радиостанции, технические возможности которой позволяли отправлять сообщения на Юг (в города Николаев и Екатеринодар), в Омск и даже на Дальний Восток. Французская военная миссия в Омске в мае 1919 г. наладила радиостанцию для связи с Парижем, а при помощи Великобритании были установлены телеграфные и радиостанции, связавшие Ставку Главкома ВСЮР с Лондоном, Омском и далее с Ревелем и Архангельском. До этого наиболее надежным способом связи Севера и Сибири (при отсутствии прямого железнодорожного сообщения) признавался путь по линии Архангельск – Усть-Цильма – Щугор – Чердынь. До Щугор от Архангельска был протянут военный телеграф, а от Щугор на Омск действовала старая линия телеграфа. Путь этот занимал шесть недель по лесотундре, по тайге Приполярья, Верхнего Урала, по руслам замерзших рек. Перспективным признавался осваиваемый Северный морской путь. По словам Миллера, «в ноябре была установлена телеграфно-телефонная связь с городом Березовым на Оби, и Березовский исправник доносил, что ввиду отхода войск адмирала Колчака и потери связи с сибирской администрацией он просит включить Березовский уезд в состав Северной области. И здесь сказалось значение Северной области как территории с правильно функционирующим государственным и административно-судебным аппаратом»[204].

О том, что «игнорировать» белый Омск, центральную власть белой России, даже несмотря на региональные различия, было невозможно, ясно заявил Миллер в беседе с сотрудниками Архангельского бюро печати (Арбюр): «Правительство Северной Области, как и остальные окраинные правительства, признало свое подчинение Всероссийскому Правительству. Оно связано добровольно принятыми на себя обязательствами, и было бы недостойно не выполнять их. Правительство сносится с Сибирью, дабы согласовать основные положения предначертаний Всероссийского Правительства с местными условиями. Благодаря (по причине. – В.Ц.) трудности сношений, это требует времени. Но говорить о каком-либо неподчинении нельзя»[205]. Объединение Восточного и Северного фронтов планировалось еще в ходе весеннего наступления армии Колчака, после того как 17 апреля 1919 г. правофланговые части 1-го Средне-Сибирского корпуса генерал-лейтенанта А. Н. Пепеляева (25-й Сибирский Тобольский стрелковый полк) у с. Усть-Кожва на Печоре соединились со стрелками печорского батальона капитана Г. П. Алашева из состава Мезенско-Печорского фронта генерал-майора Д. Д. Шапошникова. В белой прессе широко освещалось это событие как свидетельство создания единого белого фронта. Показательно, что объединение Северной и Сибирской армий произошло в канун Пасхи (Светлое Христово Воскресение праздновали 20 апреля 1919 г.). «Сибиряки шлют сердечный привет Архангельцам». Генералы Миллер и Марушевский обменялись телеграммами с генералом Гайдой, причем Марушевский, в полном соответствии с порядком подчинения, передал Гайде права оперативного руководства северными войсками в районе соединения. Верхнепечорские волости вошли в состав Чердынского уезда Пермской губернии (подчиняясь, таким образом, Омску). Летом – осенью 1919 г. Усть-Цильма представляла собой крупный пункт обмена товарами, обмундированием и вооружением между Омском и Архангельском. Через Усть-Цильму проходил телеграф, через нее проезжало несколько военных делегаций из Архангельска в Омск и обратно (князя Куракина, генерала Кислицына, полковника Джонса, посланника генерала Нокса). Однако уже с начала июля сибирские части стали отходить на Восток из-за общей неудачи весеннего наступления. Войска Мезенско-Печорского района были вынуждены взять под свой контроль территории Печерского края, занятые ранее Сибирской армией. Штаб Северного фронта не исключал возможности продвижения к Котласу и Вологде, даже при отсутствии поддержки из Сибири. 15 ноября 1919 г. северные стрелки заняли Усть-Сысольск – крайний пункт продвижения в юго-восточном направлении. Был назначен начальник Вологодской губернии, бывший председатель Усть-Сысольской уездной земской управы С. О. Латкин, а военное руководство Печерским районом (выделенным из Мезенско-Печерского) стал осуществлять полковник В. Ахаткин[206]. В управление Правительства Северной области вошли «освобожденные от большевиков» в ходе осеннего наступления Северной армии районы Пинеги, Мезени, Печоры, Яренского и Усть-Сысольского уездов Вологодской губернии, а также Березовский уезд Тобольской губернии, ранее бывший в юрисдикции Омска. Унификация управления представлялась неизбежной и необходимой.

В октябре 1919 г. ВПСО все-таки согласилось с условиями Омска в отношении организации представительной власти. 13 октября было принято постановление правительства «Об учреждении комиссии для выработки положения о представительном органе Северной области». В Комиссию под председательством Багриновского (бывшего архангельского городского головы) вошли «земско-городские деятели»: А. А. Иванов (б. председатель Архангельской земской управы, эсер), Л. М. Старокадомский, А. Г. Пресняков и А. П. Постников (главный Архангельской городской думы, кадет). Комиссии предлагалось «руководствоваться положениями», разработанными «при созыве Российским Правительством Экономического совещания» и «преподанными Верховным Правителем в грамоте от 16 сентября о созыве Государственного Земского Совещания Председателю Совета Министров». Таким образом, представительная система и на белом Севере утвердилась в общей для Белого движения периода 1919 г. схеме: делегирование в совещательный орган от различных общественных организаций и органов местного самоуправления при отсутствии возможности проведения всеобщих прямых выборов[207].

Еще одним, достаточно своеобразным способом взаимодействия власти и общественности стало создание т. н. «Национального Ополчения Северной области» – иррегулярного формирования, история которого восходит еще к созданной постановлением управляющего отделом внутренних дел Игнатьевым «особой дружине для охраны правительственных и общественных учреждений в г. Архангельске» (из мужчин в возрасте 20–35 лет «по возможности из проходивших военную службу», призывавшихся на три недели по 2 человека от каждого городского квартала). «Национальное ополчение» выполняло задачи вспомогательного воинского подразделения «для оказания помощи войскам в их борьбе и для содействия властям в поддержании общественного порядка». Комплектование проводилось за счет отставных военных, чиновников и добровольцев из местного населения в возрасте от 17 до 50 лет. По замыслу генерала Марушевского данные подразделения могли стать аналогом финских егерей (добровольческих дружин). Эта же идея повторялась в приказе Миллера № 171 от 6 июля 1919 г. Генерал, ставший не только главой военной и гражданской власти на Севере, но и Начальником ополчения, заявлял: «С продвижением войск вперед, по мере очищения страны от явных большевиков, след большевистской заразы еще не скоро исчезнет, он только сделается невидимым, зароется в подполье и будет ждать случая, чтобы снова разлить свою отраву по всей стране. Вот тут-то и сыграет свою роль Национальное Ополчение, если только к тому времени оно будет надлежаще организовано, если в каждом крупном посаде будет находиться ополченская часть, при наличии коей всякая попытка смуты будет подавляться в зародыше. Наглядным примером, чего можно достигнуть в короткий срок, является Финляндия, население которой за один год организовало Национальное Ополчение такой внушительной силы, что никакие внутренние смуты, никакие проявления большевизма там теперь немыслимы»[208]. Несмотря на скептические мнения, высказывавшиеся частью военных, Национальное Ополчение оказало заметную помощь фронту, и благодаря его действиям (вплоть до эвакуации Архангельска в феврале 1920 г.) практически все боевые подразделения удалось вывести на фронт[209].

Еще одной попыткой укрепить фронт и наладить взаимодействие с населением соседних с Архангельской губерний стало создание в октябре 1919 г. мобильных групп по образцу партизанских отрядов, действовавших во время Первой мировой войны. Предполагалось, что в ближайшем тылу 6-й советской армии они смогут объединить вокруг себя разрозненные усилия «национальных организаций и групп зеленых», смогут увеличиться за счет местного населения. Организация одного из таких отрядов была возложена на ротмистра М. А. Алдатова[210]. Дальнейшая судьба этих соединений неизвестна, но очевидно, что они могли участвовать в антибольшевистском повстанческом движении уже в 1920–1921 гг. Однако людских пополнений не хватало. «Путешествующий по Европе» генерал Марушевский осенью 1919 г. прибыл в Лондон, где вел переговоры с Черчиллем, российским поверенным в делах Е. В. Саблиным, главой МИД Сазоновым и Чайковским. В обширном докладе Миллеру (1 января 1920 г.) он отмечал растущий скептицизм британских политиков по отношению к перспективам вооруженной «борьбы с большевизмом»: «Мы имеем лишь одного друга в Лондоне, это – лорд Черчилль», у которого «вся политическая карьера была построена на упрочении русско-английских отношений… но его положение шатается, поскольку рабочая партия имеет своих шпионов в Военном Министерстве и каждый фунт муки, каждый патрон, который хотят послать в Архангельск, вызывают запросы в Парламенте» (подробнее о переменах в политике Великобритании см. приложение № 12). Чайковский, вопреки ожиданиям, отнесся «совершенно безучастно» к информации генерала и, казалось «вел свою собственную политику». Бескомпромиссная позиция Сазонова в отношении независимости Финляндии приносила только «вред» и Северу, и белому Югу. Тем не менее генерал считал вполне возможным организовать отправку добровольцев на Северный фронт, прежде всего из демобилизованных британских офицеров (отряд майора Йонга), карпатороссов и чинов бывшей Западной Добровольческой армии (последних, правда, согласилось на отправку лишь 480 человек)[211].

Но при всем при этом положение Северного фронта не представлялось безнадежным. Так, согласно сводке Военно-регистрационной службы при штабе Миллера от 22 января 1920 г. «существование подпольных организаций в Области не наблюдается, злонамеренной агитации в пользу советской власти также не констатировано, но известия о положении дел на востоке и юге столь дурны, что влияют непосредственно на душевное состояние масс солдатских и обывательских, решающих отрицательно вопрос о возможности сопротивления красным». Все же «по примерной шкале, выработанной Службой Регистрации за полтора года наблюдений, улучшение положения (на фронте) на 5 % улучшит состояние настроения на 15 %»[212].

Глава 2

Кризис единоличной власти на белом Севере и новая коалиция с земским представительством. Создание «Правительства Спасения» (январь – февраль 1920 г.).

Работа ВПСО по согласованному с Омском принципу правления была непродолжительной. После падения Российского правительства и гибели Колчака белый Север оказался предоставленным собственным силам. И если после эвакуации союзных контингентов летом 1919 г. еще оставалась надежда на успех совместных действий с Восточным, Южным и Северо-Западным фронтами, то с началом 1920 г. реальных перспектив продолжения борьбы у Северного фронта уже не оставалось. «Мы призываем верить всех тому, что эта новая, решающая цифра «1920» будет первой цифрой новой эры возрождающейся России…, мы зовем всех русских граждан к дружному единению, к бодрствованию и к работе с одной целью: победой над темным большевизмом ускорить день встречи грядущего светлого будущего России. Оно будет в наступающем 1920 году. Мы глубоко верим в новое счастье нашей Родины, ибо она перешла все мытарства и пережила все несчастья. Ночь на исходе, будем верить в грядущее утро!» Так, призывно и пафосно, начиналась передовая статья новогоднего выпуска архангельской газеты «Северное утро». В том же духе об этом говорилось и в приказе Главнокомандующего всеми русскими вооруженными силами на Северном фронте № 1 от 1 января 1920 г.: «Сегодня мы вступили в Новый год – год решительных действий… 1920 год должен увидеть изгнание большевистских вожаков из России и возвращение русского народа к мирному труду»[213]. Эти иллюзорные надежды на спасение фронта, на перемены к лучшему сохранялись на белом Севере даже в явно безнадежном положении: в них не отражалось приближение гибели, необходимость готовиться к отступлению – возможно, именно эти настроения способствовали роковой задержке эвакуации Архангельска и Мурманска и последующему отступлению Северного фронта.

Изменившаяся стратегия и тактика вооруженной борьбы, гибель Северо-Западного фронта и заключение мирного договора между Советской Россией и Эстонией снова меняли «геополитический статус» белого Севера. Этот фронт становился вторым (после Юга) во всей Европейской России центром сопротивления, обладающим реальным аппаратом управления. После падения Тобольска и Омска часть 1-й армии Восточного фронта отошла вверх по р. Тобол к устью Оби и Печоры, где заявила о своем подчинении Архангельску. Часть чинов Северо-Западной армии была готова к отправке на Север (на что начальнику вербовочного бюро Северной армии в Стокгольме полковнику М. Н. Архипову удалось принципиально договориться с военным министерством Финляндии). В то же время содержание 54-тысячной (по списочному составу) армии было непосильным бременем для Архангельской губернии и в мирное время, зависевшей от снабжения извне. Мы «надеялись продержаться еще некоторое время и, как в осажденной крепости, дождаться решения судьбы России на других участках противобольшевистского фронта», – писал о ситуации в январе 1920 г. полковник Жилинский[214].

Однако многие на белом Севере реально оценивали возможность продолжения «сопротивления от Кеми до Оби». «Нам не удержать всю Северную Область за собой», – отмечалось в докладе Начальника Гражданской канцелярии при генерале Миллере К. П. Шабельского. Он настаивал на актуальности «сокращения фронта на 3/5» и сосредоточения всех наличных сил в «Мурманском районе». Это стала бы «база, где будут накопляться и развиваться русские силы, способные в будущем вернуться в Архангельск победителями». «Для защиты, управления и продовольствования» этого края было «достаточно тех сил, которыми мы теперь располагаем». Еще в 15 октября 1919 г. подобный план рассматривался на совещании у Начальника Края В. В. Ермолова, не разделявшего, правда, оптимизм Шабельского (отмечалась крайняя ограниченность продовольственных ресурсов, недостаток жилья в случае эвакуации на полуостров населения Северной области). В докладе говорилось о важности перемен политического курса. Шабельский предлагал провести частичные реформы в рабочей политике, упорядочить работу управления юстиции (навести порядок в пенитенциарной системе) и главное – «прекратить несвоевременное политиканство», характерное, по его мнению, для «общественности». В то же время, по оценке докладчика, Ермолову вполне удалось укрепить авторитет власти и заслужить доверие со стороны местных земств и кооперации (Ермолов занимал должность уездного земского начальника до 1917 г.)[215].

Но были и другие мнения. Накануне Нового года (23 декабря 1919 г.) управляющий делами Маймистов в докладе Миллеру выразил необходимость возобновления работы ЗГС. Созыв Совещания требовался не ради «юридической формы», а для «разряжения атмосферы политиканствующей публики», «успокоения и поднятия духа войск и населения». «Меры пресечения и искоренения» здесь уже не годились. В письме Чайковскому Маймистов отмечал «отсутствие государственности в демократии», что «весь нынешний аппарат мы строим не на демократических, а на чиновничьих элементах». Следовало, во-первых, создать «авторитетную комиссию» для приема жалоб от населения на нарушения закона чиновниками, а во-вторых, возобновить работу ЗГС, ограничив при этом круг его компетенции «строго деловой программой» (обсуждение бюджета и финансово-экономических вопросов). Нужно было также провести «перевыборы» Совещания, включив в его состав депутатов от уездов, отвоеванных Северной армией в ходе осеннего наступления[216].

В особой записке ВПСО генералу Миллеру (декабрь 1919 г.) сообщалось: «Бороться против всей Советской России или защитить свои пределы от вторжения большевиков Северная область одна не может»; категорически отрицалась возможность заключения мира с большевиками. «Спасти область от вторжения большевиков возможно только с внешней помощью», – подчеркивалось в записке. Но это должна была быть не военная, а лишь дипломатическая помощь, «дипломатическое давление»: предполагалось «признание самостоятельности Северной области» как субъекта международного права, фактически как отдельного государства. Идея «международного признания» поддерживалась сообщениями военного агента в Копенгагене генерал-майора С. Н. Потоцкого. В этом случае подчинение Омску теряло смысл, поскольку признание государственности Севера предполагало наличие собственной, суверенной системы управления. Наличие в этой системе представительных органов должно было соответствовать принципу «демократизма», столь популярного в политической практике послевоенной Европы[217].

С началом 1920 года идея создания «санитарного кордона» против Советской России стала озвучиваться не только со стороны еще существовавших государственных образований Белого движения, но и со стороны иностранных государств. Русский Север мог бы заинтересовать иностранные государства экономическими льготами (концессиями, экспортом леса и др.), а взамен получить серьезную дипломатическую поддержку, обеспечивающую край от военно-политического давления со стороны Советской России. А намерения Верховного Совета Антанты снять экономическую блокаду РСФСР воспринимались ВПСО настолько болезненно, что на заседании правительства 20 января было решено «направить запрос Черчиллю о судьбе Северной области»[218]. При этом представлялось, что не только экономические интересы должны были обеспечить поддержку «держав»: «Необходимо создать представительный орган, опираясь на который власть могла бы говорить от имени широких кругов населения… Представительный орган может придать власти необходимый в настоящее тяжелое время авторитет, как в глазах войск и населения Области, так и за границей»[219]. В «Записке» содержалось принципиальное для политико-правовой составляющей российского Белого движения определение порядка «учреждения представительного органа». Он должен быть «построен на принципе представительства каждой из групп населения, играющих роль в экономической, политической и культурной жизни края, а не на принципе представительства смешанного большинства населения». Такой подход к решению проблемы представительства при невозможности, как уже отмечалось, проведения «правильных выборов» стал определяющим в системе создания белых «парламентов». Считалось, что подобными «группами населения» должны стать «торгово-промышленные круги», «крестьяне» (через делегатов от земства), «рабочие» (через профсоюзы), «кооперативы», «школа», «духовенство», «городские жители» (через городское самоуправление), «внеклассовая интеллигенция» (союзы врачей, адвокатуры и т. д.). Количество делегатов и порядок делегирования предстояло определить в первую очередь и «утвердить немедленно»[220].

Подтверждая общую тенденцию в эволюции политического курса Белого движения, газета «Северное утро» в статье «Путь Деникина» отмечала, что «считавшееся правым» правительство белого Юга обратилось за поддержкой к «общественному мнению» (имелось в виду «Соглашение» о создании южнорусской власти). Пример «созыва народного совещания» Главкомом ВСЮР вдохновлял и северную «общественность», уверенную в том, что опора на «народное мнение» позволит «сломить натиск красных», что опасаться «народного представительства» отнюдь не следует. Примечательно, что и идеи «суверенитета» не распространялись далее требований создания собственных структур управления, в основе которых представительная власть считалась обязательной[221]. Позже, в интервью архангельским журналистам, Зубов подчеркивал: «Существование представительного органа считаю необходимым, так как решать судьбу населения одно правительство не может». Зампред правительства проводил при этом параллели с идеями «областного сейма», созыв которого в 1917 г. создал «противовес петроградской коммуне». Зубов отмечал, что хотя «у нас непосредственной связи с другими антибольшевистскими областями нет», но «мы можем рассматривать Север только как часть России, как одну из ее областей». Указания из Омска уже не годились: «Положение о Сибирской Областной Думе сюда не подходит. Основы устройства такого органа необходимо разработать. Тут необходимо более близкое участие демократических элементов в работе правительства. И с этой целью предполагается ряд совещаний с представителями разных групп населения»[222]. Однако значительная часть т. н. «групп населения» не поддерживала идею расширения представительного фундамента власти и продолжала отстаивать идею «диктаториального правления». В упоминавшейся выше записке Маймистова возможность созыва «областного Парламента» казалась «абсурдной» и «не осуществимой» из-за недопустимости политической агитации и выборов в армии, которая, безусловно, должна оставаться «вне политики»[223]. «Русский Север», выражавший интересы правоцентристских политических кругов, выделял причину, по которой предполагавшийся «парламент» мог считаться всего лишь «суррогатом представительства»: «Разве возможно создание в Северной области, где все население находится под ружьем, где вся территория представляет собой театр военных действий, разве возможно при этих условиях в ближайшее время создание какого-либо представительного органа в том смысле, как это понимается государственным правом?»; ЗГС «в весьма слабой степени представляет собой население Области, по своему составу искусственно и узкопартийно, не имеет достаточного числа представителей – ни интеллигенции, ни буржуазных кругов, ни рабочей демократии», поэтому возобновление его работы окажется бесполезным[224].

Гласные Архангельской городской думы от правого «Национального объединения», а также члены «Союза интеллигенции», «Союза лесопромышленников», «Национального Союза» или отрицали необходимость созыва представительного органа вообще, предлагая ограничиться реорганизацией уже существующих властных структур (наподобие «административной революции» в белой Сибири), или допускали возможным созыв «представительного собрания», но отнюдь не на основе «избирательной кампании». В своих докладах и «записках», поданных на имя Миллера в конце января 1920 г., они считали актуальным, во-первых, «реформирование Финансово-Экономического Совета, превратившегося в бюрократическое учреждение», посредством «введения в его состав представителей земства и городов» и «устранения из его состава представителей организаций уже умерших в своей деятельности», а во-вторых, – образование представительной власти в процессе консультаций с наиболее авторитетной общественной организацией белого Севера, возглавлявшей антибольшевистское сопротивление в регионе, – «Союзом Возрождения России». Условиями «упрочения тыла» были признаны также образование Мурманской губернии (или Края) как самостоятельной административной единицы и установление дипломатических отношений с Финляндией и Польшей.

Главнокомандующему «должна быть предоставлена вся полнота власти», а представительный орган может быть «чисто совещательного характера» и созываться «по усмотрению» Главкома. «Всенародные выборы с их неизбежной при этом партийной предвыборной агитацией» признавались безусловно вредными в условиях военных действий, поэтому представительство от земско-городского самоуправления, профсоюзов и «имеющихся в Области общественных организаций» признавалось более целесообразным. «Членами представительного органа» стали бы «лица деловые», «практически знакомые с предстоящим их обсуждению вопросами экономического и финансового характера», «имеющие прочные связи с населением Области и не склонные подчинять общественные интересы партийным целям». «Деловые», «внепартийные» представители общественности, помогающие Главкому в осуществлении его «диктаторских полномочий», – вот тот «идеал» с точки зрения правых, на который следует ориентироваться при создании «совещательного» областного «парламента»[225]. Что касается «административных перемен», то и здесь «Национальное объединение» Архангельской городской думы не осталось в стороне, настаивая на создании коалиционного правительства, способного предотвратить политический «раскол» Северной области. Предлагался проект нового состава правительства, в который вошли сам председатель городской думы С. Ф. Гренков – на должность заведующего отделом народного здравия и призрения, а также авторитетные архангельские промышленники и финансисты (М. А. Ульсен – председатель Финансово-Экономического Совета, Г. Ф. Линдес – отдел финансов), представители кадетской партии и «демократической общественности» (барон Э. П. Тизенгаузен, начальник Кемского уезда, – на должность губернатора, А. Г. Попов – в отдел земледелия и государственных имуществ, В. Н. Цапенко – в отдел труда). Считалось, что городской голова Архангельска и председатель губернской земской управы (как и в последнем составе правительства) войдут в его состав «без портфелей»[226].

Обобщенная характеристика требований сторонников «твердой власти» содержалась в докладе «Краткие соображения об управлении Северной областью», составленном присяжным поверенным архангельской судебной палаты А. Г. Пресняковым и поданном на имя Миллера 7 февраля 1920 г. В нем обстоятельно рассматривался процесс создания «северной государственности». Подчеркивалось, что Северная область еще с августа 1918 г. оказалась перед угрозой политической изоляции от остальной антибольшевистской России. Союзные десанты сыграли бы роль «стержня» сопротивления только в случае развития наступления от Архангельска на Вологду, Ярославль и Москву: «Можно было с некоторой уверенностью надеяться, что освобождение России от советского ига начнется с Севера и что Северная область, расширяя при помощи союзников свои пределы, присоединяя к себе освобожденные местности, станет начальным зародышем будущего Российского государства». Именно в ожидании данной перспективы создавалось Верховное Управление Северной области из членов Учредительного Собрания, а в политических декларациях новой власти говорилось об общероссийских проблемах. После признания верховенства Российского правительства смысл существования самостоятельного «областного» правительства, по мнению Преснякова, был утрачен и достаточно было аппарата на уровне обычной губернии, что и зафиксировало, по существу, «Положение об управлении Северным Краем», утвержденное в Омске. Но в условиях фактической ликвидации Восточного фронта снова «главнейшей задачей управления Северной областью» стало «обеспечение для нее возможности дальнейшего самостоятельного существования». И поскольку «продолжение самостоятельного существования Области зависит исключительно от успешности борьбы с советскими войсками обороняющей ее армии и интересы большинства населения тесно связаны с интересами армии, во главе Управления Северной областью должен стоять высший представитель военного командования – Главнокомандующий всеми вооруженными ее силами, облеченный… всею полнотою власти по всем отраслям управления Областью». Мнение Преснякова повторяло, таким образом, основные тезисы омского «Положения».

Для эффективной работы диктатору нужен был бы не «представительный фундамент», а «Совет при Главнокомандующем» (показательно использование терминологии, аналогичной белому Югу в 1919–1920 гг.), в который войдут два его помощника (по военной и по гражданской части) и «местные представители главнейших ведомств, общественных учреждений и отдельных групп населения»: начальник губернии, по одному представителю от финансового и судебного ведомств, государственного контроля, городского и земского самоуправлений, профсоюзов, торгово-промышленников и «двух представителей местного населения города, наиболее авторитетных и пользующихся популярностью». Этот Совет (Совещание) сможет заниматься законотворческой деятельностью, но все его решения «предоставляются на утверждение Главнокомандующему и лишь по утверждении им вступают в силу и приводятся в исполнение»[227]. Подобным образом Миллеру предлагалось использовать уже апробированный в других регионах опыт создания совещательного органа при военачальнике, отрицая при этом возможность устройства областного парламента в какой бы ни было форме. «Когда фронт заколебался, то бросились на поиски каких-то новых средств к спасению и… применили стародавний способ воздействия на толпу – обновление личного состава носителей власти», – вспоминал о действиях правительства полковник Жилинский[228]. Такой была позиция правоцентристских кругов. Но с ней абсолютно не соглашались представители «демократической общественности». 3 февраля 1920 г. в Архангельске открылась 5-я сессия губернского земского собрания, на первом же заседании которого с призывом к поддержке фронта выступил генерал Миллер. В ответной речи председатель Президиума собрания, депутат Учредительного Собрания, соредактор газеты «Возрождение Севера» А. А. Иванов заверил Главкома, что земство «соединится с армией, неразрывно для общего блага»[229].

Но уже на следующий день заседаний выявилась серьезная оппозиция правительственному кругу. Главным обвинителем стал председатель губернской земской управы П. П. Скоморохов. После своего выхода из состава Временного Правительства Северной области (октябрь 1919 г.) он считал своим долгом добиваться от правительства признания политической самостоятельности земства, привлечения земских структур к реальному управлению Областью. «Земство не в состоянии было преодолеть препятствия, чинимые правительственной властью, что в сильной степени сказалось на результатах работы», «политика и курс правительства в его финансовой деятельности может привести только к развитию надвигающегося кризиса, может привести население к голоду… губернской земской управе прежде всего приходится ставить вопрос, могут ли земские учреждения работать при нынешнем произволе и не представляется ли необходимым заменить его правом» – вот наиболее характерные фразы из доклада Скоморохова, прочитанного при открытии сессии[230]. Скоморохова поддержал представитель профсоюза Исакогорского (пригород Архангельска) профсоюза железнодорожников Лошманов. Заявив, что Губернское Земское Совещание – «единственный правомочный орган, призванный к разрешению не только вопросов в области хозяйственной, но и во всех областях». Он огласил «Декларацию железнодорожников», заканчивавшуюся призывом в духе «революционной демократии» 1918 года: «Мы требуем от Губернского Земского Собрания, единственного пока выразителя воли народной, чтобы оно положило конец этому безобразию свыше. Мы требуем, чтобы немедленно было образовано новое правительство на следующих основах: ответственность правительства перед представительным органом, восстановление всех свобод (слова, печати, собраний, союзов), амнистия всем политическим заключенным, уничтожение военно-полевых судов, отмена смертной казни, выяснение целей войны, восстановление экономического хозяйствования Области путем принятия крайних мер вплоть до национализации фабрик и заводов, немедленное проведение прожиточного минимума, урегулирование продовольственного кризиса и установление государственного контроля с участием представителей труда»[231]. 5 февраля земство утвердило резолюцию из двух пунктов: «1) Отныне Правительство Северной области в своих действиях является подотчетным перед народом в лице представительного органа, а до его созыва – перед Губернским Земским Собранием. 2) Настоящий состав Временного Правительства Северной области, в силу указанных выше причин, немедленно передает власть вновь образуемому Губернским Земским Собранием правительству»[232].

Итак, признаки начинающегося политического кризиса были налицо. Как и в белой Сибири, в роли оппозиции выступило земское самоуправление, и так же, как и на Восточном фронте, выступления политической оппозиции в начале февраля совпали с начавшимся наступлением 6-й советской армии на Архангельск и с солдатскими бунтами в армии (несколько сот солдат 3-го Северного стрелкового полка, одного из наиболее боеспособных, сдались красным 8 февраля и открыли фронт от ст. Плесецкая). Подразделения Печорского фронта, связывавшего белый Север с Уралом и Сибирью, прекратили сопротивление. Части РККА заняли Усть-Сысольск, Березов и Чердынь. Контрразведка обнаружила подготовку бунтов среди флотских экипажей в Архангельске и Мурманске. И хотя защитники «диктаториальной власти» генерала Миллера заявляли о «неправомочности» земского собрания, называли его «ужасным», «революционным», «нелегитимным» (декларация Архангельской городской думы от 6 февраля 1920 г. отмечала, что в состав Собрания не вошли представители Архангельска и Мурманского края), становилось очевидным, что без уступок не обойтись. Возможно, кризис мог быть разрешен возвращением в область Чайковского, который своим авторитетом «патриарха демократии» успокоил бы противников власти, но формальный глава правительства в это время направлялся на белый Юг, для работы в составе Южнорусского правительства. Его заместитель Зубов сдал позиции и прервал деятельность правительства после критических заявлений губернского земства[233].

Разрешение политического кризиса взял на себя генерал Миллер. Перед ним было два пути – либо, используя полномочия Главнокомандующего, попытаться «силовым путем» справиться с оппозицией и одновременно с этим попытаться использовать поддержку «правой общественности», либо идти на компромисс. «Силовой вариант» в условиях недостаточной сплоченности правых и очевидной непрочности армии и тыла представлялся менее перспективным, хотя Миллер не исключал возможность досрочного прекращения земской сессии при поддержке архангельского гарнизона и позднее, в переписке с Сазоновым, сравнивал земское совещание с Петроградским советом образца 1917 г.[234]. 6 февраля Главком выступил на собрании, назвав земскую резолюцию «незаконным, революционным актом», попыткой «переворота», который приведет к гибели области. Подчеркивая, что власть готова к сотрудничеству с обществом, он отметил важность дополнительного обсуждения структуры и порядка образования представительной власти, не соглашаясь, что «местное земство должно иметь единственное и исключительное право голоса»[235].

Но в итоге был избран второй путь. Компромисс, учитывая перспективу полной гибели фронта, предпочитало и земство. К тому же со стороны правительства, еще накануне открытия губернской сессии, были составлены обоснованные претензии к земским заготовительным структурам, виновным в поставке на фронт некачественных продуктов[236]. На заседании 7 февраля 1920 г. председатель собрания Иванов выступил с длинным докладом, в котором, хотя и критиковал правительственный курс за отсутствие должных контактов с «общественностью», признавал, что нужно «найти с властью общий язык». Отвергая тезис о создании власти на основе соглашения со всеми «группами населения и политическими организациями» (на чем настаивали правые и сам Миллер), Иванов утверждал, что земское собрание и есть та структура, которая «включает в себя представителей всех социальных, политических и общественных групп». «Нет ни одной деревни, нет ни одной группы, которая не была бы представлена в Губернском Земском Собрании». Говоря о своем «глубоком уважении» к Главкому, Иванов полагал, что власть может быть «составлена из Главнокомандующего и из лиц, назначенных Губернским Земским Собранием» («обновленного правительства»)[237]. Как и в других белых регионах, компромиссы подобного рода завершались созданием коалиционных структур управления. На белом Севере подобные варианты уже использовались дважды (после «переворота» Чаплина, когда Верховное Управление Северной области сменилось ВПСО, а также после завершения работы ЗГС). Но теперь следовало не ограничиваться «сменой состава правительства», а изменить саму систему управления – предполагалось «создание правительства, ответственного перед народным представительством, замена нынешнего состава правительства новым, выбранным губернским земским собранием». Переговоры о реорганизации власти оказались недолгими. 9 февраля Миллер выпустил приказ № 59, в котором дословно воспроизводились решения земского собрания об отношении к армии и фронту: «Губернское Земское Собрание уверено, что в своем стремлении служить народу встретит со стороны народной армии Севера (новое наименование Северной армии. – В.Ц.) несокрушимое единодушие. Оно убеждено, что только сильный фронт и здоровый тыл обеспечивают успех борьбы за мирный труд и за право народа». Было также издано воззвание «К Северной Народной армии и ко всем гражданам», в котором перемены в тылу напрямую связывались с положением на фронте: «Как в сентябре 1919 года при уходе Союзников, населению Области надо дать фронту и живые силы и бодрость духа. Как в сентябре 1919 года Временное Правительство изменило свой состав в полном согласии с избранниками народа – Губернским Земским Собранием. Вновь образованное Правительство стоит на страже интересов и прав народа, теперь очередь за населением Области дать действительную поддержку Правительству в его стремлении укрепить фронт и не дать возможности большевикам разрушить один из уголков России, где демократия и ее права ставятся в основу всей работы». Воззвание завершалось оптимистично: «Несмотря на военные победы, положение большевиков тяжелое: их армия расстроена, а вконец ими же разоренная страна не дает им никакой поддержки. Пусть все то, что с таким трудом создано в Области, будет сохранено Вашими же руками»[238].

10 февраля на свое последнее заседание собралось правительство. После коротких прений было решено передать полномочия всех членов правительства и заместителя председателя Зубова Главкому. Миллеру предстояло утвердить новый состав ВПСО в соглашении с губернским земством[239]. 14 февраля 1920 г. Иванов представил Миллеру новый список правительства (еще 9 февраля он был предложен земскому собранию Е. В. Едовиным), 15 февраля он без изменений был утвержден постановлением Главкома, а 16 февраля состоялось первое заседание нового правительства, образно названного «Правительством Спасения». Председателем по-прежнему считался отсутствующий Чайковский. Его заместителем и фактическим главой правительства становился Миллер. Генерал сохранял за собой также должности Главнокомандующего всеми вооруженными силами Северного фронта, управляющего ведомствами военно-морским и путей сообщения, а также отделом иностранных дел. Члены эсеровской партии Б. Ф. Соколов и барон Э. П. Тизенгаузен заняли должности управляющего отделом народного образования и управляющего отделом внутренних дел соответственно. Однако ввиду ареста Тизенгаузена на Карельском фронте его обязанности возложили на Соколова. Кадет А. Г. Попов возглавил отдел земледелия. На должность управляющего отделом труда выдвигался делегат от «общественности» – П. И. Максимов, а на должность управляющего отделом торговли, промышленности и финансов – А. А. Репман. «Без портфеля» в состав правительства вошел сам А. А. Иванов. Таким образом, новое правительство вполне соответствовало статусу коалиционного, а Главком (как и на Юге) объединил в своих руках важнейшие с точки зрения функционирования фронта и тыла полномочия (военные, морские дела, пути сообщения). Что касается самих кандидатов, то никто из них (за исключением Чайковского, Миллера и Иванова) не имел опыта работы в правительстве, однако кандидатуры Тизенгаузена, Соколова и Попова (не говоря уже о Главкоме и председателе правительства) вполне устраивали и «правую общественность» (в списке, предлагаемом архангельской думой, они фигурировали на тех же должностях)[240].

Практическая работа нового правительства оказалась еще короче, чем время его формирования. Уже 17 февраля ВПСО обратилось к населению с упреком в недостаточной помощи фронту: «На призыв Главнокомандующего о немедленной поддержке армии свежими силами населения, для поднятия настроения, откликнулись лишь единицы». Заявив о наличии достаточного объема «военных и продовольственных запасов», правительство вместе с тем предупреждало, что «нежелание населения Области продолжить столь удачно начатое дело борьбы с большевиками, ставит… вопрос о… необходимости увода из Северной Области войск, верных идее демократии и верящих в окончательную победу народоправства над большевизмом. В случае принятия окончательного решения увести войска граждане, желающие оставить область вместе с войсками, приглашаются вступить в их ряды. Только всеобщий, единодушный и немедленный подъем городского и сельского населения мог бы изменить это решение Временного Правительства»[241]. Но в тот же день правительство приняло постановление о невозможности дальнейшей обороны Области, «выводе с территории Области верных борьбе с большевиками войск» и о переводе на счета зарубежных представителей правительства 115 тысяч фунтов стерлингов[242].

Еще накануне, 16 февраля, на экстренном заседании архангельской думы выступил Миллер, заверивший депутатов, что хотя положение на отдельных участках фронта достаточно стабильное, но срочно нужны пополнения. В качестве примера приводилась позиция губернского земства, отправившего делегацию на фронт «для поднятия духа войск». Аналогичное решение приняли и гласные городской думы[243]. Но катастрофа Северного фронта произошла столь стремительно, что никаких серьезных мер ни для пополнения фронта, ни для организации тыла не было предпринято. 18 февраля состоялось последнее заседание «правительства спасения», фактически сложившего свои полномочия и передавшего всю власть в городе до прихода большевиков представителям архангельских профсоюзов[244]. В тот же день началась эвакуация Архангельска. Многим современникам и историкам эта эвакуация, проводившаяся внешне стихийно, казалась едва ли не худшим примером отступления белых фронтов за пределы России. В 1933 г., в связи с принятием генералом Миллером руководства в Русском Общевоинском Союзе, в газете «Единый фронт Новой России» появилась серия статей, разоблачавших «преступное бездействие» командующего фронтом во время эвакуации, оставление на произвол судьбы многочисленных и вполне боеспособных частей Железнодорожного и Двинского фронтов. Между тем еще в конце 1919 г. Миллер начал подготовку к сокращению фронта, переносу центра сопротивления на Кольский полуостров. Все исправные ледоколы были отправлены в Мурманск. Но бунт в 3-м полку, крушение Печорского фронта и наступление РККА предопределили катастрофу. Пароходы не могли продвигаться в ледяных торосах замерзшего устья Северной Двины и Белого моря. Гарнизону города, войскам Двинского и Железнодорожного фронтов предписывалось отступать на Онегу и далее, вдоль побережья, через Мурманскую железную дорогу, к ст. Сорока и г. Кемь, где они должны были соединиться с войсками, прикрывавшими направление на Мурманск[245]. Сам Главком со штабом планировал доплыть в Мурманск по Белому морю, чтобы все-таки «восстановить фронт» на Кольском полуострове и «сохранить руководство» (об этом Миллер писал в письме Сазонову 4 марта 1920 г.). В результате от причала Архангельска отплыло лишь два корабля (ледокол «Минин» и яхта «Ярославна»), на которых погрузилось всего около 650 человек. Но во время переезда Миллера по Белому морю, 21 февраля, вспыхнуло восстание в Мурманске, начальник края Ермолов был расстрелян, и планы «продолжения борьбы» оказались бессмысленными. Главком со штабом, минуя Кольский полуостров, отправился в Тромзе (Норвегия). Большинство же правительственных чиновников были извещены о погрузке в 5 часов утра 19 февраля, а уже в 11 утра корабли вышли в море[246]. Очевидно, что на падение Области повлияло и объявленное командованием 6-й советской армии (8 февраля 1920 г.) обращение к солдатам и офицерам Северного фронта, гарантировавшее «неприкосновенность жизни» и право отъезда за границу при условии полной капитуляции, сдачи оружия, снаряжения и выдачи преступников, виновных в «бессудных» расправах над мирным населением. Фактически эти условия не были выполнены. Тысячи офицеров, чиновников и солдат подверглись репрессиям. Был создан концентрационный лагерь на Соловках (будущий СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения). Брошенными на «милость победителям» – большевикам – оказались и многие члены правительства, и деятели земско-городского самоуправления (среди них Соколов, Иванов, Мефодиев, Попов, Скоморохов, Едовин, Федоров, Цапенко, бывший глава Мурманского краевого совета Юрьев, первый начавший антибольшевистское сопротивление в Крае в 1918 г.). Все они были репрессированы или в 1920 году, или в последующем[247]. Вместе с правительственным и земско-городским аппаратом в окружение попали почти все части Северного фронта, и лишь около тысячи солдат и офицеров по собственной инициативе в конце февраля отступили в Финляндию и Норвегию. Несмотря на частичную готовность к эвакуации, Миллер считал «трагедию Северной области» своей непростительной виной[248].

Пример «архангельской катастрофы» подтвердил опасность политических перестановок и административной чехарды в условиях военных неудач и поражений. Отсутствие ответственности исполнительной власти, едва преодолевшей политический кризис, неспособность «правительства спасения» разобраться даже в текущей ситуации (не говоря уже о «смене курса»), все это не только не способствовало укреплению фронта и тыла, а лишь неизбежно ускоряло их гибель. Тем не менее, подводя итог военно-политической истории белого Севера, правомерно, вслед за генералом Миллером, назвать ее «историей неиспользованных возможностей». Правда, Главком Северного фронта подразумевал здесь прежде всего военный фактор: «Когда в августе 1918 года можно было при помощи 20 000 десанта без сопротивления дойти до Ярославля, а может быть и до Москвы – этих обещанных 20 тысяч не оказалось. Когда можно было подать руку помощи армии адмирала Колчака (весна 1919 г. – В.Ц.) и дать ей все то, чего ей так болезненно недоставало для успешных боевых действий… – не хватало сердца, настойчивости, желания, упорства в достижении этой цели… Наконец, когда успешным концентрическим наступлением трех фронтов, казалось, предопределялась судьба Красной армии (имеется в виду наиболее опасное для Советской России осеннее 1919 года, одновременное наступление ВСЮР – на Москву, Северо-Западной армии – на Петроград, Северной армии – на Петрозаводск. – В.Ц.), какая-то внутренняя пружина сдала, и Северная область, потеряв смысл своего существования для единоборства с советской властью, умерла»[249].

Но с полным основанием можно считать «неиспользованным» и политический потенциал Северной области. Как постоянно подчеркивал это в своей переписке с Деникиным и Миллером Чайковский, именно на Севере сложилось реальное взаимодействие «власти» и «общественности», на основе которого можно было создавать основу для «борьбы с большевизмом». Опыт Севера показателен и с точки зрения хорошей концептуальной разработки (большей, чем даже в Сибири) модели представительного учреждения, сочетавшего как уже действовавшие органы земско-городского самоуправления, так сформировавшиеся в годы войны и революции общественно-политические, кооперативные, профессиональные структуры. И хотя данная модель власти только начала формироваться, у нее были определенные перспективы.

История белого Севера фактически завершилась в феврале 1920 г., но формальное прекращение полномочий ВПСО произошло позднее. После того как 27 февраля ледокол «Козьма Минин» прибыл в норвежский порт Тромзе, выяснилось, что правительственные полномочия могли осуществлять только глава ведомства торговли, промышленности и финансов Репман и сам Миллер в качестве заместителя председателя правительства. 18 мая 1920 г. им было составлено и утверждено постановление, в котором констатировалось, что «прочие члены правительства по непреодолимым для них и другим от правительства независящим причинам на Норвежскую территорию не прибыли». 30 марта Тромзе покинул и Репман. В итоге Миллер заявил, что «для дальнейшего осуществления необходимых действий, относящихся к власти Временного Правительства в области международных сношений, финансовых и других распоряжений, мною… власть Временного Правительства преемственно принята на себя в качестве Заместителя Председателя Временного Правительства Северной области». Генерал принял на себя полномочия всего правительства. Единоличная власть Миллера уже не нуждалась в представительных учреждениях, равно как и в обширном аппарате, все внимание сосредотачивалось на судьбе беженцев. Этим же постановлением подтверждались полномочия созданной еще 26 февраля Комиссии при Главнокомандующем «из представителей военного, морского и гражданского ведомств», а также говорилось об учреждении Временного Комитета по делам беженцев Северной области в Норвегии и Финляндии. Комитет возглавлял С. Н. Городецкий, а членами были В. Ф. Бидо и капитан В.Б. фон Гейне. Помимо выдачи денежных пособий русским семьям и содействия беженцам в получении виз для «дальнейшего продвижения в избранные ими страны» 20 марта российским генеральным консулом в Норвегии всем офицерам были выданы заграничные паспорта. Комитет ведал отправкой офицеров Северного фронта в состав Русской армии, сражавшейся в Таврии, и намеревался отправить «в ряды единственной в то время противобольшевицкой армии» всех желающих. Отправкой занимался также генерал Клюев. Но результаты оказались скромные. К 12 ноября 1920 г. (дата прекращения отправок) удалось перевезти из Норвегии и Финляндии на Юг России 609 человек. «По рассказам немногих вернувшихся из Крыма офицеров, все прибывшие в Южную армию военнослужащие из состава Северной армии являли собой пример дисциплинированности и истинного воинского духа, и многие из этих доблестных людей погибли геройской смертью во имя того великого дела, которому они честно служили и в рядах Северной армии». Кроме белого Юга, отправки проводились по «беженской линии» в Швецию, Данию, Англию, Польшу, Латвию. Сам генерал Миллер получил должность Уполномоченного Главнокомандующего Русской армией генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля в Париже. Таким образом, реальное взаимодействие различных регионов Белого движения сохранялось и после гибели Верховного Правителя России[250].

Глава 3

Опыт взаимодействия белых правительств с антибольшевистским движением в Карелии (1919–1920 гг.).

История белого Севера примечательна также и тем, что именно в этом регионе еще в конце 1919 года возникла идея «самоопределения» Области, создания некоего «буфера», признанного иностранными государствами, опирающегося на собственные структуры управления и при перспективе заключения международных соглашений. Показательны, в частности, попытки ВПСО наладить взаимодействие с «карельскими сепаратистами» в декабре 1919 г. – феврале 1920 г. Еще в начале ХХ в., во время первой русской революции, в Карелии получили популярность идеи «панфинистов», как их называли в России, выступавших за «Великую Финляндию», включавшую в себя и земли Российской Империи (Кемский уезд Архангельской губернии, Олонецкий и Выборгский уезды Олонецкой губернии). В июне 1918 г. в Олонецкой губернии вспыхнуло крестьянское восстание под лозунгами ликвидации советской власти и «освобождения Олонии». Восстание было подавлено, но его лозунги сохраняли свою популярность среди местного населения. В январе 1919 г. в Гельсингфорсе был проведен «карельский съезд», созванный по инициативе Карельского просветительного общества, а 16–18 февраля еще один «карельский съезд» прошел в Кеми. Оба они заявляли о своей «ориентации» на Антанту, однако посетивший съезд английский генерал Прайс заявил, что «союзное командование не поддерживает никакого предложения об отделении от России». Как и на Северном Кавказе (выступление генерала Бриггса на Чеченском съезде в марте 1919-го) в это же время, британские представители избегали конфронтации с представителями Белого движения, предпочитая не поддерживать все без исключения государственные новообразования. Признавалось необходимым установить взаимодействие с кемским уездным земским собранием и архангельским губернским комиссаром[251].

В марте 1919 г. олонецкие крестьяне при поддержке иррегулярных т. н. «охранных дружин» из финских добровольцев возобновили военные действия, завершившиеся наступлением на Олонецк и Петрозаводск. 24 апреля Олонецк был занят повстанцами. Вскоре определилось и «политическое устройство». На собрании выборных уполномоченных от волостей (высший представительный орган в крае) было создано Временное Олонецкое Управление, переименованное позднее во Временное Олонецкое правительство – т. н. «олонецкая директория» (председатель Г. В. Куттуев – петроградский домовладелец и управляющий небольшим заводом в Олонце, секретарь А. А. Попов). Помимо «местных» политиков в организации власти принимали участие представители Финляндии во главе с О. Окессоном[252]. В своем обращении «К Олонецкой освободительной борьбе» они заявили, что главной задачей правительства, «в состав которого приглашены интеллигентные финские сотрудники, является свержение большевизма в Олонии». О взаимодействии с Северным фронтом Белого движения первоначально не указывалось, хотя и говорилось, что правительство «надеется использовать все лучшие местные силы, а также… материальную помощь, которую оказывала и оказывает Финляндия». Позднее, не без влияния британских представителей (генерал Мейнард), Олонецкая директория уже не отказывалась от сотрудничества с Временным Правительством Северной области и не исключала перспектив подчинения архангельскому правительству в случае «освобождения от большевиков Петрозаводска». Управление предполагало выполнять высшие законодательно-распорядительные функции «до созыва народного собрания». Было решено даже направить делегата от Олонецкой республики на Парижскую конференцию[253].

Одновременно на Карельском перешейке развивалось движение ингерманландских финнов во главе с братьями Сихво и полковником Ю. Эльвенгреном. Последний выступил с инициативой создания на границе с Финляндией особого государственного образования – Северной Ингерманландии. Весной 1919 г. здесь образовалась Временная Комиссия Северной Ингерманландии, обратившаяся за помощью к Финляндии. Эльвенгрен заручился поддержкой военного министра Финляндии Вальдена, а также начальника Генерального штаба Игнациуса и возглавил движение ингерманландских финнов, сформировав Северо-Ингерманландский полк. 3 июня Временная Комиссия опубликовала воззвание «Ингерманландскому населению», в котором население не только призывалось сражаться «за права, гражданские свободы и за право существования Ингерманландского народа», но и говорилось о категорическом неприятии «большевистского рабства и гнета бюрократии царского времени». Поддержку олонецким и ингерманландским повстанцам оказывал Маннергейм. «Белый генерал», как называла его финская пресса, подавивший движение красной гвардии в Финляндии, более всего был готов поддержать антибольшевистское движение в Карелии и Олонии. Однако после поражения на президентских выборах 25 июля 1919 г. Маннергейм мог поддерживать повстанцев лишь своим авторитетом. Победивший – социалист Стольберг – был сторонником сильной парламентской власти и начала переговоров с Советской Россией[254].

Можно утверждать, что в отношении к Белому движению действия карельских повстанцев носили двоякий характер. С одной стороны, налицо был антибольшевистский фактор и возможность эффективного взаимодействия. С другой – возникала очевидная перспектива развития краевого сепаратизма, отделения Карелии от России. Об этой опасности предупреждал из Стокгольма полковник Архипов. В письме к российскому дипломатическому представителю в Гельсингфорсе К. Н. Гулькевичу 12 апреля 1919 г. он отмечал, что о начавшемся выступлении военные и политические представители России в Финляндии и Швеции даже не информировались. «Поход на Петроград» осуществлялся финскими егерями и добровольцами – «германофилами», призванными остановить «угрозу Финляндии с Востока» и «завоевать Карелию и Мурманскую ж. д.». Идеи «совместного с русскими» похода не разделялись, зато военное министерство Финляндии смогло подготовить 3-тысячный отряд под лозунгами «присоединения к Финляндии Карелии и Ингрии с Петроградом» и «уничтожения Петрограда как оплота русских в «финской» Ингрии» и возрождения «Великой Финляндии». Возглавить поход должен был полковник Генерального штаба Тунцельмат. С большим трудом военное руководство Финляндии удалось отговорить от самостоятельного «похода на Петроград» и убедить в важности «экспедиции в сторону Петрозаводска», т. е. на поддержку повстанчества в Олонецкой губернии.

7 мая 1919 г. Миллер телеграфировал в Париж Маклакову: «Захватные намерения финских выступлений выяснились… упорным нежеланием финского правительства войти в соглашение с русскими и союзными властями, действующими против большевиков… становлением в Олонецке и предположением в Петрозаводске временного местного правительства впредь до самоопределения Карелии, как части Финляндии, путем местного учредительного собрания». Чтобы избежать негативных для российских интересов результатов подобного «национального самоопределения», Миллер считал необходимым «быстрое продвижение союзных войск Мурманского района генерала Мейнарда на Петрозаводск и далее на юг, для установления в данном районе союзной военной власти и установления русской администрации, подчиненной властям Северной области». Генерал надеялся на вмешательство союзников. Следовало добиться «заявления союзных правительств о недопущении захвата русской территории финнами», подчинения Маннергейма генералу Мейнарду «в военном отношении», а в политическом – добиться «прекращения политической антирусской агитации» и признание «русской администрации». Миллер также надеялся на координацию действий с Юденичем в Карелии, правда, неосуществимую («если у Юденича имеются организованные боевые единицы, предоставить им возможность немедленно перейти границу в кратчайшем направлении на Петрозаводск», а «остальные силы русской организации в Финляндии, которая, по уведомлению английского военного министерства, достигает 8 тысяч человек, из них половина офицеров, спешно перевести в Северную область для включения в наши войска»). Но наибольшие опасения у Миллера вызывала возможность сочетания национальных и большевистских лозунгов в случае успешного продвижения финских и олонецких отрядов: «Мы очень озабочены тем, что пропаганда одновременно «профинская» и антибольшевистская может дать большой козырь большевикам, выставив их как защитников русской территории против финских посягательств, то есть придав обороне большевиков национальный характер»[255].

Что касается правительственных структур, то ВПСО изначально игнорировало Олонецкое управление. Более того, еще в марте 1919 г. в Карелии распространялось «Воззвание к населению Олонецкой губернии», в котором прямо говорилось об «объединении Великой России», «восстановлении в ней твердого порядка» и «возможности Русскому народу избрать свободно своих представителей в Национальное Собрание». «Северные крестьяне – потомки славных сынов Великого Новгорода!.. Поднимайтесь на защиту Веры Православной и Великой России. Не дайте погибнуть родному государству!» – в этих словах «Воззвания» не было и намека на некую автономию Олонии. ВПСО восстанавливало должность Олонец-кого губернатора, полномочия которого передавались помощнику генерал-губернатора Северной области по Управлению Мурманским районом В. В. Ермолову. В то же время архангельское правительство считало необходимым поддержать экономическое развитие края: провести железные дороги к лесозаготовкам, содействовать организации лесозаготовительных кооперативов, развивать земское самоуправление. Это позволяло укрепить его связи с Россией. Командированный в Гельсингфорс помощник генерала Миллера по военной части генерал-лейтенант В. В. Марушевский не только установил контакты с представителями белого Северо-Запада, но и пытался осуществить координацию действий «на Мурманско-Олонецком фронте» между «русско-английскими войсками и финскими добровольцами, оперирующими для спасения своих соплеменников»[256].

Однако «русская Смута» не давала возможности оставлять в стороне вопросы «национальной политики». Осенью 1919 г. стала очевидной необходимость координации действий белых правительств Севера и Северо-Запада с олонецким и ингерманландским государственными образованиями. И в то время как Верховный Правитель, Русское Политическое Совещание в Париже и дипломатические представительства в Скандинавии вели переговоры с Финляндией и Эстонией на официальном уровне, Северо-Западное правительство Лианозова со своей стороны немедленно установило прямые контакты с непризнанными Временным Олонецким правительством и Временной Комиссией Северной Ингерманландии. Сближению «сепаратистов» с Белым движением объективно способствовала недостаточная помощь им от Финляндии. Еще в апреле 1919 г. ее правительство официально запретило формирование добровольческих отрядов для оказания помощи повстанцам, хотя 28 июня съезд карельского крестьянского союза в Иматре признал «безусловно необходимым» создание «охранных дружин», а в состав Олонецкого правительства был направлен наблюдатель от Финляндии. А на состоявшемся 13–14 октября 1919 г. в Хельсинки собрании представителей правительств и общественных организаций Карелии подчеркивалась идея независимости от России и отмечалось, что помощь «освобождению восставших карел и ингерманландцев» могла бы быть более эффективной. Но, несмотря на обращения карелов, правительство Финляндии все же приняло решение «отказаться от выступления против большевиков на Олонецкой границе и упразднить временно Олонецкое правительство, заменив его Ликвидационной Комиссией»[257].

Цель контактов, в понимании представителей Белого движения, определялась так: взаимодействие в операциях против Петрограда и «втягивание» Финляндии в военные действия, то есть «создание в пограничном районе такого положения, чтобы финские винтовки сами начали стрелять». Генерал Головин на встрече с Черчиллем допускал возможность подчинения всех финляндских отрядов союзному командованию. В свою очередь премьер Северо-Западного правительства Лианозов санкционировал оказание финансовой поддержки Временной Комиссии, во главе которой с 10 октября 1919 г. стал Эльвенгрен. Не менее важным считалось признание правительством Ингерманландского Комитета Западного района во главе с Г. Г. Тюнни[258]. Согласно «статуту» он обладал диктаторскими полномочиями на всей территории Ингерманландии-Ингрии. Предполагалось, что в созванном после занятия Петрограда Областном Собрании ингерманландцам будут предоставлены депутатские мандаты. Пример Ингрии стал, таким образом, примером трансформации повстанческих ячеек в государственные структуры с их последующим «вхождением в состав» ранее образованных структур управления Белой России. В октябре – ноябре 1919 г. Северо-Ингерманландский полк проводил наступательную операцию в районе Куйвози, но продвинуться к Петрограду он не смог и отступил за финляндскую границу[259].

После поражения осеннего наступления на Петроград в Архангельске по-иному стали смотреть на перспективы сотрудничества с олонецкими повстанцами. «Зависимость от Омска» в области внешней политики становилась обременительной и не позволяла оперативно реагировать на происходящие перемены. В ноябре 1919 г. в упомянутом выше докладе Шабельский отмечал, что «в области международной политики Временное Правительство, при котором аккредитованы дипломатические представители иностранных держав (имелись в виду немногочисленные иностранные чиновники, оставшиеся после отъезда послов союзных держав из Архангельска осенью 1919 г. – В.Ц.), вправе, мне кажется, проявлять известную долю инициативы и, не дожидаясь санкций Всероссийского Временного правительства, принимать на себя некоторые обязательства». По мнению Шабельского, это касалось прежде всего вопроса о «признании независимости Финляндии». Сделать это могло и само Временное Правительство Северной области, получив «от Верховного Правителя известные директивы и полномочия», которые не должны были «носить характера императивного», а должны были быть «в достаточной степени эластичными». В таком случае белому Северу удалось бы добиться того, что в свое время не удалось Северо-Западному правительству и Юденичу, – получить поддержку со стороны «независимой» Финляндии. В течение ноября полковнику Архипову удалось добиться согласия на создание в Карелии отрядов из финских добровольцев («сливок финляндской Белой гвардии»), выдвигавшихся для военных действий на Мурманском фронте и возможного продвижения к Петрограду. Вся проблема была уже не только в признании независимости Финляндии, но и в финансировании (предполагалось выделить для этого часть средств, полученных Юденичем от Колчака)[260].

Примечательно, что в ноябре наступил, наконец, долгожданный, но одновременно бесполезный поворот в позиции Колчака и Сазонова по вопросу о признании фактической независимости Финляндии. Маннергейм, уже от собственного имени говорил о готовности поддержать наступление на Петроград, ограничившись лишь условиями финансирования финских добровольческих отрядов. Колчак в телеграмме 4 ноября (накануне сдачи Омска) сообщал Юденичу, что он «уполномочил Сазонова» вести переговоры с правительством Финляндии и «готов ничем не нарушать фактической независимости Финляндии». Колчак соглашался «на заключение соответствующего военного соглашения о сотрудничестве русских и финляндских войск, а также дать обязательство, что военные расходы, связанные с совместными операциями, будут впоследствии оплачены российской казной»[261]. Но решение Верховного Правителя запоздало. К тому же он так и не согласился «на объявление независимости Финляндии» (убеждение, которое помимо адмирала вполне «разделял Деникин»).

В декабре 1919 г. инициативу в координации внешнеполитических контактов с карелами взял на себя российский военный агент в Гельсингфорсе генерал-лейтенант А. А. Гулевич. В своих письмах Миллеру он отмечал «русофильский» характер Олонецкого правительства, ссылаясь на готовность Куттуева сотрудничать с войсками Северного фронта. Если не удалась поддержка Финляндией Юденича, то в наступающем 1920 г. предполагались совместные боевые операции с Миллером. Об этом писал в начале февраля 1920 г. генерал-майор О. А. Крузенштерн (бывший начальник канцелярии Юденича) генералу Миллеру (см. приложение № 13). От правительства Северной области требовалось признание Временного Олонецкого правительства де-факто (аналогично тому, как Деникиным было признано правительство Грузии) и в перспективе признание «права на самоопределение» Карелии, которое могло состояться на Всеросийском Учредительном Собрании. В свою очередь, в обращении к финляндскому правительству (декабрь 1919 г.) Куттуев отмечал важность «нейтральных отношений к русским белым силам Мурманского фронта» и «непредрешение территориальных вопросов» в условиях боевых действий. Ему было обещано финансирование 6-тысячной Олонецкой Добровольческой армии, однако дальше этого со стороны правительства дело не пошло. Тем не менее Гулевичу удалось договориться о взаимодействии «карельской экспедиции» с войсками Мурманского фронта как при проведении операции, так и при проведении мобилизации. Предполагался обмен военнослужащими-добровольцами между Олонецкой и Северной армиями[262].

Геополитические планы создания в начале 1920 г. «единого антибольшевистского фронта от Черного моря до крайнего Севера» разделял и сам Миллер. Данная идея вполне вписывалась в стратегию «санитарного кордона» на западной границе Советской России. 30 января 1920 г. в секретной инструкции генерал-майору Е. Ю. Бему, отправлявшемуся в Гельсингфорс для переговоров с правительством, Миллер предоставил максимально широкие права для заключения соглашения с Финляндией. Допускалось, в частности, «учреждение взаимного представительства», «согласие на самое широкое самоуправление Карелии, при полном сочувствии ее дружбе с Финляндией», концессии на строительство русско-финляндских железных дорог через Печору в Сибирь, транзит финских товаров через Печенгу, широкие торгово-промышленные контакты. Взамен предполагалось добиться «активной поддержки, как в случае неудачи, так и в особенности если бы удалось развить успех» на фронте. Предполагалась переброска через территорию Финляндии частей бывшей Северо-Западной армии (под видом «возвращающихся на Родину»). Чрезвычайно важным, в условиях начавшегося сепаратистского движения в Карелии, представлялось Миллеру добиться от Финляндии «обеспечения нашего правого фланга, как группировкой своих сил, так и воздействием на Карелию»[263]. Однако расчеты на заключение двусторонних договоров Правительства Северной области с финляндским и карельским правительствами не оправдались.

В октябре 1919 г. шесть волостей Кемского и Повенецкого уездов заявили об отказе подчиняться распоряжениям Временного Правительства Северной области, саботировали мобилизацию и объявили о своем суверенитете. Еще летом 1919 г. в с. Ухте сформировалось т. н. Временное карельское правительство (или краевой Совет – Туймикунд) из 12 министров – местных крестьян во главе с А. Виэрма, С. Пукиелма (военный министр) и В. Котаниэми. Была предпринята попытка создать самостоятельное государственное образование («Архангельскую Карелию»). На 21 марта 1920 г. намечался созыв краевого Учредительного Собрания в Ухте, призванного решить вопрос о «судьбе Карелии». Виэрма, по свидетельствам очевидцев, «энергичный, умный и твердого характера крестьянин, единолично решавший многие вопросы», фактически возглавлял Совет.

Временное Правительство Северной области и Начальник Мурманского края не исключали возможности использовать против повстанцев регулярные войска. Тем не менее администрация Кемского уезда попыталась разрешить конфликт путем переговоров, вести которые собирался начальник Кемского уезда барон Тизенгаузен. Он вполне допускал «самостоятельность карельского народа», призывая вести переговоры с его правительством как с властью «иностранного государства». Однако Тизенгаузен и его адъютанты были арестованы в Ухте, 4 января 1920 г. в Кестеньге была захвачена в плен рота правительственных войск, охранявшая железную дорогу, и местные чиновники. Тем не менее военных действий Правительство Северной области не начинало, а 13 февраля 1920 г. были открыты переговоры генерал-квартирмейстера штаба Северного фронта генерал-лейтенанта Н. А. Клюева с Ухтинским Советом. В итоге пяти заседаний был разработан проект соглашения из одиннадцати пунктов, в числе которых следовало отметить: «Признание автономии отделившейся Карелии, предоставление свободного выхода к Белому морю и Океану и право торговли по этим путям; денежная помощь для устройства дорог к портам Белого моря и Океана; помощь хлебом в кредит…; предоставление работы карелам при лесозаготовках; обмен военнопленными…; исправление границы Кестеньгской волости, подходящей… к железной дороге; гарантированное обеспечение нашей железной дороги от нападений разбойничьих шаек». Только девятым пунктом соглашения значилось: «Продолжение совместной борьбы против большевиков, для чего Временное Карельское правительство выставляет отдельный небольшой карельский отряд». Отдельный пункт гарантировал, что Правительство Северной области «не будет препятствовать, но, напротив, будет приветствовать всякое дружеское соглашение автономной Карелии с Финляндией».

Таким образом, генерал Миллер предлагал признать автономию Карелии по соглашению с Финляндией (официального акта признания суверенитета Карелии Финляндией не было) и надеялся наладить прежде всего экономическое сотрудничество. Но столь обширный перечень признания автономных прав не способствовал взаимопониманию на переговорах и проект остался неосуществленным. Ухтинские политические деятели предлагали полностью вывести войска Железнодорожного фронта из Карелии, оставив лишь небольшие отряды для охраны магистрали, отказаться от любых «препятствий к объединению Карелии» и от требований возврата денежных субсидий. Очень настороженно относились члены Совета к перспективе военного сотрудничества с Правительством Северной области, предпочитая договариваться с советской властью, объявив о своем «нейтралитете». Правда, значительный интерес у местных крестьян вызывала перспектива стабильного снабжения волостей хлебом из Архангельска. Но и финские делегаты обещали, что в случае сближения с Финляндией карелы будут обеспечены не только зерном и мукой, но и сахаром, табаком, мануфактурой. Переговоры Клюева с Советом закончились 18 февраля заверением генерала, что все условия карел будут доложены Правительству Северной области и «они получат ответ из Архангельска». Но уже через день было получено известие об эвакуации Архангельска и поражении на фронте. После этого российская делегация была вынуждена совместно с частями Железнодорожного фронта отступать в Финляндию. Запоздалый вывод рапорта, написанного Клюевым Миллеру 3 июня 1920 г., был неутешительным: «Никакого политического соглашения с нами на условиях, возможных для обеих сторон… они (карелы. – В.Ц.) не предполагали и не искали, и события на Двине и на Железнодорожном фронте могли еще более укрепить их настроение в отношении нас, что мы им не нужны и бояться нас нечего»[264].

Показательный характер имел инцидент, связанный с попыткой финских добровольцев явочным порядком овладеть «печенгским выступом», обеспечивавшим Финляндии выход к Северному Ледовитому океану. 23–25 января 1920 г., воспользовавшись отправкой частей Северной армии на Кемский фронт, «охранные дружины» численностью около 2 тысяч человек захватили Печенгу. Несмотря на указания Ермолова, местная милиция отступала без сопротивления. Вопрос об уступке «печенгского выступа» был в перечне выдвигаемых финляндским правительством условий его поддержки наступления Северо-Западной армии, наряду с признанием суверенитета, территориальных уступок в Карелии и финансирования тех отрядов, которые, как и Северо-Ингерманландский полк, будут участвовать в «походе на Красный Питер». Правда, при этом допускалась передача Печенги в долгосрочную аренду. Но ее захват «дружинами» выглядел уже открытой оккупацией[265]. И хотя Правительство Финляндии официально отмежевалось от действий «дружин», а ухтинский Совет согласился отпустить всех арестованных солдат и офицеров и начать переговоры с Правительством Северной области, становилось ясно, что план создания «Великой Финляндии» начал осуществляться, так сказать, «явочным порядком», хотя и без официальных заявлений[266].

Рассматривая последний период истории белого Севера, можно отметить ряд общих особенностей эволюции военно-политического курса в российском Белом движении, основные из которых – стремление к «спасению фронта» посредством соглашения с «общественностью», поиск союзников среди новых национальных образований, попытки расширения социальной базы вооруженных сил за счет привлечения национальных формирований, но в итоге – неэффективность этих стремлений и попыток.

Глава 4

Итоги и значение переходного периода политической истории Белого движения в России.

Период рубежа 1919–1920 гг. – время крушения белых фронтов, несомненно, один из самых драматичных и насыщенных событиями в военно-политической истории Белого движения. Этот период отличался почти синхронным изменением во всех белых регионах двух главных составляющих политического курса – во-первых, поиск наиболее устойчивой формы национально-государственного устройства и, во-вторых, поиск наиболее эффективной в конкретных условиях формы легитимации власти – создание системы представительных учреждений и их взаимодействия с единоличной центральной властью. Синхронность во времени, скоротечность изменения обстановки и обусловленные этими факторами перемены в политическом курсе выразились в общности как основных тенденций развития белых режимов, так и в их способности к эволюции, происходящей, что примечательно, в исторически сжатый отрезок времени. Происходившие в ходе этой эволюции перемены хотя и отличались внешним радикализмом, но не отклонялись от принципиального положения военно-политической программы Белого дела – «непримиримой борьбы с большевизмом». Суть их сводилась к «перемене тактики», что диктовалось необходимостью «расширения социальной базы движения» при очевидной недостижимости быстрых военных успехов. Очевидность необходимости опоры движения на «внутренние силы» диктовалась также потерей поддержки со стороны «союзников», на которой в значительной степени строилась военно-политическая программа Белого движения в начальный период 1918–1919 г. Помощь со стороны иностранных государств теперь основывалась уже не на важности восстановления «Восточного фронта» против Германии, а в наличии политической и экономической заинтересованности в сотрудничестве с Россией. После поражения белых армий многие зарубежные политики (Д. Ллойд-Джордж, В. Вильсон и др.) высказывались о возможности сотрудничества с советской властью (прежде всего в сфере торговли). Даже при сохранении Антантой поддержки Белого движения ее масштабы и эффективность становились абсолютно незначительными.

В случае если бы «поход на Москву и Петроград» успешно завершился осенью 1919 г., то единоличная «национальная диктатура», сформировавшаяся в конце 1918 г., вполне оправдала бы свое предназначение. Данная модель была рассчитана на скорую вооруженную «ликвидацию большевизма». В ней считались оправданными обширные чрезвычайные полномочия военных властей. «Гражданская власть» довольствовалась совещательным статусом и надеждами не только на скорое восстановление своих ограниченных войной прав, но и на расширение и «углубление демократии». Многочисленные законопроекты будущей государственной организации России подтверждали подобные ожидания и надежды на их скорое осуществление. Но в конце 1919 – начале 1920 г. в общественных кругах, поддерживающих Белое движение, стало укрепляться мнение, что «национальная диктатура» не только не обеспечивает военных побед, но и, напротив, тормозит сближение «власти» и «общества». Территория, контролируемая белыми армиями, быстро сокращалась, и рассчитывать приходилось только на ограниченные ресурсы (людские, материальные), которыми располагали окраины бывшей Российской Империи. Белые правительства стали выдвигать лозунги «мобилизации всех сил», что требовало перемен в агарной, рабочей политике, в практике государственного строительства. Примечательно, что если в начальный период формирования Белого движения, в период его успехов 1918–1919 гг., большее значение уделялось обоснованию легальности власти (в частности, правовому обоснованию «омского переворота» 18 ноября 1918 г.), то на рубеже 1919–1920 гг. политики и военные усиленно заговорили о важности «народной поддержки», обратившись тем самым к аргументации легитимности белых режимов. «Жизнь выдвинула диктаториальную власть, опирающуюся не на общественный сговор, а на общественное признание», – в этих словах П. Н. Новгородцева верно отражены перемены, назревшие в политико-правовом статусе Белого движения[267].

Для Белого дела вопросы легитимности, после уничтожения в 1917 г. практически всех центров власти Российской Империи и Российской Республики, могли решаться только на основе правопреемственности. Но «цепочка права» (от Николая II до Колчака), которую пытались обосновать белые политики и юристы, была отнюдь не бесспорной, хотя бы потому, что в ее «звеньях» находились акты отречения Государя Императора и Великого Князя Михаила Александровича, составленные с нарушениями правовой практики (отречение за себя и за сына, отсутствие санкции со стороны каких-либо властных структур). Когда потребовалось легитимировать Белое движение, то это виделось не иначе как через создание выборной, представительной власти. Но тогда вышеупомянутая «цепочка права» теряла значение, ибо приходилось жертвовать всероссийским статусом. Ведь всеобщность выборов предполагала общегосударственный масштаб, что было невозможно до тех пор, пока Петроград и Москва оставались советскими. «Замкнутый круг» относительной легальности и легитимности поэтому либо игнорировался (отражаясь в позиции «временности» белых правительств и «непредрешения» политического курса), либо разрывался на региональном уровне. Власть, например, в казачьих областях, как уже отмечалось, опиралась на избирателей только определенного региона. Между ветвями власти, согласно принятым конституционным актам, соблюдались отношения взаимодействия, соподчиненности. Таким путем создавалось правдоподобие того, что проблема легитимации власти и соблюдения «буквы закона» все-таки решена.

Переход на региональный уровень внешне напоминал период 1917–1918 гг., когда суверенитет краевых правительств распространялся на ограниченную территорию. Но после ноября 1918 г. белые правительства в той или иной форме декларировали задачи всероссийского масштаба и при осуществлении региональной политики. «Областничество» образца 1918 г. не устраивало политиков и военных в 1920 г. В последний период истории Белого движения в России (апрель 1920 г. – ноябрь 1922 г.) решение данной проблемы происходило преимущественно на региональном уровне. При этом образовывались местные представительные структуры (как правило, земские) и сохранялась правопреемственность от всероссийской власти на исполнительном уровне, хотя бы и в краевых масштабах – например, Правитель Восточной Окраины атаман Семенов, получивший свой статус от Колчака, Правитель Приамурского Края генерал Дитерихс, избранный Земским Собором, Правитель Юга России генерал Врангель, получивший полноту военной и гражданской власти с санкции Деникина и по определению Правительствующего Сената.

Привлечение выборных органов к власти усиливало «представительный фундамент» Белого движения. Если в 1918–1919 г. проведение любых выборов, хотя бы на уровне низовых звеньев, считалось несвоевременным и опасным, то теперь избирательные кампании, даже в региональных масштабах, в пределах земских и городских единиц, считались вполне приемлемым способом усилить легитимность. В тех случаях, когда элементы представительной власти уже имелись, их также привлекали к управлению. Формы участия были различны: от коалиционных правительств до создаваемых заново исполнительных и законодательных органов. В белой Сибири, под влиянием политически активного земства и кооперации, проекты созыва Областной Думы сменились планами создания Земского Собора. Существенные изменения коснулись порядка выборов и полномочий Государственного Земского Совещания, получившего право законодательной инициативы. На белом Юге, где с 1917 г. большое значение имели национальные проблемы, выдвигались идеи федерации и даже конфедерации (Юго-Восточный Союз, проект Северо-Кавказского Союза). Изменился аппарат исполнительной власти, перестроенной на фундаменте коалиции с казачеством, наметились перспективы сотрудничества с земским и городским самоуправлением (модель южнорусской власти, включающей Законодательную Комиссию). На белом Севере система управления при последнем составе Временного Правительства Северной области стала строиться на основе губернского земства.

В этих условиях терял свое прежнее значение лозунг «Единой, Неделимой России» в его национально-государственном содержании. Актуальными признавались задачи создания федеративного государства, отказ от «областной автономии». Федерация не исключалась и несколько ранее, летом 1919 г., но лишь как отдаленная перспектива устройства российской государственности. Теперь же востребованными считались модели власти, сочетавшие широкие права региональных структур управления при сохранении относительного единства. Началось осуществление формулы, предлагавшейся еще комиссией Особого Совещания по областному устройству: «разойтись, чтобы затем объединиться». По словам А. А. Алексеева, «организация русской власти на федеративных началах требует предварительного расчленения России на отдельные части, превращения этих частей в самостоятельные государственные единицы и затем обратного соединения их в новое государственное целое»[268].

Исполнительная власть также трансформировалась во всех белых регионах. Везде усиливались начала коллегиальности в управлении, полномочия глав правительств в немалой степени ограничивали полномочия единоличных диктаторов – Колчака, Деникина, Миллера («власть военная» ограничилась «властью гражданской»). Сложно сказать, насколько оправданным в тяжелейших условиях продолжающейся войны было подобное ограничение, однако большинство политиков и военных склонялось тем не менее к мысли о позитивном значении проводимых и предполагаемых перемен в этом направлении. Примечательно, что с ослаблением роли «национальной диктатуры» резко снизилась роль межпартийных и надпартийных коалиционных общественных объединений: Всероссийский Национальный Центр на Юге, Союз Возрождения России на Севере. И хотя в первые месяцы 1920 г. данные организации еще пытались сохранить свое влияние на политику белых правительств (особенно Национальный Центр), то затем их функции переняли другие структуры, менее многочисленные, но выражающие более широкий спектр общественно-политических интересов – от крестьянских до церковно-приходских (подробнее о них в следующей главе). Заменой общественным организациям являлось также земско-городское самоуправление, которое, при всем разнообразии политических пристрастий (от социалистических до националистических), представлялось более надежным союзником. На практике оказалось, что местное самоуправление так и не стало опорой белых режимов, а, более того, потребовало структурных изменений в системе управления (ЗГС в Северной области, земско-городское самоуправление на Юге в период организации южнорусской власти, оппозиционное сибирское и приморское земство). Необходимость расширения социальной базы движения вынуждала к отходу от «непредрешения» в целом ряде позиций политической программы, прежде всего в аграрно-крестьянской политике. Декларации белых правительств и правителей в данный период уже не просто подтверждали неотчуждаемость «захваченных» крестьянами земель, но и гарантировали их закрепление в собственность, что требовало издания соответствующих подзаконных актов. Провозглашались демократические принципы и в рабочей политике. Все это преследовало цель дать новое содержание понятию «гражданская война»: война, захватывающая «гражданское общество», война как выполнение «гражданского долга» в «борьбе с большевизмом».

Вынужденность «смены тактики» приводила к переменам в отношении белого командования к формам «сопротивления» советской власти. Помимо боевых действий на фронте, которые велись уже «народными», а не «классовыми» армиями, большее внимание уделялось поддержке антибольшевистских восстаний, менялось отношение к повстанческому движению в Новороссии (движение Н. Махно), горским повстанцам, карельским «сепаратистам». Позднее белые правительства пытались не просто установить с ними боевое взаимодействие, но и старались (правда, во многом декларативно) гарантировать выполнение их требований (аграрных, национальных). Однако, как показали последующие события, данные расчеты (принципиально точные в плане организации сопротивления) не оправдались. Повстанческое движение не смогло сосредоточиться вокруг окраинных центров Белого движения. Попытки опереться на «общественность» запоздали. В отечественной историографии существует мнение, что смена политического курса в Белом движении наступила только после отступления белых армий в Крым и на Дальний Восток по инициативе Врангеля, Семенова, Дитерихса. Однако начало этой корректировки было заложено на рубеже 1919–1920 гг., именно этот короткий период – существенное звено в эволюции Белого дела в России.

Раздел 4

Завершающий период военно-политической истории российского Белого движения на Юге России. Белый Крым (Март – ноябрь 1920 г.)

Глава 1

Характер «окраинного» положения белых режимов в 1920 г.

После неудач военных походов 1919 – начала 1920 г., ориентированных на занятие центров Советской России – Москвы и Петрограда, белые режимы были вынуждены сосредоточиться на окраинах бывшей Российской Империи. Это привело к заметным переменам в тактике проводившейся «борьбы с большевизмом». В новых условиях невозможно было планировать широкомасштабные наступательные операции, а приходилось ограничиваться удержанием оставшихся территорий. Однако перемены в тактике не означали перемен в стратегии. По-прежнему всеми белыми режимами декларировалась вооруженная борьба с советской властью, приостановление активных военных действий между белыми армиями и советскими войсками (в Крыму в марте – мае 1920 г., в Забайкалье в январе – апреле 1920 г., в Приморье в июне – ноябре 1921 г. и в апреле – сентябре 1922 г.) рассматривалось как временное. С другой стороны, не менее важной представлялась вероятность «падения советской власти» под действием «внутренних» факторов, прежде всего из-за нарастания антисоветского повстанческого движения крестьян и казачества. В повстанчестве, независимо от лозунгов последнего, все белые правительства надеялись иметь потенциального союзника, с помощью которого можно было пополнять ряды своих армий и получать ту необходимую «народную поддержку», которой не хватало в предшествующие периоды. Появилась также надежда на «эволюцию советского режима» в сторону «демократизации», «здоровой, национальной государственности». Правда, в 1920–1922 гг. она была еще весьма неопределенной и стала доминирующей позднее, уже в эмиграции. Но даже в начале 1920 г. некоторые авторитетные деятели белого лагеря высказывали мнение о возможности «переворота», который осуществит «победоносная Красная армия». В этот момент как раз и будут востребованы сохранившиеся на окраинах центры белой власти, которые введут стихийное народное сопротивление в «организованное русло». Показательно, что военно-политическое руководство Кубанского края весной 1920 г. соглашалось не только на переговоры с представителями советского руководства, но и намеревалось заключить договоренности, допускающие возможность сохранения «кубанской автономии». То же самое можно отметить и в отношении белого Забайкалья, где летом 1920 г. достаточно сильны были настроения «замирения с советской властью».

«Окраинный характер» Белого движения делал необходимым решение прежде всего региональных проблем, связанных с развитием экономики, упрочением финансовой системы, созданием эффективного административного аппарата. Но принципиально важным отличием от периода «областничества» 1917–1918 гг. было то, что белые режимы продолжали декларировать не региональные, а общероссийские лозунги. Даже тогда, когда речь шла, например, о выборах в местные представительные структуры, таковые провозглашались образцом для будущей «освобожденной от большевизма России» (земство в Таврии 1920 г., Приамурское Народное Собрание 1921 г., Приамурский Земский Собор 1922 г.). Надежды, что опыт Белого движения будет скоро востребован в России, стимулировали эволюцию его программы. Почти повсеместно произошел отказ от «непредрешения» основных положений аграрно-крестьянской, национальной, административно-территориальной политики. Распространилась идея создания неких «островов», подобных белому Крыму или Приморью, где будет осуществляться политика, которая привлечет «все помыслы и силы стонущего под красным игом народа», как говорил об этом Правитель Юга России генерал-лейтенант П. Н. Врангель. Не исключалась и возможность признания таких центров-«островов» самостоятельными субъектами международного права.

В международном плане последний период Белого движения характеризовался существенным уменьшением поддержки «союзниками» оставшихся белых правительств. 3 января 1920 г. Верховный Совет Антанты провозгласил снятие экономической блокады Советской России, а еще через месяц (11 февраля 1920 г.) было принято следующее недвусмысленное постановление: «Верховный Совет не рекомендует окраинным государствам вести войну против Советской России, но Антанта защитит их, если Советская Россия на них нападет; дипломатические сношения с Россией не возобновляются». Тем самым Антанта, не дожидаясь санкции Национального Учредительного Собрания России, признавала фактически самостоятельность окраинных государств – Финляндии, республик Прибалтики и Закавказья. И если во время визита Мак-Киндера на белый Юг в конце 1919 г. еще только говорилось о предстоящем сокращении военной и политической поддержки, то с весны 1920 г. южнорусское Белое движение было поставлено перед фактом прекращения помощи и почти ультимативным требованием начала переговоров с Советской Россией. При этом выражалась даже желательность контактов представителей ВСЮР с представителями советской власти при посредничестве Великобритании («проект» переговоров помощника Главкома ВСЮР генерал-лейтенанта П. Н. Шатилова с Троцким – через капитана Зерена – весной 1920 г.). Летом 1920 г. выдвигались планы переговоров с большевиками при посредничестве Германии. Даже назначение бывшего «легального марксиста» П. Б. Струве на должность министра иностранных дел считалось обусловленным его давними контактами с В. И. Лениным. По прецеденту Крымской войны 1853–1856 гг. планировалось начать переговоры о соглашении с РСФСР при посредничестве иностранных государств и при условии продолжения военных действий. Еще более фантастичный план был выдвинут одним из чиновников врангелевского управления иностранных сношений Алешиным. В докладной записке на имя руководителей ведомства (князя Г. Н. Трубецкого и Б. А. Татищева) он считал возможным объявить войну Англии и вместе с РККА начать боевые действия. Данное предложение, конечно, не было реализовано, но всерьез обсуждалось среди чиновников управления[269].

Но единства в отношении к Белому делу в Зарубежье не было, что во многом объяснялось противоречивостью сложившейся «постверсальской», послевоенной системы разделения мира. Франция, заинтересованная в сохранении и укреплении своего авторитета страны-победительницы в Европе, поддерживала систему стран т. н. «Малой Антанты» (Прибалтийские республики, Польша, Румыния). В нее вполне мог бы включиться и белый Крым, при условии его международного признания. Начало этому было положено признанием Францией Правительства Юга России де-факто. Фактическую военно-политическую помощь со стороны Японии в это время использовали антибольшевистские и белые правительства на Дальнем Востоке. Признание, хотя и весьма условное, способствовало бы, во-первых, поддержке (не обязательно военной) антибольшевистских государственных образований со стороны иностранных государств, во-вторых, облегчало бы получение финансовой помощи (при заключении займов и кредитов) и материальной поддержки (оружием, продовольствием, предметами первой необходимости). Прямо и косвенно такая политика способствовала бы консервации белых режимов на относительно длительное время.

Рассматривая эволюцию политического курса Белого движения в последний период его истории, необходимо учитывать позицию оформившегося монархического сектора в антибольшевистском движении, которая наиболее четко проявилась во время работы 1-го Съезда хозяйственного восстановления России летом 1921 г. Еще в сентябре 1920 г. в Германии вышел в свет журнал «Двуглавый орел», где с первого же номера началась т. н. «критика справа» Белого движения. Игнорируя роль социалистических, революционных партий, вся «вина» в событиях 1917 г. переносилась в этой публицистике на участников Белого движения, генералитет, депутатов Государственной Думы, членов либеральных партий. Их несомненная вина заключалась якобы в отсутствии монархических лозунгов в политической программе: «Взбунтовавшиеся против Царя генералы потеряли всякое право на послушание солдат…, новоявленные спасатели России: Колчак, Деникин, Юденич – под давлением все тех же «союзников» упражняли себя в тылу всевозможными демократическими и социалистическими опытами на еще живом теле России. Безнадежные говоруны и краснобаи, которые так позорно провалились со своей радостной, бескровной, улыбающейся революцией со всеми ее свободами и демократиями, которые всесветно обнаружили крайнее непонимание и незнание своего народа, свою абсолютную неспособность управлять, вообще полную свою никчемность, вся эта «общественность» тучею устремилась в штабы, тыловые учреждения и гражданские управления белых армий и дружными усилиями превращала возрождение России в возрождение Керенщины»[270]. Теперь принцип единоличной власти все более концентрировался на каком-либо представителе Дома Романовых.

В Таврии, ставшей последним центром Белого движения на Юге России, в 1920 г. не происходило существенной эволюции «вправо». Деятельность нового Главнокомандующего ВСЮР (позднее Русской армии) генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля определялась как «левая политика правыми руками», и речь здесь шла в первую очередь о политике, проводимой т. н. «цензовиками», то есть политическими и государственными деятелями дофевральской России. Идеологически принцип «левой политики правыми руками» был не оригинален и практически повторял популярный в свое время принцип британских консерваторов (тори) – «правыми руками левое дело» («Left policy from the right site»), на что обращал внимание П. Б. Струве. Одним из существенных проявлений подобного курса было провозглашение монархического лозунга. Снова, как и в 1918–1919 гг., в общественных кругах стали обсуждаться перспективы восстановления монархии. По оценке советника российского посольства в Константинополе Г. Н. Михайловского, считалось, «что, в отличие от деникинской неопределенности по вопросу о форме правления, Врангель настроен определенно монархически, и роль, которая, по мнению окружающих, должна ему выпасть, – это роль генерала Монка при реставрации Стюартов». Следует отметить, что «роль генерала Монка», закончившего период «бескоролевья» в английской истории XVII века, уже предсказывалась применительно к адмиралу Колчаку, который формально и фактически должен был бы выполнить миссию «Правителя» в условиях отсутствия общей всероссийской власти и восстановить в российском обществе доверие к монархическим лозунгам, что могло бы повлиять на решения будущей Конституанты[271]. Врангель, особенно в эмиграции, действительно не скрывал своих монархических симпатий, однако его отношение к форме правления в будущей России лучше всего передает ответ генералу Краснову (1922 г.): «Вы не можете сомневаться в том, что по убеждениям своим я являюсь монархистом и что столь же монархично, притом сознательно, и большинство Русской Армии… Но революция разорвала два прежде связанных понятия о Родине и о монархизме, и нужна длительная работа, чтобы в народном сознании оба эти понятия вновь слились воедино. Пока этот неизбежный процесс не завершится, причем вне всякого, со стороны, насильственного воздействия, пока оба эти понятия не станут вновь однородными, пока понятие «монархизма» не выйдет из узких рамок политической партии, Армия будет жить только идеей Родины, считая, что ее восстановление является реальной, первоочередной задачей». Провозглашение монархических принципов, таким образом, ограничивалось требованиями первоначальной необходимости «победы над большевизмом».

Более того, Врангеля не без оснований подозревали в излишнем стремлении к «бонапартизму», к признанию неизбежности максимально длительного периода подготовки к введению монархии (если таковая вообще будет восстановлена). По свидетельствам члена Правительства Юга России Н. В. Савича, во время одного из частных заседаний, на котором участвовали начальник штаба Главкома генерал-лейтенант П. Н. Шатилов, глава Правительства А. В. Кривошеин, министр иностранных дел П. Б. Струве и министр финансов М. В. Бернацкий, «обсуждалась линия внутренней политики». Бернацкий «говорил об ориентировке налево и призвании демократических элементов к власти. На это ему возражали одни, поддерживали другие (Струве). Но в пылу спора Бернацкий бросил фразу о неизбежности восстановления монархии, о ненависти демократии к Романовым, о желательности новой династии и намекнул, что ее основать может Врангель». Савич отметил, что «удар попал в цель. Как электрический разряд потряс в этот момент генерала, который не мог скрыть впечатления. Не знаю, думал ли он об этом раньше, но, видимо, услышал это впервые… Кривошеин потом рассказывал мне, что, когда у них был Бурцев, последний говорил Врангелю: «…идите прямо в Наполеоны». Недаром он Врангелю потом, уже в изгнании, на «Лукулле» (флагманская яхта генерала. – В.Ц.), говорил о роли Кромвеля. Так наши демократы – с республикой на устах и с городовым в сердце – развращали генералов». Правда, по свидетельствам того же Савича, уже в 1921 г. Врангель отказался от «бонапартистских иллюзий» («мечта о бонапартизме есть конченое дело, она погребена на Перекопе»). Тем не менее вполне правомерно считать, что в фигуре Врангеля в наибольшей степени был воплощен именно принцип «бонапартистской модели» восстановления монархии, «демократической» диктатуры, при которой передача Престола династии Романовых могла затянуться[272].

Что касается идеи будущей Конституанты – Учредительного, Национального Собрания (или Земского Собора), то ее значение как всероссийского органа власти по-прежнему подчеркивалось в программных заявлениях Белого движения, однако суть ее все более отличалась от первоначального учредительно-санкционирующего характера. Ввиду уже начатых белыми правительствами реформ (земельной в 1920 г., политической в 1922 г.), в ее работе становилось бы все меньше учредительного (то есть принятия законов «с нуля») и все больше санкционирующего предназначения, когда законодательные акты, уже принятые прежде белыми правительствами, получали бы одобрение Собрания. Как писал в одном из своим писем Маклакову Бахметев, «я всегда понимал роль подобного Собрания, как закрепление и придание окончательной легальности известной совокупности отношений, которые создались в процессе жизни и получили оценку времени и практическую пробу. Надо бросить теоретические размышления и тонкие юридические построения, к которым так склонны наши схоластики, и смотреть на вещи просто и прямо. Россия разрушена; ничего нет; надо практически строить, и строить как можно скорее»[273].

При всем двойственном отношении среди военно-политического руководства Белого движения к «общественному влиянию», к представительной власти игнорировать роль этих факторов в 1920–1922 гг. было уже невозможно. Главным становился уже вопрос не о том, быть или не быть представительным структурам, но об их составе и компетенции. Считалось, что состав будет определяться избирательным законом, в котором усилится представительство «несоциалистической», цензовой общественности. На этом принципе предполагалось построить деятельность собраний и в белом Крыму, и в Приморье. Но опора на «несоциалистическую общественность» не исключала участия «социалистических элементов» – в том случае, если они стояли на антибольшевистских позициях. В этом отношении снова, как и в 1917–1918 гг., возникла предпосылка создания единого «антибольшевистского фронта», но при центральном участии в нем военно-политического руководства Белого движения, требовалась политическая программа, объединяющая всех участников антибольшевистского фронта.

Глава 2

Особенности формирования и функционирования военно-политической структуры Белого движения в Таврии весной – осенью 1920 г.

«Кризис доверия» к власти в феврале – марте 1920 г. Предпосылки и последствия «смены командования».

Февраль и март 1920 года на белом Юге отличались не только неустойчивостью фронта. Укрепление власти, достигнутое благодаря компромиссу военно-политического руководства с южнорусским казачеством, казалось бы, давало шансы на продолжение «борьбы с большевизмом». Но одновременно с этим появились новые признаки недоверия к власти, исходившие, как тогда говорили, «справа», от консервативных кругов. Если на Кубани оппозиция «деникинскому курсу» пользовалась лозунгами «самостийности» и «усиления демократизма», то в Крыму была заметнее оппозиция тех, кто считал проводимую Деникиным политику чересчур «либеральной». Серьезные последствия имели разногласия между Главкомом ВСЮР и командующим Кавказской армией генерал-лейтенантом бароном П. Н. Врангелем. В течение лета 1919 г. Врангель несколько раз обращался в Ставку с требованиями подкреплений на царицынское направление (например, телеграмма от 16 июля № 01549), убеждал командование ВСЮР в правильности нанесения удара на соединение с Восточным фронтом адмирала Колчака через заволжские степи (хотя данная стратегическая перспектива была в то время более чем сомнительная). Но его рапорты не носили еще «политического» характера. После принятия от генерал-лейтенанта В. З. Май-Маевского должности командующего Добровольческой армией в рапорте в Ставку Главкома ВСЮР от 9 декабря 1919 г. отмечалось уже «полное неустройство нашего тыла» и давалась красноречивая оценка низкой боеспособности воинских частей: «Беспрерывно двигаясь вперед, армия растягивалась, части расстраивались, тылы непомерно разрастались. Война обратилась в средство наживы, а довольствие местными средствами – в грабеж и спекуляцию. Население, встречавшее армию при ее продвижении с искренним восторгом, исстрадавшееся от большевиков и жаждавшее покоя, вскоре стало испытывать на себе ужасы грабежа, насилий и произвола. В итоге – развал фронта и восстания в тылу. Армии, как боевой силы, нет». Набор предлагаемых мер был в целом характерен для военных руководителей Белого движения и определялся на разных фронтах примерно одинаково: сокращение тыловых учреждений и отправка их личного состава на фронт, сокращение линии фронта и мобилизация тыловых ресурсов, милитаризация транспорта и военного производства. Несколько иной характер носил рапорт Врангеля от 25 декабря 1919 г. В нем впервые звучали уже и политические соображения. Отдавая должное господствовавшим в то время тенденциям, Врангель затронул вопрос о создании власти, построенной на федеративных началах, и об отказе от категоричности лозунга «Великой, Единой и Неделимой России». Он считал необходимым признать общеказачью власть, сохранить неизменными имеющиеся структуры управления в казачьих областях (казачьи парламенты и правительства): «Рассчитывать на продолжение казаками борьбы и участие их в продвижении вторично в глубь России нельзя. Бороться под знаменем «Великая, Единая и Неделимая Россия» они больше не будут, и единственное знамя, которое, быть может, еще соберет их вокруг себя, может быть лишь борьба за «Права и Вольности Казачества», и эта борьба ограничится в лучшем случае очищением от врага казачьих земель». Но, признавая самоуправление казачества, Врангель в то же время считал, что командованию ВСЮР следовало бы отказаться от сотрудничества с ним и создавать новый антибольшевистский фронт на Западе и Юго-Западе, используя поддержку Польши и координируя действия с Северо-Западной армией генерала Юденича. В этом варианте основной базой Белого движения становился район Новороссии (Херсонской, Екатеринославской и Таврической губерний), где белая власть могла «опереться на коренные русские силы». Это гарантировало бы командование от ненадежных коалиций с казачьими политиками. Рапорт от 25 декабря вполне соответствовал настроениям Врангеля после проведенного им «кубанского действа». Позднее, в интервью газете «Свободная Речь», оценивая «смену курса» и создание «Южнорусской власти», Врангель говорил, что «видит компромиссы», будучи «их непримиримым врагом», и «считает, что компромиссы сгубили Россию»[274].

Одним из первых среди тех, кто стремился усилить влияние Врангеля, был Государственный контролер в Особом Совещании – В. А. Степанов. Известный своими монархическими взглядами, Степанов в январе 1920 г. небезуспешно добивался согласия генерала Шиллинга на назначение Врангеля его помощником по военной части. Еще более заметным было влияние лидера консервативного Совета Государственного Объединения России, одного из ближайших помощников П. А. Столыпина – А. В. Кривошеина. В условиях назревавшего военно-политического кризиса конца 1919 г. ряд деятелей Совета постепенно переходили в оппозицию к Особому Совещанию. Политика Национального Центра, руководимого Н. И. Астровым и М. М. Федоровым, признавалась Советом ошибочной. Несмотря на сближение позиций по ряду вопросов (признание верховенства Российского правительства адмирала Колчака, отказ от уступок «самостийникам» в вопросах о территориальном устройстве России, признание необходимости реформ земельной и местного самоуправления) и вхождение Кривошеина в состав Особого Совещания (правда, в должности «министра без портфеля»), полноценного сотрудничества между либеральным и консервативным секторами южнорусской общественности наладить не удалось. Кривошеин в конечном счете был обвинен в попустительстве финансовым злоупотреблениям одной из коммерческих структур и уволен со службы. И хотя уже в январе 1920 г. он получил назначение на должность заведующего продовольственным снабжением тыла, симпатий к нему со стороны Ставки Главкома и деятелей бывшего Особого Совещания не прибавилось. Именно в январе 1920 г. разрозненные прежде действия консервативной оппозиции начали концентрироваться в единой группе, хотя и не носившей оформленного характера, но, несомненно, влиятельной. Ее активными участниками, помимо самого Врангеля, можно было считать неизменного его соратника генерал-лейтенанта П. Н. Шатилова, Кривошеина, бывшего председателя Особого Совещания генерал-лейтенанта А. С. Лукомского, командующего Черноморским флотом вице-адмирала Д. В. Ненюкова и начальника его штаба контр-адмирала А. Д. Бубнова. «Моряки» были наиболее активными сторонниками Врангеля, предлагая сделать его «диктатором Крыма» взамен генерала Шиллинга. Ими была озвучена схема передачи власти в форме добровольной отставки Шиллинга и незамедлительного, без законной санкции Главкома ВСЮР, вступления в должность Врангеля. Однако жесткое условие Шиллинга «сдать должность только с разрешения Главнокомандующего» и своевременное информирование им штаба ВСЮР нарушило планы заговорщиков.

В критике «деникинской политики» главную роль постепенно стал играть уже не сам Врангель, а те круги, которые поддерживали его, исходя из практического расчета – сменив Главнокомандующего – самим прийти к власти. Врангель тем не менее был искренне убежден, что смена руководства приведет к более эффективной «борьбе с большевизмом». Деникин же не всегда справедливо оценивал предложения Врангеля не как пожелания реорганизации системы управления, а как попытки «дискредитировать власть», причем в самый опасный для фронта момент. Не последнюю роль в этом играли предубеждения Деникина по отношению к Врангелю: «аристократ-гвардеец», бывший офицер ЛГв Конного полка, представитель старинного баронского рода не мог не быть, по мнению Деникина и его ближайшего окружения, «монархистом» и «германофилом». «Поход на власть», по точному выражению Деникина, сопровождался также и попытками «зондировать почву» на предмет степени доверия командного состава армии к Главкому. По сведениям, доложенным Деникину генералом Шкуро, терским атаманом Вдовенко и председателем Терского Круга П. Д. Губаревым (встреча в Пятигорске 24 декабря 1919 г.), Врангель якобы вполне откровенно запрашивал их согласия на поддержку его кандидатуры в качестве «командующего казачьими армиями: Донской, Кубанской и Терским корпусом», однако получил категорический отказ. Примечательно, что предлогом к отставке Деникина Врангель считал противодействие Главкома ВСЮР к созданию «общеказачьей власти»[275].

Проявлением «конфликта» между Деникиным и Врангелем было увольнение Врангеля в отставку приказом Главкома ВСЮР от 8 февраля 1920 г. Одновременно своих должностей лишались Шатилов, Ненюков и Бубнов. Приказ был вручен Врангелю не напрямую, а через главу британской военной миссии генерал-майора Г. Хольмана (занимавшего эту должность после отъезда генерала Бриггса с июня 1919 г.), что само по себе уже было унизительным для генерала. Ответом на «незаслуженную отставку» стало последнее письмо Врангеля Деникину (от 15 февраля 1920 г.), отправленное из Севастополя накануне отъезда барона за границу. В нем политические обвинения переплетались с выпадами крайне субъективного характера: «Боевое счастье улыбнулось Вам, росла Ваша слава и с ней вместе росли в сердце Вашем честолюбивые мечты… Отравленный ядом честолюбия, вкусивший власти, окруженный бесчестными льстецами, Вы уже думали не о спасении Родины и Отечества, а лишь о сохранении власти… Вы видели, как таяло Ваше обаяние и власть выскальзывала из Ваших рук. Цепляясь за нее, в полнейшем ослеплении, Вы стали искать кругом крамолу и мятеж». Врангель повторил свою негативную оценку структур южнорусской власти, связав ее создание с сугубо личными настроениями Главкома: «Цепляясь за ускользающую из рук Ваших власть, Вы успели уже стать на пагубный путь компромиссов и, уступая «самостийникам», решили непременно бороться с Вашими ближайшими помощниками, затеявшими, как Вам казалось, «государственный переворот». Это письмо, ставшее своего рода «памфлетом» антиденикинской оппозиции, размножалось в десятках машинописных копий и широко распространилось по белому Югу в последние месяцы командования Деникина, вызывая неоднозначное отношение к высшему командованию. Резкость и несправедливость оценок были настолько очевидными, что при публикации в 1928 г. своих «Записок» в серии «Белое дело. Летопись белой борьбы» Врангель исключил эти строки из текста.

Тем не менее уже в 1921 г. в интервью альманаху «Россия» генерал старательно указывал на «ложное толкование» его оценок периода 1918–1919 гг., тщательно подчеркивая свою преемственность в руководстве единым «Русским Делом»: «Я никогда не говорил и не мог говорить, что «Белое движение» требует каких-то «оправданий», «что наследие Деникина – разрозненные банды». Я два года провел в армии генерала Деникина и сам к этим «бандам» принадлежал, во главе этих «банд» оставался в Крыму и им обязан всем, что нами сделано… Я во многом расходился с генералом Деникиным, но, невзирая на это, я не могу не отдать ему должного как мужественному борцу за Русское Дело… Что касается армий адмирала Колчака и генерала Юденича, то, ни разу не соприкасавшись с ними, я лишен возможности дать им какую-либо оценку. Во всяком случае, имена мученика за Русское Дело адмирала Колчака и генерала Юденича были и будут всегда именами беззаветно преданных Русскому Делу патриотов»[276].

Еще одним, весьма необычным, проявлением «кризиса доверия» власти стала т. н. «орловщина», или «обер-офицерский бунт», как называли его современники. Капитан Симферопольского офицерского полка Н. И. Орлов в декабре 1919 г. получил от генерала Слащова приказ о формировании «Особого отряда по обороне Крыма». Показательно, что в снабжении отряда значительную помощь оказали многие деятели местного самоуправления: городской голова Симферополя С. А. Усов, председатель Таврической губернской земской управы князь В. А. Оболенский, городской голова Евпатории К. Сарач и различные общественные организации и комитеты (особенно Союз студентов-воинов). «1-й полк добровольцев», состоявший почти целиком из обер-офицеров, юнкеров и студентов, должен был выйти на фронт в начале февраля. Однако, вместо выступления к Перекопу, 22 января 1920 г. Орлов со своим отрядом захватил центральные пункты Симферополя, арестовал губернатора Н. А. Татищева, начальников гарнизона, контрразведки и государственной стражи, заявив в «приказе № 1», что он, «исполняя долг перед нашей измученной Родиной и приказы Комкора-3 генерала Слащова о восстановлении порядка в тылу, признал необходимым произвести аресты лиц командного состава гарнизона Симферополя, систематически разлагавших тыл», и объявил себя начальником Симферопольского гарнизона. Решение об этом «антиправительственном» выступлении было принято на совещании ротных командиров как протест против «вакханалии, разгула, взяточничества, насилия над населением, зависящим от воли любого пьяного контрразведчика или стражника». Помимо этого, якобы «отрядом интересовались партии эсеров, эсдеков и кадетов и даже тайные монархисты, но на их вопросы было отвечено, что отряд никаких политических целей не преследует и что публика в большей своей части – демократическая». Показной «демократизм» орловского отряда стал причиной того, что к нему обращались даже представители большевистского подполья, рассчитывавшие с его помощью освободить всех политзаключенных из Симферопольской тюрьмы. Из всех предпочтений старшего генералитета Орлов выделял только генерала Врангеля, называя его «нашим молодым вождем», за которым готовы пойти и фронт, и тыл и чья власть будет признана «беспрекословно» (некоторые считали, что «орловщина» инспирирована самим Врангелем). Но будущий Главком не поддержал Орлова, отправив ему телеграмму: «Еще недавно присяга, обязывая воина подчинению начальникам, делала Русскую армию непобедимой. Клятвопреступление привело Россию к братоубийственной войне. В настоящей борьбе мы связали себя вместо присяги добровольным подчинением, нарушить которое без гибели нашего общего дела не можете ни Вы, ни я. Как старший офицер, отдавший Родине двадцать лет жизни, я горячо призываю Вас во имя блага ее подчиниться требованиям ваших начальников». Так или иначе, деяние, совершенное Орловым, можно было расценить только как воинское преступление. Неподчинение приказам и явный вызов «генеральским верхам» привели к объявлению его «вне закона», хотя Слащов обещал капитану «полную неприкосновенность» в случае добровольной сдачи властям. Отряд занимал Алушту и Ялту, захватив в последней пять миллионов рублей в кассе отделения Госбанка. Сам Орлов заявлял, что «воюет не против Добрармии, а против некоторых порядков в ней». Примечательно, что капитан еще осенью 1918 г. намеревался совершить аналогичный «переворот» в Симферополе в отношении Крымского Краевого правительства, командования Крымско-Азовской армии (начальника штаба генерал-лейтенанта Пархомова и дежурного генерала генерал-майора Ветвеницкого) и был предусмотрительно отправлен на фронт в Северную Таврию. По оценке генерал-лейтенанта П. С. Махрова, «Орлов выступал против разрушения тыла, за власть Главнокомандующего. Однако его выступление имело характер порочный, так как он был офицером, нарушившим воинскую дисциплину. Оно было опасным и потому, что Орлов провоцировал офицерство на уход в тыл». Разбитый в столкновении с высланными против него правительственными войсками, Орлов с остатками отряда ушел в горы, где присоединился к местным «зеленым», а после эвакуации белой армии из Крыма продолжил партизанские действия против установившейся советской власти[277]. Деникин не мог проигнорировать факта вопиющего нарушения воинской субординации, видя в этом опасный прецедент для дальнейшего роста оппозиции в армии. С целью предупреждения «бунтов» подобных «крымской смуте» Главком ВСЮР приказом от 13 февраля 1920 г. (№ 2825) сформировал судебно-следственную комиссию («сенаторскую ревизию» во главе с бывшим Главным Военным Прокурором при Императорском правительстве, постоянным членом Главного военного и военно-морского суда в 1919–1920 гг. генерал-лейтенантом Макаренко) по делу о выступлении капитана Орлова. Все же «принявшие участие в выступлении Орлова» обязывались «явиться в штаб 3-го корпуса для направления на фронт, где они, в бою с врагами, докажут свое желание помочь армии и загладить свою вину» (однако 16 ближайших сподвижников Орлова во главе с князем Бебутовым были расстреляны по приговору военно-полевого суда).

Комиссия выявила многочисленные факты служебных злоупотреблений, вызвавших недовольство в Крыму. Выводы были изложены Макаренко уже новому Главкому в докладе от 28 марта 1920 г. В нем отмечалось, что «по общему мнению, первое выступление капитана Орлова объяснялось как внешнее проявление накопившегося глубокого недовольства офицеров порядками командования и тыла, неудачным выразителем которого явился капитан Орлов… Офицерство стало связывать эти отрицательные явления с деятельностью тех или других начальствующих лиц. На этой почве возникло предубеждение не только против некоторых лиц крымской администрации, но… и против генералов: Май-Маевского, Санникова, Добровольского, Боровского, Пархомова, Покровского, Шиллинга, доктора Юревича, полковников Антоновича и Ефимовича и многих других начальствующих лиц, потерявших, по-видимому, окончательно в глазах офицерства всякое доверие и уважение и приобретших репутацию разрушителей не только тыла, но и армии».

Доклад, по сути, оправдывал офицеров, поддержавших Орлова, и хотя не приводил конкретных мер по «наказанию виновных» (Макаренко предлагал «перейти от расследования фактов прошлого, изысканий, так сказать, исторических, к больному настоящему и обратить главное внимание и усилия на обзор текущей деятельности довольствующих и лечебных заведений и учреждений и проверку быстроты и отчетливости их работы, привлекая в состав ревизии достаточное число представителей разных рангов от строя и фронта для ближайшего участия в их работах»), стал одним из факторов, усиливших позиции будущего Главкома ВСЮР в его политике «смены курса». Сенаторская ревизия намеревалась существенно расширить рамки расследуемых «тыловых преступлений»[278].

Не менее активное в то время земско-городское самоуправление Крыма выразило готовность к сотрудничеству с властью в форме создаваемой Законодательной Комиссии, и нарекания вызывали скорее персональные назначения, чем создаваемая система управления. Особое недовольство вызывала деятельность Главноначальствующего Новороссии генерал-лейтенанта Н. Н. Шиллинга. Его обвиняли, в частности, в плохой организации эвакуации Одессы 25 января 1920 г., а также в том, что лишь небольшую часть Войск Новороссийской области, беженцев, больных и раненых, семей офицеров (их эвакуации помогли англичане) смогли вывезти в Крым. Оставшиеся же в городе подразделения оказались брошены на произвол судьбы и вынуждены были с боями пробиваться к Днестру и затем к Польше («Бредовский поход»). Капитан Орлов заявлял, что даже готов расстрелять генерала Шиллинга за такое «преступление». Помимо критики одесской эвакуации, популярными обвинениями в адрес Шиллинга стали его якобы взяточничество, казнокрадство и неоправданные расходы на содержание любовницы (актрисы В. Холодной). 7 марта 1920 г. в Джанкое генерал Слащов и его управляющий гражданской частью Брянский предложили Главноначальствующему сложить с себя полномочия ввиду его «непопулярности среди офицеров», имеющих «сильные предубеждения против его частной жизни и взяточничества». В своем рапорте Главкому ВСЮР 9 марта Брянский отмечал, что накануне встречи с Шиллингом прикомандированный к штабу Слащова лейтенант флота С. Г. Романовский, герцог Лейхтенбергский (он отвечал также за формирование пополнений), заявил: «Если Шиллинг откажется подать в отставку, он будет убит 10 марта». Брянский требовал от Слащова санкции на обыск у Шиллинга, незамедлительного «отстранения от управления хотя бы вооруженной силой» и отправки Деникину письма, «обвиняющего Главноначальствующего в денежных преступлениях». Сам Слащов не поддерживал попыток Брянского скомпрометировать Шиллинга, считая все происходящее «либо орловщиной, либо желанием его спровоцировать». Однако, очевидно, Слащов сочувствовал идее отставки Шиллинга, полагая, что в условиях тяжелой обороны Крымского полуострова никакой «дополнительной» инстанции «сверху», в виде Главноначальствующего, для него не потребуется, а его полномочий «диктатора Крыма» достаточно, чтобы управлять положением на фронте и в тылу.

Помимо окружения генерала Слащова о необходимости перемен в руководстве белого Крыма заявило Деникину т. н. Совещание государственных и общественных деятелей. Эта организация, образовавшаяся в Ялте в январе 1920 г., представлялась как «объединение лиц, согласно и равно мыслящих о путях окончательного установления государственного порядка на Руси и о политическом устройстве в будущем…, проникнутых общим убеждением в одном: в необходимости теперь восстановления в России единой и твердой власти, сосредоточенной ныне в Ваших (Деникина. – В.Ц.) руках, и поддержания этой власти всеми общественными кругами и политическими партиями, сохраняющими веру в единство и величие Российского государства. Поддержка же эта должна выражаться в полнейшем и безусловном подчинении Вам и назначаемым Вами правителям всего дела как военного, так и гражданского управления». Оговаривая, что «существует большое различие между безмолвным и подневольным повиновением власти и разумным ей подчинением», «общественные деятели» отметили важность «осведомления» Главкома о «правильном освещении событий». Главное внимание авторов обращения было сосредоточено на выступлении Орлова. Среди причин, способствовавших ему, назывались «небрежное отношение тылового начальства к выполнению издаваемых им же и высшим правительством приказов и распоряжений», проведение незаконных реквизиций, рост спекуляций, а также крайняя нераспорядительность генерал-лейтенанта В. Л. Покровского (героя «кубанского действа»), получившего приказ подавить «орловщину», но фактически сдавшего Ялту противнику. Обращение завершалось утверждением: «Точное исполнение здесь Ваших указаний и предначертаний при постоянно меняющейся обстановке может быть достигнуто только вручением Вами широких полномочий… представителю Вашей власти». Поскольку таким «представителем» не мог быть ни генерал Шиллинг, ни тем более генерал Покровский, то, «прислушиваясь к нарастающему настроению общественной мысли и… народному голосу, безразличному к политическим группировкам», ялтинские деятели «просили» Главкома: «Остановиться при выборе достойного представителя Вашей власти в Крыму на генерале Врангеле». Таким образом, речь шла не об уходе самого Деникина с поста Главкома ВСЮР, как это иногда трактуется, а о замене Шиллинга популярным в части общественных кругов генералом. Обращение было сделано уже после высылки Врангеля из пределов территории ВСЮР и звучало прямым призывом к его «возвращению во власть». От имени председателя Совещания общественных деятелей данный документ подписал председатель Первого департамента Правительствующего Сената Н. И. Ненарокомов. От Бюро Совещания стояли подписи сенатора Второго департамента Г. В. Глинки (член Совета Государственного Объединения России), члена крымского комитета кадетской партии В. В. Келлера и члена ЦК кадетской партии Н. В. Тесленко. От имени членов Совета обращение подписали председатель Второго департамента Сената А. А. Чебышев, сенатор Второго департамента, сотрудник Глинки А. Н. Неверов, проживавший в Ялте Н. И. Гучков, городской голова И. И. Иванов, гласный городской думы Н. Савин. Как можно заметить, многие «подписанты» работали в Правительствующем Сенате, что означало оппозицию уже внутри самой властной вертикали. Сенаторы были недовольны существенными нарушениями правопорядка в тылу, отсутствием взаимодействия между гражданской и военной юстицией, явным засильем «револьверного права». Показательны также подписи представителей земско-городской общественности и членов кадетской партии, входивших также в Национальный Центр (Келлер, Тесленко). Таким образом, уместно видеть в ялтинском Совещании своеобразную тенденцию к созданию новой общественно-политической, надпартийной организации, объединяющей в своих рядах «лиц с опытом многолетней царственной и общественной работы», ориентированной на сотрудничество с властью и поддержку ее курса, при условии проведения кадровых перемен и корректировки программы. Летом 1920 г. были предприняты попытки создать на основе ялтинского и севастопольского отделов Совещания структуру, аналогичную Всероссийскому Национальному Центру периода «деникинского правления».

Что касается позиции самого Шиллинга, то он отнюдь не «цеплялся за власть». В письме Деникину он честно изложил требования крымской «оппозиции», заявив: «Не считая себя вправе в столь тяжелое время распоряжаться своей судьбой, докладываю это Вашему Превосходительству и, учитывая затрудненность командования при интригах в верхах, прошу освободить меня от должности, назначив и прислав мне заместителя». Честолюбивые планы Слащова добиться единоличного правления Шиллинг при этом не поддерживал: «Докладываю, что генерала Слащова считаю блестящим боевым наставником, но по своей натуре и по сложности обстановки оставлять его одного в Крыму, как показывает опыт, совершенно недопустимо. Это может повлечь за собой крайне тяжелые последствия, почему по долгу службы прошу назначить нового лица для принятия моей должности или, в случае скорого Вашего прибытия в Крым, с Вашим приездом упразднить мою должность» (правомерное желание, если учесть, что Ставка Главкома будет в Крыму. – В.Ц.). Все материалы о «деятельности» Брянского были переданы генералом в прокуратуру Симферопольского окружного суда. Примечательно, что в обращении к самому Шиллингу ялтинский Совет оценил «благородное и патриотическое отношение» генерала, но при этом подчеркнул, что его «упреки» к «интеллигентной части общества» неправомерны: «Неужели до сих пор, несмотря на все пережитые нашей Родиной события, представителю современной государственной власти может быть еще чужда мысль о том, что крепость правителя зиждется не на одной внешней силе и принудительном безмолвии повиновения, а на непоколебимости авторитетной власти и веры общества в законность и спасительность для общего блага всех ее проявлений»[279].

Другой фигурой – «раздражителем» для оппозиции – стал начальник штаба Главкома ВСЮР генерал-лейтенант Н. Н. Романовский. Спектр обвинений, предъявляемых к бессменному начальнику штаба белого Юга (еще с момента создания Добровольческой армии), колебался от членства в мифической масонской «военной ложе» и «республиканских симпатий» до намеренного устранения от командования популярных генералов-монархистов и даже содействия их гибели (генерал-майора М. Г. Дроздовского). Высказывались и совершенно нелепые обвинения в том, что нашитый по приказу Романовского углом вниз нарукавный шеврон Добровольческой армии символизирует масонский знак («перевернутый треугольник») и стал причиной поражения ВСЮР в 1919 г. Очевидно другое: Романовскому не могли простить его крайне негативного отношения ко всевозможным формированиям воинских частей и самочинных контрразведок, столь популярных на белом Юге в 1918–1919 гг., каждая из которых могла стать неплохой «кормушкой» для офицеров, не желавших отправляться на фронт, в состав действующих частей. После поражения «похода на Москву» с его именем стали связывать все промахи и ошибки командования, считая их «намеренными». По воспоминаниям сотрудников Особого Совещания и Штаба ВСЮР, отталкивали и сугубо личные качества генерала, такие, как «сухость», «резкость» в отношении многочисленных «просителей мест» в системе управления белого Юга, отказы в частных содействиях и «протекциях». Но если в отношении Шиллинга использовалось давление «общественного мнения» ради его отставки, то в отношении Романовского («злого гения Добровольческой армии») еще с осени 1919 г. готовилось убийство. В ходе «Новороссийской эвакуации» (8–9 марта 1920 г.) генерал-квартирмейстерская часть штаба ВСЮР получила информацию от главы британской военной миссии генерал-майора Г. Хольмана (занимавшего эту должность после отъезда генерала Бриггса с июня 1919 г.) о том, что «готовится переворот» и «убийство Романовского», причем сторонниками этих актов назывались генералы Сидорин и Кутепов. Поезд Главкома был переведен под охрану английских караулов, и штаб эвакуировался на британских кораблях.

Деникин знал о возможном покушении, но только в Крыму 16 марта 1920 г. подписал приказ об отставке «Барклая-де-Толли Добровольческой армии». На должность начальника штаба был назначен генерал-лейтенант П. С. Махров, имевший репутацию едва ли не «эсеровского генерала». Но отставка не спасла жизнь Романовского. 23 марта 1920 г. бывший начальник штаба ВСЮР был застрелен в здании российского посольства в Константинополе. Следствие по данному убийству проводилось силами британской военной миссии, но так и не было доведено до конца. Официально убийца не был найден. Позднее Р. Гуль, приводя имеющиеся в его распоряжении документы, доказал, что убийцей являлся сотрудник константинопольского информационного отделения Отдела пропаганды Особого Совещания при Главкоме ВСЮР поручик М. А. Харузин, который состоял в некоей «тайной террористической монархической организации». Трудно, однако, доказать наличие подобной структуры в Зарубежье. Прямых указаний на ее деятельность, за исключением свидетельств Р. Гуля, не обнаружено. Нельзя отрицать и личной инициативы психически неуравновешенного Харузина, желавшего, по свидетельствам его собеседников, «попробовать волю» – «убить» (неважно кого). Если говорить о принадлежности Харузина к каким-либо подпольным структурам, то можно отметить лишь его членство в «Азбуке» В. В. Шульгина. Здесь он состоял осведомителем, но вполне возможно предположить связь Харузина с правоцентристскими структурами Совета Государственного Объединения России, возглавляемого А. В. Кривошеиным. Осведомители работали под контролем генерал-квартирмейстера Кавказской армии генерал-майора А.А. фон Лампе, и убийство Романовского вполне вписывалось в «антиденикинскую» кампанию[280].

Говоря о «кризисе доверия» к власти, следует отметить участие в «оппозиции» определенных подпольных групп. Фактических сведений об их составе, целях, способах действий крайне мало для того, чтобы делать определенные выводы. Но можно утверждать, что подобные группы существовали. Их нельзя, конечно, сравнивать с разветвленной и влиятельной сетью отделений Союза офицеров армии и флота в 1917 г. или с Центрами Добровольческой армии в 1918–1919 гг. Однако и отрицать их значения не следует. Одной из таких групп стал организованный контр-адмиралом Бубновым в Севастополе «научный военный кружок, в котором он (Бубнов) читал лекции по тактике и организации флота». По воспоминаниям Махрова, «вскоре этот кружок сделался политическим центром, искавшим выход из создавшегося в Крыму положения после поражения войск генерала Шиллинга… Корпус Слащова, в общем, был на стороне Деникина…, отряд Орлова под влиянием герцога Лейхтенбергского оказался сторонником Врангеля. Моряки не были единодушны. Одни – с Бубновым, Кононовым и Ненюковым – стояли за Врангеля и готовили «депутацию» к генералу Шиллингу с требованием передать власть в Крыму генералу Врангелю. Их противники, лояльные генералу Деникину, собирали другую группу моряков с требованием разогнать командный состав флота, допустивший на флоте анархию в управлении»[281].

Вполне вероятно, через посредство Совещания общественных и государственных деятелей в Ялте и персонально через Брянского, Чебышева и Кривошеина были установлены контакты с еще действовавшими структурами Совета Государственного Объединения России, а этот Совет имел контакты с монархическими группами и партиями, сформировавшимися осенью 1919 г. Участие герцога Лейхтенбергского (представителя линии, родственной Царской Семье) в «антиденикинской оппозиции», казалось бы, подтверждало подобные связи. Таким образом, «поход на власть», по выражению самого Деникина, происходил в самых различных формах (от подачи обращений на имя Главкома до вооруженных антиправительственных выступлений) и свидетельствовал о явной неустойчивости сложившейся в 1919 г. общественной поддержки системы «единоличного управления». То, что «острие критики» было направлено против Шиллинга и Романовского, а не против Деникина, отнюдь не свидетельствовало о сохраняющемся доверии к Главкому, от которого «требовали» перемен. Ведь это были им назначенные должностные лица, следовательно, ответственность за их действия или бездействие он переносил и на себя. Правда, подробное рассмотрение заявлений «оппозиции» показывало, что осуждение «деникинской политики» становилось нередко не столько критикой по существу, сколько «критикой ради критики», отличавшейся к тому же ярко выраженным «персональным характером» (заменить «неугодных лиц» Врангелем).

Но, пожалуй, наибольшее воздействие на самого Главкома оказала не критика со стороны монархистов или ялтинских «общественных деятелей», а недоверие со стороны генералитета Добровольческого корпуса. Телеграмма, подписанная генерал-лейтенантом А. П. Кутеповым 28 февраля 1920 г., требовала от Главкома гарантий соблюдения во время эвакуации прежде всего интересов «цветных полков»; было, например, известно о запросе высших офицеров дивизии генерала Дроздовского в Королевство СХС о возможности продолжения службы в Сербии[282]. Недоверие даже со стороны строевого офицерства, «психологический надлом» после перенесенных поражений на Кубани привели Главкома к осознанию необходимости «сдачи власти». «Деникинский» период Белого движения на Юге России, связанный с фигурой талантливого военачальника, «настоящего государственника и патриота», как сказал о нем Президент России Владимир Владимирович Путин, завершался.

«Генерал Деникин собой, лично, олицетворял идею Белого движения с первого момента зарождения Добровольческой армии, служа… связующим звеном для всех военных благодаря своему имени и по Великой войне, и по гражданской, – вспоминал Шиллинг. – Деникина знал и старый и малый, имя же генерала барона Врангеля было мало знакомо для всех участников Великой войны. Если генерал Скобелев за свой внешний вид получил название «Белого генерала», то генерала Деникина за его идеи, за его душевные качества, еще сильнее можно назвать «Белым генералом»[283].

Глава 3

Военный Совет в Севастополе 20–21 марта 1920 г. «Преемственность власти» Главнокомандующего ВСЮР, оформление его полномочий. Совет при Главнокомандующем, его состав.

После приезда в Феодосию из Новороссийска Главком ВСЮР, вероятно, еще сохранял надежду на возможность если не возобновления успешных наступательных операций в Крыму, то хотя бы на прочное удержание перекопских позиций благодаря действиям корпуса генерала Слащова. 14 марта на совещании старшего командного состава дислоцированных в Крыму и прибывших из Новороссийска воинских частей Деникин проинформировал о положении дел на фронте и наметил места для дислокации эвакуировавшихся подразделений ВСЮР. На критические реплики со стороны генерал-майора И. Г. Барбовича (командира Добровольческой конной бригады) и генералов Донской армии Главком не реагировал. 16 марта, «карандашом на клочках бумаги», Деникин написал приказы о роспуске Южнорусского правительства, об освобождении от должности генерала Романовского и замене его генералом Махровым.

Но 19 марта состоялась встреча Деникина с Кутеповым, во время которой, очевидно, обсуждались настроения в Добровольческом корпусе. По свидетельствам генерал-майора Шапрона дю Ларрэ и полковника Колтышева, Кутепов проинформировал Деникина о том, что «все части недовольны Ставкой и не желают больше видеть во главе генерала Деникина». Примечательно, что такая категоричная оценка была дана Кутеповым устно, без каких-либо подтверждающих ее письменных обращений или рапортов со стороны чинов корпуса (в отличие от требований отставки Шиллинга), и вполне могла бы выглядеть как частное мнение самого командира Добркорпуса. Помимо этого, Кутепов предупредил Деникина о готовящемся созыве (23 марта) «совещания из представителей духовенства, армии, флота и населения», на котором, «вероятно», примут обращение к Главкому с «просьбой о сдаче командования».

Деникин, очевидно, уже был психологически подготовлен к подобному развитию событий, исключавшему для него возможность «работать и выполнять свой долг перед Родиной». После этого рано утром 20 марта вызванный к Главкому новый начальник штаба получил карандашную записку, предписывавшую созвать на вечер 20 марта «Военный Совет под председательством генерала А. М. Драгомирова для выбора нового Главнокомандующего». На возражения генерала Махрова Деникин ответил: «Мое решение бесповоротно, я все обдумал и взвесил. Я разбит морально и болен физически. Армия потеряла веру в вождя, я потерял веру в армию». Это же указание содержалось в официальном письме Деникина Драгомирову (№ 145 от 20 марта 1920 г.): «Три года Российской смуты я вел борьбу, отдавая ей все свои силы и неся власть как тяжкий крест, ниспосланный судьбой. Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность армии и в ее историческое призвание не потеряна, но внутренняя связь между вождем и Армией порвана. И я не в силах более вести ее. Предлагаю Военному Совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование». Указание было исполнено, и днем 21 марта 1920 г. в Севастополе состоялся Военный Совет, определивший вопрос о преемственности власти от одного руководителя к другому[284].

Собственно, в самой идее созыва Военного Совета не было чего-либо необычного. В традициях Российской Императорской Армии предусматривалась возможность созыва Совета из офицеров различных воинских частей или одной части, для решения спорных вопросов, требовавших предварительного обсуждения всем офицерским составом, и последующего утверждения соответствующих решений единоличным приказом вышестоящего начальника. Данные Советы носили сугубо совещательный характер, и принимаемые ими решения не были обязательны к утверждению и исполнению, но и игнорировать их мнение считалось недопустимым. Военные Советы имели место и в истории южнорусского Белого движения – во время 1-го и 2-го Кубанских походов.

Деникин санкционировал созыв Совета, председателем которого был назначен один из старших в чине и в возрасте генералов ВСЮР – генерал от кавалерии, Главноначальствующий Киевской области осенью 1919 г. и первый председатель Особого Совещания, кавалер орденов Св. Георгия 4-й и 3-й степени А. М. Драгомиров. Формально председателем Совета должен был бы стать сам Главком, однако ввиду существа обсуждаемого вопроса (выбора преемника) а также, очевидно, в силу психологических причин (нежелание выслушивать возможные упреки в недостатках командования) Деникин отказался это сделать. Представительство на Совете «для избрания преемника» было проведено по принципу делегирования всех строевых командиров, от командиров полков включительно, а также представителей Черноморского флота и тыловых гарнизонов: «командиры Добровольческого и Крымского корпусов, их начальники дивизий, из числа командиров бригад и полков – половина (от Крымского корпуса – по боевой обстановке – норма может быть меньше), коменданты крепостей, командующий флотом, его начальник штаба, начальники морских управлений, четыре старших строевых начальника флота. От Донского корпуса: генералы Сидорин, Кельчевский и шесть лиц из состава генералов и командиров полков. От штаба Главнокомандующего: начальник штаба, дежурный генерал, начальник военного управления, а также генералы (на основании персонального приглашения. – В.Ц.) Врангель, Богаевский, Улагай, Шиллинг, Покровский, Боровский, Ефимов, Юзефович и Топорков»[285].

Принципиально Военный Совет должен был бы проходить по традиционной схеме проверки полномочий (начиная с самых младших в чине офицеров) и предложений кандидатур на должность Главкома. Вместо этого с самого начала Совет разделился на несколько групп, наиболее активная из которых (в нее входили командиры подразделений стрелковой генерала Дроздовского дивизии) решительно требовала, чтобы Деникин остался на посту Главкома, опровергая тем самым мнение Кутепова о том, что «все части не желают больше видеть Деникина». Была подготовлена телеграмма, гласившая, что «дивизии Добровольческого корпуса единодушно решили просить Ваше Превосходительство остаться во главе Армии». Группа строевых начальников корпуса Слащова, вместе со своим командиром, сомневалась в самой идее созыва Совета: «У нас нет выборного начала. Мы не большевики, это не Совет солдатских депутатов. Пусть генерал Деникин сам назначит, кого он хочет, но нам выбирать непригоже». Об этом же Слащов телеграфировал самому Деникину еще накануне созыва Совета (20 марта 1920 г.)[286]. Отказался «голосовать» и Кутепов (противники «выборного начала», очевидно, под впечатлением приснопамятной «демократизации армии» 1917 года, не обращали внимание на то, что Совет только «рекомендует», а «утверждает» все равно Главком). Мнение о «необходимости ухода» Деникина в первый день работы Совета (21 марта) фактически не высказывалось никем. Довольно «нейтрально» держали себя только группа от Черноморского флота и ранее высказывавшие недовольство «деникинской политикой» представители казачьих частей.

Тем не менее председательствующий генерал Драгомиров заявил: «Генерал Деникин мне сказал, что его решение категорическое и бесповоротное. Я прошу приступить к делу исполнения приказа Главнокомандующего и назвать имя заместителя генерала Деникина». Показательно, что Деникина дважды «просили остаться», но оба раза безуспешно. Драгомиров продолжал настаивать на «неизменности решения» Главкома. И тогда впервые, достаточно неожиданно для собравшихся (если исключить вариант «подсознательного ощущения»), начальником штаба Черноморского флота капитаном 1 ранга Н. А. Рябининым было произнесено имя генерала Врангеля как «того, кто мог бы заменить генерала Деникина». Факт, что кандидатура Врангеля прежде всего поддерживалась моряками, вполне объясним, если учесть, что именно морские офицеры и высшие начальники флота были в рядах «антиденикинской оппозиции» в начале 1920 г. В любом случае это была первая и единственная альтернативная Деникину фигура, названная на Совете. Драгомиров фактически поддержал Рябинина и закрыл заседание Совета «без баллотировки» (!), отправив Деникину «результат» – «предложение» о назначении Врангеля преемником на посту Главкома. По мнению Шиллинга, именно поведение Драгомирова повлияло на ход заседания и принятие заранее подготовленного решения («поведение генерала Драгомирова как Председателя Военного Совета казалось многим из нас, присутствующим на Военном Совете, весьма странным и загадочным», «решительно и определенно поддерживали кандидатуру генерала Врангеля генерал Драгомиров и чины флота»). Уже после окончания работы Совета выяснилось, что Драгомиров отправил Деникину телеграмму, отмечавшую «единогласие» всех участников Совета в поддержке Врангеля, что, конечно, не соответствовало действительности[287].

Показательно, что даже сам Врангель считал необходимым, чтобы Деникин оставался на своем посту. Его возвращение в Севастополь и прибытие на Военный Совет произошло 22 марта, на второй день заседания. Врангель привез с собой официальную ноту на имя Деникина от Британского Верховного Комиссариата в Константинополе (от 20 марта), подписанную адмиралом Де-Робек. В ней четко заявлялось: «Правительство Его Величества (короля Великобритании. – В.Ц.) желает указать на ту пользу, которую представляло бы собой, в настоящем положении, обращение к Советскому Правительству, имея в виду добиться амнистии как для населения Крыма вообще, так и для личного состава Добровольческой армии в частности. Проникнутое убеждением, что прекращение неравной борьбы было бы наиболее благоприятно для России, Британское Правительство взяло бы на себя инициативу означенного обращения, по получении согласия на это генерала Деникина, и предоставило бы в его распоряжение и в распоряжение его ближайших сотрудников гостеприимное убежище в Великобритании… Однако если бы генерал Деникин почел бы себя обязанным его отклонить, то в этом случае Британское Правительство сочло бы себя обязанным отказаться от какой бы то ни было ответственности за этот шаг и прекратить в будущем всякую поддержку или помощь какого бы то ни было характера генералу Деникину». Именно поэтому Врангель считал уход Деникина несвоевременным, хотя и не исключал такой перспективы. «Я прибыл сюда, – заявил он Драгомирову, – потому что не счел возможным не разделить с армией ее, быть может, последние часы, и если судьба пошлет мне испытание стать во главе армии, я его приму. Однако я считаю, что при настоящих условиях генерал Деникин не имеет нравственного права оставить то дело, во главе которого он до сих пор стоял. Он должен довести это дело до конца и принять на себя ответственность за все, что произойдет».

Предложения о «перемирии с советской властью» (или «Правительством Центральной России») делались лидерами союзных держав и раньше, достаточно вспомнить инициативу о конференции на Принцевых островах в феврале 1919 г. Еще накануне Новороссийской эвакуации в феврале 1920 г. Деникину было передано рекомендательное письмо от дипломатического представителя Великобритании с предложением «посредничества для заключения перемирия с большевиками» ввиду «катастрофичности положения» и «неосуществимости эвакуации в Крым». Но всякий раз подобные предложения отклонялись белыми правительствами. Если бы не катастрофическое положение белых фронтов и фактический распад единой всероссийской власти в Белом движении, подобное предложение было бы, безусловно, снова отклонено. Врангель, однако, посчитал, что предложение Великобритании можно выгодно использовать, хотя бы в качестве «отсрочки» для фронта, «передышки», необходимой для «продолжения борьбы с большевизмом». Но для этого требовалось закончить обсуждение «внутренних проблем». Ультимативный и для многих неожиданный характер британской ноты в какой-то степени усиливал позиции Врангеля, требовавшего незамедлительного и документально оформленного решения Военного Совета. Показательно и то, что Врангель ни словом не обмолвился о перспективах продолжения «вооруженной борьбы с большевизмом», а всячески подчеркивал, что «он не мыслит о дальнейшем серьезном сопротивлении красным и, единственно, что он будет считать своим долгом, если встанет во главе Армии, это – «с честью вывести ее из тяжелого положения».

По настоянию Врангеля из состава Совета были выведены все офицеры, по должности «младше командиров корпусов или равных им по власти». Председателя Совета не смутило то, что тем самым нарушался первоначальный вариант представительства, утвержденный Деникиным. Так образовался т. н. «Малый Военный Совет» в составе двадцати генералов, и «демократизм» собрания (если этот термин вообще можно употребить по отношению к военной иерархии) существенно снизился. Оставшимся была зачитана телеграмма Британского Верховного Комиссариата и поставлено условие о незамедлительном создании нового управления. Врангель сразу же «перевел» мотивы созыва Совета с решения о «преемнике» к решению о возможности «продолжения борьбы» и отношению к «союзникам». Принципиально это было гораздо более широкой «постановкой вопроса» и тем самым подводило опору под политический курс будущего Главкома ВСЮР.

Но уже после первого дня работы Совета Деникин подписал короткий приказ № 2899 от 22 марта 1920 г. В нем говорилось: «Генерал-лейтенант барон Врангель назначается Главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России». Таким образом, была сохранена преемственность военной власти, начавшаяся еще с первых приказов о создании и организации Добровольческой армии.

Интересно заметить, что утверждение самого Деникина в должности командующего Добровольческой армией произошло 31 марта 1918 г., через 15 минут после гибели Корнилова, помощником которого он являлся. В тот же день это утверждение закреплялось генералом Алексеевым формально. Вторым пунктом своего приказа (первый был посвящен памяти Корнилова) Алексеев, как Верховный Руководитель Добрармии, без дополнительных разъяснений отмечал: «В командование армией вступил генерал Деникин»[288].

Обращаясь к событиям 21–22 марта 1920 г., нельзя не отметить, что, несмотря на вполне к тому времени сложившуюся на белом Юге систему политического управления, военный элемент в модели Южнорусского правительства и Законодательной Комиссии остался преобладающим и «государственно-образующим» фактором, несмотря на все произошедшие перемены, вплоть до последних попыток создания законодательной и законосовещательной представительной власти. Тот военный стержень, на котором изначально держалось Белое дело и вокруг которого стала складываться политическая система, в событиях марта 1920 г. проявился особенно отчетливо. Для решения вопроса о передаче власти Деникину потребовалась только рекомендация Военного Совета. Здесь в полной мере проявилось также следование традициям управления Российской Императорской Армии. Для назначения Корнилова и Деникина Командующими было достаточно, как отмечалось выше, приказа генерала от инфантерии Алексеева – Верховного Руководителя Добровольческой армии, бывшего Начальника Штаба («второе лицо») Верховного Главнокомандующего Российской Императорской Армии Государя Императора. А для передачи власти Верховного Правителя России требовалось (по «Конституции 18 ноября 1918 г.») согласие Совета министров Российского правительства. В случае же с передачей власти Врангелю вариант с Военным Советом вполне соответствовал ситуации, при которой иных вышестоящих, чем Главком ВСЮР, военных инстанций уже не существовало. Не было также «гражданских» инстанций. Южнорусское правительство было расформировано, представители Верховного Круга в большинстве своем остались на новороссийском побережье или эвакуировались в Грузию, а «деловой кабинет» Бернацкого так и не приступил к работе.

Говоря о передаче высшей военной власти на белом Юге, нельзя не обратить внимание на отсутствие передачи высшей всероссийской власти. Следует помнить, что Верховный Правитель адмирал Колчак официально передавал эту власть Деникину и генерал знал об этом из телеграфных сообщений иностранных агентств. Еще раньше Деникин был объявлен заместителем Верховного Главнокомандующего Российской армии и флота (то есть также преемником Колчака). На этот факт обратили внимание представители Русского Зарубежья, бывший министр иностранных дел Сазонов, участвовавший в принятии решения о передаче власти, поверенный в делах российского посольства в Лондоне Саблин, российский посол в Париже Маклаков, многие политики и общественные деятели. 17 апреля 1920 г. Милюков встретился в Лондоне с приехавшим из Константинополя Деникиным и задал ему вопрос, с какой властью он приехал сюда». Бывший Главком ВСЮР указал, что «есть три документа, на которые можно сослаться для выяснения преемственности власти: 1) Старое назначение Деникина заместителем Колчака в должности Главнокомандующего (Всероссийского); 2) Документ, присланный Деникину Колчаком, в котором Колчак возвращает ему, так сказать, суверенные права над Южной Россией. По объяснению Деникина, этого документа он не опубликовывал, документ у Нератова. Мотив: он хотел до последней возможности сохранить идею единства России и не выделяться особо из-под Колчака; 3) В последние дни Колчака, по сообщению, которое Деникин получил от японских и английских представителей, Колчак собирался передать ему всю свою власть, в том числе и гражданскую Всероссийскую (то есть «Верховного Правителя»). Он, однако, не знает, удалось ли Колчаку это сделать». На следующие вопросы Милюкова, «что он передал Врангелю» и «будет ли преемственность с южнорусским правительством» того органа управления, «которое может назначить Врангель», Деникин ответил, что передал «командование над южными войсками», а «проф. Бернацкий был оставлен для функций, которые не были точно определены… Но, конечно, при Врангеле Бернацкий остаться не может», и, следовательно, «последний обломок моего правительства исчезнет». Милюков поддерживал идею отсутствия передачи верховной власти и заявлял: «Пока Вы официально не сложили, власть у Вас. Иначе, как только образуется пустота, что Вы скажете, если завтра появится Керенский, послезавтра Львов? Признаете ли Вы, если Врангель заключит мир с большевиками, что он это может сделать от имени России Корнилова, Алексеева и Деникина?» Деникин ответил отрицательно, но при этом определил свое отношение к политическому курсу своего преемника: «Не мешайте Врангелю, может быть, он что-нибудь и сделает». Милюков же считал, что перед «антибольшевистской Россией возникла реальная угроза «разделиться на деникинцев и врангелевцев» (республиканцев и монархистов, по мнению Милюкова. – В.Ц.). Политика «не мешайте Врангелю» могла бы это предупредить. Но что значит «не мешайте Врангелю»? Деникин, очевидно, думает: «не мешайте ему бороться с большевиками».

Так это и понимали в Зарубежье, но нельзя было игнорировать и «вопроса о формальном выяснении, у кого полнота власти». Тем не менее «фактически, конечно, дело решится тем, удержится ли Врангель в Крыму. Если удержится и будет иметь успех, то перехода власти к нему, со всеми политическими последствиями, не избежать. Тогда это реставрация (монархии. – В.Ц.). Если не удержится, тогда деникинская традиция столь же неизбежно выдвинется вперед». Милюков считал, что при необходимости должна сохраниться возможность отречься от поддержки действий Врангеля, сославшись на то, что он не получил от Деникина полномочий Верховного Правителя России. Позднее эта позиция Милюкова сменилась его т. н. «новой тактикой», предусматривавшей сосредоточение всех политических сил в Зарубежье, компромиссы с «демократической общественностью» и предоставление «генералам» исключительно военных полномочий.

Так или иначе, но история Белого движения свидетельствовала, что последним Верховным Правителем России и Верховным Главнокомандующим Российскими вооруженными силами остался генерал-лейтенант А. И. Деникин[289].

Несмотря на рекомендацию Военного Совета и приказ Деникина, новый Главком ВСЮР решил не ограничиваться простым «вступлением в должность», а создал своего рода «прецедент» в Белом движении в отношении порядка принятия высших государственных должностей. По настоянию Врангеля акт о передаче власти Главкома от членов Военного Совета следовало запротоколировать в определенной форме. Этот акт, хотя и не менял существа принятого Военным Советом предложения, придавал ему совершенно иную мотивацию. Не «отсутствие связи» Главкома с армией, а идея ведения переговоров с советской властью при посредничестве англичан диктовала данное изменение в высшем руководстве армии. Шиллинг вспоминал, что Врангель, «к великому нашему изумлению, предъявил нам решительное требование дать ему подписку в том, что условием принятия им должности Главнокомандующего не будет предъявление ему требования – наступления против красных, а только вывод армии, с честью, из создавшегося тяжелого положения». Показательно, что в акте Врангель был назван «заместителем» Деникина, призванным лишь договариваться о перемирии: «Драгомировым… было оглашено ультимативное обращение Британского Правительства к генералу Деникину с указанием о необходимости прекращения неравной и безнадежной борьбы… При этих условиях Совещание выразило желание просить (!) Главнокомандующего о назначении его заместителем генерала Врангеля с тем, чтобы он, приняв на себя Главное Командование, путем сношения с союзниками добился бы неприкосновенности всем лицам, боровшимся против большевиков и создал бы наиболее благоприятные условия для личного состава Вооруженных Сил Юга России, который не найдет для себя возможным принять обеспечение от Советского Правительства». Акт подписали все члены Малого Военного Совета, а сам Врангель подписался словами, подчеркивающими восстановление нарушенной при Деникине «связи с армией»: «Я делил с армией славу побед и не могу отказаться испить с ней чашу унижения. Черпая силы в поддержке моих старых соратников, я соглашаюсь принять должность Главнокомандующего».

В отличие от акта Малого Военного Совета, приказ Врангеля № 2900 от 22 марта 1920 г. (последовательность нумерации приказов сохранялась) предназначался уже для «широкого оповещения». Здесь не было ни слова о «перемирии с советской властью». Напротив, Врангель заявлял, что «сделает все, чтобы вывести армию и флот с честью из создавшегося положения», и призывал «верных сынов России напрячь все силы, помогая выполнить долг» новому Главкому. «Зная доблестные войска и флот, с которыми я делил победы и часы невзгоды, я уверен, что армия грудью своей защитит подступы к Крыму, а флот надежно обеспечит побережье… С верой в помощь Божию приступим к работе»[290].

После этого последний приказ Деникина и приказ Врангеля «о вступлении в должность» были переданы в Правительствующий Сенат. Это было очень важным формальным действием. Сенат признавался «хранителем законов» и их высшим «толкователем». Уместно напомнить, что акт об отречении от Престола Государя Императора Николая II и акт о непринятии Престола Великого Князя Михаила Александровича были переданы в Сенат, и на основании этих актов Первый Департамент составил решение о правопреемственности власти Временного Правительства до созыва Учредительного Собрания. Теперь же, на основании двух приказов, Общее собрание Сената должно было вынести правовое утверждение власти нового Главнокомандующего. Указ Правительствующего Сената от 24 марта был сформулирован в традиционных нормах. «Именем Закона», «всем подчиненным ему присутственным местам и должностным лицам и во всеобщее сведение» заявлялось, что «Промыслом Божиим предначертано новому Главнокомандующему стать во главе воинских сил и гражданского управления в исключительный по важности исторический момент». В условиях тяжелого положения на фронте и в тылу Врангелю предстояло «отстоять оплот русской государственности на Крымском полуострове». Принципиально важным для определения полномочий Главкома была фраза о том, что «новому народному вождю… отныне принадлежит вся полнота власти, военной и гражданской, без всяких ограничений». Указ был подписан обер-секретарем П. Мезенцевым и заверен помощником обер-секретаря С. Бубелем-Яроцким. Таким образом, Сенат как бы санкционировал вручение высшей военной и гражданской власти Врангелю, и Главком полностью мог ею распоряжаться. Если учесть, что большинство сенаторов состояло в Ялтинском Совещании государственных и общественных деятелей, то становится понятной поддержка генералу не только согласно «букве закона» и принципу правопреемства, но и «за совесть». Нужно отметить, что и в дальнейшем Правительствующий Сенат, в отличие от «деникинского периода», издавал официальные Указы, разъясняющие и санкционирующие важнейшие законодательные акты, например, Указ Правительствующего Сената от 27 июня 1920 г. о «земельной реформе»[291].

Основой гражданской власти стал Совет при Главнокомандующем ВСЮР. Приказом № 2925 от 29 марта 1920 г. было объявлено «Положение об управлении областями, занимаемыми Вооруженными Силами на Юге России». Несмотря на обширное название, все «Положение» умещалось на одном типографском листке. Суть предпринимаемой административной реформы заключалась в том, что в целях повышения эффективности работы существенно сокращался аппарат управления и создавался Совет, представленный помощником Главнокомандующего и начальником его Штаба, а также начальниками военного, морского (он же командующий Черноморским флотом), гражданского (контроль за внутренними делами, земледелием и землеустройством, юстицией и народным просвещением) и хозяйственного (контроль за финансами, продовольствием, торговлей и промышленностью, путями сообщения) управлений и государственным контролером. Гражданское и хозяйственное управления делились на соответствующие отделы. Совет «имел характер органа совещательного», а «Правитель и Главнокомандующий обнимал всю полноту военной и гражданской власти без всяких ограничений».

В своих «Записках» Врангель справедливо отметил, что «этот приказ впервые ясно и определенно поставил вопрос о диктатуре». Приказом от 1 апреля, изданном в развитие приказа от 29 марта 1920 г., должность начальника хозяйственного управления была заменена должностью начальника управления снабжения, вводилась должность начальника финансового управления и формировалась Канцелярия Совета. По своему составу и полномочиям Совет при Главнокомандующем был близок к модели Особого Совещания первого варианта созыва (1918 г.) или Совета при Главноначальствующем Области, утвержденном в 1919 г.[292]. Теперь не требовалось согласования законодательных актов с «подлежащими начальниками ведомств». Сложилась практика «приказов» Главкома ВСЮР, а затем Правителя и Главнокомандующего Русской армией, ставших основным источником права в белой Таврии. В свою очередь, начальники управлений могли издавать «распоряжения» – подзаконные акты, которые должны были уточнять, но не изменять утвержденные приказами положения. Все законодательство оказалось под контролем самого генерала Врангеля. «Единоличное правление» здесь создалось по факту преемственности власти Главкома ВСЮР. Своеобразным показателем утверждения принципа «диктатуры» стало принятие Врангелем 28 апреля 1920 г. титула Правителя (пока еще без добавления территориального определения «Юга России»), и теперь приказы подписывались им от имени «Правителя и Главнокомандующего ВСЮР»[293].

Подбор на должности начальников управлений сочетал предпочтения всероссийских «имен» и необходимость учета краевой специфики. Формально правительство оставалось беспартийным (как и во все периоды Белого движения), и Врангель, как и Деникин, подчеркивал, что ему «нужны люди, сильные духом, знающие народную жизнь и умеющие ее строить. Партийная или политическая окраска их для меня безразлична: были бы преданы Родине и умели бы разбираться в новых условиях». Но фактически в правительстве работали те, кто в той или иной степени поддерживал Врангеля, участвовал в «антиденикинской оппозиции» и считал актуальной «смену курса». Помощником Главкома и председателем Совета при Главнокомандующем стал его ближайший сотрудник генерал-лейтенант П. Н. Шатилов. Начальником штаба оставался генерал-лейтенант П. С. Махров. Преемственность с предшествующими южнорусскими белыми правительствами здесь осуществлял только глава Управления финансов профессор М. В. Бернацкий (он не ушел в отставку, вопреки прогнозам Деникина). Начальником Гражданского управления стал бывший воронежский и черноморский губернатор статский советник С. Д. Тверской, а начальником Управления снабжения – генерал-лейтенант П. Э. Вильчевский. Начальником Управления Иностранных Сношений стал П. Б. Струве, хотя и не имевший должного дипломатического опыта, но считавшийся безусловным авторитетом среди российской и зарубежной «общественности», работавший за границей еще в 1919 г. в составе Русского Политического Совещания (по оценке Врангеля, «человек большого ума, огромной эрудиции, Струве как ученый и политик был хорошо известен в Европе. Как советник он мог мне быть чрезвычайно полезен»). Бывший управляющий отделом иностранных дел Особого Совещания А. А. Нератов («дипломат старой школы…, опытный, осторожный и исключительно тактичный человек, к тому же имевший большие связи по старой службе в иностранных дипломатических кругах») был назначен главой временной дипломатической миссии в Константинополе. Фактическим руководителем делами Управления Иностранных Сношений в Таврии стал бывший член Бюро Совета Государственного Объединения России князь Г. Н. Трубецкой. Другой активный участник Совета Государственного Объединения России, бывший член III и IV Государственной Думы Н. В. Савич принял должность Государственного контролера. 15 июня 1920 г. из состава Гражданского управления, в связи с началом осуществления земельной реформы, было выделено Управление Земледелия и Землеустройства (его возглавил бывший начальник Переселенческого управления сенатор Г. В. Глинка). В тот же день из Управления снабжений были выделены отделы Продовольственный, Торговли, Промышленности, Горный и Топлива, Торговых портов и Мореплавания, из которых было образовано Управление Торговли и Промышленности (его возглавил член Таврической губернской земской управы, бывший Государственный контролер Крамского краевого правительства В. С. Налбандов). Управление юстиции, также выделенное из состава гражданского, возглавил известный правовед, специалист-криминалист, сенатор Н. Н. Таганцев. В «околоправительственных кругах» (как тогда говорили) работали и бывший иркутский генерал-губернатор А. И. Пильц (во главе Комитета Государственного призрения) и бывший председатель Таврической губернской земской управы Я. Т. Харченко (уполномоченный управления торговли и промышленности по Северной Таврии). Совет при Главнокомандующем стал называться Советом Начальников Управлений, что формально могло восприниматься как постепенное укрепление правительственного статуса.

Существенно усилились политические позиции Совета, когда во главе его стал приехавший из Парижа 20 мая А. В. Кривошеин. Его, пользовавшегося заметным авторитетом в консервативных кругах, считали (как и Врангеля) сторонником возрождения монархической формы правления. Тем не менее, по оценке самого Главкома, «принадлежа всей своей предыдущей службой к государственным людям старой школы, он, конечно, не мог быть в числе тех, кто готов был принять революцию, но он ясно сознавал необходимость ее учесть. Он умел примениться к новым условиям работы, требующей необыкновенного импульса и не терпящей шаблона». 5 июня 1920 г. «статский» Кривошеин сменил «военного» Шатилова в должности Помощника Главнокомандующего, и генерал вернулся к знакомой ему работе начальника штаба (генерал Махров получил назначение на должность военного представителя Главкома в Польше). Приказом № 3315 от 5 июня 1920 г. Кривошеину были предоставлены полномочия распоряжаться от имени Главкома по всем вопросам Совета, получившим принципиальное одобрение Врангеля, и возглавлять Совет в отсутствие генерала. Таким образом, властные полномочия диктатора в гражданском управлении разделялись лишь на персональном уровне, а существо модели управления сближалось с уже апробированной в рамках Особого Совещания 1918–1919 гг. схемой: «Диктатор и Совет при нем»[294].

Немаловажным аспектом определения статуса врангелевского правительства следовало считать официальное обращение Струве о признании всех российских финансовых обязательств. 3 августа 1920 г. «в ответ на заявление Мильерана (Президента Франции. – В.Ц.) о предполагаемом нашем фактическим признании» глава ведомства иностранных дел заявлял: «Мы, в качестве носителей русской государственной и национальной идеи, принимаем на себя все обязательства предшествующих российских правительств». Аналогичное заявление сделал и сам Главком: «Принимая, как носители национальной идеи и традиций Русского государства все предыдущие русские обязательства, мы ждем, что наши права будут тоже признаны»[295].

В целом врангелевское правительство отличалось достаточным единством и вполне могло считаться «единой командой». Профессионализм правительства не многим уступал предыдущим белым правительствам и даже превосходил их по части способности к эволюции взглядов под влиянием изменившейся обстановки. И хотя Врангель (так же как в свое время Колчак и Деникин) сетовал на «нехватку людей», опытных профессионалов, серьезных кадровых перемен в течение апреля – октября 1920 г. не произошло. Единственной крупной отставкой могла стать замена Бернацкого бывшим министром финансов Российской Империи П. Л. Барком, с которым об этом велись переговоры в сентябре – октябре 1920 г. В этом случае возросла бы доля чиновников «старой школы» в правительстве. Но начавшаяся эвакуация Крыма не дала осуществиться этому плану.

Интересную характеристику военно-политическому руководству белого Юга дал в своем письме Бахметеву Маклаков, посетивший Крым в начале сентября 1920 г. По его оценке, Врангель «совершенно искренне готов был использовать всякого – буквально всякого, кто ему покажется полезным, и на том месте, которое он считает для него подходящим». «Меня невольно поражает та легкость, с которой Врангель был бы готов, если нужно, признать сейчас независимость любой национальности, войти в соглашение с Петлюрой и Махно, прислать своим представителем в Варшаву Савинкова и, как я сам был свидетелем, предложить на место управляющего прессой еврея Пасманика. Все это он делает без малейшего усилия над собой, с той простотой, с которой действуют убежденные люди. А у него это не столько убеждение, сколько военная привычка использовать сразу все возможности. Но, будучи сам вне предрассудков и предвзятых точек зрения, готовый когда угодно их изменить, если обстоятельства это подскажут, не стесняющийся встать в противоречия с самим собой, отлично усвоивший свое новое положение как революционного вождя, Врангель отдает себе ясный отчет в настроении той среды, среди которой ему приходится действовать и в Крыму, и за границей; та основная политическая трудность, которой идет деятельность Врангеля, необходимость совмещать требования Запада и требования самой России или, по крайней мере, той ее части, на которую он опирается, – войско, для него совершенно ясна».

«Вторым лицом в Крыму является Кривошеин… Как и Врангель, он хорошо понял необходимость иной политики и иного курса, но если Врангель разорвал с прошлым без сожаления, то Кривошеин, в сущности, с ним даже не разорвал. Он принес с собой много разочарований, но зато и много принципиального недоверия; он просто понял, что то, что ему хотелось видеть в России, сейчас неприменимо; этот Кривошеин – прекрасный представитель новой формулы:

хорошая техническая подготовка, административный опыт, но зато и некоторая сдержанность в осуществлении новых программ. Как когда-то говорил Столыпин – вперед на легком тормозе. В этом отношении очень характерна его позиция в аграрном вопросе. Врангель с увлечением проводит аграрную реформу… Кривошеин проводит эту реформу без всякого увлечения и этого не скрывает. Он говорил мне: я всегда считал подобную реформу вредной для России; она понизит производительность сельского хозяйства, главного источника нашего богатства… У Врангеля несокрушимая вера в то, что, как только большевизм будет сломлен, Россия немедленно воссоединится, а что русскому национальному самолюбию нисколько не обидно стать на позицию самоуправления национальностей. У Кривошеина иная идеология. Он и в вопросе о национальностях готов уступить так же, как он уступает в вопросе аграрном, уступить поневоле, без радости и воодушевления, но потому, что нет иного выхода, и он не виноват в том, что случилось. Потому-то Кривошеин сейчас не политическая программа, а исполнитель, техник, ремонтер. Идеологии нет у него, как ее вообще нет у Врангеля, и если скептики, подкапываясь под Врангеля, упрекают его в реставрационных замыслах, то они, глубоко ошибаясь по существу, правы в одном: что если бы это было нужно, если бы Врангель на минуту мог поверить в силу реставрационных элементов, то он бы не поколебался это сделать»[296].

Еще более откровенную, хотя и несколько предвзятую, оценку давали курсу «левой политики правыми руками» Михайловский и Нератов. По мнению последнего, врангелевское правительство занимало «непримиримую позицию» в отношении вероятной «коалиции правых и левых общественных течений». «Считалось возможным осуществлять «левое дело» именно потому, что оно делалось «правыми руками». В отношении «левых рук» действовала прежняя столыпинская формула «Руки прочь!». Не только социалисты и «жиды» исключались из правительства, но и левые буржуазные деятели радикального толка, вроде П. Н. Милюкова и прежних левых кадетов, решительно не допускались к кормилу правления. Были и персональные антипатии к деятелям Временного правительства, и некоторые лица, например князь Г. Е. Львов, не говоря уже о социалистах вроде А. Ф. Керенского, подвергались остракизму… Во врангелевском окружении были твердо убеждены, что Львов и Милюков, равно как и Керенский, никогда не вернутся к власти. Сами слова «общественный деятель» произносились не иначе как в ироническом тоне. Для победы над большевиками нужны прежде всего военные силы, левые деятели их дать не могут, а что касается левой политики, то почему она не может проводиться государственными людьми правого толка, которые… всегда смогут ее изменить и вернуться к правому курсу»[297]. Нельзя не отметить, однако, что подобные настроения, если и присутствовали у части военно-политического руководства в Крыму, ни в чем конкретно себя в 1920 г. не проявили.

Глава 4

Военно-политическое положение южнорусского казачества весной 1920 г. Соглашение Главкома ВСЮР с казачьими атаманами 2 апреля 1920 г. Капитуляция Кубанской армии. Возможности перемирия с РСФСР.

В новых условиях уже по-иному следовало строить отношения с казачеством. «Русская армия чувствовала себя в Крыму более дома, чем на Дону и на Кубани, – писал в своих воспоминаниях начальник Отдела печати Г. В. Немирович-Данченко, – не было всевозможных «Кругов» и «Рад» – наследия Керенщины, где заворачивали авантюристы медвежьих углов, тянувшиеся к портфелям губернских министров»[298]. Осуществление «твердой власти» воспринималось многими в форме контроля над всеми, кто мог выражать в чем-то отличное от официального курса мнение. Ярким примером подобного рода стал судебный процесс над командующим Донской армией (переформированной после эвакуации из Новороссийска в Донской корпус) генерал-лейтенантом В. И. Сидориным и начальником штаба армии генерал-лейтенантом А. К. Кельчевским, вызванный, в свою очередь, выходом в свет нескольких номеров официального издания штаба корпуса – газеты «Донской вестник». Контроль за изданием газеты осуществляла политическая часть штаба корпуса, начальник которой сотник граф А. М. Дю-Шайля в начале марта 1920 г. подал на имя Сидорина докладную записку, озаглавленную «Судьба Казачьих Войск». В ней, по существу, впервые за всю историю южнорусского Белого движения говорилось о необходимости установления прямых контактов с партией эсеров и перехода к новым формам взаимоотношений с советской властью: «Гражданская война проиграна, и Казачьи Войска Донское, Кубанское и Терское лишаются той государственной независимости, которую они снова после трехсотлетнего рабства завоевали себе…

Однако не все еще проиграно. В Центральной России происходит огромная работа эсеровской партии: она заставит эволюционировать советскую власть или разрушит ее. Партия, помимо лозунга «Земля и Воля», стоит на платформе федерации». Дю-Шайля выдвинул идею создания Союза освобождения Казачьих Войск. Программа Союза основывалась бы на принципах признания «государственной независимости Дона, Кубани и Терека», «заключения мира с Советской Россией только на основе признания этой независимости» и «осуществлении социальной и политической программы эсеровской партии». На основе признания независимости и равноправия Союз должен был строить свои отношения с республиками Закавказья, представителями Украинской республики и даже с повстанческим Комитетом освобождения Черноморья. Для осуществления своих целей предполагаемый Союз: «1) представительствует за границей Казачьи Республики; 2) осведомляет иностранное общественное мнение и политические организации и правительства о судьбах и требованиях Казачества, стремясь добиться решения их судьбы международным конгрессом; 3) через тайные комитеты и агентов организовывает на местах казачье освободительное движение, объединяя различные организации и снабжая их военными и политическими руководителями, равно средствами и оружием».

Эти же идеи, с молчаливого согласия штаба Донского корпуса, стали развиваться и в статьях «Донского вестника». Принципиально новыми стали тезисы о создании единого антибольшевистского фронта внутри России посредством сотрудничества с эсерами и о представительстве интересов казачьих областей в международных делах посредством сотрудничества с Лигой Наций. Немаловажное значение придавалось также признанию необходимости организации повстанческого движения на Дону и Кубани, занятых советскими войсками. В первых четырех номерах появились откровенно «самостийные» статьи, практически не отличавшиеся от аналогичных по содержанию, публиковавшихся еще до Новороссийской эвакуации в «Вестнике Верховного круга Дона, Кубани и Терека», в «Кубанской Воле». В статье «Донцы в Крыму», например, утверждалось, что «казаки, волею судеб очутившись в Крыму, не откажутся от своего права на самоопределение…, донские казаки верят, что… гражданская война завершится не порабощением одной части России другой, а внутренним соглашением и что народ сумеет заставить всех захватчиков власти признать, наконец, его права и волю». В статье «Думы и планы» отмечалось различное понимание лозунга «Великая, Единая, Неделимая Россия» у казаков и у тех, кто оказался вместе с «добровольцами». Это якобы способствовало поражениям на фронте и развалу в тылу: «Единая, Великая, Неделимая… для донцов – это вообще народовольство, народоправство, а для реакционеров, примазавшихся к делу Добрармии, – это реставрация умершей, унитарной России, единство и нераздельность барских поместий. Думы пошли разные, пути тоже несходные, и в результате все рассыпалось, все прахом пошло. «Предательство, измена, политиканство» – эти слова взаимного упрека раздавались из казачьих и добровольческих уст… И казаки снова думают: «Да какое нам дело до России? Хочет она себе коммуну – пусть себе живет, хочет Царя – пусть наслаждается. А мы хотим жить так, как нам разум, совесть и дедовский обычай велят. Дай Бог нам снова вернуться на Дон… А кто нам поможет вернуть казачьи права, тому мы поможем отстоять его права: Грузия, Азербайджан, Крым. Украина, Кубань, Терек хотят жизнь устроить не по правам коммуны и жить самостоятельно…, и раз они борются с большевиками, то они – наши друзья. Мы с ними заключим союз».

Весьма показательным с точки зрения отношения к «казачьему суверенитету» и актуальным в свете предполагаемых переговоров с РСФСР о перемирии было высказывание статьи «Нечто о мире»: «Мир возможен только при условии признания полной государственной независимости Дона, Кубани и Терека. Казачьи государственные образования обладают всеми правовыми, племенными и экономическими данными для самостоятельного государственного существования…, представление о независимости вполне ясно и отчетливо отражается в казачьем самосознании, тем более, что идея политической свободы была им особенно остро пережита в четырехвековом процессе борьбы за нее. Независимость казачества самоопределяет свой внутренний строй и внешние отношения… Санкция Лиги Наций должна явиться гарантией казачьей независимости». В статье «Украинское движение» приветствовалась идея создания новой федеративной России, выражалась поддержка боевым действиям армии УНР: «Победы украинцев приближают момент нашего сближения, создание единого казачьего фронта, объединение наших сил для достижения заветной цели – Демократической Федеративной Республики… Этот свободный Союз Народов, спаянных взаимным доверием и любовью к общему Отечеству, будет более единым и крепким, чем то унитарное государство, насильственно сколоченное, о котором возвещали и возвещают нам господа осважники»[299].

Безусловно, статьи такого рода имели ярко выраженную политическую подоплеку, однако рассматривать их как призыв к «расколу» рядов Белого движения, к отделению казачьих областей от остальной России не следовало. Тем более что уже с 5-го номера весь тон передовых статей стал вполне лояльным по отношению к политическому курсу Главного Командования, и угроза «раскола» (если таковая вообще существовала) миновала[300].

Однако Врангелю были представлены совершенно иные сведения. Редактор газеты «Евпаторийский курьер» Б. Ратимов донес Главкому, что газета «Донской Вестник» «приносит вред, ведет проповедь розни и вражды с добровольцами, дискредитирует власть Главнокомандующего и готовит донцов к разрыву с ним, склоняет казаков к миру, доказывая бесполезность борьбы, угождает и льстит рабочей массе». Результатом стал приказ Главкома об «отрешении от должности донских генералов и предании Дю-Шайля военно-полевому суду». Помимо этого, 21 апреля 1920 г. обвинение «в государственной измене» было предъявлено Сидорину и Кельчевскому. Военно-полевой суд состоялся 3–4 мая 1920 г. Высшему командному составу инкриминировалось «преступное бездействие», результатом которого стало эсеровское «направление» казачьего официоза. На суде генерал Сидорин категорически отверг обвинение в «измене», хотя в «бездействии власти» он не отрицал своей вины. Первоначальный приговор суда обвиняемым: «лишение воинского звания, чинов, орденов и дворянства и четыре года каторжных работ» – был представлен на конфирмацию Главкому, однако Врангель заменил его «увольнением от службы в дисциплинарном порядке, лишая их, с согласия Донского Атамана (именно ходатайство Богаевского способствовало смягчению приговора. – В.Ц), права ношения в отставке мундира»[301].

Но и не считаться с интересами казачества было невозможно. Дело «Донского Вестника» показало, что хотя «оппозицию» в Крыму «подавить» легче, чем на Кубани, но путь конфликтов совершенно не продуктивен. Представители казачества должны были принять непосредственное участие в создании системы управления, даже несмотря на отсутствие собственных «суверенных территорий». В своих Записках Врангель отметил, что приказ № 2925 об организации Совета при Главнокомандующем был издан им «по предварительному соглашению с атаманами и председателями правительств Дона, Кубани, Терека и Астрахани». Однако оригинальный текст «Соглашения» был подписан 2 апреля, то есть уже после создания Совета при Главнокомандующем. В Севастополе в это время находились донской атаман генерал-лейтенант Богаевский (он подписал Соглашение и за Астраханское войско), кубанский атаман генерал-майор Букретов и терский атаман генерал-лейтенант Вдовенко. Преамбула Соглашения декларировала, что Главком ВСЮР и атаманы казачьих войск Юга России, «облеченные каждый полнотой власти… единодушно пришли к нижеследующим основным положениям их взаимоотношений». Первый пункт утверждал статус «единоличной власти» Главкома и подтверждал принятый еще в 1918–1919 гг. принцип подчинения казачьих воинских частей единому военному командованию: Главнокомандующий Вооруженными Силами на Юге России, объединивший своим приказом для областей, занятых Вооруженными Силами, всю полноту власти в гражданском и военном отношениях, без всяких ограничений, является в отношении казачьих вооруженных сил высшим военным начальником, обладающим полнотой военной власти в отношении стратегического и тактического их употребления и по другим вопросам, непосредственно связанным с ведением военных действий, на основаниях, действующих в Донской армии (то есть автономия Донской армии, предусмотренная военными законами Войска Донского, сохранялась. – В.Ц.)». А «в отношении внутреннего гражданского устройства Казачьи Войска и Области пользуются полной автономией и являются независимыми от Главнокомандующего». Исключение из «независимости» (сказался горький опыт «договора с горскими сепаратистами» и последовавшего за ним «кубанского действа») составляла сфера внешней политики, контактов с «правительствами иностранных государств». В этой области «никакие сепаратные выступления Войсковых Атаманов не могут иметь места, и всякие сношения и действия должны предприниматься по соглашению с Главным Командованием и при его посредстве». Делалась и важная оговорка: «В то же время и Главнокомандующий, при ведении переговоров с Иностранными Правительствами, по всем вопросам, касающимся непосредственно Казачьих Областей и Войск, предварительно сносится с Атаманами».

Оригинальность ситуации состояла в том, что буквально за день до подписания соглашения (1 апреля 1920 г.) кубанский атаман Букретов и глава кубанского правительства Иванис подписали удостоверение на имя Л. Л. Быча, которым формально продлевали его полномочия в качестве главы иностранной делегации, разрешали ему «защищать интересы Кубанского народа перед Союзными державами и заключать договоры от моего (атамана. – В.Ц.) и Кубанского Краевого правительства имени». А в день подписания соглашения Иванис уполномочил одного из лидеров «самостийной группы», П. Л. Макаренко, «вести переговоры и подавать заявления Правительству Польской Республики и Правительствам Западных государственных образований от имени Кубанского Краевого Правительства».

Одновременно с подписанием Соглашения донским и кубанским атаманами были составлены особые меморандумы, предназначавшиеся для представителей стран Антанты и показывающие отношение казачества к возможному перемирию с Советской Россией, на котором настаивала Великобритания. В меморандуме атамана Богаевского указывалось на «историческое право казаков на самостоятельное существование, на их свободолюбие и республиканские убеждения». Поэтому «с насильственно навязанным советским строем казачество не примириться никогда». «Если вопрос о борьбе с большевиками бесповоротно будет решен в отрицательном смысле», то «независимость Донской территории должна быть гарантирована Антантой. Взаимоотношения Дона с Советской Россией должны быть только договорными». Это заявление в какой-то степени обращалось к статусу Всевеликого Войска Донского с 1918 г., когда атаман Краснов также не исключал возможности установления дипломатических отношений с РСФСР. Теперь же донская государственность должна была «гарантироваться» Антантой, и Дон мог бы тогда окончательно получить статус независимого государства, аналогичного республикам Прибалтики и Закавказья. Следует, однако, учитывать, что подобная перспектива была бы возможной лишь в случае прекращения военных действий ВСЮР против РККА.

В таком же духе был составлен меморандум Букретова. Пространно излагая историю суверенных прав Кубанского Края со времен Запорожской Сечи до 1917 г., перечисляя все признаки свободного, демократического государства, закрепленные в краевом законодательстве, документ завершался так: «Приемлемыми условиями для переговоров (с советской властью. – В.Ц.) могут считаться следующие: полное невмешательство Советской России во внутреннюю жизнь Кубанского Края; на территории Кубанского Края не должно быть советских войск; связь с Россией должна быть установлена на основании особых соглашений, которые должны иметь международные гарантии в соблюдении их обеими сторонами».

Еще более откровенный характер носило заявление приехавшего в Тифлис главы Краевой Рады П. Тимошенко, касающееся «внешней политики Кубанского правительства»: «Мы участвуем в гражданской войне не ради войны. Мы продолжаем защищать свободу и демократический строй, установленные в Кубанском Крае волею народа через свои выборные государственные учреждения. Поэтому мы готовы во всякое время прекратить гражданскую войну, если Советская Россия согласится: а) вывести все свои войска из пределов Кубанского Края и б) признать за Кубанским Краем безусловное право на самостоятельность и независимое существование, провозглашенное Кубанской Краевой Радой 5 декабря 1918 года». С полной уверенностью в правомерности «суверенных прав Кубани» Тимошенко высказывался о «признании самостоятельности и независимости тех государственных образований, которые возникли на территории России и объявили свою независимость», о «невмешательстве во внутренние дела государств и государственных образований, возникших на территории России, в том числе и в дела Советской России», и о том, что «вопрос об объединении всех этих государств впоследствии в союз или в союзы на тех или иных основаниях ставится в зависимость исключительно от свободного волеизъявления их народов»[302].

«Соглашение» от 2 апреля и «меморандумы союзникам» явно демонстрировали отсутствие намерений казачьих лидеров отказаться от продекларированных еще в 1917–1919 гг. «вольностей» и «суверенных прав». Эти документы вполне можно было рассматривать в качестве некоей «новой формы» взаимодействия добровольческого командования и казачьего руководства. Соглашение было подписано в условиях, когда немало казачьих политиков и военных было уверено в неизменности той политической линии, которая привела в феврале 1920 г. к созданию южнорусской власти. Тем не менее договор с Врангелем «самостийные» политики расценивали как «шаг назад», как «измену интересам казачества». Но вряд ли это можно было считать объективной оценкой, поскольку фраза о «независимости от Главнокомандующего» могла трактоваться весьма широко. Иное дело, что данное Соглашение неизбежно требовало дальнейшего развития, составления нужных подзаконных актов, при разработке которых мнение казачьих политиков имело бы решающее значение.

Однако казачьи политики, противники «добровольчества» и «врангелевщины» были заняты в данный момент решением вопроса о судьбе частей Кубанской армии, сосредоточенной – после отступления с Кубани – в Сочинском округе на границе с Грузией. Здесь же находилось Кубанское краевое правительство, депутаты Кубанской Краевой и Законодательной Рады, члены Верховного Круга. Атаман Букретов поддерживал контакты и с кубанскими представительными структурами, и с генералом Врангелем, получив от него назначение на должность Командующего Войсками Кавказского побережья Черного моря. В своем приказе о вступлении в должность (№ 469 от 13 апреля 1920 г.) он призывал к продолжению сопротивления, хотя бы ради «упорного удержания занимаемого ныне района», что «заставит противника принять выгодные для нас условия и тем спасти Кубань, а с нею и армию». Но части армии, несмотря на численное превосходство над противостоящими им советскими войсками (три кубанских корпуса и один донской против одной советской дивизии), испытывали огромные трудности в снабжении продовольствием и фуражом. В армии и среди многочисленных беженцев началась эпидемия холеры. «Полки совсем потеряли дух», – считал генерал-лейтенант С. Г. Улагай. «Положение на фронте Туапсинской группы не было серьезным, но продовольственный вопрос был в катастрофическом состоянии», – заявлял командир 2-го Кубанского корпуса генерал-лейтенант В. Г. Науменко. В этой связи практически полностью исключалась возможность «пробиться с оружием на Кубань». Оставались три альтернативы: отступление в Грузию и разоружение, эвакуация в Крым и продолжение боевых действий в составе ВСЮР или мирные переговоры с представителями советского командования о дальнейшей судьбе казаков.

Первое предложение могло показаться предпочтительным, если учесть, что Кубань имела с Грузией оформленные отношения на уровне обмена дипломатическими представителями еще с осени 1918 г. Тифлис многим членам Краевой Рады казался «центром, где решаются все политические вопросы Кавказа». Но руководство Грузии не спешило интернировать казачьи полки и беженцев. 17 апреля 1920 г. было получено решение грузинского правительства, гласившее: «Переход на Грузинскую территорию нескольких десятков тысяч небоеспособных кубанских казаков нарушит правильную коммуникацию размещенного на побережье Грузинского войска, уменьшит его боеспособность и весьма усложнит и без того тяжелое положение продовольственного вопроса. Потому переход кубанскими частями грузинской границы совершенно невозможен, и все попытки это сделать встретят со стороны Грузии вооруженное сопротивление». Единственное исключение Грузия была готова сделать для атамана, Рады, правительства, членов Верховного Круга, почетных стариков и отдельных лиц командного состава, которых принимали как «политических эмигрантов». Воинские части получали в принципе резонный совет: «Эвакуироваться на единственно вольную от большевиков русскую территорию – Крым». Только 19 апреля правительство Грузии согласилось принять на своей территории «всех лиц командного состава, до урядников включительно», но предложение опоздало.

Эвакуация в Крым проходила настолько, насколько это позволяли возможности транспортировки. В условиях крайней нехватки угля из Севастополя были посланы транспорты, грузившие в первую очередь больных и раненых. Из района Адлера в Крым удалось вывезти большую часть казаков 4-го Донского корпуса (около 5 тысяч) и кубанцев (около 2 тысяч).

Для большинства же оказавшихся на Черноморском побережье казаков единственной альтернативой осталась попытка заключения перемирия с советским командованием. 17 апреля их условия были выработаны штабом Кубанской армии. Предварительное перемирие и последующий мирный договор между Кубанью и Советской Россией должен был основываться на том, что «обе стороны должны смотреть друг на друга как на части одного великого народа и не стремиться к уничтожению или унижению противника, как подобает при внешних войнах. Сторонам надлежит думать лишь о светлом, общем будущем. Заключенные соглашения должны вести к долгому прочному миру, т. е. не иметь в своем содержании никаких пунктов, которые бы явились обидными или унизительными для какой-либо стороны, оставляли бы чувство недоброжелательности или даже мести и могли бы служить поводом к новым восстаниям и борьбе… при ведении переговоров необходимо проявить и подчеркивать особое, доверчивое отношение сторон друг к другу».

Прецедент подобного рода усматривался в Тартуском мирном договоре между РСФСР и Эстонией, заключенном в январе 1920 г. Но надежды на равноправные переговоры не оправдались. С самого начала советское командование разъяснило, что речь может идти не о перемирии, а только «об условиях сдачи восставшего против Советской Республики казачества». В основу советского решения были положены предложения, выдвинутые не Эстонии, а войскам Северного фронта генерала Миллера (8 февраля 1920 г.), что означало отнюдь не переговоры, основанные на «доверии сторон», и тем более не переговоры на «межгосударственном уровне», а только полную капитуляцию, сдачу оружия в обмен на возможность выезда и «неприкосновенности жизни». Следовало учитывать, что в это время (с 17 января 1920 г.) уже действовало постановление ВЦИК Советов и СНК РСФСР «Об отмене высшей меры наказания (расстрела)», в котором отмечалось, что «разгром Юденича, Колчака и Деникина, занятие Ростова, Новочеркасска, Красноярска, взятие в плен верховного правителя создают новые условия борьбы с контрреволюцией». Признавалось возможным «отложить в сторону оружие террора» и «отменить применение высшей меры наказания (расстрела), как по приговорам ВЧК и ее местных органов, так и по приговорам городских, губернских, а также и верховного при ВЦИК трибуналов»[303].

Советские условия (18 апреля 1920 г.) предусматривали капитуляцию казачьих частей и «гарантированную свободу всем сдавшимся, за исключением уголовных преступников, подлежащих суду военно-революционного трибунала (то есть «всех лиц, которые производили без суда и следствия всякие расстрелы, грабежи и насилия, а также офицеров, состоявших на службе в рядах Красной армии и добровольно перешедших на сторону войск командования Южной России». – В.Ц.)… искренне раскаявшиеся в своем проступке и выразившие желание искупить свою вину перед революцией вступлением в ряды Красной армии» должны были «принять активное участие в борьбе с Польшей, посягнувшей на исконные русские территории». Но применительно к «инициаторам и руководителям восстаний» подобная амнистия не применялась. Они подлежали «привлечению в трудовые батальоны» или «заключению в концентрационные лагеря до конца гражданской войны, и только в виде особой милости они могут быть допущены в ряды РККА». Добровольно сдавшимся гарантировалась «неприкосновенность личности».

Отдельный пункт предусматривал сохранение «кинжалов, серебряных шашек и дедовского холодного оружия…, при условии круговой поруки, что это оружие не будет обращено против Советской России». Таковы были советские условия, принятые 20 апреля 1920 г., а 21 апреля части Кубанской армии сдались. По данным комиссара 34-й дивизии И. Рабиновича, «через нашу регистрацию прошло до 40 тыс. человек»[304].

Что касается высших органов управления Кубани, то после отхода из Екатеринодара фактически перестала существовать Кубанская Краевая Рада. В своем официальном обращении, сделанном 15 марта 1920 г. в селении Елизавет-польском, Краевая Рада (в составе оставшихся 105 членов из почти 580 членов полного состава) заявила о «временном прекращении своих занятий (они так и не возобновились. – В.Ц.) и передаче части своих полномочий Законодательной Раде». При этом Рада напоминала, что «согласно Конституции Кубанского Края, Войсковой Атаман является главой вооруженных сил края и приказывает всем чинам Кубанской армии, от казака до генерала, исполнять все приказы Войскового Атамана». Тем самым подчеркивался переход к военно-походному характеру осуществления власти, в подтверждение чего проводилась параллель с событиями «Ледяного похода»: «Пусть никто не слушает то, что Рада, Атаман и Правительство ушли в Туапсе. Краевая Рада заявляет, что, каков бы ни был наш путь, цель у нас одна – освобождение Кубани. Помните, что во время Первого похода Рада, Атаман и Правительство, уйдя из Екатеринодара за Кубань, пришли в Екатеринодар через Мечетинскую». Никаких разногласий не должно быть между сохраняющими свои полномочия Законодательной Радой, Войсковым Атаманом и Краевым правительством. «Краевая Рада объявляет всем, что между нею, Законодательной Радой, Войсковым Атаманом и Краевым правительством существует полное согласие, и работа их – это объединенная работа, направленная к одной цели: скорейшему освобождению Кубани и созданию условий для мирной трудовой жизни».

Законодательная Рада, несмотря на то что ее полномочия формально истекли еще в конце 1919 г., продолжала работать вплоть до капитуляции Кубанской армии. 18 апреля 1920 г. в Адлере было принято официальное постановление о прекращении ее работы и продолжении деятельности исполнительной власти: «Сессию Рады прервать и каждому члену Рады предоставить свободу действий. Правительству же и Войсковому Атаману продолжать борьбу за независимость Кубани». Созыв очередной сессии мог производиться (согласно статье 45 Конституции) только по решению атамана. Войсковой атаман Букретов на английском крейсере 20 апреля 1920 г. прибыл в Батум. Ввиду «выезда за пределы Кубанского края» и сдачи Кубанской армии, он принял решение сложить с себя атаманские полномочия, передав их главе Краевого правительства Иванису в мае 1920 г. (на основании статьи 51 Конституции). Таким образом, Иванис остался единственным правомочным представителем власти на Кубани – и как глава правительства, и как исполняющий обязанности Войскового Атамана. Только Иванис мог теперь решать вопрос о созыве сессий Законодательной Рады или Краевой Рады. В условиях прекращения работы представительных собраний и невозможности их созыва (на территории Кубани была установлена советская власть) все полномочия сосредотачивались только у исполнительной власти. Этот принципиальный политико-правовой момент необходимо учитывать при рассмотрении вопросов о правомочности полномочий Иваниса, в частности, при подписании им Договора между Правителем и Главнокомандующим ВСЮР и атаманами и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани. В частности, применительно к соглашению от 2 апреля оспаривалась правомерность подписания Договора Букретовым. Об этом от имени Президиума Кубанской Краевой Рады заявил 12 мая 1920 г. оказавшийся в Тифлисе ее председатель И. Тимошенко. В официальном письме на имя полномочного представителя Краевого правительства при правительствах Грузии, Армении и Азербайджана А. Дробышева лидер кубанских «самостийников» заявил, что севастопольское Соглашение «создает для Кубанского края зависимое от генерала Врангеля положение в военном и политическом отношениях и нарушает, таким образом, суверенитет Кубанского Края». Кроме того, «Генерал Букретов не был уполномочен на заключение таких соглашений соответствующими органами Кубанской краевой власти, и… никакой акт Войскового Атамана без соответствующей скрепы Председателя Правительства или его Заместителя почитается для Кубани не обязательным». Казалось бы, такое «обвинение» могло поколебать прочность «союза с казачеством» Главкома ВСЮР. Однако при подробном рассмотрении подобных упреков ясна их несостоятельность. Как уже отмечалось выше, в полном соответствии с Кубанской Конституцией Войсковой Атаман передал свои полномочия главе правительства, который мог заключать соглашения и принимать законодательные акты в согласии с Советом правительства. Правда, эти акты подлежали последующему утверждению на сессии Законодательной Рады (в двухнедельный срок, согласно статье 58-й), но таковая, как уже отмечалось выше, могла быть созвана только по решению атамана. Можно было бы оспорить подписанное Соглашение только отсутствием «скрепы» Иваниса. Но сам «виновник» нарушения формы Соглашения официальным письмом уведомил Врангеля, что считает для себя «обязательным подписанное в апреле соглашение с Главным Командованием» и даже готов «дополнить этот договор отдельным соглашением на намеченных Врангелем основаниях». Что касается июльского договора Врангеля с атаманами, то Иванис имел полное право на его подписание. А вот полномочия Тимошенко, обеспокоенного нарушениями «буквы закона» и умалением «суверенитета», были далеко не бесспорны. Президиум Краевой Рады, от имени которого он опубликовал свой протест, не имел права работать в перерыве между ее сессиями (согласно статье 25 Конституции Кубани), поэтому и несогласие с подписанным в Севастополе Соглашением Тимошенко мог выражать только в форме частного мнения бывшего председателя Краевой Рады[305].

Что же касается главных инициаторов перемирия – англичан, то их расчеты на прекращение гражданской войны в России не оправдались. После окончания Военного Совета 22 марта 1920 г. Врангель направил в Британский Военный Комиссариат ответ на предложения о посредничестве в заключении мира с Советской Россией. В нем, в частности, говорилось: «Возможно быстрое разрешение вопроса о перемирии и его осуществлении является необходимым. Переговоры могут быть возложены на представителей английского командования, находящихся здесь (в Севастополе. – В.Ц.)». Оценивая важность «той возможности, которую Британское Правительство предлагает Главнокомандующему и его главным сотрудникам найти приют вне России», Врангель указывал, чтобы такая же помощь была «предоставлена в одинаковой степени всем тем, кто предпочел бы оставление своей Родины принятию пощады от врага». Для подготовки «передачи Крыма Советскому правительству» Главком требовал «не менее двух месяцев от дня завершения переговоров». В течение этого срока «союзники должны продолжать снабжать армию и население занятых областей всем необходимым»[306].

29 марта министр иностранных дел Великобритании лорд Керзон обратился к наркому иностранных дел Чичерину с нотой (опубликована в лондонской «Times» и парижской «Temps»), в которой заявлял: «Придя за последнее время к убеждению, что военная борьба на Юге России не может быть продолжена до бесконечности, и убедившись в том, что продолжение ее будет сопровождаться лишь новыми потерями жизней и вызовет сильную задержку в восстановлении спокойствия и благоденствия России, я употребил все свое влияние на генерала Деникина, чтобы уговорить его бросить борьбу, обещав ему, что, если он поступит так, я употреблю все усилия, чтобы заключить мир между его силами и властями, обеспечив неприкосновенность всех его соратников, а также населения Крыма. Генерал Деникин, наконец, последовал этому совету и покинул Россию, передав командование генералу Врангелю… Я прошу Вас, во имя интересов России и человечества, отдать приказ о прекращении враждебных действий и даровать амнистию с последующим роспуском Добровольческой армии». В ответе Чичерина (1 апреля) приветствовалось «начало нового периода советско-английских отношений» и выражалась готовность к переговорам по всему комплексу межгосударственных отношений. Применительно к ВСЮР Чичерин не исключал амнистии, но выдвигал контрпредложение – освободить и доставить в РСФСР всех бывших венгерских народных комиссаров, отбывавших тюремное заключение после подавления венгерской революции 1919 г. В Лондон должен был выехать советский посол М. М. Литвинов. Керзон отклонил советские предложения и снова поставил вопрос о прекращении боевых действий против белого Крыма. При этом говорилось уже о возможности непосредственных переговоров Врангеля с представителями РСФСР. Нужно отметить, что существо советских предложений в понимании статуса белых армий и правительств было достаточно близким к выраженному в британских заявлениях. Речь здесь шла не о равноправных переговорах, не о сохранении территории, занимаемой ВСЮР, и казачьих областей в качестве государственных образований (на что надеялись лидеры казачества), а лишь о степени смягчения ответственности (всеобщей амнистии или только для нижних чинов, мобилизованных, невиновных в «белом терроре» и др.) за выступление против советской власти, которая фактически утвердилась в качестве всероссийской. Возможно поэтому в одном из последних ответов советского правительства на заявления Керзона (23 апреля 1920 г.) говорилось о готовности начать переговоры с самим Врангелем – при посредничестве английских представителей – «по вопросу об амнистии и бескровной ликвидации крымского фронта». Однако вряд ли можно было надеяться на согласие со стороны нового Главкома ВСЮР, убежденного, что переговоры с «преступной» советской властью бессмысленны, а «помилование» будет лишь уловкой, чтобы впоследствии расправиться со «сдавшимися на милость победителя». В письме от 23 мая Главком ВСЮР, ссылаясь на невозможность непосредственных переговоров с советской властью, оправдывал подготовку к наступлению в Северную Таврию («продовольствование армии и населения Крыма») и заявлял: «Даже допуская возможность соглашения с большевиками, я не вижу, каким образом таковое было бы обеспечено… Недавние примеры действий большевиков в отношении Кубани и Грузии, с каковыми ими только что были заключены соглашения, наглядно подтверждают хорошо известные взгляды большевиков, считающих всякие юридические и моральные обязательства не более как буржуазным предрассудком»[307].

Интересна реакция Деникина на публикацию ноты Керзона. Бывший Главком направил в «Times» письмо, в котором цитировался отрывок ноты, относящийся к нему, и давался такой ответ: «Я глубоко оскорблен и возмущен подобным заявлением и удостоверяю: 1) никакого влияния оказывать на меня лорд Керзон не мог, так как я с ним ни в каких отношениях не находился; 2) единственный раз в Новороссийске представитель Великобритании генерал Перси… предложил мне посредничество для заключения перемирия с большевиками. Но я это предложение категорически отверг…; 3) предложение английского правительства о начале мирных переговоров было вручено не мне, а моему преемнику в командовании ВСЮР, генералу Врангелю…; 4) мой уход с поста Главнокомандующего… никакой связи с нотой лорда Керзона не имеет; 5) как раньше, так и теперь считаю неизбежной и необходимой вооруженную борьбу с большевиками до полного их поражения…, иначе не только Россия, но и вся Европа будут разрушены». Тем самым Деникин заочно отказывался от любой поддержки попыток Врангеля (если бы даже они имели место) начать переговоры о перемирии. Вполне вероятно, что в этом случае Деникин опротестовал бы их со своей, формально не переданной никому должности Верховного Правителя России.

Но если со стороны Врангеля использование британского посредничества можно было расценить как желание «оттянуть время» для подготовки армии к наступлению (по воспоминаниям генерала Махрова, на Военном Совете его слова о возможности продолжения войны – «пока мы имеем хоть один шанс» – встретили поддержку и со стороны самого Врангеля, и со стороны присутствовавших генералов), то блокированные на Черноморском побережье кубанцы пытались все же воспользоваться предложением союзников. 31 марта 1920 г. Кубанское Краевое правительство заявило, что оно «желает прекратить гражданскую войну и просит союзников взять на себя посредничество для ведения мирных переговоров с Советской Россией» и просит военных представителей Великобритании незамедлительно воздействовать на советское командование в целях прекращения военных действий против Кубанской армии. Аналогичное заявление было отправлено и 11 апреля из Сочи на имя адмирала Де-Робека. Нельзя сказать, что Великобритания игнорировала заявления казаков. Де-Робек со своей стороны заявил о готовности оказать поддержку Кубанской армии и выделил из запасов флота продовольствие и медикаменты. Английский флот несколько раз обстреливал побережье и прикрывал погрузку казаков на транспорты, идущие в Крым. Это тем не менее не приостановило военных действий и не спасло кубанцев от капитуляции[308].

Переговоры же самого Врангеля с советским командованием так и не начались, посредничество Великобритании оказалось ненужным. С возобновлением боевых действий в Таврии в конце мая 1920 г. все официальные контакты с врангелевским правительством были англичанами прекращены. Врангель при своей встречи с британским военным представителем генералом Перси пытался убедить последнего, что «он взял часть той территории, на необходимость коей, для снабжения армии, он указывал с самого начала», и снова запрашивал информацию о «реальных гарантиях… относительно неприкосновенности территорий, занятых ВСЮР, в случае намечавшихся английским правительством переговоров с большевиками»[309]. Несмотря на это, из Севастополя отозвали военную и дипломатическую миссии, и в июне в Лондоне уже шли переговоры о заключении торгового договора с представителями советской кооперации. Британский МИД отказал управляющему отделом иностранных сношений П. Б. Струве в каких-либо переговорах. Главным союзником белого Крыма осталась Франция.

Глава 5

Эволюция политического курса в программных заявлениях лидеров белой Таврии и в проектах реорганизации власти весной 1920 г.

Рассматривая политическую историю белой Таврии весной – осенью 1920 г., нельзя не отметить попыток пересмотра ряда программных положений, имевших базовый характер в декларациях, заявлениях и лозунгах Белого движения в периоды 1919-го и конца 1919 – начала 1920 г. Примером может быть доклад, составленный начальником штаба Главкома ВСЮР генералом Махровым и поданный им сперва на обсуждение Деникину (15 марта 1920 г. – первоначальный, сокращенный вариант), а затем Врангелю (8 апреля 1920 г. более развернутый проект).

В докладе содержался ряд интересных предложений, относящихся к реорганизации политической системы. Они были впоследствии осуществлены в той или иной форме и степени. Применительно к идее проведения Учредительного Собрания предполагалось незамедлительно приступить к выборам в него. Выборы должны были проходить, территориально расширяясь, «по мере очищения соседних областей от большевиков», а первые члены российской Конституанты будут избираться от Крыма. «Таким образом, постепенно была бы избрана большая часть Учредительного Собрания». И хотя самих принципов избирательного законодательства Махровым не излагалось, он полагал необходимым осуществить лозунг «За Учредительное Собрание». Избранные члены Собрания «должны быть привлечены к участию в расширении избирательного процесса». Тем самым можно было начать создание представительной власти для действующей системы управления и заложить основы будущей политической системы, которая не устраняла бы, а преемственно развивала те законоположения, которые были бы уже разработаны и осуществлялись сформировавшейся в Таврии властью.

Говоря о формах государственного устройства, доклад Махрова в основном повторял принципиальные положения, выдвинутые в целом ряде проектов в южнорусском Белом движении в 1919 г. «В декларации (нового Главкома ВСЮР) должен быть смело поставлен лозунг федеративности и единства России (что совершенно не противоречит одно другому, как то мы видим в Америке и Швейцарии)». Тот принцип, который уже начал осуществляться в Соглашении Врангеля с казачьими атаманами, предполагалось, будет развит применительно ко всем государственным новообразованиям на территории бывшей Империи: «Надлежит объявить, что области, в которых сконструировалась власть, будут входить в наше государственное объединение, борющееся с большевиками, как свободные и равные члены, но под знаменем федеративной России и единства; это будет, в настоящий период, выражаться единой верховной властью Правителя в отношении единства командования армией и флотом, единства иностранных сношений. Украина, Грузия, Азербайджан, Латвия, Эстония, Белоруссия приглашаются вступить в федерацию для борьбы с большевизмом».

Махров полагал безусловно необходимым также развитие сотрудничества с земско-городским самоуправлением, для чего оправданными могли считаться все средства – начиная от посещения Главкомом Земского Съезда, «пополненного представителями от всех слоев крымского населения», до привлечения самоуправлений к «помощи в деле снабжения армии». Главкому требовалось при этом не избегать сотрудничества с представительными структурами, а, напротив, поощрять любые формы представительства, например, «созвать специальный крестьянский съезд для обсуждения земельных нужд».

В сфере перемен, происходивших в политической системе, нельзя не отметить предложений Махрова в сфере судебной власти и в судопроизводстве. В числе незамедлительных мер Махров считал важным существенно сократить «огромное бумажное делопроизводство». Следовало бы «прекратить производство дел о мелких преступлениях, совершенных по известное время, например до 1916 года включительно, дабы суд имел возможность разгрузиться от этих дел и приступить к рассмотрению неотложных более важных дел о преступлениях, совершенных в недавнее время»; сократить процессуальные сроки («до сроков, установленных военно-уголовными законами в военное время»); упростить судопроизводство, временно заменить присяжных заседателей «представителями от городских и земских органов самоуправлений»; «разгрузить тюрьмы» и передать от окружных судов «мелкие дела» мировым судебным учреждениям.

В части, касающейся внешней политики, Махров повторял ставший весьма популярным в конце 1919 г. лозунг «общеславянского объединения»: «Версальский договор перекроил карту Европы; появилось много новых государств; некоторые из них нам должны быть особенно интересны, а именно Юго-Славия, Чехия, Галиция и Польша. Необходимо немедленно войти в тесную дружественную связь с Сербией, где у нас еще имеется много друзей, с чехо-словаками, видные руководители которых – Крамарж и другие – до сих пор являются лучшими проводниками русофильской политики. В отношении Галиции необходимо сейчас же поддержать те группы, которые имеют давно уже тяготение к России». «Новые направления» внешнеполитического курса представляли собой, по мнению Махрова, союз с бывшими противниками России – Турцией и Болгарией, а также сотрудничество с Америкой («немедленно использовать ее как для борьбы с большевиками, так и для получения оттуда различных предметов вооружения, снаряжения и питания») и Японией («путем определенного договора с Японией немедленно создать в Сибири новый фронт, объявив там те же принципы демократической диктатуры («левая политика правыми руками». – В.Ц.), которые объявляются новым Главнокомандующим здесь»). В этой связи Махров считал необходимой «немедленную смену всех бывших представителей Русского Министерства Иностранных дел за границей, которые все отошли от действительной жизни» (члены Русского Политического Совещания, Совещания послов. – В.Ц.).

Но особое внимание, в контексте проведения «федеративной политики», следовало бы обратить на равноправное сотрудничество с новыми государствами: «Можно использовать также все окраинные образования, которым ныне угрожает воинствующий большевизм, а именно: Эстонию, Латвию, Литву, Белоруссию, Украину, Грузию, Азербайджан и др.». Здесь Махровым предлагался конкретный план действий: «Надо стремиться создать очаги вооруженной борьбы там, где население с большевистским режимом помириться не может. Такими очагами могут и должны быть Северный Кавказ, Дон, Крым и Украина». Необходимо будет добиться «недопущения разоружения наших войск грузинами, сохранения их для общей и совместной борьбы против большевиков, которые, несомненно, будут стремиться захватить Грузию и Батум. Желательно и необходимо создать на территории Кубани другое ядро, подобное Сочинскому (где сосредоточились части Кубанской армии. – В.Ц.) … С петлюровцами у нас должен быть военный союз…, и при их помощи в первую очередь освободить от большевиков Правобережную Украину». Даже в случае «оставления Крыма» Махров был уверен в возможности переезда армии и правительства на новые «плацдармы»: «Надлежащая работа на Кубани, соответствующая политика с Грузией и Украиной и новый внутренний курс могут дать нам возможность… переброситься в пределы Кавказа и Кубани или Одессы для продолжения борьбы с большевиками».

Практически все вышеперечисленные положения встретили поддержку Врангеля. Главком тщательно выделял особенно важные и интересные для него тезисы и, возможно, использовал их в разработке своего «нового курса». Но вот в отношении тезиса Махрова о «срочной разработке реформы отправления гражданского судопроизводства» Врангель оставил примечательную отметку: «Проект едва ли применим для Крыма при настоящем его положении – осажденной крепости. Аппарат управления во всех отраслях должен быть прост и не носить характера общегосударственной Российской власти, пригодной для управления лишь при нормальном течении жизни страны». Таким образом, Главком обозначил важность отказа от всероссийских притязаний, важность перехода к установлению сугубо региональной системы управления, что в период весны 1920 г. для Врангеля было гораздо актуальнее притязаний на всероссийскую преемственность в Белом движении[310].

В течение апреля – мая 1920 г. политический курс, по убеждению нового Главкома, следовало изменить с учетом «ошибок прошлого». Но если в ноябре 1919 г. – феврале 1920 г. критика политических «ошибок» деникинского правительства указывала в основном на «недостаточный демократизм» и явное преобладание военных методов управления, то весной 1920 г. акцент был перемещен на проблемы тыла, ошибки во взаимоотношениях с казачеством и окраинными «государственными образованиями». В своем интервью представителям крымской печати, данном в апреле 1920 г., Врангель так определил причины военных и политических неудач предшествующего периода Белого движения: «Стратегия была принесена в жертву политике, а политика никуда не годилась. Вместо того чтобы объединить все силы, поставившие себе целью борьбу с большевизмом и коммуной, и проводить одну политику – «русскую», вне всяких партий – проводилась политика «добровольческая», какая-то частная политика, руководители которой видели во всем том, что не носило на себе печать «добровольцев», врагов России… В итоге, провозглашая Единую, Великую и Неделимую Россию, пришли к тому, что разъединили все антибольшевистские русские силы и разделяли всю Россию на целый ряд враждующих между собой образований».

В эти месяцы для Врангеля характерно активное стремление отказаться, хотя бы на словах, от лозунгов «всероссийского характера». Очевидно, что сделано это было скорее по тактическим соображениям. Ведь официально еще продолжалась подготовка к возможному перемирию с РСФСР при посредничестве Великобритании. Поскольку английское правительство (в отличие от советских требований) настаивало на равноправном участии в переговорах советской делегации и делегации ВСЮР, то можно было усмотреть в этом «фактическое признание» (по толкованию норм международного права) врангелевского правительства в той территории, которая прикрывалась белым фронтом. Но положение этого фронта в первые месяцы пребывания в Крыму еще не давало надежд на широкомасштабные наступательные операции, а убеждало лишь в возможностях временного удержания крымских перешейков для подготовки эвакуации. Все это предопределяло переход на положение некоего «лимитрофного характера», выразившееся позднее в образе «острова Крым» (по одноименному роману В. Аксенова). В 1920 г. в ходу был более верный термин – «крепость Крым». Характерен в этом отношении текст приказа о закрытии «Донского вестника»: «Бьет двенадцатый час нашего бытия. Мы в осажденной крепости – Крыму. Успех обороны крепости требует полного единения ее защитников. Вместо этого находятся даже старшие начальники, которые политиканствуют и сеют рознь между частями. Пример этому – штаб Донского корпуса. Передо мной издание штаба – «Донской вестник». Газета восстанавливает казаков против прочих не казачьих частей Юга России, разжигает классовую рознь в населении (крайне субъективная оценка, сложившаяся под впечатлением от статей в первых четырех номерах газеты. – В.Ц.) и призывает казаков к измене России».

Смысл определения «осажденная крепость» можно рассматривать как своеобразную трансформацию принципов «областничества», характерных для первых периодов Белого движения: будучи одним из первоначальных фрагментов модели будущего государственного устройства, областничество давало возможность стабилизировать конкретное положение на местах, в какой-то степени подобное сложившемуся в белом Крыму в 1920 г. Считалось необходимым в первую очередь оживить местную экономику, ввести устойчивый, пользующийся доверием местного населения политический порядок в масштабах конкретной территории (области), отдельного государственного образования, а затем уже включаться в «возрождение России». В упомянутом выше интервью представителям крымской печати генерал утверждал: «Мы в осажденной крепости, и лишь единая твердая власть может спасти положение. Надо побить врага прежде всего, сейчас не место партийной борьбе. Когда опасный для всех призрак большевизма исчезнет, тогда народная мудрость (в представительном Собрании. – В.Ц.) найдет ту политическую равнодействующую, которая удовлетворит все круги населения. Пока же борьба не кончена, все партии должны объединиться в одну, делая деловую внепартийную работу. Значительно упрощенный аппарат управления мною строится не из людей какой-либо партии, а из людей дела. Для меня нет ни монархистов, ни республиканцев, а есть лишь люди знания и труда… С кем хочешь, но за Россию! – вот мой лозунг» (превратно трактуемый в советской и отчасти в современной исторической публицистике как девиз: «Хоть с чертом, но против большевиков!» – В.Ц.).

Врангель так определил основную задачу возглавляемой им власти: «Не триумфальным шествием из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа». Декларировалось намерение создать из Крыма своего рода плацдарм, на котором можно было реализовать новую политическую программу, создать «модель Белой России», альтернативную «России большевистской».

Во время встречи с председателем севастопольского отделения Совещания государственных и общественных деятелей, членом ЦК кадетской партии П. Д. Долгоруковым 15 мая 1920 г. Врангель согласился с тем, что даже «приезд Милюкова желателен и возможен», высказавшись тем самым за «политику свободных рук»: «Я и представителям союзников говорю, что буду благодарен всякому, кто поможет освободить Россию от большевиков. Нам не приходится разбираться, приходит ли помощь от эфиопа, от эскимоса ли, лишь бы это была реальная помощь».

Аналогичные соображения были высказаны Врангелем в беседе с В. В. Шульгиным, приехавшим в конце июля в Крым из занятой советскими войсками Одессы и сотрудничавшим в газете «Великая Россия»: «Политику завоевания России надо оставить… Я добиваюсь, чтобы в Крыму, чтобы хоть на этом клочке сделать жизнь возможной…, чтобы показать остальной России; вот там, у вас, коммунизм, голод и чрезвычайка, а здесь идет земельная реформа, заводится порядок и возможная свобода… Тогда можно будет двигаться вперед, – медленно, не так, как мы шли при Деникине, медленно, закрепляя за собой захваченное. Тогда отнятые у большевиков губернии будут источником нашей силы, а не слабости, как было раньше… Втягивать их надо в борьбу по существу, чтобы они тоже боролись, чтобы им было за что бороться». Схожие позиции высказывал Шульгину и Кривошеин, говоривший о неизбежности «зимовать в Крыму» (зима 1920/21 г.) и «ждать одного из двух исходов: или большевики после всевозможных эволюций перейдут на обыкновенный государственный строй – тогда, досидевшись в Крыму…, можно будет с ними разговаривать… Другой конец… они, вследствие внутренних причин, ослабеют настолько, что можно будет вырвать у них из рук этот несчастный русский народ, который в их руках должен погибнуть от голода… Вот на этот случай мы должны быть, так сказать, наготове, чтобы броситься на помощь… Это значит, что на этом клочке земли, в этом Крыму, надо устроить человеческое житье… Мы, так сказать, опытное поле, показательная станция… С этой точки зрения важны и земельная реформа, и волостное земство, а главное – приличный административный аппарат»[311].

Примечательно, что идея создания самостоятельной «крымской государственности» как своеобразного «образца» для будущей России родилась еще в конце 1918 г., в период создания Крымского Краевого правительства. По тогдашней оценке редактора газеты «Таврический голос» доктора Д. С. Пасманика, «Крым должен показать всей России пример культурной и демократической власти, удовлетворяющей все справедливые требования населения, избегая всех ошибок социалистических увлечений и борясь с большевистской демагогией. Одним словом, политика лабораторного образцового опыта»[312].

Провозглашенный принцип «объединения всей полноты гражданской и военной власти без всяких ограничений, в областях не казачьих», хотя и был воплощением характерной для 1919 г. идеи «национальной диктатуры», в 1920 г. стал уже далеко не абсолютным. Для диктатора гораздо выгоднее было бы использовать полномочия «Правил о местностях, объявляемых состоящими на военном положении», согласно которым гражданские власти, во главе с назначаемым губернатором, подчинялись военному командованию. Тем более сам Врангель, как известно, использовал подобные полномочия в ноябре 1919 г. во время «кубанского действа». Теоретически эти «правила» можно было ввести и на ограниченной территории Таврической губернии, действуя после этого уже безо всякой оглядки на гражданскую администрацию. Но Врангель утвердил другую модель управления. Для управления ограниченной территорией Таврии, находившейся под контролем ВСЮР, стал излишним обширный административный аппарат. При этом Врангель постоянно подчеркивал, что «казачьи области остаются в своем внутреннем самоуправлении самостоятельными», а в других регионах он «намеревался при разрешении вопросов внутренней жизни широко обращаться к помощи общественных сил».

Экономические возможности Крыма как отдельного региона отражались в докладной записке уполномоченного отдела торговли и промышленности В. И. Савицкого на имя Кривошеина, представленной им 11 мая 1920 г. В ней отмечалось: «Если допустить, что Крым мог бы добиться от советской власти хотя бы временного мирного положения, то был бы значительный интерес в том, чтобы этот район смог устроиться с точки зрения экономической и дать, таким образом, своему населению благосостояние, которое было бы, бесспорно, хорошим примером для стран-лимитрофов. Это экономическое улучшение может быть приведено в исполнение только при двух условиях: первое условие, стоящее совершенно вне моей компетенции, неоспоримо – учреждение внутренней администрации, разумной, честной и признанной большинством населения; второе условие – восстановление правильных экономических сношений с иностранными рынками».

Однако нельзя не учитывать и того обстоятельства, что стремление к укреплению «осажденной крепости» никоим образом не допускало создание в Крыму некоего самостоятельного государства, отдельного от «будущей России». Напротив. Лозунги борьбы «за освобождение Русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников (в другой редакции – «разбойников». – В.Ц.), в конец разоривших Святую Русь…, за то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси…, за то, чтобы Русский народ сам выбрал бы себе Хозяина» и при этом «за прекращение междоусобной брани», четко обозначались в воззвании «Слушайте, Русские люди! За что мы боремся?» (от 5 мая 1920 г.), широко распространенном в Крыму. Наконец, накануне наступления, 20 мая 1920 г., Врангелем был издан приказ № 3226, в котором «цели борьбы» определялись также отнюдь не в «крымском масштабе»: «Русская Армия идет освобождать от красной нечести родную землю. Я призываю на помощь мне Русский народ… Призываю к защите Родины и к мирному труду русских людей и обещаю прощение заблудшим, которые вернутся к нам. Народу – земля и воля в устроении Государства. Земле – волею народа поставленный Хозяин. Да благословит нас Бог».

В советской историографии оценка реформ Врангеля проводилась как «режима ничем не ограниченной личной диктатуры», «исторически обреченного». Вместе с тем в настоящее время встречаются утверждения, что этот курс радикально отличался от политического курса Особого Совещания. В качестве основных направлений своей политики Главкомом выдвигались: создание единого антибольшевистского фронта, ради которого следовало отказаться от партийности в политической системе, а также от безоговорочного следования принципам унитарного государства, земельная и земская реформы. В официальном издании «Возрождение Русской Армии» (издано Бюро Русской Печати в Константинополе летом 1920 г.) о начавшемся в конце мая наступлении говорилось не как о стремлении «расширить плацдарм» или «обеспечить Крым хлебными запасами», а как об общероссийском плане действий: «Русские войска своим наступлением стремятся протянуть братскую руку помощи в общей борьбе с большевиками всем противокоммунистическим группировкам, имеющим одну общую задачу – свергнуть коммунизм и всемерно облегчить и помочь русскому народу воссоздать свое Великое Отечество». В результате июньских боев «территория Вооруженных Сил Юга России оказалась увеличенной вдвое, и создана прочная база для восстановления будущей Великой России»[313].

Одно из направлений критики «добровольческой» политической программы относилось к чрезмерно доктринерскому пониманию принципа «непредрешения» основных политических и экономических вопросов до созыва Национального Учредительного Собрания. В официальном сообщении от 19 мая 1920 г. отмечалось, что «основной чертой прежней власти при решении политических вопросов была крайняя неопределенность. Прежнее командование прямо избегало высказать свой взгляд на коренные вопросы внешней и внутренней политической работы. Такая неопределенность, безусловно, явилась одной из серьезных причин той неудовлетворенности, какую питали по отношению к главному командованию самые разнообразные течения русской государственности»[314].

Сам по себе принцип «непредрешения», провозглашенный всеми без исключения белыми правительствами и санкционированный Верховным Правителем России адмиралом Колчаком, был вызван отсутствием легитимной власти во всероссийском масштабе, необходимостью тщательной юридической разработки основных политико-экономических законопроектов, которые должно утвердить будущее Собрание. К тому же военная победа над Красной армией летом – осенью 1919 г. казалась близкой, и с реализацией законов не торопились. Поэтому утверждение об «оригинальности» врангелевского «нового курса», нового в сравнении с предшествующей политикой южнорусского Белого движения, нельзя понимать как отход от политико-правовых принципов, сформировавшихся еще в 1918 г. Отличительной чертой политики 1920 г. стало ее следование нормам не столько юридической правопреемственности, сколько требованию фактической целесообразности.

Наиболее ясно это проявилось в земельной реформе. По оценке Челищева, в 1919 г. «весь подход к разрешению земельного вопроса был построен на юридическом базисе незыблемости прав собственности, а отсюда вытекало стремление к применению государственной властью своих верховных прав на внесение социального мира без нарушения материальных прав бывших собственников и притом без большого ущерба для всего народного хозяйства. При таком подходе все, что произошло за революционное время, не принималось в счет, почиталось как бы не бывшим, кроме признания необходимости произвести саму реформу. Может быть, такой подход был бы правилен в условиях 1904–1905 гг., а не в разгар революции, в период гражданской войны, притом длительной и далеко еще не определившей, кому из нее предназначено выйти победителем. Да, вообще, Комиссия по земельному вопросу (в 1919 г. – В.Ц.) скорее напоминала собрание специалистов, одушевленных стремлением провести важную и коренную социальную реформу, необходимость которой назрела, чтобы этой реформой предупредить на будущее время опасность государственных потрясений. А ведь задача была иная: надо было прежде всего думать о прекращении уже наступившего потрясения и, как на пожаре, бросив заботы о здании, уже безвозвратно преданном огню, направить все силы на сохранение соседних зданий. Требовался, словом, подход не реформаторский, не юридический, а революционный и политический»[315].

Именно поэтому Главком считал необходимым отказ от безусловного «не-предрешения», и был принят курс на незамедлительное проведение реформ, из которых земельная и земская признавались важнейшими и первоочередными, провозглашалось, что «армия должна нести крестьянам землю на штыках». Образ «реакционной военщины» должен был смениться образом «твердой власти, обеспечивающей свободу и порядок». Не случайно «Приказ о земле» был обнародован накануне наступления, а самой доступной формой пропаганды стали листовки с кратким изложением основных положений земельного законодательства.

Изложение сути реформы отличалось краткостью, сосредоточенностью на главном земельном вопросе того времени. Вся земля, в том числе и «захваченная» у помещиков в ходе «черного передела» 1917–1918 гг., оставалась «в распоряжении обрабатывающих ее хозяев», независимо от того, на каком праве это распоряжение основано (тем самым фактически признавался законным «захват» частновладельческих земель после 1917 г.). «Захваченные земли» закреплялись в собственность после уплаты государству за них – ежегодно в течение 25 лет (деньгами или натурой) – «пятикратного среднего за последние 10 лет урожая зерновых» данного района. Развитие единоличных крестьянских хозяйств, закрепление за ними земли на правах собственности составляло основу довоенных реформ П. А. Столыпина, но восстановить нарушенные революционными событиями 1917 г. поземельные отношения было невозможно. Врангелевское правительство оказывалось перед единственно возможным путем – направить стихию земельных разделов в русло организованной земельной реформы – попыткой соединения, казалось бы, несоединимого – революции и реформы. Об этом еще осенью 1919 г. говорил будущий глава МИД Струве: «Сейчас земельный вопрос сводится к тому, чтобы утвердить крестьянскую собственность. Русская революция должна осуществить столыпинскую аграрную реформу… нужно лозунг социалистов-революционеров «в борьбе обретешь ты право свое» окончательно превратить в лозунг «в борьбе обретешь ты право собственности». Ссылки на «революцию» (но в ином смысле, чем в 1917–1918 гг.) были характерны для 1920 г. «Я обратил внимание, – писал Врангель в приказе о реорганизации правительственной деятельности, – на необходимость требования от всех учреждений и лиц, в настоящих условиях, самой напряженной работы. Работа должна идти революционным темпом, рутины быть не может»[316].

Для характеристики идеологических, программных установок белого Крыма 1920 г. показательны статьи, опубликованные в официозных журналах «Русский сборник» и «Военный вестник». Последний останавливался на оценке стратегических и тактических ошибок Деникина и его штаба, в духе критических замечаний Врангеля (недостаточное внимание наступательным операциям на волжском направлении, невозможность соединения с Колчаком, дезорганизация тыла и т. д.). Что касается «Русского сборника», то он представлял собой издание, идеологически близкое к позициям Совета Государственного Объединения России, его учредителями были члены бюро СГОРа Н. Н. Львов и Н. Н. Чебышев. В редакционном предисловии они заявили, что «журнал будет стремиться проводить в жизнь русскую национальную государственную мысль… На южной косе Таврического мыса, среди мавзолеев былой русской славы, мы закладываем небольшой камень возрождающейся сети умственных маяков. Пора собрать мысли, оглянуться на прошлое, подумать о ближайших задачах грядущего трудового дня… Обнаружив наши дефекты, Новороссийская трагедия, в свою очередь, сообщила толчок к той новой творческой работе, которая на маленькой Таврии оживила надорванный организм величайших рыцарей долга и преобразила угасавший дух порыва и подвига».

Львов выступил со статьей «Приказ о земле», в которой (как и Челищев) отметил новаторское существо проводимой земельной реформы: «Когда-то про созданную Бисмарком германскую Имперскую Конституцию говорили, что это искусно налаженный хаос, то же можно сказать и в данном случае. Новые земельные правила – это искусно наложенный аграрный хаос. Законодатель не задавался целью создать нечто вполне совершенное, согласно стройно разработанному плану, а взял и сделал то, что было возможно, применяясь к условиям места, времени и материала». В статье подчеркивалось, что земельные отношения, согласно новому законодательству, будут регулироваться земельными советами, особыми органами, избираемыми самими крестьянами «с представительством от той и другой стороны» (в их работе также принимали участие и землевладельцы). «Это как бы примирительная камера. Решения ее подлежат утверждению уездного комитета под контролем правительства. Дело урегулирования земельных отношений передается на места. Правительство нельзя обвинять в том, что оно защищает исключительно те или другие интересы, нельзя говорить, что оно чего-то не дает крестьянам и как бы оберегает землевладельцев… Благодаря тому, что на местах население привлекается само к проведению закона в жизнь, устраняется вся наличность всегда неизбежно громоздкого и медленно действующего правительственного аппарата… Переход земель из рук землевладельцев в руки нового слоя мелких собственников предписан силой распоряжения правительства. Многие могут увидеть в этом нарушение принципа неприкосновенности частной собственности… Но есть такие положения, когда высший государственный интерес требует жертв ради общей пользы… Так было во времена Великой Реформы 19 февраля 1861 года. Освобождение крестьян было государственной необходимостью». Отличительные положения земельной реформы подчеркивались Львовым, хотя и с определенной идеализацией ее перспектив: «К какому ужасу привел русскую деревню обещанный ими (большевиками. – В.Ц.) социалистический рай, к какому разрушению народных богатств, к варваризации земли, к голоду и вымиранию городского населения. В противоположность социалистическим учениям указ 25 мая говорит: земля не всякому, кто ее захочет захватить, а земля – хозяину, тому, кто умеет ее обрабатывать и добывать из нее наибольшие хозяйственные ценности… Из дикого первобытного состояния средневекового кулачного права земельные отношения переводятся в правовую область. Под хаос, созданный пугачевщиной, подводится фундамент законности… Только при этих условиях земледелец может затрачивать свой труд в землю, уверенный, что результаты его труда не будут у него отобраны… Жертвы, которые должны понести землевладельцы, требуются не ради ненасытной жадности другого класса, не ради демагогии или фантазии социализма, но ради общего блага и высокого государственного интереса».

Общий вывод Львова сводился не столько к важности экономических последствий реформы, сколько к ее социальным перспективам: «Россию называли крестьянским царством, но в России никогда не было организованной крестьянской силы… Сельские массы жили в условиях первобытного хозяйства, в условиях господства кулачного права, приводивших к земельной анархии и дикому самоуправству. Здесь, в деревне, заключается корень сей смуты и крушения государства. Актом 25 мая заложен первый камень для будущего строительства, создается из бесформенной массы новое крестьянство, крепкое на земле, как твердая опора Новой России». Что касается бывших землевладельцев, то, по мнению Львова, «они могут показать тот пример высокой земледельческой культуры, без которой крестьянское хозяйство не может стать на ноги. Только в союзе с землевладельческим классом крестьянство может представить из себя ту общественную силу, которая одна способна вести земское и государственное дело. Забыв вражду и старые счеты, нам нужно приняться за общую работу».

В статье «Крымский исход» Чебышев критиковал «ущербность» доктринерских, узкопартийных, «самостийнических» позиций, способствовавших в немалой степени крушению «деникинской политики». «В екатеринодарский и ростовский периоды мы дышали воздухом революционных пережитков, осевших на мышлении всех, прикасавшихся к делу Добровольческой армии, тягучим илом, остатками всякого наводнения. При разрешении каждого вопроса обсуждались не практические способы его разрешения, а впечатление, которое оно произведет на какого-то фиктивного, не существовавшего русского обывателя, дрожащего за целость всех революционных завоеваний, до новой терминологии включительно (это, в частности, касалось отсутствия четко сформулированных «лозунгов», например, в отношении будущей формы правления. – В.Ц.)». Главное Командование, по оценке бывшего главы управления внутренних дел, «было жертвой политического обмана, своего рода невроза, вызванного революционным шоком. В группах общественных деятелей, собравшихся на Кубани, оно (Главное Командование. – В.Ц.) продолжало видеть выразителей господствующих течений русской общественности, реальной силы, тогда как общественность приказала долго жить, а представлявшие якобы ее деятели – беглецы – были случайно прибитыми в Екатеринодар обломками бесславно рассеянной политической армады». Крайне негативно сказывалось на состоянии управления в 1919 – начале 1920 гг. влияние «местных групп»: «Центробежные силы, обнаружившиеся на некоторых окраинах после падения монархии, создали на местах у местных групп, преимущественно у выскочек местной полуинтеллигенции, особые надежды. Открылось большое политическое поприще, участие в правительственной деятельности, от чего туземцы были отстранены, пока существовала, пока была сильна центробежная власть. Местные деятели эти были, конечно, все демократы, большей частью социалисты, отъявленные федералисты, недоучки, иногда просто малограмотные люди, даже у себя дома не завоевавшие имени. Все, посещавшие заседания Донского Круга или Кубанской Рады, удостоверяют, что эти высокие палаты напоминали не столько парламент, сколько волостной сход… Местные законодатели ненавидели Особое Совещание за его превосходство. Там сидели люди с образованием, именем, государственным прошлым, не считавшие нужным даже о себе заявлять. Круг и Рада шумели, про Особое Совещание никто не слышал, а между тем каждое постановление Особого Совещания, как бы его ни расценивать по существу, являлось актом общероссийского значения».

Другой ошибкой, по мнению Чебышева, стало чрезмерное доверие указаниям из Зарубежья: «Державы-победительницы через прессу, через своих представителей внушали нам необходимость широких демократических реформ, созыва Учредительного Собрания и другие полезные мысли. Над всеми этими внушениями висела угроза отказа в снабжении. Теперь мы несколько более знакомы с ценностью политических предвидений европейского государственного разума. Мы видели, как ни в одном уголке переустроенной ими Европы они не пропустили случая сделать самой крупной для данной местности оплошности, как они разбросали по всему свету чересполосицу и пороховые погреба (оценка решений Парижской мирной конференции и Версальской системы. – В.Ц.). Там вершители судеб человечества приступают к разрешению практических вопросов, имея в запасе два-три общих места, годных для пасторской проповеди, там садятся за стол решать судьбу чужой страны, не зная даже ее географии (актуальное обстоятельство в условиях «пересмотра границ» после окончания военных действий. – В.Ц.) … Там будут вести с ворами и убийцами переговоры, торговать заведомо краденным государственным достоянием (имелись в виду начавшиеся торговые переговоры РСФСР с Великобританией. – В.Ц.) … Мы теперь знаем цену советов наших друзей. Еще недавно они нам советовали войти в соглашение с большевиками (о перемирии. – В.Ц.). Хороши мы были бы, если бы последовали их совету?»

Что же теперь в Крыму? «Мы теперь дома, – полагал Чебышев, – около нас нет больше распоясавшихся хозяйчиков, озлобленных собственным ничтожеством провинциальных политиканов (риторика даже более категоричная, чем в передовицах «Донского Вестника». – В.Ц.) …, около нас нет больше… старающихся жить и строить жизнь по революции, ни тех слепых приверженцев старого порядка, которые приемлют прошлое лишь в целом блоке, без уступок времени, без учета всех пронесшихся над душой народа бурных переживаний… Властью владеет дух, готовый и способный восприять отовсюду все, что необходимо для спасения России, откуда бы оно ни исходило, кто бы его с собой ни принес, будет ли оно революционным или реакционным. Власть доказала широту начинаний и понимания задач времени законом о земле. Она не побоялась поставить во главе гражданского управления самого крупного деятеля дореволюционной эпохи (Кривошеина. – В.Ц.)»[317].

Таковы были основные концепции в идеологии «нового курса». Но при всей их очевидной объективности и целесообразности главным, определяющим фактором оставалось положение на фронте. В силу ряда причин (в переписке с британскими представителями Врангель выделял острый недостаток продовольствия в Крыму) ВСЮР в конце мая 1920 г. перешли от выжидательной и оборонительной тактики к наступательным действиям. В результате удачно проведенных операций, начавшееся наступление в Северной Таврии закончилось не только поражением 13-й советской армии, но и занятием практически всей территории Таврической губернии. К осени 1920 г. фронт уже охватывал уезды Екатеринославской губернии, предпринимались попытки расширения территории за счет Дона и Кубани (десанты в июле – августе). В этой ситуации белая власть снова возвращалась к положению если не «всероссийской», то «южнорусской», но отнюдь не «крымской».

До наступления в Таврии Врангель воздерживался от «общероссийских» заявлений, всячески подчеркивая региональный характер своей власти на ближайшее время. В то время идеи «осажденной крепости» в ряде вопросов уступали место всероссийским лозунгам. В частности, приказом № 3049 от 28 апреля 1920 г. Врангель торжественно заявил о «перестройке Армии на новых началах». Теперь основой армии должны были стать не добровольцы (впрочем, от подобной системы отходили уже в конце 1918 г.), а мобилизованные. «Необходимо теперь же отказаться от старых, неприложимых к новым организационных соединений. Добровольцы и Добровольческий корпус должны иметь наименования – армейские по номерам, а казачьи – по соответствующему Войску». В этой связи Вооруженные Силы Юга России впредь должны были именоваться Русской Армией. Нужно заметить, что предложения о переименовании Добровольческой армии в Русскую были еще летом 1918 г., в рапорте генерала Кутепова Деникину, однако командарм посчитал это «преждевременным» и сохранил не только старое наименование, но и все принципы организации. Теперь, в 1920 г., подобные «предрассудки прошлого» были отвергнуты (правда, формально Врангель продолжал издавать приказы и от имени Правителя и Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России, и одновременно с этим – от имени Главнокомандующего Русской армией).

Наименование «Русская армия» могло применяться в Крыму в 1920 г. и по другой причине. Прежде, в 1919 г., Русской армией назывались все вооруженные силы Белого движения, объединенные под Верховным Главнокомандованием адмирала Колчака (достаточно вспомнить, например, известный приказ-воззвание Колчака (№ 153 от 25 июня 1919 г.) «Офицеры и солдаты Русской армии»). Белые армии Юга России организационно подчинялись Колчаку, и наименование «Вооруженные силы Юга России» вполне соответствовало их региональному значению. После гибели Колчака статус Верховного Главнокомандующего Русской армией переходил к его заместителю, генералу Деникину. Поскольку должность и полномочия Главкома ВСЮР от Деникина, в свою очередь, перешли к Врангелю, то последний мог, очевидно, заявить и о преемственности в отношении командования оставшимися частями белых фронтов во всероссийском масштабе. Во всяком случае, перед Врангелем уже не было формальных препятствий к тому, чтобы официально закрепить наименование «Русская армия» за оказавшимися в Крыму частями ВСЮР. В этом также выражалось явное стремление к утверждению всероссийского, а не регионального значения южнорусского Белого движения в 1920 г.

В белой Таврии полностью сохранялась всероссийская символика Белого дела, хотя и с учетом требований времени (трехцветное государственное знамя сочеталось с Марковским флажком в крыже). Приказом № 3089 от 30 апреля 1920 г. был утвержден новый общероссийский орден Святителя Николая Чудотворца на ленте национальных цветов, со статутом, близким к ордену Святого Георгия. По оценке генерал-майора А.А. фон Лампе, «на всем протяжении и приказа об установлении ордена, и временного о нем положения можно ясно проследить установление тесной связи с орденом Святого Георгия, на кавалеров которого распространялись также и все преимущества, которые предоставлялись кавалерам вновь учреждаемого ордена».

Однако по мнению члена Комитета Ордена Святителя Николая (орденского капитула) генерала от инфантерии В. Е. Флуга, «учреждение ордена Святителя Николая надо признать мерой неудачной, потому, во-первых, что вся обстановка белой борьбы не соответствовала строгим условиям, которыми было обставлено награждение новым орденом; во-вторых, что та же обстановка не могла придать особой привлекательности сопряженным с получением ордена льготам; в-третьих, что орден, учрежденный не Царской властью, не мог приобрести в глазах войска особого престижа».

Наградная система в белом Крыму предусматривала также возврат ко всероссийским традициям вручения наградных знамен полкам (по оформлению «Николаевские знамена» повторяли знамена Императорской армии начала ХХ в.), наградных вымпелов, труб и «знаков на шапки» (наградная лента «За защиту Крыма»). Сохранялся и национальный герб – двуглавый орел, но без «монархических символов»[318].

Глава 6

Правитель Юга России и Правительство Юга России (август – октябрь 1920 г.). Специфика взаимоотношений с южнорусским казачеством и «государственными образованиями» (Украина, Северный Кавказ, Дальний Восток).

Всероссийское признание: ожидания и реальность.

Летом 1920 г. начинается все более заметный переход ко всероссийским категориям политического управления. Сводка «внутреннее обозрение» цитированного выше «Русского Вестника», опубликованная в июле, гласила: «Крым стал центром общерусской власти, а Севастополь – ее столицей». Все чаще использовалось расширенное толкование в отношении территориальных пределов власти Главкома: вместо «Крым» или «Таврия» – «территории Вооруженных Сил Юга России». По оценке генерала Лукомского, «укрепив положение в Крыму и вернув боеспособность армии, генерал Врангель, естественно, стал перед дилеммой: или покориться ультимативному требованию англичан не переходить к северу от Крымского перешейка и тем поставить себя в невозможность не только произвести дальнейшее усиление армии и получить необходимый конский состав, но и обречь все предпринятое им дело на постепенную и скорую гибель вследствие отсутствия в Крыму достаточного количества хлеба, фуража, мяса и жиров; или – пренебречь сделанным ему заявлением и занять северные уезды Таврической губернии, которые своим богатством обеспечивали бы содержание армии и населения и дали бы возможность получить столь необходимый конский состав и пополнить ряды армии новым контингентом бойцов. Генерал Врангель принял второе решение, и оно было выполнено успешно. Союзники, как это и надо было ожидать, признали совершившийся факт»[319].

С развитием наступления в Северной Таврии становилось очевидным, что пополнение продовольственных запасов (если считать эту цель главным мотивом «выхода из Крыма») утратило актуальность. В противном случае армии следовало бы воспользоваться лишь богатыми запасами зерна, сосредоточенными в элеваторах портовых городов Скадовска и Геническа, и незамедлительно «вернуться за Перекоп». Однако наступление продолжалось. 5 июля 1920 г. в развернутом интервью Н. Н. Чебышеву (представлявшему газету «Великая Россия») Врангель с уверенностью говорил уже об общеевропейском значении проводимых операций. Следуя, в сущности, тезисам политической программы еще 1919 года. «Борьба неизбежна…, пока в России не установится настоящая государственная власть любого настроения, но такая, которая будет основана на освященных вековыми исканиями человеческой мысли началах законности, обеспеченности личных и имущественных прав, на началах уважения к международным обязательствам… История когда-нибудь оценит самоотречение и труды горсти русских людей в Крыму, которые в полном одиночестве, на последнем клочке русской земли, боролись за устои счастья человеческого, за отдаленные очаги европейской культуры. Дело Русской армии в Крыму – великое освободительное движение. Это Священная война за свободу и право».

Здесь же Врангель снова подчеркнул смысл термина «Хозяин», использованного им еще в майском воззвании «К Русским людям». Вполне определенно им указывалось на необходимость всероссийского волеизъявления применительно к основным принципам государственного строительства, и в этом смысле фактически провозглашался все тот же лозунг «непредрешения». «Слову «Хозяин» посчастливилось… Хозяин – это сам русский народ. Как он захочет, так и должна устроиться страна. Если он пожелает иметь монарха, Россия будет монархией. Если он признает полезной для себя республику – будет республика… Я беспрекословно подчиняюсь голосу русской земли». Одновременно с этим Главком коснулся и т. н. «еврейского вопроса», отметив очевидную связь происходивших на Юге России погромов с катастрофическим падением общественного правосознания: «Всякое погромное движение… я считаю государственным бедствием и буду с ними бороться всеми имеющимися у меня средствами. Всякий погром разлагает армию… Утром они громят евреев, а к вечеру будут громить остальное мирное население… В стране, где анархия и произвол, где неприкосновенность личности и собственности ставится ни во что, открыт простор для насильственных выступлений одной части населения против другой».

Немало способствовали росту общероссийских настроений перспективы признания «правительства Вооруженных Сил Юга России де-факто» со стороны Франции и, как на это надеялись в Таврии, со стороны других иностранных государств. В военно-стратегическом отношении Главному Командованию становилась ясной невозможность дальнейшего развития операций без опоры на сопредельные с Таврией южнорусские территории. Наиболее близкими и перспективными (с точки зрения пополнения армии и поддержки со стороны населения) направлениями считались Дон и Кубань. Туда стали готовиться десантные подразделения, призванные стать основой для последующего развертывания в казачьи полки и дивизии. Все вышеприведенные обстоятельства стимулировали подготовку к заключению более прочного военно-политического союза с казачеством, влияли на интенсивную разработку оптимальной модели государственного устройства на белом Юге. Врангель считал, что «для заключения соглашения с казаками обстановка была благоприятной…; чувствуя недоверие в строевых частях, находясь в полной зависимости от Правительства Юга России, атаманы и их правительства всячески искали сближения с Главным Командованием. Донской атаман генерал Богаевский и терский – генерал Вдовенко были сами по себе чужды «самостийности». Они лишь не имели ни широкого государственного кругозора, ни должной силы характера, чтобы бороться с демагогией казачьих политиков»[320].

Важнейшим звеном в процессе создания политических структур в белой Таврии стал договор, официально озаглавленный как «Соглашение между Правителем и Главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России и Атаманами и правительствами Дона, Кубани и Терека и Астрахани», торжественно заключенный 22 июля 1920 г. в Севастополе. Новое Соглашение основывалось на преемственности и «развитии Соглашения от 2 апреля». Главное в новом Соглашении – попытка максимально подробно разработать пределы полномочий власти Главного Командования и казачьих государственных образований. В новом тексте первым же пунктом гарантировалось: «Государственным образованиям Дона, Кубани, Терека и Астрахани обеспечивается полная независимость в их внутреннем устройстве и управлении». Вторым пунктом реорганизовывалась структура Совета Начальников Управлений при Правителе и Главнокомандующем. В Совет вводились «с правом решающего голоса по всем вопросам» Председатели Правительств Государственных Образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани или заменяющие их Члены сих Правительств». Третий пункт несколько изменял систему управления вооруженными силами применительно к казачьим частям. Подтверждался уже общепринятый принцип, согласно которому «Главнокомандующему присваивается полнота власти над всеми вооруженными силами Государственных Образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани», но при этом делалось важное дополнение, утверждавшее, что военная власть Главкома распространяется «как в оперативном отношении, так и по принципиальным вопросам организации армии».

Тем самым, в отличие от существовавшей вплоть до Соглашения от 2 апреля системы, при которой организационная структура, военные уставы, чинопроизводство, награждения относились к компетенции казачьих органов (на Дону), а Главком имел полноту командования только действиями на фронте, теперь казачьи воинские части целиком и полностью переходили в подчинение Главного Командования. Соглашение развивало и другие положения. Мобилизации в казачьих областях должны были теперь проводиться по нормам «не менее сроков и категорий», установленных на остальных территориях, занимаемых Русской армией. Вопросы снабжения армии определялись «особой разверсткой», налагаемой как на «территории ВСЮР», так и на казачьи области. «Управление железнодорожными путями и магистральными телеграфными линиями» оставалось в ведении Главкома. Ликвидировалась крайне негативно отражавшаяся на экономических связях таможенная система: устанавливались «общая таможенная черта и единое косвенное обложение», отменялись «всякие таможенные заставы и досмотры между отдельными территориями». Важное значение имел восьмой пункт, устанавливавший «единую денежную систему», при которой «эмиссионное право осуществляется Правителем и Главнокомандующим», при этом, во избежание упреков в завышенной инфляции, «размеры эмиссии определяются постановлениями Совета Начальников Управлений при Правителе и Главнокомандующем, при непременном участии Представителей Государственных Образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани» с последующим утверждением Главкомом. Само установление денежной системы и «распределение денежных средств, получаемых от эмиссий», составляло предмет «дополнительных соглашений». Практически неизменным по сравнению с Соглашением от 2 апреля оставался пункт, регулирующий «соглашения и переговоры с Иностранными Правительствами». И в сфере «политической», и в «области торговой политики» они осуществлялись Правителем и Главнокомандующим. Но в случаях, когда «переговоры эти касаются интересов одного из Государственных Образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани», Врангель обязан был «предварительно входить в соглашение с подлежащим Атаманом».

Окончательная ратификация данного соглашения предполагалась после «освобождения территории Государственных Образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани», на сессиях казачьих представительных учреждений. Но, несмотря на это, оно «принимало силу тотчас по его подписании» и «устанавливалось впредь до полного окончания гражданской войны». Учитывая конституционное право казачьих областей, можно предположить, что в него были бы внесены определенные коррективы, однако существа договора они бы не изменили. Нужно учесть также, что на Кубани и Астрахани предстояли перевыборы представительных органов, и их новый состав мог быть достаточно лояльным по отношению к Главному Командованию. Соглашение было подписано в пяти экземплярах – по одному для каждого из атаманов и для Главкома. Подписи атаманов под договором были вполне правомочными и контрассигновывались главами краевых правительств. От имени Главного Командования его подписали Врангель, Кривошеин (в наименовании должности «Председатель Правительства») и Шатилов. От Всевеликого Войска Донского договор подписал атаман Богаевский и и. о. председателя Совета управляющего отделами М. В. Корженевский (бывший управляющий отдела финансов); от Кубанского Края – и. о. атамана Иванис и «за председателя Кубанского правительства» генерал-майор Захаров (управляющий Министерством внутренних дел); от Терского Войска – атаман Вдовенко и глава правительства Е. Н. Букановский; от Астраханского Войска – атаман Н. В. Ляхов и председатель правительства Санжи-Баянов.

К Соглашению был приложен Дополнительный Протокол, который, хотя и не рекламировался широко, в отличие от текста самого договора конкретизировал довольно широкий спектр взаимоотношений с казачеством. Применительно к вопросам военного управления вводилось право Главкома переводить отдельные воинские части из одного соединения в другое, утверждалось единообразие штатных расписаний, норм снабжения обмундированием и вооружением. Порядок чинопроизводства осуществлялся на уровне специальной Комиссии при военном управлении, в которую включались представители от всех казачьих областей. Награждения общероссийскими орденами, практиковавшиеся до лета 1920 г., «на время гражданской войны приостанавливались» (они были заменены награждениями орденом Святителя Николая Чудотворца), за исключением «награждений Георгиевскими крестами и медалями солдат и казаков». Что касается установления служебных преимуществ для кавалеров орденов Великомученика Георгия и Святителя Николая, то они решались атаманской властью. Назначения на должности от командиров полков и выше производились властью Атаманов, но с согласия Главкома. Перевод казачьих офицеров в неказачьи части и обратно регулировался по соглашению Главкома с соответствующими Атаманами.

Вопросы «продразверстки» для снабжения фронта также регламентировались Комиссией, состоящей на паритетной основе из представителей казачьих Областей и Главного Командования. Аналогичная Комиссия создавалась с целью «разработки норм косвенного обложения и распределения доходов от них». Своеобразно решался вопрос регулирования железнодорожного транспорта: предполагалось создание специальных «железнодорожных округов» на территориях казачьих областей и районов ВСЮР. Начальники данных округов назначались Главкомом «по представлению Войсковых Атаманов», а общее руководство ими осуществляло Управление Путями Сообщения в составе врангелевского правительства. При данном Управлении создавались коллегиальные органы, включавшие в свой состав представителей казачьих областей «с правом решающего голоса». В ведении казачьих органов управления оставались «водные и шоссейные пути сообщения», а также подразделения железнодорожной стражи. «Согласно с общегосударственными узаконениями по вопросам внешней торговли и существующими торговыми договорами и конвенциями», краевые правительства получали право «производить коммерческие операции как в пределах России, так и за границей». «Общегосударственные законы» признавались обязательными и в отношении работы портовых и таможенных управлений на казачьих территориях.

Значение заключенного Соглашения было достаточно важным для последующей эволюции политического курса Белого движения. Теперь главы казачьей власти получали места в правительстве при Главнокомандующем и равные права со всеми остальными его членами (при том, что их собственные властные полномочия в пределах казачьих областей никак не оспаривались). Завершилось состояние, характерное для периода 1918–1919 гг., при котором казачьи представители и Главное Командование осуществляли свои властные полномочия в разных «вертикалях», что провоцировало (при всей формальной общности политических и идеологических позиций) постоянные противоречия.

Линия политического взаимодействия, намеченная Южнорусской конференцией государственных образований и прерванная созданием южнорусской власти, продолжилась в Таврии. Все возникающие противоречия следовало разрешать теперь в пределах создаваемых коалиционных Комиссий. Безусловно позитивным этапом следовало считать утверждение Дополнительного Протокола к Соглашению, который впервые за всю историю южнорусского Белого движения, с максимально возможной в тех условиях детализацией, устанавливал пределы полномочий между казачьими структурами и давал возможности к поиску компромиссов, столь необходимых для создания единого антибольшевистского фронта. Соглашение и Дополнительный Протокол создавали возможность бесконфликтного разграничения полномочий между отдельными регионами России, могли стать основой для последующих договоренностей между ними и Главным Командованием, претендовавшим на фактическое выражение всероссийской власти.

И безусловно важным было то, что Соглашение не стало всего лишь одним из проектов будущего государственного устройства, как это было во время работы Южнорусской конференции, а вступало в действие сразу же после его подписания. Как отмечал генерал Лукомский, чтобы «приступить к планомерному развитию операций против большевиков…, требовалось объединение всех противобольшевистских сил, и генерал Врангель пошел по пути, вызвавшему впоследствии столько критики, – соглашения с Грузией, украинцами, поляками и проч…»[321].

В Соглашении явственно отражался принцип федеративного устройства, предполагавшийся в качестве основы будущей всероссийской модели. Как ни парадоксально, но именно через отказ от унитарной модели государственности и переход к федерализму Врангель закладывал иную, федеративную модель «Единой России», объединенной не столько политическими, сколько экономическими, финансовыми, военными (борьба с общим противником) факторами. Объединение, которое строилось бы на взаимной заинтересованности и взаимодействии. Не случайно глава Совещания послов Гирс, будучи в Париже, в сообщении для местной печати о программе и целях врангелевского правительства отмечал: «В том, что касается государственных образований, создавшихся на территории России, Правительство Юга России, в духе взаимного доверия и сотрудничества с ними, будет преследовать объединение различных частей России в одну широкую федерацию, основанную на широком соглашении»[322].

Закономерно и то, что именно в день успешной высадки десанта на Кубань, 1 августа 1920 г., Врангель издал приказ № 103, в котором делал акцент на перспективах военных действий в Таврии, на Кубани и Дону после заключения Соглашения. В приказе говорилось: «В братском единении, перед грозной опасностью я заключил с Вашими Атаманами и Правительствами крепкий союз. Мы не положим оружия, пока не освободим от красного ига Родную Землю, пока не спасем Матушку Русь! (ни о каком перемирии с советской властью или об ограничении военных операций пределами Крыма речи уже не шло. – В.Ц.). Пусть живы вольности казачьи, и мудрость казачья строит жизнь в Родных Краях». В том же духе говорилось и о будущем Учредительном Собрании: «Встретятся во Всероссийском Народном Собрании казак и горец, горожанин и крестьянин, и их устами скажет русский народ, какой быть новой России».

Идеи всероссийского единства выражались также в красноречивом приказе донского атамана Богаевского (№ 362 от 1 августа 1920 г.), отметившего, что соглашения с Врангелем имели цель «точно определить взаимоотношения Казачьих Областей с Главным Командованием во избежание всяких недоразумений в будущем и направить все наши силы к единственной великой цели – освобождению нашей родной Земли от власти каторжников и убийц и водворению на ней мира и порядка… Не разъединение всех русских сил во имя призрачной самостоятельности отдельных областей, ласкающей самолюбие нескольких ничтожных честолюбцев, стремящихся к власти… несут эти договоры: не отнимая у нас ничего из вольностей и прав, отцами и дедами и нашей кровью добытых, сохраняя в неприкосновенности привычный строй нашей внутренней казачьей жизни, они еще раз напоминают всем, для кого «Родина» – не пустой звук, что только при взаимном доверии и полном единении всех Русских людей мы, родные дети еще так недавно могучей и великой России, достигнем спасения и счастья нашей Матери. В единении – сила!»

Схожие настроения выражали заявления представителей власти на Кубани, бывших в Крыму. Показательно, что накануне десанта на Кубань, 7 июля, в Севастополь из Варны прибыл бывший кубанский атаман генерал-лейтенант А. П. Филимонов, известный своей лояльностью к политике Главного Командования. Он получил назначение на должность помощника начальника десанта генерала Улагая по гражданской части. Предполагалось, что, по меньшей мере до выхода к Екатеринодару, на Кубани будут действовать законы «военного времени», при которых власть Улагая и Филимонова становилась диктаторской. Очевидно, поэтому в проекте устройства гражданского управления на Кубани предусматривалось временно назначить Улагая военным губернатором, а выборных атаманов отделов – «заменить районными комендантами». В своей речи в станице Таманской глава правительства Иванис заявил, что казаки – десантники «пришли сюда, на условиях, заключенных с Главнокомандующим Русской Армией, и во внутреннем управлении Кубани – мы хозяева. Мы будем жить и управляться на основании своих обычаев и правил, а не присланными из Москвы комиссарами… Я призываю вас взяться за оружие и идти спасать Родную Землю».

В самом Кубанском крае, когда в нем установилась советская власть, развернулось повстанческое («бело-зеленое») движение, в котором наиболее активно участвовали казаки Лабинского и Баталпашинского отделов во главе с генерал-майором М. А. Фостиковым. Сведенные летом 1920 г. в Армию Возрождения России казаки-повстанцы стремились к взаимодействию с частями Русской армии и готовы были поддержать десантную операцию из Крыма на Кубань. Сам Фостиков провозглашал, что, как старший в чинах, «именем Главнокомандующего Русской Армии генерала Врангеля подчиняет себе все зеленые вооруженные силы Кубани». В начале августа Фостиков «быстро выдвинулся с гор в равнинную часть Кубани и подошел к Армавиру». Обладание крупным городом или станицей сразу же придавало повстанческому движению новый статус, при котором можно было бы уже заявлять о реальной власти в пределах занимаемого округа. Однако ни армии Фостикова, ни десанту Улагая так и не удалось соединиться, и после поражения десантной операции в сентябре 1920 г. казаки-повстанцы, разоружившись, отошли в Грузию, откуда были эвакуированы в Крым, войдя в состав Русской армии[323].

Но, как и следовало ожидать, о своем несогласии с Соглашением вскоре заявили члены Президиума Кубанской Краевой Рады, оказавшиеся в Тифлисе. 9 сентября 1920 г. было опубликовано в печати и разослано представителям иностранных дипломатических миссий в грузинской столице сообщение о том, что Президиум «не может признать это соглашение, так как оно находится в резком противоречии с Кубанской Конституцией». Аналогичная точка зрения была высказана главой иностранной кубанской делегации Бычем. Считалось, что Соглашение – лишь «результат исключительно неблагоприятной обстановки, в которой в Крыму находились казаки», и имеет исключительно временный характер, впредь до того момента, когда собравшиеся представительные учреждения южнорусских казачьих войск не аннулируют или существенно не изменят его «похабное» содержание. В июле 1920 г. членами Рады (Ф. К. Воропинов, Ф. Т. Аспидов и др.) был создан Союз Освобождения Кубани, поставивший своей задачей не только «освобождение Кубани от большевистской власти», но и «создание самостоятельной Кубанской Республики», а также признание «целевого объединения всех антибольшевистских сил – казаков, горцев, грузин, украинцев, татар, Врангеля» (актуальный «иногородний вопрос» решался так: кто жил на Кубани до 1914 г., тот может стать гражданином Кубани). Конечно, нельзя было не учитывать позиций вероятных противников Соглашения, однако, согласно позиции самого донского атамана, вряд ли можно оценивать этот договор как «подавление казачьих свобод», поскольку предоставление казачьим войскам еще большей, чем в Соглашении, степени свободы приводило бы уже к конфедеративному устройству, на что Врангель в условиях гражданской войны вряд ли мог согласиться[324].

Не мог оставаться неизменным после Соглашения и статус Совета Начальников Управлений. Накануне десантной операции на Кубань был подписан приказ № 3504 от 6 августа 1920 г., переименовавший Совет в Правительство Юга России с включением в его состав «представителей казачьих государственных образований»: «Ввиду расширения занимаемой территории и в связи с Соглашением с казачьими Атаманами и Правительством, коим Главнокомандующему присваивается полнота власти над всеми вооруженными силами государственных образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани, Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России впредь именуется Главнокомандующим Русской Армией, а состоящее при нем Правительство – Правительством Юга России. Означенное Правительство, включая в себя представителей названных казачьих образований, имеет во главе Председателя и состоит из лиц, заведующих отдельными управлениями». Данный приказ был подписан Врангелем уже не по статусу «Правителя и Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России», а по статусу «Правителя Юга России и Главнокомандующего Русской Армией». 23 августа 1920 г. этот приказ был передан Струве через Нератова Гир-су, для последующей передачи всем «посольствам и миссиям», однако, как было отмечено на подлиннике, «получ. 1 ноября 1920 г.», то есть в уже последние дни белого Крыма[325].

Один из ведущих современных исследователей белого Крыма, С. В. Карпенко, правомерно утверждает, что образование Правительства Юга России, «не меняя ни сути военно-диктаторской власти Врангеля, ни положения правительства как совещательного органа при Главкоме, важно было как для обоснования распространения власти Главкома на казачьи области, так и для придания этой власти более гражданского и общероссийского облика»[326].

С большой долей вероятности можно предположить, что в случае реализации дальнейшего наступления на южнорусские губернии могла бы произойти следующая эволюция власти: либо в состав правительства вошли бы руководители других антибольшевистских структур на правах, очевидно, совещательного голоса, либо Правительство Юга России стало бы основой для создания нового органа представительной власти, в составе которого были бы, несомненно, и депутаты от казачества (на момент лета – осени 1920 г. представительство в уже существующих структурах исполнительной власти считалось более оправданным, чем опора на «ненадежные» казачьи «парламенты»). Тем самым врангелевское правительство стало бы тем реальным центром, вокруг которого, как провозглашали официальные лозунги, сосредоточивались бы все реальные и потенциальные антибольшевистские силы.

Правда, при этом диктаторский характер власти Врангеля практически сохранялся бы. Соглашения с атаманами делали его диктатором со своего рода «делегированным» представительством. Но генерал по-прежнему мог единолично издавать приказы, не требовавшие дополнительных контрассигновок «со стороны подлежащих министров», и утверждать законодательные акты без предварительного их обсуждения в правительстве, что в принципе соответствовало статусу актов издаваемых «в порядке верховного управления» (как и в государственном праве Российской Империи). Различались только «статусы» приказов, как и во время «правления Деникина». Врангель (как «Правитель») подписывал приказы «по Гражданскому Управлению», а также (как Главнокомандующий) «по Военному Управлению». Подобная специфика отношений между Врангелем и правительством объясняется и разграничением полномочий Правителя Юга России и Правительства Юга России (в отличие, например, от 1919 г., когда Верховный Правитель и Совет министров составляли совокупное единое Российское правительство). Правительство Юга России не было полноправным органом, сочетавшим полномочия исполнительной и законодательной власти, а сохраняло совещательные функции при Правителе – единоличном диктаторе. Правда, Кривошеин (на «личном доверии» и по должности Помощника Главнокомандующего) имел право лично подписывать приказы Правителя Юга России, но с обязательном указанием «За Главнокомандующего». В этом случае приказы уже контрассигновывались «подлежащим министром».

Очевидно, что подобный статус Правительства Юга России имел временный характер и по мере расширения территории, усложнения административно-управленческого делопроизводства и усиления «всероссийского» статуса, неизбежно эволюционировал бы в сторону усиления полномочий как отдельных министров, так и кабинета в целом.

Показательный проект усиления роли Правительства был предложен И. И. Тхоржевским, бывшим начальником департамента в Управлении земледелия (при Кривошеине), ставшим с августа 1920 г. управляющим делами кабинета. Он предлагал вернуться к ряду положений правового статуса Совета министров в Российской Империи, в частности, к разделению на Большой и Малый Советы, в которых будут заседать сами министры и товарищи министров соответственно. По оценке Михайловского, «врангелевское правительство можно было смело уподобить губернскому правлению, Тхоржевский подходил с важностью царского управляющего делами Совета министров… Нет сомнения, что все это деление на Большой и Малый советы министров просто не существовало в Севастополе: пенсий в то время не назначали, и акционерные общества во врангелевскую пору не плодились как грибы»[327].

Наряду с усилением исполнительно-распорядительных прерогатив продолжался процесс усиления «сотрудничества власти с общественностью». 28 августа 1920 г. было утверждено Временное Положение о Совете по делам торговли и промышленности, на который возлагалось «предварительное обсуждение» законопроектов, касающихся экономических и финансовых вопросов. В его состав («на коалиционной основе») вошли «члены по назначению» (двое от Управления финансов, один от Главного отдела военных сообщений и по одному от каждого из четырех отделов Управления торговли и промышленности) и «члены по избранию», представлявшие Всероссийский Съезд торгово-промышленных союзов (5 человек), а также Совет Съезда мукомолов, Союз судовладельцев Черного и Азовского морей, Союз солепромышленников, Всероссийский Союз сельских хозяев, Совет Съезда горнопромышленников, Союз нефтепромышленников (по одному от каждой структуры) и по одному от кредитного и потребительского отделов Объединения кооперативных организаций[328].

Помимо вовлечения казачьих Областей в создание «единого антибольшевистского фронта», важными были и стратегические перспективы сближения с Украиной. Если на протяжении 1919 г. деникинское правительство и сам Главком ВСЮР твердо стояли на позиции «непризнания» любых военных или политических структур, связанных с Украинской Народной Республикой (УНР) или Западноукраинской Народной Республикой (ЗУНР), то в 1920 г. положение стало иным. Лидеры УНР С. Петлюра и В. Винниченко рассматривались командованием ВСЮР фактически как «вне закона». «Идея украинской самостоятельности обязана своим происхождением германскому Генеральному штабу… Добровольческая армия ставит себе задачей восстановление Единой и Неделимой России путем освобождения ее от большевиков и свободного объединения всех разрозненных областей в одно целое. Отсюда само собой вытекает, что всякая попытка отторгнуть от России какую-либо область рассматривается Армией как изменническое действие. Именно такой изменой являются попытки разных лиц и партий разорвать связи малорусского народа с остальными областями Русского Государства». Такие политические установки были господствующими в южнорусском Белом движении на протяжении почти всего 1919 г.[329].

Несмотря на столь жесткие политические установки, контакты с представителями «украинской государственности» начались еще с осени 1919 г., когда на левом фланге ВСЮР, в зоне наступления Полтавского отряда генерал-лейтенанта Н. Э. Бредова (Войска Киевской области), белые войска вошли в соприкосновение с войсками Украины. 30 августа 1919 г. белые полки вошли в Киев. В это же время в юго-западные предместья города вступили части Галицкой армии под командованием бывшего генерала Императорской Австро-Венгерской армии А. Кравса. Между Кравсом и генералом Бредовым было заключено соглашение, по которому галичане отходили от города на 30 км. Кроме того, Бредов признал Галицкую армию регулярной экстерриториальной армией, а Кравс признавал ВСЮР в качестве территориальных и регулярных войск. Этот пункт был особенно важен, поскольку статус ВСЮР определялся как Вооруженные силы Российского государства и позволял считать занятие войсками ВСЮР Киева как российского города. Экстерриториальность же армии Кравса, в свою очередь, позволяла говорить как минимум о возможности признания Галиции (Западноукраинской Народной Республики) фактически существующим государственным образованием.

Ни ВСЮР, ни Галицкая армия не исключали совместного ведения военных действий против отступивших частей РККА. «Борьба между Добрармией и гали-цийскими войсками прекращается», но при этом «участия в борьбе Добрармии против Петлюры галичане не принимают». Предполагался обмен представителями сторон для координации действий и наблюдения за выполнением соглашения. Невыполнимым фактически остались лишь пожелания об удалении из состава Галицкой армии бывших офицеров немецкой и австро-венгерской армий (пришлось бы «удалить» большую часть командного состава галичан и самого командующего)[330].

Начать переговоры с представителями ВСЮР должен был и глава делегации УНР, находившийся в Фастове бывший Главнокомандующий Галицкой армией генерал-полковник М. В. Омельянович-Павленко. Бредов отказался встречаться с представителями Петлюры (в отличие от галичан) и заявил, что подвергнет их аресту. Однако соглашение Кравса с Бредовым не признал правомерным президент Западноукраинской Народной Республики Е. Е. Петрушевич, из-за чего оно имело характер только двустороннего военного договора, а не государственного акта. И хотя вероятность конфликта, казалось, была исчерпана, перспектива сотрудничества галичан и добровольцев не устраивала лидеров Украинской Республики. 22 сентября 1919 г. Головной Атаман С. Петлюра, заручившись поддержкой со стороны большевистского Совнаркома, особым циркуляром заявил о начале наступления на Киев и Одессу с целью освобождения Украины от деникинской «реакции».

Возможно, что продуманная, взвешенная национальная политика в рамках приведенного выше соглашения смогла бы разрешить проблемы, с которыми пришлось столкнуться белой армии. Но обстановка ожесточенной междоусобной войны и разрухи, борьбы за власть в регионе не способствовала этому. В результате два звена антибольшевистской борьбы – Белое движение и украинское национальное движение – оказались противопоставлены. Главноначальствующий Харьковской области генерал-лейтенант В. З. Май-Маевский издал распоряжение, запрещавшее преподавание украинского языка и Украиноведения в казенных школах (в частных таких ограничений на было). В Киеве началось жесткое противостояние «националистов» («Блок русских избирателей» Шульгина) и «Национального объединения», стоявшего на позициях «украинизации» образования. Прекратилось также издание литературы на украинском языке.

Говоря о значимости для южнорусского Белого движения сотрудничества с деятелями украинского движения, нужно иметь в виду, что политическая программа украинского правительства отличалась от политических позиций Особого Совещания. По оценке украинского историка-эмигранта А. Дикого, «отношение руководителей политики надднепрянской Украины к Деникину было резко отрицательным. И вовсе не по причинам национальным… Не надо забывать, что все они были не только социалисты, но и социалисты левые, с большим уклоном к большевизму, а потому не имели никакой надежды не только удержаться у власти, но даже и получить возможность свободной деятельности в случае победы Деникина»[331]. Так, например, в земельной политике они выступали за «социализацию земли», уничтожение помещичьих хозяйств и уравнительное перераспределение земли внутри «громады» (украинской общины). Непримиримым было и их отношение к русской культуре, русскому языку, и особенно к Православной Церкви. Православные храмы и приходы закрывались, священники изгонялись, а их место занимали униаты.

Войска Киевской области под командованием генерала Драгомирова отразили попытки Запорожского корпуса полковника В. П. Сальского наступать на Киев. Перейдя в контрнаступление, белые оттеснили украинские части к Житомиру. Из армии УНР началось дезертирство, еще большим бедствием стала для нее эпидемия тифа. Что касается Галицкой армии, то она, и прежде расположенная к союзу с добровольцами, 3 ноября 1919 г. официально вошла в состав ВСЮР и была отправлена в Одессу на переформирование. Переименованная после подписания соглашения в Украинскую Галицкую армию, она переводилась «в полном составе, с этапными установлениями, складами и железнодорожным составом… на сторону Добрармии и перешла в полное распоряжение Главного Командования Вооруженных Сил Юга России через Командующего Войсками Новороссийской области». Определенный «суверенитет» армии гарантировался. По воспоминаниям Главноначальствующего Новороссии генерал-лейтенанта Н. Н. Шиллинга, договор от 3 ноября 1919 г. обеспечивал соблюдение «организации и внутреннего распорядка» Галицийской армии, а «разрешение вопроса о политических взаимоотношениях временно откладывалось, но «за диктатором Галиции» (которым был в то время Петрушевич) сохранялось право руководства и контроля над внутренней жизнью армии». Еще в сентябре в состав Войск Киевской области вошли повстанческие отряды атаманов Струка (1-й Малороссийский Партизанский отряд), Карпенко, Уварова. Подтверждалось неучастие Галицкой армии в операциях против войск УНР. Правда, подобный союз уже мало что дал ВСЮР. В это время «поход на Москву» уже закончился, белые армии отступали, и только левое крыло фронта, опиравшееся на Киев, держалось до начала декабря[332].

Летом 1920 г. сближение ВСЮР с антибольшевистскими силами на Украине происходило в расчете на взаимодействие в рамках единого фронта против Советской России. События советско-польской войны побуждали врангелевское правительство к сближению с украинскими военными и политиками. В августе Нератов телеграфировал из Константинополя в Париж Маклакову о намерениях Врангеля перенести военные операции с Дона и Кубани на Украину: «Крупные успехи поляков в борьбе с красной армией дают впервые за все время борьбы возможность путем согласованных действий между польской и русской армиями, под высшим руководством французского командования, нанести советской власти решительный удар и обеспечить миру всеобщее успокоение и социальный мир… После Главнокомандующий ставит перед французским правительством и командованием вопрос о создании общего и связного фронта вместе с поляками против большевиков, при руководящем участии французского командования. В таком случае наши стратегические планы подлежали бы изменению и центр тяжести переместился бы на Украину»[333].

К этому времени десанты на Дон и Кубань завершились серьезными неудачами. Донской десант полковника Ф. Д. Назарова был уничтожен. Кубанская десантная группа Улагая также не смогла пробиться к Екатеринодару и, несмотря на пополнения за счет казаков-добровольцев, понесла значительные потери. По оценке генерал-майора В.Н. фон Дрейера, «Таманская операция – первая крупная неудача Русской армии. Моральное значение ее было огромно. В частях пошли разговоры, раньше не имевшие места. Рядовое офицерство в первый раз усомнилось в своих генералах». Начальник штаба Корниловской ударной дивизии полковник Е. Э. Месснер отмечал, что «только сильные и вполне здоровые войска могут более или менее безнаказанно переживать неудачи, но для болезненного организма Крымской армии всякий удар имел роковое значение. Возвращение десанта выявило самым жестоким образом слабость армии и разрушило надежду на кубанских казаков, а следствием этого был надлом духа, чувствовавшийся и на фронте, и в тылу… Надлежало что-либо предпринять, так как промедление и потеря инициативы грозили смертью». Еще более пессимистично оценивал эту ситуацию, правда – позже, находясь в эмиграции, Г. Раковский: «Судьба антибольшевистского движения на Юге России была предрешена, ибо план перенесения базы в казачьи области потерпел полное крушение». А тогда, в то время, ни в официальных заявлениях, ни в публикациях крымской прессы не выражалось сомнений в оправданности проводимых операций и «временном» характере неудач, постигших десанты. Сам же Раковский признавал, что «настроение кубанцев было такое, что они снова готовы были принести большие жертвы, чтобы попасть к себе на Родину. Также были настроены и донцы». «Возвращаться в Крым» не было намерений ни по военно-стратегическим (строились расчеты на возможность развития наступления в Таврии), ни по военно-политическим соображениям (надежда на дальнейшее развитие нового «центра Белого движения» всероссийского значения), ни по соображениям «международного характера». По оценке Врангеля, «отход за перешейки не только обрекал нас на голод и лишения, но, являясь признанием невозможности продолжать активную борьбу, создавал угрозу лишения нас в дельнейшем всякой помощи со стороны Франции. Засев в Крыму, мы перестали бы представлять угрозу советскому правительству и тем самым теряли всякий интерес в глазах западных держав». Эти же доводы высказывал и начальник штаба десантной группы генерал-лейтенант Д. П. Драценко: «Отход всех наших сил за линию Сальково – Перекоп… приводил к закупориванию наших сил в Крыму, страшному падению наших денег, голодовке всего Крыма и отказу французов от поддержки, а главное – окончательному падению престижа нашей армии». Поэтому осенью 1920 г. планировалось проведение новых операций не только в казачьих областях, но и на Украине[334].

В телеграмме Маклакову Врангель подтверждал эти намерения. Касаясь, в частности, причин неудач казачьих десантов, Главком объяснял их исключительно военным фактором: «Встретив значительное сопротивление со стороны большевиков на Кубани, наши части могли действовать лишь медленно, имея перед собой во много раз превосходившие их силы противника. Продолжать операцию на Кубани можно было при этих условиях, только оставив Северную Таврию и отойдя за Перекоп. Но за последнее время общая обстановка коренным образом изменилась. У поляков обнаружились неожиданные и крупные успехи, и в связи с ними польские операции должны получить развитие в южном направлении. На Украине усиливается повстанческое движение. В то же время везде все больше и больше назревает сознание, что большевизм с его разрушительной мировой пропагандой, с его захватными стремлениями есть мировая опасность (а белая Таврия, надо полагать, должна стать не «осажденной крепостью», а плацдармом для «освобождения России». – В.Ц.). Все эти обстоятельства повелительно внушают мысль, что сейчас складывается исключительно выгодная обстановка для решительной и объединенной борьбы с большевизмом, для создания единого и связного фронта с общим военным руководством, которое согласовало бы и дело снабжения, и военные действия разных антибольшевистских сил»[335].

Как и с представителями казачьих войск, сотрудничество с представителями Украины предполагалось в форме контактов на уровне правительств. Сторонниками такого сотрудничества с Главным Командованием выступали прежде всего военные, уроженцы «украинских губерний», служившие в различных воинских частях Русской армии. Вскоре после заключения Соглашения с казачьими атаманами, 26 июля 1920 г., Врангель принял делегацию во главе с председателем «объединенного собрания» (состоялось 16 июля. – В.Ц.) украинских организаций на территории Крыма Н. Г. Левченко. В ее состав вошли генерал-лейтенант Г. Е. Янушевский (служил в Галицкой армии и перешел на сторону ВСЮР осенью 1919 г.), статский советник Н. Г. Кравченко, инженер К. О. Кирста (организатор «Рабоче-офицерской роты» в Киеве в октябре 1919 г.). Пожелания данной делегации еще не выходили за рамки сугубо военного характера. Заявлялось о важности «объединения действий партизанских отрядов, работавших на Украине, и создания из них правильно организованной силы для борьбы с большевиками», а также о «создании в Севастополе политического центра для проведения на местах правового порядка и успокоения населения Украины».

Делегация добилась предварительного согласия Главкома, однако конкретные меры в этом направлении были предприняты позднее. 27 июля делегация составила протокол заседания, в котором, упомянув результаты состоявшейся встречи с Главкомом, постановило «просить Главнокомандующего» о «возложении на… генерала Янушевского руководства по объединению повстанческих отрядов и организации правильной вооруженной силы на территории Украины для борьбы с большевиками». При этом следовало «сформировать штаб повстанческих отрядов на территории Украины». «В распоряжение» генерала Янушевского – «для выполнения первоначальных организационных работ» – предлагалось направить, в частности, начальника Киевского Константиновского военного училища генерал-майора К. А. Присовского (коменданта Киева при Скоропадском), коллежского советника Г. А. Лукашевича (личного врача Скоропадского), состоявшего при Гражданском управлении полковника А. А. Сахно-Устимовича (бывшего личного адъютанта Скоропадского). Показательно, что наибольшим влиянием из числа «украинских военных и политиков» при Врангеле пользовались те, кто служил при гетмане Скоропадском (уместно вспомнить, что сам Врангель был лично знаком со Скоропадским еще по службе в Императорской Гвардии и что в 1918 г. приглашался гетманом на должность Командующего Вооруженными Силами Украинской Державы).

Спустя месяц, 21 августа 1920 г., с проектом о «возрождении запорожского казачества» на основе повстанческих отрядов выступил Сахно-Устимович. В своем проекте он ссылался на историческую память XVI–XVII веков: «В период тяжких испытаний Украинское Казачество по призыву Святой Церкви, исполненное религиозным порывом, как один вставало на защиту Веры своей и народности. Сичь Запорожская, представлявшая собой военно-религиозное братство, являет пример бессмертной доблести и мужества – никакая вражеская сила не могла устоять против восставшего за Веру Казачества». Полковник предполагал, что возрождение «силы народной» может произойти не путем мобилизаций, а только «на почве жизненной в народе идеи», которой «является возрождение на берегах Днепра исторического Казачества». Формы, в которых возможно было возрождение Запорожья, представлялись такими: «Обращение Главнокомандующего Русской армией с воззванием (Грамотой) к населению Украины о возрождении Запорожского Казачества, приказ… о разрешении формирования… первого коша (полка. – В.Ц.) Запорожского Казачьего войска». Кош следовало комплектовать только «на принципе добровольчества лицами… – уроженцами Украины…, так или иначе связанными с Украиной и сочувствующими идее возрождения исторического казачества». Сформированный кош следовало (по аналогии с казачьими десантами на Дон и Кубань) отправить в десант «в пределы Украины», где он «явится тем ядром, вокруг которого объединятся и организуются строевые казачьи части, положительные элементы Украины». Гражданское управление на Украине следовало создать также с учетом «исторических традиций казачества», очевидно, на основе полковых округов. Таким образом, первоначальные планы украинских военных не выходили за пределы организации повстанческого движения и не касались вопросов организации власти. Для Врангеля, крайне заинтересованного в пополнении рядов Русской армии, предложения о координации действий с украинским повстанчеством представлялись весьма актуальными. При Главкоме была специально создана должность «докладчика по делам повстанческого движения вне территории ВСЮР», которую занял также бывший гетманский генерал, инспектор артиллерии 4-го корпуса генерал-лейтенант В. Т. Кирей.

По собственной инициативе, с идеей создания новых политических структур, выступил генерал Слащов, возглавивший, после отставки с должности командира 2-го армейского корпуса, Комиссию по улучшению быта военнослужащих. В «Проекте необходимых мероприятий для разрешения украинского вопроса» он пошел гораздо дальше проекта Сахно-Устимовича. Предваряя свой проект, он, как и Врангель, отмечал стратегическую важность наступления на Украину, считая, что перспектива перемирия между Польшей и РСФСР, с последующей переброской советских войск в Таврию, решит исход операций в пользу РККА. Пополнения исчерпаны, надежды на казачьи десанты не оправдываются, а восстановить убыль в войсках становится все сложнее. Слащов считал Украину «новым источником живой силы», а развитие операций в этом регионе – наиболее перспективным. По «географическому положению» Украина «соприкасалась с западной границей Румынии, Галиции и Польши…, заполняла перерыв одного антибольшевистского фронта», позволяла пополнить продовольственные запасы и предоставить товары для экспорта. Но самое важное, по мнению Слащова, заключалось в социальной поддержке: «Население – 80 проц. – крестьяне-собственники и немцы-колонисты. Настроение антибольшевистское. Повсеместные вспышки повстанческого движения, беспощадно подавляемые большевиками. Вожаки партий сознают необходимость хотя бы какого-нибудь объединяющего их центра и опоры». Поэтому важно было «не дать потухнуть народному движению в южной части Правобережной Украины… и планомерно использовать в наших интересах ее людской контингент и богатые местные средства для борьбы с большевиками», значит, поэтому следовало решительно поддерживать инициативу Левченко и проект Сахно-Устимовича, а также озаботиться созданием «регулярных частей из немцев-колонистов» (хотя их потенциал был уже весьма слаб).

В проекте генерал заявлял также о введении новых политических структур управления и об «официальном признании Главным Командованием прав Украины на автономное управление на началах общероссийской федерации». Высшая власть на Украине и право на «выражение общественного украинского мнения» должны были принадлежать новой «общественно-национальной единице» – Народной Громаде. Ее создание предполагалось на основе «общественного сговора», соглашения, во многом схожего с образованием Украинской Директории в 1917 г. На «съезде из представителей местных украинских организаций и уроженцев Украины» следовало «установить программу (наказ. – В.Ц.) Громады», а также избрать ее Президиум.

Слащов предложил создать при Главкоме постоянно действующий Совет по украинским делам, «с правом совещательного голоса» и в составе «не менее трех лиц по назначению». Данный Совет должен был взаимодействовать с украинскими общественно-политическими организациями, координировать деятельность повстанческих отрядов, разрабатывать систему местного самоуправления и контролировать «подыскание и представление кандидатов на административные и правительственные должности на местах из лиц, кои были бы приемлемы и авторитетны для местного населения». Вполне соглашаясь с докладом Сахно-Устимовича, Слащов считал необходимым «организовать на территории Украины украинскую и регулярную армию… с сохранением украинских исторических особенностей». Позднее, «по занятии Юга Украины», Правитель Юга России должен был заключать договор «с представителями Украины», основу которого составили бы постановления, законы, подготовленные Советом по украинским делам при Главкоме и Президиумом Громады. Военным флагом должен был стать «национальный желто-синий с бело-сине-красным углом». По мнению генерала, «установление демократической, правовой Украины на общероссийских федеративных началах» позволит избежать крайностей «самостийничества» и «крайне правых». Проект был доложен Главкому, однако так и не получил развития, хотя определенным результатом можно считать опубликованное 12 августа 1920 г. «Воззвание к украинцам», в котором борьба за «родную Украину» составляла часть борьбы за «единую Россию». «В нашем единении – наше спасение», – подчеркивалось в документе. «Не восстанавливать старые порядки идем мы, а бороться за то, чтобы дать народу возможность самому быть Хозяином своей земли и волей народа установить порядок во всей России». Примечательно, что еще в 1919 г. в докладе начальника Политической Канцелярии штаба ВСЮР полковника Чайковского говорилось о потенциально опасном для Белого дела союзе «самостийников» с большевиками. Следовало добиться отказа от «признания союзниками правительства Директории», что «ввергнет в новые политические бури Малоросссию и создаст такой же запутанный вопрос, каким в течение многих десятилетий являлся вопрос Балканский. Русские люди, безразлично, к какому классу они ни принадлежали, а их в Малороссии подавляющее число, – будут всегда тяготеть к своей матери – России. Этого не изгнать никакой украинизацией»[336].

Если с возрождением запорожского казачества Врангель не торопился, то контакты с повстанческими отрядами на Украине были им установлены еще до проектов Слащова и Сахно-Устимовича. В июне 1920 г. в Крыму были широко разрекламированы обращения командиров повстанческих отрядов. Командир «партизанского отряда имени батька Махно» Яценко призывал «ударить со всей силой и атакой на тех кровопийцев-коммунистов, которые расстреливали наших товарищей-партизан». «Деникина нет, – подчеркивал Яценко отличие от предыдущей «деникинской политики», – есть Русская Армия, которой подадим руку и сомкнем стройные ряды, станем любить друг друга, освободим свою истерзанную Русь Святую от комиссарского царства и создадим власть по воле народа». 16 июня с обращением к красноармейцам выступил командир другого повстанческого отряда А. А. Савченко: «Убедившись лично, что русские войска не расстреливают ни повстанцев, с которыми они идут рука об руку, ни вас, товарищи красноармейцы, злой волей коммунистов и комиссаров направленных против истинно трудового народа – рабочих и крестьян, зову вас: сложите оружие к ногам тех, кто идет за народную волю и истинную, не коммунистическую свободу. Идите скорее в повстанческие отряды, в ряды Русской Армии. Те и другие несут Украине и нашей общей Родине – России истинный мир, порядок и покой». Патриотический характер «борьбы с коммуной» отмечал в своем обращении (24 июня 1920 г.) еще один командир повстанцев – Гришин: «Не надейтесь на иностранцев: спасти Родину можем только мы сами. Уже получены сведения, что красноармейцы поняли, куда их толкнули большевики. Уже проснулась их русская совесть. Россия горит от бедствий священным огнем негодования. Не гасите этот огонь, раздувайте пламя, которое сожжет коммуну и ее проповедников большевиков». Воззвание одного из известных повстанческих атаманов в Таврии Прочана к «русским людям» (23 июня 1920 г.) красноречиво убеждало в необходимости поддержки белых: «Раньше я был один со своими повстанцами, а теперь я узнал, что Русская Армия идет за народ, и я соединился с нею. Повстанцы, все как один – к Русской Армии! Всколыхнись, Украина, проснись, русский народ, поднимись на коммуну и на комиссаров. Сбросим захватчиков власти народной, третий год поливающих кровью русскую землю, и построим новый мир на праве и правде»[337].

Наконец, еще одним обнадеживающим знаком стало взаимодействие с Главным Командованием одного из сподвижников Н. И. Махно, атамана Володина. Он был, пожалуй, наиболее крупной фигурой из числа повстанческих командиров, и поэтому к нему было повышенное внимание. Газета «Крестьянский путь», выходившая в Симферополе, вообще проявляла большой интерес к союзу с повстанцами и с самим Махно. Например, 13 сентября 1920 г. была опубликована статья – панегирик «крестьянскому вождю» – «Кто такой Махно», убеждавшая читателей в его антикоммунистических взглядах. В газете, наравне со сводками с фронта Русской армии, печатались также сообщения с «повстанческого фронта», утверждавшие о скором соединении «махновских частей с левофланговыми частями армии Врангеля». Повстанческий отряд атамана Володина (или отряд «имени батька Махно») с июля 1920 г. публиковал объявления о наборе в Симферополе, Севастополе и Керчи. Правда, формирование осложнялось начавшейся в Таврии в августе 1920 г. мобилизацией в ряды Русской армии, поскольку, например, приказом по гарнизону Симферополя (№ 248 от 26 июля 1920 г.) «набор в войска атамана Володина» мог производиться без зачисления в них «строевых солдат» и призываемых по мобилизации. Отчасти проблема решалась за счет привлечения на службу пленных красноармейцев.

Нельзя сказать, однако, что намерения Володина были вполне искренними. Контрразведке удалось установить контакты Володина с крымскими красными партизанами (об этом сохранились сведения и в воспоминаниях самих участников партизанского движения), и он был расстрелян. Бойцы его отряда были отправлены на фронт и осуществляли разведывательную работу в полосе 1-го армейского корпуса. Качество их, как прифронтовых разведчиков, оценивалось достаточно высоко[338].

Что касается самого Махно, то он получил от штаба Врангеля письмо, подписанное генералом Шатиловым и генерал-квартирмейстером штаба генерал-майором Г. И. Коноваловым и датированное 18 июня 1920 г. В нем «атамана повстанческих войск» информировали, что «Русская армия идет исключительно против коммунистов с целью помочь народу избавиться от коммуны и комиссаров и закрепить за трудовым крестьянством земли государственные, помещичьи и другие частновладельческие». Махно призывали «усилить работу по борьбе с коммунистами, нападая на их тылы, разрушая транспорт и всемерно содействуя нам в окончательном разгроме Троцкого». При этом обещалось, что «Главное Командование будет посильно помогать вооружением, снаряжением, а также специалистами». Махно предлагалось прислать в штаб армии «доверенного, со сведениями, что Вам необходимо (в плане снабжения. – В.Ц.) и для согласования боевых действий». Предложение белого штаба, полученное Махно 9 июля, обсуждалось на заседании командного состава «революционной повстанческой армии Украины» и было категорически отвергнуто. По словам самого Махно, «какой бы делегат ни был прислан от Врангеля и, вообще, справа, должен быть казнен нами, и никаких ответов не может быть дано». Таким образом, сотрудничество повстанческих командиров с Главным Командованием было все-таки их собственной инициативой и не свидетельствовало о готовности к взаимодействию с Русской армией самого Махно. Более того, 22 сентября 1920 г. в Старобельске было заключено соглашение Махно с советской делегацией, в соответствии с которым «Революционная повстанческая армия» «входила в состав» РККА. Тем не менее стремление руководства Белого движения установить связь с лидерами антибольшевистского повстанчества свидетельствовало о существенных изменениях политического курса белых правительств, ориентация на взаимодействие с повстанцами характеризовала также деятельность белого подполья на советской территории в 1920–1922 гг.[339].

Тесные контакты были установлены Главным Командованием с представителями т. н. Украинского Национального Комитета. Комитет был создан в Париже еще в ноябре 1919 г. и возглавлялся бывшим присяжным поверенным Киевской судебной палаты, издателем «Бюллетеня Украинских федералистов» С. К. Маркотуном (известно также его членство в масонской ложе «Святого Андрея Первозванного» в Киеве и вступление в ложу «Великого Востока народов России» в Париже). Кроме Маркотуна в Севастополь приехали также Генеральный секретарь Комитета Б. В. Цитович и товарищ Державного секретаря в правительстве Скоропадского, автор известной на белом Юге брошюры «Возможно ли отделение Украины от России», профессор антропологии П. М. Могилянский. По воспоминаниям бывшего министра Северо-Западного правительства М. С. Маргулиеса, «программа их: Российская Федеративная Демократическая Республика…, но о внутреннем строе Украины не говорят ничего, – по-видимому, мыслят – унитарной; поход против Петлюры, как раба Ватикана (?), поход против поляков, как реакционеров». Встреча с Главкомом, в присутствии Кривошеина, Струве, Шатилова и также приехавшего из Парижа в Крым Маклакова, состоялась 12 сентября. На ней Маркотуном были представлены сведения о тесном сотрудничестве с главой Западноукраинской Народной Республики Петрушевичем и о поддержке проводимой Врангелем земельной реформы. Необходимо отметить, что именно Галицкое украинское правительство, в отличие от правительства УНР, было заинтересовано в расширении сотрудничества с Правительством Юга России на условиях «единения с Россией» и «местной автономии» Украины. По точному замечанию Врангеля, «Украинский Комитет… являлся дружественной нам организацией, имевшей некоторые связи как на Западе, главным образом во Франции (очевидно, имелись в виду масонские контакты. – В.Ц.), так и на Украине, и к тому же могущей быть использованной как противовес украинцам-самостийникам». Основой сближения считалось все то же Соглашение с атаманами. «Выразив принципиальное согласие с предложенными делегацией пожеланиями, – отмечал Врангель, – я заявил, что в основу своей политики ставлю объединение всех русских сил, борющихся с большевиками, и готов поддержать развитие национальных образований на тех же основаниях, которые положены в основу моего соглашения с казачеством». Но официальных документов не было принято[340].

Заинтересованность в сближении с казачеством проявилась в контактах членов Украинского Национального Комитета с представителями казачьих правительств. По свидетельству Г. Раковского, члены Комитета «вели оживленные переговоры с официальными представителями казачьих правительств и достигли с ними полного соглашения в основных вопросах федеративного строительства». 18 сентября 1920 г. состоялось торжественное собрание, устроенное казачьими атаманами в честь членов Комитета. «Донской Атаман от имени казаков приветствовал Украинский Комитет, являющийся выразителем идеи объединения во имя общей матери – России, за которую провозгласил «ура». Отвечавший ему Маркотун подчеркивал гибельность самостийных течений, питаемых иноземцами, стремящимися к расчленению России»[341].

Объединенное собрание украинских организаций на территории Крыма было наиболее лояльной к Правительству Юга России организацией, твердо отстаивавшей принципы «создания независимой украинской государственности, федеративно входящей в состав Единой России». На основе Объединенного собрания был создан украинский национально-политический блок во главе с Левченко, претендовавший на роль главного выразителя интересов Украины перед врангелевским правительством. Товарищем председателя был избран заслуженный ветеран Российской Армии генерал-лейтенант Д. Н. Безрадецкий. 1 октября предполагалось проведение в Севастополе 1-го съезда блока, на котором присутствовали бы делегаты от Таврической губернии, а также руководство действующего в Таврии Крестьянского Союза России. Однако достаточного числа членов созвать не удалось, и было проведено «частное собрание». Тем не менее его работа прошла довольно активно. Присутствовавшие отклонили предложение об объединении с парижским Комитетом Маркотуна и отстаивали идеи «независимой» общественной организации. Безрадецкий заявил о намерении Врангеля издать специальную «Декларацию по украинским делам», а вопросы «государственного устройства Украины» обсудить на специальной комиссии, которую планировалось создать при Правительстве Юга России.

Съезд утвердил также краткую программу блока, главной целью которого объявлялось «воссоздание Украины, как совершенно свободного в своей внутренней жизни государства, входящего как часть в федеративное устройство России». Ближайшими задачами блока признавались «объединение всех здоровых государственных элементов Украины, выработка в широких слоях украинского народа правильного понимания задач государственного строительства, проявление максимума общественной энергии и самостоятельности для удовлетворения национально-культурных народных потребностей, всемерное способствование скорому разрешению аграрного вопроса на Украине по принципу «земля – трудящимся». Предусматривались также «защита интересов рабочих» в рабочем законодательстве, «широкое местное самоуправление на демократических началах» и «всемерная поддержка государственной власти в проведении начал государственного правопорядка». «Средствами достижения» поставленных целей блок считал не только широкую просветительскую, агитационную работу, но и участие в работе органов местного управления и самоуправления, «представление государственной власти кандидатских списков на ответственные посты на территории Украины». Организационная структура блока строилась на основании жесткой вертикали и состояла из Центрального Комитета, губернских, уездных, сельских и даже заграничных отделов. При этом каждый отдел становился правомочным лишь после его признания вышестоящей структурой. 20 человек – учредителей блока – составляли его ЦК, пополнявшийся также двумя представителями от каждого из губернских и по одному от каждого из «менее значительных» отделений. Высшим учредительным органом признавался Всеукраинский съезд блока, созыв которого был в компетенции ЦК. Съезд постановил также «стремиться к образованию Украинской Национальной армии, с непременным подчинением ее Верховному Водительству Главнокомандующего Русской армией»[342].

Что касается контактов с представителями УНР, то и их Правительство Юга России не исключало. В конце июля Петлюра принял приехавшую из Крыма делегацию во главе с офицером Особой части штаба Русской армии полковником Я. Д. Ногой, а 12 августа в Ялту прибыла делегация в составе командира 2-й Запорожской бригады армии Украинской Республики полковника И. Д. Литвиненко и члена Центральной Рады, украинского социал-демократа Л. Е. Чикаленко. 29 августа в Симферополе состоялось заседание местной украинской громады, на котором делегаты от Петлюры получили заверение в готовности Главного Командования признать Украину на основе ее федеративных прав в составе единой России. Базовым документом для соглашения должен был стать договор с казачьими атаманами. И если в самом начале переговоров речь шла о вопросах только военного взаимодействия в условиях советско-польской войны, то уже в сентябре – октябре 1920 г. стали обсуждаться и вопросы политического сотрудничества. Формальное признание «суверенитета Украины» состоялось незадолго до эвакуации Русской армии из Крыма. 12 октября 1920 г. приказом № 186 по Гражданскому управлению при Главкоме была введена должность Начальника Гражданской части (советника) по делам Украины, которую занял авторитетный крымский общественный деятель И. Н. Леонтович, а на должность дежурного генерала по делам Украины был назначен генерал Присовский. Тем самым подтверждался процесс формирования новых представительных и управленческих структур, подконтрольных Правительству Юга России, расширявшему круг своих «союзников» по антибольшевистскому сопротивлению – от казачьих атаманов до повстанческих командиров[343].

Надежды на возможность создания единого антибольшевистского фронта на Украине влияли на характер боевых операций Русской Армии в сентябре – октябре 1920 г. При этом и «казачье направление» отнюдь не исключалось. В сентябре в наступление на Донбасс перешел Донской корпус. Казачьим полкам удалось занять Бердянск, Мариуполь, Юзовку, однако дальнейшее продвижение войск замедлилось из-за отсутствия подкреплений. Большая часть сил Русской армии была сосредоточена для проведения Заднепровской операции – наступления на Правобережную Украину. Многие военные рассматривали ее цель как попытку установления прямого контакта с Польшей и Украинской Народной Республикой.

Нужно учитывать также, что украинское правительство еще 21 апреля 1920 г. заключило в Варшаве официальное Соглашение с Пилсудским (подписано уполномоченным А. Левицким). Состоящее из политической и военной конвенций, Соглашение предусматривало официальное признание Польшей Директории в качестве «Верховного правительства независимой Украины». Была установлена новая граница между Польшей и Украиной, при которой в состав Польской Республики переходили земли Восточной Галиции, Западной Волыни и части Полесья (территория бывшей Западноукраинской республики). Собственность польских землевладельцев гарантировалась от проводимой правительством С. Петлюры земельной реформы. Военная конвенция переводила Вооруженные силы Украины в подчинение польскому командованию, обеспечивавшему вооружение и снаряжение украинских дивизий. Взамен Директория принимала обязательство продовольственного снабжения польских войск на время их пребывания на территории Украины. Данное Соглашение действовало во время всей советско-польской войны.

15 сентября 1920 г. Врангель отправил в Париж вместе со Струве генерал-лейтенанта Я. Д. Юзефовича, которому поручалось формирование на территории Польши частей Русской армии из числа военнопленных красноармейцев. В официальном письме французскому правительству Врангель сообщал о планах дальнейшей борьбы: «Ныне Русская армия подготовляется к переходу в наступление, причем только согласованные операции ее с другими противобольшевистскими силами обещают достижение наибольшего успеха. Последнее же возможно только при условии объединения действий. Объединение украинских войск с Польской армией уже осуществлено. Наше военное соглашение с украинской армией уже намечается». Создание «общего фронта» предполагалось под контролем французского командования. В этом случае «Русская армия начала бы операцию на правом берегу Днепра», в результате чего «было бы желательно соединение с украинскими войсками. Повсеместные восстания на Правобережной Украине, ближайшие к нам очаги которых руководятся нашими офицерами и снабжаются нашим оружием, в значительной степени облегчают нашу задачу… Выполнение намеченных заданий лишило бы большевиков хлебных районов, закрыло бы выход в Черное море и создало бы необычайно выгодное положение для дальнейших действий, причем Польская армия могла бы ограничиться активной обороной на Днепре и Припяти, а Русская и Украинская продолжали бы дальнейшие операции. Овладение каменноугольным районом и захват Кубани должны быть следующими задачами Русской армии, так как лишение Советской России этих источников топлива и хлеба означало бы для нее конец борьбы».

И хотя наступление все-таки «запоздало», поскольку 29 сентября 1920 г. в Риге был подписан прелиминарный договор между РСФСР, Украинской ССР и Польшей и военные действия прекращались, надежды на военное сотрудничество сохранялись. Руководство УНР также понимало, что после прекращения советско-польской войны и официального участия представителей УССР в переговорах с Польшей Украинская Народная Республика фактически теряет свой суверенный статус. Правда, контакты Врангеля с членами Украинского Комитета Маркотуна (ориентировавшегося на сотрудничество с «галицкими» политиками) вызывали протесты у представителей Украинской Народной Республики и 21 сентября Савинковым было направлено в Крым сообщение о заявленном Пилсудскому протесте со стороны представителей Петлюры. По их мнению, приезд в Севастополь Маркотуна и Могилянского, а также членов Экономического Совещания (Гурко, Коковцева, Вышнеградского) выглядит как «отклонение… в сторону Деникина в национальном вопросе и указание на определенно монархическое направление вашего (Врангеля. – В.Ц.) правительства»[344].

Несмотря на это, Совет министров УНР одобрил «подписание военной конвенции с генералом Врангелем с политическими гарантиями…, при условии признания правительством Врангеля независимости Украинской Народной Республики и ее нынешнего правительства». 20 октября украинский представитель в Бухаресте Мациевич посетил российского посла С. А. Поклевского-Козелла и передал ему официальное заключение, гласившее: «Украинское правительство признает необходимым заключить с Правительством Юга России одновременно с военной конвенцией и политическое соглашение. Последнее должно состоять из следующих пунктов: 1) признание правительства Петлюры правительством Украины и 2) признание прав Украины на самоопределение, т. е. обещание признать решение будущего Украинского Учредительного Собрания относительно судьбы Украины. Вопросы о границах Украины, об экономических отношениях между Россией и Украиной и о времени созыва Украинского Учредительного Собрания могут быть оставлены для будущих переговоров». По существу, предложение о военно-политическом соглашении повторяло основные положения украинского-польского договора, опираясь на который Петлюра и Пилсудский координировали свои действия во время советско-польской войны[345]. В ответ на это условие Правитель Юга России передал через генерала Махрова начальнику украинской военной миссии в Варшаве, генеральному значковому (генерал-майору) В. П. Зелинскому, что он готов признать независимость УНР и правительства с атаманом Петлюрой во главе впредь до созыва Украинского Учредительного Собрания. Правда, подобные слова, сделанные в секретной переписке, правильнее было бы считать лишь «намерением к признанию», а не формальным актом. Тем не менее политический курс, направленный на признание украинского суверенитета, продолжался. 26 октября 1920 г. приказом по Гражданскому управлению № 194 Врангель упразднял все ограничения, вводившиеся в 1919 г., в отношении украинского языка. Был признан его «государственный статус» «наравне с Российским» и разрешалось преподавание его не только в частных, но и в «правительственных учебных заведениях». Очевидно, что в случае дальнейшего пребывания Русской армии в Таврии сближение с Украиной привело бы к заключению двустороннего (или трехстороннего, учитывая Западную Украину) полноправного Соглашения, аналогичного подписанному 22 июля. Подтверждением подобных намерений может служить телеграмма Врангеля Струве, с последующей передачей копий в Варшаву и Бухарест, о том, что «создавшаяся грозная обстановка повелительно требует немедленного согласования действий всех вооруженных сил, борющихся против большевиков. Поэтому в первую очередь необходимо заключение между русской и украинской армиями военной конвенции, в частности – обеспечить украинским силам нашу поддержку. Что же касается соглашения политического, то Главнокомандующий выражает готовность идти навстречу всем антибольшевистским силам, стоящим на почве федерации с Россией, с обеспечением Украине полнейшей (!) независимости во внутреннем ее устройстве (фраза из Соглашения с казачьими атаманами. – В.Ц.) и управлении. Единственным условием является только признание власти Главнокомандующего над всеми вооруженными силами и обеспечение общегосударственных интересов». Особо отмечалось, что «подобное политическое соглашение могло бы быть ныне же заключено от имени Русской армии с командованием Украинской армии, исходя приблизительно из основных начал, на которых построено соглашение с казачьими образованиями 22 августа – 4 сентября. Впредь до определения границ Украины размежевание могло бы быть произведено на основании стратегических соображений»[346].

Не ограничиваясь контактами с ближайшими к Таврии антибольшевистскими «государственными образованиями», Правитель Юга России попытался установить контакты с генералом К. Г. Маннергеймом, который в 1920 г., после поражения на президентских выборах летом 1919 г., фактически находился «не у дел». Тем не менее Врангель через Главноуполномоченного Главнокомандующего ВСЮР по военным и морским делам в Париже генерала Миллера отправил бывшему регенту Финляндии 21 сентября телеграмму. В ней сообщалось, что «в целях объединения и координирования действий всех борющихся против большевиков армий я сделал французскому правительству и командованию предложение о совместном плане действий с поляками. Не сомневаюсь, что благодаря Вашему содействию Финляндия также присоединится к общим действиям с целью нанесения большевизму окончательного удара». Таким образом, признание независимости Финляндии для Врангеля, в отличие от многих деятелей Белого движения 1918–1919 гг., стало свершившимся фактом, хотя отношения с ней не получили никакого правового оформления[347].

Осенью 1920 г. предпринимались также попытки заключения Соглашения с представителями Горского правительства, авторитетными лидерами горских народов. Согласно донесению в штаб Русской армии (24 сентября 1920 г.), предполагалось привлечение к руководству антибольшевистским повстанческим движением на Северном Кавказе внука имама Шамиля, Саид-бека. В сентябре состоялась его встреча с эмиссарами Врангеля, во время которой Саид-бек заявил, что им ведутся «переговоры с представителями Дагестана и Нагорной Чечни» на предмет организации восстаний. При этом оговаривалась трудность получения информации из Крыма, а главное – отсутствие официальных заявлений со стороны Правительства Юга России о гарантиях признания горской федерации. 26 сентября в крымских газетах было опубликовано обращение Врангеля «Горцы Северного Кавказа», которое, по существу, можно считать официальным признанием федеративного статуса государственных образований горских народов, подобным, опять-таки, Соглашению от 22 июля. В воззвании говорилось: «Не для завоевания идет Русская армия, а для освобождения родной земли, для предоставления каждому народу возможности свободно устроить свою жизнь, согласно своих обычаев, веры и желаний и восстановления порядка. Я заключил братский союз с казачеством Дона, Кубани, Терека и Астрахани и союзом этим подтвердил вольности казачьи и полную независимость внутреннего устройства казачьих областей. Призываю теперь к этому и Вас, горцы. Призываю все народности Кавказа к соглашению на основах подтверждения вольностей горских и на началах, обеспечивающих каждой народности право самостоятельно устраивать свою внутреннюю жизнь и самим согласовать свои интересы с интересами соседей, имея целью общее благо и пользу. А в Народном Собрании всей освобожденной земли Русской также свободно раздастся голос горца, как и казака, крестьянина и горожанина, и их устами скажут все народности, какой быть новой России… Принимайте Ваше решение, но помните, что только в единении наша сила и спасение нашей Родины». Однако, как и в случае с Украиной, реальных соглашений с горскими политическими структурами Врангелю заключить не удалось[348].

Еще одним свидетельством утверждения верховенства генерала Врангеля «в общероссийском масштабе» было официальное признание его со стороны атамана Забайкальского Казачьего Войска генерал-лейтенанта Г. М. Семенова 20 сентября 1920 г.: «Оценив настроение казаков, инородцев и крестьян, населяющих Российскую Восточную окраину, я пришел к неуклонному решению во имя блага Родины не только признать Вас как Главу Правительства Юга России, но и подчиниться Вам на основаниях преемственности законной власти». Этот акт недостаточно освещен в историографии, между тем он означал переход в подчинение Правителю Юга России Главнокомандующего всеми Вооруженными силами Российской Восточной Окраины (полномочия, утвержденные Колчаком одновременно с передачей власти Верховного Правителя Деникину в январе 1920 г.), что, в свою очередь, имело немаловажное значение в стремлении к достижению общероссийского единства. Генерал Семенов отмечал это в телеграмме Врангелю (датирована 22 сентября): «20 октября официально объявил о моем подчинении Вашему Правительству как Всероссийскому, оставаясь во главе Краевого Правительства Востока России, Главнокомандующим армией и Атаманом, избранным казачеством и местным населением, испрашиваю политических инструкций». Ответом на телеграмму Семенова стал приказ Правителя Юга России и Главнокомандующего Русской Армией № 0010843 от 9 октября 1920 г. В нем приводился также текст сообщения, полученного от Семенова (в развитие телеграммы от 22 сентября), где он выделял свой статус не как Главы Российской Восточной окраины, но и «Выборного Походного Атамана казачьих войск: Забайкальского, Амурского, Уссурийского и перешедших на ту же территорию – во главе с их Войсковыми Правительствами – Енисейского, Сибирского, Оренбургского и Башкирского». «Отрезвление сельского населения, – информировал далее Семенов Врангеля, – вкусившего прелести большевизма, уже началось: прибывают добровольцы казаки, инородцы и крестьяне. Части моей Армии находятся в Забайкалье, Уссурийском крае и Северной Монголии (Азиатская дивизия Унгерна. – В.Ц.). От имени своего и подчиненных мне войск и населения приветствую Вас в Великом подвиге служения Родине. Главнокомандующий и Походный Атаман генерал-лейтенант Семенов».

Семенов, таким образом, стремился подчеркнуть свой легитимный статус не только как «законного представителя» высшей военной власти на Востоке России, но и представителя всех восточных казачьих войск. Однако Семенов не мог уже декларировать своей власти как Правителя Российской Восточной Окраины, поскольку после добровольного отказа от своих диктаторских полномочий (24 августа 1920 г.) полнота гражданской власти была им передана Краевому Народному Собранию в Чите (подробнее см. раздел о белом Забайкалье в 1920 г.). Это имело принципиальное значение, так как позволяло Врангелю делать вывод о признании своей власти (хотя бы и через посредство Семенова) восточными казачьими войсками, что, несомненно, усиливало его позиции как лидера антибольшевистской России и придавало новый смысл Соглашению от 22 июля. Приказ от 9 октября заканчивался многозначительным утверждением Врангеля: «Отныне все казачество с нами. Польша заключила перемирие с врагами России, но новый союзник протягивает нам руку. Этот союзник – Русский Народ»[349].

В прессе стали публиковаться статьи, посвященные «Атаману Забайкалья», подчеркивалось сходство проводимой им политики с политикой Правительства Юга России. Так, в газете «Крестьянский путь» были опубликованы сведения, доставленные в Крым официальным представителем генерала Семенова полковником А. Е. Котомкиным (прибыл в Феодосию 29 октября 1920 г.). Нужно отметить, что он был фактически первым официальным представителем от атамана, доставившим информацию о структуре читинского правительства, работе Крестьянского Союза в Сибири, статусе представительного Краевого Народного Собрания и о том, что «атамана Семенова поддерживают все круги населения как русского, так и иногороднего» (прибывший в Севастополь в мае 1920 г. генерал-майор С. Н. Войцеховский лишь подтвердил информацию о трагической гибели адмирала Колчака, о передаче им властных полномочий на Востоке России атаману Семенову, а также о концентрации частей Восточного фронта в Забайкалье)[350].

Сближение белого Юга и Востока России поддерживалось не только в Забайкалье. В октябре в таврической прессе была опубликована приветственная телеграмма Врангелю «от Комитета противобольшевистских организаций, действующих на Дальнем Востоке», подписанная активным деятелем Восточного отдела кадетской партии, редактором харбинской газеты «Русский Голос» С. В. Востротиным. В ней говорилось, что после «признания Вас нашей верной союзницей Францией главою Русского Национального Правительства…, Комитет полагает, что Вами принято на себя общее и повсеместное руководство всеми силами, борющимися против большевиков, и в этой уверенности надеется, что Вы не откажете принять на себя также и общее руководство организациями, возникшими в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги и не признавшими большевиков и продолжающими сражаться с ними»[351].

Прекращение военных действий на советско-польском фронте, поражения десантов на Дону и Кубани, неудача Заднепровской операции не позволили Правителю Юга России осуществить широко задуманный план создания антибольшевистского фронта на основе максимально возможного признания автономных, суверенных прав государственных образований, возникших на территории бывшей Империи. С октября 1920 г. наметились новые тенденции политического курса, при котором поддержка со стороны иностранных государств еще сохраняла свое значение, но уже не определялась как фактор единственно возможный для защиты «крепости Крым», снова ставшей «осажденной» в результате военных поражений осени 1920 г.

Глава 7

Военно-политическое положение российских антибольшевистских формирований на территории Польши.

Деятельность Русского Политического Комитета Б. В. Савинкова, формирование 3-й Русской армии, Русской Народной Добровольческой армии, их роль в создании «единого антибольшевистского фронта».

Стремление к расширению военного и политического сотрудничества со всеми силами, ведущими «борьбу с большевизмом», объективно побуждало к сближению Главного Командования Русской армии и Правительства Юга России с Польшей. Этому способствовали советско-польская война и поддержка польского правительства Францией, заинтересованной также в возможной легализации белого Крыма (как одного из звеньев т. н. «Малой Антанты» – антисоветского и антигерманского «буфера» из государств Восточной Европы).

Нельзя сказать, что отношение к Польше со стороны южнорусского Белого движения не было последовательным. На протяжении 1918–1919 гг. во всех официальных и официозных заявлениях, сделанных лидерами Белого дела, Верховным Правителем России Колчаком и министром иностранных дел Сазоновым, подчеркивалось, что Польше, как это уже было заявлено в Манифесте Верховного Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича в 1914 г. и в декларации Временного правительства в 1917 г., гарантируется самая широкая автономия, вплоть до создания самостоятельного государства, и со стороны России (в отличие от отношения к республикам Прибалтики, Закавказья, Украине) признание государственного суверенитета не встретит принципиальных возражений. Уместно, правда, отметить, что если в Манифесте Николая Николаевича речь шла о «стирании границ» и «воссоединении польского народа воедино под Скипетром Русского Царя» (что можно было понимать и как возрождение польской государственности в статусе Царства Польского до 1831 г.), то в заявлениях Временного правительства говорилось о полном суверенитете[352].

В 1918–1919 гг. весьма важное уточнение делалось применительно к линии государственной границы между Польшей и «будущей Единой Россией» (а не РСФСР, БССР или УССР). Отмечалось, что речь может идти только об «этнографических пределах» расселения «польского народа», а окончательный статус всех спорных территорий можно решить посредством «плебисцитарного права» и, безусловно, с санкции Всероссийского Учредительного Собрания.

Как вспоминал Деникин, «рядом международных трактатов, заключенных на Версальской конференции в середине 1919 г., установлена была западная граница Польши. Что же касается восточной, то решение этого вопроса без России представляло непреодолимые трудности. И только в начале декабря Верховный Совет определил, наконец, временную границу (так называемая линия Керзона), проведя ее примерно по рубежам бывшей русской Польши, без Гродно и Брест-Литовска. В этих пределах Польше предоставлено было ввести нормальное государственное управление, тогда как дальнейшее расширение на восток ставилось в зависимость от соглашения с Российским Учредительным Собранием». Что же касается позиции самого Главкома ВСЮР, то Деникин отмечал, что его «признание независимости Польши было полным и безоговорочным. Еще до падения Германии, когда Польша находилась в австро-немецких тисках, я формировал польскую бригаду полковника Зелинского (будущего представителя УНР в Варшаве. – В.Ц.) «на правах союзных войск», с самостоятельной организацией и польским командным составом. Эта бригада, со всей ее материальной частью, при первой же возможности была отправлена мною морем (декабрь 1918 г.) на присоединение к польской армии. С начала 1919 г. на территории Вооруженных Сил Юга находился уполномоченный Польского Национального Комитета, признанного и Антантой, граф Бем-де-Косбан – в качестве представителя Польши; он встречал широкое содействие со стороны моего правительства в отправлении своих официальных миссий»[353].

История «польской бригады» в составе Добрармии действительно представляла собой показательный пример выражения позиции Белого движения по отношению к независимости Польши. Еще 30 мая 1918 г., накануне 2-го Кубанского похода, за подписью Верховного Руководителя Добровольческой армии генерала Алексеева и командующего армией генерала Деникина был составлен декларативный документ, выражавший цели армии и важность «славянского единства» в «борьбе против германобольшевизма»: «Добровольческая армия борется за спасение России путем: создания сильной, дисциплинированной и патриотической армии…, установления в стране единства и общегосударственного правового порядка; стремясь к совместной работе со всеми русскими государственно мыслящими людьми, Добровольческая армия не может принять партийной окраски»; вопрос о формах государственного строя является последующим этапом и станет отражением воли русского народа после освобождения его от рабской неволи и стихийного помешательства… Добровольческая армия организуется на началах воинской дисциплины, порядков и уставов, принятых в армии до революции, с незначительными изменениями, вызываемыми требованиями справедливости и уважения к каждому рядовому воину. Никакие комитеты, комиссары и политика в армии недопустимы». Говорилось также: «Никаких сношений ни с немцами, ни с большевиками. Единственные приемлемые положения: уход из пределов России первых и разоружение и сдача вторых… Ставя своей основной задачей борьбу с внешним врагом Славянства – Германизмом, Добровольческая армия на пути к этой цели имеет вторую серьезную задачу – борьбу с большевизмом, разрушившим Русскую государственность и мешающим воссоздать регулярную армию». При этом считалось желательным «привлечение вооруженных сил славян на основе их исторических чаяний, не нарушающих единства и целости Русского государства, и на началах, указанных в 1914 году Русским Верховным Главнокомандующим», то есть по Манифесту Великого Князя Николая Николаевича. «Добровольческая армия широко раскрывает двери для организации Польской регулярной армии, обеспечивая ей в составе Добровольческой армии независимую организацию на началах союзных войск, но с полным подчинением командованию Добровольческой армии в оперативном отношении». Так или иначе, в отношении польских, а также чешских формирований в составе Добрармии применялся принцип, схожий с отношением к казачьим полкам в составе ВСЮР. Это принципиально важное положение выражало существо взаимодействия с Польшей – общий военный фронт и признание государственного суверенитета. Польские войска «во время пребывания их в Добровольческой армии должны принимать соответственное беспрекословное участие в выполнении необходимых операций против большевиков». Вооружение, снаряжение и денежное довольствие польских войск должно было осуществляться за счет «субсидий союзников», хотя говорилось и о том, что Добрармия «будет братски делиться теми запасами вооружения и материальной части, которые она будет захватывать в своих боевых столкновениях с большевиками и внешним врагом»[354].

Следует отметить, что еще до «польской бригады» в составе Добровольческой армии в 1914 г. Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич разрешил формирование польских добровольческих легионов в составе Российской армии. В мае 1917 г. «Съезд военных поляков» в Петрограде принял решение о формировании польской армии («начиная с корпуса»), предназначенной «для войны против центральных европейских государств». Армия не должна была «вмешиваться в дела внутренней политики России», и в ней, в отличие от «демократизированных» воинских частей, не вводились солдатские комитеты. Был создан «высший военный польский Исполнительный Комитет (Начполь), ставший управляющей структурой для польских формирований в России. Приказом Главковерха Корнилова (от 26 июля 1917 г.) командиром корпуса назначался кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени и Георгиевского оружия генерал-лейтенант И. Р. Довбр-Мусницкий. Его начальником штаба был генерал-лейтенант В. П. Агапеев, будущий участник Белого движения. К январю 1918 г. в корпусе числилось около 30 тысяч человек, формировались пехотные (три стрелковых дивизии), кавалерийские (уланский полк) подразделения, артиллерия, инженерные части. В январе 1918 г. части корпуса оказывали сопротивление отрядам Красной гвардии под Бобруйском. Довбр-Мусницкий отказывался признавать польские социалистические организации, действовавшие при поддержке большевиков, и позднее, в Польше, был одним из главных противников социалиста Й. Пилсудского. В то же время командир польского корпуса согласился «безусловно подчиниться» созданному под эгидой Германии в Варшаве т. н. «регентскому правительству». С представителями немецкого командования был заключен договор (21 марта 1918 г.), согласно которому корпус от регентского совета переподчинялся Варшавскому генерал-губернатору немецкому генералу Безелер и подлежал поэтапной демобилизации. Попытки части офицеров и солдат корпуса пробиться на Дон или в Поволжье, чтобы продолжать борьбу против Германии и большевиков вместе с Чехословацким корпусом или Добровольческой армией, Довбр-Мусницкий пресекал, считая их совершенно невыполнимыми. Под немецким давлением Варшавский регентский совет освободил воинских чинов от присяги, а корпус к июлю 1918 г. был расформирован (за исключением подразделений, несущих полицейскую службу на оккупированной немцами части Белоруссии). По мнению генерала Агапеева, «надежды многих русских на то, что польские и чехословацкие части помогут нам в борьбе с большевизмом для избавления от него России, не оправдались. Основной идеей чехословацких и польских формирований было сорганизоваться, с тем чтобы самим выйти из того хаоса, в который они попали. Для достижения этой цели поляки имели возможность выбрать более короткий путь – сговориться с австро-германцами; чехословакам пришлось искать кружной путь через Сибирь».

Немаловажным для понимания российско-польских отношений в «противостоянии большевизму» нужно считать факт переговоров, которые вел генерал Алексеев из Новочеркасска, через командированных офицеров, с офицерами штаба корпуса Довбр-Мусницкого в январе 1918 г. Согласно донесениям аппарата Ставки Главковерха (телеграмма в ВЧК от 19 января 1918 г.), Алексеев добивался переезда корпуса на Дон и его участия в боевых действиях против красногвардейских отрядов, сосредоточенных на границах Донской области. Однако эти переговоры закончились безрезультатно.

Отношения Польши с ВСЮР могли существенно улучшиться во время «похода на Москву». В сентябре 1919 г. в Таганрог была направлена польская миссия во главе с генерал-лейтенантом Российской Императорской армии, кавалером ордена Св. Георгия 4-й и 3-й степени А. Карницким. В состав делегации входили дипломатический секретарь Соколинский, поручик Михальский (будущий глава польской миссии в Крыму в 1920 г.), адъютант генерала Карницкого поручик И. Радинский и князь Любомирский. Делегация была официально «наделена почти неограниченными полномочиями, вплоть до права на заключение оборонительного и наступательного союза против большевиков»[355].

На торжественном приеме по случаю прибытия в Таганрог польской миссии Деникин приветствовал «возрождение Польши и наш будущий кровный союз» как новый этап российско-польских отношений: «После долгих лет взаимного непонимания и междоусобной распри, после тяжелых потрясений мировой войны и общей разрухи, два братских славянских народа выходят на мировую арену в новых взаимоотношениях, основанных на тождестве государственных интересов и на общности внешних противодействующих сил».

В белой прессе того времени союз Польши и России всячески приветствовался. Например, в альманахе «Накануне» была опубликована статья «близкого к официальным кругам Польши» Ф. Равиты, отмечавшего характерный для осени 1919 г. интерес к возможному созданию союза славянских государств Восточной Европы, ориентированный на сотрудничество с Россией: «Вместо громадной по протяжению русско-германской и русско-австрийской границы, которая благодаря своей исключительной важности, естественно, привлекала особое внимание и бдительность Российского правительства, между Россией и немецкими государствами могучей стеной стала славянская Польша, быстро идущая по пути возрождения своего былого значения и могущества. Искренне дружественная России славянская Польша, которая никогда не забывала, что если в исторической жизни обоих народов и были трения, то это была вражда правительств, а не народов, слишком между собой близких и родственных и никогда этой близости не забывавших. На обломках Австрийской империи воскресли Сербия, Чехия и Венгрия, последняя хотя и не славянская, но, судя по главным политическим течениям государственно мыслящих венгерских элементов, весьма склонная примкнуть к союзу славянских держав, особенно в предвидении возможной борьбы с общим врагом – «германизмом». Именно против этих главных врагов – «германизма» и «большевизма» – должно было быть направлено русско-польское сотрудничество.

Опасность «возрождения германизма» признавалась весьма вероятной, даже несмотря на поражение Германии в Первой мировой войне, поэтому сотрудничество России и Польши считалось неизбежным: «Ходом истории в Европе, на развалинах немецких империй, возник… ряд славянских держав. Польша, Чехия, Юго-Славия сплошной полосой тянутся от Северного моря до Адриатического. Этот славянский барьер отделяет Россию от группы немецких государств, правда побежденных и разгромленных в результате войны, но насколько этот разгром является окончательным для воинствующего германского милитаризма, покажет будущее… Мы воочию видим реализацию желаний лучших славянофилов, к которым мы все привыкли относиться как к мечте: союз славянских земель от моря и до моря. Надо полагать, что и Россия не откажется принять протянутую ей братскую руку, и в недалеком будущем мы увидим в Европе могучий общеславянский союз, который смело и грозно сможет встретить всякую грозу, откуда бы она ни шла».

В статье также оптимистично заявлялось: «Польский народ сразу понял всю опасность большевизма и, подавив его у себя, начал открытую борьбу с внешними антигосударственными элементами. Польские войска очистили уже Литву и часть Белоруссии и вместе с Русской Добровольческой армией генерала Юденича образуют один общий противобольшевистский фронт на Западе (имелся в виду так и не осуществившийся военный договор в Риге 26 августа 1919 г. между представителями Северо-Западной армии, Западной Добровольческой армии, армий Прибалтийских республик и Польши. – В.Ц.). Поляки слишком хорошо понимают, что большевизм – враг общий как России, так и Польши». «Конечно, – указывалось в статье, – ни о каких захватных стремлениях тут не может быть и речи. В вопросе о своей восточной границе Польша ничего не требует, кроме областей, по своему этнографическому составу естественно ей принадлежащих»[356].

Весьма интенсивно рассматривались проблемы установления предварительной российско-польской границы. Сазонов в телеграмме в Омск 19 сентября 1919 г. отмечал возможность принятия Верховным Советом Антанты «этнографического принципа» в качестве восточной границы Польского государства: «Отдачу Холмщины Польше объясняют вековой принудительностью оной к составу последней и фактом оппозиции в Государственной Думе против правительственного проекта ее выделения в 1911 г. Державы считают, что эта линия соответствует заявлению Временного правительства от 17 марта 1917 г. о размежевании на этнографической основе и что претензии поляков на дальнейшее расширение на Восток могли бы быть удовлетворены только с согласия Российского Учредительного Собрания». Тем самым Антантой признавалась российская позиция, заявленная Сазоновым и Русским Политическим Совещанием в отношении польской границы. Исключение из «этнографических пределов», правда, делалось для Холмщины, которую считали исторически более тесно связанной с Польшей, чем с Россией (полный текст телеграммы Сазонова см. в приложении № 18). В ответ на это управляющий МИД в Омске Сукин незамедлительно (22 сентября 1919 г.) переслал текст телеграммы Деникину, снабдив ее указанием от самого Колчака: «Верховный Правитель повелел спросить Вас, Ваше Высокопревосходительство, срочно сообщить Ваш отзыв по существу телеграммы Сазонова ввиду соприкосновения Ваших войск (левый фланг ВСЮР. – В.Ц.) с Польской армией». Столь же быстро, насколько это было возможно по условиям связи (телеграмма из Омска была получена Деникиным 30 сентября), Главком ВСЮР ответил, что «предлагаемое Сазоновым заявление не встречает возражений… При соприкосновении с польскими войсками предполагается, в свою очередь, ограничиться соглашением о военном взаимодействии против большевиков, не давая никаких обязательств, избегая касаться политических вопросов впредь до полного выяснения международного положения и местной обстановки»[357].

Таким образом, говорить о серьезном отчуждении Белого движения от Польши и «польских интересов» не приходилось и применительно к 1919 г. Однако ожидаемого военного взаимодействия между ВСЮР и польскими войсками в 1919 г. наладить не удалось. По оценке генерала Шиллинга, «открытие военных действий поляками давало объективную возможность изменить в корне всю обстановку Киевского района, освободив войска этого района для удара в восточном направлении, что, в свою очередь, могло бы вызвать перелом в положении главного фронта на орловском направлении». Позднее Деникин полагал, что польское военно-политическое руководство изначально вело неискреннюю политику и едва ли не собиралось сотрудничать с Советской Россией против ВСЮР осенью 1919 г. В ярко написанном памфлете «Кто спас советскую власть от гибели» (издан в 1937 г. в Париже) Деникин ссылался, в частности, на секретное соглашение, подписанное в ноябре 1919 г. польским «Начальником Государства» Й. Пилсудским с РСФСР (сведения из опубликованных воспоминаний бывшего начальника польского Генерального штаба генерала Галлера и бывшего начальника отдела оперативных планов генерала С. Кутшебы), через посредство «советской миссии Красного Креста», руководимой коммунистом И. Мархлевским. По сообщению последнего (29 октября 1919 г.), «неофициальный представитель Пилсудского заявлял, что поляки наступать не будут, желают разгрома Деникина, уверяют, что можно снять части с фронта». После отправки наиболее боеспособных воинских подразделений из состава 16-й армии в район Брянска и Орла (две бригады 45-й и 52-я стрелковая дивизия) силы Красной армии, противостоящие польским войскам на Западном фронте, уменьшились до 6 тыс. штыков, и они, безусловно, не смогли бы противостоять активным наступательным действиям поляков. Польское бюро пропаганды и агитации при ЦК РКП (б) в обзоре за октябрь – ноябрь 1919 г. подчеркивало готовность многих польских политиков и военных отказаться от военных действий: «Весь этот лагерь стоит на точке зрения, что дальнейшее наступление объективно становится «чужими руками жар загребать» из российского горнила для коалиции (Антанты. – В.Ц.) и проливанием польской крови для восстановления «всея России» с отремонтированным царизмом во главе».

В. И. Ленину сообщали о фактах братания между польскими солдатами и бойцами РККА в октябре 1919 г. Газета 16-й армии «Красноармеец» отмечала (номер от 15 ноября 1919 г.), что «польское командование принуждено было снять с нашего фронта поголовно всю пехоту. Зараженные большевизмом полки угнали в тыл для «переделки»… на фронте остались исключительно уланы, состоящие в подавляющем большинстве из добровольцев – помещичьих сынков, наемных бандитов и другой сволочи». Убежденный в силе польско-советской «пролетарской солидарности», основанной на общей «ненависти к русскому деспотизму», Ленин заявлял: «На Западном фронте мы видим, что наступление поляков приходит к концу. Они получили помощь от Англии, от Франции и Америки, которые стремились раздуть старую ненависть Польши к великорусским угнетателям, пытаясь перенести ненависть польских рабочих к помещикам и царям, стократ заслуженную (!) на русских рабочих и крестьян, заставляя их думать, что большевики так же, как русские шовинисты, мечтают о завоевании Польши. И на время этот обман им удался. Но у нас есть определенные признаки того, что время, когда действовал этот обман, проходит, что среди польских войск начинается разложение».

В «вербальной ноте», отправленной советским делегатам, Пилсудский заявлял: «Содействие Деникину в его борьбе против большевиков не соответствует польским государственным интересам». Следующая «вербальная нота» советскому правительству декларировала, что «в основу политики Начальника государства положен факт, что он не желает допустить, чтобы российская реакция восторжествовала в России». На основании высказываний подобного рода Деникин делал вывод, что во многом благодаря сознательной пассивности польских войск на антисоветском фронте был проигран «поход на Москву». Генерал Кутшеба подтвердил свои воспоминания и в интервью на «Радио Варшава» 14 мая 1937 г., когда отметил факт «молчаливого соглашения» между Пилсудским и советским правительством, достигнутого ради того, чтобы южнорусское Белое движение не претендовало бы на изменения «границ политической независимости»[358].

Нельзя, однако, утверждать, что подобные «соглашения» были изначально направлены исключительно против «реакционного» Белого движения. «Вербальный» характер заявлений, «неофициальные контакты» Мархлевского с представителями Пилсудского не дают уверенности в стремлении «предотвратить победу» Белого движения любой ценой. Очевидно стремление польских военно-политических сфер «использовать» в своих интересах события российской гражданской войны и добиться явных преимуществ в отношении территорий сопредельной Украины и Белоруссии (нельзя забывать, что именно в ноябре – декабре 1919 г. польские войска вели наступательные боевые действия против войск Западноукраинской Республики и УНР в ходе «украинско-польского военного конфликта»). В вышеупомянутом интервью Кутшеба подтвердил, что, в частности, целью наступления польской армии на Киев и в апреле 1920 г., и ранее было «создание Украины лояльной Польше». Польские части в октябре – ноябре 1919 г. предприняли несколько атак на мозырском направлении, но все они были отбиты частями 16-й армии.

Так или иначе, широкомасштабные, скоординированные с польскими войсками действия ВСЮР могли оказаться роковыми для Советской Росиии осенью 1919 г. В конце ноября 1919 г. Деникин сообщал в Варшаву, что «Восточная польская армия, успешно наступавшая против большевиков и петлюровцев… вот уже несколько месяцев прекратила наступление, дав возможность большевикам перебросить на мой фронт до 43 тысяч штыков и сабель. Большевики так уверены в пассивности польского фронта, что на киевском и черниговском направлениях они совершенно спокойно наступают тылом к нему». Еще одним свидетельством «неискренности» польской делегации в Ростове, отмеченной Деникиным, стал протокол беседы 15 сентября 1919 г. офицера штаба ВСЮР полковника барона А. Л. Нолькена с одним из офицеров польской миссии майором В. Пшездецким, бывшим офицером германской армии и кавалером ордена Железного креста. Судя по докладу Нолькена, Пшездецкий старался доказать, что у польской миссии нет стремления заключить военный союз только из «страха» перед «большевизмом»: «Мы приехали сюда вовсе не для одних чисто боевых вопросов. Мы должны знать, на каких условиях сложатся наши дальнейшие отношения… У нас, как и у вас, власть в военных руках. Я являюсь не только как офицер Генерального штаба, но и дипломатическим представителем… Мы дошли до границы, где находились поляки, теперь подходим к пределам русской земли. И мы можем вам помочь, но мы желаем теперь заранее знать, что нам заплатят за нашу кровь, которую нам придется пролить за вас. Если у вас нет теперь органа, желающего с нами говорить по тем вопросам, которые нас так волнуют, под тем предлогом, что они не авторитетны (отсутствие Учредительного Собрания. – В.Ц.) для решения вопроса о территории, то нам здесь нечего делать». Циничная откровенность Пшездецкого возмутила Деникина и его начальника штаба Романовского. Последний написал на докладе Нолькена о необходимости «вызвать генерала Карницкого и потребовать от него объяснений, действительно ли имеет полномочия этот наглец (Пшездецкий. – В.Ц.) вести такие речи. И может быть, действительно им (польской делегации. – В.Ц.) делать нечего здесь». Сам же Главком отметил, что «никаких официальных, неофициальных сообщений, кроме речей – нет. Прием – как союзников…, уполномочен ли на такие предложения и в такой оскорбительной форме?» Однако вряд ли следовало бы принимать высказывания «откровенного германофила», каковым обоснованно считался Пшездецкий в самой польской делегации, за мнение всего ее состава. Показательно то, что, узнав о случившемся, генерал Карницкий незамедлительно отправил Пшездецкого обратно в Варшаву, исключив его из состава делегации, и принес свои извинения командованию ВСЮР. Казалось, «скандал» улажен, но улучшению переговоров это не помогло[359].

Уже в эмиграции Деникин вспоминал, что у Карницкого, очевидно, могла быть «личная» неприязнь к нему, поскольку еще в 1895 г. будущий Главком ВСЮР в чине подпоручика-артиллериста участвовал в суде чести, разрешившем конфликт, грозивший дуэлью, между гусарским корнетом Карницким и офицером его артиллерийской бригады. «Через четверть века, – вспоминал Деникин в книге «Путь русского офицера», – судьба столкнула меня с бывшим корнетом в непредвиденных ролях: я – Главнокомандующий и правитель Юга России, он – генерал Карницкий – посланец нового Польского государства, прибывший ко мне в Таганрог в 1919 году для разрешения вопроса о кооперации моих и польских армий на противобольшевистском фронте…, о прошлом мы не говорили. Но Карницкий в донесениях своему правительству употребил все усилия, чтобы представить в самом темном и ложном свете белые русские армии, нашу политику и наше отношение к возрождавшейся Польше. И тем внес свою лепту в предательство ВСЮР Пилсудским, заключившим тогда тайно от меня и союзных западных держав соглашение с большевиками»[360].

Так или иначе, но никаких официальных документов о взаимодействии ВСЮР с Польшей не было подписано. Учитывая достаточно высокий статус делегации и крайнюю необходимость получения помощи от союзников для ВСЮР осенью 1919 г., безрезультатность ее работы можно считать серьезной дипломатической неудачей южнорусского Белого движения. Члены польской делегации также были разочарованы результатами поездки. Согласно свидетельствам участников переговоров, причины неудач носили сугубо субъективный характер: «В отношении с поляками была заметна тенденция умалить титул Польши как независимого государства и поставить ее в разряд третьестепенной державы, к чему, конечно, поляки относились особенно болезненно и чутко, вследствие того, что Россия была одной из виновниц долговременного национального унижения Польского государства (участие в «разделах Польши» во второй половине XVIII века. – В.Ц.) … На польских офицеров, служивших прежде в Русской армии, установился взгляд как на дезертиров своего рода, даже как на ренегатов, перебежчиков из русского лагеря». Карницкий же не обходил «пограничных вопросов». Глава миссии «заявил притязания Польши на часть Волыни и Подолии, а также на Пинское Полесье. Таким образом, Галиция была бы отделена от Украины Волынско-Подольским барьером… Пограничная линия должна была быть проведена в самых общих чертах, с тем чтобы впоследствии, в случае каких-либо недоразумений, спорные вопросы могли бы быть решены путем плебисцита», гарантированного контролем представителей союзных миссий и русскими войсками в зонах «польских оккупаций». Пинские болота, переход которых в состав Польши отстаивал Карницкий, могли быть использованы в качестве «дополнительного земельного фонда», и, в случае предполагавшегося в 1919 г. объединения с Литвой, «Польско-Литовское государство простиралось бы от Балтийского моря до Румынии, граничило бы с Латвией, Эстонией и Россией, рассекая бывшие губернии: Витебскую, Могилевскую, Минскую, Волынскую и Подольскую». Карницкий настаивал на признании предварительной границы и на согласии Главкома ВСЮР с возможностью проведения плебисцита на спорных территориях, который можно было бы и «отложить до установления правопорядка» или гарантировать его введением войск Лиги Наций на спорные территории, с привлечением также экспертов от Лиги и третейских наблюдателей. По мнению участников переговоров, «несомненно можно было бы найти… подходящий обеим сторонам «модус вивенди», но это было не в обычае генерала Деникина, привыкшего рубить с плеча; бесцветный же и нерешительный министр иностранных дел Нератов (управляющий делами отдела иностранных дел. – В.Ц.) не имел достаточного мужества доказать Главкому ошибочность его близорукой резкости. Как бы то ни было, генерал Деникин не дал никакого окончательного ответа генералу Карницкому. Он попросту прекратил переговоры… и избегал даже встреч с ним». Деникин отказался и принять отправляемых в Варшаву курьеров. Еще одним моментом, неожиданно осложнившим отношения делегации с Главным Командованием, стало принятие в состав ВСЮР частей Галицкого корпуса, против которого Войско Польское вело боевые действия. Солдаты и офицеры этого корпуса в глазах польских офицеров и дипломатов пользовались славой «отъявленных головорезов и подонков, производивших кровавые избиения польского населения в Восточной Галиции». Польские войска намеревались окончательно разгромить «галичан», когда те неожиданно перешли через линию белого фронта. В итоге, как считали члены делегации, «протянутая Польшей рука была оскорбительно оттолкнута Деникиным», в чем следовало «видеть… его невольный грех перед Родиной, подсказанный, несомненно, нашими германофилами, убежденными сторонниками четвертого раздела Польши»[361].

Единственным военным соглашением между частями ВСЮР и Войском Польским стал договор от 17 февраля 1920 г., заключенный в м. Солодковцах между командованием отступавших к Польше частей Войск Киевской Области (генерал-лейтенант Н. Э. Бредов, полковник Б. А. Штейфон и от казачьих частей – полковник В. Ф. Белогорцев) и представителями Польши, прибывшими из Варшавы и специально уполномоченными на подписание соглашения Главным Командованием Войска Польского (личный адъютант Пилсудского, ротмистр князь С. Радзивилл, доктор майор С. Руперт, поручики Т. Кобылянский и И. Мощинский). Договор сразу же позиционировал экстерриториальность российских воинских частей. Генерал Бредов был представлен как «командующий отдельной Русской Армией, составляющей часть армии генерала Деникина». Подразделения ВСЮР «полностью принимались» на территорию Польши, а командование Войска Польского гарантировало «сделать все возможное для возвращения всех солдат и офицеров частей этой армии, а также и семейств, находящихся при них, на территорию, занятую армией генерала Деникина». Вооружение «армии генерала Бредова» «оставалось ее собственностью», хотя, находясь на территории, занятой польскими войсками, российские воинские части сдавали оружие «на сохранение». При этом «взятое на сохранение оружие будет возвращено армии генерала Бредова в момент оставления ею Польской территории, поскольку это оставление окажется возможным по международным условиям» (личное оружие офицеров сохранялось при них в любом случае). Полковые знамена, канцелярии и архивы оставались «на сохранении у командиров этих частей». Лишь конский состав покупался польским командованием «по ремонтным ценам». Войска обязаны были пройти «карантин» в польских медицинских учреждениях из-за начавшейся эпидемии тифа. Важное значение имели последние (12-й и 13-й) пункты договора, согласно которым генерал Бредов беспрепятственно вел переговоры «с польскими властями и представителями иностранных держав, в целях изыскания способов дальнейшего отправления его войск к армии генерала Деникина». Но до тех пор, пока соглашение об отправке не было достигнуто, «армия Бредова» могла выступить на антибольшевистский фронт и занять на нем любой участок согласно указаниям Главного Командования Войска Польского». Таким образом части ВСЮР были не интернированы и разоружены (как это произойдет в декабре 1920 г. с частями 3-й Русской и Народной Добровольческой армий), а конфинированы, то есть сосредоточены в определенных пунктах с сохранением вооружения и перспективой скорой отправки на фронт.

По оценке полковника Штейфона, «наше пребывание на польском фронте является лучшим временем, проведенным отрядом в Польше». Польское командование проявляло максимум предупредительности и лояльности к отступившим частям ВСЮР. Многие офицеры ВСЮР и Войска Польского были связаны общей службой в Российской Императорской Армии. Сразу же после отправки в тыл больных и беженцев подразделения «Бредовского отряда» заняли участок советско-польского фронта и в течение почти двух месяцев (февраль – март 1920 г.) находились в «боевой линии». Было запланировано даже наступление «Бредовского отряда» на Украину, на соединение с основными силами ВСЮР. Сам Бредов ездил в Варшаву, встречался с Пилсудским 30 марта 1920 г. и получил от него «искренние заверения в содействии в вопросе о возвращении на Родину» его подразделений. Посильную помощь оказывала и российская военная миссия в Варшаве во главе с полковником Е. П. Долинским. Положение ухудшилось после того, как польская армия, взяв Киев и успешно продвигаясь в Белоруссии, стала относится к «бредовцам» не как к «союзникам», а как к «нежелательным русским». Части были размещены в специальных лагерях, комендатура которых постоянно нарушала их «статус». Росло количество заболевших от тифа, продовольственное и санитарное обеспечение становилось неудовлетворительным, оружие и лошади были отобраны. Так, например, в оценке одного из офицеров 2-го Таманского казачьего полка сотника Ташуры, в лагерях «начался форменный грабеж», а польские коменданты заявляли: «Мы воюем не с большевиками, а с русскими…, в лице каждого русского они видят врага».

Тем не менее нужно отдать должное официальным польским властям, которые совместно с российским командованием разработали специальную инструкцию для комендантов, в которой подчеркивалось, что «русские войска, находящиеся в Польше, отнюдь не могут быть рассматриваемы как военнопленные, и режим, установленный для последних, не может быть применяем к частям отряда; исполняя общие правила, издаваемые военным министерством, русские войска сохраняют свой внутренний порядок». В инструкции отдельным пунктом стояла недопустимость объединения чинов «Бредовского отряда» с военнопленными красноармейцами, «необходимость в целях общего порядка более изолировать наши войска от большевиков, совместная жизнь с которыми, по разности идеологии, недопустима». Летом 1920 г., в начале наступления РККА на Львов и Варшаву, отношение к «бредовцам» снова изменилось, и командование Войска Польского начало активно содействовать их отправке в Крым. По воспоминаниям Штейфона, «генералом Врангелем и действиями армии в Крыму интересовались, и мы были, что называется, «в моде». В результате в августе – сентябре 1920 г. части «Бредовского отряда» полностью, с оружием, эвакуировались из Польши в Крым, где вошли в состав Русской армии[362].

Таким образом, к весне 1920 г. стало ясно, что перемен в российско-польских отношениях не избежать. Примечательна характеристика перспектив сотрудничества с Польшей, данная российским послом в Париже Маклаковым. По оценке Г. Н. Михайловского, Маклаков («не дипломат по профессии, но человек выдающегося ума») «поставил перед Деникиным дилемму: либо с поляками против Советов, либо с Советами против поляков. Эта дилемма произвела на ростовских политиков ошеломляющее впечатление, но впечатлением все и кончилось». Михайловский называл «ахиллесовой пятой» дипломатию белого Юга: «Именно в польских делах дипломатия Добровольческой армии потерпела катастрофу». Исправляя ошибки Деникина, следовало принять такую «польскую комбинацию»: «Если Польша доведет до разрыва с большевиками и пойдет их бить, заявляя, что этим не предрешает вопроса о границах, что хочет быть в дружбе с Россией, и размежуется с ней по воле населения, то по этой комбинации – нам не надо возражать, не призывать к войне с ней; а приняв к сведению ее заявление, идти вместе с ними»[363].

Первоначально, однако, Врангель не стремился к заключению каких-либо специальных соглашений с польскими военными и дипломатами. Правда, еще в апреле Врангель предполагал отправить в Варшаву «специальную миссию для переговоров относительно отряда Бредова». Согласно сообщению Маклакова главе временной дипломатической миссии в Варшаве Г. Н. Кутепову от 24 апреля 1920 г., «Врангель высказывает пожелание упрочения дружбы между Россией и Польшей и сотрудничества их вооруженных сил. Первым шагом к этому, по его мнению, могло бы быть передвижение отряда Бредова в район правого фланга польских войск для введения его в дело против большевиков наряду с поляками». Но в целом позиция нового Главкома сводилась к принципу, точно отмеченному Михайловским: «Это была идея «параллельных» военных действий Польши и врангелевской армии, без каких-либо соглашений с поляками». Весьма оригинально, с точки зрения Михайловского, выражал специфику «крымских» настроений Струве, который «нашел вышеуказанный выход «параллельности» действий поляков и врангелевцев, обосновав его идеологически так: польско-советская война есть на самом деле национальный спор русских с поляками, нельзя выигрывать «национальное дело» спасения России от большевиков путем союза с историческими врагами России. Поэтому «Национальная Россия» в лице Врангеля не может в советско-польской войне занять иное положение, чем положение «нейтралитета»[364].

Возможно, что таковы были лишь собственные оценки Струве, но несомненным фактом является отсутствие официального соглашения между польским и врангелевским правительствами. Очевидно, тактика «врозь идти – вместе бить» применялась и летом – осенью 1920 г. Фактически отношения с Польшей поддерживались через посредство Франции, признавшей Правительство Юга России «де-факто».

Важное значение для Белого дела в Крыму имела деятельность антибольшевистских структур на территории Польши (Русского Политического Комитета Б. В. Савинкова и 3-й Русской армии). В течение 1919 г. Савинков, после отъезда из Сибири в Париж, работал в составе Русского Политического Комитета и имел официально подтвержденный статус со стороны Верховного Правителя. В одном из интервью французской прессе он, в частности, заявлял, что «подавление большевизма… должно быть совершено одними лишь славянами. Для всего славянства чрезвычайно важно, чтобы Россия не погибла. Беря на себя задачу освобождения ее от большевистского бича, славяне будут бороться за собственное дело, работая в то же время на спасение всего мира». Примечательна при этом и такая фраза Савинкова: «В соединении с армиями адмирала Колчака и генерала Деникина, армия в 300 тысяч человек, составленная из славян, была бы достаточна для борьбы с большевистскими силами»[365].

В разгар весеннего наступления Восточного фронта адмирала Колчака к Волге, в апреле 1919 г., Савинков составлял прокламации «К красноармейцам» с выразительным обращением: «Русские офицеры и солдаты большевистской Красной армии». В них перечислялись лозунги Белого движения в той «форме», которая, как считал Савинков, была наиболее близка и понятна красноармейцам: «Мы дадим вам мир, хлеб и свободу. Мы дадим вам новую светлую жизнь… Мы не боремся за помещиков. Мы боремся против большевиков за Родину, за свободу, за землю народу… Мы боремся… против самодержавия Ленина – Троцкого. Мы боремся против большевиков, потому что мы за крестьян, потому что мы хотим, чтобы каждый крестьянин мог мирно работать и в мире жить, чтобы Россия построилась на крестьянском, демократическом, свободном и мирном братстве… Долой большевиков! Да здравствует Россия! Да здравствует Учредительное Собрание! Красноармейцы, если вы хотите хлеба, мира и свободы для всех, оставляйте красную армию и переходите к нам. Мы вас встретим как братьев». Так в этих документах выражался призыв к расширению антибольшевистского сопротивления, который, по мысли Савинкова, должен был привлечь пополнение и белых армий и белого тыла. Позднее, в декабре 1919 г., эта надежда выражалась также в его письмах генералу Деникину. В одно время с предложениями Астрова о реорганизации Особого Совещания, в условиях поражений фронта ВСЮР, Савинков призывал Главкома не к частичным реорганизациям в составе правительства, а к существенным переменам политического курса. Говоря о причинах военных неудач, Савинков отмечал, наряду с ошибками во внутренней политике, недостаточное внимание к сотрудничеству с потенциальными союзниками Белого дела в зарубежье. «Демократическим флагом и демократической программой Вы выиграли бы сочувствие народных масс всей России», «нужно более умело вести «национальную политику», поскольку «неудачи» белых армий «способствовали началу переговоров о мире между Латвией, Литвой, Эстонией и большевиками. Если мир состоится, Союзные правительства, под натиском своих социалистов, также будут вынуждены примириться с большевиками, и дальнейшая борьба с ними станет для нас невозможной». Именно поэтому следовало добиваться «соглашения с инородцами», которое не предполагало бы отделения от них, а, напротив, способствовало бы сотрудничеству с Белым движением. Соглашение должно было быть «определенным и окончательным, при условии, однако, ратификации его Учредительным Собранием». Оно могло бы «дать России гарантию спокойного развития» и «соответствовать идее единства России». А «инородцам оно должно дать участие в общегосударственной жизни и свободу экономического и культурного развития». Принцип автономного устройства, по мнению Савинкова, давал бы «возможность приспособить его к условиям десяти совершенно различных народностей».

В пункте, касающемся «отношений с Польшей», Савинков выражал схожие с позицией Маклакова идеи, считая, что «с ней у нас следующие общие цели: борьба с большевизмом, защита от захвата ее Германией. И следующие предметы разногласий: Восточная Галиция, Литва, Белоруссия, отношения с Румынией… Вопросы первой группы («общие цели». – В.Ц.) жизненны и для нас, и для поляков, компромиссу не поддаются и много легче могут быть разрешены общими силами, чем каждому порознь. Вопросы второй группы («разногласия». – В.Ц.) не имеют такого значения и могут быть разрешены взаимными уступками; сложнее других вопросов – о Литве и Белоруссии, здесь нам лучше уступить за счет первой (плебисцит), так как в Белоруссии сепаратизма почти нет, и сохранение ее необходимо в силу принципа единства России. К весне будущего (1920 г. – В.Ц.) года нам придется воевать либо против Польши, либо в союзе с ней. Это потому, что Польша имеет сейчас под ружьем 800 тысяч человек, стоящих ей миллиард польских марок ежемесячно. Долго выдерживать такого напряжения она не в состоянии, но не может и демобилизоваться из-за большевиков и угрозы Германии. Если мы будем с Польшей воевать, то она поддержит литовских и украинских сепаратистов (последних – ценою уступок в Восточной Галиции) и получит помощь от нашего естественного врага – Румынии». Не менее важной считал Савинков необходимость сближения с Финляндией, которая требует признания независимости и территориальных гарантий: «Независимость надо признать теперь же, т. к. все равно никакое Учредительное Собрание не сможет завоевать Финляндию, поддерживаемую одинаково и Союзниками, и Германией». Что касается территориальных споров («по существу незначительных», как полагал Савинков), то здесь следовало бы «найти компромисс и необходимые нам стратегические гарантии». В том случае, если бы удалось сближение с Польшей и с Финляндией, по мнению Савинкова, это дало бы нам «армию в 300 тысяч (план маршала Фоша, представленный им на Мирной конференции в марте сего года и ею не принятый) и сделает невозможным осуществление или дальнейшее существование Балтийского Блока, т. е. отторжение от нас Латвии, Эстонии, без которых мы не можем существовать». Применительно к Балтийскому Блоку Савинков считал уже утраченной возможность добиться соглашения с прибалтийскими государствами на основе «широкой автономии» (из-за отсутствия контактов с представителями прибалтийских партий – «автономистов»). «Теперь вряд ли возможно разрешение вопроса вне признания независимости… Если бы Латвия и Литва могли рассчитывать на широкую автономию в свободной, демократической России, то несомненно бы на нее согласились, хотя бы из-за экономических соображений. Что касается Эстонии, то последняя в вопросе о независимости непримирима». В Закавказье требовалось прежде всего установить контакты с Арменией, через которую добиться сближения и с другими закавказскими республиками, учитывая при этом их стремления к независимости. «У нас на Кавказе еще имеются верные друзья среди армян, каковыми, однако, мы воспользоваться не сумели… Следует войти с Арменией (которую поддерживает Америка) в переговоры и войти с ней в соглашение, обещая широкую автономию; соглашение с Арменией поведет к соглашению с Азербайджаном (чрезмерные надежды. – В.Ц.). Грузия же, играющая ту же роль, что и Эстония на Севере, не сможет, как и последняя, противиться нам одна». В отношениях с Украиной Савинков также признавал «незначительными» разногласия «между нами и малороссами так мало, в сущности, разницы, что украинская автономия окажется, в конце концов, не чем иным, как широким местным самоуправлением».

Предстояло поэтому вести сложную, но вполне перспективную, по мнению Савинкова, работу, создавая новый антибольшевистский фронт на основе «третьего пути» в «борьбе с большевизмом». Предстояло «использовать зимние месяцы (1919–1920 гг.) для того, чтобы обеспечить себе поддержку новых национально-государственных образований в решительной борьбе 1920 года и в воссоздании Единой и Великой России. Не теряя времени, следует вступить с ними в переговоры и вести их одновременно, как на местах, так и в Париже. Переговоры надо расчленить: 1) на местах – переговоры о пределах и особенностях каждой отдельной автономии; 2) в Париже – дипломатическое использование достигнутых на месте результатов и переговоры с Союзниками. Российским представителям (имелись в виду члены Русского Политического Совещания и Русской Политической делегации. – В.Ц.) должна быть предоставлена в этом направлении широкая инициатива».

Схема «дипломатических действий» представлялась Савинкову такой: «1) вступить в переговоры с Польшей о союзе, что облегчается назначением на пост Польского министра иностранных дел известного русофила г. Патек, и признать независимость Финляндии. То и другое облегчит переговоры с балтийскими народами и Украиной; 2) признать принцип автономии народностей, заявив о том, что мы согласны его вводить, не дожидаясь Учредительного Собрания. Принятие этих мер даст нам немедленно… крупную военную помощь, оно вернет нам симпатии и доверие Союзников. Без их же снабжения мы не можем победить большевиков, а без их финансового содействия – помочь России оправиться от перенесенных потрясений»[366].

Идеологические позиции «смены курса» Белого движения разъяснялись Савинковым в сборнике статей с характерным названием «На пути к «третьей» России. За Родину и Свободу». Уже в предисловии давалась четкая установка: «Чтобы добиться полного успеха, борьба с большевизмом должна всецело опираться на широкие народные массы, на многочисленное крестьянство, которое составляет подлинную Россию. Старого не воротишь. Земля должна быть закреплена за крестьянством. Народу должны быть даны свободы, завоеванные Февральской революцией. Спасение России – в демократии, в создании новых форм, соответствующих новым условиям жизни. Царская Россия погибла безвозвратно, она не может воскреснуть. Погибнет и большевистская Россия; ее не должно быть. Будет новая «Третья Россия», Россия демократическая, крестьянская, свободная, никого не насилующая и живущая в дружбе с народами». В статье «Чего мы хотим» отмечалось: «Огромное большинство России – крестьяне, будущая Россия – крестьянская демократия… Социальный смысл Русской революции заключается прежде всего в переходе всей земли к народу. Крестьянин в революционном порядке завладел землей… Политический смысл Русской революции заключается не только в том, что пало самодержавие. Он заключается в утверждении принципа самоопределения народов во всей его полноте… Только тем же принципом самоопределения народов может быть разрешен «спор славян между собой» – споры России и Польши. Пока Россия и Польша не откажутся от того, что они завоевали мечом, от границ 1914 г. и границ 1772 г., и пока все спорные области не будут подвергнуты честному плебисциту, до тех пор не будет обеспечен европейский мир, до тех пор не будет достигнуто славянское единение». Сближение России и Польши это и противостояние Германии. «Союз России и Польши не позволит ослабленной ныне Германии угрожать ни той, ни другой стороне, не позволит немцам ни оружием, ни мирно завоевать Россию и обеспечит свободный рост и свободное развитие двух славянских орлов».

«Крестьянская демократия», по мнению Савинкова, должна была не только противостоять «большевистской идее интернациональной диктатуры пролетариата», но и составить основу «организованной вооруженной силы, т. е. армии». «Мелкая крестьянская собственность» должна была составить социальную опору «третьей России». «Самоопределение народов», в оценке Савинкова, «подразумевает их безоговорочное право на самостоятельное и независимое бытие. Право это одинаково для больших и малых, для слабых и сильных… Третьего не дано. Либо с оружием в руках собирать Россию, либо надо примириться с независимостью отделившихся от Москвы народов. Автономией не удовлетворить никого – ни Деникина, ни Петлюру». В статье «Брусиловские патриоты» говорилось о неправомерности отождествления российских интересов с советскими, поэтому «патриотический» лозунг противостояния Польше в советско-польской войне следует понимать как «поддержку Интернационала», а не «национальной России»[367].

Однако реальное воплощение т. н. «третьего пути» (в представлении Савинкова) произошло только в 1920 г. в Польше, в условиях советско-польской войны. Савинков во многом более других понимал особенности русско-польских отношений еще и потому, что лично знал Й. Пилсудского по «революционному прошлому», имея общие контакты среди социалистических организаций. В январе 1920 г. из Парижа Савинков вместе с Чайковским (отправившимся затем на Юг России) приехал в Варшаву по личному приглашению Пилсудского. По воспоминаниям генерал-майора М. В. Ярославцева, начальника 3-й дивизии Северо-Западной армии, Савинков не производил впечатления «доктринера-социалиста»: «Он еще в 1917 г. разошелся с партией социалистов-революционеров, не считая для себя возможным оставаться в партийных шорах после уроков русской революции, скоро ушел из партии и теперь, в Польше, был деятелем вполне фашистского типа. Его работе весьма помогали старая дружба с Пилсудским и доверие со стороны самоопределившихся окраин; последним он обещал поддержку в их требованиях, а Польше – небольшое территориальное приращение за счет России, справедливо полагая, что это незначительная цена по воссозданию последней; в случае нашей неудачи – все отпадало»[368].

Первые попытки организации антибольшевистских структур на территории Польши были предприняты в конце весны 1920 г. 16 июня Савинков сообщал Врангелю и Струве о возможности русско-польского «военного соглашения» («но отнюдь не политического»). «Военное соглашение» было обусловлено «необходимостью, как для поляков, так и для нас, иметь русский национальный флаг и русские части на польском антибольшевистском фронте. Основой его должно быть решение формировать отдельные русские отряды под русским командованием на польской территории». Тогда же, в июне 1920 г., в Варшаве с санкции Пилсудского и «с ведома Бернацкого и Струве» Савинковым был образован Русский Политический Комитет, «верховным носителем политической власти» которого стал он сам. Своим заместителем Савинков назначил А. А. Дикгофа-Деренталя, ближайшего сотрудника в Союзе защиты Родины и свободы, бывшего заведующего отделом печати Ставки Главковерха в 1917 г. «Для руководства отдельными отраслями управления» Комитетом учреждались отделы. Заведующим отделом пропаганды и литературы был Д. В. Философов (бывший сотрудник журнала «Мир искусства», газеты «Речь»), заведующим отделом финансов – Н. Г. Буланов (бывший московский финансист), заведующим военным отделом – генерал-лейтенант П. В. Силанский (бывший профессор Академии Генерального штаба). Управляющим делами Комитета был А. М. Смолдовский (бывший земский начальник). В работе Комитета принимали участие также член ЦК кадетской партии, сторонник «славянского единства» Ф. И. Родичев, историк, профессор истории русского права, член Русской школьной комиссии в Варшаве Д. М. Одинец, приват-доцент международного права В. А. Ульяницкий, известный писатель Д. С. Мережковский, его супруга поэтесса З. Н. Гиппиус. Коллегия, состоявшая из председателя и членов Комитета, признавалась «высшим органом». Своей целью Комитет ставил «борьбу с большевистской властью, незаконно захватившей большую часть Российской территории». Важно также отметить, что до 28 августа 1920 г. Русский Политический Комитет действовал параллельно с Русским Эвакуационным Комитетом, содействовавшим отправке бывших военнослужащих белых армий из Польши в Крым и в другие государства. Упразднение Эвакуационного Комитета в конце августа (распоряжением № 3 по Русскому Политическому Комитету) было связано с окончательным переходом от статуса гражданских беженцев к статусу военнослужащих. 23 августа Савинков благодарил Пилсудского «за возможность переименования Русского Эвакуационного Комитета в Русский Комитет по формированию Русских отрядов на территории Польши, чем предоставляется возможность гласной по формированию русских отрядов работы, а также за разрешение немедленно приступить к вербовке сдающихся в плен красноармейцев».

Временное Положение о Русском Политическом Комитете в Польше определяло его широкие военно-политические полномочия – от образования «подлежащих органов управления» до «формирования вооруженных сил» и установления «соответствующих сношений с иностранными гражданами и различными общественными организациями». Комитет можно было бы считать «протоправительством», создаваемым при польской поддержке, с перспективой осуществления управления занимаемых польскими войсками российских территорий. Комитет получал право формирования русских отрядов на территории Польши. Согласно Временному положению, «при вступлении вооруженных сил, сформированных Р.П.К., так равно присоединившихся к ним позже, пользуясь правами временных оккупационных властей», Комитет «занимается водворением в занятых областях законного порядка и законной власти». В отношении к «национальному вопросу» провозглашалось «признание независимости отделившихся и стремящихся к отделению от бывшей Российской Империи государств», а в «польском вопросе – дружеское и достойное обеих сторон соглашение»[369].

Первоначально Комитет рассчитывал на объединение оказавшихся на польской территории бывших военнослужащих Северо-Западного фронта и Западной Добровольческой армии, переезжавших сюда частным порядком из Эстонии и Латвии. Фактическое руководство ими осуществлял бывший Ставропольский военный губернатор, преемник генерала Юденича в должности командующего Северо-Западной армией генерал-лейтенант Глазенап. Не имея формальной должности, он, по воспоминаниям генерала Ярославцева, именовал себя «Командующим Вооруженными Силами на Западе России» (по аналогии со ВСЮР) и приступил к формированию первых боевых подразделений с 1 июля 1920 г. 7 июля в Варшаве, с санкции польского военного министра генерала К. Соснковского, было заключено соглашение, подписанное Савинковым, Философовым и Глазенапом, согласно которому действия по «формированию русского военного отряда на территории Польской Республики» начинали координироваться Русским Комитетом. Глазенап, как командующий отрядом, признавался «в действиях своих, как военачальник, совершенно самостоятельным». На своих бланках генерал стал указывать уже должность «Командующего Русскими вооруженными силами на территории Польши». Также объявлялось, что отряд «действует в тесной моральной связи с генералом Врангелем. Однако временно он действует совершенно автономно». Что касается политического руководства, то, «ввиду сложности обстановки и по соображениям международной политики, во всех делах политических и дипломатических… последнее слово принадлежит Савинкову». Центром формирования «отдельного отряда» стало м. Скальмержице.

Другим местом формирования стал смежный район Псковской, Витебской и бывшей Лифляндской губерний. 28 июля 1920 г. между уполномоченным Савинкова Дикгоф-Деренталем и представителями «русских формирований», бывшими чинами Северо-Западной армии – полковником А. С. Гершельманом и генерал-лейтенантом графом А.П. фон дер Паленом – было подписано соглашение, аналогичное заключенному в Варшаве 7 июля. Все русские части на данной территории объединялись в «Отряды графа Палена». Была отмечена общность их политических лозунгов с лозунгами других русских воинских частей в Польше («Учредительное Собрание», «земля – народу», «демократия», «федерация»). Надо сказать, что для консервативно настроенных офицеров согласие с провозглашенной Савинковым позицией было «дорогой ценой». «В политическом отношении» – провозглашалось подчинение савинковскому Комитету, а «в стратегическом отношении» отряды Палена действовали «независимо, сохраняя, по возможности, необходимую стратегическую связь с действиями русских формирований на Польской территории». Отдельным пунктом оговаривалось создание органов местного самоуправления в качестве основы гражданского устройства «в случае продвижения в глубь Российской территории».

Подписанию вышеназванных соглашений, несомненно, способствовали приказ Начальника Государства и Верховного Вождя маршала Пилсудского от 5 июля 1920 г. и Воззвание Совета Государственной Обороны (см. приложение № 19). Приказ гласил: «Сражаясь за свободу свою и чужую, мы сражаемся не с русским народом, а с тем порядком, который, признав законом террор, уничтожил все свободы и довел страну до голода и разорения». Воззвание определяло, что «не русский народ тот враг, который бросает все новые силы в бой: этот враг – большевизм, наложивший на русский народ ярмо новой и страшной тирании. Он хочет и нашей земле навязать свою власть – власть крови и мрака». Опираясь на эти заявления и надеясь с их помощью обосновать важность военного взаимодействия, Русский Политический Комитет незамедлительно выпустил воззвание «К русским людям», в котором говорилось, что «доныне смысл великой борьбы польского народа на Востоке был не для всех ясен. Часть польского общества, увлекаемая оправданной печальным прошлым враждой к России, утверждала, что война ведется именно с Россией, а не с большевиками… Этой неясностью воспользовались русские насильники-большевики для нового, самого грубого и наглого обмана. Изменники и предатели России, в основу учения своего положившие отрицание Отечества, стали внушать русскому народу, что война с Польшей есть подвиг патриотический, война за Россию». Комитет утверждал, что после официальных заявлений польского руководства «борьба с большевизмом» приобретает «не только национальный, но и всемирный смысл. Польша борется за себя и за все человечество, за две его вечные святыни: за свободу и отчизну». Поэтому, обращаясь к «русским солдатам» (а не к «красноармейцам»), руководство Комитета заявляло: «Каждый пушечный выстрел с Запада – это удар в железную дверь русской тюрьмы… Польское и русское войска должны быть спаяны духом единым, чтобы вместе идти против тех, кто так долго убивал Россию и теперь хочет убить Польшу. Святая кровь польская и русская, пролитая за свободу, соединит оба народа, некогда разделенные кровавой враждой, в вечный союз на благо всему человечеству»[370].

Действительно, в такой оценке советско-польской войны явно просматривалась тенденция к признанию в качестве одного из важнейших программных тезисов Белого движения – тезиса об общееропейском (и даже мировом) значении вооруженной «борьбы с большевизмом». Данный аспект позволял Врангелю рассчитывать на поддержку со стороны не только Польши, но и Франции, а в перспективе – и других ведущих мировых держав в подготовке и проведении военной интервенции. При этом речь могла идти не о противостоянии межнациональном и межгосударственном (Советской России, как единственной выразительницы «национальных интересов», и Польши), а о противостоянии социальном, советско-польская война могла расцениваться как часть гражданской войны в России. Эта позиция польского руководства усиливала политическую программу Врангеля, поскольку позволяла, как казалось многим, опровергать тезисы советской пропаганды (например, известного обращения генерала А. А. Брусилова к солдатам и офицерам армии Врангеля, опубликованного в газете «Правда» 30 мая 1920 г.).

Военно-стратегические расчеты лидеров Белого движения и раньше, в 1919 г., предполагали возможность создания «славянского фронта» против РСФСР, в котором Польша, безусловно, должна была занять ведущие позиции. Врангель полагал, что использование «польского фактора» в стратегических целях южнорусского Белого движения вполне оправданно. Как уже отмечалось, еще в конце 1919 г. он предлагал Деникину создать фронт на западных границах бывшей Российской Империи. 14 июня 1920 г. Врангель телеграфировал в российское дипломатическое представительство в Варшаве, что для него «польские войска не только не являются вражескими, но рассматриваются как союзные, поскольку Польша борется не с русским народом, а с советским режимом». При этом разрешение политических и территориальных вопросов может последовать лишь по окончании общей борьбы… Внутреннее строительство России мыслится на широких демократических началах и волеизъявлении самого народа»[371].

Однако по получении известий о формировании в Польше «отдельного русского отряда» 20 июля 1920 г. Врангель (через Нератова в Константинополе) потребовал, что «все боеспособные элементы из Польши должны без промедления направляться в Крым». Начиналась эвакуация частей Бредовского отряда, и каждый воин, по мнению Врангеля, должен был отправляться на фронт Русской армии, а не Войска Польского. Лишь в отношении «элементов, не могущих или не желающих эвакуироваться», Врангель «не возражал против формирования из них русских частей на фронте». В телеграмме российскому военному агенту в Варшаве полковнику Долинскому (еще 7 июля 1920 г.) Врангель заявлял, что «единственно полезным для русского дела» считается сосредоточение всех сил на фронте в Таврии[372].

Савинков не считал себя обязанным соглашаться со столь категоричными требованиями Врангеля. Переезд в Крым и сосредоточение там всех антибольшевистских сил могли, по его мнению, привести к потере политической «свободы», что означало бы для него утрату тех перспектив военно-политической борьбы, которую он намеревался вести, опираясь на польскую поддержку. В «открытом письме генералу Врангелю», опубликованном в газете «Свобода», издававшейся в Варшаве, он, ссылаясь на обращение к нему со стороны «казаков-терцев из армии генерала Бредова», писал о необходимости перемены политического курса и учета произошедших в России перемен: «Мы верим, что Вы не пойдете по дороге генерала Деникина. Мы верим, что Вы учли ошибки прошлого и проникли в глубокую сущность событий, происходящих ныне не только в России, но и во всем мире. Старого не вернешь… Царя не восстановишь… Россия построится через Учредительное Собрание, или она не построится вовсе. Мы верим, что Вы пытаетесь воссоздать Россию не царскую, не помещичью, не чиновничью, а Россию – «третью», ту Россию, где все будут равны перед законом, где будет порядок, где каждый казак и каждый крестьянин будут иметь свою землю, будут мирно трудиться на ней и мирно обогащаться, ту Россию, которая не будет ни теснить, ни насиловать никого – ни эстонца, ни латыша, ни украинца, ни еврея, ту Россию, которая утвердит свободу и мир – мир всему миру… Не большевики одолели Деникина, не самоотверженные бойцы виновны в его поражении… Генерала Деникина погубили те безумцы, которые вместо прощения несли с собой беспощадную месть, ибо на мести не выстроишь ничего… Я верю, и явившиеся ко мне казаки верят так же, как я, что Вы, Генерал…, поняли, что такое свобода…, что Ваша Армия даст России и землю, и волю, и мир»[373].

Спустя два дня в той же газете было опубликовано обращение генерал-майора С. М. Булак-Балаховича «К партизанам и зеленым отрядам». В нем уже напрямую говорилось о политических целях борьбы с советской властью: «Наш лозунг: «Смерть коммуне! Да здравствует Русская Демократическая Республика!» Мы хотим, чтобы казачьи области: Донская, Кубанская, Терская, Уральская, Оренбургская и Сибирская – управлялись исключительно своими выборными властями: 1) Областным кругом, 2) Войсковым Атаманом, 3) Областным правительством (министрами), чтобы сами казаки и иногородние раз навсегда, окончательно и бесповоротно, решили вопрос о земле и военной службе, без всякой указки из центра, без всякого давления с чьей бы то ни было стороны… Казаки, сражавшиеся раньше в армиях Деникина, Бредова и других белых армиях, вы должны твердо запомнить, что наше дело не имеет ничего общего с белыми движениями, организовавшимися черносотенцами и приспешниками старого режима. Мы несем народу не цепи, а свободу». В этом же номере газеты была опубликована статья Савинкова «О борьбе с большевиками», в которой отмечалась, что «никакое и ни при каких обстоятельствах соглашение с большевиками невозможно» и «большевистской идее интернациональной диктатуры пролетариата нужно противопоставить безоговорочно и до конца выявленную идею Отечества и не буржуазной, а крестьянской демократии», осуществить которую можно только благодаря созданию новой «народной» Армии. Эта армия должна быть «близкой к крестьянству, т. е. не гвардейской и золотопогонной, не генеральской…, однако спаянной военной дисциплиной и проникнутой единым воинским духом». Подчеркнутая демократичность лозунгов «крестьянского атамана», «батьки» Булак-Балаховича и самого Савинкова была весьма показательной, отражавшей специфику политических представлений антибольшевистского фронта, который пытались создать на Западе России. В то же время для генералитета и офицерства бывших Северо-Западной и Западной Добровольческой армий были характерны достаточно консервативные, даже монархические представления. Очевидно, что подобные различия в понимании политических целей противостояния Советской России могли быть преодолены лишь при едином, авторитетном, российском руководстве[374].

18 августа Савинков от имени Русского Политического Комитета издал «Распоряжение № 1», кратко определявшее статус русских воинских частей на территории Польши. Отмечалось наличие двух отрядов – «действующего на фронте под начальством генерал-майора Булак-Балаховича» и «формируемого в лагере Скальмержицы под начальством генерал-лейтенанта Глазенапа». «Оба эти отряда в политическом отношении подчинены Русскому Политическому Комитету». Снабжение и вооружение данных отрядов осуществлялось польским командованием – в счет «долга Российского Государства Польской Республике». Объявлялось, что «отряды эти состоят на русской службе, лишь стратегически подчиняясь Польской Главной Квартире». Говоря о политической программе, Савинков выделял главное: «Задача этих отрядов – борьба с большевиками. Никаких других целей отряды преследовать не могут и не будут». Примечательно, что отправка в Крым не исключалась, а лишь предусматривалась «в случае заключения мира Польши с большевиками». В этом случае «отрядам предоставляется выбор между продолжением самостоятельно борьбы или эвакуацией из пределов Польши с оружием в руках, при содействии польских властей»[375].

В письме генералу Глазенапу (12 августа) Савинков обосновывал это, ссылаясь и на мнение польских политиков, и на позиции Булак-Балаховича и графа Палена. Перемены в русско-польских отношениях приветствовались, в частности, первым премьер-министром независимой Польши, знаменитым пианистом и композитором И. Я. Падеревским. Как писал Савинков, польские «весьма многочисленные правительственные и общественные круги если и допускают возможность Русско-Польского соглашения, то при непременном условии определенно демократического лица и определенно демократической программы Русского Правительства, и если не возражают открыто против Русских формирований в Польше, то потому, что маршал Пилсудский разрешил их, явился порукой демократического их направления». Вследствие этого, например, отряд Булак-Балаховича, как «предоставивший достаточные гарантии своей демократичности», получал приоритетное снабжение перед частями Глазенапа, считавшегося «реакционером» и «германофилом». Не отрицая важности подчинения всех частей единому командованию, Савинков отмечал, что, помимо сугубо «политических» причин, Булак-Балахович и Пален не намерены подчиняться Глазенапу.

В результате Глазенап, полагая, что в сложившихся условиях его деятельность в Польше теряет смысл, и сославшись на указание генерала Врангеля об отправке в состав Русской армии «вверенного ему отряда», выехал в Крым 23 августа. Отряд остался в Польше. Полковник Долинский временно взял на себя командование частями в Скальмержицах, а с 28 августа начальником отряда (приказ № 785 российского военного представителя в Польше) был назначен также бывший «северо-западник» генерал-майор Л. А. Бобошко. К этому времени было окончательно получено согласие на получение пополнений в состав отряда из числа «военнопленных и добровольно переходящих красноармейцев». Савинков считал необходимым сформировать уже «три регулярных отряда (трех родов оружия)». С точки зрения военной и политической целесообразности «присутствие русского отряда на польском фронте было бы очень велико… Спаянная кровью… в общей борьбе пролитой, боевая дружба русских частей и славной Польской армии могла развиться, расшириться и положить крепкое основание будущему Русско-Польскому сближению, столь необходимому для существования обоих народов»[376].

Однако в условиях намечавшегося «раскола» между «отрядами» Бобошко и Булак-Балаховича единственным выходом, в целях сохранения «единства русского фронта в Польше», оставалось признание Верховной власти Врангеля – не только в военном, но и в политическом отношении. 27 августа 1920 г. Савинковым была отправлена телеграмма Врангелю, означавшая его «окончательное признание и подчинение» Правителю Юга России: «Как председатель Русского Политического Комитета в Польше, формирующего русские отряды на территории Польской республики, заявляю, что признаю Вашу власть и готов Вам подчиниться»[377].

Заявление о признании общности целей с Врангелем вполне вписывалось в контекст программы создания единого антибольшевистского фронта, проводимой Врангелем в 1920 г. «Мы, русские патриоты, без различия партий – монархисты, республиканцы и социалисты – видим в Вас носителя Русского Национального флага. Мы желаем Вам и Вашей доблестной армии много успеха в доблестном деле освобождения Родины от большевиков. Мы с напряженным вниманием следим за Вашими продвижениями вперед, радуемся Вашим победам и гордимся славой Вашего оружия. Каждый из нас готов всемерно содействовать Вам и положить свои силы на служение родной земле!» 11 сентября 1920 г. Савинков вторично подтвердил факт объединения «всех русских частей» в Польше под «общим руководством генерал-лейтенанта барона Врангеля», заявив об этом генералам Бобошко и Махрову. В ответ на «признания» Савинкова (телеграмма от 8 сентября 1920 г.) Врангель отвечал, что «приветствует объединение всех русских антибольшевистских сил, борющихся против общего врага», но в то же самое время, «считая раздробление сил вредным и руководствуясь соображениями стратегического свойства», Главком считал «необходимым сосредоточить на здешнем (советско-польском. – В.Ц.) фронте все боевые элементы, желающие и могущие быть направленными в Крым». 21 сентября 1920 г. Врангель ответил, что тексты телеграмм им получены и он «приветствует деятельность Б. В. Савинкова на пользу Русского дела и высказывает уверенность, что он с прежней энергией будет привлекать новых бойцов за Русскую Государственность»[378].

В середине августа, в ходе успешного для Войска польского «Варшавского сражения», от Пилсудского поступила директива о незамедлительной отправке на советско-польский фронт всего отряда из Скальмержиц. 7 сентября 1920 г. польское военное министерство подтвердило важность «легализации русской политической и военной деятельности на территории Польской Республики». В письме министру Соснковскому Савинков заявил, что, несмотря на «недостаток снабжения», отряд во главе с генералом Бобошко «стремится выйти на фронт» для того, чтобы «сражаться против большевиков совместно с польскими войсками»: «В тот день, когда Польская Главная Квартира прикажет, Отряд беспрекословно выйдет на фронт». Польские инициативы способствовали планам Врангеля, нацеленным на развитие наступательных операций против РККА в Северной Таврии. По признанию Главкома, он «принимал все меры, чтобы убедить французское и польское правительства в необходимости продолжения поляками борьбы или хотя бы затягивания намечавшихся мирных переговоров с тем, чтобы, воспользовавшись оттяжкой части красных войск на польском фронте, пополнить и снабдить мои войска за счет огромной, захваченной поляками добычи, использовав как боеспособные части перешедших на сторону поляков и интернированных в Германии большевистских полков, так и захваченную победителями материальную часть. Из задержавшихся в Польше остатков отряда генерала Бредова, отрядов Булак-Балаховича и полковника Пермикина и русского населения вновь занятых поляками областей я предлагал сформировать в пределах Польши 3-ю Русскую армию. Я предлагал объединить командование польскими и русскими войсками в лице французского генерала с тем, чтобы при нем состояли представители наших и польских армий».

В Париже Маклаков, убежденный сторонник сотрудничества с Польшей, предпринимал усилия по налаживанию взаимодействия с военными и политическими кругами Франции. Препятствиями для «политического соглашения» были как «желание многих поляков заключить мир, так и вопросы материальной помощи для продолжения войны». Тем не менее переговоры, в том числе и с маршалом Фошем, проводились. В телеграмме в Крым 30 августа 1920 г. Маклаков признавал, что «соглашение с поляками возможно, отложив вопрос об окончательных границах, но сейчас же согласившись на определенный способ мирного разрешения этого спора уже по восстановлении России, т. е. на арбитраж или плебисцит». 14 сентября 1920 г. Главноуполномоченный Главнокомандующего Русской армией в Париже генерал-лейтенант Е. К. Миллер доносил в Крым, уже более конкретно, ссылаясь на письмо Фоша премьер-министру и министру иностранных дел А. Мильерану, о том, что предложения Врангеля принципиально поддерживались и говорилось о готовности провести в Париже «под председательством французов военное совещание представителей Польши и России о плане совместных военных действий» и заключить русско-польское соглашение при посредничестве Франции (эту же информацию подтверждал в телеграмме Нератову Маклаков 15 сентября 1920 г.). Имели значение и личные контакты. М. Палеолог, будучи послом Франции в России, был хорошо знаком с Кривошеиным. Струве был знаком с Э. Пети, начальником канцелярии Мильерана, женатым на русской эмигрантке – С. Г. Балаховской[379].

В конце сентября в Париж была отправлена делегация в составе Струве и генерала Юзефовича, получившего также полномочия на формирование русских частей в Польше. В официальном письме от имени А. В. Кривошеина правительству Франции говорилось о «назревшем вопросе объединения действий Русской армии с поляками», при котором возможно создание «общего фронта». Говорилось также о намечавшемся «военном соглашении с украинской армией» и об объединенном французском командовании русских и польских войск во время предполагаемого наступления. Предполагалось «соединить фланги» наступающих фронтов (левого фланга Русской армии в ходе предполагаемой Заднепровской операции и правого фланга советско-польского фронта, на котором должны были сосредотачиваться русские и украинские силы). Даже в случае успеха советско-польских переговоров о перемирии (их следовало бы всячески затягивать) Врангель говорил о возможности продолжения боевых действий, но при условии концентрации всех русских сил в Крыму (отправки сюда чинов Северного и Северо-Западного фронтов).

Надежды на продолжение боевых операций действительно оставались. Во время приема в Севастополе делегации Украинского Национального Комитета глава польской военной миссии поручик Михальский заверил, что «обещание внешних границ», послужившее началом переговоров Польши с РСФСР и УССР, «не остановит борьбу»: «Правительство не оставит борьбы и уверено в победе». Об этом же говорил и член польской миссии князь В. С. Любомирский: «Руководящие польские круги относятся очень сочувственно к заключению русско-польского союза». Отмечалось также создание в Варшаве «Русско-польского общества», в руководство которого вошли глава русской дипломатической миссии в Варшаве В. М. Горлов, известный в России профессор государственного права Л. И. Петражицкий, присяжный поверенный Т. Михальский, граф В. Тышкевич, Д. В. Философов[380].

Наконец, 20 сентября 1920 г. был издан уже официальный приказ (№ 3667) о формировании в Польше 3-й Русской армии (1-я и 2-я армии действовали в Северной Таврии). В нем декларировался статус новой армии, определялся ее состав и четко ставилась цель: «С моего согласия на территории Польши моим представителем при польском правительстве генералом Махровым формируется 3-я Русская армия». Задачей этой армии Приказ предписывал: «Всем русским офицерам, солдатам и казакам, как бывшим на территории Польши раньше, так и перешедшим в последнее время к полякам из красной армии (примечательное указание на бывших красноармейцев, считавшихся уже не военнопленными в Польше, а равноправными чинами Русской армии. – В.Ц.) вступить в ряды 3-й Русской армии и честно, бок о бок с польскими и украинскими войсками, бороться против общего нашего врага, идя на соединение с войсками Крыма»[381].

На следующий день (21 сентября) Струве телеграфировал Нератову (для передачи в Варшаву) стратегические указания Врангеля Савинкову. В отличие от предыдущих указаний о переезде в Крым, Главком писал, что считает «вполне целесообразным» «выступление на польском фронте русских частей, не могущих быть использованными здесь (в Крыму. – В.Ц.)». «Все русские регулярные части на польском фронте должны находится на правом фланге поляков, дабы в момент выхода на русскую территорию или в иные окраины…, они могли немедленно соединиться с главными русскими силами, ибо за участь войск, действующих оторванно, я на себя принять ответственность не могу». По мнению Врангеля, возглавить операцию на польском фронте должен был бы «особо опытный, знающий и энергичный военачальник», которым мог стать, «если к тому не встретится препятствий со стороны маршала Пилсудского, бывший Главнокомандующий Северной армией генерал Миллер». Савинкову передавалось пожелание «привлекать новых бойцов за русскую государственность», «работать над улучшением и укреплением русско-польских отношений» в согласии с Правителем Юга России[382].

Однако в организационном отношении все было не так просто. Отряды Булак-Балаховича и Бобошко не стремились к взаимному объединению. Савинков со своей стороны запрашивал Врангеля и Пилсудского о возможности перевода отряда Балаховича в подчинение Бобошко. Отряды, переименованные теперь в 3-ю Русскую армию, в сентябре так и не выступили на фронт[383]. Лишь окончание военных действий на советско-польском фронте (12 октября 1920 г.) и предполагавшееся – согласно договоренностей – разоружение всех воинских частей, не входивших в состав Войска польского, способствовало выдвижению 3-й Русской армии на линию новой восточной границы Польши. С этого места предстояло начинать наступление, с перспективой «соединения с Врангелем». В противном случае русские и украинские войска должны были либо разоружиться, либо покинуть пределы Польши. Многими солдатами и офицерами Русской армии польская позиция оценивалась как «предательская». И хотя после заключения перемирия снова, как и в апреле 1920 г., Белое движение на Юге России осталось без союзников, появились надежды на восстановление общего фронта, но на этот раз уже не русско-польского, а южнорусского, с участием армии Украинской Народной Республики, оставленной, в результате перемирия, с собственными силами. Эти настроения хорошо отразил приказ Врангеля № 3697 от 6 октября 1920 г. Его, как обычно, пафосное содержание не могло скрыть сожаления об утрате союзника и предчувствия тяжелой, неравной борьбы: «Русские воины! Польская армия, сражавшаяся рядом с нами против общего врага свободы и порядка, ныне прекратила борьбу, заключив предварительный мир с насильниками и предателями, именующими себя правительством Советской России. Мы остались одни в тяжелой борьбе, где решается судьба не только нашей Родины, но и всего человечества. Мы защищаем Родную землю от ига красной нечисти, не признающей Бога и Родины, несущей с собой смуты и позор… Еще полгода назад мы были на краю гибели, и безбожники готовились уже править тризну на нашей крови. Дружным усилием всех честных сынов Родины мы вырвали еще раз победу из рук врага и вот уже шесть месяцев бьем его неизменно… Не первый раз выдерживать нам неравный бой. Не в силе Бог, а в правде». После окончания боевых действий в Северной Таврии и отступления за Перекоп Врангель еще более категорично высказывался в приказе № 188 от 22 октября 1920 г.: «Торгуя Русской землей оптом и в розницу (имелось в виду установление восточной границы Польши. – В.Ц.), московские комиссары заключили с соседями (показательное наименование «польских союзников». – В.Ц.) мир. Страхом, обманом и краденым золотом они сманили в свои ряды малодушных или бесчестных и бросили их на нас». Крым снова становился «осажденной крепостью»: «После пятимесячной борьбы на полях Северной Таврии мы вновь отошли в Крым… Крым объявлен мною на осадном положении. В осажденной крепости нам временно предстоят тяжелые лишения. Эти лишения наравне с Русской Армией должно делить население… Тем, кто не чувствует себя в силах делить с Армией ее испытания, предоставляется право свободного выезда из пределов Крыма. Те, кто не пожелает этим правом воспользоваться и, укрывшись под защитой Армии, будет затруднять ей выполнение ее долга, рассчитывать на снисхождение не должны: они будут препровождаться по ту сторону наших войск (высылка в РСФСР. – В.Ц.)». В интервью крымским газетам Главком упоминал слова пленных красноармейцев, говоривших, что «внутреннее положение Совдепии отчаянное, всюду беспрерывно вспыхивают восстания, экономическое положение ужасно, в то же время Украинская армия и русские части, объединившиеся после борьбы на польском фронте в 3-ю Русскую армию, продолжают продвигаться на Восток… Запад, которому большевизм грозит в той же мере, как и нам, должен учесть ту роль, которую наша Армия сыграла в победе Польши»[384].

Организационные коллизии окончательно завершились, когда приказом генерала Махрова (с санкции Врангеля) командование 3-й Русской армии было передано командиру Талабского полка Северо-Западной армии генерал-майору Б. С. Пермикину. Приказом по новой армии (№ 1 от 11 октября 1920 г.) Махров объявил, что в ее состав входят, наряду с группой войск генерала Пермикина, также «все казачьи части, сформированные на территории Польской Республики», их следовало «свести в казачьи дивизии». Казачья бригада есаула Яковлева (по воспоминаниям Савинкова, «ее командир не хотел признавать никого») должна была сменить командира и перейти в непосредственное подчинение Пермикина, однако вместо «русской армии» она вошла в состав армии Украинской Республики. Специальным приказом № 2 от 12 октября 1920 г. Пермикин обращался к «сынам вольного казачества» с верой, что «вместе с вами, станичники, наши силы преодолеют все препятствия и победным маршем соединятся с силами генерала Врангеля».

Необходимо отметить, что осуществлять контроль за казачьими формированиями на польской территории стремились также представители особой Кубанской миссии, состоявшей из членов Краевой Рады И. А. Билого, И. В. Ивасюка и П. А. Сулятицкого. Билый, как глава делегации, инспектировал казачьи части как в составе 3-й Русской армии, так и в рядах украинской армии и добился согласия командующего армией генерала Омельяновича-Павленко на организацию в ее составе отдельного Кубанского отряда[385].

В первом приказе Пермикин также особо выражал «искреннюю благодарность Б. В. Савинкову и Русскому Политическому Комитету, положившим основание Русскому делу в Польше и много потрудившимся по сформированию ныне командуемой мною Армией… Я твердо надеюсь, – заявлял генерал, – что Б. В. Савинков и Русский Политический Комитет и впредь не оставят Армию своими заботами и трудами и рука об руку с нами пойдут вперед к созданию нашей Родины»[386].

3-я армия выдвигалась в «нейтральную» зону между советскими и польскими войсками, в район г. Ровно. Здесь отряды были развернуты в две дивизии и под русскими «национальными флагами» начали наступление. Примечательно, что все пополнения армии производились исключительно за счет добровольцев и военнопленных красноармейцев. Всего армия накануне своего выступления насчитывала около 10 тысяч бойцов, из которых около 4 тысяч были казаки. Как отмечалось в оперативном плане, предложенном начальником штаба Врангеля генералом Шатиловым 30 сентября 1920 г., «ввиду возможности прекращения военных действий на Польском фронте, вопрос о скорейшем сформировании 3-й Русской армии в Польше приобретает исключительное значение. Армия эта, перейдя на русскую территорию, могла бы начать самостоятельную операцию из Проскуровского района, имея конечной целью выйти на Днепр на линию Черкассы – Киев. При таком продвижении соединение с другими русскими армиями, базирующимися на Крым, обеспечено. Для осуществления намеченной здесь операции 3-й армии необходимо добиться от поляков: 1) разрешения немедленно же приступить к формированию; 2) возвращения казакам конного состава и седел; 3) предоставления материальной части, технических средств, обмундирования, лошадей и прочего; 4) временно принять армию на полное довольствие… Кроме того, необходимо, чтобы Польская армия, перед приостановлением военных действий, заняла бы такое положение, чтобы обеспечить левый фланг 3-й армии при ее операции на Днепр… Это единственный выход из того тяжелого положения, в которое будет поставлена Русская армия в случае прекращения военных действий на польском фронте. Немедленное формирование казачьих дивизий из сдавшихся казаков приобретает при этом первостепенное значение… В случае если бы формирование 3-й армии оказалось бы неосуществимым… то Главнокомандующий приказал принять меры к быстрейшей эвакуации всего боеспособного элемента из Польши в Крым»[387].

4 ноября 1920 г. части 3-й армии вошли в непосредственное соприкосновение с войсками Украинской Народной Республики, также вынужденных начать наступление из нейтральной зоны советско-польского фронта (после прекращения здесь военных действий и также продвигавшихся в общем оперативном направлении на Киев). В приказе № 9 от 3 ноября Пермикин подчеркивал союзнический характер взаимоотношений украинской и русской армий: «Напоминаю всем чинам Армии, что Украинская Республика дружественна нам и что ее Армия будет сражаться бок о бок с нами против нашего общего врага – большевиков». В боях совместно с частями командующего действующей украинской армией генерал-поручика М. В. Омельяновича-Павленко дивизии генерала Бобошко и казачьи полки генерал-майора В. А. Трусова 13–20 ноября отражали атаки превосходящих сил РККА в районе г. Проскурова и на р. Збруч. Омельянович-Павленко особым приказом отметил, что «достигнутая в короткий срок тесная боевая спайка и яркие отношения воинского братства, скрепленные совместно пролитой кровью на полях Подолии, дают верную надежду предполагать, что в ближайшем будущем обе союзные Армии – Армия У. Н.Р. и 3-я Русская – вновь будут бок о бок биться с общим врагом – большевиками-коммунистами – за освобождение родных земель от неприятельского владычества над демократическими Украиной и Россией». «Свобода» опубликовала ряд статей, в которых отмечала важность «согласованности действий Русской Армии генерала Пермикина и… Армии Павленко». «Только в единении народов, которым грозит большевизм гибелью, – спасение. И в первую очередь русские, украинцы и поляки должны узнать властную необходимость такого единения».

Действия 3-й русской армии привлекали внимание и представителей Франции. Уже после «крымской эвакуации» в расположение частей генерала Пермикина прибыла французская военная миссия во главе с генералом Троньо, с целью (как об этом говорилось в приказе № 14 от 9 ноября 1920 г.), «подробно ознакомившись с положением Армии, всячески помочь ей встать на ноги и быть сильной и грозной врагу». Миссия имела официальный статус и была отправлена от имени французского военного агента в Варшаве генерала Нисселя. Что касается позиции польских военно-политических кругов после заключения перемирия, то их позицию можно определить как позицию формального «невмешательства» в наступательные действия русских и украинских сил, хотя фактическая поддержка оказывалась. Активным сторонником «союза с Врангелем», несмотря на прекращение военных действий, был бывший министр иностранных дел С. Патек, считавший, что «Польше нужен не временный мир с большевиками, а союз с Врангелем». Применительно к заключенному польско-украинскому соглашению Патек разъяснял, что «восточная граница, установленная в договоре с Петлюрой, не является, конечно, окончательной; когда установится русское правительство, вопрос о границе будет пересмотрен… у поляков нет никаких оккупационных намерений, так как они знают, что население Украины к ним враждебно». Немаловажную поддержку оказывал российским силам бывший комиссар 8-й армии в 1917 г., сподвижник Корнилова и Савинкова и член Донского Гражданского Совета В. К. Вендзягольский (был отправлен генералом Алексеевым в Киев в 1918 г. – для налаживания контактов с антибольшевистскими структурами). Он стал личным адъютантом Пилсудского и поддерживал идеи сближения с Врангелем. Сам Пермикин дважды встречался с Пилсудским, уже после заключения перемирия, а также с начальником польского Генерального штаба генералом Т. Розвадовским. Последний заверил командующего Русской армией, что в случае заключения соглашения с Врангелем можно рассчитывать на отправку в ряды русских войск польских добровольцев. Но и без формального договора в составе 3-й армии действовала польская добровольческая артиллерийская бригада[388].

Принципиальных возражений в отношении поддержки антибольшевистских формирований не высказывалось. В передовице газеты «Свобода» отмечалось, что перемирие с РСФСР и УССР «не означает, что война с большевиками закончится». «Опыт войны с большевиками раскрыл глаза всей Польше… в особенности польский пролетариат понял, что такое большевики…, понял, что большевики не хотят мира, а хотят передышки, чтобы снова напасть на Варшаву, посадить там советское правительство и, соединившись с Германией, угрожать Европе». С другой стороны – продолжение Польшей войны за пределами «этнографических границ» сразу же вызывало справедливые обвинения в «империализме». Поэтому и нужно было заключение официального договора с «носителями» российской власти. «Польша со своей стороны сделала все, что могла. Теперь… дело за Россией. За Врангелем – этой признанной Францией русской антибольшевистской военной силой. Для того чтобы в случае надобности Польша могла успешно продолжать войну с большевиками, не стесняясь границами, для того чтобы европейское общественное мнение и европейский пролетариат не могли обвинять Польшу в империализме, в «нападении на Россию», должно быть налицо соглашение с антибольшевистской Россией. Почва для такого соглашения существует. Это – принцип самоопределения народов. Если обе стороны признают этот принцип до конца – соглашение состоится легко и просто»[389].

Но, несмотря на определенные «внешнеполитические перспективы», боевые операции 3-й армии оказались безуспешными. Вскоре после перехода в наступление (войска Омельяновича-Павленко продвигались в общем направлении на Житомир, с возможной перспективой движения к Киеву, а армия Пермикина на Черкассы) русские и украинские войска были остановлены, а затем отброшены назад, в Польшу, где, по условиям перемирия, были незамедлительно разоружены польским командованием. Многократное численное превосходство РККА, усиливавшееся переброской войск из Крыма, где были завершены операции против Врангеля, отсутствие фактического объединения всех антибольшевистских сил в Польше и на Украине привели к поражению так и не начавшейся фактически боевой операции[390]. По точному замечанию советского военного историка Н. Е. Какурина, «вспышка боевых действий на этих фронтах вызвана была необходимостью покончить с эмигрантскими вооруженными формированиями, которые, вытолкнутые силою вещей в нейтральную зону, оказались одни противопоставленными всем силам Красной армии»[391].

Более заметных успехов удалось достичь отрядам под командованием генерала Булак-Балаховича. Весной 1920 г. партизанские подразделения сосредоточивались в районе Брест-Литовска и действовали в белорусском Полесье. В условиях советско-польской войны подобные партизанские действия, по расчетам польского Генерального штаба, должны были способствовать подрыву советского тыла, решать разведывательно-диверсионные задачи. Как и отряд Глазенапа, отряд Балаховича должен был снабжаться польским командованием вооружением и снаряжением. Более интенсивное снабжение отряда Балаховича вызывало нарекания в якобы предвзятом отношении польских военных и политиков к бойцам отряда Глазенапа, где, как считалось, преобладали едва ли не «монархические» настроения, и заявления в скрытых симпатиях к «балаховцам», считавшихся «демократами» и «республиканцами». На самом деле объем получаемого снабжения ставился в зависимость от степени участия в боевых действиях, и партизанские подразделения Балаховича как более сплоченные, ранее организовавшиеся и уже воевавшие (хотя и отличавшиеся своеобразной «партизанской» дисциплиной) получали приоритетное снабжение по сравнению с отрядом Глазенапа, который начал «формироваться» только летом 1920 г. Существенно пополнив свои ряды за счет военнопленных красноармейцев (из них было сформировано две дивизии), отряд Булак-Балаховича, как и отряд Глазенапа, должен был начать выдвижение «за фронт» после подписания советско-польского перемирия. Развернувшись в отдельную Русскую Народную Добровольческую армию, части Булак-Балаховича начали наступление по операционному направлению на Белоруссию (по линии Туров – Мозырь – Гомель). В отличие от Пермикина, официально заявившего о своем подчинении Врангелю как Главнокомандующему Русской Армией, Булак-Балахович так и не сделал подобного заявления. Правомерным могло бы считаться лишь опосредованное подчинение (через Русский Политический Комитет, признавший Врангеля). Подчеркнутый демократизм лозунгов Народной Добровольческой армии выражала ее краткая программа (из четырех пунктов): «1) Земля – народу, на началах мелкой частной собственности; 2) право самоопределения народов и вытекающее из него признание факта независимости всех без исключения отделившихся от России государств; 3) Русское Учредительное Собрание и организация гражданской власти в местах, очищаемых от большевиков, на началах местного самоуправления; 4) мир, т. е. демобилизация красной армии и добровольческий принцип вооруженной борьбы только до своего дома». За исключением последнего, все остальные пункты вполне совпадали с политическим курсом, провозглашаемым Правителем Юга России, что, впрочем, подтверждает достаточную гибкость курса «крымского диктатора». Показательно и то, что Савинков сам прибыл в расположение Народной армии и вместе с ней участвовал в боевых действиях. Как вспоминал глава Русского Комитета, «программа армии – это программа, по самой сущности своей, крестьянская, чуждая какой бы то ни было реставрации помещичьего строя, безоговорочно утверждающая завоевания Февральской революции 1917 г. Отсюда – новое в построении вооруженной борьбы. Не междоусобная война, а революция. Не фронт, а партизанство. Не кадровые войска, а восставшие крестьяне, организующиеся вокруг Народной Добровольческой армии… Отсюда – отсутствие компромисса с общественными кругами, далекими от крестьянства и его психологии». Как считал Савинков, первоначальный план состоял в том, что «армия Балаховича не будет ни останавливаться, ни искать сражений с красной армией, пренебрегая основным правилом тактики – уничтожением живой силы противника (эта сила считалась «своей»), выбирая направление, где затруднены будут действия больших масс войска, где, наоборот, маленькие отряды будут удобны и уместны – лесную полосу: Полесье, Брянские леса, Калужские и Московские лесные районы… Предполагалось прорвать большевистский фронт в районе Мозыря и, не закрепляя тылов, двигаться на восток по любому из направлений – Смоленск, Брянск, Чернигов, Киев, смотря по обстановке. В этом случае все четыре дивизии явились бы той вооруженной силой, вокруг которой могли бы объединиться восставшие крестьяне. От размеров крестьянских восстаний зависел бы результат похода. План этот мог показаться безумным. Но ведь фронтовая война Колчака, Деникина, Юденича и Врангеля не увенчалась успехом, а крестьяне-партизаны, работая без тылов, победоносно действуют до сих пор в Белоруссии, на Украине и в Сибири»[392].

Поскольку наступление планировалось проводить через территорию Белоруссии, решено было координировать действия с Белорусским Политическим Комитетом. Партизанские отряды «Зеленого дуба», подчинявшиеся Белорусскому Комитету, под командованием атаманов Деркача (В. Адамовича) и Искры (Лохвицкого) вошли в оперативное подчинение Булак-Балаховичу. Политическая программа Комитета опиралась на широко распространенные в 1920 г. лозунги признания независимости республики или как минимум федеративного статуса в составе Российского государства. В 1917 г. формирование белорусской государственности во многом повторяло аналогичные процессы, происходившие на Украине. На первом Всебелорусском съезде в Минске было высказано положение об автономном статусе Белоруссии в составе Российского государства. Центральная Рада (после октября 1917 г. – Великая Белорусская Рада) также первоначально отстаивала лишь статус автономии, управление которой будет осуществляться посредством избранных будущим Всебелорусским Учредительным Собранием органов исполнительной и представительной власти. В декабре 1917 г. на Великом Всебелорусском Конгрессе в Минске были установлены границы будущей автономии «по этнографическому принципу»[393]. 1-я Уставная Грамота к народам Белоруссии (20 февраля 1918 г.) провозглашала Исполнительный Комитет Рады во главе с И. Н. Середой высшей временной властью в регионе. После ввода немецких войск на территорию Белоруссии, 9 и 25 марта 1918 г., Исполнительный Комитет Рады принял 2-ю и 3-ю Уставные Грамоты, провозглашавшие уже независимую Белорусскую Республику. Однако ни Германия, ни РСФСР не признали независимость Белоруссии (в отличие от признания Украинской Державы). После окончания Первой мировой войны независимость Белоруссии как «фактическую» признали все Прибалтийские республики, Финляндия, Чехословакия, а также Украинская Народная Республика. Тем не менее подобное признание не спасло белорусскую независимость. На смену немецким войскам пришли части РККА; члены Рады и правительства переехали в конце декабря 1918 г. в Гродно, где и оставались до весны 1920 г., когда смогли возвратиться в Минск, занятый к этому времени польскими войсками. В январе 1919 г. была образована Белорусская Советская Социалистическая Республика, что оказало существенное влияние на расстановку политических сил в крае, в частности, на статус Исполкома Великой Белорусской Рады, оказавшейся своеобразным «правительством в изгнании». Тем не менее ссылки на легитимность статуса (избрание в 1917 г.) позволяли Раде апеллировать к нормам международного права. Делегация от Рады была отправлена в Париж, где добивалась участия в мирной конференции. Исполком Рады считал возможным заключение военного союза с Польшей, благодаря которому предполагалось добиться «восстановления Белорусской Народной Республики». Сторонником белорусско-польского военно-политического союза был преемник Середы на посту председателя Рады – П. Крачевский[394].

Что касается будущего государственного устройства, то здесь показательна позиция Чрезвычайной Дипломатической миссии Белорусской Народной Республики. В 1919 г. при миссии была издана брошюра «Белорусь», в которой излагался тезис о возможности объединения бывших частей Российской Империи в новое государство, но с необходимым условием предварительного признания их независимости, чем подчеркивалась принципиальная разница по данному вопросу с лозунгами Белого движения в 1919 г.: «К федерации, через независимость! – вот современный лозунг всех национальностей бывшей России. Федерация не должна быть дана из центра, но должна идти от отдельных народов. В основном пункте национальные партии расходятся с российскими партиями, которые хотя и начертали на своем знамени «Федеративная Республика», но понимают процесс федерации по-своему: «К федерации через Российское Учредительное Собрание». Ясно, что эта точка зрения неправильна. Истинная федерация может родиться только через учредительные собрания всех независимых государств и затем – через всеобщий Федеративный Конгресс народов. Только при этом добровольном федерировании будет достигнута доступная человечеству справедливость и обеспечено спокойное, основанное на доброй воле сожительство». Поэтому популярная на Западе России идея создания «федерации восточных славян предстанет перед Федеральным Конгрессом не как сырое неорганизованное тело, но как государственный организм, имеющий свою программу существования и свои точно определенные интересы… Белоруссия не будет объектом политических комбинаций, безвольно подчиняющаяся «определениям сверху», но будет участвовать в великом строительстве как равная сторона». Цвикевичем категорически отвергалась идея разделения белорусских земель между Литвой, Польшей и Россией. «Как бы ни старались эти стороны «справедливо» разрезать тело Белоруссии – это им не удастся. Население ее так пестро рассеяно по обширной территории, так перепутано по национальности и религии, что – при всяком дележе – в областях с преобладающим польским и католическим населением окажется масса православных, а в губерниях с православным населением – окажется значительное количество поляков и католиков-белоруссов… На Белоруссии может быть только белорусская власть! Только белорусская национальная власть разрешит проблему устроения политической жизни этой страны». Специфика борьбы за суверенные права Белоруссии заключалась, по мнению автора брошюры, в особенностях социальной структуры: «Условия прошлого сложились таким образом, что белорусский народ оказался лишенным своей национальной земельной аристократии и крупной капиталистической буржуазии. Земельная аристократия на Белоруссии… принадлежит в большинстве к польской национальности, а крупная денежная буржуазия – к еврейской. Таким образом, белорусская национальная власть может базироваться не на замкнутом круге крупных собственников, но на широких массах народа – крестьянских, рабочих и трудовой интеллигенции. В этом отношении Белоруссия сходна с Украиной, Литвой и новыми юго-славянскими государствами»[395].

Не случайно использование поддержки белорусских политиков было признано в качестве важного фактора успешного наступления Народной армии Булак-Балаховича (белоруса по национальности) в ноябре 1920 г. В начале ноября было опубликовано обращение руководителей Белорусского Национального Комитета Б. Адамовича, П. Алексюка, И. Сенкевича с призывом освободить Белоруссию от советской власти. Контакты и договоренности с представителями Белорусского Комитета очевидным образом повлияли на изменение направления наступления армии. Вместо удара на восток, «к Москве», решено было сначала «освободить Белоруссию», а затем, опираясь на ее территорию и ожидавшуюся поддержку населения, продолжить «поход на Москву». Таким образом, с линии Жлобин – Мозырь – Овруч предполагалось повернуть на север – на Бобруйск и Борисов. Те же идеи «освободительной миссии» в отношении Белоруссии подчеркивались в телеграмме, отправленной Савинковым и Булак-Балаховичем в Севастополь и Варшаву на имя Врангеля и Пилсудского (21 октября 1920 г.): «Русская Добровольческая Армия, борющаяся против большевиков, как за свободу всех наций, так и за мир во всем мире, призванная на помощь свободной нацией Белоруссии, перешла сегодня границу, установленную прелиминарными условиями в Риге, пользуясь помощью самих крестьян-белоруссов и насчитывая большое количество добровольцев – белоруссов. Она перешла в наступление, чтобы освободить независимую Белоруссию и одержать окончательную победу над большевиками-узурпаторами»[396].

Начавшееся наступление Народной Добровольческой армии, казалось, могло рассчитывать на поддержку со стороны белорусского повстанчества. Началось восстание крестьян под Слуцком, был взят г. Туров, а 10 ноября – Мозырь. Белорусские партизанские отряды прикрывали фланги армии. Это был наибольший успех наступления. 12 ноября в Мозырь прибыли члены Белорусского Комитета, заявившие о принятии на себя верховной власти в Белоруссии. Булак-Балахович получил должность Главнокомандующего вооруженными силами Белорусской Республики. 16 ноября Савинков и Булак-Балахович подписали предварительный договор с представителями Белорусского Комитета, в соответствии с которым окончательное разрешение российско-белорусских отношений предстояло осуществить на основе «соглашения между Учредительными Собраниями – русским и белорусским – или правительствами, этими Собраниями установленными». В Мозыре Булак-Балахович 14 ноября 1920 г. издал приказ о формировании Белорусской Народной армии на основе выделявшихся из каждой воинской части белоруссов. Этой армией должен был командовать брат Булак-Балаховича генерал-майор Ю. Булак-Балахович.

Дальнейшее наступление на Гомель развить не удалось. Не удалось также овладеть переправой через Днепр. В боях 14–20 ноября подошедшие с Крымского фронта части РККА нанесли поражение Народной армии. 18 ноября 1920 г. красноармейские полки вошли в Мозырь. Часть отрядов Народной армии (около тысячи бойцов) рассеялась по полесским лесам, перейдя к партизанским действиям, до 3 тысяч – захвачены в плен. Большая часть армии (20 тысяч чел.) к концу ноября вернулась на польскую территорию, где была разоружена и интернирована под контролем советских представителей. Вернулись в Варшаву и представители Белорусского Комитета. Украинская Директория по приказу С. Петлюры была ликвидирована 20 ноября 1920 г.

Русский Политический Комитет был преобразован в Русский Эвакуационный Комитет, что означало возвращение к положению, существовавшему до формального признания «военного статуса» за объединениями бывших военнослужащих белых армий. 1 декабря 1920 г. была создана демобилизационная комиссия во главе с членом Комитета Д. М. Одинцом. В письме Чайковскому 4 декабря Савинков сообщал, что польское правительство не исключает, в качестве альтернативы интернированию, «конфинирование чинов обеих русских армий», их размещение в населенных пунктах с относительно свободным режимом проживания, с перспективой возобновления участия в боевых действиях или с окончательным переходом на «гражданское положение» с обеспечением работой и содержанием. Это требовало значительных денежных расходов (польское правительство брало на себя конфинирование 5 тысяч человек). Савинков запрашивал Чайковского о возможности предоставления денежной помощи от Франции. Демобилизация и конфинирование, по мнению Савинкова, позволяли добиться сохранения «живой Русской силы для дальнейших возможных военных действий».

Однако добиться выгодных условий размещения для всего личного состава не удалось. По разработанной польским военным министерством инструкции, подразделения украинской армии и «русских добровольческих отрядов», интернированные в соответствии со статьей 2 прелиминарного мирного соглашения между Польшей, РСФСР и УССР, подлежали разоружению и размещению в «концентрационных лагерях» в качестве «военно-интернированных». При этом «офицеры и рядовые украинских и русских добровольческих отрядов должны размещаться в отдельных лагерях и не могут быть смешиваемы с военнопленными». В инструкции также отмечалось: «Принимая во внимание, что отряды армии У.Н.Р. и русские добровольческие и казачьи отряды до последнего времени сражались совместно с польской армией как войска союзные», с «военно-интернированными» следует «обращаться дружественно и доброжелательно, как в частных, так и в служебных отношениях, не нарушая, однако, обязательной строгости внутреннего лагерного уклада». Дислокация должна была ориентироваться на «принадлежность офицеров и рядовых (казаков) к национальным или казачьим частям», в лагерях разрешалось «хранить внутреннюю автономную тактическую организацию отрядов, с разделением на взводы, роты, эскадроны, сотни, батальоны, полки и т. д.», сохранялась «дисциплинарная власть соответствующих украинских и русских начальников частей в отношении своих подчиненных». Но при этом приказы «начальника лагеря были обязательны для… интернированных воинских чинов». В лагерях нужно было установить часовни с совершением богослужений по обряду греческому».

Продолжали выходить приказы по армии, подписанные Пермикиным. В одном из них (14 января 1921 г.) приводился текст послания генерала Врангеля из Константинополя, в котором Главком благодарил «доблестную 3-ю Русскую армию» и выражал надежду, что «Бог сохранит наши Армии для будущей славы России». Бойцы 3-й Русской и Народной Добровольческой армий продолжали участвовать в антисоветской борьбе в составе партизанских отрядов в Белоруссии и на Украине («Братство Русской правды», «Братство Зеленого дуба» и др.), совершать диверсии в приграничной территории. Савинков и члены его Комитета также продолжали работу в организованном им в 1921 г. «Народном Союзе Защиты Родины и Свободы». Но нельзя забывать, что немало бывших пленных красноармейцев погибло в концентрационных лагерях от голода и болезней, тяжелейших условий содержания[397].

Это был последний этап организованной вооруженной борьбы Белого движения на европейской территории России. В дальнейшем военные действия происходили здесь лишь в форме антибольшевистского повстанческого движения. Но организованных центров Белого движения, подобных белому Крыму, на территории Европейской России больше не существовало[398].

Скорое поражение 3-й Русской и Русской Народной Добровольческой армий в октябре – ноябре 1920 г. произошло главным образом из-за существенного численного превосходства противостоящих им сил РККА. К тому же, как вспоминал генерал Ярославцев, были неудачно выбраны направления наступательных операций, при которых 3-я Русская армия стремилась к соединению с войсками генерала Врангеля на Правобережье Украины, а Народная армия совершала, по существу, самостоятельный поход в Белоруссии. Успех этих операций мог быть достигнут только в случае быстрого роста численности обеих армий при поддержке местного населения. Этого не произошло, надежды на рост крестьянского повстанчества не оправдались. «Собирались бить врага не кулаками, а растопыренными пальцами, не под общим командованием, а врозь; здесь уже было заложено основание для будущих неудач»[399].

Тем не менее попытки создания единого антибольшевистского фронта с опорой на белый Крым осенью 1920 г. нельзя считать абсолютно бесперспективными: в случае удержания крымских перешейков и присоединения частей 3-й Русской армии и Украинской Республики к армии Врангеля в результате Заднепровской операции вполне могло состояться образование нового центра Белого движения на Юге и Западе России, с последующим объединением вокруг него всех антибольшевистских и антисоветских сил. Именно поэтому ликвидация «крымского диктатора» считалась важнейшей задачей для советского военного и партийно-политического руководства осенью 1920 г., а штурм Перекопа и падение белого Крыма (почти одновременно с поражением Белого дела в Забайкалье) стали считаться временем окончания гражданской войны в России.

Глава 8

Характер внешнеполитического курса южнорусского Белого движения. «Фактическое признание» Правительства Юга России Францией и последствия этого решения.

Осуществление «нового курса» в белой Таврии в 1920 г. сопровождалось изменениями во внешнеполитическом курсе Белого движения. Поражение белых фронтов в феврале – марте 1920 г., гибель Верховного Правителя России, очевидные успехи РККА вызвали в ряде заграничных дипломатических представительств и в российском непризнанном «дипломатическом центре» – в Париже – серьезные колебания: стали зарождаться сомнения в возможности продолжения «вооруженной борьбы» с Советской Россией.

Наиболее показательны в оценке перспектив отношений к Белому движению со стороны ведущих иностранных государств и общественного мнения заграницы письма Маклакова Нератову, написанные в январе 1920 г. (полный текст см. приложение № 9). В письме от 12 января Маклаков констатировал, что военные неудачи «в глазах правительств Англии и Франции» выглядели «непоправимой катастрофой». Поэтому рассчитывать, как это было в 1919 г., на защитников Белого дела среди военно-политической элиты Антанты уже не приходилось: «Те, которые ставили ставку на Вас, чувствуют себя посрамленными; те, которые мешали этой ставке, уверяя, что из нее ничего не выйдет, предлагали иные меры, включительно до соглашения с большевиками, – подняли голову; кредит тех, кто вел борьбу с Колчаком и Деникиным, укоряя их за разрыв с демократией и за реакционность, поднялся в ущерб нашему… При этом настроении становится бесконечно трудно, чтобы не сказать безнадежно, настаивать на продолжении прежней помощи; хотя они от нее и не отказываются, но у них являются сомнения, чтобы она не попала в руки большевиков, и создается та выжидательная политика, которая под разными предлогами воздерживается от решительных действий».

Военные поражения играли решающую роль, но и на ошибочность политического курса не стоило «закрывать глаза». «Быстрое крушение Сибирского и Южного фронтов, особенно обстановка этого крушения, т. е. с одной стороны волнения в тылах, с другой – враждебное отношение всяких самостийников, укрепили бесповоротно мысль в глазах союзников, что в неудачах национального движения виноваты мы сами. Мы не сумели сделать из него движения достаточно национального», «из антибольшевистского фронта не сумели стать народным движением». Пострадал и международный суверенитет: «Если раньше всякая попытка союзников вмешиваться в наши внутренние дела, навязывать нам программу и приемы действий можно было устранить заявлением, что это их не касается или что мы лучше знаем, что нужно России – то эта позиция теперь вероятно станет невозможной. С одной стороны, в глазах союзников жизнь доказала, что они были правы, а не мы, а с другой – они вообще не считают себя обязанными давать деньги и помощь на дело, которому больше не верят». Именно поэтому неизбежной представлялась «смена курса»: «Союзники глубоко убеждены теперь, что если Добровольческая армия уцелеет в какой-нибудь части России, то сломить большевиков она не сможет одними своими силами, что для этого нужно будет привлечь инородцев прибалтийских провинций и соседей – поляков и финляндцев. При этих условиях речь пойдет только о создании общего фронта из Добровольческой армии и всех западных соседей. Добиться этого фронта, т. е. сотрудничества с нами, можно только этими уступками. Эти уступки еще не так давно казались для нас неприемлемыми, но если мы останемся на этой позиции, то я убежден, что союзники нас бросят, они уже не верят в возможность возрождения России силами одной Добровольческой армии».

В части конкретных «уступок» Маклаков считал неизбежным согласие с принципом «федеративного устройства» будущей России и возможную «уступку в границах» Польше (хотя здесь можно было бы «ограничиться принципиально признанием арбитража в момент создания общей русской власти» и сознанием того, что, «когда Россия воскреснет, никто нас на Польшу не променяет»). В случае же окончательного поражения белых фронтов новая война с Советской Россией, если бы таковая началась, могла бы иметь уже «характер не войны большевизма с цивилизацией, а войны России с иноземным вмешательством». Но более вероятной (и, как показали последующие события, реально осуществившейся) была «возможность серединная»: «Союзники откажутся от похода в Россию и будут поддерживать цепь окраинных государств в их борьбе против большевизма, т. е. Румынию, Польшу и Прибалтику. Они признают за одними независимость, за другими – право на русские территории. Это будет разрыв с нами, Россией, уплата русским достоянием за то, что они образуют санитарный кордон. В результате большевики бросятся на этот кордон; война опять получит характер войны за собирание России, хотя бы под советским флагом. Большевики будут одновременно и сражаться с польскими войсками, и разлагать их большевистской пропагандой». Не исключались Маклаковым также возможности «внутреннего перерождения» советской власти или сотрудничества с Германией против Советской России[400].

Подобные настроения отразились, в частности, в переписке Маклакова с Бахметевым. После возвращения из поездки на Юг России (в ноябре 1919 г.) Маклаков упоминал представлявшуюся ему крайне непригодной к рутинной практической работе деятельность членов ЦК кадетской партии и Всероссийского Национального Центра, и особенно катастрофическое положение «политического и морального состояния тыла» («Вера в Деникина падает, но для этого есть основания»). Под впечатлением военных неудач Бахметев скептически оценивал перспективы военной помощи союзников ослабевшим белым фронтам. Говоря о становившейся популярной на Западе идее «санитарного кордона» против Советской России, посол в САСШ правомерно полагал, что «помимо материальной поддержки, эти государства награждаются частью аннексиями за счет российской территории (Польша и Румыния), частью за счет российских прав – независимость Эстонии, Латвии и проч. Дело, следовательно, сводится к борьбе с большевизмом за счет России». В то же время «условием сохранения российского единства являлось бы военное торжество большевистских армий», и «военная победа большевиков приобрела бы, таким образом, объективно национальный характер», что обесценивало бы политические цели Белого движения. Нельзя не заметить сходства позиции Бахметева с позицией Струве, также считавшего, что в советско-польской войне недопустима односторонняя и безоговорочная поддержка Польши Белым движением.

Одним из путей дальнейшего «противостояния большевизму» в сложившейся ситуации считалось создание некоего «центра влияния», но уже не на территории России, а в Лондоне или Париже. «Надо спасти золото (вывезти золотой запас России. – В.Ц.) и надо создать крупный и влиятельный центр русского национализма за границей». Этот «центр», это «особое общество, – отмечал Бахметев в письмах 17 и 19 января 1920 г., – занималось бы обсуждением вопросов, относящихся к России, и путем информации и других мер способствовало бы правильному развитию общественного мнения и государственного действия». «Отсутствие реального субъекта национального движения в России должно быть заменено программой… В программе этой абсолютно никаких уступок большевизму быть не должно. Она должна быть построена целиком на идее народоправства и принципе «собственности» и включать чисто практические… положения… Она должна исходить из единства России, но не должна обходить и существующего факта наличности местных государственных образований… Не поднимая вопроса о хвосте и собаке и о том, кто кого создает или кто кого признает, прямо исходить из постулата, молчаливо и всеми признаваемого, что Россия мыслится как единая в сочетании составляющих ее местных образований».

Идеи «перенесения центра» руководства антибольшевистским сопротивлением в Зарубежье отразилась и в проекте созыва в Париже т. н. «Съезда бывших русских правительств». Ее автором был бывший министр продовольствия Северо-Западного правительства, активный участник СГОРа масон М. С. Маргулиес. Еще в декабре 1919 г. он, как и Савинков, отстаивал необходимость «противопоставления большевистскому централизму не белого централизма, а противоположной идеи – децентрализации федеративного типа», «идеи новой русской демократии, объединяющей все окраинные образования». 4 января 1920 г. им была составлена на имя редактора газеты «Times» Б. Стэда памятная записка. В ней говорилось, что «Русский Политический Комитет под председательством Сазонова, получившего полномочия от Колчака и Деникина, не представляет после поражения этих последних всей России». Поэтому «единственным представительством всей России могло бы быть объединение всех русских правительств, создавшихся после революции февраля – марта 1917 года». Маргулиес определял семь таких «правительств»: «1. Правительство Колчака, 2. Правительство Деникина, 3. Правительство Севера России, 4. Правительство Северо-Запада, 5. Правительство Крымское, 6. Правительство Временное (Керенского – Львова), 7. Правительство Уфимское (Авксентьева и др.)». «Представители всех этих правительств в числе 20–25 находятся в данный момент в Европе (большинство в Париже и Лондоне) …, необходимо, чтобы союзники (главным образом Англия) созвали конференцию из всех этих правительств в Лондоне для создания комитета Национального и Противобольшевистского. Этот Комитет немедленно вступает в сношения с конференцией Балтийских провинций, собирающейся 15 января в Гельсингфорсе, и созывает за границей конференцию из представителей всех ныне независимых государств, бывших доселе русскими провинциями, для соглашения об общих действиях».

«Все это, – считал Маргулиес, – необходимо спешно осуществить, имея в виду победы большевиков, угрожающие больше, чем когда-либо, всей Европе (особенно Англии в ее азиатских владениях)». Налицо была очевидная попытка возврата к тому способу образования государственной власти, который уже апробировался на представительных Совещаниях в 1917–1918 гг. Новым было лишь посредничество иностранного государства (Великобритании) в процессе создания нового коалиционного правительства. Но план Маргулиеса остался неосуществленным. Англия отказалась от роли посредника, а добиться соглашения, в условиях стремительного распада белых фронтов и потери суверенной территории оставшимися белыми правительствами, было уже поздно. Тем не менее популярная в 1920 г. идея создания «широкого фронта» путем коалиций и компромиссов была очевидна[401].

Другим путем (намечавшимся в начале 1920 г. и ставшим весьма популярным в части русской эмиграции в 1920-е гг.) стала надежда на «рост отрезвления большевиков изнутри России», надежда на «правое крыло большевизма», в котором Бахметев видел, в частности, Красина и Троцкого, и на необходимость, в этой связи, возвращения «массы русской эмиграции» в Россию для того, чтобы, по иронии Бахметева, «работать с их (большевиков. – В.Ц.) позволения над их уничтожением». Однако укрепление власти нового Главкома ВСЮР повлияло на эти настроения «возвращения» и «примирения». В письме 6 мая Маклаков снова убеждал Бахметева в возможности и желательности поддержки центра Белого движения в Крыму: «Нужно ли нам так же относиться к поддержке его (Врангеля. – В.Ц.), как мы делали относительно Колчака и Деникина, пользуясь тем, что, несмотря на более реакционный состав его правительства, оно способно вести несравненно более либеральную политику, чем деникинское и колчаковское, и, в частности, гораздо более гибким является в вопросе о национальностях. Мое личное мнение, что мы Врангеля должны поддержать и никоим образом не противополагать ему Деникина, превратившегося в эмигранта, во всяком случае, в настоящее время потерявшего кредит в России». Решение «национального вопроса» снова ставилось Маклаковым в зависимость от успехов боевых действий: «Ни один окраинный вопрос не может быть правильно разрешен, ни один захват не может быть предотвращен, пока в центре России господствует большевизм, пока он еще имеет шансы несколько длиться». Весьма верно Маклаков выражал и отношение к Врангелю в Зарубежье, и изменившееся отношение к специфике «государственного строительства» в белом Крыму: «Наш герой теперь – Врангель, заменивший Колчака и Деникина; но отношение к нему не то, что было к прежним героям. Их крушение сделало нас скептиками, хотя нельзя не сознаться, что Врангель сам по себе бесконечно более соответствовал бы той задаче, которая перед ним ставилась. Но этот скептицизм, а равно колоссальные материальные жертвы, потраченные зря, ставят задачу Врангеля бесконечно у же; он уже не думает объединить всю Россию, он думает уберечь некоторые ее части от большевизма; когда он говорит, что не только уберечь, но и увеличить, это не идет дальше захвата той небольшой полосы, которая необходима, чтобы Крым экономически являлся бы самодовлеющей единицей. Вот в такой узкой области Врангель и хочет закладывать основы настоящего государства. Дальше пойдут уже не завоевания, а соглашения», – отмечал Маклаков важнейшую составляющую врангелевского «нового курса». «Он хочет соглашаться с казаками, с грузинскими республиками, со всеми, с кем можно, и соглашаться только о военном сотрудничестве против большевиков; пока не дальше. Дальнейшее покажет сама жизнь».

Гораздо позднее (из-за типичных для времени гражданской войны перебоев со связью) о Врангеле и его правительстве узнали в САСШ, и там Бахметев также оценивал значение белого Крыма как некоего «государственного образования», стремящегося тем не менее к утверждению своего всероссийского статуса. Идеи создания российского «центра» за границей временно уступили место надеждам на сохранение этого «центра» в России. В письме Маклакову от 20 июля Бахметев писал: «Ваши письма и пересланные Струве документы явились для нас в значительной мере радостной и полной обещаний неожиданностью. Стремление Врангеля оградить часть территории для восстановления национального государственного центра более чем разумно… Я намерен всячески поддерживать Врангеля и его помощников и склонен полагать, что национальному делу в новой его фазе предстоит будущее. Не потому, что я жду чрезмерных военных успехов, а потому, что, с моей точки зрения, правильно заложены основы государственного восстановления. Лишь бы хватило мужества и веры не сойти с правильного пути и безжалостно гнать палкой никчемные и обветшалые элементы». Применительно к сотрудничеству с Польшей и другими иностранными государствами Бахметев говорил о необходимости гарантий соблюдения российских интересов, выразителем которых стал белый Юг: «Юг должен потребовать от союзников гарантии неприкосновенности русской территории и обусловить присоединение своих военных сил к общему выступлению подобной гарантией… Это коренное условие успеха и победы Европы над большевизмом вообще»[402].

Перспективы «нового курса» Правительства Юга России поддерживались не только официальными диппредставительствами в Зарубежье, но и российской «общественностью», среди которой выделялась деятельность Комитета освобождения России в Англии и САСШ (его программные лозунги: «No Compromise with Bolshevism» и «Russia United and Free»). 4 сентября 1920 г. известным исследователем античности, академиком Российской академии наук и профессором Университета Висконсин М. И. Ростовцевым был составлен т. н. «Memorandum» (опубликован в «The New Russia» 12 октября 1920 г.), в котором перечислялись основания, необходимые для незамедлительной поддержки американской политической элитой белого Юга. В преамбуле документа отмечалось, что «вооруженная борьба против большевизма» является «единственным решением». «Мир с большевиками невозможен», так как «большевики не примут прямого и честного компромисса», который будет означать потерю ими власти. Снова подчеркивалась «мировая опасность» большевизма: «Даже временный триумф большевизма в России и признание большевистского правительства в качестве законной власти окажут значительную поддержку приверженцам военного коммунизма во всем мире, предоставят им материал для пропаганды своих идей и для укрепления своих рядов, что неизбежно приведет к большому числу вооруженных восстаний». Вывод Ростовцева был однозначен: «Возрождение России возможно только после того, как разрушенная власть большевиков будет заменена организованной силой», опирающейся на «моральную поддержку и соответствовать законным ожиданиям русских людей». Ростовцев выделял важнейшие принципы курса «правительства генерала Врангеля». Все они исходили из необходимости признания особого суверенного статуса белого Крыма. Военные действия были нужны не для «насильственной аннексии территорий», а для «защиты людей, которые не желают быть порабощенными большевистской тиранией». Те территории, которые оказывались «освобожденными от большевиков», основывались на принципах «демократического самоуправления, политической свободы и личной неприкосновенности, защиты частной собственности, прогрессивное трудовое законодательство, раздел крупного землевладения и распределение земли среди трудящегося населения на основе частной собственности, защита прав представителей различных национальностей и свобода вероисповеданий, никакой терпимости по отношению к борьбе одной части населения против другой». Государственное устройство основывалось на принципах «федерации», создания «политического организма, сложившегося на протяжении столетий политической эволюции и экономической необходимости». Подчеркивалась перспектива создания межгосударственных союзов против «всемирной опасности большевизма». Здесь наиболее перспективными партнерами признавались Польша и САСШ. Указывая на факт «воскрешения вооруженных сил из хаоса, которым сопровождался коллапс генерала Деникина», Ростовцев заявлял о «неистребимости антибольшевистских чувств в России», а также об «энергии и способности лидеров». Первоочередными мерами в этой ситуации академик признавал не только широкомасштабную поддержку вооружением и снаряжением, но и «оказание широкой гуманитарной помощи гражданскому населению в освобожденных районах», помощь беженцам из России и «поощрение предпринимателей, которые желали бы иметь экономические связи с Россией». Подобные заявления были призваны усилить «демократический» декорум власти в белом Крыму, содействовать признанию его суверенного статуса ведущими мировыми державами[403].

Отношение самого Врангеля к дипломатическим представителям нельзя было бы назвать достаточно последовательным. 25 января 1920 г. о прекращении своих обязанностей в должности заместителя министра иностранных дел заявил Третьяков (по причине распада Российского правительства). При этом сохранялись полномочия Сазонова как министра иностранных дел. Сам Сазонов фактически продолжал осуществлять функции главы дипломатического ведомства и после ликвидации Российского правительства и назначения Баратова на пост главы МИДа в Южнорусском правительстве. 19 февраля 1920 г. Сазонов циркулярно уведомил диппредставителей о том, что Верховная всероссийская власть преемственно перешла от Колчака к Деникину, но указания по своей работе они по-прежнему должны будут получать от него лично. Врангелем было принято решение о сокращении расходов на содержание Русской Политической Делегации и иностранные представительства. И лишь 27 мая 1920 г., после прибытия в Париж Струве, Сазонов и формально, и фактически сложил свои полномочия, объявив в качестве преемника дуайена российского дипкорпуса, российского посла в Италии М. Н. Гирса. Прощальная телеграмма (№ 709 от 27 мая 1920 г.) российского министра иностранных дел, отправленная в диппредставительства, гласила: «По просьбе генерала Деникина и адмирала Колчака я с начала 1919 года в качестве Министра Иностранных Дел объединял деятельность наших заграничных учреждений соответственно целям воссоздания Единой, Великой России, к которым мы единодушно стремились. После сложения с себя власти Деникиным считаю нужным со своей стороны сложить с себя обязанности, которые я нес за истекший год. Выражая всем чинам Ведомства Иностранных Дел сердечную благодарность за их сотрудничество… от души желаю моим сослуживцам еще принести посильную помощь России, в возрождение которой я непоколебимо верю».

Гирс смог добиться от Врангеля и Струве признания своих полномочий в качестве руководителя российскими представительствами в Зарубежье и, в частности, права контролировать кадровую политику – должностные назначения во всех посольствах и консульствах России в Зарубежье. Кроме того, по новому формальному определению, «старшим лицом, объединяющим и направляющим деятельность всех без исключения Уполномоченных и Главноуполномоченных Генерала Врангеля за границей, является старший дипломатический представитель, каковым в данное время состоит г. Гирс». Но в отличие от посольских и консульских назначений, Главноуполномоченные не назначались Гирсом и не подчинялись ему непосредственно, а только «согласовывали свои действия с общей программой, указываемой Гирсом, на основании инструкций, получаемых от Правительства Юга России». Главноуполномоченные назначались приказами Врангеля и координировали деятельность «всех агентов за границей по своей специальности». В Париже таковыми являлись: Главноуполномоченный по военным делам генерал-лейтенант Е. К. Миллер, Главноуполномоченный по финансовым и торгово-промышленным вопросам, бывший директор Особой канцелярии Министерства финансов К.Е. фон Замен. Последнему, в свою очередь, подчинялись Уполномоченный по делам торговли и промышленности, председатель Правления Союза Русских Судовладельцев А. С. Остроградский, Уполномоченный по снабжению полковник А. К. Беляев и Уполномоченный по техническим вопросам генерал-лейтенант Э. К. Гермониус. Остроградский, Беляев и Гермониус составили Комитет по снабжению, «в котором получали разрешение все вопросы снабжения, как военного, так и гражданского характера, в зависимости от наличия средств. Задачи военного снабжения указывались военным Главноуполномоченным; когда Военный Главноуполномоченный в Лондоне, то он (Замен) председательствовал в Комитете при обсуждении вопросов военного снабжения». Как отмечал в юбилейной статье (по поводу 50-летия службы) Гирса князь Г. Трубецкой: «Защита интересов национальной России перешла в руки бывших дипломатических ее представителей. Эту работу в первом периоде возглавлял… С. Д. Сазонов. Его ближайшим сотрудником был М. Н. Гирс, который потом заменил его. Это был естественный преемник и продолжатель работы С. Д. Сазонова, вполне единомысленный с ним, к тому же М.Н. был старший представитель старой русской дипломатии. На его долю выпала тяжелая задача… – представлять перед иностранными правительствами подлинную национальную Россию, захваченную насильниками»[404].

Управление же иностранных сношений в Крыму фактически сосредоточилось на определении внешнеполитического курса врангелевского правительства и согласовании деятельности, передаче информации из Крыма в европейские представительства. При этом, по оценке Михайловского, «все важные политические акты, например ноты иностранным державам, если они составляются в Париже, должны быть предварительно просмотрены, а в иных случаях и подписаны обоими названными лицами (т. е. и Гирсом и Струве. – В.Ц.). Таким образом, Струве в административном отношении мог распоряжаться лишь севастопольским управлением иностранных дел, а оно было до смехотворного миниатюрно. Получался своеобразный кондоминиум Струве – Гирса и неслыханное доселе ограничение прав министра иностранных дел». Действительно, структура управления в Зарубежье оказалась в 1920 г. довольно сложной и требовала дальнейшей регламентации.

Разработанные в июле 1920 г. «Временное постановление о заграничном представительстве Главного Командования Вооруженными Силами Юга России» и «Временные Положения об отдельных учреждениях Русского заграничного представительства (за исключением Ближнего Востока)» определяли, что все официальные, официозные и неофициальные, частные российские миссии, представительства в Зарубежье обязаны координировать свои отношения с «иностранными правительствами по делам и вопросам, имеющим политическое значение… с главой местного Российского Дипломатического установления». В свою очередь, все представительства Главкома ВСЮР подчинялись старшему дипломатическому представителю России (т. е. Гирсу), «которому общие указания Главнокомандующего сообщаются начальником Управления Иностранных Сношений». Тем самым подтверждалась необходимость постоянной координации усилий, согласования действий, проводившихся врангелевским правительством не только на территории бывшей Российской Империи, но и в Зарубежье. Примечательно, что в отличие от 1919 г., когда информацией о положении в Белоруссии, Бессарабии, Закавказье, в Украинской Народной Республике ведала Политическая Канцелярия при Главкоме (поскольку эти регионы не считались «исключенными» из состава будущего Российского государства), летом – осенью 1920 г. проблемы, касавшиеся данных регионов, рассматривались уже в Управлении иностранных дел[405].

По оценке Врангеля, «с уходом Сазонова теряло смысл и дальнейшее существование пребывающей в Париже политической делегации, одним из членов которой являлся С. Д. Сазонов. Делегация эта под главенством бывшего председателя Временного правительства Г. Е. Львова и при участии ряда общественных деятелей выступала по вопросам нашей внешней политики, с протестами, записками и меморандумами, не имевшими, конечно, существенного значения. Я телеграфировал нашему послу в Париже, что в дальнейшем все сношения будут вестись только через него одного». Таким образом, статус Маклакова существенно вырос, и российское посольство в Париже стало тем самым потенциальным «центром» в Зарубежье, о котором рассуждал Бахметев. После же признания Францией правительства Врангеля «де-факто» парижское посольство уже и формально могло претендовать на выражение всероссийских интересов[406].

Правда, идея создания нового политического центра в Зарубежье, призванного обеспечить представительство российских интересов и разработку альтернативных политических программ, далеко не сразу утратила свою актуальность. По инициативе Г. Е. Львова и его ближайшего сотрудника В. В. Вырубова (бывшего управляющего делами Совещания в 1919 г.) предполагалось восстановление Русской Политической Делегации (или Политического Совещания). По мнению Вырубова, «это учреждение дало бы возможность Врангелю собрать необходимые общественные силы в Париже и создать хотя бы видимость поддержки его со стороны главных русских общественных течений». Следовало сохранить коалиционный характер Совещания (как и в 1919 г.) и персональное представительство. Новая «пятерка» могла бы включать в свой состав Львова, Гирса, Маклакова, Авксентьева и Милюкова. Другой проект предполагал создание при Русской Политической Делегации особой Временной Подготовительной Комиссии. В ее задачи входила «разработка вопросов, связанных с заключением мирных договоров». Состав Комиссии включал бы политический, военно-морской, экономический, финансовый и юридический (государственного и частного права) отделы. На них «возлагалось ближайшее изучение всех подлежащих их ведению вопросов и составление по ним письменных докладов», которые затем направлялись на утверждение Делегации.

Однако ни Струве, ни Врангель не поддержали данных проектов. Струве «предпочитал находиться в тесном союзе с военными и бюрократическими чинами при Врангеле, чем вступать в коалицию с парижскими общественными деятелями»[407].

Завершило свою работу и Военное представительство Русских армий при союзном командовании. Врангелем было решено прекратить финансирование представительства, сохранив лишь систему военной агентуры, которая координировалась бы из Севастополя. В данном случае (в отличие от ситуации, при которой высшие дипломатические полномочия условно разделялись между Гирсом и Струве) решено было обойтись без посредничества единого представительства в Зарубежье, существовавшего еще с 1918 г. 31 мая 1920 г. в письме Струве глава представительства генерал от инфантерии Д. Г. Щербачев высказывал недоумение по этому поводу, считая решение Врангеля неоправданным: «При состоявшемся настоящем решении Главного Командования Ю. Р. о замене Военного Представительства при Союзных Правительствах и Командовании только одной военной агентурой во Франции, – я считаю прежде всего нравственным долгом указать на некоторую непоследовательность в вопросах, которые требуют однообразного решения. В то время как в целях объединения работы Представительств Балканского полуострова учреждается Представительство в Константинополе, в то время как Послу в Париже поручается объединение деятельности дипломатических представителей Западной Европы, – в это же самое время возникает мысль об уничтожении Военного Представительства при Союзных Правительствах и Командовании в Париже». Сложность положения усугублялась также тем, что числившийся военным агентом во Франции генерал-майор граф Н. Н. Игнатьев держал себя достаточно независимо по отношению к белым правительствам и нередко игнорировал распоряжения Щербачева. В частности, Игнатьев отказался перечислить в ноябре 1919 г. в Омск остатки валютных сумм, еще в 1917 г. депонированных в Banque de France на его счет генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом, представлявших собой средства российской 2-й Особой бригады Салоникского фронта. Позднее Игнатьев перешел на службу к советской власти. Независимо от дальнейшей судьбы возглавляемого им представительства, Щербачев считал «безусловно необходимым» сохранение «центрального органа, который бы руководил, снабжал средствами, ориентировал в обстановке и давал бы задания по пропаганде необходимых нам идей заграницей и наконец распределял бы равномерно средства между военными агентурами». Таким центром «по удобству сношений вализами (дипломатическими шифрами. – В.Ц.) и телеграфной связи с Европой, конечно, является Париж, как центр политической жизни Европы». Особенно актуальными Щербачев считал проблемы «ведения переговоров с поляками по координации совместных действий против большевиков…, получение следовавшего нам по Версальскому договору от Германии военного имущества». Тем более актуальным для 1920 г. представлялось мнение Щербачева, что снабжение союзниками белых фронтов зависело не от «демократичности политических программ того или иного правительства, а исключительно от военных успехов, одерживаемых белыми армиями». В реальности «ликвидация» военного представительства затянулась, и 17 июля 1920 г. Щербачев запрашивал Струве о порядке передачи дел военной агентуре. Но и в этих условиях Щербачев продолжал выполнять прежние обязанности. В разгар боев под Варшавой он отправил Врангелю письмо от маршала Фоша, указывавшее Врангелю на важность незамедлительного «энергичного наступления» в Таврии для отвлечения на себя части советских войск. Правда, пересылая письмо, Щербачев сопроводил его личным мнением, в котором предостерегал Врангеля от излишних надежд на поддержку со стороны Франции и Польши и считал «противоречащим русским интересам» сотрудничество с польской армией. Но эти советы Главком не принял[408].

Что касается общих тенденций внешнеполитического курса в белом Крыму, то их направление сводилось прежде всего к определению взаимоотношений с «соседями», объективно требуемой «национальной политики». В мае 1920 г. многие российские диппредставители склонялись к идее создания в Крыму «суверенного русского государственного образования». Об этом, в частности, писал в телеграмме Сазонову (еще не «сдавшему дела») 17 мая 1920 г. поверенный в делах российского посольства в Лондоне Саблин (полный текст см. в приложении № 16). По его мнению, создание такого «образования» представлялось возможным на пути объединения Крыма с территорией «казачьей конфедерации (Дон, Терек, Кубань)». Следовало при этом обеспечить гарантии территориальной неприкосновенности данного союза со стороны союзников и «объявить эту территорию – на основании договорного соглашения союзников с большевиками – независимой и изъятой из-под претензий большевиков» (чему могли помочь англичане. – В.Ц.). Создание «русской Крымско-казачьей территории установит барьер между большевиками и младотурками и обеспечит спокойствие Кавказа и Северной Персии». С позиций же политико-правового статуса данное «государственное образование» следовало бы именовать «Крымско-казачьей федерацией» при «строго демократической» форме правления. Вместо вооруженного сопротивления советской власти Саблин предлагал установить и развивать экономические контакты белого Юга с сопредельными «государственными образованиями», что «тем самым способствовало бы разложению назревающего в настоящую минуту кольца окружения России – не Советской, а просто России – союзом враждебных «бордер статс» (то есть преодолеть негативные последствия создаваемого «санитарного кордона». – В.Ц.). Саблин не исключал даже возможности «формального соглашения… с Советской Россией для достижения этим путем необходимых ему практических выгод, подобно тому как это делали доселе Эстония, Латвия и другие, не впавшие из-за этого сами в большевизм». Создание из Крыма суверенного «государственного образования» позволило бы сделать «Крым и казачество… тем жизненным очагом национальной демократической России, откуда можно будет впоследствии и постепенно протягивать руку помощи великороссам»[409].

К идее создания суверенного Крыма обращались даже летом 1920 г., накануне созываемого в Лондоне консультативного совещания представителей Прибалтийских республик и РСФСР. Из Константинополя Нератов запрашивал Струве о возможности «предложения решить вопрос о размежевании между Югом и Советской Россией плебисцитом населения, с гарантиями, которые признает Лига Наций… Признание за нами прав меньших, чем у каждого окраинного новообразования, ничем не оправдывается». Нельзя не признать идею такого завершения гражданской войны в России переводом конфликта в плоскость норм международного права совершенно невероятной. Ответ был вполне предсказуем: «Большевики отказываются признать самостоятельность Крыма»[410].

Как уже отмечалось, весной 1920 г. произошли серьезные перемены в отношении к Белому движению со стороны Великобритании, отказавшейся оказывать какую-либо поддержку Врангелю, кроме посредничества в заключении перемирия с Советской Россией. Хотя командующий британскими военно-морскими силами на Черном море адмирал Де-Робек сообщал, что ему предписано «не принимать участия ни в каких наступательных действиях, которые были бы предприняты против красных», но он мог бы «оказать помощь» Русской армии «в случае наступления красных на Крым». Гораздо большие надежды возлагались на Францию, заинтересованную в поддержке Польши в ее противостоянии с РСФСР и, таким образом, небезразличную к поддержке любых сил, способных стать объективными «союзниками» польской армии. Еще 17 апреля 1920 г. Маклаков телеграфировал в Крым о следующих, весьма благоприятных для Врангеля, условиях содействия ему со стороны Франции: «Французское правительство относится отрицательно к соглашению с большевиками. Никакого давления для сдачи Крыма не окажет. Не будет участвовать ни в какой подобной медиации, если бы другие ее предпринимали. Сочувствует мысли удержаться в Крыму и Таврической губернии. Считая большевизм главным врагом России, Французское правительство сочувствует продвижению поляков. Не допускает мысли о скрытой аннексии ими Приднепровья. Если создано было бы Украинское правительство, оно может быть признано только «де-факто»[411].

Активизация военных действий на советско-польском фронте и переход Русской армии в наступление из Крыма рассеяли представления о возможности создания суверенного «государственного образования» и снова поставили в дипломатическую «повестку дня» вопрос о широком антисоветском фронте, с Польшей и белым Крымом в качестве центральных звеньев. Правда, координация действий началась не сразу. В начале июня глава временной дипломатической миссии в Варшаве Г. Н. Кутепов доносил Гирсу о готовности Польши «начать переговоры о перемирии с Советской Россией из-за очевидных неудач на фронте»[412].

В этой ситуации сближение с Францией, оказывавшей непосредственную военно-политическую поддержку Польше, становилось неизбежным и для врангелевского правительства вполне оправданным. Переданное по дипломатическим каналам сообщение, полученное советником российского посольства в Париже Н. А. Базили в форме письма А. Мильерана от 10 августа 1920 г., гласило: «Принимая во внимание военные успехи и усиление правительства генерала Врангеля, а также его заверение относительно демократического характера его внутренней политики и верности прежним обязательствам России, французское правительство решило признать правительство генерала Врангеля фактическим правительством Юга России». Базили незамедлительно передал сообщение в Константинополь Нератову, откуда оно уже было передано Струве и Врангелю. В сопроводительной телеграмме отмечалось, что «начальник штаба Фоша генерал Дестикер получил инструкции войти в контакт с генералом Миллером для совместного выяснения условий поддержки, которую французское правительство готово оказать Правительству Юга России военным материалом». Но еще 7 июля Мильеран, выступая в Палате Депутатов, заявил, что «в Крыму образовалось настоящее Правительство, которое получило поддержку населения, проводя аграрную реформу, разделив земли между крестьянами, и которое в настоящее время подготовляет народное представительство». Но наиболее важным условием сотрудничества Мильеран ставил принцип международно-правовой преемственности: «признание обязательств, взятых на себя русскими Правительствами в отношении иностранных государств». Получив утвердительный ответ Врангеля, Мильеран поспешил сообщить Базили о принятом решении. Одновременно с этим из Лондона, где проходили переговоры с советской торгово-промышленной делегацией во главе с Л. Б. Красиным, был отозван французский коммерческий атташе Галгуэ. Базили не скрывал, что акт признания можно считать лишь началом перемен европейской политики в отношении Белого движения в 1920 г., и откровенно писал, что «как французское правительство искренно ни желает оказывать нам содействие, линия поведения его все же находится в зависимости от общей конъюнктуры взаимоотношений западных держав между собой и с большевиками. Поэтому необходимо использовать настоящий момент, чтобы постараться получить все, что возможно»[413].

Ответное послание Врангеля Мильерану свидетельствовало о «горячей благодарности за драгоценную помощь», которую Франция соглашалась «оказать национальному русскому делу в минуту тягчайшего испытания, когда мы прилагаем все наши усилия к тому, чтобы осуществить нашу задачу восстановления России на основе великих принципов свободы и прогресса». Не менее многообещающим было выступление Врангеля при посещении 1-го Корниловского ударного полка 1 сентября 1920 г. совместно с аккредитованными в Крыму представителями иностранных военных миссий, печатных изданий и телеграфных агентств: «Я горячо приветствую нашу старую союзницу – Францию. Франция первая признала наше правительство. Это было первое драгоценное свидетельство твердой веры в нас, в наше правое дело и нашу способность во имя свободы и справедливости бороться с мировым врагом – большевизмом. За Францией Америка, в исторической ноте, с исчерпывающей глубиной раскрыла свою точку зрения на русский вопрос, указав на мировое значение единства и неприкосновенности России и невозможность признания когда-либо большевистского режима». 1 октября заверения в поддержке звучали на банкете по поводу «годового праздника Военного Управления» из уст официальных представителей иностранных миссий в Севастополе (начальника французской военной миссии майора Этьевана, начальника британской военной миссии полковника Уольша, начальника американской миссии Красного Креста майора Райдена, начальника сербской военной миссии майора Стефановича). Представитель польской военной миссии (князь Любомирский) повторил слова Пилсудского о том, что «мир с большевиками невозможен», зачитал полученную им телеграмму от 8 октября о возобновлении военных действий на советско-польском фронте и всячески старался убедить собравшихся в вынужденном характере переговоров с РСФСР. Полковник Уольш отметил слова лорда Керзона о «бесчестных» приемах советской делегации в Лондоне и о возможной перемене отношений Великобритании к белому Крыму[414].

Хотя и запоздалое (19 октября 1920 г.) по сравнению с актом признания, прибытие из Грузии в Крым на крейсере «Прованс» официального представителя Франции (в статусе Верховного Комиссара) де ла Мартелля (бывшего представителя Франции при Верховном Правителе России) и нового начальника французской военной миссии генерала Брюссо подтверждало статус принятого в Париже решения. В своей речи во время вручения Врангелю верительных грамот (20 октября) французский посланник сообщил: «Возлагая на меня обязанность представителя Французской Республики, мое правительство имело целью подчеркнуть значение, которое оно придает традиционному франко-русскому союзу и дружбе… Франция решительно становится на сторону поборников порядка, свободы и справедливости и поэтому приветствует ваше демократическое правительство, относящееся с уважением к национальным меньшинствам и опирающееся на национальную армию. Франция, потерпевшая большие убытки, решила оказать вам полную моральную поддержку и материальную помощь в возможных границах». 22 октября состоялась аудиенция Струве у Мильерана, и, по сообщению Маклакова, «план займа» для Крыма имел «надежду на успех», а с новым главой французского правительства Ж. Лейгом начались переговоры об оформлении условий финансового договора. Бывший посол в России М. Палеолог заверил Маклакова в «помощи со стороны Франции в отношении военного снабжения»[415].

Граф де Мартелль подчеркивал готовность Франции к оказанию поддержки Белому делу в Крыму. В течение октября 1920 г. он неоднократно выступал перед представителями крымской печати. Правда, его заверения носили характер лишь «моральной поддержки»: «Франция готова оказать и уже оказывает моральную помощь – материальную же помощь будет оказывать по мере сил. Вообще же, будущее покажет, какую помощь окажет Франция». На актуальный в 1920 г. вопрос о возможности признания власти большевиков Верховный комиссар отвечал: «Франция не может им доверять, они правят посредством тирании, слова своего не держат, всякое письменное соглашение для них не обязательно к исполнению». На вопрос о «причине неудач Колчака» граф «любезно сообщил», что «адмирал Колчак не шел с народом, не обеспечил себе тыла, проходя вперед, оставил позади очаги большевизма. Его внимание было обращено на города, а крестьянство совершенно игнорировалось, между тем в России это главный элемент»[416].

Но реальное значение «жеста» Франции, как оказалось, не так уж отличалось от того его значения, которого так опасался Маклаков. По справедливой оценке Михайловского, хотя это и «была выдающаяся дипломатическая победа, принимая во внимание влиятельное положение Франции в Европе в то время», но Струве «не мог предвидеть, что это признание не только не принесет сколько-нибудь существенной помощи Врангелю, но и будет подарком для присвоения Францией – после эвакуации армии Врангеля – остатков нашего Черноморского флота и некоторого другого казенного имущества»; Струве «удалось то, что не удалось такому профессиональному дипломату, как С. Д. Сазонов, во времена Колчака и Деникина… Правда, признание тогда и теперь имело совсем разное значение. Тогда оно вынудило бы союзников в конце концов к непосредственным военным действиям, теперь же Франция признанием Врангеля оказывала ему лишь моральную поддержку. Само собой разумеется, признание поднимало его престиж в глазах всего мира, но только для того, чтобы сделать затем его падение более эффектным»[417].

Заметное влияние на внешнеполитические позиции врангелевского правительства оказывали САСШ. В. Вильсон в своем выступлении (25 марта 1920 г.) отмечал мировую «угрозу большевизма», особенно заметную в странах Западной Европы (Бельгии, Франции, Англии). Точку зрения Государственного Департамента относительно «русского вопроса» в 1920 г. выразило заявление «New York Times», именно его имел в виду Врангель, когда говорил об «исторической ноте». 6 августа Бахметев передал Гирсу перевод статьи, в которой, в частности, говорилось: «Американское правительство считает, что бывшие союзники России должны, как временные опекуны, сохранять ее права и легальный status quo до появления в России законного правительства. Главная цель Америки – спасение России для русского народа. Президент отклонит всякую сделку, которая признала бы за Советской властью право или возможность говорить от имени России. Америка будет ждать появления в России законного правительства, признанного всем русским народом, и в переходный период будет неизменно осуждать всякий захват русской территории, под каким бы предлогом он ни производился». 10 августа в своей ноте на имя посла Италии в Вашингтоне Государственный секретарь Б. Колби говорил о важности сохранения целостности России, полагая, что «надежное и мудрое решение Русской проблемы…, не может быть достигнуто до того, как будет приведен в действие такой план, согласно которому все составные части русского народа будут в состоянии самым действенным образом рассмотреть взаимные нужды политические и экономические различных областей, составивших Императорскую Россию… Несмотря на то что американское правительство не видит сейчас возможности для быстрого достижения такого результата, оно не считает полезными какие-либо решения, предложенные какой-либо международной конференцией, если они предполагают признание в качестве независимых государств тех или иных группировок, обладающих той или иной степенью контроля над территориями, являвшимися частью Императорской России…, так как это может нанести ущерб будущему России и прочному международному миру». В ноте также выражалась уверенность, что «восстановленная Свободная и Единая Россия вновь займет руководящее положение в мире, объединившись с другими свободными народами в деле поддержания мира и справедливости». Отмечалось, в частности, что САСШ еще в октябре 1919 г. и марте 1920 г. отказывались от сепаратного признания «Балтийских государств отдельными, независимыми от России нациями», и даже признание независимости Армении делалось с оговорками в отношении утверждения границ нового государства. Власть «большевистского правительства», полностью игнорирующего нормы международного права, поддерживавшего планы «мировой революции», не признавалась. В отношении предполагаемых будущих границ России заявлялось: «Эти границы должны точно включать всю прежнюю Российскую Империю, за исключением Финляндии, этнографической Польши и той территории, которая по соглашению может составить часть армянского государства. Стремления этих наций к независимости законны. Они были аннексированы насильно, и освобождение их от гнета чужеземной власти не является посягательством на территориальные права России и одобрено общественным мнением всех свободных народов». При этом предполагалось «удаление с территории, заключающейся в границах России, всех иностранных войск» и обязательное заявление стран Антанты о том, что «территориальная неприкосновенность и истинные границы России не будут нарушены», а «посягательства против… определенной и всеми объявленной границы России не будут разрешены ни Польше, ни Финляндии, ни какому-либо другому государству». Тем самым, по мнению Колби, «большевистский режим» не сможет «опираться на ложный, хотя и имеющий успех, призыв к русскому национализму».

Гирс отмечал, что «американская нота встречена здесь с полным удовлетворением. Она вывела Францию из тяжелого положения изолированности и является серьезной нравственной поддержкой ее противобольшевистской политики… Для нас значение американского выступления заключается в подтверждении Штатами принципа территориальной неприкосновенности России». Об этом же писал и сам Врангель: «Политическая декларация, сделанная недавно правительством САСШ, совершенно совпадает с политической программой генерала Врангеля как в части, касающейся вопроса о сохранении единства и неприкосновенности русской территории, так и в вопросе о Польше. Генерал Врангель уже раньше счел своим долгом выразить по этому поводу свою живейшую признательность федеральному правительству».

В письме Бахметеву Маклаков (6 сентября) сообщал, что он, узнав о «признании», «опасался бурного протеста англичан и отступления французов; это было бы нехорошо; более всего опасался того, что это признание фактического Правительства Юга России, представляя из себя простой жест, при этом даже жест полемический, как всякий жест, имел свойство дразнить одних, обещать другим и никому ничего не давать. Отношение французского общественного мнения к этому шагу было более чем сдержанное, – не говорю о социалистах, которые требовали предания суду Мильерана. Но французы страшно боялись разрыва с Англией, и вообще они мало верили Врангелю. Я узнал потом от Палеолога (Генеральный секретарь МИД Франции, бывший (1914–1917) посол в России. – В.Ц.) – Мильеран в момент подписания своего письма задумался, но потом, подобно Цезарю, произнес: «Жребий брошен». А так как по характеру Мильерана, раз он что-нибудь решил, он за это держится с большой настойчивостью и даже упрямством, то раз сделано заявление, он уже от этой политики не отступает; уехав после этого жеста в путешествие по опустошенным провинциям, он своему заместителю Палеологу дал одну красноречивую инструкцию: всеми мерами помогать Польше и Врангелю. Если бы после этого жеста Америка стала на сторону Англии, где уже давно сидит Италия, поляки бы потерпели неудачу, и Врангель тоже, то жест Мильерана мог бы стоит ему портфеля; спасла его американская декларация, а затем и окончательная польская победа; в меньшей мере, но в том же направлении действовали и успехи Врангеля». В свою очередь, не без настойчивости Бахметева в переговорах с помощником Государственного секретаря САСШ Б. Лонгом была принята нота 10 августа, в которой Госдепартамент отразил «два основных момента: 1. Четкое разграничение между народом России и Советским правительством; поддержка первого и отказ от установления дипломатических отношений со вторым. 2. Польский и другие вопросы; Польша, воспользовавшись ситуацией, напала на Россию, чем вызвала дезориентацию и ложный патриотизм среди русского народа»[418]. С сентября 1920 г. во Франции действовала «новая власть». Президента П. Дешанеля сменил А. Мильеран, а главой правительства стал Ж. Лейг. М. Палеолог ушел в отставку. Однако эти перемены не вызвали принципиальной «смены курса» в отношении белого Крыма.

Полагая, что авторитет САСШ может быть достаточно весомым для многих европейских стран, Бахметев просил Гирса «инструктировать наших представителей в Бельгии, Голландии, Скандинавских и других странах» с целью «добиваться от местных правительств подобного выступления». 29 августа Бехметев сообщал Гирсу о возможностях снабжения белой Таврии американским оружием, но с гарантией неизменной демократизации курса, с «подтверждением принципов, изложенных в письме Струве Мильерану и других официальных заявлениях». Это было необходимо для оправдания поддержки, оказываемой Врангелю, перед американским «общественным мнением». «В общем, – заключал Бахметев, – настроение американского правительства продолжает оставаться благоприятным, но ему приходится считаться с крайне серьезным внутренним политическим положением». 30 августа Нератов запрашивал Гирса о возможности «признания Правительства Юга России Северо-Американскими Соединенными Штатами, Бельгией и Японией». Позднее, в период подписания рижского прелиминарного договора, Бахметев телеграфировал Гирсу о «полуофициозном» сообщении, которое было сделано правительством САСШ по этому поводу: «Американское правительство не признает силы за рижским договором, так как отрицает право большевиков распоряжаться русской территорией». Необходимо отметить, что в Крыму работали американские военные миссии во главе с контр-адмиралом Н. А. Мак-Колли и генералом Морелем (через них осуществлялись контакты с Вашингтоном). Заметную помощь в снабжении Крыма медикаментами оказывала миссия Американского Красного Креста[419].

Признание Правительства Юга России со стороны САСШ было обставлено обменом официальными декларациями, во многом схожими с теми, которыми в мае – июне 1919 г. обменялись Совет пяти и Верховный Правитель России. 6 сентября 1920 г. Струве был передан от имени Мак-Колли запрос о «политике и целях, преследуемых Врангелем». Предполагалась передача ответа в Вашингтон. Перечень вопросов включал в себя такие: «1) Обязуется ли он (Врангель. – В.Ц.) созвать Учредительное Собрание, избранное волей народа и прямым голосованием; 2) решительно ли отвергает генерал Врангель всякое намерение установить в России представительный образ правления, игнорируя народное согласие и поддержку; 3) правильно ли истолковываются недавние декларации генерала Врангеля о том, что, учитывая ошибки правительств генерала Деникина и адмирала Колчака…, он не почитает восстановление в России законности и свободы делом исключительно военным; что он в первую голову ставит вопрос об удовлетворении потребностей крестьян…, что он согласился бы ограничиться обороной ядра Русского национального возрождения; что общей его целью является попытка установить центр политического и экономического порядка и законности, вокруг которого могли бы свободно объединяться русские группировки и территории и развиваться согласно собственным пожеланиям; 4) правильны ли сведения…, что генерал Врангель устанавливает за линией фронта местное самоуправление, посредством свободно избираемых земств и других демократических органов, а также что он, в особенности, стремится разрешить земельный вопрос конституционными путями, санкционируя за крестьянами владение землей». Особое значение имел 6-й «вопрос»: «Можно ли полагать, что генерал Врангель, веря в то, что его движение в настоящее время представляет собой центр русских усилий для восстановления и возобновления единства и национальной жизни, в то же время не выдает себя и не приписывает себе роли Главы Всероссийского правительства, что в настоящее время он не требует признания себя таковым; что он не считает себя вправе вступать в договоры, обязательные для какого-либо будущего российского правительства, если бы таковое установилось, раздавать концессии или вообще, как-нибудь иначе, распоряжаться национальным достоянием». Довольно двусмысленно звучал и последний, 8-й «вопрос»: «Какие меры предосторожности, на которые генерал Врангель мог бы положиться для того, чтобы уверить другие нации, что ему удастся продолжить дело восстановления той части российской территории, которая входит под его юрисдикцию, не позволяя ему в то же время превратиться в военную авантюру или политическую реакцию». Как можно заметить, лейтмотивом запроса были традиционные пункты об окончательной легитимации власти путем созыва Учредительного Собрания, об отказе от жесткого понимания военной диктатуры и о восстановлении местного самоуправления. В то же время ставился и новый вопрос – о степени «всероссийскости» власти в Крыму (по сути, навязывался ответ с отказом от статуса «Российского правительства» и согласием на статус «лимитрофа»).

Врангель дал, в общем, утвердительный ответ на запросы Мак-Колли. Однако по ряду пунктов однозначного ответа не давалось. Безусловно подтверждался принцип «народного суверенитета» в «намерении установить условия, позволяющие созыв Национального Собрания, избранного на основах всеобщего избирательного права («прямой» характер выборов, упомянутый в «вопросах» Мак-Колли, не отмечался. – В.Ц.), посредством которого будет установлена форма правления в новой России… Генерал Врангель не имеет ни малейшего намерения навязать России форму правления, действующую без народного представительства и лишенную общественной поддержки». В вопросе о степени соотношения военного и гражданского начал в осуществлении внутренней политики Главком отвечал, что он «не полагает восстановление в России законности и свободы делом исключительно военным… Вся совокупность уже осуществленных реформ, наоборот, указывает на то, что генерал Врангель воздерживается от расширения территории, занятой его войсками, но старается упрочить целость политического и экономического центра, созданного на территории как занятой Русской армией, так и казаками, с которыми он находится в тесном союзе. Сохранение этого здорового ядра совершенно необходимо, дабы оно могло служить центром притяжения, вокруг которого бы свободно собирались и развивались усилия русского народа, направленные к национальному возрождению». Развернуто обосновывалась важность проводимой аграрной реформы, «имеющей целью радикально разрешить аграрный вопрос и включающей в себя законный переход, путем выкупа, всех годных к обработке земель в руки обрабатывающих их крестьян».

На принципиально важный 6-й «вопрос» о соотношении «регионального» и «всероссийского» в статусе его власти Правитель Юга России ответил, что «возглавляемое им Правительство остается единственным хранителем идеи национального возрождения и восстановления единства России. В то же время он признает, что только правительство, установленное после разрешения Национальным Собранием вопроса о форме правления, сможет заключать договоры, затрагивающие суверенные права русского народа, и распоряжаться национальным достоянием». В этом ответе Врангелем определялась сущность статуса Правительства Юга России как всероссийского центра «борьбы с большевизмом», и хотя Мак-Колли, очевидно, ожидал четкого заверения об отсутствии претензий на разрешение общероссийских вопросов, Врангель не счел возможным отказываться от принципа восстановления всероссийской власти, будущим ядром которой стал бы белый Крым. Этот важнейший тезис идеологии Белого движения оставался неоспоримым даже в условиях сужения территории белых правительств до «губернских пределов». Главком по-прежнему не исключал возможности «прекращения гражданской войны», но только после того, «как только русский народ, стонущий под большевистским ярмом, получил бы возможность свободно высказать свою волю». Со своей стороны генерал Врангель готов предоставить населению занятой им территории возможность свободно высказать свои пожелания, будучи твердо уверен, что население ни в коем случае не выскажется за советскую власть». Ответы Врангеля, хотя и не были широко разрекламированы (как это было летом 1919 г. с ответом адмирала Колчака союзникам), с полным основанием могут считаться документом программного характера в Белом движении периода лета – осени 1920 г.[420].

Что касается Великобритании, то после возобновления военных действий в Северной Таврии и фактического отказа Врангеля от ведения переговоров с РСФСР кабинет Ллойд-Джорджа полностью переориентировался на поиск сотрудничества с Советской Россией. Черчилль был вынужден отчитываться в Парламенте относительно ставших известными фактов активной военно-политической поддержки белых правительств в 1919 г. По оценке известного российского журналиста Дионео (Шкловского), «не подлежит ни малейшему сомнению, что большинство английского общества, по разным причинам, – за установление сношений с Советской Россией и даже за признание власти большевиков»[421].

Летом – осенью 1920 г. правительство Великобритании не заявляло никаких официальных обязательств в отношении существовавших еще белых правительств. В Лондоне шли переговоры Верховного Экономического Совета с советской торгово-промышленной делегацией под руководством Л. Б. Красина, результатом чего стало заключение коммерческих договоренностей с кооперативным объединением Центросоюза и предоставление Красину формального статуса торгового представителя РСФСР в Лондоне.

Более того, именно британская пресса постаралась нанести тяжелый удар по наметившемуся сближению Крыма с Францией. 30 августа 1920 г. в газете «Daily Herald» (подозревавшейся и ранее в контактах с представителями Советской России) был опубликован некий «секретный договор» между Францией и Правительством Юга России (в советских исторических хрестоматиях до 1990-х гг. он воспроизводился как совершенно аутентичный источник). «Договор» этот не имел необходимых признаков (дата, место, подписанты), изобиловал крайне неконкретными терминами типа «известный срок», «известное количество лет» и т. п., но содержал весьма «красноречивые» пункты: «Признать все обязательства России и ее городов по отношению к Франции с приоритетом и уплатой процентов на проценты»; «по сведениям Советского правительства (это и был «источник информации» для газеты. – В.Ц.), Франция конвертирует все русские долги и новый 61,2 % заем, с частичным годовым погашением на протяжении 35 лет»; «уплата %% и ежегодного погашения гарантируется». В счет этой «уплаты» предназначались «право эксплуатации всех железных дорог Европейской России на известный срок…, передача Франции права взимания таможенных и портовых пошлин во всех портах Черного и Азовского морей…, предоставление в распоряжение Франции излишка хлеба на Украине и в Кубанской области в течение известного количества лет…, предоставление в распоряжение Франции трех четвертей добычи нефти и бензина на известный срок…, передача четвертой части добытого угля в Донецком районе в течение известного количества лет. Указанный срок будет установлен специальным соглашением, еще не выработанным».

Основанием для подобной публикации действительно могли служить официальные заявления Врангеля и Струве о признании долгов Российской Империи и Временного правительства на основании правопреемства власти. Имели место и отправки ячменя из Крыма по торговым контрактам во Францию. Однако «расплата» в форме, предполагавшей, по существу, колониальную зависимость, не допускалась ни одним из белых правительств. Ни одного свидетельства, прямо или косвенно указывавшего на заключение подобного официального договора Франции с Крымом, не было опубликовано. С опровержением информации британской газеты выступили русскоязычные газеты «Последние новости» и «Сегодня». «В сообщении «Daily Herald’a» нет ни одного слова правды. В составлении его видны те же авторы, которые по-своему истолковывали последние ноты Ллойд-Джорджа… Здесь снова проявляются те же приемы, которые позволяют большевикам одновременно вести переговоры с Ллойд-Джорджем, покупать в Лондоне большие газеты и снабжать средствами революционные «комитеты действия». Здесь – новое проявление дипломатии Советского правительства, направляющего всю свою политику на обострение разногласий между Францией и остальными союзниками»[422].

Осень 1920 г. стала новым этапом в развитии внешнеполитического курса южнорусского Белого движения. Образование Правительства Юга России, как считалось, должно было поднять статус «крымской государственности». Больше внимания стало уделяться общероссийским проблемам. Поскольку Врангель заявил о признании всех российских долгов, встал вопрос о возможности получения Крымом части российского золотого запаса, находившегося в Германии и переданного Франции по условиям перемирия. 30 августа российский посол в Румынии С. А. Поклевский-Козелл отмечал рост «симпатий к Главнокомандующему и к мероприятиям, проводимым Правительством Юга России», со стороны румынского правительства, однако, «принимая во внимание непосредственное соседство Румынии с Советской Россией, здешнее правительство твердо решило держаться пока политики нейтралитета в русских делах и избегать угроз по отношению к большевикам», вследствие чего «румынское правительство не нашло бы возможным в настоящую минуту последовать примеру Франции в вопросе признания Правительства Юга России». 3 сентября о возможности подтверждения, сделанного Югославией еще в 1919 г., акта официального («де-юре») признания Российского правительства адмирала Колчака запрашивал главу Совета министров Королевства СХС М. Веснича российский посланник в Белграде В. Н. Штрандтман. Последний намеревался добиться «своевременного оформления отношений с правительством Главнокомандующего, аккредитовав при нем дипломатического представителя». Показательно, что посланник «умышленно не поставил вопроса в плоскость признания, считая, что до сих пор фактически таковое существует», поскольку «присутствие в Белграде… полноправной российской миссии является символом признания Королевством антибольшевистской России»[423].

Близким к разрешению был вопрос об открытии российских консульств в Эстонии, Латвии и Литве (запланированных еще в 1919 г., после известной декларации Северо-Западного правительства). Российский посланник в Швеции К. Н. Гулькевич должен был организовать консульства в Ревеле и Риге. В Литве также намечалось открытие консульства, и в Ковно с соответствующим поручением выехал сын П. Б. Струве А. П. Струве (первоначально предполагалось направить туда бывшего главу делегации Особого Совещания в САСШ П. П. Гронского). Тем самым для Правителя и Правительства Юга России вопрос о признании фактической независимости Прибалтийских республик был разрешен в положительном смысле. Признавались паспорта, выданные этими консульствами в Севастополе. Правда, при этом латвийский, эстонский и литовский консулы не были внесены в официальный консульский лист при Правительстве Юга России и именовались лишь как «представители латышских (или иных) интересов». При Правителе Юга России работал также официальный представитель правительства Армении Р. Сагателян, добивавшийся сбора пожертвований в фонд армянской армии во время армяно-турецкой войны осенью 1920 г. В газете «Военный голос» им было опубликовано «Воззвание к армянам, проживающим на Юге России», в котором отмечалось, что турецкие войска «теперь имеют дело не с безоружным населением, а с закаленной в боях Армянской армией, которая уже наносит жестокие удары беспощадному врагу, одновременно защищая территорию Республики от непрекращающихся нападений Советского Азербайджана»[424].

21 сентября, «по поручению Правителя и Главнокомандующего», Струве запрашивал российское посольство в Токио о возможности «признания Японией Правительства Юга России, являющегося преемственным носителем Русской Государственной и Национальной идеи, в борьбе с большевизмом». Ответ российского посла В. Н. Крупенского не заставил себя долго ждать (29 сентября Гирсу был направлен ответ из Токио) и не оправдывал надежд Струве и Нератова: «Министр иностранных дел сказал мне сегодня, что по тщательном обсуждении вопроса японское правительство, имея особенно в виду свои отношения к Англии, считает настоящий момент еще преждевременным для приступления к признанию им правительства генерала Врангеля». Примечательно, что в то же самое время сохранялись достаточно активные контакты японских военных и дипломатов с дальневосточными структурами Белого движения. Действовавшая в Крыму японская военная миссия постоянно выступала с позиций поддержки Врангеля. Так, например, 19 октября состоялся парадный завтрак в японской миссии по случаю дня рождения Императора Японии, на котором присутствовали представители всех иностранных миссий, генерал Шатилов, Кривошеин и Татищев. В своем выступлении глава миссии майор Такахаси отметил: «На окраинах России все силы, борющиеся против кровавых тиранов, постепенно объединяются и подчиняются генералу Врангелю, в том числе и атаман Семенов. Это дает мне право думать, что скоро наступит возрождение России и счастье великого русского народа. Япония для счастья не пожалела дать несколько тысяч дорогих жизней своих офицеров и солдат и никогда не может признать большевизма. Все ее усилия направлены лишь, чтобы Россия стала вновь могучей и еще более дружественной ее соседкой. Еще раз повторяю, что Япония совершенно не желает посягать на какие-либо русские территории». Считал необходимым отметить «корректное отношение к нам японцев» (в отличие от других «союзников») и генерал Щербачев. В донесении Сазонову от 8 мая 1920 г. он подчеркнул, что в отношении военного имущества, «подлежавшего выдаче» по условиям международных соглашений, со стороны японского военного представителя заявлялось: «Имущество это было оплачено Русским Правительством и поэтому должно быть передано по принадлежности»[425].

В августе – сентябре также предполагалось открытие дипломатических представительств и в странах, бывших противниках России: Германии, Австрии, Венгрии. Кривошеин просил Гирса продумать вопрос об открытии в Берлине и Вене если не «официальных», то хотя бы «официозных» представительств.

Последними по времени назначениями дипломатических представительств от «антибольшевистской государственности» стали назначения (уже после эвакуации из Крыма, в январе 1921 г.) полковника А.А. фон Лампе (военного агента) и князя П. Волконского (дипломата) в Венгрию. Данные решения также можно было бы характеризовать в качестве существенной эволюции внешнеполитического курса, если учесть, что т. н. «рост германофильских настроений», происходивший осенью 1919 г., был властно остановлен как в Омске, так и в Таганроге официально принятыми решениями о «верности союзникам» по Антанте. Возможность сближения с Германией предполагалась в ходе возможной встречи Струве с представителями германской делегации на конференции в Спа летом 1920 г. Заметную активность в направлении возможного российско-германского сближения, как и в 1919 г., проявлял А. И. Гучков, надеявшийся «рассеять франкофильские симпатии» врангелевского правительства, используя для этого личные контакты с Кривошеиным. Глава Российского Красного Креста в Германии был уверен, что участвовавший еще летом 1918 г. в переговорах с немецким послом графом Мирбахом премьер непременно сможет более трезво оценить перспективы внешнеполитического курса[426].

Еще одного «фактического признания» удалось добиться Правительству Юга России со стороны другого «бывшего противника» – Османской Империи. Само по себе российское представительство в Константинополе имело важное значение. С одной стороны – это была вполне реальная «территориальная база» для вполне возможной эвакуации Русской армии и гражданских беженцев из Крыма. Не случайно еще в мае 1920 г. несколькими сотрудниками российской дипломатической миссии был предложен проект образования в Константинополе отдельного судебного округа (по дипломатическому статусу в городе мог работать только консульский суд с апелляционной инстанцией в посольстве), основой которого становились бы т. н. Константинопольская судебная палата и кассационное отделение Правительствующего Сената. Несмотря на отрицательный отклик со стороны Министерства юстиции, идея российского представительства вызвала поддержку у Нератова, поскольку это гарантировало бы, по его мнению, правовую защиту русских беженцев.

С другой стороны, существование в Константинополе российской миссии в какой-то степени отражало ожидавшееся – после успешного окончания Первой мировой войны – российское присутствие на берегах Босфора. Нератов из Константинополя контролировал также работу представительств на Балканах и был посредником в передаче информации из Парижа в Севастополь. При реорганизации представительства в Константинополе туда же одновременно с Нератовым был отправлен бывший председатель Особого Совещания генерал-лейтенант А. С. Лукомский в ранге «Главного военно-морского представителя ВСЮР в Константинополе и прилегающих к нему странах (Греция, Сербия, Болгария и Румыния)». Формально, по дипломатической традиции, он должен был подчиняться Нератову и иметь статус «военного агента». Однако, учитывая особое положение Константинополя, Лукомский получил равный и независимый от Нератова статус. Если «дипломатическое представительство… в формальном отношении независимо от Представительства союзников, то Военное представительство состоит при Союзном командовании», то есть «вопросы внешнеполитического характера должны вестись органом, независимым от союзников, тогда как военно-морские вопросы и вопросы снабжения, а равно все, что касается беженцев, эвакуации и проч., должно находиться в ведении военно-морского представителя». Тем самым во многом разрешалась проблема подготовки к вероятной эвакуации и фактически вводился принцип участия российских военных в международном управлении Константинополем так, как это предполагалось еще до окончания войны. Подобную новацию в разграничении полномочий также можно объяснить преобладанием в системе управления в 1920 г. военных элементов, что позволяло проводить политику, практически независимую от гражданских, и дипломатических структур. Первоначально Лукомский испрашивал согласия Врангеля на полное подчинение ему «всех, как военных, так и гражданских русских представителей (не исключая дипломатических) в Румынии, Сербии, Болгарии, Греции и Турции». Однако письмом от 1 апреля 1920 г. Врангель, после обсуждения «политической и иной обстановки, создавшейся для нас в Константинополе», решил, что необходимо разделение полномочий между военно-морским и дипломатическим представительствами. Аналогичным образом проводилось разграничение полномочий между военными и дипломатическими представителями во всех Балканских странах. «Привлечение таких крупных лиц, как Вы (Лукомский. – В.Ц.) и А. А. Нератов, – писал Врангель, – исключающее подчиненное соотношение между ними, требуется обстановкой, в которую мы поставлены. Необходимо поднять престиж наш, который был уронен не только нашими военными неудачами, но и неудачным представительством как военным, так и дипломатическим». Однако сам Лукомский считал подобное разделение нецелесообразным, хотя и отмечал, что «личные свойства А. А. Нератова давали мне действительно полное основание считать, что у меня с ним не будет никаких недоразумений и мы с ним как-нибудь размежуемся». Тем не менее проблемы разграничений сохранялись, и незадолго до крымской эвакуации вопрос о возвращении к традиционной структуре управления (подчинение военного представителя дипломатическому) был решен положительно[427].

Важность Константинопольского представительства диктовалась также открытием здесь российской военно-морской базы, которая хотя и не имела формального статуса, предназначалась в качестве стоянки Черноморского флота и транспортных судов Добровольного флота, совершавших рейсы в Крым. Но наиболее важным представлялось обеспечение гарантий соблюдения российских прав в международном праве, поскольку из-за Брестского мира Россия исключалась из числа стран, подписавших Севрский трактат (мирный договор с Османской Империей), и консульские суды для российских подданных не действовали. По этим причинам (более «гуманитарного», чем политического, порядка) следовало добиться от османского правительства признания полномочий российского дипломатического представительства. Во время аудиенции у Великого Визиря Нератов заявил о необходимости «установить дипломатические отношения с южнорусским правительством, признать за нашей дипломатической миссией все дипломатические права и привилегии, а за нашими подданными в Константинополе и Турции – все права, предоставленные европейцам по Севрскому трактату, в частности, касательно консульских судов и изъятия из-под турецкой юрисдикции наших подданных. Великий Визирь, предварительно «расчленив просьбу Нератова на несколько пунктов», ответил, что «политически правительство Султана не желало вмешиваться во внутренние русские дела и намеревалось сохранять полный нейтралитет в гражданской войне. Никакие дипломатические сношения политического характера с правительством Врангеля невозможны, Порта не может послать своего представителя в Севастополь и аккредитовать при себе Нератова в общепринятом смысле слова («де-юре». – В.Ц.), т. е. путем торжественного приема у султана и зачисления в дипломатический лист наравне с иными представителями иностранных государств. Великий Визирь соглашается, однако, признать за нашей фактически существующей дипломатической миссией все дипломатические права и привилегии, установленные для дипломатических представителей, вплоть до дипломатических паспортов, виз, освобождения от таможенного досмотра и т. д. За нашим консульством он готов признать те же права, что и за иными европейскими консульствами, вплоть до образования консульских судов, но в пределах Константинополя». Консульские суды должны были руководствоваться российским законодательством как «дофевральского», так и «дооктябрьского» периода 1917 г. Предложения Визиря были приняты и подтверждены позднее специальным циркуляром на имя Нератова. Тем самым произошло, хотя бы частичное, уравнение в правах российской и иных союзнических миссий в Турции, и Правительство Юга России было признано «де-факто» еще одним иностранным государством. «Фактически мы, – отмечал участник переговоров с Визирем Михайловский, – не присоединяясь к одиозному для турок Севрскому трактату, пользовались всеми выгодами, из него проистекающими. Это было чрезвычайно важно для нас и с политической, и, еще более, с юридической точки зрения: раз дарованные права трудно было взять назад, и, таким образом, будущая эмиграция даже в бесправительственном состоянии могла пользоваться положением, равноправным с подданными других европейских государств»[428]. Правда, в самой Османской Империи в это время разгоралась гражданская война и правительство султана фактически не контролировало большую часть Малой Азии. В Анкаре (новой столице Турции) формировалось правительство под руководством бывшего генерала турецкой армии Кемаля-паши (Ататюрка), ориентирующееся на сотрудничество с Советской Россией.

В отношении Болгарии дипломатические представители ограничивались лишь общими указаниями на «доброжелательное отношение» и надежды на восстановление сношений. Российский посланник в Софии, бывший «консультант Сазонова по вопросам об австро-венгерских славянах» А. М. Петряев докладывал о возможности отправки как болгарских добровольцев, вооружения в Крым (хотя подобная мера могла встретить противодействие со стороны Югославии и Греции), так и бывших русских военнопленных, из которых предполагалось сформировать отдельный полк под командованием болгарских офицеров-добровольцев. В начале сентября Севастополь посетила делегация Общества единения русских в Болгарии (профессор А. Э. Янишевский и товарищ прокурора В. В. Попов), приветствовавшая Правителя Юга России в качестве будущего руководителя всех «разбросанных по всему свету русских людей». Так начинало меняться отношение к бывшим «непримиримым» противникам России из Четверного Союза[429].

Одним из последних решений Правительства Юга России во внешней политике стало принятие сокращенного бюджета на содержание дипломатических представительств. Целый ряд представительств был переведен на «самофинансирование», то есть фактически подлежал упразднению (в Индии, Италии, Бельгии, Греции, Германии, Дании, Египте, Испании, Нидерландах, Норвегии, Швейцарии, Швеции, Данциге). Остальные оставшиеся на бюджете диппредставительства получали сокращенное финансирование. Учитывая сложное финансовое положение белого Крыма, подобное сокращение было вполне логичным, однако осуществить его оказалось невозможным, ввиду начавшейся эвакуации Крыма[430].

В ноябре 1920 г., после проведенной эвакуации, в Правительстве Юга России возник план сохранения своего суверенного статуса, хотя бы и в качестве «правительства в изгнании». Нератов надеялся на то, что при этом будет учитываться прецедент Бельгии и Сербии, чьи правительства в годы Первой мировой войны были вынуждены покинуть территории своих государств. Снова, хотя и в другом качестве, заявила о себе идея «отдельного государства». Однако подобные планы не осуществились, прежде всего из-за того, что, в отличие от бельгийского и сербского правительств, Правительство Юга России не обладало международным признанием и не могло рассчитывать на защиту своих интересов в объеме большем, чем это было достигнуто в Константинополе. «С единственным фактическим союзником – Польшей – не было заключено никакого соглашения, – оспаривал Михайловский намерения Нератова, – поляки в Рижском трактате не упоминают о Врангеле и имеют на то полное основание. Идеологическая постановка польского вопроса при Струве имела своим практическим следствием полную изоляцию Врангеля в нынешний момент, когда началась эвакуация. Вместе с тем признание Врангеля французами не налагает на Францию никаких обязательств по отношению к нашей антибольшевистской армии. Франция ни в каком военном соглашении с Врангелем не состояла. Врангель, напротив, дал целый ряд авансов союзникам, и в частности Франции, касательно признания обязательности выплаты международных долгов… Если бы южнорусское правительство было в международном союзе с Польшей, тогда можно было бы не допустить эвакуации, начав переговоры в Риге совместно с поляками. Крым стал бы антибольшевистским русским лимитрофом наподобие Латвии, Эстонии, Литвы, Финляндии. Французы могли бы в этом случае нажать на побежденные в русско-польской войне Советы, и им понадобилась бы новая Крымская кампания (что было маловероятно при тогдашней обстановке) для покорения Крыма». Так подтвердились предположения тех, кто считал, что признание Франции имеет значение только в условиях «удержания Крыма». Без собственной суверенной территории Правительство Юга России не могло существовать[431].

Подводя итог анализу внешнеполитического курса врангелевского правительства, можно условно выделить два этапа в его формировании и эволюции. На первом – апрель – июль 1920 г. – основной задачей был поиск любых способов для сохранения армии и гражданских беженцев в Крыму. Защита суверенных прав осуществлялась посредством проводившихся переговоров с представителями Англии, Франции, Польши и др. Уже в это время происходил отход от излишне непримиримой позиции по отношению к государственным образованиям, возникавшим на территории бывшей Империи. В то же время не исключалась вероятность переезда правительства и армии в Западную и Южную Европу, в частности на Балканы, что требовало обеспечения на будущее статуса «русской колонии», и прежде всего во Франции. В этот период была окончательно потеряна поддержка Великобритании и наметился переход врангелевского правительства к сотрудничеству с Францией и Польшей.

Во время второго этапа (август – октябрь 1920 г.) внешнеполитический курс, как и курс внутренней политики, характеризуется стремлением к обретению «всероссийских» полномочий. Следовало добиваться максимально возможного международного признания. Преимущественным направлением внешнеполитического курса в 1920 г. стало «польское». «Главная проблема – польская», – заявлял Струве. Несмотря на такую объективную оценку перспектив внешней политики, в Крыму были убеждены, что инициатива в заключении каких-либо официальных договоренностей должна исходить от «польской стороны». «Польша должна войти с нами в соглашение и приковать к своему фронту возможно большее количество войск, – полагал Врангель даже в октябре 1920 г. – Пусть эти два условия будут выполнены до будущей весны, и 1921 год увидит окончательное падение большевизма».

Однако на этом направлении имело место серьезное политическое противоречие. Считалось, что сотрудничество с Польшей, даже условное и временное, нанесет ущерб делу восстановления Национальной России. Так, например, в одном из частных писем, полученных генералом Лукомским в Константинополе, отмечалось, что «общая наша политика соглашений с расчленителями России (Грузией, Украинцами, Поляками и проч.) пока реальных результатов не дала, но зато грозит поставить нас в дикое положение. Мы незаметно меняемся ролями с большевиками: последние стали мощными «собирателями земли Русской» и покоряют под нози всю бывшую Империю, а мы вынуждены поощрять «самостийности», ибо иного пути для соглашений не имеется. Но страшно подумать, что эта политика может испортить окончательно нашу работу»[432]. Но, по существу, некая «утрата» патриотических позиций не вредила национальным интересам. Необходимо помнить, что основой для всех предполагавшихся соглашений был предшествовавший договор с казачьими атаманами, хотя и исходивший из признания принципов федерализма, но гарантированно закреплявший за центральной властью военные, военно-административные, внутренних дел, финансовые, торгово-промышленные полномочия. Наибольшим успехом в это время стало фактическое признание Правительства Юга России Францией и Османской Империей. Но подобные акты признания еще не означали незамедлительной реальной поддержки (вооружением и деньгами в форме доступных кредитов). Не оправдались и надежды на образование военного антибольшевистского фронта в Европе. Как отмечал Михайловский, «победу большевикам принесла сделанная ими ставка на усталость Европы после мировой войны».

Начало фактического признания, переговоры с Украиной и Польшей создавали впечатление о возможности достижения суверенного статуса Правительством Юга России. В этом плане летом 1920 г. рассматривался даже вопрос о переговорах с РСФСР. В июле 1920 г. представителям советской делегации в Лондоне было передано предложение о разработке плана переговоров с Врангелем. При этом Струве, по воспоминаниям Маргулиеса, оговаривал, что «Врангель согласится на один лишь мир, а именно – с сохранением за ним занимаемой территории (не только Крыма, но и Северной Таврии. – В.Ц.), при этом не на правах местного крымского правительства, а в виде всероссийского». На специально созванную конференцию в Лондоне предполагалось пригласить или самого Врангеля, или его представителя, но лишь как «частное лицо», при том, что представители РСФСР, Прибалтийских республик, Польши, Финляндии и Галицкой Украины (представители Украинской Республики не приглашались) должны были бы прибыть «официально». Ллойд-Джордж выразился, что британские политики смотрят на Врангеля только как на «носителя полицейских функций по охране беженцев из России, приютившихся в Крыму».

Советский ответ (21 июля 1920 г. его опубликовала «Daily Herald») не содержал никаких принципиальных отличий от той позиции, которую представители РСФСР занимали еще весной. Врангель – «взбунтовавшийся генерал» против «народной власти», но ему, армии и беженцам обещана неприкосновенность и отправка за границу при условии капитуляции. Таким образом, все расчеты на признание суверенного статуса врангелевского правительства снова не оправдались[433].

Падение Крыма существенно подрывало надежды сторонников Белого движения на продолжение военного сопротивления. Под впечатлением от скоротечной «крымской эвакуации» советник российского посольства в Париже барон Б. Э. Нольде писал в «Последних новостях»: «Дело, с которым связал свое имя генерал Врангель, было близко и дорого антибольшевистской России… Глубина горечи, вызванной последними известиями, позволяет измерить, как много надежд возлагалось на Крым. И мне кажется, что эта оценка вызывалась не только общей нашей солидарностью со всякой организованной и сознательной борьбой с Советами, но еще и убеждением, что в дело генерала Врангеля были вложены талант и смелость, молодость и размышление, так часто отсутствовавшие в другие периоды борьбы»[434].

Глава 9

Реформы местного управления и самоуправления в Крыму в 1920 г. Изменения в судебной вертикали, гражданской и военной юстиции. Представительные структуры и их значение в системе власти.

Не следует считать, что с проведением политики укрепления «диктаторских начал», обусловленной обстоятельствами военного времени, гражданское управление всецело зависело от военного. Даже в условиях фактически сложившегося в белом Крыму «прифронтового положения» предполагалось отказаться от неограниченной власти уездных и губернских комендантов, назначавшихся, как правило, из офицеров воинских частей, дислоцированных в данных районах. Нарекания со стороны населения вызывали нарушения законности, реквизиции и конфискации, не оправданные военными действиями. В системе местного управления было решено перейти к варианту «разделения полномочий», при котором военная и гражданская администрация взаимодействовали в пределах занимаемых воинскими частями районов. Предполагаемый «выход из Крыма» ускорял принятие решений о реорганизации местной власти. 11 мая 1920 г. на заседании Совета начальников управлений было принято решение ввести в действие «Временное Положение о начальниках гражданской части при командирах корпусов». Согласно ему в «местностях, освобожденных при продвижении Вооруженных Сил на Юге России, гражданское Управление вверяется Командирам Корпусов по принадлежности, через состоящих при них Начальников Гражданской Части». Начальник Гражданской части («начграч», как сокращенно их называли) «в отношении принадлежащих ему прав и обязанностей, круга деятельности и порядка обжалования действий приравнивался к Губернатору». Начграчи «непосредственно подчинялись» командирам корпусов, но «общие руководящие указания» получали от Начальника Гражданского Управления (С. Д. Тверского). В подчинении «начграча» состояли его «помощник» (со «всеми правами вице-губернатора» по дореволюционному законодательству), канцелярия, а также местные правоохранительные структуры: «начальники уездов в пределах корпусных районов, с подчиненными им классными чинами Сельской и Городской стражи», и «команда стражников Государственной стражи для несения службы связи». По аналогии с Советом при Главноначальствующем (1919 г.) и Советом начальников управлений (1920 г.) при Начальнике Гражданской Части создавались управления финансов, юстиции, снабжения и земледелия, действующие «на основании руководящих указаний, получаемых от Начальников подлежащих управлений». Тем самым создавалась «гражданская вертикаль» власти, устанавливавшая прямую соподчиненность местных управленческих структур вышестоящим. По оценке Главкома, «Положение» о начальниках гражданской части обеспечивало впредь во вновь освобожденных местностях правильную организацию гражданского аппарата тотчас по занятии местности нашими войсками и ставился «предел самовольным полновластным распоряжениям войсковых начальников, действовавших вразброд, каждый по собственному усмотрению, при полном неведении дела». «Это мероприятие оказалось весьма удачным и в дальнейшем в полной мере оправдало себя». Так же считал Государственный контролер Н. В. Савич, отмечавший: «Аппарат управления при Врангеле выгодно отличался от того, что приходилось наблюдать в «деникинский период». Правда, территория была маленькая, все на глазах и под боком, но многое зависело также от того, что во главе стояло несколько людей, имевших в прошлом хорошую административную школу. Они подбирали чиновничество из людей старого воспитания, еще не успевших опролетариться. Притом глава гражданского аппарата пользовался полным доверием Главнокомандующего, тогда как при Деникине председатели Особого Совещания не чувствовали за собой полноты поддержки Деникина»[435].

Губернский «уровень» управления, в силу сложившегося в 1920 г. положения (Правительство Юга России нередко называли «Правительством Таврической губернии»), приобретал особое значение. В начале «врангелевского периода», в апреле 1920 г., гражданское управление в Крыму находилось в ведении исполняющего обязанности Таврического губернатора Д. Д. Перлика, сменившего в этой должности Н. А. Татищева. Перлик был бывшим председателем уездной земской управы Валкского уезда Харьковской губернии и считался выдвиженцем «общественных кругов», имевших влияние в последние месяцы «деникинского правления». Однако в практических делах он, по мнению Врангеля, «бессилен был, при отсутствии твердых руководящих сверху указаний, управлять внутренней жизнью края». В июне была проведена замена руководства местного аппарата, усилена его централизация и связь с правительством. Вместо Перлика должность губернатора принял Тверской «с возложением на него исполнения обязанностей Начальника Гражданского Управления. Вице-губернатором стал бывший вологодский губернатор, член III и IV Государственной Думы, помощник управляющего делами Особого Совещания А. А. Лодыженский, фактически руководивший делами, ввиду почти постоянного пребывания Тверского в Севастополе. Несмотря на близость полномочий, губернский и правительственный аппараты находились в разных городах: Правительство в Севастополе, а губернское управление – в Симферополе. Правда, по оценке Государственного контролера Н. В. Савича, дублирование полномочий все же было большим: «В сущности, у нас было двоевластие. Территория охватывала лишь бывшую Таврическую губернию, и на этом… клочке одновременно распоряжались Тверской со своим министерством и губернатор Лодыженский со своим губернским управлением. Было чуть не больше управляющих, чем управляемых. Гипертрофия гражданского аппарата осталась в наследство после периода Деникина, с ней трудно было бороться, ибо это означало выбрасывать людей, лишенных всего, на улицу». Тем не менее Савичу Главкомом было поручено провести максимально возможное сокращение штатов аппарата. Специально созданная для этой цели комиссия под председательством бывшего товарища министра внутренних дел в 1899–1904 гг. и главой комитета «по борьбе с немецким засильем» (1916 г.) А. С. Стишинским. В частности, Врангелем было санкционировано предложение об упразднении с 1 августа 1920 г. морской базы в Константинополе. Считалось необходимым заменить недостаточно работоспособный бюрократический аппарат на максимально приближенные к местным нуждам, контролируемые не вышестоящими инстанциями, а местным населением структуры[436].

В этой связи важное значение имело проведение в Таврии реформы местного самоуправления. Ход реализации реформы достаточно полно отражен на страницах симферопольской газеты «Крестьянский путь». В существующих исследованиях истории земства в Таврической губернии реформы Врангеля оцениваются весьма фрагментарно[437]. Между тем подготовка и реализация земской реформы в данном случае представляет собой попытку создания совершенно новой, принципиально отличной от всех предшествующих, существовавших в России до 1920 г., моделей местного самоуправления.

Как известно, впервые в России в ходе земской реформы Временного правительства 1917 г. вводились структуры волостного земства, избранные на основе всеобщего, равного избирательного права. Земский избирательный закон во многом повторял избирательную систему, принятую для выборов во Всероссийское Учредительное Собрание. А одной из задач реформирования волостного земства являлось стремление правительства противопоставить его растущему влиянию органов советской власти[438]. В 1919 г. специальным распоряжением Деникина от 18 августа 1919 г. волостное земство упразднялось, а над структурами уездного и губернского земств вводился военно-административный контроль. Земства заменялись волостными старшинами и сельскими старостами[439]. Активность уездных и губернских земств на белом Юге была заметной, и выражалась она в деятельности съездов представителей земских и городских самоуправлений[440]. Но в 1918–1919 гг., как и до этого, главную заботу земств составляли вопросы, связанные с восстановлением и ведением местного хозяйства, а отнюдь не «политической жизни». В соответствии с «Временным Положением о Губернских и Уездных Земских Учреждениях в местностях, находящихся под управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России» (4 июля 1919 г.), земства получали широкий круг полномочий в организации внутренней жизни уездов и губерний[441]. Вслед за этим, согласно «Правилам об упрощенном, по исключительным обстоятельствам военного времени, управлении Губернским и Уездным Земским хозяйством», земские собрания были распущены, а их полномочия передавались земским управам, состав которых утверждался Губернатором. Распоряжения управ должны были утверждаться административными структурами – Советом по делам местного хозяйства. Таким образом, органы земского и городского самоуправления в общей системе управления белого Юга России подпадали под жесткий контроль губернской и уездной администраций[442].

В Таврии 1920 года отношение к земству стало принципиально иным. Несмотря на ограниченность контролируемой территории и возможность управления исключительно «военными методами», Правительство Юга России, в отличие от своих предшественников, решилось провести существенные изменения в организации местной власти. Начавшаяся земельная реформа, предусматривавшая передачу «захваченной земли в собственность обрабатывающих ее хозяев», предполагала и создание новых структур управления – избираемых крестьянами волостных и уездных земельных советов. Их главной задачей являлось проведение земельного размежевания, составления списков крестьян-собственников, а также регулирование земельного рынка в пределах волости или уезда. Однако их функции ограничивались по времени и по компетенции. Они избирались лишь на один год («впредь до устроения и упорядочения земской жизни») и только для осуществления земельной реформы. После ее завершения местная власть переходила к волостному и уездному земствам. Земельные советы представляли собой довольно необычные для южнорусского Белого движения структуры. Согласно Временному Положению о земельных учреждениях, утвержденному Врангелем 25 мая 1920 г., избрание волостных советов происходило «на особых Волостных земельных сходах, созываемых под председательством Волостного Старшины». Выборы носили прямой и тайный характер, однако «пассивным» и «активным» избирательным правом обладали только землевладельцы и все, имевшие отношение к земле, проживавшие на данной территории, в возрасте старше 25 лет. Таковыми считались «все сельские старосты волости», «выборные от сельских и других земельных обществ и товариществ… по одному от каждых десяти хозяев, имеющих земельную собственность и ведущих самостоятельное полевое или приусадебное хозяйство», землевладельцы «без различия сословия и независимо от размера их земельного имущества, по одному представителю от каждого входящего в состав волости владения, составляющего особое хозяйство», «старшие представители от церковных причтов и приходских обществ всех вероисповеданий и учебных заведений, владеющих в пределах волости земельными участками», а также по одному «представителю от казны, Государственного Земельного Банка, городов, земств и ученых, благотворительных и других обществ…, если в пределах волости находятся принадлежащие им земли сельскохозяйственного пользования». Лишались избирательных прав дезертиры, «состоявшие под судом» или следствием, и, отдельным пунктом, «члены земельных коммун».

Созванный волостной земельный сход избирал «из своей среды членов волостного земельного совета на один год, в количестве не менее пяти и не более десяти, и заместителей к ним». Первое заседание волостного земельного совета открывалось волостным старшиной и избирало «из своей среды» председателя. Волостной совет был полностью свободен в распорядке своей внутренней работы, мог составлять дополнительные комиссии. Уездные земельные советы уже не избирались специально, а формировали свой состав из представителей администрации и уже избранных членов волостных советов. В состав уездного совета входили: уездный посредник по земельным делам (он возглавлял совет), мировой судья (по назначению мирового съезда), представитель от управления финансов и представителей от каждой волости, входящей в состав уезда. Уездные посредники по земельным делам наблюдали за соответствием законодательству деятельности волостных советов и могли корректировать и даже отменять их решения. Высший административный контроль осуществлял губернский посредник по земельным делам[443].

Определенную аналогию крымским советам можно найти в земельных советах, действовавших в белой Сибири в 1918–1919 гг. Здесь также регулятором гражданско-правовых, поземельных отношений выступали органы земского самоуправления, что утверждалось законодательством Временного Сибирского правительства[444].

Суть земской реформы правительства Врангеля четко определялась в приказе Главнокомандующего Русской армией № 94 от 28 июля 1920 г.: «Переход земли в собственность обрабатывающих ее хозяев и раздробление крупных имений на мелкие участки предрешают изменение прежнего строя земского самоуправления. К трудной и ответственной работе по восстановлению разрушенной земской жизни необходимо привлечь новый многочисленный класс мелких земельных собственников из числа трудящегося на земле населения. Кому земля, тому и распоряжение земским делом, на том и ответ за это дело и за порядок его ведения».

Радикализм реформы состоял в том, что губернское земство формально и фактически упразднялось, а уездное, и особенно волостное, становилось полностью «крестьянским». На страницах «Великой России» Н. Н. Львов отмечал, что «вся шаткость старого порядка в том и заключалась, что Великая Держава с ее могущественной армией, с государственным центром, с европейским просвещением и промышленностью была построена на общинном сословном быте, на трехполье и темноте народных масс… В деревенских непорядках кроется корень всей современной разрухи. Вот почему дело восстановления России должно начаться с самых низов, с организации волостного самоуправления… Для нас неизбежно опираться на самодеятельность самого населения, необходимо привлечь его самого к участию в строительстве своей жизни».

«В настоящее время, – отмечала газета «Крестьянский путь», – земство, как старый пенсионер, попало на иждивение казны. Песня бывшего земства спета. На смену ему идет новое земство, которое должно быть построено на прочном крестьянском фундаменте». Проект земской реформы предварительно обсуждался на совещании членов правительства с земскими деятелями Таврической губернии во главе с председателем губернской земской управы князем В. А. Оболенским в июле 1920 г. Кривошеин, на встрече с земской делегацией, отметил, что «в настоящее время все управление строится по принципу децентрализации, причем фундаментом всего земского здания является волостное земство», и в будущем «уездному земству придется передать часть функций земства губернского». Показательно, что Кривошеину напоминали его собственную оценку недостатков системы государственного управления, высказанную еще накануне Первой мировой войны: «У нас вся огромная страна была разделена на маленькое и замкнутое правящее «мы» и огромное, бесправное, управляемое «они». При этом премьер заявил, что никакого «предвзятого отношения» к губернскому земству нет, а «вопрос о судьбе губернского земства… едва ли будет рассматриваться скоро…, в правительственных сферах нет мысли о ликвидации его. Возможно и вероятно только то, что при переустройстве земской жизни на новых началах придется разгрузить губернское земство и передать часть его функций земствам уездным». Вопрос об административном контроле за земствами Кривошеин повернул в плоскость финансового права, заметив, что земства «сейчас живут почти целиком за счет казенных ссуд. Как только они станут на ноги и будут жить за счет местных источников – вопрос о финансовом контроле отпадет». 5 августа в Симферополе состоялось совещание представителей уездных земских управ, на которое был приглашен бывший премьер Крымского Краевого правительства С. С. Крым (в качестве одного из бывших председателей губернского земского собрания). Было решено создать делегацию для совместного с правительством обсуждения реформы уездного земства, а также поднят вопрос о взимании земских сборов в т. н. «хлебной валюте», то есть о частичной «натурализации» бюджета.

Несмотря на заверения Кривошеина, новое земское законодательство было сформулировано довольно быстро и мнение земских делегатов повлияло лишь на сроки упразднения губернского уровня. Окончательный проект был разработан автором земельной реформы сенатором Глинкой и согласован в Особой комиссии по местному самоуправлению при ведомстве внутренних дел под председательством Тверского. Одной из поправок (предложение Н. В. Савича) было внесение в избирательный закон дополнительных цензов, «чтобы разделить богатых крестьян от бедняков и тем противопоставить одну часть крестьянства другой». Однако это предложение было отвергнуто, и основой проекта, по оценке Савича, стало «равенство всех домохозяев», и «чисто сословное самоуправление крестьян…, составлявших одну «громаду» (общину. – В.Ц.), без всякого внутреннего подразделения»[445].

По утвержденному 15 июля 1920 г. «Временному Положению о Волостных Земских Учреждениях» процедура выборов волостного земства включала в себя выборы гласных на специально созываемых «избирательных сельских сходах». Процедурные принципы избирательного права на земских выборах фактически во многом были схожи с принципами выборов земельных советов (заметное влияние авторства Глинки). Каждый сход должен был состоять из «не менее чем 200 избирателей» и избирать по одному гласному, общее число которых должно было составлять от 20 до 40 человек (в случае ограниченности населения допускалось объединение соседних сходов). Выборы, таким образом, как и в 1919 г. проводились на мажоритарной основе, с сохранением цензов. Возрастной ценз составлял 25 лет. Активное и пассивное права совпадали: все имеющие избирательное право могли быть избираемы в гласные. Избирательных прав лишались дезертиры, физически недееспособные и лица, подвергавшиеся суду или состоящие под следствием и судом. Помимо возрастного, главным цензом в выборах стал т. н. «земельный». К выборам допускались все владевшие, пользующиеся или работающие на волостной земле лица. В выборах могли принимать участие все крестьяне-домохозяева, «имеющие надельную и иную земельную собственность, ведущие самостоятельное полевое и приусадебное хозяйство, не исключая женщин», и «землевладельцы без различия сословий и независимо от размера их земельного имущества», по одному от каждого, расположенного в волости владения, «настоятели местных церквей, а также по одному представителю от приходских обществ всех исповеданий», имевшие земельные владения в волости. Участвовали в выборах также арендаторы, при условии «ценза оседлости» (3 года жизни в волости), «ведения на арендуемой земле самостоятельного сельского хозяйства» или «торгово-промышленного предприятия», и «представители казенных и общественных учреждений, торговых и промышленных обществ и товариществ» (по одному от каждого), в случае владения «недвижимой собственностью» в пределах волости. Все избиратели имели только один голос (передача голосов допускалась только для военнослужащих). Списки избирателей контролировались сельским управлением, а все жалобы рассматривались мировыми судами. Выборы проводились «закрытой подачей голосов», допускались перебаллотировки.

В компетенции волостных земств были не только «традиционно земские» вопросы развития и финансирования местного хозяйства, строительства школ, больниц, но и распоряжения землей («разверстка между плательщиками сборов, установленных утвержденными 25 мая 1920 г. Правилами, и меры к их поступлению», «разрешение вопросов землепользования на основании особых по сему предмету правил»). Избранные гласные составляли Волостные Земские собрания (действующие 1 год), которые на первом же своем заседании избирали Волостную Земскую управу (из председателя и не менее 3 членов). Признавалось совмещение должности председателя управы и собрания, но исключалось совмещение должностей по степени родства. Кворум Земского собрания объявлялся в «присутствии не менее одной половины числа гласных», а для решений, утверждаемых Губернатором, – квалифицированное большинство в 2/3 присутствующих гласных». Губернатор утверждал все решения Земских собраний, касавшиеся гражданско-правовых изменений в земельном положении волости, заключения финансовых договоров, договоров аренды. Остальные решения подлежали утверждению начальником уезда (в 7-дневный срок). Теоретически местная администрация могла приостановить любое решение земства, если таковое нарушало закон, превышало их компетенцию или «не отвечало общим задачам борьбы за восстановление государственности». В спорных случаях решение передавалось на рассмотрение Общего Присутствия уездного управления (в его состав приглашались Председатель Уездной земской управы, Уездный посредник по земельным делам, Податной инспектор и Председатель волостной земской управы) с одновременным уведомлением Председателя съезда мировых судей, «действовавшего в качестве Административного судьи». Жалобы частных лиц на решения собраний также приносились Председателю съезда мировых судей или поступали на кассацию в Окружной суд по административному отделению. Но в целом административный контроль за деятельностью земств был существенно меньшим, чем в 1918–1919 гг.

Фактически волостное земство выполняло и функции низовых административных структур. Предусматривалось, что «Волостная земская управа обладает правами и несет обязанности Волостного правления», а Председатель Волостной земской управы «пользовался правами и нес обязанности Волостного старшины». Показательно совмещение полномочий и представительства волостных земств с земельными советами. Как уже отмечалось, земельные советы были временно действующими структурами, до момента «устроения земской жизни». Земские собрания («по делам земельным») должны были избирать Волостные Земельные советы, используя те же самые Сельские избирательные сходы, и выдвигали представителей в Уездный Земельный совет. Предусматривалось, что «в тех волостях, где выборы в земельные советы волостные и уездные, уже произведены на волостных земельных сходах, новые выборы в эти советы проводятся на волостных земских собраниях. Более того, допускалось «совмещение должности председателя волостного земельного совета и председателя волостной земской управы»[446].

В развитие «Волостного положения» 20 сентября 1920 г. Приказом Правителя Юга России и Главнокомандующего Русской Армией были объявлены «Временное Положение об Уездных Земских Учреждениях», а также «Правила о порядке введения в действие Временного Положения об Уездных Земских Учреждениях». Преамбула приказа напоминала о преемственности в отношении к законодательству о волостном земстве: «Приказом моим 15 июля сего года население сельских местностей призвано к устроению нового земского порядка в волостях на началах широкого участия в этом деле всего, крепкого земле, хозяйственного крестьянства. Для дальнейшего устроения на тех же началах земской жизни Юга России я признаю необходимым предоставить повсеместно созываемым ныне Волостным Земским Собраниям образовать из своей же среды и Уездные Земские Учреждения».

На «избранные волостями Уездные Земские Собрания» возлагались «заботы о всех хозяйственных и культурно-просветительных нуждах деревни». Им, по тексту приказа, гарантировалось отсутствие излишней правительственной опеки, «самостоятельность и широта земской работы». В отношении существовавших уже губернских земских структур уездные собрания обязаны были «выяснить желательный самому населению порядок ведения тех земских дел, которые непосильны для отдельных уездов и лежат теперь на Губернском земстве». «По делам этого рода» уездные земства должны были объединяться в особые межуездные или областные союзы».

В приказе подчеркивалась идея создания на основе волостного и уездного земства будущей представительной системы Российского Государства, ориентированной на созыв уже Всероссийского Народного (термин «Национального» не использовался. – В.Ц.) Собрания. «Новая земская волость даст и обновленное свежими силами земли, готовое к творческой работе уездное земство, эту необходимую ступень подъема на пути к дальнейшему возрождению Русской Государственности». «Верю, – заявлял Врангель, – что междоусобица скоро закончится и наступит время избрать достойных земских людей во Всероссийское Народное Собрание, которое укажет, как должна быть устроена Русская Земля».

Как и земельная, так и земская реформа вводилась в действие сразу же после публикации законодательных положений в разделах «официальной части» крымской периодической печати. Однако «Правила о порядке введения в действие Временного Положения об Уездных Земских Учреждениях» основывались на том, что «Временное Положение» будет вводиться «в сроки, устанавливаемые Начальником Гражданского Управления». Процесс замены губернских земств новыми структурами также не был одномоментным. В течение времени, определенного Управлением, уездные земские собрания должны были «представить Губернатору свои соображения» о возможном порядке передачи части делопроизводства («превышающего их силы и средства») на высший уровень областного земства или на рассмотрение губернского земства, сохранение которого будет признано целесообразным, или на «объединения уездных земств в особые для определенных целей Союзы». В любом случае решения о сохранении или упразднении губернского земства принимали уездные собрания. А до окончательного установления системы земского самоуправления полномочия губернского земства продолжали (в соответствии с земским законодательством, принятым еще в 1919 г.) осуществлять губернские земские управы. Если же ходатайств о сохранении губернского земства не поступало, тогда все губернское делопроизводство, при посредничестве специально создаваемых Особых губернских совещаний, передавались в уездные собрания. Данные совещания возглавлялись специально назначаемым Правителем Юга России председателем и включали в свой состав председателя и членов губернской земской управы, председателей уездных земских управ, городских голов губернского города и городов, «выделенных в особые земские единицы», а также лиц по приглашению. Предложения, разработанные данными совещаниями, передавались на утверждение Правительства Юга России. Показательно, что к процессу упразднения губернского земства привлекались также городские самоуправления. Даже после упразднения губернских земств не исключалось их восстановление «по ходатайствам не менее 2/3 уездных земств и городов».

Сам процесс создания уездного земства не предполагался достаточно длительным. Состав уездного земства уже не мог быть полностью крестьянским, хотя бы по причине представительства городов. Избрание гласных производилось на один год. Взаимодействие губернской администрации с уездными земствами предполагалось при посредстве возглавляемого губернатором Совета по делам местного хозяйства (структуры, существовавшей также еще с 1919 г.), в который с равными правами входили вице-губернатор, управляющие казенной и контрольной палатами, прокурор окружного суда, губернский посредник по земельным делам, председатель губернской земской управы, городской голова губернского города и по пять членов от земств и городов. При рассмотрении «уездных проблем» в заседаниях Совета обязаны были принимать участие начальник уезда и председатель уездной земской управы.

Уездные земские собрания (избираемые на год) включали в свой состав председателя и членов уездной земской управы и уездных земских гласных, избираемых на трехлетний срок уже не «напрямую» населением, а на сессиях волостных земских собраний, пропорционально количеству волостей и численности населения в том или ином уезде (по два от каждого собрания в уездах с числом волостей не свыше 15 и по одному от каждого волостного собрания «в прочих уездах»). Помимо уездных гласных, в состав земства входили чиновники, делегированные от городских дум уездного города и городов, расположенных на территории уезда (количество делегатов от городов устанавливало особое расписание); а также по одному представителю от православного духовенства («назначаемые в порядке, установленном Высшей Церковной Властью») и от других конфессий, «преобладающих в уезде вероисповеданий», и представители управления земледелия и землеустройства (если в уезде имелись казенные земли). Предусматривалось, что гласные уездного земства могут избираться как из состава членов волостных собраний и городских дум, так и «из числа лиц, имеющих право на участие в земских выборах по данному уезду, а равно и из иных лиц, занимавших ранее должности председателей и членов земских и городских управ не менее трех лет».

Компетенция уездного земства включала в себя широкий круг обязанностей – от «заведывания имуществами, капиталами и установлениями Уездного Земства, уездными земскими повинностями, денежными и натуральными», «попечения о народном здравии…, удовлетворения религиозных и нравственных нужд населения», «юридической помощи населению» до «общественного призрения» и «удовлетворения возложенных в установленном порядке на земства потребностей военного и гражданского управления». Полицейские функции, введенные в 1917 г., у земства отнимались, и «в необходимых случаях земство имело право на содействие чинов администрации и Государственной стражи для приведения в исполнение мер, принимаемых земством в круге, присвоенных ему прав». Уездные земства могли заключать между собой союзы и соглашения.

Очередные Земские Собрания открывались ежегодно с санкции земской управы (не позднее 1 декабря), а чрезвычайные – «по мере надобности, по предложению Губернатора, по почину Земской управы, а также по заявлению Земских гласных – в числе не менее четверти общего состава Земского собрания». Уездные Собрания распределяли между уездами и волостями категории имущества, повинности и разверстку «государственных сборов», а также «преподание указаний и инструкций волостным земствам». Уездные Собрания полностью контролировали земские бюджеты, земские сборы и повинности, избирали из своего состава Ревизионную Комиссию. Уездная земская управа осуществляла «непосредственное заведывание делами земского хозяйства и управления» и состояла из председателя управы и членов, избираемых земским собранием «на срок полномочий собрания». При необходимости управа могла «разрешать своей властью вопросы, предоставленные ведению Земского собрания», решать дела и без согласования с Земским собранием («за исключением установления новых сборов и повинностей»), а «в случаях особой срочности» председатель управы мог разрешать вопросы компетенции Собрания единолично, но «с последующим докладом о сем в ближайшем заседании Земской управе». При этом за основу рассмотрения «земских смет и раскладов» были приняты законоположения, приложенные к Положению о Губернских и Уездных Земских учреждениях, свода законов (т. II) издания 1915 г.

Деятельность уездных земств контролировалась губернатором, который утверждал постановления собраний, относящиеся к земскому имуществу, к заключению гражданско-правовых сделок. Все постановления земских собраний вступали в силу в случае отсутствия их приостановления со стороны губернской власти. Губернатор мог приостанавливать исполнение уездного собрания в случае если оно было «не согласно с законом или постановлено с нарушением круга ведомства, пределов власти, либо порядка действий уездных земских учреждений», или «не отвечает общим задачам борьбы за восстановление государственности». О приостановлении решений собраний Губернатор извещал административные отделения окружного суда, а сами «приостановленные Губернатором» решения собраний переходили на обсуждение Совета по делам местного хозяйства. Если и в Совете не удавалось достичь согласия с Губернатором, то окончательное решение принимал Начальник гражданского управления. Кассационные заявления принимались Окружным судом по административному отделению, а в случае вступления в силу постановлений Земских собраний их обжалование производилось первым департаментом Правительствующего Сената.

Такими были основные положения земской реформы Правительства Юга России. Что касается следующих «этажей» новой государственной власти, зарождавшейся на белом Юге в 1920 г., то здесь предполагалось их дальнейшее «строительство» также на основании земских представительных органов. Врангель и Кривошеин допускали, что «волостное земство – лишь первый этап строительства». «Из волостных земств надо строить Уездные, а из Уездного Земства – Областные Собрания… Когда области устроятся, тогда вот от этих самых волостных или уездных собраний будут посланы представители в какое-то Общероссийское Собрание». Таким образом, структура «будущей российской государственности» вырисовывалась как система представительных учреждений снизу доверху, основанных на взаимодействии с местной администрацией.

Критика реформы, хотя и незначительная, сводилась, как правило, к тому, что из земства исключались представители «интеллигентного класса». Об этом, в частности, писал председатель Таврической губернской земской управы князь В. А. Оболенский. В его изложении земская реформа выглядела следующим образом: «Губернское земство совершенно упразднялось, как обязательное звено цепи земских учреждений. Уездным земствам лишь предоставлялось право в случае признанной ими необходимости объединяться в деловые союзы по отдельным отраслям хозяйства или учредить губернские земства. Волостное земство восстанавливалось, но покоящееся не на всеобщем избирательном праве, а на минимальном цензе владения недвижимым имуществом, причем ценз являлся обязательным условием как активного, так и пассивного избирательного права. Таким образом, бесцензовая земская интеллигенция устранялась от решающего влияния в земских делах».

На волостные земские управы возлагались административные функции волостных правлений, и председатели волостных управ (они же – волостные старшины) в сфере своих административных функций подчинялись уездным начальникам. Представители волостных земских управ (члены или председатели), по одному от каждой, являлись гласными уездных земских собраний «ex officio» и получали в них около половины мест. Крестьянское земство, лишенное руководства интеллигенции и подчиненное через волость местной администрации, – таков был идеал творцов новой земской реформы, осуществление которой прервали большевики, как известно, совершенно упразднившие земские учреждения как таковые и влившие их в систему «советов».

Савич правомерно замечал, что «полным и единственным хозяином нового земства становился мужик-домохозяин… По идее, положенной в основу будущего земства, волостное собрание становилось органом, избирающим уездное земское собрание, а последнее избирало гласных будущего областного земства. Таким образом, проведенный закон становился фундаментом всего будущего самоуправления. А так как он являлся органом исключительно сословным, орудием диктатуры сословия культурно слабого и отсталого, то фактически им устранялись на всех ступенях самоуправления все культурные элементы страны, что не могло привести ни к процветанию органов самоуправления, ни к социальному миру. Ибо искусственно одно сословие противопоставлялось всем другим и поддерживалась его отчужденность от остального населения. Притом само это сословие искусственно консолидировалось, объединялось в одно целое, несмотря на то, что материальные интересы его составных частей требовали дифференциации и распадения на класс богатеев, сильных хлеборобов, призванных заменить исчезнувшее правящее сословие (дворянство. – В.Ц.), и на деревенских пролетариев-бедняков, психология которых так родственна городскому пролетариату».

Та же черта отмечалась Маклаковым, вернувшимся в Париж из поездки в Крым в сентябре 1920 г.: «Выборы не оправдали ожидания; ожидалось, что будут выбирать священников и местных помещиков – выбирают богатых мужиков и третий элемент… Аграрная реформа имеет успех. Мужик идет с деньгами покупать землю и очень этим интересуется»[447]. Но принцип низового сословного самоуправления, провозглашенный правительством, считался более важным – в тех условиях – для преодоления «гражданской пассивности» крестьянского большинства населения России.

Несмотря на отмеченные недостатки и недоработки, реализация земский реформы началась непосредственно после утверждения законодательной базы. Как и в случае с выборами земельных советов, выборы в волостное земство стали проводиться в первую очередь в уездах Крыма. Это объяснялось относительным спокойствием положения в Крыму. Первые выборы прошли в конце августа – начале сентября в нескольких волостях Ялтинского уезда. На сходах преобладали представители земской интеллигенции, духовенства, сельскохозяйственных рабочих (что отражало социальную структуру населения уезда)[448].

В Перекопским уезде выборы проходили в течение всего сентября. Земства были избраны в 8 волостях. В выборах участвовало более 5 тысяч имеющих право голоса. Было выбрано 228 волостных гласных[449]. В Евпаторийском уезде первые выборы состоялись в конце сентября. В Донузлавской волости земство открылось 27 сентября. В резолюции первого заседания Донузлавского земского собрания говорилось: «Мы, гласные нового земства, не за страх, а за совесть будем служить делу возрождения Великой России». Врангель отправил приветственную телеграмму собранию, отметив «почин крестьянского населения волости при участии в построении основы государства-земства»[450]. В Каджамбакской волости земское собрание (32 чел.) начало функционировать с 1 сентября. Было установлено жалование: председателю управы – 60 пудов, членам управы – 40 пудов пшеницы в месяц. Примечательно, что волостной сход избрал здесь одновременно и земельный совет.

В это же время проходили выборы волостных земств в ряде уездов Северной Таврии. 27 сентября состоялось торжественное открытие (был отслужен молебен) земства в с. Петровке, а 28 сентября – в с. Павловке Мелитопольского уезда, и эти два земства оказались к моменту эвакуации Крыма единственными из избранных по новому закону в Северной Таврии.

В Феодосийском уезде так и не успели приступить к реализации земского законодательства. Выборы в волостные советы были проведены, но только в середине октября[451]. Характерна обстановка выборов земств в Перекопском уезде. Отмечалось, что время выборов (начало – середина сентября) было тяжелым для крестьянина: шел посев озимых, молотьба; мужское население до 37 лет было мобилизовано. И несмотря на это, на сельские сходы явилось от 30 до 40 % от общего числа имеющих право голоса. Особый интерес к выборам проявляли волости со смешанным национальным составом населения. В Бютеньской волости по 3 избирательным спискам прошло 26 гласных, из них 9 татар,13 немцев, 3 русских, 1 армянин. В Топманайской волости – из 30 гласных было 2 татар, 6 русских и 22 немца. В Баринской волости – из 22 гласных 1 был русский, 3 немцев и 18 татар (т. е. национальный состав гласных отражал национальный состав в волости). В Джурчинской волости – 15 немцев, 3 татар, 3 русских. В Александровской волости – 25 немцев, 4 русских. Неоднороден был и состав избранных по социальному статусу и имуществу. «И середняки, и безземельные, и частные владельцы земли…, много отрубщиков и сельской интеллигенции». Примечательно высказывание газеты «Крестьянский путь» по этому поводу: «Ни одного человека, замешанного в сочувствии большевизму. Всего из 9 волостей уезда выборы были проведены во всех, за исключением Воинкской волости. Для выборов было проведено 20 избирательных сходов». К сожалению, отсутствуют количественные данные по категориям избранных в гласные.

Практически не проводились выборы земства в Симферопольском уезде, хотя по активности выборов земельных советов этот уезд занимал одно из ведущих мест. Здесь волостной сход состоялся лишь в Подгородне-Петровской волости (22 октября). Сход объединял 6 сельских обществ. Однако явились на выборы всего лишь 3 сельских старосты и 12 выборщиков. От с. Украинки (70 дворов) явился лишь 1 выборщик. Тем не менее сход был признан действительным и выбраны несколько человек гласных (что, конечно, являлось нарушением «Временного Положения», т. к. число гласных не допускалось менее 20). Почти все они были сельскими служащими. По оценке Врангеля, «население осторожно и вдумчиво отнеслось к выборам. Разруха местной жизни вызвала здоровое стремление к объединению. Выбранными оказывались в большинстве волостей домовитые, хозяйственные крестьяне. Было выбрано и несколько крупных помещиков. Волостные советы в тех местностях, где их не заменили еще волостные земские управы, проявляли большую работоспособность»[452].

Гражданское Управление, даже после отступления Русской Армии из Северной Таврии, не оставляло надежд на активизацию работы волостных земств. В середине октября были направлены эксперты от Управления и таврической губернской земской управы для проверки хода выборов в уездах Крыма. Ф. Ф. Костин объезжал Евпаторийский уезд. По его словам, аппарат волостного земства всюду налажен и земства везде вскоре приступят к практической работе. В целях определения дальнейших направлений работы волостных земств, возможностей новых органов местного самоуправления в Крыму на 1920–1921 годы, 1 ноября в Симферополе должен был состояться съезд представителей волостных земств, выбранных гласных. Этот съезд мог оказать поддержку политического курса правительства со стороны крестьянского населения Таврии. Однако, ввиду спешной эвакуации, съезд так и не состоялся[453].

Таким образом, определенная часть таврического крестьянства, несмотря на краткое время проведения выборов, участвовала в избирательных сходах. Но в большинстве своем крестьянство относилось к выборам пассивно, о чем свидетельствуют данные о количестве выборщиков, являвшихся на сход. Абсентеизм крестьянства объяснялся не только неуверенностью в устойчивости власти, отсутствием выборщиков из-за мобилизации, занятостью на сельскохозяйственных работах, слабостью пропаганды и недостатком инструкторов на местах. Система создаваемого самоуправления, хотя и опиралась преимущественно на земледельческое население, по своей компетенции и своему месту в административном управлении Таврии недостаточно удовлетворяла запросам крестьянства, тогда как выборы в земельные советы и их работа по реализации земельной реформы проходили при более активном и заинтересованном участии крестьян по сравнению с земскими выборами.

Из всех уездов Таврии осуществление земской реформы наиболее результативно проходило в уездах: Перекопском (в 8 из 9 волостей было выбрано земство), Евпаторийском (в половине волостей) и Ялтинском (почти во всех волостях)[454]. Но и здесь приходилось ради увеличения числа земств идти на отступления от «Положений» в отношении количества выборщиков (Копейская, Подгородне-Петровская волости). Однако саму идею создания мелкой единицы самоуправления, представляющей интересы местного населения, производителя-земледельца нельзя не считать плодотворной. Она осуществилась в той мере, в какой это было возможно в конкретных условиях Крыма в 1920 г.

Изменения происходили и в городском самоуправлении, хотя в меньшей степени, чем в земском. 23 сентября 1920 г. в Севастополе под председательством Тверского и севастопольского городского головы Я. Н. Перепелкина состоялось междуведомственное Совещание, рассмотревшее возможности внесения поправок в действовавшие с 6 марта 1919 г. Временное Положение об общественном управлении городов в местностях, находящихся под Верховным Управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России, Положение о выборах городских гласных и Правила об упрощенном, по исключительным обстоятельствам военного времени, управлении городским хозяйством. Предложения Тверского относились к изменениям в избирательной системе и были «всецело одобрены Совещанием». При сохранении «всеобщих, равных, тайных и прямых выборов» в городах отменялось «заявление списков кандидатов в гласные определенным числом избирателей», поскольку при этой системе не признавалось возможным «избрание в гласные иных, кроме указанных в кандидатских списках лиц» (по законодательству 1919 г. голосование проводилось посредством вычеркивания фамилий в уже утвержденных списках кандидатов и добавление новых фамилий не допускалось). Признавалось обязательное разделение городов на избирательные округа (по законам 1919 г. это предусматривалось только для крупных городов), причем один и тот же кандидат мог баллотироваться «по любому округу». Данная система хотя и несколько усложняла порядок выборов (подсчет голосов, подаваемых за каждого кандидата), но считалась предпочтительной «в целях достижения большей свободы в выявлении воли избирателей» и была наиболее близка к английскому муниципальному законодательству, сторонником которого был Тверской[455].

Городское самоуправление могло стать и реальной опорой режима. В целом муниципальные управления Таврической губернии были вполне лояльны к правительству. Однако считалось, что «бахчисарайская дума была не только враждебна правительству, но и держалась отчужденно от него, кое-как…, удовлетворяя жалкие потребности своего крошечного города. Севастопольская дума, с социалистическим большинством, ярко враждебная правительству в своих резолюциях, на деле поддерживала с ним самые тесные отношения и по количеству получаемых от правительства субсидий занимала одно из первых мест. Ялтинская ярко-правая дума была единственная в Крыму, занимавшаяся активной политикой, направленной не только на поддержание правительства, но и на определенное на него влияние. Остальные городские думы шли, в общем, по пути Симферополя и на довольно многочисленных городских совещаниях всегда поддерживали постановления и предложения Симферопольской думы по вопросам об отношении к правительству»[456].

Осенью 1920 г. в Крыму повторилось характерное для политического курса Белого движения стремление к привлечению в систему власти представительных учреждений. В 1918–1919 гг. крымское самоуправление отличалось высокой политической активностью, что отразилось, в частности, в регулярной работе съездов земских и городских самоуправлений. По оценке таврических земцев, «частые совещания городских деятелей, превратившиеся почти в официальный орган, сносившийся не только с отдельными городскими самоуправлениями, но и с правительствами, сами собой поставили вопрос о создании в Крыму постоянного органа, призванного правительством – союза крымских городов. Мысль эта возникла весной 1920 г., к лету она была более или менее оформлена, но съезд удалось созвать только в конце октября. Общая разруха, удорожавшая передвижение и замедлявшая почтовые сношения, не дала возможности созвать съезд раньше». В условиях проводимых реформ подобная поддержка становилась для правительства весьма актуальной. На 26 октября 1920 г. Врангель санкционировал созыв съезда городов Крыма в Симферополе. Программа съезда предполагала «организацию Крымского съезда городов и избрание исполнительного органа союза», обсуждение «финансового положения городов» и «продовольственного вопроса». Председателем съезда был назначен В. А. Оболенский. На первом заседании выступил приехавший из Парижа редактор газеты «La Cause Commune» («Общее дело»), известный российский публицист В. Л. Бурцев. В своей речи он отметил, что «без помощи Европы нам не обойтись», но Врангель имел полное право «требовать эту помощь», так как только его фронту «мы обязаны тем, что большевизм не раздавил Польшу и не захлестнул Францию». Заседания съезда, проходившие в последние дни «защиты Крыма», рассматривали не только городские проблемы, но и оценивали правительственный курс. Было принято решение о ходатайстве в заключении «муниципального кредита» во французских банках. По воспоминаниям участников, «крымским городским деятелям ясно было, что спасение Крыма – не только в военной победе, но и в оздоровлении его экономической жизни. А без иностранного кредита это оздоровление было невозможно». «Съезд работал очень энергично и в четыре дня (с 26 по 29 октября. – В.Ц.) закончил свою программу. Было рассмотрено очень много вопросов и приняты проект Устава Союза городов и текст Обращения к гражданам Франции и Америки о поддержке Крыма и его городских самоуправлений»[457]. Представители городского самоуправления заявили о своей поддержке правительственной политики. В обращении говорилось: «Большевики – враги не только наши – они враги всего цивилизованного мира. Крым должен устоять и спасти Россию от большевистского ига… Ни для кого не тайна, что в экономическом положении Крыма заключается наша слабость, и лучше всего знаем это мы, представители городов Крыма, избранные всеобщим голосованием. Между тем это – единственный уголок необъятной России, в котором еще сохранилась русская государственность и культура и живы и действуют общественные силы в самоуправлениях, являющихся основой будущей русской демократической государственности. Еще живы самоуправления земские и городские, но работа их под гнетом тяжелых финансовых и экономических условий изо дня в день разрушается. Граждане Франции и Америки! Услышьте наш голос, представителей населения. Окажите материальную поддержку городам Крыма, на которых лежит бесконечно ответственная задача по борьбе с экономической разрухой в тылу армии, сражающейся против большевиков; помогите удовлетворить элементарные потребности населения и спасите нашу культуру»[458].

Тем самым намечалось сближение исполнительной власти и «суррогата представительства», роль которого мог бы сыграть Союз городов Крыма. Однако до реализации широко задуманных проектов дело не дошло. Начавшееся наступление РККА через Перекоп и Чонгар, эвакуация Русской армии сорвали выполнение этих проектов. Тем не менее именно городскому самоуправлению пришлось сыграть роль преемника власти от врангелевской администрации. Несмотря на то что Главком отказался санкционировать формирование городской самоохраны, в Севастополе власть перед приходом РККА фактически оставалась у Особого комитета, составленного из представителей городского самоуправления, профсоюзов и «общественных деятелей». Около 350 человек получили вооружение и командующего войсками тылового района генерал-лейтенанта М. Н. Скалона и несли охрану интендантских складов, поддерживали порядок в городе[459].

Значение реформы местного самоуправления, равно как и важность укрепления представительного начала в политической системе, даже путем создания Конституанты «снизу», выразил Струве в телеграмме Маклакову (3 августа 1920 г.): «В области политической Главнокомандующий ставит своей главной задачей – дать народу возможность, как только обстоятельства дозволят, свободно проявить свою волю относительно вопроса государственного устройства. Как первый шаг на пути этом, приказом от 15 июля созданы на демократических началах земства, коим предоставляется власть и управление на местах. Благоволите обратить внимание французского правительства и общественного мнения на важный факт собрания Кубанской Рады (т. н. «фендриковской». – В.Ц.) в Крыму под охраной власти генерала Врангеля и на направленное против всяких погромов, в том числе и еврейских»[460]. Очевидно, что данная телеграмма сыграла не последнюю роль в признании Францией Правительства Юга России.

Вообще, влияние представительных структур в Крыму, даже в условиях сохранения диктатуры, нельзя недооценивать, показательным примером чего может служить работа Финансово-Экономического Совещания в сентябре 1920 г., многим напоминавшая работу Государственного Совещания в августе 1917 г., созывавшегося с намерением «укрепить власть» Временного правительства. По оценке Михайловского, «Финансово-Экономическое Совещание было съездом не столько специалистов – финансистов и экономистов, сколько политическим совещанием насчет будущего России… Любопытно, например, что одним из приглашенных был А. И. Гучков… Морозов, Рябушинский, Барк и прочие приглашались совсем не для обсуждения текущих финансовых и экономических вопросов, а для разработки планов на далекое будущее, для составления программы политической деятельности в освобожденной от большевиков России»[461].

По мнению самого Врангеля, созыв Финансово-Экономического Совещания гарантировал бы прежде всего разработку продуманного плана хозяйственного развития Крыма, обеспечения автономного существования в условиях отсутствия перспектив существенного расширения территории. «Экономический съезд», как его называл сам Главком, несомненно должен был укрепить если не политическое, то хотя бы экономическое положение Крыма. А укрепление финансово-экономических позиций, безусловно, способствовало бы и укреплению политической власти и в какой-то степени суверенного статуса Крыма.

Представительство на Совещании носило характер исключительно персональных приглашений. Планы создания некоего интеллектуального центра противодействия большевизму, о котором говорили в Зарубежье, могли воплотиться в Севастополе, под эгидой Правительства Юга России. Круг участников Совещания был довольно разнообразен и включал как представителей торгово-промышленной элиты, финансовых кругов, «старой бюрократии», так и «общественных деятелей», научную и политическую элиту, приглашенную в Севастополь из Парижа, Берлина и Лондона, а также членов Правительства Юга России и местных общественных деятелей. Небезынтересно отметить персональный состав ядра Совещания. Прежние правительственные структуры представляли: бывший министр финансов Императорского Совета министров, член Русского Политического Совещания П. Л. Барк; товарищ министра финансов С. А. Шателен; бывший товарищ начальника Управления земледелия и землеустройства Кривошеина, член Государственного Совета и активный деятель «Правого Центра» в 1918 г. В. И. Гурко; бывший министр путей сообщения в кабинете А. Ф. Трепова, инженер Э. Б. Кригер-Войновский; бывший чиновник особых поручений при министре торговли и промышленности Императорского Совета министров князь Н. И. Аматуни; бывший товарищ министра торговли при Временном правительстве, член Центрального Военно-промышленного Комитета И. Н. Савин; председатель последнего гетманского правительства и бывший министр земледелия Императорского правительства С. Н. Гербель; министр торговли в правительстве Гетмана Скоропадского, присяжный поверенный С. М. Гутник. Интересы торгово-промышленного и финансового мира выражали: бывший директор-распорядитель Общества «Кавказ и Меркурий» Ю. И. Гессен; бывший председатель Калашниковской биржи, гласный Петроградской городской думы В. И. Воробьев; бывший директор Московского Купеческого банка А. Н. Дьяконов; бывший управляющий Кыштымским горным округом на Урале, член Государственного Совета Ф. А. Иванов; сопредседатель Товарищества мануфактуры «Иокиш», владелец текстильных фабрик в Серпухове Н. Т. Каштанов; член Правления Донского Горно-промышленного общества, член совета директоров Юго-Восточного Промышленного банка П. А. Лобов; бывший директор Петроградского Частного банка, гласный Петроградской думы В. В. Маркозов; член Совета директоров Азовско-Донского коммерческого банка П. В. Оболонский; член Совета горнопромышленников Юга России Я. Д. Прядкин; бывший председатель правления Харьковского земельного банка В. П. Рябушинский; один из учредителей торгового дома «Шамшин и Ко», инженер-механик Т. А. Шамшин. Научные круги представляли: профессор государственного права Н. Н. Алексеев; профессор финансового права П. Н. Гензель; приват-доцент гражданского (торгового) права В. В. Розенберг; профессор государственного и уголовного права, сенатор В. Ф. Дерюжинский. Земско-городскую и партийную общественность представляли: председатель Ялтинской городской управы, лидер крымских «правых» граф П. Н. Апраксин; бывший Петроградский городской голова и член Государственной Думы Ю. Н. Глебов; член крымского комитета кадетской партии и отделения Союза земельных собственников В. В. Келлер; председатель Таврической губернской земской управы князь В. А. Оболенский; деятель Земско-Городского совета Н. А. Ростовцев; член ялтинского Совещания государственных и общественных деятелей, редактор газеты «Ялтинский вечер» П. В. Семичев; бывший член IV Государственной Думы, представитель старообрядческих общин В. С. Дрибинцев; один из учредителей Славяно-британского братства в Лондоне П. П. Зеленов; председатель Временного Комитета Земского Союза А. С. Хрипунов. Представители структур Правительства Юга России: Государственный контролер Н. В. Савич; бывший член Совета директоров Петроградского торгово-промышленного банка, управляющий делами Правительства Юга России И. И. Тхоржевский; помощник начальника Управления снабжений инженер С. С. Демосфенов; начальник отдела финансов Кубанского Краевого правительства А. А. Трусковский. Частным порядком в Севастополь прибыл А. И. Гучков. Особое приглашение было отправлено бывшему премьер-министру Российской империи графу В. Н. Коковцеву.

Состав приглашенных, в котором были не только финансисты и промышленники, но и профессорско-преподавательский состав российских вузов, представители земско-городской общественности, призван был продемонстрировать широкую поддержку Белого дела. В составе Совещания были созданы три группы: финансовая под председательством П. Л. Барка, торгово-промышленная под председательством Ф. А. Иванова и транспортная во главе с В. И. Гурко. Общее руководство работой Совещания осуществляли Кривошеин и Врангель[462].

На Совещании финансовая программа излагалась в качестве альтернативы программе, проводимой Бернацким. Финансовая Комиссия под председательством Барка рекомендовала отказаться от «прямой счетной девальвации» и подготовиться к определению размеров сделок в золотом эквиваленте; считалось целесообразным дальнейшее развитие системы косвенного налогообложения при сохранении и увеличении ставок прямого налогообложения. Оправданным признавалось проведение внутреннего займа. Наряду с этим предлагалось возобновление запрещенного Правительством вывоза драгоценностей и валюты, а также открытие в Крыму отделений иностранных банков. Распространенное в 1919 г. аннулирование советских денег («пятаковских») было признано нецелесообразным и неоправданным с точки зрения обеспеченности населения денежными знаками.

Общим моментом для всех выступлений была убежденность в необходимости создания под эгидой Правительства нескольких специальных Комитетов, в состав которых входили бы как правительственные чиновники, так и представители коммерческих кругов. В сущности, это был бы возврат к уже апробированной в 1919 г. на белом Юге и в Сибири практике создания смешанных представительных Комиссий, Советов и Совещаний. Иванов считал необходимым создание на основе «сосредоточения в одном правительственном органе отдела закупочных операций» для дальнейшей «реализации зерна за границей через учреждения, знакомые с мировым хлебным рынком». Помимо зернового, Крым мог бы наладить продажу промышленных отходов, металлолома с целью их последующей переработки. Итоговая резолюция, принятая 5 октября 1920 г., хотя и не содержала прямых указаний на политическую поддержку Правительства Юга России, оптимистично признавала, что «общее экономическое положение земель, занятых Русской Армией, оказывается, при непосредственном соприкосновении с действительностью, несравненно лучшим, нежели это представляется в Западной Европе не только иностранцам, но и проживающим там русским людям… Средства нужны лишь для покрытия чрезвычайных военных издержек, в особенности для снаряжения Армии, крепкой духом, идущей к близкой окончательной победе и нуждающейся исключительно в материальном снабжении и обмундировании. Для этой цели необходимо обеспечить заграничные кредиты, что ускорит торжество над противником и откроет возможность в дальнейшем вместе с расширением территории прочно укрепить финансовое положение». Тем самым косвенно признавалась необходимость продолжения наступательных операций с неизбежным занятием все больших территорий Европейской России. Завершалась резолюция признанием «громадности того труда, того военного и гражданского подвига, который совершается ныне Правительством Юга России». Отмечалось, что «в крае, опустошенном войной и большевистскими приемами управления, быстро крепнут основы свободной хозяйственной жизни и обновленного гражданского строя»[463].

Примечательна также составленная в качестве «кратких соображений» записка графа Коковцева Врангелю. В отличие от большинства своих коллег по Финансово-Экономическому Совещанию, бывший российский премьер, преемник Столыпина, считал, что «обсуждение, а тем более разрешение в настоящую минуту крупных основных вопросов экономического и финансового положения России, освобожденной от власти советов и коммунизма, представляется преждевременным». Прежде всего потому, что отсутствовала «более или менее значительная часть территории, прочно освобожденной от власти большевиков, огражденной от нового их захвата и представляющей населению все необходимые условия для спокойного применения своего труда и пользования плодами его». Не было и налаженного аппарата гражданского управления, и «мало-мальски устойчивой системы денежного обращения и кредита, без которой всякие общие финансово-экономические мероприятия обречены на полнейший академизм». Тем не менее Коковцев не ограничивался «академическими» указаниями и отметил возможность создания структуры, сочетающей интересы частных предпринимателей (прежде всего представителей Комитета Русских Коммерческих Банков в Париже и Торгово-Промышленного Союза) и контрагентов Правительства Юга России. Данная структура занималась бы организацией поставок из Крыма во Францию и другие страны, налаживая тем самым «связь с Европой». При этом он подчеркивал важность не только «Севастопольского Совещания», но и в будущем проведения Совещания в Париже, на котором более предметно можно будет рассмотреть вопросы о предоставлении кредитов французскими банками, так как надеяться на ходатайства «самих представителей банков и промышленности» не стоит. «Только Правительство и его официальные представители могут, с некоторою надеждою на успех, вести сношения с политическим миром Франции, который один в состоянии как подвинуть французские финансовые круги на дело реальной помощи, так и направить к той же цели свои собственные ресурсы. А для этого нужно не Совещание в Севастополе, а прибытие этих полномочных представителей в Париж и Совещание их здесь с широким кругом русских деятелей, эмигрировавших за границу»[464].

В течение лета – осени 1920 г. в Севастополе провел несколько заседаний «Протосоюз» – Всероссийский Союз торговли и промышленности (учрежден в марте 1917 г. в Москве по инициативе П. П. Рябушинского, С. Н. Третьякова, Д. С. Сироткина). На заседаниях отмечалось, в частности, что «торговый класс впервые в России призван в качестве советчика Правительством», поэтому на нем лежит ответственность за направление торгово-промышленной политики. Следовало предпринять меры по восстановлению местных, городских торгово-промышленных комитетов в тех районах, где восстанавливалась белая власть. «Крым является самым ответственным аванпостом Русской государственности» и от его положения «зависела будущая участь всей Русской земли». Скептически оценивалась возможность сотрудничества с «Западом», отношение которого к России характеризовалось как «чисто эгоистическое» («даже к строю России относятся безразлично, лишь бы Россия исполняла свою функцию в мировом хозяйстве»). Высказывалось утверждение, что в этих условиях следует опираться на собственные ресурсы, а также, в перспективе, на сотрудничество с Германией, очевидно заинтересованной в восстановлении экономических связей с Россией[465].

Рассматривая роль представительных структур в белом Крыму, необходимо отметить также значение органов управления и самоуправления казачества, оказавшегося здесь после новороссийской эвакуации. Наибольшие споры вызвали попытки возобновления работы Кубанской Краевой Рады. Вследствие Новороссийской эвакуации и капитуляции части Кубанской армии на Черноморское побережье немалая часть делегатов Рады оказалась в Грузии. Здесь руководящие позиции заняла группа депутатов во главе с бывшим председателем Рады И. П. Тимошенко. Заявив о непринятии тех соглашений, которые были подписаны с Врангелем в Крыму, данная группа ориентировалась на возможность «возвращения на Кубань» при поддержке Грузии и опоре на рост повстанческого движения в крае. В частности, особые надежды возлагались на действия «Армии Возрождения России» генерала Фостикова, занимавшей большую часть Баталпашинского и Лабинского отделов. Предполагалось, что по мере роста армии ей удастся самостоятельно занять Екатеринодар и восстановить здесь власть Кубанской Рады. Председатель Рады, хотя и не признавал Правителя Юга России, тем не менее считал, что, воспользовавшись договором 22 июля, можно будет получить из Крыма оружие и боеприпасы, а затем «порвать с Врангелем» окончательно. Тимошенко вел переговоры с Фостиковым, однако реального соглашения о взаимодействии достигнуто не было. Напротив, сам Фостиков ориентировался на сотрудничество с Врангелем, а после поражений, понесенных от РККА в Черноморье осенью 1920 г., остатки Армии Возрождения России эвакуировались в Крым. Расчеты Тимошенко не оправдались[466].

В Крыму попытки восстановления властных структур Кубани проводились еще с апреля 1920 г. В Феодосии, где были расположены подразделения кубанских воинских частей (Кубанского генерала Алексеева военного училища), происходили частные совещания, на которых участвовали некоторые кубанские генералы и члены Рады, оказавшиеся в Крыму. Они полностью поддерживали политику Врангеля и резко осуждали «самостийных» (как они считали) политиков, противостоящих Главному Командованию ВСЮР. По образной оценке генерал-майора Е. В. Миронова, «кампания» противников Врангеля представлялась ему «в виде огромной змеи, голова которой (г. Быч) находится в Париже, туловище (гг. Тимошенко, Белашов) – в Грузии, а хвостом заплетает Крым (г. Иванис). Заметную активность проявила т. н. «группа Фендрикова» во главе с бывшим главным редактором газеты «Вольная Кубань», делегатом Краевой Рады. Группа состояла из делегатов Рады, сторонников тесного сотрудничества с Главкомом, его политики сближения с казачеством, в частности апрельского соглашения с казачьими атаманами. Тесные контакты с группой поддерживали военные – начальник Кубанского училища генерал-майор Ф. И. Корольков и представитель кубанского атамана в Крыму генерал-лейтенант С.Г. Улагай. Последний, заявив о себе как о «Заместителе Войскового Атамана» (должность, в краевой Конституции не предусмотренная), объявил о созыве с 25 по 28 июня 1920 г. съезда членов Рады в Феодосии. В его приказе № 1 от 14 июня 1920 г. говорилось: «С согласия Главнокомандующего, идя навстречу желаниям членов Кубанской Краевой Рады, чтобы иметь возможность собраться вместе для обмена мнений о создавшейся обстановке и в связи с событиями на Кубани, я нахожу необходимым созвать членов Рады и уполномоченных от станиц». В приказе не говорилось о создании каких-либо новых структур управления, выборах нового атамана и Рады, а только об «обмене мнениями». Тем не менее планы подобного рода высказывались, при этом сторонники Улагая и Фендрикова ссылались на отсутствие сколько-нибудь определенного статуса у кубанской власти и на наличие очевидной политической раздробленности («двоецентрие» – Тифлиса и Феодосии), при которой невозможно добиться не только единства действий в антибольшевистском сопротивлении, но и элементарного представительства интересов Кубани перед Главным Командованием или во взаимоотношениях с другими казачьими войсками и государственными образованиями. Поэтому попытки создания «новой кубанской власти» в Крыму выглядели не так уж бессмысленно. В Феодосию прибыл бывший кубанский атаман генерал-лейтенант А. П. Филимонов, вернулся бывший походный атаман и военный министр краевого правительства генерал-лейтенант В. Г. Науменко. Генерал Корольков организовал Штаб Военного управления и намеревался контролировать формирование новых частей из кубанских казаков, для чего совещался с атаманами войсковых отделов. В мае – июне из Грузии в Крым прибыли также глава краевого правительства и исполняющий обязанности атамана (после отставки Букретова) Иванис и товарищ председателя Рады П. А. Курганский.

Состоявшийся «феодосийский съезд», насчитывавший всего 38 участников – членов Рады, по своим результатам превзошел ожидания самого Главного Командования. Съезд принял решение о принятии на себя функций Краевой Рады, объявив себя единственным носителем краевой представительной власти. Председателем Рады стал Фендриков, а новым «войсковым атаманом» был «избран» Улагай. Осуждалась деятельность атамана Букретова и правительства Иваниса и была направлена делегация к Главкому с просьбой о поддержке. Несогласные с подобными решениями «съезда» делегаты от Ейского и Таманского отделов (7 человек) оказались в меньшинстве.

Неправомочность подобных постановлений была тем более очевидна, если учесть, что, согласно 12-й статье краевой конституции, «Краевая Рада созывается Войсковым Атаманом по его инициативе или по решению Законодательной Рады, принятому большинством двух третей всех ее членов» и, согласно статье 13-й, «для открытия сессии Краевой Рады необходимо прибытие не менее двух третей членов ее». Как известно, Краевая Рада насчитывала около 580 членов, но после оставления Екатеринодара в ее составе осталось только 150 человек. Краевая Рада заявила о фактическом прекращении своей деятельности и о передаче полномочий Войсковому Атаману. Поскольку официальных сообщений о созыве Рады (но не «съезда») со стороны Иваниса сделано не было, а наличный в Феодосии делегатский кворум был недостаточен для принятия законных решений, то и говорить о преобразовании «съезда» в сессию Рады не было оснований[467].

Фендриков со своей стороны пытался доказать правомочность решений феодосийского «съезда». 1 июля официоз «Воля России» опубликовал его сообщение под красноречивым заглавием «От Кубанской Рады». В нем «разъяснялось», что поскольку «перед оставлением Екатеринодара Краевая Рада, в целях сохранения идеи народоправства, постановила считать в походе свои решения правомочными при всяком наличии числа членов Рады» (что было фактически неверно), и, как бы в подтверждение этого, Фендриков указывал на прецедент избрания краевого контролера наличным количеством членов Рады (105 человек) в сел. Елизваветпольском. Несмотря на то что в районе Сочи вместе с частями Кубанской армии советским войскам сдалось «около 70 членов Рады», Фендриков утверждал, что «более двух третей не сдавшихся членов Рады (если «считать» таковыми 35 из 105. – В.Ц.), оставшихся верными постановлениям Краевой Рады бороться с большевиками до конца, находятся в Крыму. Каждым пароходом из Батума прибывают члены Рады; на второй день открытия Рады в Феодосию прибыло из Грузии десять членов Рады. В Грузии осталось около 10 человек членов Рады, большинство которых (что совершенно не соответствовало действительности. – В.Ц.), по свидетельству только что прибывших из Грузии, выедут в Крым. Таким образом, Краевая Рада, выразительница воли кубанского народа в борьбе с большевиками до конца, находится в Крыму. Она правомочна решать все дела Кубани». Примечателен был последний пункт «разъяснения»: «Некоторые крымские газеты допускают непоправимые ошибки, помещая неверные сведения…, как, например: «из 300 членов Рады прибыло 40»; такие сведения называются провокационными, и помещающие их будут привлекаться к судебной ответственности»[468].

Иванис, невзирая на требования новоявленной «Рады», категорически отказался признать феодосийские решения и обратился лично к Врангелю с протестом против незаконной «узурпации» власти «съездом». Отказался «принимать атаманскую булаву» и сам Улагай. Врангель вспоминал, что «собравшиеся с моего согласия 25 июня в Феодосии для обсуждения некоторых своих казачьих дел члены Кубанской Рады объявили генерала Букретова и инженера Иваниса изменниками и потребовали сложения ими с себя полномочий, однако Иванис от этого отказался, ссылаясь на то, что постановление Рады незаконно за отсутствием кворума. Последнее было справедливо. Вместе с тем Иванис официальным письмом уведомил меня, что считает для себя обязательным подписанное в апреле соглашение с Главным Командованием. В разговоре со мной он выражал готовность дополнить этот договор отдельным соглашением на намеченных мною основаниях (что осуществилось фактически 22 июля 1920 г. – В.Ц.). Члены Рады продолжали настаивать на сложении Иванисом своих полномочий. В одном из заседаний члены Рады единогласно объявили об избрании ими Кубанским Атаманом генерала Улагая. Постановление было явно незаконным… После долгих переговоров члены Рады согласились отложить вопрос о выборе нового Атамана до того времени, когда Рада получит возможность собраться в законном составе»[469].

Политико-правовая коллизия, возникшая вокруг статуса и полномочий Краевой Рады, стала в условиях гражданской войны достаточно показательным прецедентом. Как нельзя было считать выразителем власти Всероссийского Учредительного Собрания Съезд Членов Учредительного Собрания, образованный во время Уфимского Государственного Совещания в 1918 г., так же не правомочно было признавать за феодосийским «съездом» прав Рады только на том основании, что в Крыму собралось некоторое количество делегатов. Следовало соблюдать и процедуру созыва казачьего парламента. Именно поэтому «феодосийский съезд» мог называться лишь «Совещанием членов Краевой Рады», но никоим образом не самой Радой. Таким образом, вплоть до октября 1920 г. решить вопрос о возобновлении представительных структур Кубанского войска в Крыму так и не удалось. Не удалось преодолеть «раскола» между «крымскими» и «тифлисскими» кубанскими политиками, наладить конструктивное сотрудничество делегатов, по-разному относившихся к политике врангелевского правительства и к перспективам взаимодействия с ним. Начавшийся еще осенью 1919 г. конфликт, выразившийся в «кубанском действе» и изменении Конституции, преодоленный, казалось бы, созданием южнорусской власти, снова заявлял о себе, серьезно препятствуя единству Белого движения на Юге России.

В октябре в процессе поиска правомочных представительных опор, необходимых для Правительства Юга России, а также в целях утверждения атаманских полномочий и окончательной ратификации Соглашения от 22 июля, идея созыва Рады возникла снова. Иванис обратился к Врангелю с вопросом о санкционировании созыва в Крыму Краевой Рады «в составе не только тех членов Рады, которые уже находились в Крыму, но и тех, которые в то время пребывали в Грузии». По словам Врангеля, «без участия находившихся в Грузии членов Рады кворума созвать нельзя». Хотя Правитель Юга России не высказал принципиальных возражений против приезда делегатов во главе с Тимошенко, но напомнил их «хорошо известную предательскую работу» в отношении политики Главного Командования. Иванис просил «гарантий неприкосновенности» тифлисским делегатам, на что Врангель ответил: «Если их предательская работа возобновится в Крыму, то поступлю с ними так же, как с прочими предателями»[470].

Одновременно с Иванисом, с той же инициативой «созвать Кубанскую Раду», к Врангелю обратился Фендриков. 3 октября 1920 г. в Феодосии им было созвано очередное заседание членов Рады, на котором он заявил, что «единственным выходом из крайне тяжелого положения для Кубанцев является созыв Рады». Совещание постановило, что «медлить с созывом Рады нельзя». В данном случае Иванис полностью согласился с Фендриковым, заявив, что в случае правомочного решения Рады он полностью подчинится ее решениям. Приехав из Феодосии в Тифлис, Иванис встретился с членами Кубанской Рады (т. н. президиумом Рады во главе с Тимошенко) 24 октября 1920 г. Вопреки расчетам и. о. атамана, члены Совещания отказались приехать в Крым. По их мнению, Врангель «несмотря на поддержку Франции, неизбежно потерпит крах…; для народа одинаково неприемлемы как олигархическая диктатура коммунистов, так и крымская власть Врангеля, опирающегося на реакционные и бюрократические круги дореволюционной России, несущие стране мрачную реакцию…; обе эти реальные силы – коммунистическая Москва и реакционный Крым – в процессе дальнейшей гражданской войны, как не выражающие воли народа, не пользующиеся его сочувствием и поддержкой, близки были к своему неизбежному концу – развалу и гибели, после чего Россия еще больше погрузится в море анархии и бесправия». Нужно было отстаивать в Тифлисе самостоятельный курс «демократической политики», которая неизбежно будет востребована «освобожденным народом» и станет альтернативой как Врангелю, так и советской власти. Была создана рабочая группа по разработке подобного документа в составе И. П. Тимошенко, Ф. К. Воропинова, Султан-Шахим-Гирея, Т. К. Роговца. Впрочем, подобного рода программные документы после эвакуации Крыма и падения Грузинской Республики в 1921 г. могли иметь только сугубо «теоретическое значение». Предполагавшееся восстановление Рады в Крыму так и не состоялось[471].

Тимошенко оставался убежденным сторонником «самостийной политики» и после «краха врангелевщины». В 1921 г. в беседе с журналистом Г. Раковским он кратко определил, что для казачества будет означать понятие «самостийности». Это – «полная и безоговорочная суверенность». Ее основная цель – защита прав и свобод казачества, того особого демократического строя, который сложился на казачьих землях после февраля 1917 г. Казаки были готовы воспринять только «Россию с Учредительным Собранием», построенную на «федеративных началах». «Все они объявили себя суверенными до созыва Всероссийского Учредительного Собрания, до созыва единой общероссийской демократической власти». Но поскольку возникли «совершенно резонные опасения, что после победы над большевиками никакого Учредительного Собрания представители реакционных сил не созовут», то «казачья общественность… выдвинула совершенно определенно вопрос о своей местной суверенности, о своей местной державности… в границах Дона, и особенно Кубани (на Терек это повлияло в меньшей мере). Принцип суверенности принимался с оговоркой «До Учредительного Собрания». Подразумевалось, что «если бы Деникин не созвал бы Учредительного Собрания, то казаки вынуждены были бы отказаться от той России, которая осталась бы без Учредительного Собрания»[472].

Иным было положение представительных структур донского казачества в Крыму. Центром донских войсковых структур в Крыму стала Евпатория. И здесь не обошлось без оппозиции. Группа делегатов требовала реорганизации войскового правительства, финансового отчета и, в случае неудовлетворительной его оценки – отставки атамана. В ответ на эти требования войсковой атаман генерал-лейтенант А. П. Богаевский заявил, что «атаманской булавы в Крыму он никому не отдаст, отчет в своей деятельности он представит Войсковому Кругу только на Дону». Тем не менее 20 сентября 1920 г. «Президиум Войскового Круга Всевеликого Войска Донского, на основании постановления Войскового Круга от 26 февраля 1920 г. и согласия Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России, определил: «Прерванную в Екатеринодаре сессию Круга возобновить и назначить очередное заседание Круга на 4 октября 1920 г. в Евпатории». Из 174 членов Круга, оказавшихся в Крыму, на сессии присутствовало 107 (общая численность Круга составляла 360 человек). Работа сессии началась 9 октября с торжественного заседания, на котором присутствовали атаман Богаевский, заместитель Председателя Круга генерал-майор Г. П. Янов (ведущий заседаний), представители терского атамана и правительства, члены Кубанской Рады, и. о. астраханского атамана. В этом отношении открытие Круга можно было бы назвать отражением интересов казачьих войск Юга России. В речи генерала Янова подчеркивалась важность заключенного 22 июля Соглашения как условия, необходимого для «единения Круга с населением и Армией». Была подчеркнута также «необходимость тесного единения всех казачьих Войск». Слова Янова (известного в 1919 г. своими оппозиционными высказываниями по отношению к Главному Командованию ВСЮР): «Казачеству, несущему тяжесть борьбы за возрождение Родины и Дона, должно принадлежать право равного участия с остальным русским народом в строительстве новой России, оно заслужило право на самоуправление, право на автономию» и провозглашенное им «ура» «Великой Единой и Федеративной России» были встречены аплодисментами всего зала.

Главными в повестке заседаний Круга стали вопросы о беженцах с Дона и о поддержке сражающихся на фронте бойцов Донского корпуса. Никаких законодательных инициатив, предполагающих изменение сложившейся политической системы, не выдвигалось. 14 октября на заседание Круга прибыли Врангель, граф де ла Мартелль (аккредитованный посланник Франции) и генерал Бруссо (начальник французской военной миссии). В свойственной ему манере Верховный комиссар заявил: «Франция никогда не мирилась с большевизмом… Еще несколько усилий, и вы придете к цели – увидите ваши станицы и Тихий Дон. Питая надежду на скорое осуществление этого, я передаю вам пожелания Франции и братский привет ваших друзей и союзников, которые не пожалеют никаких усилий, чтобы вам помочь по мере возможности и до конца»[473].

Что касается казачьих структур Терека, то в Крыму продолжали работу терское правительство и войсковой атаман, но какого-либо противодействия политике Правительства Юга России с их стороны не предпринималось.

Оценка роли представительных учреждений в Крыму была бы неполной без рассмотрения попыток осуществления автономии со стороны крымских татар. 15 мая 1920 г. в Симферополе состоялся Всетатарский съезд, на котором выступили сам Врангель и губернатор Перлик. По итогам работы съезда была создана комиссия при Начальнике Гражданского Управления для разработки специального «Положения» о татарском самоуправлении. Ее председателем стал один из авторитетных лидеров крымских татар Мустафа Мирза Кипчакский. Был разрешен выход газет на татарском языке «Миллет» и «Голос крымских мусульман», издававшихся в Симферополе. В июне 1920 г. в отставку был отправлен крымский муфтий, однако преемника ему не назначали. Правительство стремилось к тому, чтобы новый муфтий не получал бы назначения «сверху», в порядке дореволюционного законодательства, а был бы избран непосредственно всем татарским населением. В конце августа 1920 г., несмотря на ряд административных проволочек, был разработан проект «Временного Положения о самоуправлении крымских татар в области духовно-религиозной, культурно-просветительной и по заведыванию вакуфами». К этому времени уже получили легальный статус татарские земские начальные школы, а в ряде учебных заведений Крыма было разрешено преподавание на татарском языке (в качестве родного) для татарских детей (государственным языком оставался русский). 29 октября 1920 г. предполагалось утверждение проекта на заседании Правительства. Однако «крымская эвакуация» сорвала его реализацию, равно как и многие другие законодательные инициативы, разработанные в белом Крыму в последние месяцы его существования.

«Временное Положение» исходило из признания права на самоуправление «татарского магометанского населения Крыма» в области «духовно-религиозной, культурно-просветительной и по заведыванию вакуфами». Вводились избираемые самим населением структуры – Совет по делам крымских татар и Управление делами крымских татар – с функциями представительной и исполнительно-распорядительной соответственно, причем лица, занимающие выборные должности, получали права «государственной службы». Избирательное право при выборах Совета основывалось на критериях, схожих с избирательным правом при выборах волостного земства, но с учетом национальной и религиозной специфики. Выборы проводились на «особых избирательных собраниях», на которых получали право участвовать «все лица мужского пола татарского магометанского населения Крыма», обладавшие «возрастным цензом» (25 лет) и «цензом оседлости» (проживание в Крыму не менее трех лет к началу выборов). От выборов отстранялись дезертиры, недееспособные, осужденные за совершение тяжких преступлений и состоящие под следствием. Основной избирательной ячейкой становился «мечетский приход» (приход при мечети), который избирал сперва одного выборщика, а затем выборщики на особых волостных и городских сходах избирали в Совет по одному представителю от каждого населенного пункта с татарским населением до 10 тысяч душ и по два представителя от пунктов с населением свыше 10 тысяч человек. При этом от каждой мечети, гарантированно, избирался один представитель, даже независимо от общей численности населения. Приходские собрания созывались «старшим по должности духовным лицом», а волостные и городские собрания созывались «председателями волостных земских управ и городскими головами». Сроки созыва местных избирательных собраний и открытие сессий устанавливались губернатором.

Сформированный таким образом Совет избирался на год и в течение года должен был собираться как минимум один раз. Правомочными считались собрания, насчитывавшие «не менее половины общего числа представителей в Совете», но при отсутствии кворума собрания могли переноситься или (в крайнем случае) заменяться собраниями общего присутствия губернского управления. Круг полномочий Совета включал, в частности, проведение выборов Таврического муфтия, членов Управления делами и членов ревизионной комиссии, избрание уездных кадиев, членов Попечительского совета при медресе, регулирование имущественных вопросов. Решение имущественных вопросов (по управлению духовными вакуфами) требовало уже квалифицированного большинства в 2/3 от присутствующих в Совете членов. Все постановления Совета передавались в копиях таврическому губернатору, который мог опротестовать их в административном отделе Окружного суда. По усмотрению губернатора, в случаях, когда постановление Совета «не отвечает общим задачам борьбы за восстановление государственности», постановление передавалось на доработку общему присутствию губернского управления, в состав которого вводились дополнительно прокурор Окружного суда, управляющий Казенной палатой, но с обязательным присутствием представителя Управления делами крымских татар.

Совет избирал на три года таврического муфтия и членов Управления делами. Избранный муфтий возглавлял Управление и являлся «духовным главой магометан, обитающих в Таврической губернии». Дела в управлении обсуждались «коллегиально», и лишь «в чрезвычайных случаях» разрешение дел проводилось единолично муфтием. Губернатор мог проводить ревизии в Управлении, но любые санкции могли применяться только при согласовании их с Советом. Управление ведало «текущими вопросами»: «всеми духовными делами магометан Крыма», «рассмотрением и разрешением по шариату» гражданско-правовых, имущественных вопросов, вопросов семейного права, открытием новых мечетей, утверждением духовенства. В «культурно-просветительной» сфере предусматривалось «заведывание всеми конфессиональными училищами» (мектебами – низшими конфессиональными училищами и медресе – высшими духовными училищами), назначение преподавательского состава, книгоиздательская деятельность, открытие музеев, сохранение исторических памятников. Управление ведало также «духовными вакуфами», т. е. «недвижимыми имуществами и капиталами, которые по особым учредительным актам, составленным по правилам шариата, были пожертвованы или – путем завещательных актов – отказаны на содержание мечетей, текий, магометанских духовных училищ».

Местные структуры также подчинялись решениям Совета и Управления по делам крымских татар. Совет избирал (на три года) уездных кадиев и их помощников, наблюдавших за деятельностью духовенства, рассмотрением дел о разделе имущества и бракоразводных. «Мечетские приходы» также находились в ведении Управления, утверждавшего в должностях «должностных духовных лиц при мечетях» – хатипов, имамов и муэдзинов. Все они не могли быть моложе 21 года и отвечали за «установленное общим законом метрических книг». Создавалось также «приходское попечительство» из «прихожан каждого мечетского прихода». Приходское попечительство заведовало вакуфными имуществами, наблюдало за состоянием вакуфных зданий, хозяйством мечетей.

Осуществление проекта татарского самоуправления гарантировало бы самоуправление в «религиозной и культурной» сферах и обеспечивало бы достаточную степень самостоятельности в экономической области. Временное Положение можно было считать развитием утвержденных в 1919 г. законодательных актов о самоуправлении горских народов на Северном Кавказе. Проект татарского самоуправления вполне вписывался в рамки провозглашенного курса на «децентрализацию» и укрепление самостоятельности местной власти и стал несомненным шагом вперед на пути признания суверенных прав народностей России[474].

Глава 10

Перемены в судебно-следственных структурах, в военной и гражданской юстиции в белом Крыму в 1920 г. Усиление прокурорского надзора, изменения в ответственности за политические преступления.

Как и во все предшествующие периоды Белого движения, в 1920 г. идеи «борьбы за восстановление законности и правопорядка» не уступали своего приоритетного значения в общей политической программе. В этом отношении показательны перемены в работе Управления юстиции, а также деятельности Правительствующего Сената, судебных структур гражданской и военной юстиции. Развернутый план деятельности управления юстиции был дан в интервью главы ведомства сенатора Н. Н. Таганцева 25 сентября 1920 г. Отмечалось, что «ограниченная», в условиях небольшой территории, работа органов юстиции «будет разрастаться и углубляться по мере расширения занимаемой нами территории». Поскольку главной задачей ведомства по-прежнему считалось «укрепление в народе здорового правосознания и введения строгой законности во все стороны жизни», наиболее эффективным способом достижения этого признавалось «приближение Суда к народу». В этом плане наибольшие перспективы были у мировых судов, развитие которых было задачей многих белых правительств. Предполагалось, во-первых, «увеличить число мировых судей по приблизительному подсчету – один судья на волость», хотя Управление полагало, что «в этом отношении ему придется столкнуться с недостатком людей, так как большого числа вполне подготовленных судей налицо не имеется». Выборы мировых судей заменялись назначением «из центра» ввиду «невозможности выборов». Во избежание длительного отсутствия местной гражданской юстиции специальный Уполномоченный управления при Штабе Главкома Русской армии следил, чтобы в занимаемых войсками районах незамедлительно восстанавливались следственные и мировые участки. Туда направлялись «соответствующие лица из числа ранее там работавших или же из штатного резерва Управления». Таким образом, развитие системы мировых судов, как «наиболее близких к народу», вполне вписывалось в провозглашенный в Крыму в 1920 г. курс «левой политики» и одновременно с созданием земельных советов и волостного земства призвано было укрепить доверие населения к власти, создать ей «опору снизу». Предполагалось дальнейшее расширение подсудности мировых судов. В частности, мировым судам в 1920 г. уже были переданы функции административных судов, введенных Временным правительством, и они должны были регулировать проблемы, возникавшие между местными органами самоуправления и администрацией. Кроме того, им передавалось рассмотрение исков по делам до 500 тыс. рублей (влияние инфляции в годы гражданской войны), «о праве собственности на надельные земли» и, согласно постановлению Совета при Главнокомандующем от 9 июля 1920 г., рассмотрение совершенных краж. Мировые судьи и представители прокурорского надзора получали право принимать «от всех желающих разнообразные жалобы и направлять эти жалобы куда следует». Разрешением дел мировой юстиции занималось даже Кассационное отделение Правительствующего Сената в Ялте.

Специфика работы судебной палаты и окружного суда в Крыму в 1920 г. заключалась в существенно возросшей нагрузке на канцелярию старшего нотариуса, обязанную регистрировать сделки по переходу права собственности на землю. Росли требования и к административному отделению Окружного суда, занимавшемуся делами, предусмотренными положениями о новых земских учреждениях, и вопросами регистрации различных обществ и организаций[475].

В развитие пожеланий Таганцева, Врангель 26 октября издал приказ № 193, в котором обосновал необходимость совершенствования мирового судопроизводства: «При существующем ныне расстройстве транспорта обращение к судебной власти сопряжено для сельского населения с весьма значительными затруднениями, и лица, потерпевшие личную обиду или понесшие убыток, предпочитают иногда вовсе отказываться от судебной защиты своих прав, к явному ущербу для достоинства государственной власти. Необходимо поэтому создать такие условия общественной жизни, чтобы население находило у себя на месте, в пределах своей волости, правомерную защиту против преступных посягательств и законное разрешение споров о праве гражданском». Главком, «придавая правильной постановке судебного дела первостепенное значение», приказывал увеличить количество мировых судей из расчета по одному судье на волость, обеспечить постоянное проживание мировых судей в волости и пересмотреть границы мировых участков[476].

Как уже отмечалось, по мере утверждения власти нового Главкома ВСЮР, в белом Крыму усиливался статус Правительствующего Сената. Сенат санкционировал вступление в должность генерала Врангеля и определил пределы его полномочий. Обер-прокурором 1-го Департамента был назначен бывший глава управления юстиции Особого Совещания, опытный юрист В. Н. Челищев, а товарищем обер-прокурора – уже занимавший эту должность ранее сенатор М. П. Стремоухов. 27 июня 1920 г. был опубликован Указ Правительствующего Сената, разъяснявший существо положений земельной реформы. В полном соответствии с порядком и формой рассмотрения законодательных предположений обер-прокурором 1-го Департамента были представлены законодательные акты: приказ Главкома ВСЮР «О земле»; Правила о передаче распоряжением Правительства казенных, государственного земельного банка и частновладельческих земель сельскохозяйственного пользования в собственность обрабатывающих землю хозяев и Временное Положение о земельных учреждениях. Одобрение Сената было для земельной реформы тем более важно, что оно затрагивало серьезные гражданско-правовые моменты, связанные со сменой частных владельцев. Рассмотрев предложенные акты, Сенат «приказал» 1-му Департаменту «признать подлежащими обнародованию» все представленные акты. Показательно, что проведение реформы происходило именно по этому отделению Сената, а не по 2-му Департаменту, традиционно считавшемуся «крестьянским» в разрешении актов по землеустройству. В Указе Сената отмечалось: «Ныне закон этот будет проводиться в жизнь, и Правительствующий Сенат, неизменно стоя на страже порядка и законности, почитает для себя должным отметить значение этого акта в деле государственного устроения нашей Родины… Приказ Правителя, облеченного всей полнотой власти, передает землю трудящимся хозяевам в вечную наследственность, но не даром, а за выплату государству стоимости ее для расчетов с собственниками отчуждаемых земель… Отныне в деревне должен установиться твердый земельный порядок и хозяйственная обеспеченность жизни трудящихся на земле, а самый закон будет осуществляться при ближайшем участии сельских хозяев, под высшим контролем Правителя и Главнокомандующего. Закон земельный направлен к общему благу государства, и на нем будет строиться мощь России… А посему Правительствующий Сенат в общем собрании всех Департаментов определяет: о точном и неуклонном исполнении всеми приказа от 25 мая сего года предписать всем подчиненным местам и лицам и объявить во всеобщее сведение». Указ был подписан обер-секретарем П. Мезенцевым, контрассигнован помощником обер-секретаря В. Белинским и вступил в законную силу по всей общепринятой форме[477].

Сенат, размещавшийся в Ялте, продолжал выполнять государственные задачи по соблюдению законности и правопорядка. Состав сенаторов не изменился по сравнению с 1919 г. Однако и в Крыму не обходилось без трений между различными властными структурами. В качестве примера Челищев приводит утверждение на пост сенатора начальника Особого отдела штаба Главнокомандующего генерал-лейтенанта Е. К. Климовича. Бывший директор департамента полиции, в 1920 г. прибывший в Крым из Белграда, опытный следователь, Климович сумел поставить дело политического сыска на высокопрофессиональный уровень, за что был назначен сенатором 1-го Департамента при Государе Императоре. Правда, это назначение прошло с нарушением действовавшего в то время законодательства, поскольку по «Учреждению Сената» назначаться в Сенат могли «лишь особы 3-го класса», тогда как Климович в момент назначения был генерал-майором. В 1917 г., после прихода к власти Временного правительства, он был лишен звания сенатора, а в 1920 г., находясь в Крыму, подал прошение на имя Врангеля, ходатайствуя о своем восстановлении в составе Сената. Прошение рассматривалось на Общем Собрании, в ходе которого Челищев указал как на нарушение процессуального порядка (прошение было передано Климовичем через одного из сенаторов), так и на невозможность рассмотрения Сенатом данной конкретной просьбы, поскольку Сенат мог дать только общее заключение, без персональных указаний, что являлось бы соблюдением правовой беспристрастности. Исходя из данной ситуации, Челищев предложил сделать следующее заключение: «Подлежит ли обжалованию Указ Временного правительства об увольнении от должности сенатора 1-го Департамента, состоявшееся до введения в действие Учреждения Сената 1917 г. Такой вопрос разрешается отрицательно, ибо Временное правительство, издавая данный указ, действовало как орган Верховной власти, не только фактически являясь таковой в порядке революционного творчества, но и юридически, в силу преемственности власти, закрепленной рядом юридических актов: Манифеста Императора Николая II об отречении от Престола за себя и за сына Алексея, Манифеста Михаила Александровича об его отречении с передачей Верховной власти Временному правительству впредь до созыва Учредительного Собрания и установления им порядка и форм государственного строя России. Верховная власть Временного правительства была принята, между прочим, Правительствующим Сенатом, принявшим к исполнению и Указ Временного правительства об увольнении генерала Климовича от должности сенатора. Таким образом, никакому обжалованию Указы Временного правительства, как акты верховной власти, подлежать не могут». Разъяснение Челищева поддержали сенаторы Гражданского и Кассационного департаментов. Общее собрание в итоге приняло постановление о невозможности обжалования принятых в 1917 г. решений, а в ответе генералу Климовичу указывалось лишь на крайне несовершенную природу нормотворчества периода Временного правительства, которое тем не менее приходилось признавать[478].

Высшие кассационные и санкционирующие функции сосредоточивались у Правительствующего Сената. Однако не меньшее значение для функционирования системы управления в Крыму имело создание контрольных инстанций, для чего приказом № 3625 от 12 сентября была создана Высшая Комиссия Правительственного надзора Юга России, принимавшая «прошения, жалобы и заявления» от жителей Крыма. Комиссия получала право осуществлять наблюдение за исполнением тех или иных правительственных постановлений и распоряжений местной администрации[479].

Наряду с преобразованиями в гражданской юстиции важнейшим направлением правовых реформ признавалась реорганизация военной юстиции. Здесь перемены были крайне необходимы, учитывая тот факт, что накануне вступления Врангеля в должность Главкома ВСЮР в Крыму происходили серьезные нарушения законности именно органами военной юстиции. Военно-полевые суды фактически принимали на себя всю ответственность за совершение правосудия как в прифронтовой полосе, так и в тылу. Законодательно же военно-полевые суды могли учреждаться «лишь в крайних случаях, когда учиненное преступление совершенно очевидно, не требует никакого расследования и по характеру своему вызывает необходимость в безотлагательной и примерной репрессии». Поэтому в военно-полевых судах практически отсутствовали следственные функции и адвокатура, а их созыв не мог носить регулярного характера. Между тем корпусные суды (аналог окружным судам гражданской юстиции), работавшие на постоянной основе и состоявшие, по свидетельству автора брошюры «Правосудие в войсках генерала Врангеля», «из опытных военных и гражданских юристов, действовавшие с соблюдением всех гарантий правосудия (состязательный порядок, гласность и пр.)», практически не участвовали в совершении судебных функций. Воинские начальники предпочитали передавать дела на рассмотрение военно-полевых судов, которые полностью зависели от воли назначившего их строевого командира, и, следовательно, говорить об «объективности» выносимых ими решений не приходилось[480].

Стремясь наладить должный правовой порядок, Врангель приказом № 2994 от 6 апреля 1920 г. отменил «исключительное право Военного и Морского начальства на возбуждение уголовного преследования против военнослужащих». Тем самым был отменен приказ Главкома ВСЮР № 1812 от 23 июля 1919 г. Была отменена т. н. «административная гарантия» и заявлялось о возвращении к дореволюционным правовым нормам Свода военных постановлений 1869 г. (Устав Военно-судебный, Воинский Устав о наказаниях) с дополнениями, предусмотренными приказами по Военному ведомству за № 464, 724 1914 г. и № 220, 513, 650 1915 г. Этим восстанавливался прежний порядок военного судопроизводства, при котором «законными поводами для начатия дел» признавались уже не только «сообщения военного и морского начальства», но и «предложения военного и военно-морского прокуроров», «сообщения административных и судебных должностных лиц и мест», «жалобы и заявления со стороны как самих военнослужащих, так и «частных лиц». Тот же военный и военно-морской прокурорский надзор направлял обвинительный акт в военно-полевой суд, который и выносил окончательное решение. Но особо важным становилось теперь производство дознаний, проведение предварительных следственных действий, а не вынесение немедленных вердиктов.

Предварительное расследование становилось обязательным условием деятельности военной юстиции. В белом Крыму вводилась совершенно новая до того структура – Военно-судные комиссии (приказ № 3023 от 14 апреля 1920 г.), фактически заменявшие собой военно-полевые суды. В дополнение к данному приказу было опубликовано «Положение о военно-судных комиссиях», утвержденное («за Главнокомандующего») генералом Шатиловым и подписанное Начальником Военного и Морского Судного отдела генерал-лейтенантом И. А. Ронжиным, в ведении которого находилась деятельность всех военно-судных комиссий. «Положение» определяло состав (председатель, пять членов и делопроизводитель) и полномочия создаваемых комиссий. Членами комиссий должны были быть штаб- и обер-офицеры (двое из штаб- и трое из обер-офицеров), а председателем – штаб-офицер или генерал. Отдельно указывалось, что «членами комиссии назначаются, по возможности, лица с высшим юридическим образованием», а делопроизводителем – «лицо обязательно с высшим юридическим образованием». Комиссия принимала дела и «по своему усмотрению», и «по сообщениям должностных лиц», и «по объявлениям и жалобам частных лиц». Комиссия должна была расследовать дела, рассмотрение которых было ранее в традиционной компетенции военно-полевых судов («когда учинение преступного деяния и виновные в нем являются настолько очевидными, что нет надобности в дальнейшем расследовании»), а при вынесении решений – руководствоваться правилами о военно-полевых судах. Если проведенные «дознание или расследование» не были произведены с должной полнотой, то и в этом случае комиссии могли назначать «дополнительное расследование». Приговоры военно-судных комиссий подлежали утверждению начальника гарнизона или коменданта крепости, а в случае несогласия последних с приговором передавались на рассмотрение корпусных и военно-окружных судов.

Пределы власти комиссий распространялись на «территорию соответственного уезда или крепостного района». Комиссии должны были создаваться «в каждом уезде Таврической губернии, при начальниках гарнизонов, соответствующих уездных городов и при комендатурах крепостей Севастополь и Керчь. Таким образом, в отличие от военной юстиции 1919 г. основной низовой структурой становилась уже не отдельная воинская часть, а административно-территориальная единица. Это было оправдано с точки зрения стабилизации фронта, отсутствия быстрого перемещения воинских частей, а также с позиции максимально возможного обеспечения правопорядка в той или иной местности, лишенной в силу тех или иных причин необходимых структур гражданской юстиции. Отдельным пунктом утверждалось: «Суду Комиссий за совершение преступлений, перечисленных в настоящем положении, подлежат как военнослужащие, так и гражданские лица».

В июле в Севастополе, несмотря на ограниченные типографские возможности, было издано специальное «Руководство для военно-судных комиссий, военно-полевых и полковых судов», составителями которого были полковник военно-судного ведомства Н. Несмелов и коллежский асессор Н. фон Ланг. В него вошли все приказы, а также руководящие статьи из Уголовного Уложения и Воинского устава о наказаниях. Отдельно к Руководству прилагались образцы специальных типографских бланков для проведения заседаний военно-судных комиссий. В предисловии к сборнику указывалось, что «учреждение военно-судных комиссий вызвано участившимися в последнее время разбоями, грабежами и кражами, которые, помешав победоносному движению вперед Русской Армии (имелись в виду военные неудачи 1919 г.), могут препятствовать и теперь, озлобляя население и разлагая элементы Армии». Военно-судным комиссиям полагалось ориентироваться на заявленные «основными принципами правопорядка» – «скорость и неизбежность уголовной репрессии». Когда потерпевший будет видеть, что преступление не осталось безнаказанным, а виновный будет знать, что при существующем судебном аппарате (военно-судной комиссии) мало шансов избежать уголовной репрессии, и притом, когда репрессия постигает виновного настолько быстро, что обстоятельства преступления еще живы в памяти общества или определенной группы лиц и корпораций, тогда только назначение военно-судных Комиссий будет достигнуто»[481].

Первоначальная компетенция комиссий заключалась в рассмотрении дел, связанных с совершением лишь «грабежей и разбоев». 5 мая 1920 г., в ожидании скорого наступления, приказом Главкома № 3134 предусматривалось создание комиссий не только при территориальных единицах, но и «при штабах корпусов» (фактически этим заменялись корпусные суды), и «при каждой пехотной и конной дивизии». Комиссии были полностью изъяты из подчинения строевых начальников, подчиняясь «только Главному Военному Прокурору», что делало их формально независимыми от воли командиров, чьи подчиненные совершали преступления. Прилагаемой к приказу «инструкцией» комиссии обязывались «широко оповестить войска и население… о своем местоположении, с указанием, что по всем делам о грабежах и разбоях надлежит обращаться к ним». Предусматривалось введение специальных флагов с надписью, обозначающей расположение военно-судной комиссии. В распоряжении председателя комиссии следовало сформировать «особые патрули из надежных солдат под начальством энергичного офицера для ареста грабителей» (фактически заменяющие собой комендантские команды). Расширялась и область подсудности в компетенции комиссий. Приказом Главкома № 3216 от 25 мая 1920 г. помимо разбоев и грабежей в ведение создаваемых структур военной юстиции передавались дела по кражам, совершенным военнослужащими (кражи, совершенные гражданскими лицами, разбирались в 1920 г. только мировыми судьями).

Наконец, приказом № 3275 от 3 июня 1920 г. Главком предписал «дабы полнее обеспечить интересы местного населения, потерпевшего от краж, грабежей и разбоев», в обязательном порядке включить в состав военно-судных комиссий «двух представителей крестьян от волостного земства» с совещательным голосом, привлекать их к расследованию преступления и выслушивать показания нарушителей. Кроме того, комиссиям поручалось также заниматься выплатой компенсаций за произведенные воинскими частями реквизиции подвод и лошадей, что, конечно, трудно считать делом, подлежащим ведению правосудия, но бывшим достаточно насущным для крестьянства в страдную пору лета 1920 г. Заседания комиссий стали совершаться открыто и гласно, а офицеры-юристы обязаны были давать также консультации местному населению по многочисленным, возникающим у него правовым вопросам[482].

Приказом № 3268 от 31 мая 1920 г. должность начальника военно-судной части учреждалась при управлении каждого армейского (неотдельного) корпуса. В его компетенцию входило рассмотрение всех военно-судных дел, поступающих к командиру корпуса, «ближайший надзор за деятельностью военно-полевых судов», контрольные функции по отношению к военно-судным комиссиям, а также непосредственное «производство расследований» по распоряжению командира корпуса и Главного Военного Прокурора. Фактически начальник военно-судной части обладал правом утверждать смертные приговоры военно-полевых судов, поскольку «прежде приведения их в исполнение» обязан был проводить проверку «всех законченных в военно-полевом суде дел». В случае выявленных нарушений в работе военно-полевых судов начальник военно-судной части мог передать их на обжалование в Главный Военный Суд. В специальном обращении начальника военно-судного ведомства от 8 августа за № 7479 отмечалось: «Военно-прокурорские надзоры судов армии, а равно и военно-следственные власти должны стать, по возможности, ближе к войскам и населению, стремясь к тому, чтобы ни одно преступление не осталось безнаказанным и ни один преступник – без должного воздействия со стороны уголовного закона. Население и войска должны быть широко оповещены, к кому надлежит обращаться с жалобами и заявлениями об известных им фактах злоупотреблений». Наконец приказом от 4 сентября 1920 г. за № 3602 отмечалось, что «гражданская жизнь постепенно ступает на путь мирной плодотворной работы под защитой сильной и вполне сорганизованной государственной власти, обладающей необходимым военно-судебным аппаратом, и в интересах создания более нормальных условий ответственности граждан перед законом и для поднятия идеи правопорядка на должную высоту». Поэтому все «дела о гражданских лицах по обвинению их в преступных деяниях, изъятых из общей подсудности», в военно-полевые суды больше не передавались. Ранее существовавшие изъятия из гражданской подсудности, обусловленные тем, что «военно-полевые суды… часто являлись единственными органами правосудия в данной местности», теперь отменялись. Осенью 1920 г. в развитии военной юстиции становилась очевидной тенденция ограничения сферы ее деятельности и изменения ее политико-правового статуса[483].

В этой связи нельзя не отметить, что, несмотря на ограниченность территории и в условиях единоличной административной вертикали в Крыму в 1920 г., считалось необходимым вернуться к классическим принципам государственного права. Существовавший еще с 1918 г. порядок деятельности военной юстиции, при котором судебные вертикали военного и военно-морского ведомств подчинялись военному и морскому министрам, было решено заменить на тот, при котором «органы правосудия и юстиции не должны находиться в подчинении административной власти, как бы высоко ни были поставлены ее представители… Только самостоятельное положение ведомства даст ему возможность развить максимум плодотворной работы в борьбе с преступностью, считаясь лишь с велением закона и своей совести и не растрачивая сил на улаживание различных трений… Мы только тогда победим, когда на кончиках своих грозных штыков понесем народу принципы права, правды и законности». В развитие этих намерений и с целью совершенствования системы военной юстиции приказом № 3718 от 9 октября 1920 г. Врангель провозгласил принцип «надлежащего разграничения деятельности властей судебной и административной», полностью изъяв военное и военно-морское судебное ведомство из подчинения начальникам военного и морского управлений. Главный военный и военно-морской прокуроры, а также Начальник военного и морского судного отдела соответственно переименовывались в Главного прокурора армии и флота и Начальника военного и военно-морского судного ведомств и переходили в непосредственное подчинение самому Главкому. Тем самым формально провозглашалась независимость военной юстиции от военачальников любых категорий. Военно-судная вертикаль и прокурорский надзор стали формально независимы (фактически данная система так и не успела сложиться из-за недостатка времени на реализацию). Главный прокурор получал право обязательной первичной редакции (с правом возможной корректировки) всех законопроектов и проектов приказов, «устанавливающих новые виды преступных деяний, усиливающие или изменяющие существующие наказания…, прежде представления их Главнокомандующему или опубликования».

Определенные проблемы возникали с укомплектованием военно-судных комиссий квалифицированными юристами. Так сложилось, что в составе Русской армии офицеры, имевшие гражданское юридическое образование, были, как правило, в младших, обер-офицерских, чинах. Поэтому в ходе реформирования военно-судного ведомства возникали предложения о замене служебного ценза (длительность пребывания в должности) образовательным и привлечении имевших данное образование офицеров к работе в качестве «временных членов военных судов». «Кадровый резерв», бывший в распоряжении военно-судного ведомства, состоял к осени 1920 г. всего из 15 профессиональных юристов с большим стажем работы (однако «людей больных и переутомившихся»), что вынуждало «кадровый голод» преодолевать за счет строевых офицеров[484].

Была поставлена под контроль прокуратуры также деятельность контрразведывательных учреждений. Еще в феврале – марте 1920 г. многие уездные и губернские (Харькова, Екатеринослава, Владикавказа) контрразведывательные структуры были распущены, а их служащие подвергнуты разного рода дисциплинарным и уголовным взысканиям. Контрразведывательные отделения были переименованы в «наблюдательные пункты», и их численность – существенно сокращена. Отношение к нарушителям закона ужесточилось в 1920 г. Так, например, в октябре был расстрелян весь личный состав одного из наблюдательных пунктов по обвинению в «вымогательстве». Генералом Климовичем был разработан проект «возвращения к производству дознаний по государственным преступлениям чинами восстанавливаемого корпуса жандармов». Приказом от 8 июля 1920 г. за № 91 (по гражданскому управлению) были установлены предварительные правила осуществления делопроизводства по государственным преступлениям. В прифронтовой полосе за это отвечали чины прокурорского надзора военного и военно-морского ведомств, а в тыловом районе – чины прокурорского надзора Судебной палаты. Следовало «тщательно наблюдать за производством дознаний по государственным преступлениям», для чего требовалось личное, непосредственное участие в производстве следственных действий, отслеживание правомерности каждого ареста и «правильности содержания арестованных». В случае отсутствия «признаков какого-либо наказуемого деяния» или безрезультатного «окончания дознания» чины прокурорского надзора должны были незамедлительно освобождать подозреваемых. Все меры ограничения свободы, так же как и само предварительное расследование, производились только с санкции прокуратуры. Вообще, «за все время трехлетней гражданской войны это было впервые, когда дело политического розыска ставилось под контроль чинов прокуратуры»[485].

Что касается ответственности за государственные и политические преступления, то и в этой области в 1920 г. произошли заметные изменения. Еще в конце 1919 г. была объявлена очередная амнистия в соответствии с Приказом Главкома ВСЮР от 14 декабря 1919 г. Обоснованно полагая, что недоверие к офицерам, служившим в РККА, не способствует укреплению боеспособности армии, ведет лишь к неоправданному отчуждению офицерства от Белого дела, Деникин отмечал, что «бои последнего периода (т. е. осени 1919 г. – В.Ц.) с несомненностью подтвердили, что те офицеры и солдаты старой русской армии, которые ранее служили в красной армии, а затем перешли добровольно на нашу сторону или были захвачены в плен, в настоящее время с честью выполняют свой гражданский долг перед Родиной, принимая участие в боях с большевиками в рядах старых добровольцев». На основании этого обстоятельства генерал Деникин объявлял «прощение с восстановлением во всех правах, не исключая и права на чин и звание, заслуженное в старой русской армии, тем лицам, служившим в красной армии и советских учреждениях, а также способствовавших и благоприятствовавших деятельности советской власти и ее войскам, кои: а) отбыли и отбывают наказания по постановлениям судебно-следственных комиссий, б) отбыли и отбывают исправительные и дисциплинарные наказания по приговорам военно-полевых и других военных судов», а также и те, в отношении которых судебно-следственные действия еще не завершились. Наказание в виде каторжных работ, предусмотренное законодательством Особого Совещания, за членство в РКП (б) заменялось «разжалованием в рядовые с предоставлением им права, с согласия на то подлежащего военного начальства, в рядах армии загладить свою вину перед родиной». Амнистии не подлежали те, кто помимо службы в РККА и советских учреждениях совершал еще и «общеуголовные преступления»[486].

Наконец, наиболее полной стала амнистия, принятая в отношении «казаков, солдат и офицеров-красноармейцев (имелись в виду иногородние. – В.Ц.), – уроженцев Дона, Кубани и Терека». Утвержденная в качестве отдельного закона в протоколе заседания Верховного Круга Дона, Кубани и Терека 23 января 1920 г. под № 14 амнистия предусматривала не только освобождение от любой ответственности за службу в РККА («полное помилование»), но и освобождение от любой военной службы вообще (т. е. и в белых армиях) «в течение двух месяцев со дня перехода». В условиях напряженных боев на Кубани в начале 1920 г. подобное «снисхождение» могло быть весьма негативно воспринято сражающимися на фронте солдатами и офицерами белых армий. В «воззвании», утвержденном Верховным Кругом, говорилось: «Вам до сих пор комиссары говорят, что у нас воюют только одни генералы и буржуи. Не верьте этому и твердо знайте, что с Лениным и Троцким и прочими комиссарами борется весь наш народ, все казаки и все остальное население…, мы боремся за Всероссийское Учредительное Собрание, где со всех концов нашей матушки России соберутся лучшие народные избранники, и только оно, этот хозяин земли русской, даст нашей измученной Родине мир и порядок… Бросайте Ленина и Троцкого! Бросайте окровавленные знамена! Идите к своим семействам! Вам Верховный Круг Дона, Кубани и Терека дает полное помилование. Возвращайтесь, пока не поздно»[487].

Военные действия в Таврии летом – осенью 1920 г. потребовали от белого руководства серьезных изменений в репрессивном законодательстве. Еще приказом № 3053 от 29 апреля 1920 г. предписывалось освобождение от всех наказаний и ограничений по службе всех офицеров и солдат, ранее служивших в армиях новых «государственных образований» (Украинской Республики, Грузии, Прибалтики). Всем им возвращались в полном объеме их чины и служебные преимущества, полученные «до 1 декабря 1917 г.». Приказами № 3052 от 29 апреля 1920 г. и № 3224 от 8 июня 1920 г. Врангель отменял ряд положений деникинского закона об уголовной ответственности участников установления советской власти: первую часть статьи 1-й и параграфы 1–6 статьи 108-й Уголовного уложения, соответствующего (по редакции) приказу по Добровольческой армии № 390 от 1918 г. и Закону «О государственной измене». Первый из вышеназванных приказов касался военнослужащих РККА, второй относился ко всем тем, кто «служил советской власти». В первом приказе отмечалось, что «много солдат и офицеров советских войск, не будучи большевиками, сражаются против нас, вынужденные к тому репрессиями и террором. Эти лица являются нашими врагами лишь на поле сражения, сдавшиеся же и перешедшие на нашу сторону без оружия в руках достойны сожаления и прощения». Исходя из этого, Врангель приказывал «безжалостно расстреливать всех комиссаров и других активных коммунистов, захваченных во время сражения», но в то же время «освобождал от всяких кар» и восстанавливал в правах (выслуженных до 1 декабря 1917 г.) всех остальных «офицеров и солдат Красной армии, раз они сдались или перешли на нашу сторону, безразлично – до сражения или во время боев, а равно и всех, служивших ранее в советской армии, по добровольном прибытии в войска ВСЮР». Второй приказ освобождал от ответственности «всех граждан вновь занимаемых вооруженными силами областей, кои во время господства там советской власти состояли на службе в различных советских учреждениях и вообще принимали участие в работе советских властей, за исключением лиц, занимающих ответственные руководящие должности в советском управлении и сознательно осуществлявших или содействовавших осуществлению основных задач советской власти». Тем самым довольно твердо разделялся принцип «принудительного служения» под воздействием обстоятельств «непреодолимой силы» (каковыми считалось принуждение к службе со стороны советской власти) и сознательная поддержка, активное участие в государственном и военном строительстве в Советской России или других советских республиках. Правовой изъян, создававший в 1918–1919 гг. основу для необоснованных, жестоких репрессий, был, как казалось, преодолен.

Следует, однако, отметить, что между «буквой закона» и правоприменительной практикой в условиях Гражданской войны оказывалась нередко большая разница. Разделить «сознательную поддержку» и «принуждение» можно было лишь при специальном, тщательном расследовании. Нельзя было полностью исключить самосуды и сознательные нарушения белым командованием, особенно среднего и низшего звеньев, приказов об амнистии красноармейцам и советским работникам. Но в целом развитие правовой базы репрессивной политики Белого движения ориентировалось на возможность смягчения, а не ужесточения наказаний (насколько это было вообще возможно в условиях Гражданской войны), их дифференциации в зависимости от тяжести совершенных преступлений и статуса репрессируемых субъектов[488].

Приказом Главкома № 3120 от 2 мая 1920 г. приведение в исполнение смертных приговоров запрещалось производить публично, в чем проявилось очевидное стремление отказаться от распространившейся в городах Крыма весной 1920 г. подобной практики исполнения приговоров по решениям военно-полевых судов в корпусах генералов Слащова и Кутепова. По мнению автора брошюры «Правосудие в войсках генерала Врангеля», сторонники публичности казней указывали на «устрашающий характер публичной смертной казни, столь необходимый в исключительное время, нами переживаемое». Однако нельзя было не учитывать, «что длительное применение ее приводит к совершенно обратным результатам, развращая общественные нравы и создавая в населении совершенно безразличное отношение к виду насильственной человеческой смерти. Создается глубокое нравственное отупение, легкий взгляд на жизнь окружающих и свою собственную, что вместо понижения преступности ведет лишь к ее увеличению, несмотря на все суровые кары закона. Средние века, когда столь широко практиковалось публичное исполнение смертной казни, – лучшее тому доказательство». Из подсудности военно-полевых судов были изъяты также все дела о несовершеннолетних от 10 до 17 лет (приказ № 3073 от 26 апреля 1920 г.) и, в связи с важностью «установления степени их разумения при учинении преступного деяния», признавалось необходимым передавать все дела о преступлениях с их участием на рассмотрение корпусных или военно-окружных судов»[489].

Стала использоваться и довольно необычная форма наказания – т. н. «высылка в Совдепию». Еще в 1918 г. встречались прецеденты применения данной санкции. Например, в октябре 1918 г. в Советскую Россию за «призыв к забастовке» была выслана студентка Ростовского университета[490]. Приказом от 11 мая 1920 г. за № 3182 новый Главком ВСЮР определил, что «высылке в Советскую Россию» подлежат «лица, изобличенные в непубличном разглашении или распространении заведомо ложных сведений и слухов… в возбуждении путем произнесения речей и других способов агитации, но не в печати, к устройству или продолжению стачки, участии в самовольном, по соглашению между рабочими, прекращении работ, в явном сочувствии большевикам, в непомерной личной наживе, в уклонении от исполнения работ по содействию фронту». Право высылки принадлежало губернаторам и комендантам крепостей, причем требовалось обязательное производство дознания, которое шло затем на «заключение прокурорского надзора», и высылка могла быть осуществлена только «по взаимному соглашению этих властей»[491].

В процессуальном отношении нельзя не отметить еще одну важную новацию. В контексте введения в действие приказов от 29 апреля и 8 июня 1920 г. следовало упразднить и такой важный элемент осуществления репрессивной политики «деникинского периода», как «судебно-следственные комиссии», занимавшиеся расследованием обстоятельств службы в советской власти. Хотя эти комиссии и состояли из квалифицированных юристов и в большинстве случаев выносили «реабилитационные» решения, считалось, что они создают дополнительные трудности при возобновлении на новой службе офицеров и гражданских чиновников. После сокращения территории в пределах Крыма действовала только Таврическая губернская судебно-следственная комиссия, учрежденная в 1919 г. Приказом Главкома от 1 июня 1920 г. № 3262 Таврическая комиссия была расформирована, а все дела, относящиеся к государственным преступлениям, передавались на рассмотрение военных следователей и военных прокуроров корпусных или Севастопольского военно-морского судов.

Еще одна амнистия была объявлена Главкомом 14 сентября 1920 г. приказом № 3639. Она касалась военнослужащих, осужденных военно-полевыми судами по дисциплинарным правонарушениям, и гражданских лиц, также осужденных военно-полевой юстицией и отбывающих наказание «не свыше тюремного заключения», а также разжалованных в рядовые «за преступления, связанные с корыстными мотивами». Сделано это было по ходатайству Управляющего Военным и Морским духовенством епископа Севастопольского Вениамина (Федченкова), в связи с проведением в Крыму «дней покаяния и молитвы», утвержденных Святейшим Патриархом Тихоном в празднование Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня «в ознаменование этих дней актом милосердия и прощения» (в 1919 г. подобная амнистия объявлялась Деникиным по ходатайству Юго-Восточного Церковного Собора)[492].

Проведение амнистий сопровождалось и определенной пропагандистской подготовкой. Главком, в частности, дважды обращался к «офицерам и солдатам советских армий» (показательно неприятие термина «красноармейцы», заменяемое на «офицеры и солдаты»). Можно усмотреть определенную аналогию с известными воззваниями генерала Брусилова, но с совершенно противоположным содержанием.

В первом воззвании к «офицерам Красной армии» Врангель сразу же объявил, что он «стал во главе остатков Русской Армии – не красной, а русской, – еще недавно могучей и страшной врагам, в рядах которой когда-то служили и многие из Вас». Подчеркивалось прежнее единство офицерского корпуса, разделенного ныне фронтами гражданской войны: «Русское офицерство искони верой и правдой служило Родине и беззаветно умирало за ее счастье. Оно жило одной дружной семьей. Три года тому назад, забыв долг, Русская армия открыла врагу фронт, и обезумевший народ стал жечь и грабить Родную землю… Три ужасных года оставшиеся верными старым заветам офицеры шли тяжелым крестным путем, спасая честь и счастье Родины, оскверненной собственными сынами. Этих сынов, темных и безответных, вели Вы, бывшие офицеры непобедимой Русской армии». Обращение от имени Правителя и Главнокомандующего ВСЮР завершалось словами: «Я зову Вас идти к нам, чтобы Вы смыли с себя пятно позора, чтобы Вы стали вновь в ряды Русской, настоящей Армии. Я, генерал Врангель, ныне ставший во главе ее, как старый офицер, отдавший Родине лучшие годы жизни, обещаю Вам забвение прошлого и предоставлю возможность искупить Ваш грех».

В другом обращении, с характерным названием «Прекратим братоубийство!», обращаясь к «русским людям, офицерам и солдатам красной армии», Врангель ставил акцент на патриотических лозунгах, обращенных как бы в противовес становившимся уже популярным в 1920 г. идеям борьбы РСФСР за воплощение российских национальных целей: «Россия, Родина наша, гибнет. Вера Православная поругана, осквернены древние святыни… Вспомните, Вам сулили конец войны, а теперь ведут в Индию. Дробят Россию на большевистские коммуны, а вы сами себя обманываете, что это может ее объединить. Вы тешите себя мечтой, что служите русской народности, отдавая жизнь за Интернационал, отрицающий всякую народность. Ведь поймите, для советских властителей чужая им Россия – только костер, чтобы зажечь мировой пожар. Им все равно, если от этого костра останется только пепел. За что же Вы боретесь? За Ваше рабство, за комиссаров-коммунистов, терзающих ни в чем не повинных людей в застенках, за изуверов, отрицающих Россию?// Мы боремся не против Вас, а за Вас самих, за Ваше достояние, за свободу России, за ее величие… Три года льется кровь. Три года братья убивают друг друга. Ступайте по домам или идите к нам, тогда прекратится бессмысленная бойня. Тогда весь народ, очищенный страданием в своей родной семье, сам для себя установит порядок лучшей, истинно свободной жизни. Тогда все забудется, все простится. Братья наши, офицеры и солдаты красной армии. Мы протягиваем Вам руку, протяните и Вы нам свою»[493].

Органы юстиции продолжали работу в Крыму в тяжелых условиях, пытаясь наладить правопорядок, добиться восстановления законности. С точки зрения перспектив развития правовой системы в белом Крыму считалось необходимым, помимо введения «мер карательных», не пренебрегать также «мерами предупредительными», направленными на «уничтожение самих источников, питающих преступность…, на путь широких социальных реформ». Трудности часто возникали и в результате крайней слабости местного административного аппарата, ведь без налаженной системы управления невозможно рассчитывать на то, что любые, даже наиболее гуманные решения (если вообще возможно применять этот термин к условиям гражданской войны) будут воплощены в жизнь. «Юстиция почти бессильна без твердой власти на местах, без хорошо слаженного административного аппарата, так как только при наличии такой власти возможна определенная уголовная политика и неуклонное преследование каждого преступления». Но даже несмотря на тяжесть условий осуществления правосудия, служащие военной юстиции подтвердили верность долгу и в своей профессиональной деятельности, и в обстановке боя. Большая часть служащих военно-судных комиссий погибла в сражении у ст. Сальково 30 октября, в момент отступления Русской армии из Северной Таврии в Крым[494].

Глава 11

Деятельность общественно-политических организаций в белой Таврии весной – осенью 1920 г. (Совещание Государственных и Общественных деятелей, Всероссийский Союз земельных собственников и Крестьянский Союз России).

В сравнении с периодом 1918–1919 гг. общественно-политическая деятельность в Таврии в 1920 г. была существенно ослаблена. Правомерно считать, что персональный состав руководства многих структур зависел от личных представлений Кривошеина о профессионализме того или иного претендента на ответственную должность. На формирование этих оценок влиял, безусловно, опыт участия Кривошеина в руководстве Правого Центра и Совета Государственного Объединения России в предшествующие годы. Можно было бы считать Крым 1920 г. своеобразной попыткой «реванша» СГОРа за неимением влиятельных позиций в руководстве белого Юга в период «правления генерала Деникина», когда неформальное политическое лидерство в значительной степени принадлежало Всероссийскому Национальному Центру. Однако этого «реванша» не произошло. Более того, СГОРу так и не удалось укрепить свое положение, даже на низовом уровне. Правда, Маргулиес (бывший член Бюро Совета) пытался восстановить структуры СГОРа в Париже. 9 октября 1920 г. он вел об этом переговоры с Вырубовым и Львовым. Львов обоснованно считал, что создавать СГОР нужно в Крыму. Одновременно Маргулиес вел переговоры с Авксентьевым и Рудневым о возрождении Союза Возрождения России. Но все эти переговоры завершились неудачно, едва начавшись. Если для лидеров Совета считалась нецелесообразной «парижская» направленность организации, то для лидеров Союза решающей становилась невозможность полностью отказаться от поддержки эсеров. Осенью 1920 г. в Париже уже активно работал приехавший из РСФСР В. М. Чернов, пропагандируя категорическую позицию: «Долой диктатуры, спасение от большевиков – во внутренней работе демократии»[495].

Таким образом, ни одной из трех ведущих общественно-политических организаций (СГОР, Национальный Центр и Союз Возрождения России) не удалось продолжить свою работу аналогично тому, как это было раньше. Нужно отметить, что и других, подобных им общественно-политических структур в белом Крыму не создалось. Тем не менее тенденции политического курса были таковы, что их развитие неизбежно приводило к необходимости формирования организаций, способных оказывать максимально возможную поддержку правительственной политике. Наибольшие перспективы в том, чтобы стать неким новым «Национальным Центром», имело Совещание государственных и общественных деятелей. Созданное в Ялте в начале года, оно было уже достаточно известно своим категоричным выступлением в поддержку Врангеля, во время его разногласий с Деникиным и Шиллингом. Сторонники «единой и твердой власти» надеялись расширить свое влияние на правительство. Способствовало этому и должностное положение многих участников Совещания. В его состав входили члены Правительствующего Сената и представители правительственных структур. Иногда оно даже носило название «сенаторского кружка», поскольку возглавлял его Н. И. Ненарокомов, а членами были Г. В. Глинка, А. Н. Неверов, А.А. и Н. А. Чебышевы, Н. Н. Таганцев, С. Н. Трегубов, Б. Е. Иваницкий. Членами Совещания были также генерал-лейтенант Н. П. Стремоухов (брат сенатора), Н. И. Гучков (бывший городской голова Москвы), П. П. Извольский (бывший обер-прокурор Святейшего Синода), князь Б. В. Гагарин (бывший предводитель дворянства), граф П. Н. Апраксин (ялтинский городской голова), Н. Н. Решетовский («казачий общественный деятель»), А. Н. Наумов (бывший министр торговли и промышленности), П. В. Семичев (редактор газеты «Ялтинский вечер»), Н. В. Савич (Государственный контролер), А. С. Хрипунов (глава Земского Союза), члены таврического комитета кадетской партии Н. В. Тесленко и В. В. Келлер. В уставе Совещания подчеркивалось, что оно «ставит себе задачей внепартийное объединение лиц, известных своей общественной и государственной деятельностью и стремящихся к воссозданию Русского государства». С этой целью предполагалось: «Оказание содействия тем силам, которые борются за воссоздание Русского государства; сношения с правительственными учреждениями и должностными лицами в интересах ознакомления их с общественным мнением и согласования их деятельности с вышеуказанной целью; установление связи с общественными организациями и учреждениями в интересах осуществления означенных целей; содействие к принятию мер для охраны личной и имущественной безопасности граждан». Заседания проходили еженедельно. По воспоминаниям члена Совещания генерала Флуга, заметный интерес в Ялте вызвал доклад приехавшего из Германии офицера, ставшего коммивояжером и предлагавшего членам Совещания выйти к правительству с инициативой налаживания полулегального товарообмена между Крымом и немецкими торгово-промышленниками. По мнению генерала, это вполне вписывалось в перспективу роста «германофильских настроений» в 1920 г. Однако в дальнейшем никаких формальных результатов данный визит не имел. Другим, не менее претенциозным действием было запланированное Совещанием чествование генерала Слащова, проживавшего в Ялте после его отставки с должности командира корпуса – зал городской думы было решено украсить ростовым портретом «защитника Крыма».

По оценке Флуга, большинство членов Совещания выражали монархические симпатии. Надеясь заручиться поддержкой Главкома, Флуг составил докладную записку, содержащую развернутый план изменения политического курса в сторону официального провозглашения монархического лозунга (подробнее о ее содержании в разделе «Правые, монархические структуры в Белом движении»). Добиться официальной поддержки своему проекту со стороны ялтинского Совещания Флугу не удалось, хотя, по его словам, Врангель «отнесся к записке сочувственно». Тем не менее редакция газеты «Ялтинский вечер» также сочувственно отнеслась к проекту, предоставив генералу возможность регулярно публиковаться на своих страницах. Часть членов Совещания (Ненарокомов, Трегубов, Семичев, генералы А. М. Драгомиров и Флуг) смогли организовать молитвенные служения в память двухлетней годовщины гибели Царской Семьи. Правда, и летом 1920 г., как и летом 1918 г., определенные сомнения вызывало отсутствие прямых свидетельств гибели Семьи последнего Государя, из-за чего многие священники отказывались служить панихиды и поминать членов Царской Семьи как «усопших» и «убиенных»[496].

Заседания Совещания проходили также в Севастополе. В сравнении с «монархической» Ялтой здесь общее направление политической деятельности отличалось явной «умеренностью». Заседания проводились под контролем офицеров агитационного отдела штаба Главкома (данный отдел выполнял в 1920 г. функции ОСВАГа). Председателем Совещания был член ЦК кадетской партии князь П. Д. Долгоруков, а из наиболее активных участников выделялись бывший член СГОРа Н. Н. Львов, экономист, будущий учредитель Комитета Экономического Возрождения Юго-Востока России, член кадетской партии С. Н. Сирин и известный своими «правыми» взглядами член ЦК кадетской партии В. А. Степанов. Непосредственную поддержку Совещание имело со стороны Кривошеина и Врангеля, обеспечившего выплату содержания его участникам из бюджета штаба армии. По воспоминаниям Главкома, севастопольское Совещание выполняло весьма важную задачу обеспечения связи «власти» и «общества», популяризируя проводимую правительством политику: «По инициативе Кривошеина начальники управлений выступали с публичными докладами. Первый доклад делал П. Б. Струве, ознакомивший с общим международным положением и достигнутыми результатами в области внешней политики Правительства Юга России. После доклада присутствующими задавались письменные вопросы. Вслед за Струве такие же доклады делали сенатор Г. В. Глинка, В. С. Налбандов и М. В. Бернацкий. Доклады эти вызывали большой интерес. Зал каждый раз был переполнен. Особенный интерес был проявлен к докладам Струве и Глинки».

Как отмечалось в эмигрантской прессе, «в Севастополе на платформе строго деловой работы и на условиях внепартийности сорганизовалась группа государственных и общественных деятелей, в состав которой входят деятели самых различных политических партий: от народных социалистов до правых октябристов включительно. Уже состоялся целый ряд совещаний под председательством князя П. Д. Долгорукова, на которых были заслушаны доклады князя Долгорукова, касающиеся программы деятельности городских и земских самоуправлений…, а также князя В. А. Оболенского на тему о децентрализации управления». Показательно, что и будучи в эмиграции Долгоруков оставался одним из наиболее активных политических деятелей, поддерживающих Врангеля. 17 октября 1921 г. в Константинополе князь открыл и возглавил отделение Всероссийского Национального Союза[497].

Примечательную оценку деятельности севастопольской группы Совещания давал в своей переписке с Н. И. Астровым князь П. Д. Долгоруков. В письме от 16 мая 1920 г. он отметил явный недостаток сложившейся системы управления – «излишняя милитаризация и энергичный натиск справа». При этих условиях предлагаемый Врангелем земельный законопроект выглядел «слишком радикально и не государственно в противоположность большинству комиссии (земельной) под председательством Глинки». Правда, после того как Кривошеин лично проконтролировал принятие земельного законопроекта, в него были внесены необходимые изменения (письмо от 8 июня 1920 г.): «Например, в первом приказе Врангеля было о передаче землеустройства Волостным земствам… Кривошеин нашел, и совершенно правильно, что нельзя… спешно проводить основы земской реформы». Для коррекции политического курса следовало обеспечить «активность работы прогрессивных государственных элементов, которых здесь (в Крыму. – В.Ц.) почти нет, что составляет главный… минус в создавшемся положении». Направленность общего вектора политического курса, по вполне объективной оценке Долгорукова, определялась «правее кадетов, в духе Государственного Объединения (СГОР. – В.Ц.) и «Великой России». Тем не менее Долгорукову представлялось вполне реальным восстановить структуру аналогичную Национальному Центру, сочетавшему функции «политического клуба» и «конспиративной организации». Примечательны слова Долгорукова о том, что после «опубликованных большевиками» сообщений о раскрытии московского подполья (сентябрь 1919 г.) можно было говорить только о «сворачивании» деятельности Центра. Поэтому возобновлять следовало не сам Центр, а аналогичную ему структуру, ориентированную на разворачивание в России «созидательной общественной работы». Князь ставил в упрек деятелям Национального Центра их «чрезмерно поспешный» отъезд за границу после Новороссийской эвакуации. «Наша общественность и интеллигенция оказались слишком штатскими в условиях гражданской войны. Недостаточно усвоились с мыслью, что фронт всюду и что мы, находясь в тылу, находились на форпостах русской общественности, видных отовсюду, и что это нас обязывало». И поэтому сложилась ситуация, при которой «совершенно правильно Врангель хочет опереться на крестьянство, на народ». Снова актуальной стала выдвинутая еще в 1918 г. Новгородцевым идея «демократического цезаризма», при которой белая власть в поиске необходимой общественной поддержки надеялась получить ее от «народа», заинтересованного в «твердой власти». Только подразумевавшееся под этим понятием «крестьянство» вряд ли соответствовало ожиданиям лидеров Белого дела. По мнению Долгорукова, «только на народ могли опираться Махно, Петлюра, Пугачев, Ст. Разин, осуществляя свою демагогию, но не государственное строительство, и обреченные потому на конечный провал. А для государственной власти и государственного строительства необходимо опираться еще и на культурный слой народонаселения и иметь опору в государственных ее элементах, а то образуется пустота, а власть, не желающая стать демагогичной, повиснет в воздухе и провалится». Именно поэтому возвращение в Крым деятелей Национального Центра следовало считать необходимым и актуальным в условиях начавшегося уже весной 1920 г. «формирования» всероссийского «центра» в Зарубежье, а не на «последних островах Русской земли». «Лучше делать малое дело, но в России, чем заниматься политикой и политиканством за границей… Если у Вас есть порыв вернуться, то вернитесь хоть на малую работу, но в Россию, не мудрствуя лукаво», – призывал он Астрова.

Позднее, в письме от 15 августа, Долгоруков уже более оптимистично описывал происходившую в Крыму работу Совещания: «Собираемся еженедельно. Оживленные дебаты. В последний раз, в многочисленном собрании с гостями, Струве сообщал о заграничной поездке. На днях он выступил в Совещании с публичным докладом на тему: «Россия и Мир», а через неделю Глинка выступил с земельным законом. Такое же «Совещание» действует и в Ялте, где много сенаторов». Так, в повседневной общественной работе, и возникала перспектива создания новых политических блоков. «Наше «Совещание», – отмечал Долгоруков, – прежний Национальный Центр с большой долей Государственного Объединения. Теперь стараемся прибавлять Переверзева и других народных социалистов, чтобы были элементы и Союза Возрождения, для симметрии. Но их очень мало, да и перевозить их трудно. Приехал Шульгин. Он скрывался в Одессе… Правые и националистические организации притихли несколько, вследствие политики Врангеля».

Одно из мнений, высказанных во время работы Совещания, отражало характерные для 1920 г. настроения и касалось перспектив созыва новой структуры, создание которой позволяло «поддержать престиж власти, дать ей авторитет и опору». С докладом по этому вопросу высказались сенаторы В. Н. Челищев и Н. Н. Чебышев. Челищев, симпатизируя идее «народного суверенитета», заявил, «со ссылкой на исторический пример Смутного времени», что «без Совета Земли (предшественника Земского Собора 1613 г. – В.Ц.) не обойтись, если ставится большое задание, если видится поход с периферии на центр… Но благодетельность этого Совета Земли важна при условии, что население созрело для борьбы, что оно не колеблется уже в своих чаяниях и плане устроения своей будущей жизни. Если этого условия нет, борьба с периферии (на центр) почти, если не безусловно, невозможна». Следовало считать, что для белого Крыма необходимо создание коалиционной структуры управления, способной объединить политические усилия всех оставшихся на белом Юге антибольшевистских сил. Этот принцип коалиционности предполагалось осуществлять при создании Правительства Юга России и включавшего в свой состав казачьих атаманов, и пополняющегося в дальнейшем за счет представителей других регионов[498].

Надежды на создание подобия Национального Центра не оправдались, однако в отличие от 1918–1919 гг. на белом Юге достаточно активно заявила о себе новая общественно-политическая организация, считавшаяся выразительницей «народной» поддержки проводимого крымским Правительством политического курса. Несомненно, что стимулом к активизации политической работы стала проводимая в Крыму земельная реформа. И если в 1917–1919 гг. наибольшую активность среди общественных структур, поддерживавших Белое движение в земельной политике, проявлял Всероссийский Союз земельных собственников, то в 1920 г. безусловное первенство перешло к Крестьянскому Союзу России.

В 1919 г. деятельность Всероссийского Союза земельных собственников сосредотачивалась главным образом на трех направлениях – на участии в обсуждении аграрных законопроектов Особого Совещания, на оказании помощи землевладельцам (выдачей льготных кредитов, предоставлением частновладельческим хозяйствам ссуд семенами, инвентарем и др.), а также в организации т. н. «отрядов самообороны», обеспечивавших охрану помещичьих имений от местных повстанцев и, при необходимости, содействовавших помещикам в «взыскании нарушенных имущественных прав». В крупных губернских центрах, как правило, быстро восстанавливались ячейки Союза. Нередко местные организации возникали по инициативе самих землевладельцев, причем не только бывших помещиков, но и зажиточных крестьян – хуторян (как это было, например, в Черниговской, Киевской, Полтавской губерниях осенью 1919 г.)[499].

В 1918 г. местные отделения Союза на Украине фактически объединились с отделами «Союза хлеборобов», возглавлявшегося бывшим винницким уездным предводителем дворянства графом Д. Ф. Гейденом. В Украинской Народной Республике и УССР деятельность Союза была запрещена, и многие его члены переехали в Крым и на Кавказ, в район действий Добровольческой армии. Заметным авторитетом пользовался местный отдел Союза в Одессе, еще во время размещения там союзных контингентов. Члены Союза тогда принимали участие в создании Совета Государственного Объединения России. Официоз «Великая Россия» в сводке новостей от 8 февраля 1919 г. отмечал: «В настоящее время в Одессу съехались со всех концов России представители многочисленных союзов земельных собственников для заседаний в созданных там комиссиях. Намечен вопрос объединения всех союзов земельных собственников для образования общего единого фронта»[500]. Учитывая опыт 1918 г., когда восстановление нарушенных прав собственности при помощи германских и австрийских штыков обернулось для землевладельцев мощным повстанческим движением, весной 1919 г. члены Союза провозгласили отказ от безусловного восстановления нарушенных «черным переделом» 1917–1918 гг. их прав на землю: «На заседании Союза в Одессе вынесена резолюция, предложенная князем Щербатовым и Канацинским, которая предусматривает принудительное отчуждение земель на началах справедливой оплаты»[501]. Одобрение Одесским отделом подобной резолюции означало тем самым признание основных положений существовавшей тогда аграрной программы деникинского правительства.

Но если весной 1919 г. структуры Союза так и не были закреплены и «единого фронта» не возникло, то период лета – начала осени 1919 г. стал временем активного организационного строительства, становления единой системы в пределах белого Юга и завершился формированием и регистрацией Временного Всероссийского Союза земельных собственников в Ростове-на-Дону 9 сентября 1919 г.

На страницах «Великой России» еще в середине июля было опубликовано «Обращение» Совета Союза к генералу Деникину, ставшее своеобразным партийным «катехизисом» Союза[502]. Основным тезисом «Обращения» было обоснование законного права земельной собственности, равного как для бывшего помещика, так и для крестьянина. Объективно признание права собственности равноценным для помещиков и крестьян означало бы либо борьбу за восстановление «нарушенного права» (следовательно, неизбежный конфликт с крестьянством), либо признание совершившегося «черного передела» и содействие законодательному разрешению сложившихся земельных противоречий. Следование этой позиции означало бы содействие созданным при Особом Совещании комиссиям В. Г. Колокольцева и В. Н. Челищева – А. Д. Билимовича, предполагавшим разрешить земельный вопрос исходя из возможности перераспределения земельной собственности. В действительности же летом – осенью 1919 г. местные отделы Союза продолжали содействовать восстановлению нарушенного права земельной собственности помещиков «в полном объеме», не гнушаясь подчас и противозаконными действиями.

Официальная позиция Союза выражалась в утвержденном 9 сентября 1919 г. Уставе организации. Заявлялось, что «Временный Всероссийский Союз земельных собственников ставит своими целями: возрождение сельского хозяйства и сельскохозяйственной промышленности; изучение и разработку земельного вопроса во всем его объеме; объединение землевладельцев, земледельцев, сельских хозяев и вообще лиц, работающих на земле и интересующихся земельным вопросом, независимо от их партийной принадлежности, но при условии признания ими права собственности на землю основным условием возрождения политической и хозяйственной жизни России, как страны земледельческой по преимуществу». Предполагалось, что для реализации поставленных целей Союз создаст «постоянные или временные представительства в… государственных, общественных и просветительных организациях, сельскохозяйственных товариществах, кооперативах… при своем центральном управлении и своих отделах: сельских, волостных, уездных, – объединяя их во всероссийском масштабе». Членами Союза могли стать как организации, так и частные лица: «Все союзы и общества земельных собственников и хлеборобов…, все земельные собственники, независимо от размера их владений, сельские хозяева и вообще лица, интересующиеся земельным вопросом»[503].

Своеобразным индикатором, отражавшим отношение Союза к намечавшимся земельным преобразованиям, стало обращение Ростовского окружного Союза земельных собственников в адрес Донского Круга (25 августа 1919 г.) в связи с осуществлением земельного закона в Донской Области. В соответствии с ним частновладельческие земли в Области подлежали безусловному отчуждению. Особенно явно для земельных собственников-помещиков недостатки донского земельного законодательства проявлялись в Таганрогском округе, где, по данным Союза, «число владельцев участков свыше 35 до 500 десятин составляло около 95 % всего числа владельцев». Реализация земельной реформы на Дону привела бы, по мнению членов Союза, к «полному уничтожению» частновладельческих хозяйств – хозяйств, «являвшихся главными поставщиками хлеба и скота для страны, хозяйств, экономически устойчивых…, способных применять все усовершенствования агрономической науки». Важным считалось не перераспределение земельной собственности и создание на основе раздела помещичьих имений многочисленных крестьянских землевладельческих хозяйств, а прежде всего увеличение объемов сельскохозяйственного производства на крестьянских земельных наделах, закрепленных в собственность, за счет расширения использования интенсивных методов ведения земледелия, развития широкой агрономической, ветеринарной помощи, в которой, помимо земств и кооперативов, активное участие могли бы принимать и частновладельческие хозяйства. При обосновании своей позиции Ростовский отдел ссылался на данные профессора Н. П. Огановского, по подсчетам которого отчуждение казенных и частновладельческих земель могло бы дать землю «только безземельным и малоземельным – до размера не более 10 десятин на двор (и то при условии массового переселения)»[504]. Можно не сомневаться в том, что в случае принятия Особым Совещанием законопроекта с положениями об отчуждении частновладельческой земли (аналогичного закону Донского Круга) представители Союза выступили бы с активной критикой подобного законодательного акта. Подтверждением такой позиции землевладельцев служила сводка Отдела пропаганды от 1 сентября 1919 г.: «Тяжелое впечатление произвел на землевладельцев уход Колокольцева из земельной комиссии Особого Совещания. В этом … доказательство того, что Особое Совещание готово удовлетворить социалистические требования и встать на путь, по которому пошел Донской Круг. Донская затея, как говорят землевладельцы, кончится печально – население и армия останутся без хлеба. Крупные хозяйства ликвидируют живой инвентарь, а у крестьян ни скота, ни лошадей нет, так что при всем желании нельзя будет обработать полученную землю и земля останется незасеянной»[505].

Союз сближался с правыми, монархическими организациями. 25 октября 1919 г. Союз земельных собственников провел совместное заседание с правлением Союза русских национальных общин, в результате чего собравшиеся члены обоих объединений констатировали «отсутствие расхождений в целях и задачах»[506].

Однако, несмотря на известную степень своей оппозиционности аграрно-крестьянской политике Особого Совещания, Союз продолжал поддерживать деникинское правительство. Наиболее распространенной формой поддержки стало выделение денежных средств на помощь «в борьбе за воссоздание Единой Неделимой России». Крупные средства переводились от отделений Союза Екатеринославской губернии – 10 млн рублей в середине июля 1919 г., 5 млн рублей в середине сентября. Херсонский губернский отдел «Союза» принял постановление, в соответствии с которым из частновладельческих земель образовывался особый фонд для наделения военнослужащих ВСЮР. 22 землевладельца передали в фонд для этой цели земельные участки общей площадью более 1,5 тыс. десятин. Почин землевладельцев Херсонской губернии поддержали помещики Днепровского уезда Таврической губернии, принявшие в октябре 1919 г. постановление о безвозмездном выделении в распоряжение Главкома 1/10 части своих земель. Отделение Елисаветградского уезда Херсонской губернии приняло решение об увеличении отчислений с земельной собственности «в пользу Добровольческой армии» (по 50 рублей с десятины)[507]. Губернские отделы Союза участвовали в оказании финансовой помощи разоренным помещичьим и хуторским хозяйствам. Полтавский губернский отдел постановил считать обязательными отчисления в фонд помощи разоренным частновладельческим хозяйствам определенных сумм от реализации урожая текущего год[508]. Местные отделения оказывали помощь формируемым «отрядам самообороны». Например, в феврале 1919 г. «собрание землевладельцев и колонистов Евпаторийского уезда Таврической губернии выразило полное доверие организуемой самоохране и постановило принять ее на содержание в уезде на свой счет». Аналогичные формирования были созданы позднее в Ставропольской, Екатеринославской, Херсонской губерниях.

Союз не стал «фаворитом» деникинского правительства. Коалиция с Союзом русских национальных общин, объединявшим в своих рядах правые круги (с ним сотрудничали известные общественные деятели России начала XX века – Н. Е. Марков 2-й и С. С. Пуришкевич), была бы нецелесообразной при осуществлении «демократического курса», принципы которого декларировались Особым Совещанием и самим Главкомом. Поскольку идеология Союза состояла в противостоянии «объединенного фронта» мелких и крупных собственников безземельным, «жадным до чужого имущества» «захватчикам» частновладельческих земель, то всякое попустительство «черному переделу», а тем более его законодательное оформление, вызывало сопротивление членов Союза.

Политический курс Правительства Юга России в 1920 г. предполагал уже не противостояние землевладельцев и крестьян-«захватчиков», арендаторов, а уравнение их в правах собственности на землю и, следовательно, признание совершившегося перераспределения земельной собственности. Это означало переориентацию врангелевского правительства от поддержки землевладельцев-помещиков на оказание помощи исключительно землевладельцам-крестьянам, организация которых возлагалась на структуры Крестьянского Союза России. Крымские же отделения Союза земельных собственников в 1920 г. практически ничем себя не проявили, и об их работе конкретных сведений почти нет[509].

Гораздо заметней проявилась активность Крестьянского Союза. Идея создания организации, способной объединить земледельческое население России, существовала задолго до 1920 г. Образованный еще в начале XX в. Крестьянский Союз активно участвовал в общественно-политической жизни, в том числе и в событиях революции 1905–1907 гг. При его содействии возникла т. н. «Марковская республика» в Волоколамском уезде Московской губернии. Члены «Союза» принимали участие в работе I и II Государственной Думы. После Февраля 1917 г. Крестьянский Союз поддерживал политику Временного правительства, его члены работали в местных земельных комитетах.

Созданный в Симферополе в июне 1920 г. Крестьянский Союз (7 июня в местной прессе была опубликована его «Декларация») не заявлял о безусловной преемственности от своего предшественника. Нигде в официозной прессе и в программных документах Союза этого не отмечалось. Но, как и во Всероссийском Крестьянском Союзе 1905 г., видную роль при его создании и в его руководстве играли общественные деятели. В Крыму роль учредителей взяли на себя бывший сподвижник Корнилова А. Ф. Аладьин (один из лидеров трудовиков в составе I Государственной Думы), журналист В. Я. Уланов, возглавивший редакцию газеты «Крестьянский путь» («деятель по народному образованию из крестьян Московской губернии»), профессор Таврического Университета П. В. Слезкин, крестьяне А. Мациевский и Г. Хихля (они возглавляли делегацию крестьян к Врангелю накануне опубликования «Приказа о земле»). Считалось, что создание Союза отражало общую тенденцию политической жизни Европы, отличавшуюся «растущей ролью земледельческого класса». «Не только в России, но и во всей Западной Европе крестьянство после войны выдвинулось на политическую авансцену». «Аграрные партии» существенно укрепляли свои позиции в Болгарии, Чехии, Польше, Франции и «постепенно… становились опорой национальной власти». Уланов выступал активным сторонником создания «крестьянского государства»[510].

Весной 1920 г., еще до формального провозглашения Союза в августе, намечались формы работы будущей организации. Наибольшей активностью при этом отличался бывший присяжный поверенный, сотрудник герцога С. Н. Лейхтенбергского, Государственный контролер Южной армии в 1918 г. М. Е. Акацатов. По свидетельству главы военного и морского духовенства епископа Вениамина (Федченкова), он считал себя автором «земельного закона». Вряд ли правомерным будет утверждение о непосредственном авторстве Акацатова (как известно, законодательные акты «земельной реформы» создавались комиссией сенатора Глинки), но совпадение идей «инициатора» Крестьянского Союза и общих принципов аграрно-крестьянской политики врангелевского правительства примечательно. Правда, в частной переписке с Г. А. Алексинским Акацатов отмечал, что «земельный вопрос решен нами приблизительно в том духе, в каком составлен закон этот в Крыму. Составлял крымский земельный закон я». Но в опубликованных воспоминаниях Акацатов заявлял более объективно: «П.Н. Врангель сначала согласился со мной; провел, хотя и в исковерканном виде, составленный мною «земельный закон»; согласился на введение Волостного Земства, но дальше не пошел». Созданный в Крыму Союз Акацатов называл «фальшивым» и обвинял крымских «генералов» в дискредитации идеи всекрестьянской организации. Акацатов вполне разделял точку зрения о возможности создания будущего Всероссийского Учредительного Собрания на основе региональных выборов: «Создать кусочек настоящего Учредительного Собрания, Всероссийский Земский Совет, передать всю власть «мужикам», а остальным интеллигентам – драться на фронте». Еще в 1918–1919 гг. он, по его словам, предлагал Деникину и Романовскому усилить представительное начало (через органы казачьего самоуправления) в политической системе Белого движения, «составив из Кругов и Рад истинное Народное Представительство…, увеличивать его выборами в очищенных от большевиков местах…, опереться на казачьи Круги и Раду, через Совет Союза Казачьих Войск привлекая затем выборное крестьянство и совершенно отбросив «деятелей» (политических. – В.Ц.)»[511].

Акацатов предложил политико-правовой проект, согласно которому в России следовало установить политический строй на основе традиций самобытного самоуправления, «волость» – вот тот элемент, опираясь на который нужно было создавать новую политическую систему. По мнению Акацатова, «ни «комитеты бедноты», ни «коммунистические ячейки» не уничтожили самого понятия Волости, и таковая, только несколько под другим названием, все-таки существует… – чрезвычайно крепкое учреждение и, несомненно, спасенное своей выборностью. И при сравнении Волости с казачьим укладом жизни надлежит признать, что наш народ в толще своей очень привержен к выборному началу и такое начало уважает, ибо и казаки держались дольше всех лишь благодаря своим Кругам, в основе которых лежат те же Волостные, Станичные сходы… Следовательно, установив порядок в каждой Волости, мы установим порядок в основе Государства нашего, в деревне, то есть почти по всей России». Предложенный Акацатовым проект «получения Представительного Учреждения, выявляющего «волю народа», предполагал систему выборов, близкую, по существу, к избирательной системе, разработанной в 1920 г. для проведения выборов волостного и уездного земства: Сельские сходы из домохозяев в возрасте от 21 года избирают гласных Волостного земства, а Волостное земское собрание «избирает из числа своих гласных» уездный земский совет. Поскольку, по мнению Акацатова, соотношение городского и сельского населения в России было 1:9, то уездные земские советы «из числа своих членов» избирали 90 %, а городские (местечковые, посадские) – 10 % членов Областных (губернских) земских советов соответственно. При этом городские советы должны были состоять из бывших гласных городских дум. Голосование предполагалось провести «на месте постоянного своего жительства». Областные земские советы, в свою очередь, избирали (опять же «из своей среды») 90 % членов Всероссийского Земского Совета, а Областные городские советы —10 % членов Всероссийского Земского Совета. Таким образом достигалось «неподдельное народное представительство, выражающее истинную «волю страны», то есть народа».

Количество членов Всероссийского Земского Совета устанавливалось в соответствии с прежним законом о числе членов Государственной Думы, а численность членов Областных, Уездных Земских советов и гласных Волостных земств определялась дореволюционным законодательством о числе гласных губернских, уездных и волостных земских собраний. Избранные в «вышестоящие» земские учреждения заступались «соответствующим количеством заместителей».

Таким образом, в процессе создания «временной всероссийской власти» («впредь до выявления стремлений народа и окончательного установления им образа правления в России») местный ее уровень был бы вполне сформирован. Волостное земство избирало волостную земскую управу, компетенция которой принципиально отличалась от земских полномочий предреволюционного периода тем, что в «отсутствие государственных служащих» она осуществляла их функции (контроль за бюджетом, производство реквизиций, поставок для армии и др.). Аналогичные полномочия, связанные с административной деятельностью, выполнял уездный земский совет, контролируя «все бывшие уездные государственные (административные) учреждения, за исключением Суда и Проверочных (контрольных) учреждений». Областной Земский Совет, возглавляемый председателем (выборный от уездных земских советов) с двумя заместителями (от земского и городских советов), представлялся как «учреждение хозяйственно-управительское», в ведение которого переходило «все Земское Областное Хозяйство, а равно – все Областные Государственные Учреждения, за исключением Суда и Проверочных учреждений». Что касается казачества, то здесь сохранялся «прежний уклад казачьего выборного управления с тем, что Круги и Рада Кубанского Войска избирают из своей среды Членов Всероссийского Земского Совета, а вместо Председателя Областного Совета, кроме Председателя Круга или Рады, избирают Атамана Войска». Очевидно, предполагалось, что Россия сохранит свой унитарный характер и в сфере национально-государственного строительства претензии регионов будут вполне удовлетворены возможностью проведения выборов. Акацатов считал, что «таким образом мы разделим обсуждение местных дел в Уездных и Областных Советах, и деревня и города будут разрешать эти дела отдельно».

Что касается «Всероссийского Земского Совета», то, составленный из представителей отдельных регионов, он с полным основанием будет признан «исключительно Законодательным Учреждением с правами Учредительного Собрания и будет представлять «именно подлинную «волю народа», а не своекорыстные достижения людей, свалившихся на голову местных жителей по воле каких-либо себялюбцев или проходимцев». Исключительно административно-распорядительными должны будут остаться полицейские функции и ограниченные полномочия «гражданского управления». Для их осуществления в подчинении у председателя Областного Земского Совета будут состоять помощник по гражданской части и начальник стражи (аналогичные должности вводились на уездном уровне). Исполнительная власть должна быть сосредоточена у «Правительства», «пользующегося доверием Народного Представительства и местных людей, ибо все распоряжения, все меры будут приниматься сообразно выяснившихся требований местной жизни и проводиться через местных же людей». Судебная власть – «суд и проверочный отдел» (государственный контроль), – по мнению Акацатова, «сразу становятся независимыми и лишь первоначально назначаются Правительством с тем, чтобы в дальнейшем действовать независимо от учреждений проверяемых и быть зависимыми лишь от Главы Государства».

Данный проект нашел отражение в земельной, и особенно земской, реформе, хотя и нельзя с уверенностью утверждать, что к ее разработке Акацатов имел непосредственное отношение. И позднее, в Зарубежье, он не терял надежд на активизацию общественно-политической деятельности российского крестьянства, на успех «зеленого движения», которое, по его убеждению, могло стать подлинно демократической альтернативой большевистскому режиму[512].

«Официальный» Крестьянский Союз России по своему составу и структуре представлял собой более упрощенную в сравнении со своими предшественниками организацию. Цели, структура, задачи КСР были кратко сформулированы в «Двенадцати заповедях Крестьянского Союза России», опубликованных в первом номере газеты «Крестьянский путь». Общая цель создания этого Союза определялась однозначно: помощь правительству в устроении сельского хозяйства на началах крестьянской собственности на землю, признание внепартийности, аполитичности собственных позиций, необходимость подъема производительности земледелия, распространение агрокультурных знаний в среде крестьянства. Примечательно, что внепартийность, признание частной собственности на землю фигурировали и в уставе Союза земельных собственников[513]. Но новый Крестьянский Союз больше внимания в своей пропаганде уделял тезису о превосходстве крестьянского, зажиточного хозяйства в сравнении с помещичьим, что вполне согласовывалось с принципами аграрного законодательства правительства Врангеля. В своем представительстве Крестьянский Союз ориентировался на местное крестьянство, и низшей ячейкой его организационной структуры были село, волость или национальный округ, колония и др. При всей зависимости от центрального управления финансирование деятельности «Союза» шло практически исключительно за счет отчислений местных отделений и пожертвований частных лиц.

В развернутом плане «Основ Крестьянского Союза России» говорилось, что «Союз… выявляет организованную волю и интерес государственно-мыслящего крестьянства» и поэтому «должен быть независимым и недоступным для воздействия всяких чуждых крестьянству сил и влияний, откуда бы они ни исходили». Цели Союза подразделялись на «хозяйственные», «политические» и «культурные». К первым относилось «развитие на основах крестьянской земельной и хозяйственной собственности хозяйственного благосостояния крестьянства как источника материально-культурного благополучия крестьян и экономического возрождения России». Союз позиционировался как «беспартийная в политическом смысле организация, исключающая все, что может разъединить крестьянство». Следовало «объединять крестьянство России в политически организованную силу, влияющую на проведение в жизнь крестьянских интересов в общественной, социальной и государственной жизни и строительстве России, выявлением мнения и воли организованного крестьянства через свои союзные организации и через своих представителей в общественных, земских и государственных учреждениях страны». В «культурном отношении» намечался «подъем культурного уровня крестьянской среды путем образования культурных и просветительных учреждений и учебных заведений, жизненно приспособленных к хозяйственно-бытовым условиям крестьянства вообще и отдельных его групп в частности, а также развитием политического самосознания крестьянства»[514].

С выходом в свет первого номера «Крестьянского пути» на его страницах постоянно публиковались обращения, призывы к крестьянам: «Поддержите Ваш Союз, независимую организацию тружеников-земледельцев»; «Организуйте в селах отделения Крестьянского Союза. Союз – ваша сила, защита от насильников, залог вашего духовного и экономического процветания. Порядок организации простой: собирайте сходы и зачитывайте на них декларации – заповеди Крестьянского Союза и читайте руководящие статьи газеты «Крестьянский путь». Составляйте приговоры об открытии у вас в селе или в волости отделений Союза и списки записавшихся членов. Собирайте с записывающихся единовременный сбор – 1000 руб. на организацию дел Союза. Посылайте своих представителей с приговорами, взносами за разъяснениями и с другими поручениями в Центральный Совет Учредителей. Выписывайте 1–2 газеты на селение. В союзе – сила. Чем крепче единение, тем больше сила».

Уже в конце июля 1920 г. ряд местных органов волостного управления заявили о создании у себя отделений Крестьянского Союза. Как правило, первичная работа ячеек Союза сводилась к установлению денежного обложения земельных участков в фонд кассы отделения. Членский взнос предполагался в 100 рублей с десятины (сумма весьма незначительная в белом Крыму 1920 г.). Эти средства предполагалось разделить следующим образом: 1/3 суммы отчислялась в центральное управление Союза для организации «культурно-просветительской и агрономической помощи», а остальные 3/4 взносов распределялись между местными отделениями Союза.

К концу сентября оформилась организационная структура организации. Помимо Центрального Совета учредителей были созданы политический, агитационный, торговый, промышленный, земельный и земский отделы, а также секретариат. 24 сентября 1920 г. был утвержден Устав Центрального кооператива Крестьянского Союза – его хозяйственной структуры. Членами кооператива могли стать только члены Крестьянского Союза. Вступительный взнос составлял 1 тыс. рублей, паевой взнос – 20 тыс. рублей. Председателем кооператива был избран редактор «Крестьянского пути» В. Я. Уланов, товарищем председателя – С. В. Глебов, секретарем – профессор Слезкин, казначеем – Г. У. Хихля. Правление состояло из лиц, напрямую связанных с газетой, ставшей учредителем кооператива. На этом же собрании был утвержден план операций по товарообмену с заграницей. Было предложено заключить с Управлением торговли и промышленности договор о поставке зерна через посредство кооператива. Из валютной выручки 30 % отчислялось в кассу Союза, пополняемую за счет частных взносов крестьян. Уже через неделю после образования кооператива появились объявления о продаже сельскохозяйственной техники на складах Союза: «Крестьянский Союз России предлагает мануфактуру, кожи, обувь, сельскохозяйственные орудия, железо, керосин, нефть, готовую одежду и прочие товары иностранного изготовления в обмен на ячмень и другое сырье сельскохозяйственного производства. Операции должны проходить только с уполномоченными от сельских обществ лицами, имеющими у себя списки и сроки поставки к ближайшему порту или станции»; «Симферопольский склад Крестьянского Союза получил механические плуги «Сакка», бороны «Зиг-Заг», пололки, плуги «Буккера», четырехременные нефтяные двигатели для локомобилей, а также косы, лопаты, вилы, топоры и огородные семена». Однако развернуть работу кооператив смог лишь за неделю до начала «крымской эвакуации». Помимо торгово-закупочной деятельности предполагалось также «открыть в городах лавки «Крестьянский Союз – городу» для борьбы со спекуляцией и нормального снабжения городов дешевыми сельскохозяйственными продуктами». При Центральном Совете Союза создавалось Бюро юридической помощи, которое должно было давать бесплатные юридические консультации, а также составлять ходатайства, иски в судебные органы от имени крестьян. На средства Крестьянского Союза предполагалось открыть бесплатные читальни в городах и селах Крыма. На специально организованных «Союзом» курсах пропагандистов земельного законодательства Правительства Юга России было подготовлено к осени 1920 г. несколько сот человек, отправленных затем в местные земельные советы[515].

Отделения Союза обычно открывались там, где уже работал волостной совет, а большинство крестьян поддерживало аграрную политику правительства. В то же время для очень многих на селе оставались смутными представления о конкретной программе организации. Поэтому инициатива в деятельности Союза в большей степени исходила «сверху», со стороны руководящих органов Союза и редакции газеты «Крестьянский путь». Это выразилось и в том, что при сравнительно большой активности в выборах земельных советов, открытие местных отделений Союза шло медленными темпами (из 90 волостных советов, отделения Союза открылись лишь при 6 из них)[516]. Необходимость создания крестьянской внепартийной организации, направленной на защиту интересов земледельческого населения, равно как и идея создания некоей самостоятельной «крестьянской партии», были популярны в белом Крыму 1920 г. Насколько смог бы Союз за несколько месяцев до «крымской катастрофы» стать подобной организацией, представляется сложным. Татарское население активно поддерживало инициативы Союза. А немцы-колонисты не торопились вступать в его ряды, опасаясь ущерба собственным корпоративным интересам.

Тем не менее его работа была эффективной в тех селах и волостях, где создавались местные отделы. Союз пользовался поддержкой со стороны Управления земледелия и землеустройства, хотя многие чиновники из Управления торговли и промышленности опасались потенциально возможного «полевения» идеологии Союза (по аналогии с его «предшественниками» в России начала века) и роста спекулятивных интересов «в ущерб государственным». Имеются свидетельства о встречах Врангеля с представителями Союза. «Крестьянский путь» стал популярной газетой, ее читали даже в штабе Главкома, считая органом, «объективно отражающим положение дел в Таврии и отношение населения к армии»[517]. Возможно, в условиях последующего распространения земельной реформы Крестьянский Союз России действительно стал бы структурой, выражающей интересы не только таврического крестьянства. Однако осенью 1920 г. крестьяне все-таки предпочитали использовать в своих нуждах выборные земельные советы и волостные земства, оказавшиеся для них более близкими и авторитетными. В целом, при более стабильном и длительном существовании белого Крыма неизбежно происходило бы создание новых или возрождение и развитие прежних общественно-политических структур, отвечающих аграрной политике южнорусского Белого движения. Показателен и тот факт, что члены Союза (за редким исключением) остались в Таврии, отказавшись эвакуироваться с Русской армией, но их последующая судьба неизвестна.

Глава 12

Итоги политического развития Крыма в 1920 г. Перспективы эволюции политического курса в Зарубежье (конец 1920 – середина 1921 г.).

«Врангелевский период» завершился в начале ноября 1920 г. В историографии отражено мнение, что это был наиболее удачный и перспективный период, если не во всем российском Белом движении, то, во всяком случае, в южнорусской его части. Принято считать, что именно в это время началось преодоление тех «пороков» и «ошибок», которые были допущены антибольшевистскими силами на протяжении предшествующих лет гражданской войны. Однако следует иметь в виду, что «врангелевская» политическая программа лишь развивала уже сложившиеся в 1918–1919 гг. принципы политической программы Белого движения, отнюдь не отрицая их. Это отразилось и в структуре управления (сильная единоличная власть), и в «национальном вопросе» (возможность признания фактической независимости возникших после октября 1917 г. «государственных образований», признание федерации), и в судебно-следственной системе (разделение полномочий военной и гражданской юстиций, прокурорский надзор за деятельностью органов правопорядка), и в системе местного самоуправления (демократизация «низового» звена (волости) при сохранении определенного административного контроля), и в аграрно-крестьянской сфере (закрепление за крестьянами «захваченной» ими земли в собственность, но за выкуп). Разница состояла лишь в отношении к последовательности при реализации запланированных мер (не дожидаясь созыва Учредительного Собрания, осуществлять назревшие преобразования), а также в способах проведения в жизнь тех или иных приказов и распоряжений Главкома как в военной, так и в гражданской области. На «острове Крым» требовалась решительность и вместе с тем последовательность в осуществлении «нового курса», готовность отказаться от безусловного понимания лозунга «непредрешения», чего в действительности не всегда хватало предшественникам Врангеля.

12 октября 1920 г. Правитель Юга России и Главком Русской армии издал развернутый приказ № 179 (см. приложение № 20), в котором излагались основные результаты работы Правительства Юга России за полугодовой период, прошедший после отставки Деникина. В нем, в частности, отмечалось, что возможности осуществления политического курса сдерживались военными обстоятельствами, несмотря на которые в сфере гражданского управления удалось провести необходимые преобразования. «Программа» содержала следующие общие положения: «Благо и свобода народа; внесение в русскую жизнь оздоровляющих начал гражданского строя, чуждых классовой и племенной ненависти; объединение всех уцелевших от разгрома живых сил России и доведение военной и идейной борьбы до того желанного часа, когда русский народ властно выразит свою волю: как быть России». В отношении «кадровой политики» подтверждались идеи беспартийности: «Для проведения этой программы мне нужны люди, сильные духом, знающие народную жизнь и умеющие ее строить. Партийная или политическая окраска их для меня безразлична: были бы преданы Родине и умели бы разбираться в новых условиях… В правительственной работе, как и на фронте, вся суть – в людях».

Наибольшее значение Главком придавал земельной и земской реформам: «Этими актами заложены основы государственного строя новой России, прочно закреплен мир с народом, необходимый для успеха войны с его поработителями. Образование земельных советов и начавшееся укрепление земель за новыми собственниками стали фактами. Земельная реформа, обещанная разными правительствами, впервые осуществляется на территории Русской армии. В свою очередь, земская реформа призвала новые широкие слои народа заново налаживать русскую жизнь». В судебной сфере основное значение придавалось факторам усиления правительственного контроля: «Восстанавливается правосудие. Расширена деятельность мировых судей; преобразованы и объединены учреждения государственного и уголовного розыска; обеспечен надзор за точным соблюдением закона и моих приказов».

Подчеркивалось значение новой модели управления, строящейся на основе Соглашения с казачьими атаманами, и отмечался общегосударственный, всероссийский статус власти: «Обеспечено взаимное понимание и заключены братские соглашения между правительством юга России и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани. Налаживаются дружеские связи с Украиной. С Дальнего Востока откликнулся атаман Семенов, добровольно подчинившийся со своей армией моему политическому руководству как Всероссийскому. За это же короткое время достигнуто признание власти Правителя Юга России со стороны дружественной нам Франции – сделан первый шаг к возвращению России в семью культурных европейских держав».

Основными проблемами Главком считал экономические и финансовые: «Главная задача, на которую нужно теперь налечь со всей энергией и упорством, – это задача воссоздания разрушенной экономической жизни… Обесценение денежных знаков приняло характер народного бедствия… Недостаток товаров замедляет поступление из деревень хлеба. Грозит опасность дальнейшего сокращения запашек… Равновесие между городом и деревней нарушено. Положение рабочих требует серьезнейшего внимания и участия. Общие условия культурной городской жизни расстроены; дороговизна пропитания делает положение интеллигентных тружеников еле переносимым… Необходимо последовательно улучшать все стороны хозяйственного быта и управления».

Выходом из создавшегося положения, по мнению Врангеля, могло стать не только более активное вмешательство государства в экономику, но и поддержка со стороны самоорганизующихся общественных сил, прежде всего земства, кооперации и профсоюзов, а также поддержка авторитетных ученых, политиков, экономистов (Финансово-Экономическое Совещание в Севастополе). В этот курс вполне вписывались реформирование уездного земства и городского самоуправления, активизация Совещаний государственных и общественных деятелей и Крестьянского Союза. «Выход должен быть найден, помимо общих финансово-экономических мер, и путем организации деятельной самопомощи, при широком содействии государства, которое я заранее обещаю», – писал Главком. Cотрудничество с общественными структурами представлялось, в частности, в форме «привлечения крестьянских товариществ и союзов к непосредственному участию в обмене зерна на привозимые из заграницы товары». «Съехавшиеся в Севастополь на мой зов видные деятели финансового и промышленного мира подтвердили правильность намеченного нами пути. Советы их, я надеюсь, ускорят достижение нашей цели: дать населению главное – хлеб и порядок… Намеченные задачи требуют усиленной работы, плечом к плечу с земством, при поддержке государственно настроенной научной и общественной мысли». «России нужна здоровая жизненная энергия. Будем беречь ее источники – религию, культуру, школу; будем готовить для России деятельную и знающую молодежь и ревностно оберегать святыню народных надежд – Церковь»[518].

Таковы были перспективы внутриполитического курса. Что же касается «международного статуса» Правительства Юга России, то здесь положение было менее оптимистичным. Ведь даже признание его «де-факто» Францией свидетельствовало не столько о признании белого правительства как центра всероссийской «борьбы с большевизмом» (на что надеялись белые политики и военные), сколько о следовании политике признания и поддержки государств, образовавшихся на западных и южных границах России после 1917 г., в частности государств «Малой Антанты», в состав которой могло войти и врангелевское правительство. В условиях советско-польской войны это означало бы создание т. н. «санитарного кордона» против Советской России. Примечательно, что на запланированных международных конференциях в 1920 г. участие представителей Правительства Юга России предполагалось лишь в качестве делегатов от Крыма. Несмотря на то что 31 октября между Врангелем и графом де ла Мартеллем и адмиралом Дюменилем (командующий французской эскадрой Средиземного моря прибыл в Севастополь 28 октября) было подписано соглашение о приеме Францией «под свое покровительство» всех покидающих Крым военных и гражданских лиц (утверждено французским правительством 4 ноября 1920 г.), уже в конце ноября Ж. Лейг заявил о невозможности выполнять какие-либо обязательства в отношении «правительства генерала Врангеля, ввиду поражения его армии». Русские эмигранты, таким образом, не получили ожидавшийся статус «протежэ» и вошли в категорию «прочих иностранцев», ограниченных в правах на получение работы и передвижение[519].

Несмотря на это, Врангель осенью 1920 г. вполне мог провозгласить свою власть в качестве всероссийской – в ее внутреннем «антибольшевистском» понимании. То, что такая тенденция существовала, подтверждает, в частности, образование в Константинополе – на основе Правительства Юга России – Русского Совета, официально провозгласившего свою правопреемственность от всероссийских государственных органов власти[520]. Анализ политического курса на белом Юге был бы неполным без обращения к истории этой структуры управления. В нескольких изданных в 1921 г. в Париже брошюрах описывалась предыстория, определялись статус и полномочия Русского Совета.

Еще 15 ноября 1920 г. собрание представителей русских общественных организаций Константинополя единогласно приняло предложенную бывшим членом Государственной Думы, ЦК кадетской партии и сопредседателем Константинопольской кадетской группы Н. В. Тесленко резолюцию, согласно которой «борьба с большевизмом» считалась «продолжающейся», а «в лице генерала Врангеля» видели, «как и прежде, главу Русского Правительства и преемственного носителя власти, объединяющей русские силы, борющиеся против большевизма, во имя правды, культуры и русской государственности».

29 ноября 1920 г. в письме-рескрипте на имя Кривошеина Врангель заявлял, что «Правительство Юга России мною расформировано». Генерал отмечал свое «глубокое нравственное убеждение, что в области гражданского управления основная линия поведения была взята нами правильно». Но поскольку «события последних дней переносят временно центр тяжести ближайших задач за пределы внутреннего управления», Врангель просил Кривошеина поехать в Париж, с целью «помочь там общему делу». Главком считал весьма актуальной задачу международного представительства интересов белого Юга в условиях потери «государственной территории». Однако бывший премьер оказался в состоянии тяжелой физической усталости, скептически оценивал перспективы руководства Врангелем и вскоре «отошел от дел». «Сломленный пережитым, потеряв двух старших сыновей в Добровольческой армии, Кривошеин скончался 28 октября 1921 г. в Берлине, в возрасте 64 лет»[521].

Но «гражданская власть» нуждалась в оформлении, хотя бы номинальном. В принятом 11 марта 1921 г. «Воззвании» Главкома Русской армии отмечалось, что Русский Совет «осуществляет преемственную Русскую Власть – в полном единении Главнокомандующего Русской Армией с общественными силами – Русскую Национальную мысль». Совет должен был «представлять собой организованную общественность». В принятом «Положении о Русском Совете» (12 марта 1921 г.) перечисленные выше тезисы были развиты. Определение власти самого Врангеля давалось в следующей форме: «Преемственная Русская власть осуществляется Главнокомандующим Русской Армией в единении с общественными силами, борющимися против большевизма и объединенными в Русском Совете». Определялось распределение властных полномочий («военных» и «гражданских») в Совете: «Главнокомандующий, совместно с Русским Советом, осуществляет политические задачи, гражданское управление, сохранение всех сил и средств, необходимых для воссоздания будущей России, защиту прав и интересов русских граждан на чужбине и заведывание финансами», но при этом «вопросы военного управления ведению Русского Совета не подлежат».

Состав Совета включал «членов по избранию» от общественных организаций, представителей казачества и горских народов – 2/3 от общего числа членов Совета. 1/3 состава назначалась самим Главкомом. С правами совещательного голоса в заседаниях Совета могли участвовать также представители высших гражданских властей и военного командования («заведующие отдельными частями управления», начальник штаба Главкома, командующие армиями и флотом и командиры корпусов). Членство «по избранию» предполагало представительство «от казачества (впредь до пересмотра Соглашения 22 июля 1920 г.)» – трое от Дона, Кубани и Терека, один – «от горских народов» и 16 членов представляли собой «общественные организации», распределявшиеся, в свою очередь, следующим образом: от объединения бывших Законодательных Палат («Парламентский Комитет») – 6 членов (показательно, что Врангель первый среди белых военных и политиков, начиная с весны 1917 г., признал членов бывших Государственной Думы и Государственного Совета выразителями «интересов власти»); от Земского, Городского союзов, Торгово-промышленного комитета, Финансового союза и Русской Академической группы выдвигалось по 2 члена; 10 человек входили в Совет «по приглашению Главнокомандующего». Таким образом, главной чертой Совета был его общественно-представительный характер, преобладание в нем членов, в той или иной форме связанных с работой в общественных организациях, как политических, так и профессиональных. Следует отметить, что, например, созданное в Париже «Объединение земских и городских гласных», в состав которого могли «входить все русские граждане, имевшие звание земского, волостного или городского гласного по избранию местного населения на основании действовавшего во время избрания избирательного закона», обеспечивало Главкому необходимую поддержку со стороны «общественности». Членами Объединения были В. Д. Кузьмин-Караваев, Н. В. Дмитриев, братья Гучковы, Н. В. Тесленко, Н. Н. Шебеко, В. С. Налбандов, Н. И. Шидловский, князья А. Д. Голицын, Н. Б. Щербатов, М. А. Куракин.

Совет созывался на год и выполнял представительно-совещательные функции при Главкоме, возглавлявшем его. Как отмечалось позднее в обращении-декларации от 7 апреля 1921 г., «оставляя за собой всю полноту власти и распоряжения в области дел военных, Главнокомандующий делит бремя дел политических, гражданских, финансовых и иных с Русским Советом, председателем коего он является». Постановления Совета принимались простым большинством голосов и передавались на утверждение Врангеля. Главком мог отклонить любое решение Совета и даже преодолеть его квалифицированное (2/3 голосов) большинство посредством роспуска и назначения новых выборов. Подобные полномочия Главкома не могли не вызвать оппозиции со стороны части «общественных сил». Примечательно обсуждение «Общих Положений» о Совете на заседаниях Константинопольской группы кадетской партии (10 и 17 марта 1921 г.). Выступивший с докладом П. П. Юренев отметил, что Совет необходимо наделить не совещательными полномочиями, а сделать «органом управления с решающим голосом», ссылаясь при этом на мнение Парламентского Комитета и Политического Объединенного Комитета (ПОК), убежденного в важности ограничения диктаторских полномочий Главкома. Тесленко подтвердил опасность превращения Совета в «совещание по беженским делам с неопределенными функциями» и отметил, что подобные намерения характерны для «правых представителей Парламентского Комитета»: «Старорежимные деятели влияют на генерала Врангеля, а через него и на армию. Для них до сих пор идея Самодержавия священна, а Главнокомандующий является временным носителем этой идеи» (примечательная оценка формулы «через диктатуру к монархии». – В.Ц.). «Работать вместе с Врангелем, – резюмировал Тесленко, – мы можем лишь тогда, когда общественности будут переданы решения вопросов политического и гражданского управления». По мнению кадетской группы Совет был необходим, но не как носитель «всероссийской преемственной власти», а лишь как «высший орган антибольшевистского правительства в Константинополе». И. С. Лукаш предупредил, что «вхождение в Совет» – это «возможность генеральских авантюр», а С. Э. Бобович, находясь под впечатлением восстания в Кронштадте, заявил, что «после Кронштадта генерал Врангель умер», а участие в Совете имеет смысл только для того, чтобы «сохранить армию, как носительницу устоев русской интеллигенции, как нашу силу, с которой надо идти в Россию, чтобы там поставить порядок и право в хаосе». Разделяя мысль об «использовании армии для установления правопорядка в хаосе», В. М. Бухштаб отметил, что поскольку «отсечь» Врангеля от армии невозможно («он та пчелиная матка, которая спаивает армию»), то «надо идти с Врангелем, положив на него предварительно узду». Однако итогом обсуждения стала вполне лояльная резолюция, согласно которой в Совет, не меняя «Положения» о нем, необходимо «для придания надлежащего веса и значения привлечь в его состав авторитетных политических и общественных деятелей не только Константинополя, но и Парижа, Берлина и других центров». Невзирая на критику со стороны кадетской группы, позиция Врангеля в отношении полномочий и предназначения Совета осталась неизменной[522].

Открытие Русского Совета состоялось после торжественного молебна, совершенного архиепископом Курским Феофаном и епископом Севастопольским Вениамином 5 апреля 1921 г. в здании российского посольства в Константинополе. Состав Совета по выборам от Парламентского комитета включал в свой состав известного деятеля ЦК трудовой народно-социалистической партии, фактического руководителя бывшего Союза Возрождения России профессора И. П. Алексинского, деятеля Союза земельных собственников, бывшего члена Совета Государственного Объединения России графа А. В. Мусина-Пушкина, экономиста П. Н. Савицкого, Г. В. Скоропадского и В. В. Лашкевича. От Земского Союза входили И. И. Антонов и граф И. А. Уваров, от городских гласных – В. Ф. Малинин и В. Знаменский; от Торгово-промышленного союза – Н. А. Ростовцев и Т. А. Шамшин. Членами Союза «по приглашению» Главкома стали В. В. Шульгин, князь П. Д. Долгоруков, Г. А. Алексинский и атаман Уральского казачьего войска генерал-майор В. С. Толстов. Позднее Шамшин был заменен Н. Н. Львовым. Из Парижа в качестве представителя Парламентского Комитета был делегирован А. И. Гучков. С правом совещательного голоса в работе Комитета принимали участие командиры 1-го Армейского и Кубанского корпусов генералы Кутепов и Фостиков, а также и. д. начальника штаба Главкома генерал-майор П. А. Кусонский. Из «гражданских лиц» – С. Н. Ильин, А. И. Пильц, Е. А. Балабанов и В. К. Пуницкий. От прежних структур Правительства Юга России оставались четыре отдела гражданского управления при Штабе Главкома (политическая часть во главе с С. Н. Ильиным, беженская часть во главе с С. П. Шликевичем, финансовая часть во главе с Е. М. Балабановым и контрольная во главе с В. К. Пуницким).

Открывая заседание, Врангель отметил, что Совет – это «орган…, более полно отражающий общественность». Его главной задачей становилось попечение об армии и беженцах, выехавших из России и теперь фактически брошенных на произвол судьбы. Так же важными становились проблемы международной политики, особенно в вопросах территориальных и касавшихся финансовых обязательств. Врангель определил как «мнимое представительство России в лице Совнаркома» и при этом отметил, что Совет должен «предостеречь державы о недействительности признаний, поспешивших закрепить вызванные Смутой преходящие явления временного распада России». Был избран Президиум Совета в составе старшего председателя И. П. Алексинского и второго товарища председателя графа В. В. Мусина-Пушкина. Секретарем Совета стал В. В. Лашкевич. «Канцелярско-административную работу» осуществляло Управление делами Совета под руководством бывшего члена Государственной Думы юриста А. А. Демьянова. В самом Совете было избрано три комиссии: Общих дел (Н. А. Антонов, Т. А. Шамшин и В. М. Знаменский), по расселению беженцев (П. Н. Савицкий, Н. Н. Львов и В. В. Мусин-Пушкин) и финансовая (В. В. Мусин-Пушкин, В. Ф. Малинин, В. В. Лашкевич).

Для Главкома важным оставался принцип внепартийности в деятельности Совета – характерное для программы Белого дела условие. «Деятельность Совета должна протекать вне обособленных домогательств партийных образований», которые, считал Врангель, «давно обратились в пережитки, утратившие смысл прежнего своего предназначения». Эту же идею оправданности надпартийных общественно-политических структур высказал И. П. Алексинский: «Бессмысленные старания: навязать великому народу свою партийную программу, безумный и преступный опыт насильственного социального переворота – довели почти до предсмертной агонии государственный организм России»; основанием деятельности Совета должно стать «соглашение Главнокомандующего с представителями русской общественности». «Мы принадлежим к различным политическим течениям от государственно мыслящих социалистов до лиц, преданных идее конституционной монархии, – отмечал Алексинский, – Русский Совет станет центром объединения всех русских граждан, которые стремятся к восстановлению русской государственности».

Важные положения, касающиеся полномочий Совета, содержала речь князя Долгорукова. Считая, что называть Русский Совет «парламентом» неправомерно: «Главная работа всякого парламента – законодательство, а в своеобразных условиях наших чисто законодательной работы… не предвидится: нет территории для проведения законов, да и всуе писать законы, раз нет принудительного государственного аппарата, чтобы заставить граждан подчиниться этим законам», бывший председатель Севастопольского отделения Совещания государственных и общественных деятелей обозначил «первую задачу» Совета как «улучшение положения и закрепление существования Русской армии…, а также сохранение государственной власти, на эту Армию опирающуюся, и… попечение о всем гражданском населении».

Общественный характер созданного Совета рассматривался и как проявление преемственности в следовании концепциям, присущим правоцентристскому Совету Государственного Объединения России, Национальному Центру и левоцентристскому Союзу Возрождения России. В принятом Обращении к Русской армии отмечалось, что «в Русском Совете есть люди различных партий – социалисты государственники, кадеты и правые. В нем представлены бывшие члены Законодательных Палат России, ее земские и городские выборные деятели, а также деятели науки, торговли и промышленности. В нем представлена и сама Русская Армия в лице ее Главнокомандующего и выдающихся ее вождей». Таким образом, намечалось создание модели, схожей, в частности, с коалиционным «Омским блоком» 1919 г., поддерживавшим Колчака. Напротив, идею монархического устройства будущей России изложил в своей речи Шульгин, представивший «хорошее государственное устройство» в образе пчелиного улья, во главе которого стоит «царица», а буржуазия – «трутни» – может «уничтожаться» в ходе «периодического пересмотра социальных отношений».

Но наиболее важные тезисы содержались в докладе Г. А. Алексинского, говорившего от имени «рабочих Петрограда». По его мнению, следовало обратить самое пристальное внимание на рост повстанческого движения в Советской России и на Украине («махновщина», «антоновщина», забастовки рабочих Петрограда). Русская армия должна поддержать антибольшевистский протест рабочих и крестьян: «Залогом нашего успеха является это единение между восставшими народными массами и военной силой, которая с самого начала большевизма несла свое знамя протеста и борьбы… Теперь рабочие и крестьяне прекрасно понимают традиции борьбы, воплощенной армией. И значение Русского Совета будет исторически громадным, если он сможет перекинуть тот мост, который создает связь между первым фазисом борьбы вооруженных сил и вторым фазисом – восстаниями народных масс». Эта же идея выделялась в вышеупомянутом Обращении к Армии: «Русский Совет напоминает Армии, что скоро может наступить час, когда восставший против большевистского правительства народ русский призовет ее для окончательной победы над большевизмом». Такая оценка значения повстанческого движения отражала специфику отношения к антисоветской работе на завершающем этапе Белого движения (1921–1922 гг.), когда поддержка отдельных подпольных центров сменялась поддержкой масштабных повстанческих движений.

7 апреля 1921 г. Совет принял обращение к «Русским людям на Родине и на чужбине». В нем уже содержались программные тезисы по основным направлениям внутренней политики, подчеркивалось, что аграрная политика будет строиться на признании крестьян «вольными собственниками», рабочая – на основе развития профсоюзов, национальная – на фундаменте обеспечения «всем народностям России свободы их развития в пределах их местных и национальных особенностей». «Не завоевание и мщение, а освобождение и единение – наш призыв. Но большевистская власть, опирающаяся на вооруженную силу, может быть низвергнута лишь силой оружия». В обращении «В Совет Лиги Наций» содержалось недвусмысленное указание на необходимость признания Русского Совета в качестве структуры, выражающей интересы русских беженцев не только в Константинополе, но и во всем Зарубежье. Заботясь о сохранении армии, Русский Совет опротестовывал действия французской оккупационной администрации, стремившейся к «распылению» располагавшихся в Галлиполи, на о. Лемнос и в Чаталдже частей 1-го армейского, Донского и Кубанского корпусов.

Создание Русского Совета подтвердило тенденцию политического курса южнорусского Белого движения, наметившуюся еще осенью 1920 г. – власть должна опираться на общественную поддержку. Антибольшевистская «общественность» («та ее часть», по словам Долгорукова, которая «всегда была верна… государственно национальным заданиям») создает структуры управления, ячейку будущей российской государственности. Аналогичная «схема» в создании структуры власти была в это же время использована и на Дальнем Востоке (Временное Приамурское правительство, созданное в мае 1921 г. на основе Несоциалистического съезда общественных организаций, прошедшего в марте того же года). В этом было принципиальное отличие от прежних моделей белой власти – военной диктатуры при опоре на армию, которая создает затем элементы «гражданской власти» или власть на основе правопреемственных структур, передающих свои полномочия новым органам управления. Для усиления легитимации следовало по-новому строить власть, опираясь не на армию, не на партию, не на право-преемственную структуру, а на «сговор общественных сил»[523].

Основная деятельность Совета сводилась к организации эвакуации русских военных и беженцев. Члены Совета генерал Шатилов и Львов смогли договориться с правительственными структурами Сербии и Болгарии о размещении в этих странах воинских контингентов. С правительством Чехословакии также было достигнуто соглашение о переезде. Русский Совет отказывался признать перевод армии на беженское положение, ссылаясь на примеры «правительств в изгнании» в годы Первой мировой войны (об ошибочности подобных планов предупреждал Нератова Михайловский сразу после эвакуации из Крыма в ноябре 1920 г.): «Русский Совет не может согласиться с положением, что вынужденное временное пребывание Русской армии за пределами национальной территории противоречит международному праву; недавние примеры в истории Бельгии, Сербии и Чехии за время Европейской войны дают достаточные основания для такого заключения». После того как значительная часть Русской армии и гражданских беженцев покинули Константинополь, переехав в Болгарию, Югославию и другие страны, приказом Главкома № 342 от 6 октября 1921 г. все дела по гражданскому управлению были переданы российским диппредставительствам в Константинополе и в Белграде[524].

Если Русский Совет осуществлял функции, связанные с решением практических задач по размещению беженцев и армии в странах Европы, то Русское Национальное Объединение стремилось обеспечить идеологическое обоснование политическому курсу Белого дела в 1921–1922 гг. Еще 27 января 1921 г. инициативная группа российских политиков и общественных деятелей, в том числе и бывших членов Всероссийского Национального Центра, составила проект созыва «общенационального съезда», призванного осуществить «национальное объединение русских за границей». Был создан оргкомитет съезда, в состав которого вошли известные представители общественно-политических структур Белого движения в 1917–1919 гг., члены бывших правительственных организаций и члены Русского Совета: В. Л. Бурцев, М. М. Федоров, Д. С. Пасманик, А. В. Карташев, Н. В. Тесленко, князь П. Д. Долгоруков, В. Д. Кузьмин-Караваев, П. Б. Струве, А. В. Тыркова. Показательно участие в оргкомитете съезда с последующим избранием в состав Русского Национального Комитета И. А. Бунина. 5 июня 1921 г. в Париже Съезд приступил к работе после панихиды «по павшим в борьбе с большевизмом» в соборе Св. Александра Невского. На съезде присутствовали в общей сложности 131 делегат и 213 гостей. Были произнесены приветствия от организаций, многие из которых существовали «формально», но многие имели и определенный «политический вес»: Ф. И. Родичев – от Национального Центра, А. В. Карташев – от Русского Национально-государственного объединения в Финляндии, Г. А. Алексинский – от с. д. группы «Единство», А. И. Гучков – от парижского и «от всех других парламентских комитетов» (берлинской и константинопольской групп), Д. С. Пасманик – от «Союза Освобождения и Воссоздания Родины», А. В. Тыркова – от лондонского «Комитета Освобождения России», А. Е. Котомкин – от Всероссийского Крестьянского Союза и др. Примечательно, что на первом же заседании было зачитано письмо от «кронштадтцев» (участников Кронштадтского восстания в марте 1921 г.), подписанное «начальником лагеря на о. Туркинсаари в Финляндии штабс-капитаном Бегичевым, присяжным поверенным А. Грузиновым и бывшим членом Кронштадтского военного совета Романовым, и от «Совета Съезда представителей несоциалистического населения Дальнего Востока», только что сформировавшего Временное Приамурское правительство во Владивостоке.

Съезд принял несколько резолюций, имеющих идеологический характер, относящихся к перспективам Белого движения. После доклада Карташева (главного сообщения, названного «Задачи, характер и программа Русского Национального Объединения») было признано необходимым создать «Объединение как политическую, надпартийную организацию, призывающую под свое знамя все организованные и личные силы русской нации». В условиях растущей популярности идей «сменовеховства» и «возвращения на Родину», а также в свете тезисов группы П. Н. Милюкова о бесполезности вооруженного противостояния с советской властью отмечалось следующее: «Не может быть никакого примирения между большевизмом, как системой насилия, восстановления рабства, попрания внутренней и внешней свободы человеческой личности, и культурным свободным государственным строем»; «первичной и главной задачей является возможно скорое свержение большевизма и избавление России от власти III Интернационала». В противовес же принятым на Рейхенгалльском съезде тезисам был выражен «решительный отказ от безжизненных стремлений восстановить безвозвратно рухнувший старый политический строй России» и дано разъяснение, что «подлинная народная воля сама должна установить тот или иной строй – в Учредительном Собрании, свободно избранном правильным всеобщим голосованием».

Русское Национальное Объединение сделало заявление, что оно берет на себя роль «объединяющего центра», который будет «служить общенациональным нуждам зарубежной России» и «ставит себе задачей активное и творческое участие в создании нового политического строя России после освобождения ее от ига коммунизма». Далее излагались основные положения будущего политического курса. Заявлялось, что при сохранении принципа «непредрешения» вопроса о форме государственного строя (то есть монархического или республиканского) «политический строй освобожденной России, полностью осуществляя идею конституционной демократии, должен быть основан на следующих началах: всеобщее избирательное право, полнота прав народного представительства, полная свобода и независимость Церкви». Перечислялись обширные гражданские, политические права, в том числе «свобода национально-культурной жизни», неприкосновенность личности и жилища», «свобода устного и печатного слова, союзов, собраний», «широкое местное самоуправление на демократических началах и усовершенствование административного управления государства путем установления ближайшей и органической его связи с самоуправлением». «Социальный строй» должен создаваться на основе «утверждения принципа частной собственности», «восстановления свободного экономического оборота и частной инициативы», «государственного упорядочения и правового закрепления перехода земель сельскохозяйственного назначения в руки крестьян на началах частной собственности».

Доклад Карташева во многом можно считать «вехой» в эволюции политического курса Белого движения, в период перехода от вооруженной борьбы на фронтах к «периоду Зарубежья». Признавая невозможность – в ближайшем времени – «возобновления борьбы» в самой России, Карташев считал насущно важным создание «широкой коалиции», характер которой не выражал бы «партийно-группового» представительства. Напротив, необходимо было преодолеть подобную узость и обеспечить осуществление «всероссийской национальной противобольшевистской коалиции времени Алексеева и Корнилова, Колчака и Деникина». Несмотря на то что поиски «зарубежных центров» объединения начались с апреля 1920 г., до тех пор, пока продолжалась «борьба в Крыму», такая коалиция была реальностью. Она давала «ощущение наличности некоторой общенациональной солидарности», поскольку имел место «самый факт существования свободной от власти III Интернационала части России, с защищавшей ее Русской армией и тяготеющим к этому факту во всех столицах мира дипломатическим аппаратом прежней Державы Российской».

Но «после эвакуации Крыма мы утратили остатки своего международного признания. Для Франции из союзников мы превратились в обременительное скопище беженцев. Англия и Германия заключили формальные договоры с правительством московских коммунистов, как с единственной реальной властью России… Нет у русских после Крыма и своего осязательного объединяющего центра в виде бывшей правительственной власти… Крымская трагедия подорвала и без того внутренне ослабевшую политическую коалицию, которая связала себя с судьбой Добровольческой армии»… Идеалом национального объединения, – утверждал Карташев, – является обладание своим собственным государством на своей собственной территории. Этого у нас сейчас нет… Мы находимся в промежуточном положении временных изгнанников из своего собственного дома…, мы с наибольшей естественностью должны искать необходимого центра для своего национального объединения в объединении характера политического, ибо политические начала по природе своей лежат на переходной границе между областью общественной и государственной… Единый авторитетный политический центр в силу своего «зарубежного» характера должен носить «непартийный» и «надпартийный характер».

Нация – вот тот политический, идеологический стержень, вокруг которого, по мнению Карташева, будет создана в будущем и государственная основа. В этом отношении нужно непременно сохранить «связь с Армией», для того чтобы «честь России была спасена», поскольку именно Армия является «сердцевиной русской нации». При этом «красная армия – не национальная армия», и «красная армия нуждается в амнистии». Поддержка Армии будет иметь и важные правовые последствия, поскольку после Брестского мира РККА утратила «всякое право преемственно участвовать в результатах Великой войны и в обеспечении, на почве старых и новых международных договорных обязательств, интересов России подлинной». «Только поднятие над Россией знамен белой армии исправит этот международно-правовой вывих России из ее исторического русла и из бесчестного мирового бандита сделает ее вновь честным кредитоспособным контрагентом».

При этом «в психике Национального Объединения» ни в коем случае не должно быть «духа мести». Восстанавливая новую Россию, «Национальное Объединение убило бы себя морально не только соучастием, но и попустительством низкого кровопролития». Сила национального союза – «в чистоте от мерзости погромов». Именно поэтому лозунгу «классовой борьбы» необходимо противопоставить лозунг «национальной борьбы»: «У нас должен быть… огонь любви к нации, к целому народу. Класс есть часть, восстающая на целое. Целое – народ, нация. Но объект чувства любви – не нация, как социально-государственная категория, а нация, взятая вместе с ее органическим, дорогим сердцу окружением, всем кровно-исторически-родным, несравненно-русским. Это – снимающее вражду классов и даже разницу кровей и народностей, всех объединяющее и всем доступное, простейшее начало единой Родины и единой великой общерусской культуры. Начало воистину демократическое. Не надуманная извращенно-мозговая, бездушная демократия Интернационала, а прирожденная, живая, всенародная, общероссийская демократия».

Примечательно, что критика Карташевым монархистов и защита общедемократических принципов вызвала ответную реакцию со стороны сторонников легитимизма. В «Открытом письме» писателя И. Наживина (бывшего социалиста, ставшего убежденным монархистом) обличалась позиция Национального Объединения: «У Вас не хватило даже мужества выговорить вслух то слово, которое у 95 % русских людей – и в том числе, вне всякого сомнения, и у Вас на языке, – от которого только и начинается тяжкая работа по восстановлению России: Царь». Съезд Национального Объединения, по мнению Наживина, «был Съездом благодушных русских интеллигентов, за которыми нация не пойдет… Безграмотному 150 млн народу… нужно будет не всеобщее избирательное право, с которым он не справится, как не справился при выборах в Учредилку, а твердая и разумная рука…, хорошая, трезвая, национальная школа. Не объятия с евреями и азербайджанцами и латышами, а восстановление мощи России, дабы никто не смел посягнуть на ее состояние, добытое кровью и потом многих поколений русских людей»[525].

В докладе В. Д. Набокова было отмечено «глубокое национальное, моральное и политическое значение верности принципу вооруженной борьбы и неизменной связи с Русской Армией». В суждениях о «белом терроре» говорилось, что «борьба должна вестись только (!) против большевистского правительства, а не против населения, ему подчиненного и поневоле, в силу самого устройства коммунистического строя, участвующего в его деятельности». Признавались «недопустимыми преследования за действия политического характера, совершенные в революционный период», а также «за участие в рядах красной армии». По докладам П. Б. Струве и С. С. Ольденбурга были утверждены тезисы экономической программы, основанной на «началах частной собственности и свободы хозяйственного оборота». Высказывалось убеждение в несостоятельности осуществления «каких бы то ни было социалистических программ и мероприятий на той ступени хозяйственного оскудевания, до которой низведена Россия». В докладе Ю. Ф. Семенова отмечалась необходимость «соглашения на основе правильной оценки общих экономических и политических интересов» общества при исключении «попыток механического насильственного принуждения».

Во внешнеполитическом курсе признавалось, что «на те государственные образования, территории которых входили полностью или частью в русские границы 1914 года, должна быть возложена доля российского государственного долга, определяемая в порядке особых международных соглашений». «Договоры, заключенные советской властью с иностранными государствами, частными обществами и лицами, Русское правительство никогда не признает».

6 июня Съезд принял текст нескольких ответных телеграмм, среди которых – телеграмма на имя главы Временного Приамурского правительства С. Д. Меркулова, в которой говорилось о получении его сообщения «об освобождении дальневосточной русской окраины от пагубного ига коммунистов» и выражалась «надежда на объединение всех национальных сил для полной победы». Позднее данные тезисы были обобщены в специально изданной листовке – воззвании «Русские граждане!», предназначенной для распространения как в Зарубежье, так и в России.

12 июня 1921 г. Съезд завершил свою работу, утвердив Положение о «Русском Национальном Союзе» и о «Русском Национальном Комитете». Декларировалось, что Союз станет крупным объединением «русских общественно-политических, профессиональных, финансовых, торгово-промышленных и всякого рода иных организаций, а равно отдельных российских граждан, независимо от их партийной принадлежности». Цели Союза сводились к шести кратким, но содержательным пунктам: «Освобождение России из-под власти международной политической организации, называющей себя Третьим Интернационалом и захватившей, путем насилия, власть в России…; восстановление Русской Государственности на демократических основах…; экономическое возрождение…; создание возможности свободно определить волею народа формы государственного устройства России через посредство Учредительного Собрания, которое будет избрано на основе всеобщего избирательного права (показательно, что из всей «четыреххвостки» остался только один «элемент». – В.Ц.) …; защита, впредь до восстановления Русской Государственности, чести, достоинства, прав и интересов России и русских граждан». На постоянной основе Съезд избирал Русский Национальный Комитет, главной задачей которого становился контроль за деятельностью местных структур Союза и поиск финансовых источников для поддержки организации. Членами Комитета были избраны 73 человека, в число которых вошли Бурцев, Струве, Карташев, Набоков, Бунин, Дерюжинский, Челищев, Востротин, Тесленко, братья Петр и Павел Долгоруковы, Григорий Трубецкой, князь Куракин, Мейнгардт, Ольденбург, Федоров, Каминка, Гучков, Юренев, Родичев и другие участники Белого движения. Фактически Комитет стал заменой Русскому Совету, хотя и выражал преемственно его идеологию (необходимость сохранения кадров армии, допустимость военной диктатуры в перспективе «свержения» или «изживания большевизма», следование «прогрессивно-демократической, национально-государственной программе возрождения России»)[526].

Создание Русского Национального Объединения, безусловно, было направлено на интеграцию общественно-политических организаций в Зарубежье, однако уже в начале организационного «строительства» среди структур, прежде объединенных поддержкой Белого движения в России, наметился «раскол». Еще в феврале 1921 г. о своей приверженности всероссийским, общегосударственным интересам заявило Совещание послов во главе с Гирсом. Нужно учитывать, что с весны 1920 г. совещание послов обладало в значительной степени самостоятельностью по отношению к белому руководству, находившемуся в Крыму. После «крымской эвакуации» независимость посольского корпуса стала еще большей. 2 февраля, после приезда в Париж Бахметева, состоялось собрание, в котором участвовали Маклаков, Гирс и прибывший из Константинополя представитель Главкома – профессор Бернацкий. На собрании было признано наличие «непреодолимых затруднений финансового характера» в обеспечении Русской армии, хотя «сохранение самостоятельной Русской армии с национально-патриотической точки зрения» и признавалось «крайне желательным». Отмечалось, что «армия генерала Врангеля потеряла свое международное значение, и Южнорусское Правительство с оставлением территории, естественно, прекратило свое существование». Вместе с тем максимально возможная поддержка должна была быть предоставлена гражданским беженцам. Для этой цели предполагалось сотрудничать с «аполитичными» Земско-Городским Объединением и Комитетом, возглавляемым бывшим премьером Временного правительства князем Г. Е. Львовым. Совещание послов имело довольно весомый аргумент в пользу признания себя «единственным органом, основанным на принципе законности и преемственности власти, объединяющим действия отдельных агентов», поскольку именно на счета российских посольств из Владивостока были переведены все валютные средства, бывшие в распоряжении Российского правительства в конце 1919 г. Под председательством Гирса был создан Финансовый Совет в составе Маклакова, князя Львова и Бернацкого. 19 февраля 1921 г. Бернацким было принято решение и о закрытии т. н. «Делового Комитета», созданного 9 декабря 1920 г. и считавшегося правопреемником Правительства Юга России в области «распоряжения имуществом» в Зарубежье.

В январе 1921 г. в Париже собрался Съезд Членов Учредительного Собрания, претендовавший на роль единственно законного правопреемника от российской Конституанты 1918 г. и, следовательно, единственно законного органа представительной власти. На съезде выделялись фигуры Керенского, Чернова, Авксентьева и Милюкова, заявившего о «новой тактике» в отношении советской власти: признавалось необходимым дождаться ее падения от «взрыва изнутри», что привело бы к установлению подлинно «демократического строя», лишенного одиозности «реакционного» Белого движения. Особенно большие надежды Съезд возлагал на восстание в Кронштадте, считая его первым признаком начавшегося «возрождения». Несколько иные задачи ставили перед собой Парламентские Комитеты, объединявшие в своих рядах бывших членов законодательных палат Российской Империи (Государственной Думы и Государственного Совета). Комитеты были созданы во Франции, Германии и Англии под общим руководством А. И. Гучкова. Своей главной целью Комитеты ставили не столько выражение «преемственности народной воли» (что было характерно для Съезда членов Учредительного Собрания), сколько создание «центров русской национальной мысли», и в этом отношении ориентировались на поддержку Врангеля и его политического курса[527].

Непросто сложились после эвакуации Крыма отношения Главного Командования Русской армии с представителями казачества. Если строевые командиры – в большинстве своем – поддерживали принципы Соглашения от 22 июля 1920 г. и выступали за подчинение Врангелю как лидеру российской эмиграции, то многие казачьи политики и часть военных поддерживали идею выхода из Соглашения и возрождения Юго-Восточного Союза. 25 декабря 1920 г., ссылаясь на незаконность созыва частного совещания членов Краевой Рады (в том числе и т. н. «фендриковской Рады», эвакуированной из Феодосии) на о. Лемнос, и. о. кубанского атамана Иванис уведомил Врангеля о невозможности продолжения дальнейших контактов с Главным Командованием: «Кубань не может признать целесообразным вести борьбу совместно с силами, скомпрометировавшими себя, как генерал Врангель, своей реакционной политикой». Теперь «остатки Кубанской армии» следовало «считать на положении беженцев, находящихся под защитой французского правительства». «Дальнейшую судьбу беженцев Атаман и Правительство Кубани вверяют своим покровителям, французскому правительству, признавшему мировое значение борьбы кубанцев в составе ВСЮР с большевиками».

14 января 1921 г. было принято соглашение, подписанное донским атаманом Богаевским и председателем Донского правительства генерал-майором В. А. Апостоловым, новым кубанским атаманом генерал-лейтенантом Н. Г. Науменко и председателем краевого правительства Д. Е. Скобцовым, терским атаманом генерал-лейтенантом Г. А. Вдовенко и председателем терского правительства Е. Н. Букановским. В нем приводилась предыстория образования Союза, начиная с 1917 г., причем отмечалась закономерность этого процесса и его неизбежная необходимость для казачества: «Представители Дона, Кубани и Терека, степных и горных народов Юго-Востока России на конференциях в Новочеркасске, Екатеринодаре и Владикавказе решили образовать Юго-Восточный Союз. Но события опередили стремления казачества. В России был произведен большевистский переворот прежде, чем Союз успел довести до конца собственную организацию и, объединив стремившиеся к нему здоровые элементы страны, в полной мере использовать их… Тем не менее народы Юго-Востока успели установить в своих краях власть, организованную на принципах полного народоправства… Год тому назад созван был Верховный Круг из представителей Донского и Терского Войсковых Кругов и Кубанской Краевой Рады для установления основ и образования союзной власти… В настоящее время на территории Юго-Востока России введен советский режим… Сведения, получаемые с Дона, Кубани и Терека, говорят о непрекращающихся восстаниях против советской власти… Атаманы и Правительства Дона, Кубани и Терека почитают своим священным долгом не оставлять без деятельной помощи население своих краев. Мужественно перенося выпавшие на их долю тяжкие испытания, казаки твердо верят в скорое возрождение России. Мысля будущее России, построенной на демократических федеративных началах, казаки не желают навязывать кому-либо своего режима, но неустанно будут отстаивать право устраивать жизнь своих краев на основах подлинного народоправства и здорового экономического развития».

Исходя из этого, представители власти казачьих регионов заключили соглашение, создающее новую, объединенную структуру власти – Объединенный Совет Дона, Кубани и Терека, состоящий из войсковых атаманов и глав краевых правительств. Определялось, что «Дон, Кубань и Терек, сохраняя неприкосновенность своих Конституций по вопросам внешних сношений, военным, финансово-экономическим и общеполитическим, действуют объединенно». Внешние отношения должны осуществляться «одним из атаманов по уполномочию Совета». Как и договор с Врангелем 22 июля 1920 г., новое Соглашение вступало в силу «тотчас по его подписании», но с обязательным последующим внесением «на утверждение Больших Войсковых Кругов и Краевой Рады». Вскоре был создан Комитет по экономическому возрождению Юго-Востока России во главе с С. Сириным, подготовившим ряд публикаций по проблемам хозяйственного развития региона. И хотя в документе признавалось «необходимым продолжение вооруженной борьбы с советской властью при полном единении всех русских сил и сохранении единого военного командования», становилось очевидным, что новый акт, создающий новую политико-правовую структуру Объединенного Совета и предполагающий, в частности, его самостоятельные «объединенные действия по вопросам внешних сношений», неизбежно приведет к расторжению предшествующей договоренности.

«Вручение» казачьих семей под «покровительство» Франции предполагало тесные контакты с французской администрацией. 21 февраля 1921 г. состоялась встреча казачьих атаманов с Верховным Комиссаром Франции в Константинополе Пеллэ. На нем представитель Франции высказал вполне определенную позицию в отношении советской власти и возможностей интервенции: «Неудачи Колчака, Юденича, Деникина и Врангеля показывают, что метод борьбы был не вполне правилен. Россия должна освобождаться своими русскими силами… Французское Правительство и сам Комиссар считают, что большевизм при полной изоляции его неминуемо изживет самого себя, но на это потребуется продолжительное время…; в моральной и материальной помощи антибольшевистским силам Французское Правительство не отказывает, но оно не может дать для этого свои вооруженные силы: утомленный Великой войной французский народ не желает снова проливать свою кровь и воевать с большевиками». Не стоило ожидать и «серьезной общей интервенции европейских держав, которая к тому же может возбудить в людях русский патриотизм, сплотив их против иностранного вмешательства». В то же время французский комиссар недвусмысленно дал понять, что казачество может рассчитывать на «поддержку авторитетом Великих держав стремления к независимости казаков от Советской России» и на «материальное содействие» как в организации «земледельческих колоний» на территории Балканских государств, так и в случае «неизбежности борьбы с большевиками за освобождение казачьего Юго-Востока России».

Что касается Русской армии и ее Главкома, то Пеллэ и здесь был довольно категоричен. При согласии на оказание разносторонней «моральной и материальной поддержки всем антибольшевистским организациям, к каким бы партиям они ни принадлежали…, он приехал сюда с определенным указанием своего Правительства, которое уже сообщено Нератову, что оно не признает никакого Русского Правительства за границей. Не признавая также и Советского правительства, оно не может считать правомочным преемником бывшего Русского Правительства какую-либо организацию, которая присвоила бы себе это звание вне русской территории. Этим, однако, не исключаются чисто деловые сношения с правительственной организацией при генерале Врангеле (характерное наименование остатков Правительства Юга России. – В.Ц.) … Русская армия не признается как вооруженная сила, и ее военная организация сохраняется только как средство для поддержания порядка и дисциплины среди нескольких десятков тысяч людей, временно оставшихся без работы». Показательным было и высказанное в беседе отношение Франции к событиям в Грузии. Налицо было уже явное отсутствие намерений (характерных для 1920 г., периода советско-польской войны) поддерживать «санитарный кордон» вокруг РСФСР и УССР: «Франция не имеет больших интересов в Грузии. Для вывоза своих подданных и грузинских беженцев в Батум послано пять французских и два английских судна». Не отказывалась Франция и от содействия возвращению казаков в Советскую Россию, хотя никаких гарантий сохранения их жизней и свободы она не давала[528].

Откровенное стремление казачьих лидеров к «самостоятельности» не могло не отразиться на их взаимоотношениях с создаваемым Русским Советом. Условием своего участия в его работе атаманы ставили «реконструкцию его состава и признание Главнокомандующего «техническим органом», подчиненным коллективному Совету». Представитель терского правительства Букановский утверждал, в частности, что «казаки не рассматривали никогда Главнокомандующего носителем Всероссийской Верховной власти, ни Колчака, ни Деникина (это не соответствовало действительности. – В.Ц.); только в Крыму, по договору, общегосударственные сношения передавались Главнокомандующему». Глава кубанского правительства Скобцов обращал внимание, что «Россия антибольшевистская – не только здесь, но и в Париже, и в Совещании послов, и в Совещании Учредительного Собрания». Поэтому, например, действия бывшего председателя Донского Войскового Круга В. А. Харламова, который встречается в Париже и ведет переговоры с Милюковым, вполне согласуются с «правом самостоятельных внешних сношений», что «вытекает из Конституции отдельных казачьих образований». Тем самым восстанавливалась, хотя и в иной форме, модель взаимоотношений между казачеством и Главным Командованием, сложившаяся при создании южнорусской власти в начале 1920 г. Только если год назад южнорусское казачество действительно опиралось на территорию Кубани и вооруженные силы, численно превосходящие подразделения Добровольческого корпуса, то весной 1921 г. и Главное Командование, и казачьи лидеры находились в одинаковых условиях Зарубежья.

Разрыв наступил в мае 1921 г. Приказом № 972 Главком Русской армии заявил, что казачьи атаманы «уже давно фактически нарушили договор, заключенный между нами в Крыму 22 июля 1920 г., и лишь только я, до самого последнего времени, продолжал считать его для себя обязательным». Вместе с тем Врангель, обращаясь к Совету, утверждал: «Признавая совершенно недопустимым, в настоящее время тяжких испытаний, внесение в войска политической розни и политиканства, я предлагаю Вам не допускать ни под каким видом какой бы то ни было агитации, направленной как против Главного Командования, так и против Атаманов и их Правительств». 12 июня 1921 г. Русский Совет признал договор от 22 июля 1920 г. «расторгнутым по вине казачьих правительств». Врангель при этом заявил: «Я по-прежнему буду неустанно заботиться о казаках, наравне с прочими частями возглавляемой мною Армии». Ответное заявление Объединенного Совета, опубликованное в парижских «Последних новостях», упрекало Главкома в «реакционности» и отсутствии чувства политической реальности[529].

При всех принципиальных разногласиях между Главным командованием и казачьими лидерами нельзя не отметить, что в них большую долю составляли проблемы личного недоверия, обоюдного несогласия с занимаемыми политическими позициями. Это проявлялось во взаимоотношениях не только казачества и Главного Командования, но и многих других политических структур Белого движения между собой и позднее, уже в эмиграции. Не только объективные, но и субъективные противоречия препятствовали созданию единого «антибольшевистского фронта», о необходимости которого говорили и писали многие политики, военные, общественные деятели эмиграции. История этих эмигрантских организаций, союзов, объединений и т. п. выходит за рамки данного исследования, будучи частью не менее сложной и богатой противоречиями истории Русского Зарубежья ХХ столетия.

Глава 13

Специфика партийно-политической деятельности в Белом движении. «Воюющая партия»: партия народной свободы в 1918–1920 гг.

Активность политических партий в Белом движении была меньшей, чем внепартийных и коалиционных общественно-политических организаций. Степень влиятельности Союза Возрождения России, Всероссийского Национального Центра, Омского блока, Всероссийского Национального Союза оказывалась в ряде случаев существенно выше, чем партийных структур, сложившихся в период «думской монархии». И хотя говорить об отсутствии партийной работы в белых регионах неправомерно, можно отметить, что проявлялась она лишь в тех, где заметное место еще занимала партия народной свободы – кадетская партия. Одной из причин недостаточного внимания со стороны белых правительств к партийной работе следует считать их уверенность в узости «партийных линий», скованных требованиями устава и программы, а также уподобление их большевистской партии, твердо и последовательно укреплявших монополию однопартийного управления. К тому же из действовавших накануне 1917 г. партий далеко не все оказывали поддержку Белому движению.

Партия социалистов-революционеров в подавляющем большинстве случаев, после «омского переворота 18 ноября» и ликвидации «омского восстания» в декабре 1918 г., отошла от атибольшевистской борьбы, руководящими указаниями для партии стали решения февральской (6–8 февраля) 1919 г. партийной конференции, проходившей в Москве. На ней, в резолюции «по текущему моменту», заявлялось «о решительном отказе от блокирования с буржуазными партиями, стремящимися к установлению единоличной диктатуры». Не признавая необходимым «сближение с советской властью», эсеры признали и «недопустимость вооруженной борьбы против нее». Тем самым летние 1918 г. выступления эсеров против большевиков не признавались правильными. Осуждалось участие правоэсеровского руководства в работе Уфимской Директории («уфимское грехопадение», «уфимская капитуляция»). В постановлении Московского бюро ЦК ПСР от 24 февраля 1919 г. отмечалось: «Решительное отрицание вооруженной борьбы с большевизмом и отвержение всяких попыток коолирования (коалиции. – В.Ц.) с буржуазией знаменует не изменение принципиальных позиций п. с-р., а вытекает из явного сознания, что попытки вооруженного свержения Советской власти служат, при распыленности и слабости демократии и растущей силе контрреволюции, только на пользу последней и используется ею в целях установления буржуазной диктатуры». В тезисах московского Пленума ЦК ПСР (март – апрель 1919 г.) и в циркулярном письме ЦК ПСР «социалистам-революционерам Сибири» ясно указывалось на отказ от вооруженной борьбы с Советской властью и на переход к «активной борьбе демократии в Сибири с колчаковщиной»: «Везде и всюду готовясь к вооруженной борьбе с Колчаком, п. с.-р. должна сконцентрировать свою работу на организации масс, ибо свержение Колчака – ценно для демократии прежде всего тем, что оно открывает ей снова возможность создания фронта Уч. СОБР., противопоставленного фронту красной армии…, борьба демократии в Сибири с колчаковщиной открывает возможность для партии с.-р. и более активной борьбы в Великороссии с большевиками». Таким образом, созданный в 1918 г. единый антибольшевистский фронт, в котором Белое движение являлось одним из звеньев, в 1919 г. окончательно исчезает из программных заявлений эсеров, что, в свою очередь, существенно затрудняет попытки белых правительств найти поддержку в широкой общественной антибольшевистской коалиции.

В резолюции ЦК РСДРП меньшевиков от 27 июля 1918 г. также заявлялось, что российская социал-демократия «не считает возможным сделать организацию восстаний, направленных на свержение большевистского правительства, непосредственной задачей рабочего класса». Ю. О. Мартов предупреждал об опасности любой формы союза с «контрреволюционным офицерством». И формально, и фактически структуры меньшевистской и эсеровской партии перенесли свою организационную работу на территорию РСФСР и, уже в силу данного обстоятельства (не говоря уже об идеологических причинах), не могли вести активную антисоветскую деятельность[530].

По-иному сложилась историческая судьба кадетской партии. В 1917–1920 гг. ее с полным основанием можно было бы назвать «воюющей партией». Как отмечалось в тактическом докладе, прочитанном на партийной конференции в Екатеринодаре в июне 1919 г.: «Если Русская армия была той моральной и физической силой, которая вынесла на своих плечах борьбу с большевизмом, то партия народной свободы вынесла на себе идейное бремя этой борьбы, твердо выдержав нападки в реакционности и контрреволюционности и дав идеологическую санкцию военной диктатуре. В народном сознании это значение партии народной свободы закреплено наименованием борьбы с большевизмом «борьбой большевиков и кадетов»[531].

С первых же дней после прихода большевиков к власти кадетские структуры заявили об «узурпации» и «перевороте», нарушающем основы демократической эволюции России. В воззвании ЦК партии от 27 октября 1917 г. говорилось не только о «предательской попытке прервать преемственность власти, берущей свое начало от первых дней революции», но и отмечалась «величайшая опасность», которую несли большевики «завоеваниям революции», начиная «гражданскую войну» и вызывая «все ужасы междоусобий и анархии»: «Они уже наложили руку на свободу слова и печати. Они угрожают городскому самоуправлению, избранному на основе всеобщего избирательного права. Подвергши законную власть насилию, они лишили ее возможности продолжить и закончить подготовку выборов в Учредительное Собрание».

Аналогичное – по принципу непризнания политики большевиков – заявление («по международному вопросу») было сделано в марте 1918 г., во время заключения сепаратного Брестского мира. В нем достаточно четко говорилось о сохранении союзнических обязательств, равно как и о необходимости сохранения единства России: «Разделение России на отдельные части есть явление временное. Повелительная необходимость, вытекающая одинаково из политических и экономических оснований, приведет к объединению областей, ныне разделенных стихийной силой. Россия будущего, Россия наших детей после глубоких потрясений, ею пережитых, не может не вступить на путь обновления… И сейчас нет для нее другого пути к миру, как в согласии с союзниками… Пусть же знает Германия, что вырванный сейчас у случайных властителей нынешнего дня мир никогда не будет признан русским народом»[532].

Примечательные сведения о перспективах будущего государственного строя содержались в записке Агитационной комиссии ЦК партии, направленной в местные комитеты 3 апреля 1918 г. (доклад Н. М. Кишкина). Здесь уже, в отличие от лета 1917 г., настойчиво обосновывалась идея введения единоличной власти, подчеркивалась актуальность созыва нового состава Учредительного Собрания, поскольку прежние условия его созыва и работы не позволяли говорить о какой-либо степени легитимности Конституанты. Опираясь на тезисы, высказанные проф. П. И. Новгородцевым, признавалось, что «Учредительное Собрание утратило всякое значение: как само происходившее заседание его, по содержанию произнесенных речей, так и его бесславная смерть, дальнейшая бездеятельность сделали то, что на нем нельзя сплачивать население в дальнейшем». В дни завершения 1-го Кубанского похода кадетами на повестку дня ставился вопрос о «возможности создания национальной обороны, а также вопрос о сильной единоличной власти с сохранением идеи народоправства». Единоличная власть сможет «в первую голову установить порядок и оборонить страну, а потом уже выявить волю народа в установлении образа правления».

Весьма важным, в плане ведения подрывной подпольной работы в 1918–1919 гг., следовало считать тезис ЦК, согласно которому политику саботажа следовало прекратить и направить членов партии на «деловые посты в различных учреждениях, хотя бы эти последние и находились в руках большевиков, но занимающим эти посты требовать, чтобы им была предоставлена самостоятельность в работе, и вести на самой работе самую энергичную борьбу с большевизмом». Таким же образом следовало внедряться и в военные организации. «Наше дело – углублять противоречия в рядах большевиков», – отмечал член ЦК, известный историк, профессор А. А. Кизеветтер. Хотя уже тогда, в начале 1918 г., Новогородцев полагал, что «если большевизм свергнут не будет», то неизбежна «термидоровская реакция», и произойдет «поворот большевиков к буржуазным путям развития». Он считал также возможным пойти на определенные уступки в точке зрения «традиционной верности союзникам», для того чтобы добиться поддержки немцами антибольшевистского подполья («Правого Центра» во главе с Кривошеиным). Более радикально за возможность взаимодействия с Германией («с особняком в Денежном переулке» – резиденции посла Мирбаха) высказывались сторонники т. н. «ориентации свободной руки» (Н. В. Устрялов, С. А. Котляревский, Е. А. Коровин, Ю. В. Ключников). Несмотря на решения ЦК, эта группа «считала, что Брестский мир должен быть радикально изменен, и думала, что Германия не может смотреть всерьез на договор, заключенный с большевиками. Она его заключила…, за отсутствием другого, более солидного русского правительства, которое согласилось бы с ней заговорить о мире. Но коль скоро такое правительство найдется, в прямых интересах Германии, резко порвав с большевиками, оказать ему известную поддержку на пути к завоеванию им власти и затем заключить с ним более или менее «честный мир» на основе «взаимного уважения двух великих государств». Сторонники данной позиции ссылались, в частности, на публикации Vossische Zeitung, в которой делались «определенные намеки на «восточную ориентацию» (правда, более весомых аргументов, чем газетные публикации, в подтверждение своей правоты ими не приводилось). По мнению Устрялова, при непосредственной поддержке Германии «представлялось возможным в скорейший срок ликвидировать еще слабую большевистскую власть, грозившую своим экономическим экспериментаторством добить хозяйство страны. Ликвидация большевизма до окончания мировой войны настойчиво требовалась также и с точки зрения международных интересов России»[533].

В организационном отношении ЦК учитывал, что в условиях официального запрета партии наладить надлежащее взаимодействие между ЦК и местными группами гораздо сложнее. Уже в марте 1918 г. на места были отправлены запросы «о состоянии» губернских партийных групп, степени их организованности, возможности приезда в Москву «на совещание». При этом отмечались наиболее перспективные направления работы: «городское и земское самоуправление, избранное при Временном правительстве»; «Церковь и духовенство», «фракции учащихся в средних и высших учебных заведениях». В условиях «революционной раздробленности» вполне естественным становилось стремление к созданию новых структур, отличающихся более упрощенным характером организации и, вследствие этого, более приспособленных для проведения политической работы. Так, признавалась актуальность создания надпартийных групп и объединений. На заседании ЦК 19 апреля 1918 г. князь Д. И. Шаховской напомнил о «необходимости создания беспартийного «Союза освобождения», который «один может стать действенным центром». Несколько скептическое отношение к «Союзу» высказывали Новгородцев и Кишкин. Первый считал, что создаваемый «Союз» «едва ли будет более работоспособен, чем партия», так как «в него войдет гораздо более разнообразный элемент, которому труднее сговориться». В то же время Новгородцев выступил с инициативой создания «внепартийного, национального» объединения, государственного характера. В Москве продолжалась начатая весной 1918 г. работа по созданию надпартийных структур будущего Всероссийского Национального Центра и для ЦК становилась очевидной необходимость участия в его работе, в частности, в сфере разработки проекта будущей судебной системы, в чем кадетские активисты – опытные юристы – были достаточно авторитетны. Не оставались без внимания и вопросы государственного права. На заседании 26 апреля 1918 г. ЦК высказался за возможность организации «Юридической комиссии» «из юристов-государствоведов» для того, чтобы «обсудить, как мыслится конструкция будущей объединенной России». Федеративное устройство представлялось только «идеалом», но при условии не «национальной», а «территориальной» автономии, поскольку национально-автономное устройство способно только усилить «сепаратизм» окраин. Новгородцев отстаивал идеи «областной автономии» и «равноправия национальностей». Изложив информацию, полученную от представителей дипмиссий Антанты о готовящейся высадке «общего десанта пяти держав» (Англии, Франции, Италии, Японии и САСШ), ЦК признал необходимым «составление от имени правительств союзных держав возможно торжественного акта о территориальной неприкосновенности России; чтобы десант был сделан не для оккупации, а для войны на нашей территории, наподобие того, как воюет Англия на территории Франции; чтобы десант был организован при участии всех сил союзников». Идею «союзного десанта» полностью поддержал Кишкин, выступивший с предложением «сообщить Вильсону свой (кадетской партии. – В.Ц.) взгляд на желательность интервенции». При этом, правда, он считал, что поскольку «война продолжается», то «мы должны смотреть на десант как на естественную помощь нам со стороны наших союзников». С Новгородцевым вполне согласились Астров («нам не приходится призывать десант, так как он уже решен без нас, но нам нужно выяснить те условия, при которых он окажется наиболее полезным для России») и Щепкин («мы находимся в фактической войне с Германией и потому вправе защищаться активно…, настроение страны, почувствовав на себе иго германцев, скоро обернется в сторону союзников»), а также князь П. Д. Долгоруков («за десант и за оказание содействия союзникам…, надо усилить наше представительство за границей и через него действовать»).

Гораздо более скептическое отношение к перспективам десанта выразили на заседании ЦК Н. В. Некрасов («союзники ничего не говорят нам о тех договорах, которые они заключают между собой частью за наш счет…, не в интересах нашего Отечества стать театром военных действий»), Д. Д. Протопопов («мы ничего точно не знаем о планах союзников…, раз война переносится на нашу территорию, большевистское настроение опять вспыхнет»). Так или иначе, вопросы внешнеполитической ориентации предстояло обсудить более предметно[534].

Заседания ЦК предваряли состоявшуюся 13–15 мая 1918 г. партийную конференцию кадетов в Москве. В ее работе приняли участие, помимо членов ЦК, представители местных партийных комитетов, в подавляющем большинстве из Центральной России (Белева, Бронниц, Владимира, Вязьмы, Зарайска, Иваново-Вознесенска, Калуги, Кашина, Коврова, Козлова, Коломны, Костромы, Макарьева, Можайска, Нижнего Новгорода, Рыбинска, Рязани, Сергиева Посада, Серпухова, Тамбова, Твери, Тулы, Ярославля и даже из сельских комитетов Московской губернии). Участвовали также представители от еще не отделенных линиями фронтов от Москвы, Вологды, Екатеринбурга, Казани, Петрозаводска, Перми, Самары, Симбирска. Согласно заявленной программе, на ней предполагалось обсудить вопросы об «отношении к современной власти», об «организации новой государственной власти», о «положении России в международном отношении», а также «вопрос об областной автономии». Но наиболее важным для партии, после подписания Брестского мира, стал вопрос внешнеполитический. Ему был посвящен развернутый доклад М. М. Винавера. Главной задачей докладчика было обоснование позиции недопустимости измены принятым в 1914 г. «союзническим обязательствам». Следует отметить, что возможность поддержки Германией антибольшевистского движения считалась весной – летом 1918 г. вполне вероятной, особенно среди части московского подполья (группа Устрялова). П. Н. Милюков, как известно, отстаивал даже возможность восстановления, при немецкой помощи, монархии в России, будучи уверенным в том, что его идеи будут поддержаны не только сотрудниками по партии, но и всеми элементами тогдашнего Белого движения (см. его переписку с генералом Алексеевым в приложениях к книге 1 монографии).

Винавер полностью опроверг идеи «сближения с немцами против большевиков», обосновал важность продолжения сотрудничества с Антантой и своим авторитетом окончательно утвердил в московском руководстве «антантофильские тезисы». В подтверждение своих взглядов он приводил следующие аргументы: «Государственная жизнь, русская общественная мысль, в основе своей всегда демократичная и свободолюбивая, была кровно неизменно связана с англо-французским миропониманием, а именно, по англо-французскому типу, опираясь на связь с Англией и Францией, она собиралась строить будущее страны». «Непреложные факты свидетельствуют, что целью революции (Февральской. – В.Ц.) было именно приближение победы. Основные чаяния участников революции выражены были в основных положениях, объявленных Временным правительством при вступлении во власть (первый состав Временного правительства. – В.Ц.). При всей дробности этих положений в них нет ни слова о перемене направлений нашей внешней политики, о прекращении войны и заключении мира». Давая некоторые политические выгоды, «соглашение с Германией» может привести к значительным геополитическим потерям, так как «дает полное юридическое и моральное основание нынешнему нашему союзнику Японии, а тем более Китаю, завладеть нашею восточною окраиной и преградить нам чуть ли не последний свободный выход к морю… Окраины наши отделялись не от России, а от большевиков… Объективные интересы окраин требуют воссоединения их с Россией». Наконец, самое важное, по мнению Винавера, – это моральное унижение будущей России в случае «измены союзникам»: «Значит, Россия – вся Россия, а не одна большевистская, – не только приобщена была бы к предательству, совершенному от ее имени: она… должна была бы активно содействовать разгрому покинутых нами союзников. Я считаю ниже достоинства этого собрания доказывать совершенную недопустимость для нас такого положения… России суждено еще вступать в международные отношения, и пусть будущие судьбы ее не омрачаются нашим предательством». Учитывая, что в мае 1918 г. шло активное наступление немецких войск на Париж, а после ликвидации Восточного фронта под оккупацией Четверного Союза оказалась значительная часть территории Европейской России, подобная уверенность Винавера выглядела как выражение большого политического оптимизма.

Под впечатлением доклада будущего министра иностранных дел Крымского Краевого правительства коммюнике кадетской конференции категорично провозглашало «необходимость участия России в антигерманской коалиции…, резко отрицательное отношение к идее сепаратного мира с Германией». «Судьбы России будут зависеть от общих результатов мировой войны, исход которой отнюдь не предрешен». «Брестский мир партией не признается… сепаратное соглашение с Австро-Германской коалицией недопустимо не только по соображениям морального, но и политического свойства»[535].

Можно отметить, что на содержание политической программы кадетов весной 1918 г. заметно влияли установки не только «патриарха партии» Милюкова, но и положения докладов, сделанных Ф. Ф. Кокошкиным еще в 1916–1917 г. Специалист по государственному праву, авторитетный член ЦК партии (погиб в результате «матросского самосуда» в январе 1918 г.) в брошюрах «Автономия и федерация», «Республика», «Учредительное Собрание», «Англия, Германия и судьбы войны» (изданы комитетом по увековечению памяти Ф. Ф. Кокошкина и А. И. Шингарева) развивал идеи будущего государственного устройства России, ее места в европейской послевоенной системе. В частности, в отношении специфики федеративного устройства Кокошкин отмечал недопустимость принятия за ее основу национального признака. Для многонациональной России создание парламента на основе представительства отдельных национальностей представлялось бесперспективным и опасным с точки зрения сохранения государственного единства: «Мыслимое ли это дело, чтобы в решении важнейших государственных дел 80-миллионный великорусский народ имел такой же голос, как любая национальность, насчитывающая несколько сот тысяч членов?» Предоставление федеративного устройства лишь отдельным национальностям Кокошкин также считал невозможным, так как при этом пострадала бы «великорусская национальность». Крайне сложное расселение национальностей сводит проблему национального федерирования к принципу «разделяй и властвуй» в отношении русского народа. Поэтому «построение Российской Федерации, основанной на началах национального разделения, представляет задачу государственного строительства практически неосуществимую…, по крайней мере, в данную эпоху истории». Единственной альтернативой унитарному принципу, равно как популярной в 1917 г., но реально неосуществимой альтернативой «национально-территориальной автономии», Кокошкин считал введение территориальной федерации («децентрализации»). Ее основой становились бы не национальные признаки расселения, а развитая система местного самоуправления, обладающие достаточной степенью автономии губернские и областные земства. Компетенция местных земств предусматривала бы «издание местных законов в деле призрения, охраны лесов, вод, вообще охраны и разработки естественных богатств данной местности…; местному же законодательству должны быть предоставлены вопросы местной национально-культурной жизни, правила употребления различных языков в местных учреждениях». Кокошкин был убежден, что подобная децентрализация («провинциальная и местная автономия») «была бы смелым шагом вперед…, который бы не подверг никакому риску дела преобразования России». Местная автономия предполагала также введение судебных органов, следящих за соблюдением местного законодательства. С точки зрения целесообразности управления Кокошкин считал оптимальным введение областной автономии, основанной на принципе объединения нескольких губерний в область. Областное устройство должно было утвердить Учредительное Собрание. Федерация не крупных областей, а губерний, обладающих суверенитетом и объединенных в «Штаты Великой Восточно-Европейской равнины»[536].

Не меньшее внимание привлекали оценки Кокошкиным формы правления будущего Российского Государства. В брошюре «Республика» он отмечал, что хотя монархический строй в России не исчерпал еще своих возможностей (прежде всего в силу того, что «представление о государстве для населения невозможно без личного символа»), будущее будет зависеть уже не от слепого подчинения главе государства, а подчинения интересам самого государства («Отечество» становится выше «царства»). «Фактически» существующий (до утверждения решений Учредительным Собранием) в России строй может, по мнению Кокошкина, считаться республиканским, поскольку «та форма правления, при которой наш демократический принцип господства воли народа осуществляется в самом полном и чистом виде, в наших глазах не может не быть самым совершенным». В то же время Кокошкин отмечал отсутствие прямой связи между формой правления и степенью демократичности общества («бывают абсолютные республики», но гораздо важнее «конституционная республика»). Деспотизм исполнительной власти при Республике не менее опасен для России. Кокошкин заявил себя сторонником «французского типа» Республики, при котором возможно оптимальное «согласование действий исполнительной и законодательной власти» («выборный Президент Республики управляет страной через посредство ответственных перед народным представительством министров»). «Россия должна быть демократической, парламентарной республикой. Законодательная власть должна принадлежать народному представительству. Во главе исполнительной власти должен стоять Президент Республики, избираемый на определенный срок народным представительством и управляющий через посредство ответственного перед народным представительством министерства»[537].

Довольно четкие определения давались Кокошкиным в 1917 г. предстоящим выборам в российскую Конституанту. Прежде всего, следовало обеспечить созыв Собрания в максимально возможные ближайшие сроки. Власть Временного правительства не могла считаться правомочной, и проводимые им преобразования не могли считаться легитимными без одобрения Собрания. Конституанте предстояло бы ратифицировать мирный договор с Германией. Техническая подготовка выборов занимала бы как минимум несколько месяцев, и здесь следовало опереться на «органы местного самоуправления, но не нынешние, а будущие, которые сами будут созданы на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования», на те избирательные списки, которые составлялись бы с учетом проведения всеобщих выборов. Показательно, что, выступая от позиции кадетской партии, Кокошкин отмечал несовершенство мажоритарной многоименной системы выборов, справедливо считая, что подобная практика приведет к игнорированию избирательного меньшинства, не сможет выражать многообразия политических настроений в избирательном округе. Исключением можно было бы считать лишь одноименное мажоритарное голосование, которое обеспечивало бы прохождение в Собрание «местных авторитетов» (в 1919 г. большинство в партии поддержит идею проведения одноименных мажоритарных выборов в Национальное Учредительное Собрание). Предпочтение отдавалось пропорциональной системе голосования по партийным спискам, весьма популярной в 1917 г. Кокошкин полагал, что при введении голосования по губерниям (эта административная единица считалась соответствующей избирательному округу) будет решен вопрос об оптимальном отражении политических настроений общества. В вопросе о компетенции, полномочиях Учредительного Собрания Кокошкин подтверждал тезис о необходимости «установления Конституции России и определения образа правления», после чего его полномочия перейдут к «новому законодательному порядку». Что касается «исполнительной власти во время деятельности Учредительного Собрания», то, по мнению Кокошкина, прекращение полномочий Временного правительства – после начала работы всероссийского форума – было очевидным. Однако не стоило сосредоточивать исполнительную власть и у самого Собрания. Более приемлемым вариантом предполагалось создание «ответственного кабинета» на период работы Собрания, с последующим его преобразованием в правительство, ответственное перед законодательной властью[538].

Также весьма актуальными признавались оценки Кокошкиным отношения России к Германии и к Англии. В докладе «Англия, Германия и судьбы Европы», сделанном еще в 1916 г., Кокошкин предупреждал об исконном стремлении политиков и военных Германии к тотальному подчинению России, посредством разделения ее на ряд государственных образований, каждое из которых (несмотря на мнимую суверенность) будет контролироваться из Берлина. Так в свое время, «железом и кровью», была создана Германская Империя под главенством Пруссии. Такие же цели германский милитаризм ставит и в настоящей войне («немецкий план организации Европы»). «Ближайшая задача германского империализма – это создание нового огромного, сложного политического целого». Политическая система Германии основана на слепом «культе государства»: «Мир, организованный Германией, подчиненный ее изумительной дисциплине, всемирное военно-промышленное государство, соединение государственно-социалистической фаланстеры с прусской казармой». В отличие от Германии Англия, по мнению Кокошкина, руководствуется принципами невмешательства в дела своих соседей, стремится к поддержке тех структур власти, которые представляются наиболее демократичными. В отличие от немца, «англичанин высоко ценит государство, но он сознает его ограниченность и условность; он видит в нем не самоцель, а средство для достижения других высших целей». Британская Империя, в отличие от Германской, представляет собой «огромное и пестрое разнообразие государственных форм, законодательств, обычаев, нравов, систем управления», которое «совмещается в пределах одного сложного политического целого. И в критический момент великой международной борьбы это целое не только сохраняет, но и увеличивает свою внутреннюю сплоченность». Будущее Европы – в союзе России и Англии, в возможности создания новой системы равноправных отношений среди европейских государств, освобожденных от угрозы «германского господства». Примечательно, что в предварительном конспекте речи Кокошкин прямо говорил, что «союзникам (Антанте. – В.Ц.) предстоит противопоставить идею международного федерализма идее германской всемирной гегемонии». Газетный вариант («Русские Ведомости», 17 октября 1916 г.) отмечал важность создания «международной организации, не поглощающей своих составных частей, но оберегающей полноту их свободы, организация по принципу не принуждения, но убеждения». «Работают сейчас два молота, и одинаков их шум. Но один молот кует цепи на Европу, другой – разбивает эти цепи. Рождается новая, светлая Европа, и родится она лишь при одном условии – при незыблемо крепком союзе России с Англией»[539].

Данные суждения Кокошкина оказали существенное влияние на оценки перспектив политического развития России представителями Белого движения в 1918–1919 гг., причем не только из числа членов кадетской партии. Очевидно их непосредственное влияние и на решения майской 1918 г. конференции. Не случайно в итоговом пункте коммюнике отмечалась важность независимой внешнеполитической позиции России, ее верность «союзническим обязательствам» и необходимость «внутренней самоорганизации»: «Воссоздание России, составляющее ныне основную цель нашей внешней политики, явится результатом: а) борьбы Держав Согласия за устранение германской гегемонии; б) неизбежного тяготения частей России к объединению и в) главным образом внутреннего собирания народных сил, не проявляющихся пока ввиду усталости от войны и революции, но не могущих долго оставаться в состоянии апатии и приниженности»[540]. Показательны также принятые конференцией «тезисы по вопросу о положении партии в оккупированных местностях»: «Партийные организации остаются и продолжают свою работу в согласии с общими директивами своих центральных органов; исходя из положения, что навязанный обессиленной России мир не признан русским народом и что роль России в мировой борьбе еще не окончена – члены партии не должны и не могут вступать ни в какие соглашения с германцами и… призывать их для создания власти, установления порядка и устройства местных дел». В случае «междувластия» (между немецкой оккупацией и советской властью) местные партийные комитеты обязывались принять участие только в воссоздании структур местного самоуправления – городских или земских управ, но никоим образом не в правительственных структурах. В резолюции, принятой на Пленарном заседании ЦК 13 июля 1918 г., твердо говорилось: «Центральный Комитет партии решительно исключает какую бы то ни было возможность для членов партии вступать в какие бы то ни было соглашения с германской коалицией относительно образования государственной власти, установления нового порядка в стране и не допускает участия членов партии в правительстве, образованном при содействии германской коалиции»[541].

Для полноты характеристики положения кадетской партии весной 1918 г. следует отметить и прошедший почти одновременно с московской конференцией т. н. «делегатский съезд» на Украине 8—11 мая 1918 г. Здесь ведущая роль принадлежала председателю киевского областного комитета партии Д. Н. Григоровичу-Барскому, указавшему на открытии съезда на его полномочия решать «исключительно тактические и организационные вопросы». Одним из первых обсуждался вопрос об отношении к правительству гетмана Скоропадского. При этом Ефимовским был поставлен вопрос о возвращении программы партии к пункту об «установлении конституционной монархии», однако данный вопрос был признан выходящим за компетенцию съезда. Министр торговли и промышленности гетманского правительства, член обкома партии С. М. Гут-ник объяснил, что участие кадетов во власти есть необходимое выражение возможности «русской интеллигенции вести государственную работу». Как бы ни относиться к власти гетмана, выбор оставался небольшой: «Перед нами нет третьего пути. Есть или – или. Или работать для создания государственности при существующих условиях, или присутствовать молчаливыми зрителями при картине полного разрушения страны». Отметив актуальность создания нормального «административного аппарата», Гутник призвал соратников по партии поддерживать их участие в правительстве. Аналогичные заявления были сделаны еще одним членом партии – министром иностранных дел и народного просвещения Н. П. Василенко: «В Великой России идея государственности… совершенно заглохла, а на Украине эта идея особенно расцвела. В чем сила украинского движения? В его национальном характере, в том национальном движении, которое в России погибло из-за расплывчатых интернациональных идей». Тем самым гетманские министры отнюдь не считали свою непосредственную поддержку власти гетмана Скоропадского неким предательством общероссийских интересов. «Для блага Украины, для укрепления ее силы и мощи, для увеличения силы ее сопротивляемости изнутри, для развития способности Украины защищаться в дальнейшем – этому я думаю посвятить свои силы», – патетически восклицал Василенко. В отличие от ситуации июля 1917 г., когда одни только декларации об украинской автономии привели к отставке министров-кадетов из состава Временного правительства¸ весной 1918 г. члены местных украинских комитетов призывались к активной поддержке Украинской Державы, даже несмотря на тесное сотрудничество Гетмана с Германией.

Итогом «украинского съезда» Киевского областного комитета стало принятие общей «Резолюции о власти» (11 мая 1918 г.), по которой съезд признает «необходимым участие партии в государственной работе и считает необходимым персональное вхождение своих членов во вновь сформированное министерство». Принципиально важное дополнение: «Оставаясь верными идеалам единства России, единства партии и разделяя по-прежнему глубокое убеждение в необходимости союза с западными демократиями», – как и следовало ожидать, даже не ставилось на обсуждение. Зато единогласно были приняты резолюции: «Считать необходимым предоставление русскому языку, наравне с украинским, прав языка государственного», а также: «В администрации и законодательстве должна быть проведена идея независимости Церкви от государства». Съезд отклонил проект роспуска структур местного самоуправления, признав лишь, что членам партии следует противостоять «ошибочной политике социалистических групп», которая дискредитирует «идею демократических органов самоуправления». Съездом был избран Главный Комитет областной организации, объединивший в своем составе представителей городов и губерний Украины (из 40 мест 24 получили киевляне)[542].

В итоговой речи Григорович-Барский сравнил киевский съезд с прежними «всероссийскими съездами партии», не без гордости заметив, что теперь появилась возможность продолжить «самостоятельное политическое творчество». Следует отметить, что работа кадетов в составе гетманского правительства стала первым опытом «государственной деятельности» партии после октября 1917 г. И здесь проявились две характерные тенденции, ставшие впоследствии (в 1918–1919 гг.) характерными для кадетов. С одной стороны – стремление к непосредственному участию в деятельности тех или иных властных структур, с другой – отсутствие должного административного опыта, ссылки (в общем, вполне справедливые) на отсутствие связи с местным административным аппаратом и надежды на скорое исправление положения при наличии непосредственной поддержки власти.

Подобные «самостийные» решения местных парткомов не могли остаться без внимания «центра». 7 сентября 1918 г. обращение к «киевским кадетам» написал член ЦК партии Астров. Будучи в Москве, он надеялся, «несмотря на глубокое расхождение, сохранить единство партии» и передать позицию июльского Пленума, допустившего «право областей принимать ответственные решения по местным условиям, поскольку эти решения не претендуют на общерусскую, общегосударственную политику, пока эти областные группы остаются в пределах областных и местных условий». Вряд ли обоснованно считать подобное решение «москвичей» потенциальным «расколом», скорее – отражением совершенно очевидной тенденции децентрализации единых контрреволюционных организаций (при одновременных попытках сохранения идеологического единства и признания руководящей роли ЦК). Не случайно Астров особо отмечал важность сохранения единства партии, «этой единственной государственной ткани, которой предстоит еще громадная роль в процессе возрождения государства», указывал, что «Съезд партии со временем, когда Россия вновь станет единой, выслушает отчет о том, как партия прошла свой трагический путь, и тогда вынесет свое решение». В то же время московское руководство не могло принять «полную покорность победителю, непонятную поспешность в образовании Главного Комитета в Киеве, безоговорочное вступление в правительство, созданное милостью победителей».

Вопреки расчетам «киевлян», Астров подчеркивал важность «способов создания в России общерусской власти», причем пытался четко определить значение основополагающих принципов политического курса партии в условиях нарастающей гражданской войны: ЦК «не создает себе кумиров из идей монархии и республики (Астров особо отмечал, что «идею монархии нельзя компрометировать, она еще может пригодиться, ибо идея народоправства достаточно скомпрометирована»); ЦК «не считает возможным бездействовать и отойти в сторону, когда яд социализма еще отравляет народ» и ЦК (наиболее важный пункт, касающийся способов создания в 1918 г. верховного, единого правления) «считает необходимым участвовать в процессе создания национальной власти, для чего полагает необходимым объединение военных сил и образование условий для возникновения диктаторской власти, которая должна подготовить почву для образования постоянных государственных форм, постепенно ликвидируя новоявленные правительства». По воспоминаниям участников московского форума, «в воздухе «народной свободы» недвусмысленно запахло «диктатурой». Конечно, все понимали, что «создать» диктатора нельзя, но можно было говорить о подготовке благоприятной среды для диктатора, который ведь не падает зрелым с неба»[543].

Позицию Милюкова, находившегося в Киеве в дни работы московской конференции, характеризует его ответ в адрес ЦК «на тезисы доклада М. М. Вина-вера». В нем лидер партии выражает свое политическое credo по отношению к основным вопросам политического курса: «Менее всего я думал в такой области, как область внешней политики, устанавливать какие-либо непреложные аксиомы, годные на все времена и при всех обстоятельствах. Единственной такой аксиомой, абсолютной и неизменной, является только одна: благо родной земли. И даже в международном праве существует правило, согласно которому все договоры и обязательства сохраняют свою силу «при наличности прежних обязательств (rebus sic stantibus)». Идеи «реальной политики», хотя и вполне патриотичные по форме, ставились выше принципиальных норм международно-правовых отношений. Здесь Милюков подтверждал свою репутацию политика, для которого, по точной оценке Астрова, «тактика была всегда на первом месте, а нередко в полной мере заменяла принципы».

Милюков, по существу, отказывался от признания т. н. «союзнических обязательств», считая, что «в настоящее время фактически не существует того правового субъекта, который заключал договоры, не существует Российского государства». Кроме того, «не существует войны, и никакие силы не могут заставить русский народ начать ее вновь, какого бы мнения мы ни были о заключенном большевиками мире… Таким образом, при сложившихся условиях мы должны быть полными господами наших решений и руководиться исключительно нашими собственными интересами». В этих «интересах» Милюков усматривал прежде всего «воссоздание России», однако видел для этого иной путь, чем тот, на котором настаивал Винавер: «Я решительно возражаю против доктринерского запрещения членам партии «вступать в соглашения с германцами и тем менее – призывать их для создания власти, установления порядка местных сил». Показательно, что уже спустя несколько месяцев после окончательного поражения Германии Милюков на Ясском Совещании заявил, что, по его мнению, Брестский мир недействителен не только формально, но и фактически, а антибольшевистская Россия вполне может считаться субъектом международного права.

В письме к И. И. Петрункевичу (21 ноября 1918 г.) Милюков высказал ряд оценок в отношении принципов государственного устройства. По его мнению, блок с социалистами бессмыслен, поскольку «революция хотя и научила их кое-чему, но для совместных действий они все еще не годятся». Монархия как форма правления – «относительна», как и любая иная форма, однако необходимо учитывать ее сдерживающий характер для излишне активной «представительной системы»: «Без принципа монархии мы не сможем законно ограничить принцип народовластия… Применение силы, голой силы, теперь неизбежно, и скрывать это от себя нельзя». Что касается государственного устройства, то «нам лучше вернуться к унитарному типу государства и никоим образом не строить отношений с областями на начале договорном. Пределы автономий для разных областей России должны быть различны. Для Финляндии нужна реальная уния».

Так или иначе, но принципиальные расхождения по вопросу о «внешней ориентации» и о допустимости сотрудничества с оккупационными силами ради победы «антибольшевистского сопротивления» и «восстановления монархии» стали первой серьезной проблемой в прежде единой политической линии кадетской партии. Когда в Москву в середине июля 1918 г. дошли сведения о «германской ориентации» Милюкова на Украине, то «руководящие партийные сферы были поражены этой вестью как громом и сначала…, даже не хотели ей верить»[544].

Вехой в истории кадетской партии можно считать события осени 1918 г. В Крыму, в Гаспре, в имении графини Паниной (члена ЦК партии) 2 октября 1918 г. прошло совещание членов ЦК (председатель – И. И. Петрункевич (отчим графини Паниной), Н. В. Тесленко, В. Д. Набоков, С. В. Панина, Г. Н. Трубецкой, П. П. Рябушинский, Н. И. Астров, присутствовали также бывший городской голова Нижнего Новгорода Д. В. Сироткин и Ф. И. Гаярин), на котором главными стали уже вопросы организации всероссийской власти, «преемственной прежней власти со всеми ее договорными обязательствами». Открыл собрание Астров, сразу же обозначивший очевидность скорого поражения Германии и «печальный факт» отсутствия «единой и независимой России» на предстоящей мирной конференции, равно как и отсутствие общепризнанного Всероссийского правительства (точные сведения об Уфимском Совещании и Уфимской Директории еще не были получены на белом Юге). Но каковы бы ни были решения союзников, представители антибольшевистского движения должны (по мнению Астрова) твердо придерживаться следующих пунктов: «Совдепия не должна быть допущена на Конференцию; Федерация вассалов Германии не может представлять Россию; Самочинные выступления политических групп и новообразований на Мирной конференции тоже недопустимы»[545].

Окончание военных действий в Европе, очевидный разгром Германии делали необходимым, по словам князя Г. Н. Трубецкого, поддержавшего Астрова, «достижение единства государственной организации», «объединение России», которое позволит ей «из объекта превратиться в субъект» государственного, международного права. По его мнению, следовало «особое внимание обратить на Добровольческую армию, которая пронесла идею государственности, как священный Ковчег, через все испытания». Это его мнение поддержали Тесленко и Винавер. Учитывая, что «90 % офицеров монархисты», Трубецкой полагал возможным «объединить все интересы», сочетая принципы военной диктатуры с монархическими симпатиями, «поставив во главе Добровольческой армии Великого Князя Николая Николаевича, при условии непредрешения дальнейшего образа правления». Великий Князь представлялся «приемлемым и для союзников». В то же время нужно учесть, что «объединение партий в связи с конъюнктурой в Европе (победа союзных демократий) требует «равнения налево». Но и для «левых» кандидатура бывшего Верховного Главнокомандующего Российской Императорской армий была бы, по мнению Трубецкого, «возможна при заявлении, что она доведет страну до того момента, когда она сама будет в состоянии решить свою судьбу».

В. Д. Набоков соглашался, что «союзники вместе с германцами не должны мешать Добровольческой армии исполнить свою задачу и занять Москву». Однако настаивать на соблюдении заключенных во время войны договоров вряд ли возможно, так как «договоры обусловлены участием в войне, Россия же выбыла из строя», а «требовать исполнения обязательств по договорам мог бы только Николай II». С ним соглашался «резко и грубовато высказавшийся» П. П. Рябушинский, уверенный в важности «занимать позицию определенную – друзей и союзников Англии и Франции»: «Добровольческая армия пока ужасно бессильна. Нужно выдвинуть лиц, которые бы говорили с союзниками. Никто не сознает необходимости единой России с такой остротой, как промышленники… Большевики грабят, но немцы грабят еще более. Германия занимается скупкой заведомо краденного».

Еще более определенно о необходимости «всероссийского представительства» говорил приехавший из Москвы Винавер. С его точки зрения, «Уфа, Сибирь (Уфимская Директория и Совет министров в Омске. – В.Ц.) – искусственные построения», тогда как «освобождение России от большевиков» крайне важно, а из-за отсутствия всероссийского субъекта невозможно будет иметь представительство на запланированной «конференции победителей» в Париже. В отличие от Вина-вера, Астров, также приехавший из Москвы, считал, что Уфимское правительство «есть нечто очень близкое к тому, что в Москве состоялось как соглашение с союзниками» весной 1918 г., когда «Национальный Центр и Союз Возрождения явились объединенными группами с единой программой (позднее он сменит свою точку зрения на Директорию, посчитав ее нелегитимной. – В.Ц.)». Следовало «помочь двум центрам: Добровольческой армии и Уфимскому правительству», причем «сгруппировать оба центра на Юге». С этой позицией, в конце концов, согласился и Винавер, признавший, что «Добровольческая армия и Уфимское правительство должны быть привлечены в первую голову», при том «основой объединения» станет все же Добрармия. Следует, считал Винавер, «признать невозможность германо-союзнической оккупации» (с использованием остающихся в России подразделений немецкой армии. – В.Ц.) и в то же время «требовать» от Антанты «очистки Северной России и помощи в создании субъекта права». По мнению Винавера, «те части России, которые не признают единства России, не могут принимать участия в переговорах (самостийность)»[546].

Гаспринское Совещание в Крыму не было запланировано и носило, по оценке Астрова, «импровизированный характер» (в результате предварительного соглашения между самим Астровым и Винавером). Однако именно оно стало первой попыткой обосновать политический курс Белого движения в условиях очевидного окончания войны и перспективы восстановления полноценной легальной партийной работы (московские собрания таковыми считаться не могли). Высказанные во время его работы суждения оказали влияние на принятие внешнеполитических деклараций, составивших (наряду с решениями Ясского Совещания) в декабре 1918 г. – январе 1919 г. основу деятельности Русского Политического Совещания в Париже и, в частности, заявлений всероссийского главы МИДа С. Д. Сазонова.

Под впечатлением от Гаспринского Совещания о перспективах кадетской политики переписывался с Астровым другой «партийный патриарх» (негласно семью «патриархами» считались Петрункевич, Милюков, Кокошкин, Винавер, Родичев, Новгородцев и Набоков), «почетный председатель» партии И. И. Петрункевич. Он отмечал произошедшую после «революционного переворота» 1917 г. эволюцию программных установок: «Форма правления – республика, государственное устройство – территориальная автономия провинции; учредительная власть – Учредительное Собрание, избранное на основании всеобщего избирательного права». Но спустя год стали существенно меняться и эти «революционные лозунги». По оценке Петрункевича, в этом была вина не только «стихийной силы вещей», но и ряда членов ЦК, «ведущих свою личную политику, совершенно не согласную с политикой, установленной партией». Многие члены партии «участвовали в монархических организациях, открыто провозглашающих монархию» (очевидно, имелись в виду В. А. Степанов и Е. Ефимовский), другие участвовали «в Украинском гетманском правительстве, провозгласившем «самостийность» Украины, ее национальную независимость от России и суверенитет украинской власти» (С. М. Гутник, А. К. Ржепецкий, Н. П. Василенко), третьи – «предложили союзникам в Яссах утверждение военной диктатуры, т. е. замену Учредительного Собрания властью диктатора» (П. Н. Милюков, М. В. Брайкевич, М. М. Федоров, Б. Е. Малютин). Политические маневры Милюкова, который «совершенно освободил себя от решений и принципов партии и пошел по пути оппортунизма», признав допустимым восстановление в России монархии, «чтобы штыками немцев восстановить трон», свидетельствовали об отсутствии партийного единства. Подобные действия как членов ЦК, так и членов местных организаций могли привести, по справедливому суждению Петрункевича, к одному результату: «Партию придется считать погибшей, так как партия, лишенная единства действий и дисциплины, не есть политическая партия».

Отметив одинаковую несостоятельность создания «всероссийской власти» на основе «Уфимского правительства», «Омского правительства адмирала Колчака» или «Кубанского командования Добрармией», Петрункевич подчеркнул, что наиболее действенный способ создания действительно прочной, легитимной власти – путь «снизу»: «Ход организации должен быть… не от власти всероссийской к местной, не от центра к периферии, а от периферии к центру, т. е. следовать по тому же пути, по которому пойдет освобождение России». В противном случае «всякая власть, будь она гражданская или военная, будет чистой фикцией, если она объявит себя всероссийской властью». «Всероссийская власть вырастет из местной власти, которая сумеет уловить дух своего времени, потребности русского народа и найдет средства осуществить их». Петрункевич, как и Астров, считал, что «такую задачу более всех других могла бы выполнить Добровольческая армия, но только в том случае, если она отрешится от тех узких планов, которые ей навязывают могикане погибшего режима. Если судьба готовит разрешение такой задачи генералу Деникину, то он выполнит ее, лишь идя по пути, которым шел Вашингтон, а не по следам генералов Монка или Мак-Магона (популярные в 1918–1919 гг. примеры-аналогии из всемирной истории применительно к лидерам Белого дела. – В.Ц.). Для успеха своего дела Добрармия должна соединить свои силы с гражданскими силами той территории, где она в данное время действует. Она должна организовать управление этой территории с помощью местного населения по плану, заранее выработанному и осуществляемому немедленно по занятии территории. Должна быть организована власть распорядительная, с правом законодательства по местным делам, и власть исполнительная. Первая – выборная, вторая – по назначению, думаю, губернатора – делегата армии, на первое только время. Потом, когда появится центральное правительство, губернатор будет по его назначению. Необходимо, чтобы Армия достигла полного доверия населения, т. к. она должна представляться в его сознании как освободительница и защитница действительных интересов народа, а не того или другого класса»[547].

Таким образом, Петрункевича с полным основанием можно считать сторонником идеи т. н. «диктатуры снизу», при которой власть будет создаваться на основе уже существующих структур управления. Эти идеи получат значительное распространение в последние периоды истории Белого движения в России, в 1920–1922 гг. Поэтому, в определенном смысле, Петрункевич «опередил время» и «обстоятельства» создания подобных властных структур. Действительно, благодаря их деятельности возможно было добиться столь важного для Белого дела равновесия между легальностью и легитимностью. Опора на местную власть, и особенно на местное самоуправление, была типичным пунктом кадетской программы и, в условиях развала центральной власти, могла оказаться востребованной.

Однако военно-политические события развивались так, что, вопреки мнению Петрункевича и партийным установкам, приходилось не дожидаться оптимальных условий для формирования власти, а считаться с фактом создания диктатуры в той форме, как это происходило на белом Юге и в Сибири. Осенью 1918 г. почти синхронно (с интервалом в две недели) прошли 3-й Юго-Восточный краевой съезд партии (в Екатеринодаре 29–31 октября 1918 г.) и 2-я Общесибирская партийная конференция (в Омске 15–18 ноября 1918 г.). На них обсуждались вопросы, связанные уже с самой формой организации будущей всероссийской власти, ее международным статусом. В Екатеринодаре, по инициативе Краевого Юго-Восточного комитета, собрался «цвет» кадетской партии: члены ЦК партии (П. Н. Милюков, Н. И. Астров, М. М. Винавер, графиня С. В. Панина, В. А. Степанов), бывшие члены Государственной Думы (Н. Н. Николаев, М. С. Воронков), представители Кубанского областного (С. И. Хлебников, А. И. Веденяпин, А. В. Сокольский и др.), Донского окружного (Е. В. Кулаков) и Украинского Главного (Д. Н. Григорович-Барский) комитетов. Всего – 63 делегата. Съезд широко освещался в печати (официозные газеты «Россия» и «Вольная Кубань»), а иллюстрированный журнал «Донская волна» посвятил партийному форуму отдельный номер.

В выступлениях были конкретизированы положения партийной программы, однако множество резолюций, содержащих развернутые тезисы по вопросам внутренней и внешней политики, принято не было. Съезд имел значение, скорее, «обменом мнениями» о сложившейся политической ситуации, подведением итогов, формулировкой оценок партийной работы за 1918 г. Окончание войны в Европе и вывод немецких войск из Украины были одними из главных лейтмотивов выступлений. Председатель Юго-Восточного комитета, ростовский городской голова В. Ф. Зеелер в своей речи (29 октября) в ярких, образных выражениях описал историю возникновения Добровольческой армии, особо подчеркивая, что «Русская Государственная армия союзникам не изменяла, она не запятнала себя никаким соглашательством, и мы полагаем, что наше представительство, представительство России будет допущено, будет принято и ему будет отведено почетное место, несмотря на нашу слабость». Эту же идею развил ставший своеобразным «монополистом» на толкование вопросов внешней политики Винавер (31 октября), заявив, что Брестский мир не может считаться международно-правовым актом, поскольку заключен от имени не существующих, не признанных мировым сообществом государств (Советской России и Украинской Республики. – В.Ц.). «Нам говорят: «Россия перестала быть субъектом права, и договоры могут признаваться недействительными». Мы отказались от этой диспенсации (dispensation – «освобождение от обязательств». – В.Ц.), признав, что Россия жива. Договоры наши как были, так и остались… Россия не совершила никакого акта».

Винавер отметил правомочность международного представительства от имени антибольшевистской России. Государственный суверенитет России признавался «над всеми областями, входящими в ее состав до 25 октября 1917 г.», за исключением Польши. Непременным условием считалось «немедленное прекращение Брестского и дополнительных к нему договоров и всех вообще мирных договоров, заключенных Германией с отдельными частями России», «очищение России от германских войск» и категорическое исключение представителей «большевистской власти» из мирной конференции. Со своеобразным «покаянным словом» на съезде выступил Милюков. Бывший министр иностранных дел признал правоту Винавера и ошибочность «германской ориентации», отметив также, что Россия имеет право на равное с остальными странами Антанты представительство на мирной конференции (право, обеспеченное «теми миллионами жизней, которые принесены ею на алтарь союзного дела»).

С «оправданием» перед съездом выступил Григорович-Барский, объяснивший «мотивы вступления» членов партии в гетманское правительство угрозой «германской оккупации» или альтернативой образования «чисто украинского кабинета», который мог «разрушить русскую культуру и расширил бы пропасть между Россией и Украиной». В частности, «удалось спасти суд от полного разгрома (украинцами) …, охранить русскую школу, высшую и среднюю, от полной украинизации». На это Винавер резонно заметил, что работу в правительстве, подчиняющемся «кивку из Берлина», нельзя считать спасением «суверенитета России»[548].

Накануне докладов Винавера и Милюкова съезд заслушал доклад В. А. Степанова, в котором были сформулированы три «тезиса», касавшиеся уже внутриполитического положения. Первым признавалось «создание временной всероссийской государственной власти, единой для всей России», во-вторых, власть была «обязана немедленно восстановить единение с союзниками, основанное на принципе верности заключенным договорам, воссоздать армию, восстановить правопорядок, обеспечивающий неприкосновенность жизни, имущества, свободы граждан».

В-третьих, признавалось, что «в образовании временной власти должны принять участие только те правительства, которые собственными усилиями или с помощью союзных и дружественных сил ведут борьбу во имя Единой России, также те правительства, которые особым актом, в торжественной форме изданным, объявят о присоединении своем к программе воссоздания Единой России и полном отказе от стремлений к самостоятельному государственному существованию».

Степанов подтверждал, что вопрос о форме правления (13-й пункт партийной программы) не является принципиальным, поскольку «на время переходного периода» наиболее оптимальной является «единоличная власть». Члены влиятельного в 1918 г. Союза Возрождения России считали принципиально допустимым введение «коллегиальной власти». Однако в реальности была признана «директория в числе трех лиц, с представителем военной власти во главе» (схема, обусловленная «московским соглашением» Правого Центра и Союза Возрождения России весной 1918 г.). На съезде звучали также мнения (Астров) о достаточной вероятности того, что «исторический ход событий заставит Россию пройти через этап монархии». В отличие от программных установок 1917 г., налицо была определенная эволюция в отношении формы правления. Однако в «проекте резолюции по внутренней политике» говорилось: «Краевой съезд не считает себя правомочным пересматривать программу партии, однако считает в то же время необходимым засвидетельствовать, что он не видит основания ставить вопрос о пересмотре п. 13 программы и для провозглашения монархии не видит объективных данных. Окончательная форма государственного устройства д. б. установлена Учредительным Собранием. Для его созыва должно быть создано Временное правительство, задачами которого должны быть – соглашение с союзниками, избавление от большевистской тирании и указание союзникам, чем они должны помочь»[549].

Примечательны также принятые съездом и развитые позднее на Южнорусской конференции положения о «Юго-Восточном Союзе», активным сторонником которых выступал В. А. Харламов. Он отметил в работе Союза «первый опыт сближения России»: «Длительный процесс собирания Единой России и возрождения ее былой мощи и величия не исключает необходимости крупных объединений, как Юго-Восточный Союз», который должен «иметь во главе орган с правами правительственной власти по общим для всей территории Союза вопросам», и в то же время «отдельным членам Союза должна быть предоставлена полная автономия во внутренних вопросах».

Еще одним важным пунктом, обсуждавшимся на съезде в Екатеринодаре, стало принятие «Положения об управлении партией народной свободы на Юго-Востоке России». Согласно ему, «общее управление делами» партии осуществляли краевые съезд и комитет. Съезд, созываемый по решению краевого комитета «не менее одного раза в год», состоял из членов краевого комитета и делегированных представителей от «областного или губернского города» (по 5 от каждого), от «уездного города или окружной станицы» (по 3 от каждого), от станичных, сельских и хуторских комитетов (по 1 от каждого), от парткомов, образованных на основе «территориального» или «профессионального» признаков (по 1 от каждого). Кроме того, на съезде могли участвовать члены ЦК партии, Государственных дум, Учредительного и «последующих законодательных собраний», а также «приглашаемые по выбору президиума Краевого комитета» (не более 5 человек).

«Исполнение постановлений Краевого съезда, общее направление деятельности и представительство партии на Юго-Востоке» осуществлял Краевой комитет, в состав которого входили члены, избираемые на съезде (закрытым голосованием, сроком на год), члены, кооптированные решениями самого комитета («не более четверти избранного состава»). Председатель комитета, его товарищи, секретари и казначеи избирались «из своей среды» самим комитетом. Таким образом, на белом Юге постепенно восстанавливались партийные структуры, призванные осуществлять взаимодействие с властью, представлять партийную линию в общем развитии политического курса. Состоявшийся в Екатеринодаре съезд не выявил принципиальных отличий от принципов внутренней и внешней политики, провозглашаемых на белом Юге в конце 1918 г. Однако данный форум, хотя и имел «краевой» статус, стал фактически единственным съездом кадетской партии после 1917 г., с максимально возможным, в условиях гражданской войны, представительством не только от региональных, но и от общероссийских структур (члены бывших законодательных палат, партийного ЦК). Дальнейшая работа партийных организаций в 1919–1920 гг. координировалась либо на партийных совещаниях, либо на совещаниях членов ЦК в том или ином городе белого Юга и Сибири[550].

Показательны также решения, касающиеся основ создания будущей «Российской Государственности», принятые кадетским ЦК (Новгородцев, Винавер, Петрункевич, Григорович-Барский, Мандельштам, Юренев, Родичев, князь Долгоруков, Набоков, князь Оболенский, Богданов, Ковалевский, Келлер) на совещании в Ялте (6 марта 1919 г.), незадолго до отступления из Крыма Крымской Добровольческой армии. Созванное по инициативе Астрова, совещание отметило два наиболее очевидных «пути к собиранию и объединению России» – военная диктатура как единственный, единоличный центр объединения и соглашение уже существующих «центров власти». «Первый путь состоит в сосредоточении сил около некоторых центров всероссийского объединения, какими в качестве единственных реальных сил должны стать борющиеся за возрождение Единой России наши армии, как представляющие в совокупности своей идею Государственного единства России…; второй путь есть путь соглашения отдельных государственных образований, ныне создавшихся в России, причем при помощи взаимного соглашения они образуют некоторое государственное единство между собой и областями, занятыми армиями». Кадетские лидеры полагали, что «главным основным путем в общем процессе собирания и возрождения Единой России должен стать первый из указанных выше путей, необходимо признать и за вторым путем значение неизбежного, в некоторых частях России, способа присоединения к центру краевых образований». Однако подобные краевые образования не должны иметь права «определять будущую форму правления и государственного устройства России» (явная реакция на стремление ряда казачьих политиков утвердить республиканские и федеративные формы государственности)[551].

С претензиями на выражение всероссийских партийных интересов выступила Омская конференция (вторая общесибирская), прошедшая 15–18 ноября 1918 г. и продемонстрировавшая (наряду с заявлениями Омского блока) поддержку позиции Совета министров в его стремлении установить единоличную власть адмирала Колчака. В ее работе принимали участие 37 делегатов: представлявшие ЦК партии В. Н. Пепеляев и С. В. Востротин, члены Государственной Думы Н. Я. Коншин и А. А. Скороходов, член Учредительного Собрания, делегат от уральского казачества Н. А. Бородин, члены формирующегося Восточного отдела В. А. Жардецкий, А. К. Клафтон, В. А. Кудрявцев, В. Ф. Иванов и др., а также члены комитетов Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока. В частности, от Омского комитета присутствовали Д. С. Каргалов и Е. П. Березовский (сибирские казаки), Г. Я. Серебряков, Н. П. Двинаренко, от Казанского – П. П. Набоков, Н. М. Фофанов и др.; от Самарского – С. А. Елачич, И. С. Ильин и др.; от Иркутского – И. П. Кокоулин, от Харбинского – А. П. Кузнецов, М. Н. Раменский, от Владивостокского – П. П. Маевский, от Симбирского – П. Н. Николаев, Г. А. Ряжский, от Челябинского и Уфимского – Л. Э. Сосонкин, от Курганского – И. Ф. Высоцкий[552].

Основными докладчиками на конференции стали приехавший из Москвы Пепеляев и Жардецкий. В самом начале работы форума Пепеляев подверг критике достигнутое в Уфе соглашение (на основе которого было создано Временное Всероссийское правительство и Директория), отметив, что «всякого рода коалиции и компромиссы допустимы, но не должны «иметь самодовлеющего значения, затемнять основные цели соблазном кажущегося единения, включать в свою сферу антигосударственные элементы, которые должны быть изолированы». В Уфе произошел недопустимый компромисс с «антигосударственными элементами», в результате чего были сделаны «уступки в пользу Учредительного Собрания настоящего полубольшевистского состава». Чтобы исправить допущенную ошибку, следовало поддержать исполнительную власть, прежде всего – «государственно действующий» Совет министров Всероссийского правительства, который, будучи «преемственно связанным» с «налаженным аппаратом» Сибирского правительства («признанного населением и, по существу, законного»), «ослабил ошибку Уфимского Совещания». В плане политико-правовой сущности внешней политики, согласуемой с заявлениями, характерными для других белых регионов, выступил секретарь отдела В. А. Кудрявцев: «Выход России из ряда воюющих стран нельзя считать изменой союзникам, так как выход этот надо считать совершившимся после воцарения большевиков, власть которых осталась международно непризнанной и правовых последствий производить не могла. Фактическое же бегство армии с фронта, начатое еще при правительстве Керенского и бывшее результатом циммервальдской программы, не может быть принято за отказ от войны, ибо за отдельные ошибки и преступления отдельных лиц государство не ответственно, момент вменения отсутствует, и в период этого бегства государство продолжало содержать многомиллионную армию». Конечно, для полноценного представительства на международной конференции нужно было «иметь власть общероссийскую, подлинно признанную народом», но и до установления подобной власти, и «до сконструирования в России общероссийского министерства иностранных дел представительство России возлагалось на послов, находящихся за границей и имеющих полномочия от Временного правительства всероссийского» (общая координация могла осуществляться В. А. Маклаковым).

Из партийно-организационных вопросов, обсуждавшихся на Омской конференции, заслуживает внимания решение об окончательном оформлении Восточного отдела ЦК, образованного членами Центрального Комитета, «находящимися на освобожденной территории (Восток России и Сибирь)». В Отделе обеспечивалось представительство уполномоченных губернских комитетов («по 1 от каждого, согласно уставу партии») и, дополнительно, по «второму делегату от каждого губернского комитета и по 2 делегата от каждого комитета губернского города, а также уездного с населением более 50 тысяч. В декабре 1918 г. удалось создать Бюро Восточного отдела, во главе которого стал Клафтон, а на Омской партийной конференции Восточный отдел ЦК был избран в составе, в частности: Клафтона, Жардецкого, Фармаковского, Устрялова, Виноградова, Березовского, Бонч-Осмоловского[553].

В белой Сибири деятельность местных кадетских структур была направлена на безоговорочную поддержку власти Верховного Правителя. Как вспоминал уже в 1923 г. Устрялов, «Восточный отдел ЦК… во главу угла своей деятельности поставил идею временной военной диктатуры, как формы власти, наиболее соответствующей той фазе антибольшевистского движения, которая тогда переживалась страной, – фазе Всероссийской Гражданской войны». «Представлялась ясной, как Божий день, – отмечал Устрялов, – полная непригодность коалиционной Директории (да еще плюс Съезд членов Учредительного Собрания) справиться с теми сложнейшими задачами, которые стояли перед ней. Она была абсолютно лишена корней в тех элементах, на которые силой вещей выпадала задача стать «ядром» в борьбе с большевизмом: у нее не было никаких опор ни в военных кругах, ни в среде городской буржуазии и связанной с ней значительной части интеллигенции… Партия ка-де, для которой тактической целью было скорейшее свержение советской власти, не могла не чувствовать и не понимать элементарных требований момента. Ей нужно было или принять диктатуру, или отойти в сторону от антибольшевистского движения. Она, естественно, выбрала первое и дала идеологию этому движению, стала во главе его, приняв вместе с тем и львиную долю ответственности за его судьбу». По точному замечанию Устрялова, «диктатор не явился на русскую сцену органически и сам собой…, не он произвел переворот, а переворот был произведен для него. Колчака выдвинул в диктаторы «разум» антибольшевистского движения, а не его собственный «эрос власти». Как диктатора его всецело создала обстановка, непреклонно требовавшая диктатуры. Не будь Колчака, Восток получил бы другого диктатора, другого «генерала»; как его получил тот же Юг, и Запад, и Север…, и кадеты… всеми силами стремились наполнить неотвратимый факт антибольшевистской военной диктатуры осмысленным национальным содержанием, окружить его национально-освободительным ореолом, сообщить ему творческую силу, способную сокрушить углубленную революцию и восстановить растерзанную Россию»[554].

В обращениях к Верховному Правителю и председателю Совета министров Российского правительства, сделанных отделом в декабре 1918 г., приветствовалось взятие г. Перми: «Именно пермская победа сразу и действенно обозначила в начавшемся обратном победном завоевании России всероссийский облик, созданной на Востоке верховной власти, лишив ее характера и атрибутов областного объединения, которое настойчиво, но совершенно неправильно пытаются ей придать, и выводит Русскую государственность через Уральские горы на широкий путь международного признания». Отмечалась также необходимость введения цензовых ограничений в предполагаемый «закон о выборах гласных городских дум»: «Новая избирательная система со всеми основными недостатками законопроекта даст, безусловно, отрицательные результаты, в особенности при полной апатии и усталости широких слоев населения от войны и, главным образом, от революции… Восточный отдел… считает необходимым в интересах восстановления разрушенного городского хозяйства вверить муниципальное дело зрелым политически и опытным в общественных делах и знающим бытовые особенности местной жизни слоям населения. В силу этих соображений, требуется увеличить возрастной ценз как для активного, так и для пассивного избирательного права до 25 лет, увеличить ценз оседлости, установить его в три года, установить для избирателей имущественно-налоговый ценз и, наконец, для пассивного избирательного права установить ценз элементарной грамотности»[555].

Но наиболее определенной в отношении политики Верховного Правителя России явилась 3-я Восточная конференция партии народной свободы, прошедшая в Омске 20–21 мая 1919 г. Лейтмотивом конференции стало определение задач политического курса Российского правительства, времени, когда «период государственных исканий» сменился периодом «четкой формулы единоличной военной диктатуры».

С докладом о послереволюционной политике кадетской партии и истории Восточного отдела выступил его председатель А. К. Клафтон. Некоторые тезисы заслуживают внимания. Так, например, говоря о положении, сложившемся после 1917 г., Клафтон отмечал: «Гражданская война и большевизм отбросили русскую политическую мысль как бы к двум главным полюсам, подобно магниту, на одном конце которого расположились большевики с их социалистической идеологией, а с другой стороны – мы, кадеты, с нашей идеологией…; таким образом, определились центры и полюсы тяготения, столкнулись две идеологии, два основных миропонимания и две политических системы действий… Нам нельзя скрыть того, что революция с огромной силой ударила по нашей программе и по нашей привычной идеологии». Вспоминая доклады Новгородцева на Московской конференции годичной давности, Клафтон говорил, что для «восстановления Русской государственности» партия должна совершить «взлет» над своей программой, стать основой для нового «национального объединения»: «Он (Новгородцев. – В.Ц.) видел в этом национальном объединении все наше будущее, видел в этом взлете над нашими привычными партийными мнениями то необходимое, почти религиозное начало, которое может привести нас к воссозданию Русского государства». «Вожди» партии – Милюков, Винавер, Набоков, Астров – оказались на Юге, а в Сибири «не определилось яркого, влиятельного, единого и мощного центра политической организации». Но наиболее важным становилось участие членов партии в непосредственной государственной, административной работе (в пример ставилась деятельность Пепеляева в должности директора Департамента милиции МВД), которую не только не следовало отвергать, но, напротив, всячески поддерживать «интеллигентными силами». Члены партии должны были отдавать свои силы и в деятельности надпартийных политических объединений – Омского блока и Национального Союза, а также любых других «несоциалистических блоков». В отношении внешней политики необходимо было добиться от союзников «скорейшего признания Российского правительства, возглавляемого Верховным Правителем адмиралом Колчаком», и обеспечить «все средства союзной помощи героически бьющимся на фронтах русским армиям».

Результатом работы конференции стало принятие довольно развернутых «тезисов по тактическому курсу». В них прежде всего отмечалась важность соблюдения политико-правовых принципов, вполне сочетающихся с национальными традициями Русской Гоударственности. Говорилось о «твердом стремлении» кадетской партии «видеть Россию великой, сильной демократией с государственной организацией, воплощающей начало участия всего народа в деле государственном, со всеми признаками правового государства, с политикой, одухотворенной принципами социальной справедливости, в духе своем общенародной, просвещенной, укрепляющей в народе привычки свободы, сочетанные с глубоко укорененной дисциплиной права». Общество следовало ориентировать в сознании того, что военные методы управления страной являются временными и необходимы только для «воссоединения и внутреннего умиротворения России». Однако при этом партия считала, что «должно быть проведено тщательное согласование органов власти гражданской с органами власти военной, причем необходимо, во-первых, точное разграничение функций обеих групп исполнительной власти; во-вторых, в области распоряжений административного характера – признание преимущественного значения власти гражданской». Для этого нужно было усилить полномочия Верховного Правителя России в его «праве назначения и увольнения министров», а также в возможности создания при Колчаке «Особого Совета путем его указа из лиц, им назначенных, но не приобретающих этим никакого особого служебного положения». Не предрешая полномочий Совета («законодательных, законосовещательных или законоподготовительных»), конференция полагала необходимым создать его «в интересах более тесного общения правительства с общественностью». В определенной степени, данную позицию Восточного отдела можно считать предвосхищением элементов будущей «административной революции» Пепеляева в ноябре – декабре 1919 г. и созыва Государственного Земского Совещания осенью 1919 г.

В отношении формы правления предполагалось ее установление «согласно с волей Всероссийского Национального Собрания с учредительными функциями». В области местного самоуправления предполагалось восстановление городских и земских управ в составе «назначаемых правительством общественных деятелей», с последующим объявлением о выборах в городские думы и земские собрания. Показательно, что пункт о партийной политике был одним из последних (13-м). Кадетская партия задавалась целью стать «связующим центром» для всех «российских государственно мыслящих сил», «элементов, как налево, так и направо от партии народной свободы стоящих». Тем самым подтверждался уже не либерально-оппозиционный (как до февраля 1917 г.) характер деятельности партии, а центристско-консервативный, призванный обеспечить политическую поддержку Белому движению. «Мы должны уничтожить силу врага для того, чтобы иметь возможность возродить в России новое правовое государство, покоящееся на началах национальной демократии. В этом отношении необходимо твердо и с полной определенностью заявить, что ни в области политической, ни в области социальной, ни в области земельного вопроса возврата к прошлому быть не может». Эти слова Клафтона, произнесенные им на открытии конференции, были покрыты аплодисментами[556].

Значительная часть заседаний на конференции прошла в обсуждении вопросов внешнеполитического курса. 21 мая на собрании был заслушан доклад представителя ЦК Карпаторусского Совета доктора Капустянского, отметившего единство интересов России и Галицкой Руси. Затем перед собравшимися выступил Устрялов с докладом о геополитических проблемах, сложившихся после окончания Первой мировой войны. Прежде всего, по мнению докладчика, следовало считаться с фактом безоговорочной победы Антанты. «Политика России должна быть включена в орбиту общей политики Согласия». Поэтому «нам нет надобности делать в составе этого лагеря (Антанты. – В.Ц.) резких, решительных, непоправимых разграничений. Наш курс – курс общесоюзнический, мы идем со всеми союзниками, мы поддерживаем общесоюзническую ориентацию». Интересны были замечания Устрялова в отношении геополитического статуса современной и будущей России: «В теперешний момент Согласие распадается на три группы: с одной стороны, вместе или почти вместе идут Англия, Франция и Америка, с другой стороны – Япония, с третьей – Италия… Нам нужно для себя решить вопрос: в междусоюзнической ориентировке какой акцент для нас более важен – англо-американо-французский или японский?.. Не может подлежать никакому сомнению, что первостепенное значение в мире имеет тройственная комбинация: Америка, Англия и Франция. Не может быть никакого сомнения, что в сравнении с ними силы Японии незначительны… Державы опасаются возможности японо-германского сближения в будущем. Японии не доверяют, и это чувствуется повсюду и во всем… Россия есть прежде всего европейская держава, интересы России преимущественно на Западе, и наша внешняя политика должна руководствоваться прежде всего этим принципом». Поэтому, как считал Устрялов, «наиболее благоприятным и дружественным для Омского правительства является отношение к нему Франции, затем Англии… Что касается Америки, то здесь мы видим отношение несколько иного рода. Вильсон действительно колеблется. Как по отношению к Советской власти политика ответственных руководителей Америки не является ясной и установленной, так и по отношению к правительству России возрождающейся эта политика не в достаточной степени определена».

О важности единения с Державами Согласия Устрялов говорил, также исходя из опасений их противодействия «нашему национальному возрождению»: «Не говоря о том, что они вольны ограничить подвоз снаряжения…, они могут, например, признать Польшу в границах, установленных без согласия России…, они могут разграничить сферу влияния в Бессарабии…, они могут предпринять трудно поправимые для России шаги на Кавказе». С точки зрения выгод признания Омского правительства Устрялов высказывал сомнения, считая, что Россия еще недостаточно сильна и едина, чтобы диктовать свои позиции на мирной конференции. На вполне обоснованные подозрения, что «непосредственная связь с демократиями» может привести «нашу национальную власть к некоторому опасному уклону влево» и способствовать «иностранному вмешательству во внутренние дела России», Устрялов довольно категорично отстаивал общепризнанный для политического курса Белого движения в 1919 г. принцип: «Всякая попытка навязывания каких-либо принципов или мероприятий нашему правительству должна встречать с его стороны решительный отпор…, руководящим принципом нашей внутренней политики должен остаться бесспорный для нас лозунг – диктатура во имя демократии».

Во внешнеполитических аспектах все большее внимание кадетов привлекал типичный для периода середины – конца 1919 г. «славянский фактор». Устрялов не был склонен преувеличивать его значение, полагая, что, кроме сербов и карпато-руссов, других союзников у Белого движения среди славян вряд ли можно найти. Завершая свой доклад, он подчеркнул то особое, «мировое значение», которое имела ведущаяся белыми армиями «борьба с большевизмом»: «Это есть борьба за культуру, потому что теперь для нас уже нет никакого сомнения, что большевизм угрожает культуре всего человечества». Будущий идеолог «национал-большевизма» высказывался и в отношении национальной, как ему представлялось, сущности большевистской власти: «Мы боремся с большевизмом, мы считаем его мировым злом, но мы не можем не признать, – и это необходимо категорически подчеркнуть, – что даже и большевизм, с его размахом, с его изумительной энергией, свидетельствует об известной национальной силе… Если теперь нам нужны союзники, то, несомненно, еще придет время, когда Великая Россия нужна будет союзникам. В этом для нас нет никакого сомнения, время работает на нас. Мы должны помнить, что наша главная задача – концентрация, напряжение нашей национальной энергии. Все остальное приложится».

В прениях по докладу Устрялова выделялись выступления участника Югославянского Совета в России С. А. Елачича, несогласного с недооценкой докладчиком «славянского фактора». По мнению Елачича, кадетская партия должна была заявить о признании тезиса, что «Великая Россия не может быть без свободного славянства и свободное славянство не может быть без Великой России». Клафтон считал необходимым отметить важность внутренней и международной политики Омского правительства как всероссийской: «Верховный Правитель есть единый глава Русского государства… Мы совершенно отвергаем локальный характер Омской власти с того момента, когда Русское правительство перешло через Урал и подарило нам Пермскую победу». Участники конференции согласились с Клафтоном, словами Устрялова подведя итог обсуждению: «Когда я говорил, что мы одобряем политику Омского правительства, для меня было ясно, что Омское правительство является Российским и что одобрение его деятельности есть одобрение политики Сазонова, который является министром иностранных дел Омского правительства, т. е. правительства России»[557].

Несомненное влияние на формирование внешнеполитической позиции партии оказало сделанное специально для Омской конференции и Восточного отдела ЦК интервью Милюкова (8 мая 1919 г.), переданное дипломатической почтой из Лондона в Омск. «Признание правительства, возглавляемого адмиралом Колчаком, правительством Всероссийским есть первая и основная задача нашей политики», «Единство России – в довоенных границах, за исключением Польши», – отмечал вчерашний сторонник «германской ориентации», ставший убежденным защитником идеи сотрудничества с Антантой. «Программа Вильсона» (14 пунктов) оценивалась довольно скептически: «Нашей исходной точкой должны быть не эластичные пункты, а интересы России». Эти «пункты» признавались «полезными исключительно в смысле государственного единства России» и «практических основ к принципу самоопределения», заменять правила «укрепления военного командования и дипломатических союзов» лозунгами общемирового единства – преждевременно. Принципиально соглашаясь с позицией С. Д. Сазонова, Милюков также считал, что отношения с САСШ и Японией нужно строить с перспективой «возможного конфликта» между этими двумя странами, с которыми России «нет необходимости себя связывать». Эффективность экономического сотрудничества не должна достигаться за счет «притязаний на концессии», которые могут нанести ущерб России. Характерны оценки Милюковым перспектив «польского вопроса» и статуса Украины. Граница с Польшей должна была строиться на «этнографическом принципе» с учетом «особенностей Восточной Галиции». Львов следовало бы объявить «вольным городом» по аналогии с Данцигом. «Прибалтийский край должен быть воссоединен с Россией на началах широкой автономии», «Закавказье необходимо объединить с Россией», – был убежден Милюков. Применительно к договорным обязательствам союзников перед Россией (в частности, в отношении Черноморских проливов) Милюков считал важным их обязательное соблюдение: «Хотя моя мотивировка присоединения к нам Константинополя ввиду притязаний немцев на Берлин – Багдад отпала, но не отпала необходимость решить вопрос о проливах в пользу России».

В качестве главного принципа всероссийской власти Милюков поддерживал «факт создания временной, с чрезвычайными полномочиями власти, опирающейся на армию» до того момента, «пока станет возможным созыв Национального Собрания». Лидер кадетов «решительно возражал против всякого объединения с ничему не научившимися и непримиримым догматизмом правых течений»[558].

В утвержденных тезисах конференции по иностранной политике подтверждались уже неоднократно отмеченные принципы позиции кадетской партии: победа Антанты в войне «ставит Россию в ряды Великих держав», «выход России из ряда воюющих стран нельзя считать изменой союзникам, так как выход этот надо считать совершившимся после воцарения большевиков, власть которых осталась международно непризнанной и правовых последствий производить не могла», «принимая во внимание, что Россия в настоящее время попала в положение Бельгии и Сербии (имелась в виду оккупация этих стран войсками Четверного Союза. – В.Ц.) …, Россия имеет право на получение реальной помощи от союзников как финансовой, так и в деле освобождения страны от циммервальдийцев-большевиков, узурпировавших власть», а также «может рассчитывать на представительство на конгрессе (Парижской конференции. – В.Ц.), как только она будет в состоянии иметь власть общероссийскую, подлинно признанную народом», а «до сконструирования в России общероссийского министерства иностранных дел представительство России возлагается на послов, находящихся за границей и имеющих полномочия от Временного правительства». Дополнительно к докладу Устрялова было утверждено постановление, в котором, в частности, подчеркивалось: «Партия считает, что правительство Колчака, доказавшее свою жизнеспособность, объединяющее собой все элементы подлинной демократии страны и определенно заявившее о своей международной лояльности, силой вещей является перед лицом русского народа и всего мира правомочным и авторитетным правительством России»[559].

По мнению Устрялова, Восточный отдел, понимая, что потенциал участия в «борьбе за всероссийскую идею» в Сибири небольшой («большевизм не только не был «изжит» в Сибири, – она его, как следует, и не испытала», тогда как «инициативное меньшинство», на которое приходилось опираться власти – буржуазия и офицерство, – не проявило ни достаточной государственной дисциплины, ни надлежащего понимания момента»), решил, «пользуясь наличностью белого «аппарата» власти, попробовать преодолеть сверху апатию народных масс, колебания левой общественности, близорукие предрассудки «самостийников». При этом неизбежно ограничивались «демократические принципы властвования и управления». Чтобы не успел «износиться всегда недолговечный, но зато сильно действующий механизм военной диктатуры», предполагалось использовать прорыв сибирских войск к Волге, что обеспечит (как считалось) «мощную поддержку населения… в пределах Европейской России». А «после уничтожения большевистского аппарата власти так радикально изменится вся обстановка, что станет мыслимым постепенный переход к нормальной политической жизни»[560].

В мае 1919 г. проходили заседания ЦК партии в Екатеринодаре, так же как и Омская конференция, установившие твердые принципы внешней и внутренней политики кадетской партии и фактически обосновавшие политический курс Белого движения в 1919 г. 27 мая 1919 г. ЦК заслушивал прибывшего из Парижа Аджемова, выступавшего за незамедлительное признание Деникиным Колчака как Верховного Правителя России. Модель совместного государственного управления («остроумная конструкция»), предложенная Новгородцевым, предполагала «соотношение по типу государственного соединения или наместничества с огромными полномочиями. Но при этом надо сразу ставить вопрос о взаимодействии и о дальнейшем слиянии. Даже в случае встречи где-нибудь в Саратове (это был предполагаемый пункт соединения Восточного фронта и ВСЮР весной 1919 г. – В.Ц.) нельзя сразу соединить два механизма…, даже после окончательного соединения механизмы должны быть в известной мере самостоятельны и должны быть созваны согласительные комиссии об условиях слияния». Признание Колчака практически сведет на нет пребывание делегаций от «государственных образований» на мирной конференции («с признанием Колчака роль всяких Бычей отпадает»), и условия признания становятся вполне оптимальными: «Учредительное Собрание, ограничение вооружений, вступление в Лигу Народов, равноправие национальностей». Князь Долгоруков, корректируя Новгородцева, отмечал, что период диктатуры может быть, хотя и временным, но довольно длительным, «интриги Бычей» все равно не исчезнут, а «правительство России будет фиктивное, слабое». Поэтому «можно говорить о признании только по соединении». Сомнения Долгорукова разделял и Астров, указывая на возможные различия в правительственных декларациях, как препятствие для объединения: «Если есть два мира идеалов, Колчака и Деникина, то, пока мы хорошо не знаем, какие это миры, надо и здесь оставить свободу действий». «Заключение», принятое ЦК, звучало так: «Против одного всеми признана правильной точка зрения Астрова, полагающая, что нас вынуждают идти на признание, что требуется известный символ представительства возрожденной России, субъект международных прав, но что признание должно быть осуществлено так, чтобы не связывать рук в России для дальнейших действий»[561].

На заседании ЦК 2 июня 1919 г. снова был заслушан доклад Новгородцева, посвященный на этот раз проблемам будущего государственного устройства России. Связано это было, очевидно, с работой профессора над проектом Областного устройства при Особом Совещании, а также с перспективой объединения аппаратов военно-политического управления Деникина и Колчака. Были предложены «четыре схемы», каждая из которых имела определенное соотношение достоинств и недостатков. Первая определялась как «Gliedstaat» – член союзного государства (пример – Бавария к Германии), имеет все министерства. Схема проста, но один элемент ее опасен – санкционирование принципа федерализма, следует эту схему отвергнуть категорически. Неудобно территориально». Кроме того, «игра с краевыми образованиями – величайшая болезнь, которая поддерживается Вильсоном». Федеративный принцип, принятый наконец в политическом курсе Белого движения летом 1919 г., казался еще слишком радикальным. Вторая: «Наместничество. Схема привычная. Слишком узкая формула». «Привычность» действительно прослеживалась в аналогии с Кавказом, управлявшимся до 1917 г. по принципу назначения Наместника. Третья: «Военное генерал-губернаторство с чрезвычайными правами. Тоже слишком узко». Данный вариант, как показала история Белого движения в 1919 г., был принят Колчаком в отношении Северо-Западного фронта, командующим которым был назначен Юденич, а северо-западное правительство при этом реальными полномочиями не обладало. Оставался четвертый вариант, по-своему несовершенный, временный, однако, с точки зрения Новгородцева, наиболее оптимальный для «переходного периода» русской государственности: «Сделать членов Особого Совещания товарищами омских министров (учитывая «регионализм» последних, такое вряд ли устроило бы многих политиков белого Юга. – В.Ц.) на правах министров с предоставлением южному правительству права издавать, а Деникину – утверждать законы. Все остается по-старому. Связь есть. Потом произойдет естественное соединение. Возможны постепенные стадии перехода». Именно этот, «четвертый путь» и стал основой создания схемы военно-политического взаимодействия, оформленного приказами Колчака, определяющими пределы полномочий южнорусской власти Главкома ВСЮР и Особого Совещания.

На этом же заседании было единогласно подтверждено важнейшее решение – признать участие членов кадетской партии «в исполнительных органах самоуправления, образуемых в освобожденных от большевиков областях…, не только безусловно необходимым для членов партии, но и рекомендовать им вхождение в такие органы в видах активного участия их в важнейшем деле устроения тыла». Тем самым партия не только идеологически поддерживала Белое движение, но и направляла собственные кадры для непосредственного участия в осуществлении белой власти на местах. Та же идея поддержки белой власти звучала и на следующем заседании ЦК 6 июня 1919 г. Новгородцеву, в частности, поручалось «разъяснять на митингах понятие о широкой автономии». Астров был уверен, что «нельзя отдавать аппарата власти исключительно в руки правых» и «требовать от кадетов кандидатов на посты власти». ЦК принял резолюцию, прояснившую партийные позиции в отношении государственного управления на белом Юге и применительно к ожидавшемуся созыву Южнорусской конференции государственных образований: «Обсудив начала, изложенные в положениях генерала Деникина по вопросу об организации высших учреждений при Главнокомандующем ВСЮР, совещание членов ЦК в Екатеринодаре пришло к заключению, что означенные положения вполне соответствуют постановлениям партийной конференции о существе национальной диктатуры и что учреждения, которые могут быть созданы на основании этих положений, должны встретить со стороны партии Народной Свободы всемерную поддержку и полное содействие. Общество должно оказать всю возможную для него помощь власти своей деятельностью в высшем учреждении по законодательству и управлению, а равным образом содействовать признанию тех начал, на которых предполагается введение временных государственных образований в общегосударственный строй»[562].

Заседания ЦК от 2 и 6 июня и принятые на них решения об отношении партии к белой власти можно считать прямыми предшественниками партийного совещания при ЦК, заседавшего 29–30 июня 1919 г. в Екатеринодаре. В «тактических резолюциях» отмечалась возможность для партии стать основой межпартийных политических объединений (столь востребованных в период гражданской войны): «завязывать и поддерживать сношения через своих представителей с правыми и левыми группами и их представителями». Основой политической программы становились «руководящие начала, провозглашенные в декларациях Верховного Правителя адмирала Колчака и генерала Деникина». При этом «во всех выступлениях» говорилось, что следовало «вести политику государственную, национальную, а не узкопартийную, подчеркивая необходимость примирения, а не расхождения, при полном сохранении принципиальных основ национальной демократической программы». Характерным было утверждение, что необходимо «избегать всего, что противоречит этой политике и что вносит элементы обострения и вражды…, памятовать, что критика и оппозиция в настоящий период строительства государства более чем когда-либо должны иметь ответственный, государственный и созидательный характер, а не безответственный, революционный и разрушительный. Критика и оппозиция должны иметь в виду не расшатывание основ власти…, а укрепление основ власти, признанной при помощи указаний не одних только недостатков и ошибок, а также положительных мер, которые должны были проведены. И определенных лиц, которые эти меры должны провести». Что касается системы управления, воссоздаваемой на белом Юге, то здесь следовало отказаться от негативного опыта Временного правительства («бессилие и преклонение перед революцией и отказ от утверждения власти наперекор революционной стихии») и создать «новую систему управления», которая «должна быть не простым освобождением от большевизма в целях открытия свободной игры демократических сил, т. е. той же революционной стихии, а установлением твердого порядка, который не может не быть обузданием революционной стихии». Осуществление же данных задач могло произойти лишь при утверждении «единоличной диктаторской власти», которая позволит «утвердить порядок, пресекающий возврат большевизма слева и проявление большевизма справа», и сделает это «разумной демократической политикой…, безболезненным и решительным проявлением сильной власти». Участие членов партии «в краевых правительствах» допускалось с учетом «строгих норм против всяких уклонений в сторону федералистических и сепаратистических течений», при «невозможности возврата к старому централизму…, децентрализации и областной автономии». Примечательно также, что ЦК признавал «неизбежность реакции» после подавления революции, но считал необходимым предотвратить реакцию в форме «болезненного пароксизма» (аналогичного революции), избежать это путем участия «русских прогрессивных элементов» в «предстоящем государственном строительстве».

Отправляя на места решения конференции, ЦК партии заявлял о своем намерении «в свое время созвать всероссийский партийный съезд», но при этом подтверждал важность повседневной партийной работы. В этом отношении особенно выделялись требования о выпуске материалов партийной прессы «в больших городах, тотчас по их освобождении от большевиков…, пока там не завоюют газетный рынок социалистическая и правомонархическая пресса». В Екатеринодаре при ЦК было создано пресс-бюро во главе с князем Долгоруким[563].

Последним крупным форумом кадетской партии в России стало партийное совещание (конференция) в Харькове, прошедшая 3–6 ноября 1919 г. Осенью 1919 г., в преддверии ожидавшегося «освобождения Москвы и Петрограда» и «окончания гражданской войны», вопросы общеполитического порядка уступали свою значимость проблемам более конкретным. В октябре 1919 г. кадетский ЦК, переехавший к этому времени из Екатеринодара в Ростов-на-Дону, рассматривал некоторые положения аграрной политики. А Харьковское совещание конкретизировало ряд вопросов, относившихся к государственному устройству России, национальным проблемам и аграрно-крестьянской политике. Партия явно претендовала на роль ведущей политической силы после «победы над большевиками». В совещании участвовали члены ЦК и бывшие члены Государственной Думы, а также представители Ростовского, Киевского, Полтавского, Харьковского, Воронежского, Черниговского, Екатеринодарского, Одесского, Владикавказского и др. региональных партийных комитетов (всего 30 человек). Вел заседания князь П. Д. Долгоруков, его заместителями были избраны Н. Н. Ковалевский и А. В. Маклецов. 3–4 ноября оживленные прения происходили «по тактическому докладу», в частности, по вопросу о «национальной диктатуре» и ее весьма разнообразном толковании. Долгоруков отметил важность укрепления партийных структур: «Нужно сплотиться в партии на национально-государственной платформе, а также сплотить общество и народ вне партии. Разные оттенки в воззрениях членов партии надо оставить на второй план. Мы стоим на большой московской дороге, и нам надо заботиться о том, чтобы войти в Москву сплоченной организованной партией, а не распыленной». П. Я. Рысс (автор книги «Русский опыт», один из разработчиков проекта постановления «по тактическим вопросам»), выступая от Одесского комитета, отметил необходимость более точного использования термина «национальная диктатура» (впервые употребленного в годы Великой французской революции), введенного для оценки политического устройства в Белом движении. Особо отмечалось, что политическая программа должна синтезировать революционные перемены: «Необходимо было бы взять то основное и здоровое, что дала революция, и закрепить его». «Национальное не должно смешивать с националистическим, – убеждал Рысс, – должна быть культура общерусская, а не изоляция культур. Русская культура – это творчество всех народов, населяющих Россию». Рысс выдвинул позицию, во многом схожую с популярной в 1917–1918 гг. теорией неприятия «левого» и «правого радикализма», призвав товарищей по партии более вдумчиво относиться к различным политическим декларациям. Рысс полагал возможным признание фактической диктатуры, но считал ненужным открыто выражать поддержку диктаторским методам, поскольку это противоречило демократическим принципам, исповедуемым партией. Его отчасти поддержал М. К. Имшенецкий (от Черниговского комитета), заявивший, что диктатура – понятие сугубо военное и «реакционное» (в лучшем смысле этого слова): «Добровольческая армия – сила не наша, она вышла из военной среды; и диктатура, которую мы имеем теперь, – диктатура военная…; диктатура – это неизбежное проявление реакции против революции. Эту реакцию мы должны приветствовать, но не должны с ней сливаться». С ними не согласился М. А. Маклецов (Харьковский комитет): «Диктатор должен быть не только диктатором-освободителем, но и диктатором-устроителем, создающим государство на началах демократизма, самоуправления областей, равноправия». В. И. Снегирев (Ростовский комитет) отмечал принципиальную важность понимания того, что гражданская война есть противоборство диктатур и что «надо противопоставить диктатуре пролетариата военную диктатуру». «Никакой конституционной диктатуры быть не может. Что касается слова «национальная», то весь процесс возрождения идет под флагом национальным. Наше несчастье в том, что мы никогда не были национальны. Наша партия была российской, но она не была русской. Должно быть единство Национальности, Православной Веры и Государства». Поэтому «надо поддерживать Добровольческую армию не постольку поскольку, а безусловно надо органически слиться с ней». Его коллега по ростовскому комитету В. М. Знаменский также отмечал, что «национальная диктатура… должна быть именно национальной – просто военной силой нельзя создать государства. По законам истории Россия должна быть теперь государством демократическим, буржуазным, либеральным». Знаменский был уверен в правильности именно социально-экономического понимания термина, поэтому «либерализм, свободу в эпоху междоусобной войны придется отодвинуть – остаются лишь два первых условия». Для становления буржуазной системы необходимо опереться на крестьянство – это «единственная платформа для создания государства». «Его надо привлечь к себе, его надо сделать буржуазным, т. е. надо провести земельную реформу».

Национальный характер диктатуры белой власти представлялся важнейшим фактором, при котором возможно добиться возрождения подлинно «русской государственности». Об этом говорилось в выступлении члена ЦК Н. В. Тесленко: «Слово «национальный» у нас было под запретом, и это понятно, потому что им злоупотребляли, но теперь положение изменилось, и мы это слово должны защищать. Диктатура национальная выдвигается против интернационализма и против диктатуры класса, а в международных отношениях она знаменует собой суверенитет Русского государства и его единство». Идя вразрез с провозглашенными в 1918 г. Союзом Возрождения России и разделявшимися кадетской партией и Национальным Центром принципами признания диктатуры как временной и не самой эффективной формы управления, Тесленко убеждал собравшихся, что теперь «диктатура – это единственный путь к воссозданию Русского государства. Видя это, мы должны идеологически ее защищать». Тесленко подчеркивал важное значение термина «национальная»: «Что касается слова «национальная», то, конечно, под этим подразумевается совокупность всех национальностей, а не подавление других во имя одной. Гипертрофии прекрасного чувства, каким является чувство национальное, бояться нечего. Опасна не гипертрофия, а извращение – в виде узкого и злобного национализма, но в этом отношении Центральный Комитет забронирован».

Еще одно своеобразное толкование понятия «национальная диктатура» выразила член ЦК партии А. В. Тыркова (Вильямс). С ее точки зрения, важно было выделять не этнический или социально-экономический смысл термина «национальная диктатура»: «Надо приучить население к обоим этим словам. Идея нации, отечества была в загоне, теперь она поднята на высоту. Под словом «национальная» нельзя понимать благо народных масс… Это – благо духовное, духовный подвиг. Национализм должен быть жертвенным. Во имя национализма нужно отказаться от старых, слишком простых подходов». Не стоило опасаться и «неизбежной реакции» для того, чтобы утихомирить «дикого зверя, который называется народной массой». А «для успокоения нужны пулеметы». Чтобы избежать рецедивов революционных событий, по убеждению Тырковой, «надо поставить армию на первое место, а демократическую программу – на второе. Надо создавать господствующий класс, а не диктатуру большинства. Надо создавать аристократию духа. Господство западных демократий – это обман, который устраивают в тех странах политические деятели».

«Характеризация» смысла национальной диктатуры привела к обсуждению и т. н. «еврейского вопроса», считавшегося весьма актуальным в общественно-политической жизни белого Юга в годы гражданской войны. Член ЦК партии, бывший член IV Государственной Думы профессор Л. А. Велихов высказался так: «В большевистском движении идейный вдохновитель – еврей, исполнитель – латыш. Евреи должны отмежеваться от евреев-большевиков; требуя осуждения погромов, евреи должны осудить своих соплеменников, разрушителей России. В этом вопросе русские с евреями разошлись».

Мнение большинства присутствовавших выразил Н. А. Иванов (Харьковский комитет): «В содержание диктатуры нужно вносить общерусскую сущность. Диктатура должна пользоваться поддержкой всего народа, она должна вмещаться в рамки буржуазно-демократического государства и должна иметь конституционное устройство».

Итогом работы Харьковского совещания стал «пакет» из пяти постановлений («По тактическим вопросам», «По еврейскому вопросу», «По аграрному вопросу», «По казачьему областному вопросу», «Обращение к местным организациям»). Постановление «По тактическим вопросам» затрагивало основные позиции внутриполитического курса и стало своеобразным продолжением постановления партийного совещания в Екатеринодаре 29–30 июня 1919 г. Партия снова призывалась «к деятельной поддержке доблестных армий и национальной диктатуры в их борьбе с большевизмом и в строительстве государственной жизни на началах национальной демократической программы, возвещенной адмиралом Колчаком и генералом Деникиным и имеющей целью довести страну до Всероссийского представительного Собрания». Данное наименование Собрания, как «никоим образом не противоречащее» понятию «Учредительное Собрание», было принято большинством совещания. Термин «Учредительное Собрание» придавал «узкое толкование характеру этого Собрания». Особо указывалось, что новое наименование не только подчеркивает «представительный характер» будущего Собрания, но также никоим образом «не предрешает характера этого Собрания, в котором можно было бы видеть отличие его от Учредительного».

Повторялся тезис Рысса о «средней равнодействующей, которой следует государственная программа Деникина». Однако «государственная и национально-демократическая программа объединения и возрождения России» встречала «противодействие с двух сторон: как со стороны тех правых, которые в угоду частным и групповым интересам и, несмотря на пережитые потрясения, стремятся к полному восстановлению старого порядка («старого режима». – В.Ц.), так и со стороны тех левых, которые и после крушения большевизма (характерная уверенность для осени 1919 г. – В.Ц.) … собираются под знаменем социализма, чтобы – в угоду партийным доктринам и ложно понятым классовым интересам – продлить период великих потрясений».

Резолюция содержала существенные изменения в оценках основополагающих принципов политического курса Белого движения. Осенью 1919 г. говорилось уже о несвоевременности «попыток немедленного, по свержении большевиков, созыва Учредительного Собрания» и о довольно длительном периоде «диктаторской власти», необходимом для решения «исторической задачи объединения России, восстановления государственного порядка и гражданского мира». Только после этого возможен будет созыв Всероссийского представительного собрания и «осуществление реформ». Для эффективного периода «диктаторской власти» нужно прежде всего совершенствование местной администрации, «улучшение состава администраторов», борьба со злоупотреблениями чиновничества. Аппарат следовало улучшать посредством привлечения к работе «общественных сил». Однако «привлечение общественных сил на служение государству» должно не ослаблять, а укреплять систему национальной диктатуры, которая одна могла противостоять анархическим силам (ярким проявлением которых, в частности, считалось «движение Махно»). Члены партии снова призывались к участию в работе правительственных структур, причем контроль за их работой со стороны парткомов считался «политически недопустимым». Отсутствие партийного контроля заменялось «личной ответственностью членов партии», «их политической опытностью», иначе говоря – самоконтролем.

«Непредрешительная» резолюция «по аграрному вопросу» предусматривала проведение земельной реформы «по мере того, как с сокрушением большевизма и прекращением гражданской войны в стране будет восстанавливаться спокойствие», при недопустимости «шагов, которые давали бы населению повод думать, что власть ставит себе односторонние классовые задачи и руководится в своей аграрной политике реставрационными стремлениями». Так же, в духе «непредрешения», ставилась проблема «разрешения областного вопроса во всероссийском объеме» (резолюция «По казачьему областному вопросу»). Впрочем, и здесь членам партии ставилась задача бороться с противниками «национальной диктатуры», а также с «федералистическими течениями».

Наибольший резонанс в прессе и общественном мнении вызвала резолюция совещания «По еврейскому вопросу». В ней содержались тезисы, отражавшие проблемы в принципе типичные для осени 1919 г. (достаточно отметить, например, статью «Пытка страхом» В. В. Шульгина в газете «Киевлянин»). Постановление отнюдь не оправдывало ксенофобию и антисемитизм. Напротив, довольно четко указывались причины «морального одичания» и, увы, распространенных на Юге России в 1918–1919 гг. «еврейских погромов»: «Растленная атмосфера, созданная большевизмом, возведшим в принцип голое насилие и физическое истребление противников, является одной из основных причин возобладания в массах темных инстинктов. Это растление духа послужило благодатной почвой для отвратительных актов насилия, которые в совокупности своей представляются подлинным всероссийским погромом». Отмечалась «установленная в ряде случаев прямая зависимость еврейских погромов от подстрекательства большевистских агентов, стремящихся к дезорганизации тыла». Но при этом совещание недвусмысленно подчеркивало, что для «русского еврейства» единственно правильным путем может являться поддержка белой власти, Белого движения: «Сознательные и руководящие круги еврейства должны объявить беспощадную войну тем элементам еврейства, которые, активно участвуя в большевистском движении, творят преступное и злое дело… Русское еврейство должно понять, что вне безусловного и безоговорочного признания и поддержки национальной диктатуры и Добровольческой армии, воссоздающих Русскую Государственность, нет спасения и что только твердый правопорядок, который стремится установить национальная власть, обеспечит надежную защиту всем гражданам без различия национальностей и веры».

Важными с точки зрения решения внутрипартийных проблем представлялись «организационные тезисы». В них делался акцент на восстановлении «всех губернских и уездных комитетов и агентур». В условиях разлаженности аппарата предполагалось, что «все губернские комитеты Юга России… должны быть приписаны к одному из областных комитетов (Тифлисскому, Ростовскому, Харьковскому, Киевскому, Одесскому). Эти «областные комитеты» должны не только служить проводниками позиций ЦК, но и играть определенное самостоятельное значение, «оживлять партийную деятельность и информировать губернские комитеты», которые, в свою очередь, информировали бы уездные комитеты. Кадетские губкомы и укомы должны были участвовать в выборах в органы местного самоуправления, сообщать о работе местной администрации, собирать членские взносы и отправлять их в ЦК в Ростов-на-Дону, а также помогать «организации на местах» сбору теплого белья для армии и средств в фонд помощи семьям погибших членов партии[564].

Таким образом, Харьковское совещание стало достаточно ясным подтверждением взаимосвязи партии и власти в Белом движении. Одним из последних документов на совещании стало «Приветствие генералу Деникину», отмечавшее «неисчислимые трудности исторической борьбы за освобождение измученной нашей Родины» и содержащее уверенность в том, что «в огне испытаний куется дух нации, крепнет, наконец, патриотическое сознание народа, отсутствие которого бросило нас на край бездны». Кадеты практически во всем поддерживали политику, проводившуюся «национальной диктатурой». По сравнению с партийными собраниями периода 1917–1918 гг. здесь, под влиянием очевидных успехов «похода на Москву», произошли определенные корректировки политических позиций. Прозвучала идея приоритета национальных (надклассовых, надсословных и надпартийных) интересов в программе партии. Идеи национального единства, Российской Государственности действительно были в «забвении» в разгар революционных перемен 1917 г. Теперь они становились приоритетными. Со стороны могло казаться, что кадетская партия существенно «поправела», приходится говорить о «закате либерализма», однако отмеченные перемены отражали вполне определенную смену всего политического курса Белого движения в период осени 1919 г. Ожидание скорой «победы над большевизмом» и при этом представление о длительности «послевоенного периода», во время которого потребуется бороться с многочисленными рецидивами революционного времени (наиболее важным считалась «махновщина»), «разрухой тыла», слабостью местной власти, ее коррупционным характером, для чего и необходимо усиление полномочий исполнительной власти и в то же время ее поддержка «общественными силами», разумеется, «антисоциалистического характера». Подобная модель отношений партии (которая, очевидно, претендовала на характер «правящей») и власти вполне могла рассматриваться в качестве основы будущей модели устройства системы управления на «переходный период», т. е. до созыва «Всероссийского представительного собрания».

Что касается реакции на постановления Харьковского совещания со стороны ЦК в Ростове – заседание 10 ноября 1919 г., доклад Долгорукова, – то здесь констатировалась победа проправительственного курса (о своем выходе из партии в знак протеста заявил только Имшенецкий) и выражалась поддержка проходящих выборов в городское самоуправление со стороны местных комитетов. Однако уже 17 ноября 1919 г. ЦК отметил, что «согласно уставу» постановления совещания «не имеют формально обязательного значения» и следует подготовить новое совещание для более детального рассмотрения «экономических, аграрных тем». 24 ноября, в связи с очевидным ростом «германофильских настроений», ЦК постановил «провести кампанию против Германии» посредством статей в прессе, митингов и собраний, а также подготовить (совместно с Национальным Центром, Союзом Возрождения России, Советом Государственного объединения, Союзом городов, земским союзом и т. д.) «совместную резолюцию в поддержку союзной ориентации, с совместным указанием на ошибки союзников». Показательно, что в эти дни в Ростове уже знали о выступлении Ллойд-Джорджа в Парламенте и его заявлениях о бесперспективности поддержки белого дела. 14 декабря 1919 г. ЦК обсуждал основные положения текущей аграрной политики, но уже на следующий день (15 декабря) М. М. Федорову было поручено подготовить эвакуацию ЦК и Национального Центра из Ростова, ввиду стремительного наступления РККА. Тезисом – «обратиться устно к Главнокомандующему с заявлением о поддержке» и «одобрить попытку реформы Особого Совещания в направлении концентрации власти» – ЦК фактически завершил свою работу на белом Юге[565].

Для оценки работы местных структур кадетской партии интересной представляется история создания т. н. Союза Национального Возрождения в Поволжье. Летом 1919 г. в Царицыне при поддержке бывшего начальника ударных соединений Западного фронта и командующего Саратовским корпусом Донской армии в 1917–1918 гг. полковника В. К. Манакина началось формирование структур Союза. Основания, на которых следовало вести работу новой организации, были изложены Манакиным в рапорте на имя генерала Романовского. Сохранив контакты с представителями местной антибольшевистской общественности, бывший Саратовский губернатор (Манакин был назначен на эту должность по распоряжению атамана Краснова летом 1918 г.) намеревался создать организацию, способную обеспечить не только политическую, но и в перспективе военную поддержку белому делу. В рапорте-«докладе», озаглавленном «О способах прочной организации тыла», им отмечались типичные недостатки системы функционирования гражданской власти в районах, занимаемых ВСЮР. Выделялись отсутствие администрации, авторитетной среди местного населения, подбор руководителей по принципам «по стажу прежней службы», «партийности», в результате чего власть оказывается у «лиц, совершенно незнакомых с районом». «Вакуум власти» быстро заполняется всевозможными авантюристами, вплоть до бывших большевиков, которые оказываются даже в контрразведках. Незаконные реквизиции, конфискации со стороны воинских частей также не способствовали должному выполнению провозглашенной ВСЮР цели «возрождения в освобожденных местностях правопорядка». Манакин отмечал несовершенство работы, основанной на Положении о полевом управлении, согласно которому тыл делился на «зоны войскового и гражданского управлений, причем в первых действуют только тыловые коменданты и… чины гражданской администрации всегда чрезмерно опаздывают с началом работ». Местное население узнает о работе «исключительно насажденной» власти «преимущественно по приказам, которые передаются в массу, через Государственную стражу». Вместо «живой», «творческой работы» с населением начальники уездов («по идее, главные работники гражданского управления») ограничиваются «бюрократической перепиской» и «организацией стражи». В результате крестьянство, видя бессилие администрации, «замыкается внутри себя», возвращается к общинному самоуправлению и «приговоры сельских обществ» становятся весомее распоряжений назначаемых «сверху» чиновников. Исходя из вышеизложенного, полковник предлагал прежде всего направлять в «органы гражданского управления подготовленных и заранее подобранных, обязательно из жителей данного района». Кадры будущей гражданской администрации должны готовиться заранее, по возможности на специальных курсах, где им разъяснялись бы основы внутренней и внешней политики белого дела. Комплектование контрразведки следовало производить «из числа надежных беженцев данного района», а не за счет остающихся «большевистских агентов». Чтобы свести к минимуму период «комендантского управления», за войсками сразу же должны были следовать представители гражданской власти, обязанные «не позже чем через сутки по занятию города или села» прибывать к месту своей службы. «Плох тот губернатор или начальник уезда, который в первую же неделю не объедет лично свой район, не ознакомится с жизнью на местах и побоится или не сумеет лично говорить с населением». Начальник Гражданского управления брал бы на себя ответственность за всех назначаемых чинов в губерниях и уездах, но «при назначениях, кроме стажа, требовать обязательного знакомства с районом».

Главный вывод, которым завершался рапорт-«доклад» Манакина, звучал так: «Строительство (власти) надо начинать снизу». «Главная работа должна вестись на местах начиная с сельской общины. Как можно скорее нужно провести закон о широком местном самоуправлении, о мелкой земской единице… Без прочного, здравого фундамента уездные и губернские земства не смогут справиться с задачей. Надо… представлять и облегчать населению возможность самоорганизоваться. Назначенные свыше городские и земские управы (согласно «Правилам об упрощенном, по исключительным обстоятельствам военного времени, управлении городским хозяйством» от 6 марта 1919 г. – В.Ц.) являются такими же чиновничьими органами, как и всякое правительственное учреждение». Причем «если в селах главное внимание гражданской власти надо обратить на общину, то в городах наибольшее внимание надо уделить обществу, которое является фактически единственным культурным элементом в уезде. Здесь именно нужна быстрая, умелая организация общества в духе задач власти». Следовало совместить стремление к объединению снизу и желание власти получить опору и «сочувствие массы». «Первым опытом общественной политической организации, начатой именно на этих основаниях в Царицыне», и мог стать Союз Национального Возрождения в Поволжье. В руководящие структуры создаваемого Союза должны были войти представители «поволжской общественности», в частности глава Союза домовладельцев Саратова А. М. Масленников, «местные народные социалисты». При этом в рапорте негативно оценивалось влияние «партийности» на формирование властной вертикали. По мнению Манакина (довольно распространенному в то время), политические партии следовало полностью отстранить от воздействия на исполнительтную власть (можно было только «давать аттестации своим членам», предполагавшимся к занятию административных постов). В то же время полковник признавал, что «в совещательных органах правительства… обязательно должны быть представлены все стоящие на платформе государственного правопорядка партии и союзы». Союз Национального Возрождения был задуман как вариант практического взаимодействия власти, общества и общественности. Не случайно в его программной листовке, изданной при поддержке штаба Кавказской армии в Царицыне, говорилось про «широкое привлечение к участию в сознательной работе Государственного строительства всех здоровых живых сил Поволжья, без различия классов и партий, на основах настоящей программы»; «создании общественности, тесно духовно и экономически связанной с интересами широких народных масс края, дабы заполнить ту пропасть взаимного недоверия и непонимания, которая образовалась ныне между интеллигенцией, трудовыми массами и крестьянством, и, как результат, постепенное, по мере движения вперед наших армий, создание широкого, разумного народного движения к возрождению нашей Родины». Союз повторял принципиальные положения программы Белого дела о «полной поддержке до созыва Всероссийского Народного Собрания Диктаторской власти Верховного Правителя России Адмирала Колчака и его Наместника Генерала Деникина», о «подчинении интересов Края интересам общегосударственным, т. е. строительстве Поволжья, как части Единой и Великой Свободной России», «пробуждении и воспитании на местах здоровых сил для организации местного самоуправления», «материальной поддержки Государством Православной Церкви», «всемерной поддержки Армии», «воспитании молодежи в духе… здорового чувства национальности, любви Родине и служения ей», «экономическом возрождении Края…, охране собственности», причем «покровительство промышленности не должно было превращаться в покровительство промышленникам», а «удовлетворение земельной нужды крестьян» допускалось «путем отчуждения крупных и не оправдываемых государственными соображениями казенных, общественных и частных землевладений».

Казалось бы, создание общественных структур, близких по идеологии к политическому курсу Белого дела, должно было встретить поддержку со стороны южнорусских политиков. Однако против организации Союза выступил ЦК кадетской партии и Национального Центра. Сходство политических позиций признавалось, но создание параллельных структур считалось излишним. Кадетская партия стремилась к расширению собственного регионального представительства, а «краевой» характер политических лозунгов расценивался как угроза «самостийности». Поэтому ВНЦ было решено содействовать созданию в первую очередь краевого отдела Центра и кадетской партии. Очевидно, что на это повлияло отрицательное отношение к «партийности», высказанное в программе Союза. Приоритет партийно-политического руководства над общественно-политическим выразился здесь с достаточной очевидностью. Партийные интересы и установки, даже в условиях падения их популярности, продолжали оказывать заметное влияние, сдерживали создание широкого антибольшевистского фронта на новой, надпартийной основе.

Что касается Манакина, то схожие взгляды развивались им в еще одном рапорте на имя Романовского, – об «организации» и «политическом воспитании» офицерства, написанном уже в феврале 1920 г. в Новороссийске. Манакин утверждал, что «мы ведем гражданскую войну, и, значит, строить Армию на одной дисциплине еще далеко недостаточно». «Нужна общая, единая идея, ведущая в бой как офицеров, так и солдат». Однако, следуя принципу «Армия вне политики», особая политическая организация офицерства представлялась «нежелательной» и «даже вредной». «Мы, офицеры, действительно очень далеки от политики и почти совершенно не представляем себе уклона политических верований даже наших ближайших друзей и соседей не говоря уже про начальников». Предполагавшееся в 1920 г. восстановление в прежнем виде структур Союза офицеров армии и флота (одной из важнейших основ в формировании Белого движения в 1917 г.) Манакин считал неприемлемым: «Вряд ли эти деятели могли бы вновь провести ту организацию, которая в 1917 году была построена, и довольно неудачно, на осужденном уже принципе комитетов». Кроме того, основанный на принципе выборности «представительный орган» офицерства вберет в свой состав «тех, кто больше других будет кричать».

«Политическое воспитание» среди офицеров необходимо вести постепенно, начав с достижения «всесторонней осведомленности офицеров во всех происходящих у нас и в других странах событиях». Офицерство – тот самый важнейший элемент будущего «гражданского общества», на который «опираться может и должна власть». «После трех лет революции офицеры выросли уже из старых понятий…, потому, что в их состав влилась почти вся интеллигентная молодежь России». Если «России нужны не манекены, а граждане», то и начинать нужно с элементарного: «широкого развития военной прессы и свободного участия в ней рядового офицерства». Когда будет создана настоящая «военная газета», тогда «аполитичное в массе своей офицерство» сможет, наконец, найти отражение в ней своей идеи «служения Родине вне классов и партий». Как бы предвосхищая политические перемены наступавшего «нового курса» генерала Врангеля, Манакин утверждал, что «какое бы то ни было государственное устройство возрождающейся России мыслимо лишь при обеспечении прав большинства населения, т. е. крестьянства и участия его самого в устроении своей жизни, а с ней и жизни Государства Российского». Для поощрения самоорганизации офицерского корпуса Манакин предлагал также создать Общество взаимопомощи офицеров и добровольцев и их семей[566].

Но в белом Крыму оказавшийся здесь Долгоруков (при поддержке членов ЦК Бернацкого, Усова, Новгородцева и Оболенского) в мае 1920 г. попытался создать «временный орган для восстановления деятельности партии», однако развить деятельность, подобную той, которая проводилась кадетами в 1918–1919 гг., уже не удалось, и общественно-политическая работа членов партии сосредоточилась на работе Совещания государственных и общественных деятелей в Ялте и Севастополе[567].

В 1920 г. основная партийная работа проходила уже в Зарубежье. В это время показательна деятельность кадетского комитета в Париже. Комитет был создан на основе Парижской группы партии народной свободы согласно постановлению собрания этой группы от 7 мая 1920 г. В постановлении отмечалось, что группа может стать не менее чем центром «объединения членов партии, находящихся за границей». 10 мая на собрании под председательством бывшего члена экономической секции Русского Политического Совещания, бывшего министра Временного правительства А. И. Коновалова были определены места создания «центров партии» в других городах Русского Зарубежья. Наладить работу в Лондоне и Берлине поручалось Милюкову. Бывший член Северо-Западного правительства А. В. Карташев направлялся в уже знакомый ему по работе в 1918–1919 гг. Гельсингфорс. Наладить работу группы в Софии мог российский посланник А. М. Петряев. При поддержке российского посланника в Белграде В. Н. Штрандмана должен был руководить партийной работой П. П. Юренев. Кроме того, в Крым были командированы уже известные своей деятельностью в структурах Особого Совещания и Национального Центра М. М. Федоров и В. А. Степанов (сторонник «монархического строя» в рядах партии, скоропостижно скончался на обратном пути из Севастополя).

Таким образом, аппарат российских диппредставительств непосредственно использовался для проведения организационной (вполне возможно, и идеологической) работы партии, а в страны Европы направлялись те члены партии, которые в той или иной мере были ранее связаны с политической деятельностью в этих странах. Почетным председателем группы стал Петрункевич, председателем – Коновалов, а его товарищами – Астров и Винавер. Согласно постановлению, прием новых членов в партию должен был проходить «по представлению двух членов Парижской группы». К осени 1920 г. реально действующая группа была создана в Берлине (по инициативе Милюкова и Набокова), на тех же организационных основаниях, с теми же идеологическими установками, что и в Париже (председателем Бюро группы стал И. В. Гессен), однако с точки зрения политической активности и влияния она уступала «парижанам»[568].

17 мая 1920 г. комитет перешел к обсуждению политической программы, призванной стать лейтмотивом партийной работы на ближайшее будущее. Были заслушаны два проекта резолюции (Милюкова и Пасманика), несколько отличающиеся друг от друга. Милюков выступил с уже наметившимися в его будущей «новой тактике» (очередной поворот тактического курса) тезисами, согласно которым безоговорочная поддержка правительства Врангеля («всецело на тех же основаниях, на каких партия поддерживала Деникина»), равно как и «отказ от борьбы с большевиками», неприемлема для партии. Нужно твердо следовать позиции государственного суверенитета в его применении к Белому движению: «Борьба должна продолжаться русскими вооруженными силами, на русской территории». «Параллельно» должна вестись «борьба с большевиками изнутри», с учетом «факта начавшегося разложения большевизма». Однако и в этом проявилось принципиальное отличие от позиции Харьковского совещания ноября 1919 г.: «поддерживая русские военные силы и помогая им, партия не может брать на себя ответственность за политические программы, провозглашаемые этими военными организациями».

Пасманик полностью разделял тезис о «суверенном» характере «вооруженной борьбы», которая «должна вестись исключительно русскими войсками, образованными на русской земле», и при этом «не исключает всяких других способов борьбы с большевиками» (прямой намек на поддержку подпольной и повстанческой работы). Именно поэтому, в отличие от ряда партийных резолюций 1918–1919 гг., Комитет провозглашал, что «иностранная интервенция может быть допущена лишь в том случае, если она исходит от таких государств и народов, которые признают, что никакое изменение в составе Русского государства не может произойти без согласия закономерно избранного Всероссийского Учредительного Собрания».

В ходе обсуждения программы диссонансом прозвучало выступление бывшего управляющего МИД Российского правительства Ю. В. Ключникова (будущего активного сторонника «Смены вех»), считавшего, что «после поражения Колчака и Деникина в европейском общественном мнении наступил перелом». В начавшейся советско-польской войне «большевики, борясь с поляками, защищают интересы России», поэтому для кадетской партии необходимо быть «с Россией, хотя бы и большевистской», так как, «поддерживая Врангеля, мы будем поддерживать поляков». Советская власть выполняет уже государственные задачи, а «возрождение России начнется лишь тогда, когда большевики поймут кадетов, а кадеты – большевиков», и нужно «отказаться от продолжения гражданской войны».

В то же время неожиданным сторонником политики врангелевского правительства оказался Рысс, на Харьковском совещании выступавший противником «диктатуры»: «Ввиду того что Врангель продолжает дело Деникина, поддерживать его всемерно». Гронский, в противоположность Ключникову, заявил, что «раз мы вынуждены вести войну, то всякий, кто одновременно с нами бьет большевиков, является нашим союзником. Поэтому поляки – наши союзники». В результате было принято решение – принять за основу проект Пасманика, дополнив его важными политическими «оговорками», фактически соответствующими основным направлениям «нового курса» врангелевского правительства и обозначавшими «политические ошибки» его предшественников. В новых условиях следовало: «признать собственностью… землю, перешедшую в руки крестьян…, немедленно закрепить за ними»; «привлечь местное население, в лице органов местного самоуправления…, к деятельному сотрудничеству с властью»; признать важность «соглашения с местными образованиями, с целью перехода к новому децентрализованному государственному строю». Возвращаясь к прежним политическим установкам, парижский комитет твердо указывал на преемственность от февраля 1917 г.: «Восстанавливая порядок в освобождаемых местностях, власть должна строго соблюдать основные права гражданской свободы, приобретенные революцией 27 февраля 1917 г. и отнятые у населения насилием большевиков»[569].

Обширная итоговая резолюция была отправлена в Крым. В ней не содержалось непримиримой критики политической программы Белого движения, а, напротив, выражалась надежда на то, что при необходимой эволюции «новый курс» станет более эффективным и приведет к успехам в «борьбе с большевизмом». При развернутых характеристиках проводимой земельной реформы резолюция подчеркивала важность кадровых перемен в аппарате управления, недвусмысленно намекая на негативное впечатление, которое может произвести проведение «левой политики» теми, кто готовится вернуть Россию к «старым методам управления, приведшим Россию к большевизму», «в чьих устах слово «демократия» и «свобода» могут быть лишь «минутными демагогическими лозунгами» (см. приложение № 22).

Существенный резонанс в работе Комитета вызвали выступления прибывшего в Париж нового министра иностранных дел П. Б. Струве (выступал на Комитете 29 мая, 5 и 7 июня 1920 г.). В отличие от распространенной в Париже точки зрения, согласно которой поражения ВСЮР в 1919–1920 гг. были вызваны «политическими ошибками», Струве подчеркнул «недостатки военной организации», «чисто военные стратегические ошибки». В то же время им были отмечены два принципиально новых положения политического курса Врангеля, совпадавшие с требованиями парижских кадетов: «признание революционного факта» (земельных переделов после 1917 г. – В.Ц.) и «его легализация», а также признание «федерации или даже конфедерации» в вопросе государственного устройства («лишь бы это в военном отношении было выгодно»). Примечательна оценка Струве будущей Конституанты: «Учредительное Собрание… нас менее всего интересует. В силу признания принципа федерации, возможно себе представить множественность таких собраний и трудно заранее решить, осуществимо ли одно Всероссийское Учредительное Собрание. Во всяком случае, санкция государственного устройства должна быть дана народным волеизъявлением».

Струве не советовал (в отличие от Долгорукова) возвращаться в Крым кадетам, заявив, что «там настроение весьма антикадетское». При этом он отметил важность популяризации политики Врангеля в Европе среди общественного мнения и влиятельных кругов. Отвечая Струве, Коновалов заметил, что мнением кадетских комитетов в Зарубежье пренебрегать не стоит, а, напротив, следует стремиться к максимально возможным контактам между Крымом и европейскими центрами. Правда, даже небольшие колебания «вправо» (как это толковалось, например, относительно обращения Врангеля «Слушайте русские люди», указывавшего на выборы «Хозяина») могли привести к серьезным осложнениям в работе с «русскими общественными группами».

В отношении «польского вопроса», также обсуждавшегося в присутствии Струве, показательны взгляды Демидова, Аджемова и Рысса. Первый был убежден в правоте позиции «всякий союз с врагами большевиков для нас приемлем» и пророчески предполагал, что «в случае вражды между Польшей и Россией и последующих войн неизбежно встанет вопрос о четвертом разделе Польши, в котором мы фатально окажемся в союзе с Германией» («это наша самая большая опасность», во избежание которой «нам необходим союз с Польшей»). Аджемов, напротив, указывал на двойственность польской политики: «Они бы в свое время поддержали Деникина, когда он был у Орла, но они не захотели этого сделать и решили выступить, когда Деникин погиб», поэтому, «ввиду империалистических замыслов Польши, с нею следует говорить ультимативно». Рысс заметил, что «слабое правительство Врангеля находится в невыгодном положении по отношению к Польше. Поэтому оно не должно заключать… соглашения. Пусть поляки дерутся с большевиками. Мы должны стоять в стороне». Ключников же снова подтвердил свой тезис: «После поражения Колчака и Деникина может быть только два пути – или политика Ленина, или политика Савинкова, т. е. союз независимых организаций (государств. – В.Ц.) со всеми его последствиями».

Струве, по существу, подтвердил факт трудности заключения каких-либо официальных соглашений с Польшей, одновременно заметив, что Савинков ведет свою деятельность в Варшаве совершенно независимо от белого Крыма (формальное подчинение Врангелю произошло лишь в августе 1920 г.), но «заключить реальную кооперацию», достичь «какой-либо согласованности» между Крымом и Польшей было бы целесообразно («действительность требует»)[570].

Следует отметить, что у «крымских кадетов» решения Парижского комитета не вызывали однозначно негативных оценок. В одном из писем Астрову (15 июля 1920 г.) Долгоруков приветствовал «парижские кадетские протоколы», доставленные в Севастополь в июле, считая, что «главная и важнейшая тактическая линия партии восстановлена» и говорить об «эвакуации», как об «эмиграции» – неправомерно. Тем не менее он указал, что выступление Милюкова, протестовавшего против признания Врангеля партией на тех же условиях, что Колчака и Деникина, недопустимо. Следовало считать, что «основная национально-государственная линия, надпартийная, принятая в Екатеринодаре и Харькове, остается для партии и теперь. Лишь в деталях разница». Долгоруков категорически выступил против позиции Ключникова, считая, что его слова («возвращаемся в Россию для культурной работы» и о взаимном «понимании» кадетов и большевиков) являются «более чем оппортунизмом» и доказывают полное «незнание положения». Партию, по мнению Долгорукова, отличало стремление «внести улучшения в действия властей», а отнюдь не соглашательская позиция. С большевиками необходимо «отвергнуть всякое соглашение» и готовиться к «продолжению борьбы». Причины поражения, в оценке Долгорукова, заключались не в ошибочных политических лозунгах. «Причины, главным образом стратегические и плохое снабжение, и более глубокие причины – исторические, бытовые и культурные. Ошибки политические были, но имели второстепенное значение (Долгоруков повторял мнение Струве. – В.Ц.)».

Комментируя слова Струве, что «ряд кадетских деятелей вышли в тираж», а в Крыму «настроение весьма антикадетское», Долгоруков подтверждал, что «действительно настроение антикадетское, да и вообще антипартийное». «Тем не менее категорически отрицаю несвоевременность возвращения… Желающему здесь работать кадету, не лезущему к власти и не навязывающему свою программу, дело всегда найдется. Безлюдие страшное», – отмечал фактический представитель кадетской партии в Крыму реальную проблему государственной работы 1920 года. Поэтому не нужно «ждать приглашения Врангеля, ставить ему какие-то условия». «Те, кто может и хочет работать именно в России на различных поприщах в правительстве (хотя бы на второстепенных должностях, не в высшем правительстве), в общественных и частных организациях и на частном хотя бы деле, но имеющем хотя бы косвенное отношение к возрождению жизни и воссозданию России, тот должен ехать в Россию… Работать можно и должно в постоянно указываемом нами надпартийном государственно-национальном направлении, не заботясь об «отводе партии в резерв»… Огромная ошибка при теперешних обстоятельствах и конъюнктуре – играть непременно «видную» политическую роль или участвовать в осуществлении высшей власти и только для этого, для высшей политики (или политиканства?) считать возможным возвратиться в Россию, а не работать хотя бы на скромном деле, но именно на Родине и для ее воссоздания». В качестве одного ближайшего дела Долгоруков предлагал издание газеты, в редактировании которой могли бы принять участие приехавшие из Парижа партийные соратники. Приветствуя намерение членов Парижского комитета приехать в Крым, Долгоруков говорил о важности приезда не одного, а десяти-пятнадцати человек «не только для информации, но и для работы»[571].

С выводами Долгорукова нельзя было не согласиться, исходя из безусловного приоритета общенациональных, государственных интересов, пропагандируемых Врангелем в качестве основы для «деловой работы». Однако в этом случае партия уже теряла свою собственно партийную функцию, «растворялась» в общественных организациях, местном самоуправлении, аппаратных должностях. Терялись специфически партийные интересы, и члены партии выполняли уже профессиональную работу в соответствии с полученными специальностями. Подобная перспектива для многих из кадетской «верхушки» казалась невозможной. Возможно, поэтому члены зарубежных групп так и не приехали в Крым и создать здесь организованную партийную структуру не удалось.

В течение лета – осени 1920 г. Парижский комитет безуспешно пытался опротестовать факт переговоров в Лондоне советской кооперативной делегации во главе с Л. Б. Красиным. Снова, как и в 1919 г., во время работы Русского Политического Совещания, члены Комитета настаивали на неправомерности признания полномочий этой делегации: «Самый факт допущения к переговорам с правительствами, законно представляющими свои народы, правительства, отрицающего элементарные основы государственности и управляющего Россией при помощи насилий, неслыханных даже в худшие времена старого самодержавия, составляет громадное поощрение интернациональной пропаганды т. н. «всемирной революции»[572].

После «крымской эвакуации» Парижский комитет все более и более отклонялся от продолжения поддержки Врангеля (в отличие, в частности, от созданной в ноябре 1920 г. Константинопольской партийной группы) и все более переходил к развитию контактов «налево», с представителями правых эсеров. Так, например, на заседании Парижского комитета 2 декабря 1920 г. Милюков отмечал, что «с.-р. – новый фактор положения. Вооруженная борьба для нас остается, но ставится иначе, чем когда у нас была армия. Армия же теперь должна быть разоружена и переведена на беженское положение, иначе станет кондотьерами, что недостойно русской армии»; «опыты диктатуры не удались, и мы от них отказываемся», «классовая монархия должна быть кончена, а иная монархия вряд ли пока возможна…, национальный вопрос решается для нас в добросовестном переходе на принцип федерации». 10 декабря на собрании выступил М. М. Федоров, по мнению которого «гражданское управление и тыловые аппараты были настолько несовершенны, что… если бы Крым не погиб в эти дни, он не избежал бы все равно гибели потом». В распространенной по зарубежным группам записке «Что делать после Крымской катастрофы?» после краткого анализа специфики политического курса врангелевского правительства содержался весьма категоричный вывод о том, что военное управление должно быть совершенно «вне политики» и оптимальным будет устройство управления на основе создания общественно-представительного органа по образцу «совещаний» 1918 г.: «Единственной действительной гарантией против повторения ошибок является отделение политической власти от военной и передача первой какому-либо органу гражданской власти, имеющему общественную санкцию». Тем самым основной для политического курса Белого движения в 1919–1920 гг. принцип Национальной диктатуры, сочетавшей в себе военное и политическое управление, полностью отвергался. Следовало отказаться и от принципов «непредрешения» в аграрной, национальной политике. Созданный же Врангелем в Константинополе Русский Совет Парижский комитет отказывался признавать в любом качестве[573].

Сложившиеся противоречия в оценке будущего для Белого движения привели к разногласиям среди кадетского руководства, и прежнего единства в партийных рядах уже не наблюдалось. Например, Берлинская группа не поддерживала идеи объединения кадетов с эсерами, считая, что подобного рода соглашения показали свою несостоятельность уже в 1918 г. Можно было бы говорить о новом «тактическом повороте» кадетского курса, но в любом случае предсказуемости и авторитетности партийной политике это не принесло[574].

Подводя итог характеристике деятельности кадетской партии в годы гражданской войны, следует различать три основных периода ее работы. Первый – весна – осень 1918 г. – был связан с попытками восстановить партийное единство на общей платформе категорического «непринятия большевизма» и «верности союзникам». В это время руководящим идеологическим центром стала Москва, однако участием в практической работе мог отметиться и гетманский Киев. Между этими двумя ведущими центрами не было единства, а, напротив, возникло принципиальное несогласие по вопросам внешнеполитической ориентации.

Во второй период – осень 1918 – осень 1919 гг. – кадетская партия на всех собраниях и совещаниях проводила идеи о необходимости всецелой поддержки курса Белого движения во внутренней и внешней политике. Партия, связав свою судьбу с Белым движением, после поражения основных белых фронтов (на Юге и в Сибири) оказалась серьезно ослабленной в организационном и идеологическом отношениях.

Третий период – начало 1920 г. – 1921 г. – характеризуется практически полным переходом оставшихся партийных структур из России в Зарубежье. Однако отрыв от «российской почвы» не мог не привести к определенному абстрагированию выдвигаемых партией политических ориентиров. Указания из Парижа на то, какой должна быть политика врангелевского правительства, звучали довольно отвлеченно. В такой ситуации объяснимыми представляются весьма схематичные построения «новой тактики» Милюкова – поиски компромиссов и соглашений на основе апробированных, но не всегда эффективных политических моделей 1918 г.

С точки зрения организованности, способности к мобилизации партийных сил кадетская партия оказалась существенно слабее своего главного политического соперника – партии большевиков. Тогда как большевики смогли в довольно короткие сроки, в жестких условиях гражданской войны создать действительно эффективную систему партийно-политического руководства и контроля, по сути, заменявшую собой советскую вертикаль, кадетские группы не могли выйти за рамки организационных споров, идеологических расхождений, хотя и стремились к участию в активной государственно-политической жизни. Партийного съезда, полноценного партийного форума так и не удалось созвать. По мнению Астрова, «партия как организованное целое, связанная определенной идеологией и программой, руководимая единой тактикой, предлагаемой единым руководящим органом, перестала существовать с того времени, как ЦК партии оказался бездействующим, будучи в плену у большевиков, и когда значительное число членов ЦК рассеялось по разным концам необозримой России. Они оказались и в Сибири, и в Екатеринодаре, в Крыму, в Одессе, в Киеве. По тем временам все эти места были разъединены, сношения между ними были чрезвычайно затруднительны. О согласованных действиях не могло быть и речи, тем более что повсюду, в каждом центре, создавалась обстановка и слагались условия совершенно не похожие на другие места. Одно было в Екатеринодаре, другое было в Киеве, совсем другое в Одессе, не похожее ни на то, ни на другое, ни на третье, что было в Крыму. Единство партии исчезло. Остались члены партии, еще сохранившие взаимные личные отношения, связанные между собой всем недавним прошлым, общностью культуры, воспитания и миропонимания. Но и эти связи стали слабеть. Ткани, соединявшие членов партии, стали истлевать и рваться. Глубокая внутренняя работа происходила в каждом. Часто мы не узнавали друг друга, за короткие промежутки времени происходили резкие перемены не только в настроениях, но и во взглядах на самые существенные вопросы. Особенно разительные перемены произошли с П. И. Новгородцевым, В. А. Степановым, Н. В. Тесленко». Очевидно, в последовавшем в 1921–1922 гг. партийном распаде в Зарубежье эти наметившиеся, еще скрепленные прошлым общим участием в общероссийской белой борьбе, но растущие разногласия сыграли роковую для партии роль.

Организационная слабость партии не могла не сказаться на степени поддержки Белого движения, безусловно нуждавшегося в опоре не только на новообразованные надпартийные объединения и межпартийные коалиции, на зачаточные «протопартии», но и на партийные организации, имевшие сеть местных комитетов и опыт политической деятельности.

Расхождения внутри партии не замедлили сказаться на ее внутренней прочности и цельности позиций. Здесь немаловажными представлялись тактические «повороты» партийного лидера, политическая деятельность которого, по мнению Астрова, стала «приобретать все более личный характер». В результате – «партия распалась». «Видя это, испытывая на себе невозможность иметь одну определенную линию и проводить ее на Особом Совещании, встречая постоянно разномыслия на нашем небольшом совещании членов ЦК в Екатеринодаре», Астров тем не менее «настаивал на созыве совещания членов ЦК». «Но и эти совещания, и последующие конференции не спасли партии. Единство было уже утеряно, в общем развале развалилась и наша партия»[575].

И все же отсутствие былого организационного единства и наличие идеологических расхождений, образовавшихся в условиях гражданской войны, еще не означали непримиримого расхождения. И на белом Юге, и в Сибири в течение 1918–1919 гг. демонстрировались принципиально схожие точки зрения по основным вопросам внутренней и внешней политики. Можно сказать, что даже при отсутствии налаженной связи партийные организации в регионах сохраняли центростремительную тенденцию. Безусловно, проявились те, отмеченные Астровым, факторы «недавнего прошлого, общности культуры, воспитания и миропонимания», при которых оценки геополитического положения России, отношения к революции и «большевизму», к решению насущных земельного, рабочего и национального вопросов не могли еще кардинально различаться.

Полностью связав себя с Белым движением, разделяя его драматическую судьбу в 1918–1919 гг., региональные кадетские парткомы получали поддержку своих позиций со стороны структур белой армии и белой власти, тем самым усиливая свою легитимность и представительность, хотя и с очевидным «сдвигом вправо». Как считал Устрялов, «сибирские кадеты ничем не отличались по своей тактике от южных…, партия ка-де на Востоке была также далека от реакционности, как и ее отделы на Юге России», члены партии «на Востоке действовали в том же политическом фарватере, что и их товарищи на Юге России». Иное дело, что вера в 1919 г. в «возможность вооруженного ниспровержения революционной власти при длящемся революционном состоянии страны» оказалась напрасной. В ряду причин поражения Белого дела в России Устрялов называл отсутствие «толковой и понимающей момент администрации», «ярких, сильных талантом и волей людей на руководящих постах». «Балансируя между реакционерами и эсерами, между военными, не забывшими самодержавия, и радикалами, не забывшими Керенского, власть не могла обрести устойчивого равновесия». И об это препятствие «споткнулись и Восток, и Юг одинаково»[576].

Несмотря на организационную раздробленность и идеологические расхождения, кадетская партия в годы гражданской войны смогла реализовать немалый опыт политической деятельности, накопленный за годы «думской монархии» и в период «революционных перемен» 1917 г.

Глава 14

«Белое дело – черный передел». (Формирование и эволюция аграрно-крестьянской политики Белого движения в России в 1917–1920 гг.)

Революционные события 1917 г., изменившие сложившийся уклад жизни российского общества, не могли не затронуть аграрных отношений. От позиции крестьянства, составлявшего большинство населения, во многом зависела устойчивость не только того или иного политического режима, но и всей российской государственности. Революционные перемены изменили и систему политико-правовых отношений, произвели переворот в правовом сознании, привели к господству принципов «политической целесообразности», «классовых интересов», т. н. «позитивного права» над принципами правопреемственности и стабильности правовых норм. И в этой ситуации «жертвой» изменившихся правоотношений стало право собственности вообще и земельной собственности в частности.

Недостатки правовой культуры, правового сознания российского крестьянства остро проявились в лозунгах «черного передела», трансформированного Временным правительством в принципы поэтапной «социализации» земли. По инициативе министра земледелия, лидера партии эсеров В. М. Чернова, 28 июня 1917 г. был принят закон о прекращении работ землеустроительных комиссий по реформе П. А. Столыпина, а 12 июля 1917 г. закон о запрещении частных земельных сделок и передаче всех земельных правоотношений под контроль создаваемых земельных комитетов. Принятые II Всероссийским съездом Советов «Декрет о земле» и «Основной закон о социализации земли» (27 января 1918 г.) провозгласили ликвидацию частной собственности на землю и ввели «черный передел» в рамки правового прецедента. Не отличался по содержанию от вышеназванных актов и «Проект основного закона о земле», принятый в первом чтении Всероссийским Учредительным Собранием 6 января 1918 г. (однако так и недоработанный в предполагаемой земельной комиссии)[577].

Летом 1917 г. выдвигались проекты, ставшие позднее основой аграрно-крестьянской программы российского Белого движения. Среди ближайшего политического окружения Главковерха генерала Л. Г. Корнилова в июле 1917 г. разрабатывался проект аграрной программы. Его автор, профессор Московского университета А. И. Яковлев, считал необходимым «осуществить земельную реформу на основах платного отчуждения земель в целях создания, на началах собственности, мелкого крестьянского земледелия», поскольку «национализация земли в стране, где не хватает учителей и около 75 % безграмотного населения, невозможна…». Проект предусматривал создание особого государственного фонда из «частновладельческих, монастырских, удельных и казенных земель» с последующим созданием на этой основе крестьянских владельческих отрубов[578]. На Х съезде кадетской партии отмечалось, что «неотложной задачей является широкая организация агрономической, мелиоративной и вообще культурной помощи крестьянскому хозяйству, а равно создание для него благоприятной экономической обстановки, так как лишь при этом условии земельная реформа может послужить основой для нормального развития крестьянского хозяйства»[579]. Таким образом, уже в 1917 г. обозначились основные позиции будущих законопроектов белых правительств: отчуждение части владельческих земель за выкуп, создание государственного земельного фонда и государственный контроль за землеустройством, бесплатное наделение землей воинских чинов, всемерное содействие экономическому подъему крестьянских хозяйств.

Однако начавшееся революционное правотворчество заменило сложный процесс эволюции земельных правоотношений, сельскохозяйственного производства радикально-примитивными действиями[580]. Теперь всем антибольшевистским движениям приходилось считаться с произошедшими переменами. По выражению известного русского экономиста и философа П. Б. Струве: «Сейчас земельный вопрос сводится к тому, чтобы утвердить крестьянскую собственность. Русская революция должна осуществить столыпинскую аграрную реформу… нужно лозунг социалистов-революционеров «в борьбе обретешь ты право свое» превратить в лозунг «в борьбе обретешь ты право собственности»[581].

В этих условиях аграрно-крестьянская политика Белого движения основывалась на трех основных принципах, четко обозначенных Главнокомандующим Вооруженными Силами Юга России (далее – ГК ВСЮР) генерал-лейтенантом А. И. Деникиным: «обеспечении сельскохозяйственного производства, сохранении принципа собственности и, по возможности, меньшего нарушения сложившихся в деревне взаимоотношений…»[582]. Таким образом, в ходе гражданской войны можно было принимать лишь временные правоустанавливающие акты, не «предрешавшие» основ будущего землеустройства. Но это не исключало необходимости разработки земельных законопроектов, осуществление которых могло бы начаться сразу же после «победы над большевизмом».

В период 1918 г. (время становления организационных центров Белого движения) аграрная политика антибольшевистских правительств сводилась главным образом к отмене юридической силы советских декретов и законов и к восстановлению нарушенных прав собственности. При этом вопрос о последующем перераспределении земель не поднимался. Показательными примерами подобного рода стали постановления Временного Сибирского правительства от 4 июля 1918 г. (здесь и далее все даты, за исключением Белого Юга России, приведены по григорианскому календарю) «Об аннулировании декретов советской власти» и от 6 июля 1918 г. «О возвращении владельцам их имений»; приказ донского атамана генерал-лейтенанта П. Н. Краснова от 5 июня 1918 г. о неприкосновенности частновладельческих земель; Грамоты Державного Гетмана Украины П. Скоропадского о восстановлении права собственности на землю и имущество в полном объеме (май 1918 г.). Наконец, первая политическая программа южнорусского Белого движения (т. н. «Конституция генерала Корнилова») указывала на недопустимость «всякого рода захватно-анархических действий граждан» в отношении земельной собственности[583].

Тезис о «реакционном» содержании данных актов, о возврате к «дореволюционным порядкам» следует понимать исключительно в связи с созданием исходных условий для проведения будущих земельных реформ. Постановление Сибирского правительства восстанавливало собственность «как отдельных лиц», так и «товариществ, обществ и учреждений» (применительно к Сибири, не знавшей помещичьего землевладения, это означало защиту интересов крестьян – старожилов, переселенцев – хуторян и многочисленных кооперативных товариществ). Владельческие «имения» передавались «в заведывание прежних владельцев впредь до решения вопроса о земле Всесибирским (даже не Всероссийским) Учредительным Собранием». «Конституция Корнилова» также подтверждала, что «сложный аграрный вопрос представляется на разрешение Учредительного Собрания». А на Украине уже в мае 1918 г. была создана земельная комиссия по подготовке земельной реформы под председательством В. Г. Колокольцева, будущего управляющего земледелием и землеустройством Особого Совещания при Главкоме ВСЮР.

Восстановление дооктябрьского 1917 г. земельного status quo признавалось необходимым как для борьбы с советским законотворчеством, так и для восстановления «государственного порядка», основанного на «уважении права».

На практике провозглашение восстановления земельной собственности воспринималось неоднозначно. На это влияла, в частности, региональная специфика. Если немалая часть украинского крестьянства считала Грамоты Гетмана возвратом к «паньщине», причем участие немецко-австрийских войск в этих действиях способствовало росту антигетманского, антигерманского повстанческого движения, то в Сибири, где земельных конфликтов практически не было, восстановление прав собственности стало вполне органичным процессом и отнюдь не вызывало недовольства крестьянства. Однако к концу 1918 г. все более сказывался фактор т. н. «политической целесообразности». В аграрно-крестьянской политике Белого движения это означало сложный компромисс со свершившимися революционными переменами.

В разрабатывавшихся комиссией Колокольцева законопроектах заметны принципы будущих положений программ Белого движения. Предусматривалось посредничество государства между землевладельцами и крестьянами, частновладельческие земли переходили к крестьянам путем добровольных сделок (в течение двух лет) и после этого срока – путем принудительного выкупа под контролем Государственного Земельного Банка; устанавливались категории земель, не подлежащих отчуждению, и их максимумы (культурных имений – 200 десятин, сахарных заводов – до 3000 дес.). В октябре 1918 г. новый состав комиссии под руководством министра земледелия С. Н. Гербеля расширил категории земель, подлежащих безусловному отчуждению (прежде всего сдаваемые в аренду и «земли хозяйств низкой интенсивности»), сократил площадь неотчуждаемых земель (до 200 дес.) и сроки добровольных сделок (до 1 года). Однако этим проектам не суждено было реализоваться. В ноябре 1918 г. гетманский режим был ликвидирован[584].

Схожие принципы ликвидации советских декретов и передачи земли под контроль государственных структур проводились и на Севере России. Верховное Управление Северной области отменило все советские декреты, продекларировав при этом «действительное обеспечение прав трудящихся на землю» (6-й пункт Воззвания Управления «К гражданам Архангельска и Архангельской губернии» от 2 августа 1918 г.). Созданным земельным отделом в составе Управления руководил бывший председатель Вологодского губернского Совета крестьянских депутатов эсер С. С. Маслов, объявивший о восстановлении губернского земельного комитета, губернской земельной управы (в должности ее председателя был восстановлен Н. Г. Иконников), а также уездных земельных комитетов и земельных управ. Эти структуры брали на себя полномочия государственной власти в деле заведывания всем земельным фондом, лесами и недрами губернии. В течение августа эти структуры были повсеместно восстановлены[585].

Однако деятельность земельных комитетов оказалась недолгой. Уже 14 сентября 1918 г. последовало распоряжение об их ликвидации и передаче земельного фонда в распоряжение земельных отделов при губернских, уездных и волостных земствах. Это подтвердил Закон «О реорганизации управления земледелия и государственных имуществ» от 21 сентября 1918 г., дополнительно передав земствам «все земли, леса и прочие угодия, находящиеся в пользовании местного населения, а равно ту часть казенных земель и лесов, которые будут выделены в фонд для удовлетворения потребностей местного населения»[586]. Данное решение объяснялось необходимостью укрепить земскую вертикаль, придать ей статус реальной государственной власти. Опора на земство стала основой политического курса преемника Верховного Управления – Временного Правительства Северной области, образовавшегося после попытки военного переворота 6 сентября 1918 г. В новом кабинете должность начальника Отдела земледелия занял один из лидеров северной секции «Союза Возрождения России» кадет П. Ю. Зубов.

Земское самоуправление в качестве структуры, контролирующей земельные правоотношения, утверждалось и законодательством Временного Сибирского правительства. Упоминавшимся выше постановлением от 6 июля 1918 г. «культурные» частновладельческие имения передавались под контроль уездного и губернского земств. «Инструкция о порядке исполнения» постановления от 6 июля, разработанная управляющим министерством земледелия и колонизации, проф. Омского сельскохозяйственного института Н. И. Петровым, предусматривала создание при губернских и уездных земствах особых Комиссий на основе представительства от земств, земельных комитетов и министерства земледелия. Комиссии следили за состоянием имений и решали вопросы об их возврате собственникам. Применительно к поземельным правоотношениям «Инструкция» определяла «вознаграждение фактическим пользователям» («захватчикам») «за все произведенные затраты» по эксплуатации чужой собственности, но урожай (кроме покоса сена) и приплод скота возвращались прежнему владельцу.

25 июля 1918 г. принятием «Временного Положения об учреждениях, ведающих земельными делами в Сибири», правительство создало новую форму упорядочения поземельных правоотношений. В составе Министерства земледелия был образован специальный Земельный отдел «для подготовки земельной реформы и разрешения земельных вопросов впредь до окончательного установления новых земельных отношений Всесибирским Учредительным Собранием». Помимо этого сугубо административного органа, при министерстве был организован, на основах представительства, совещательный Земельный Совет. В него вошли как правительственные чиновники (от министерств земледелия, юстиции, финансов и Государственного Контроля), так и представители губернских земских собраний, представители национальных групп, сельскохозяйственных учебных заведений и экономических обществ.

На местах создавались губернские (областные) и уездные Советы по земельным делам, также основанные на принципах представительства от общественных организаций и ведомств. Возглавлял Совет председатель земской управы (а в его отсутствие – чиновник управления земледелия). В Советы входили представители городского самоуправления, министерства финансов и Гос. Контроля, а также окружного суда, заведующие земельными отделами земств, заведующие переселенческими районами. Советы координировали работу земств и министерских чиновников по подготовке земельной реформы (сбор статистической информации, регистрация частновладельческих имений, контроль за их состоянием и др.), по сути, повторяя задачи земельных комитетов 1917 г. В известном смысле данное решение соответствовало принципу муниципализации, отличавшему аграрную программу меньшевиков. Губернским и уездным земельным Советам передавались права Губернских крестьянских присутствий, переселенческих участков и поземельно-устроительных комиссий[587].

В создании данных структур (пропорционально представительных от административного аппарата и местного самоуправления) отразилась характерная для белой Сибири тенденция к сочетанию «власти» и «общественности» в разработке и проведении внутренней политики. Позднее, в 1919 г., это выразится в организации Государственного Экономического Совещания, многочисленных комитетов и комиссий при министерствах Российского правительства.

Временное Всероссийское Правительство (Уфимская Директория), следуя социал-демократическим принципам, провозгласило принцип сохранения земли «в руках ее фактических пользователей», пообещав «принять меры к немедленному возобновлению работ по урегулированию землепользования на началах максимального увеличения культивируемых земель» и «расширить трудовое землепользование». Тем самым фактически отменялись основные принципы аграрного законодательства Сибирского правительства, провозглашавшего восстановление нарушенных прав землевладельцев[588].

В 1919 г. были всесторонне разработаны основные положения аграрной политики Белого движения. Несмотря на «свержение» Директории 18 ноября 1918 г., провозглашенный ею принцип сохранения земли в руках «захватчиков» оставался и в последующих декларациях белых правительств. Правда, 18 марта 1919 г. Российское правительство распространило постановление Сибирского правительства от 6 июля 1918 г. «на местности Европейской России по мере освобождения их от советской власти»[589]. На практике это означало восстановление права частной собственности на землю, принципиально приемлемое для зажиточного сибирского крестьянства, но вызывавшее недовольство со стороны крестьян Урала и Поволжья (не говоря уже о Центре России), не заинтересованных в «пересмотре результатов» «черного передела» и в санкциях за нарушения чужих прав. Так соображения права вошли в противоречие с соображениями политической конъюнктуры. Белая власть сделала выбор в пользу последней.

Полномочия Российского правительства и Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака предусматривали «общее руководство земельной политикой». Декларации правительства, Грамоты Верховного Правителя имели статус общероссийских. При посещении Екатеринбурга и Челябинска в феврале 1919 г. Колчак заявил о невозможности «возврата к старому земельному строю» во всероссийском масштабе. «Государственный интерес» требовал «создания многочисленного крепкого крестьянского мелкого землевладения за счет крупного»[590].

Развитием этих тезисов стала «Грамота Верховного Правителя о земле» (26 марта 1919 г.), определившая как принципы «текущей» аграрной политики, так и будущие ее направления в «освобожденной от большевизма России». Правительство провозглашало: «Все, в чьем пользовании земля сейчас находится, все, кто ее засеял и обработал, хотя бы он не был ни собственником, ни арендатором, имеют право собрать урожай». По поводу будущего землеустройства отмечалось: «Правительство примет меры для обеспечения безземельных и малоземельных крестьян и на будущее время, воспользовавшись прежде всего частновладельческой и казенной землей, уже перешедшей в фактическое обладание крестьян». Категорически заявлялось о защите крестьянской земельной собственности: «Земли, которые обрабатывались… силами семьи владельцев, – земли хуторян, отрубщиков, укрепленцев, – подлежат возвращению их законным владельцам». Идя на уступки «захватчикам» 1917–1918 гг., «Грамота» предупреждала о незаконности новых земельных захватов: «Впредь никакие самовольные захваты ни казенных, ни общественных, ни частновладельческих земель допускаться не будут». Перспектива аграрной политики представлялась так: «Передача земель нетрудового пользования трудовому населению, широкое содействие развитию мелких трудовых хозяйств без различия того, будут ли они построены на началах личного или общественного землевладения». При этом правительство намеревалось содействовать «приобретению этих земель в полную собственность». Преимущества в наделении землей получали «военнослужащие Русской армии и флота» (постановление Совета министров от 14 марта 1919 г.)[591].

Таким образом, «Грамота» существенно корректировала законы 1918 года. Начало весенних полевых работ в губерниях, занимаемых войсками Колчака, не должно было вызывать сомнений в «недемократичности» белой власти. В развитие «Грамоты», для «удовлетворения неотложных земельных нужд» были приняты законы, ставшие основой аграрной политики омского правительства в 1919 г. «Правила о порядке производства и сбора посевов на землях, не принадлежавших посевщикам» (8 апреля 1919 г.) передавали озимые и яровые посевы в «полную и неотъемлемую собственность тех лиц, трудами или средствами которых означенные посевы произведены». «Захватчики» переводились в категорию «арендаторов», что, однако, не обеспечивало им «в дальнейшем никаких прав на владение или пользование» чужой собственностью[592]. 13 апреля 1919 г. было принято «Положение об обращении во временное заведывание правительственных органов земель, вышедших из фактического обладания их владельцев». «Захваченные – арендованные» земли частновладельческих имений регистрировались уездными земельными Советами, за их использованием устанавливался четкий контроль. Исключения составляли захваченные земли отдельных крестьянских хозяйств и сельских обществ, возвращавшиеся прежним владельцам. Лесные угодья переходили в ведение Лесного департамента министерства земледелия[593].

3 мая 1919 г. Министерство земледелия изменило «Инструкцию» о выполнении постановления 6 июля 1918 г. Арендная плата омским законодательством (в отличие от белого Юга) не устанавливалась, это поручалось губернским земельным Советам. Оговаривалось только, что она «должна быть не ниже всех расходов, произведенных владельцем»[594].

Наконец, 13 июня 1919 г. омский Совет министров принял «Временные правила о порядке разрешения сделок на землю». Они корректировали закон от 12 июля 1917 г., передавая контроль за сделками уездным и губернским земельным Советам, а также чиновникам ведомств земледелия и финансов. Земельный рынок предполагался в качестве «регулятора» перераспределения земельной собственности от помещиков к крестьянам посредством добровольных соглашений. Размер приобретаемых земельных участков (в совокупности с уже имеющимися надельными и купленными участками) ограничивался нормами Устава Государственного земельного банка 1882 г.[595].

Утверждение развернутой аграрной программы считалось в Омске преждевременным. Окончательное решение всех земельных проблем предполагалось на Национальном Учредительном Собрании. Это не исключало, однако, разработку планов земельных преобразований. Но в отличие от белого Юга в Омске не было составлено завершенного проекта земельной реформы. Сохранившиеся планы (проф. Н. П. Огановского, управляющего делами правительства Г. К. Гинса, кн. А. А. Кропоткина и др.) показывают достаточно большой разброс мнений. Огановский предостерегал от преобладания малых крестьянских дворов, призывал поддерживать крупные кооперативные предприятия, объединявшие труд самостоятельных крестьянских хозяйств. Гинс, выступая против восстановления частного землевладения, за исключением хуторов, отрубов и «хозяйств промышленного значения», считал необходимым последовательно проводить принцип контроля за землеустройством со стороны «местных земельных органов с участием крестьян», а также передавать «в пользование трудового населения» частные земли за отсутствием их владельцев. Кн. Кропоткин отстаивал принципы сохранения крупных частновладельческих хозяйств, представляющих культурное, агрономическое значение, отмечал важность развития крестьянской земельной собственности[596].

Нельзя сказать, что аграрная программа Российского правительства была лишена недостатков. Юрисконсульты Совета министров считали, что неопределенность статуса «захваченных» частновладельческих земель не удовлетворит никого. Долгосрочная аренда могла восприниматься крестьянами как временное состояние, отнюдь не исключающее последующий возврат земель помещикам. Бывшие владельцы-помещики предъявили бы еще большие претензии, ведь государство произвольно меняло право собственности, ограничивая (через земельные советы и земские комиссии) свободу владения, распоряжения и пользования недвижимостью. Эксперты называли разрешение аграрных проблем в 1919 г. «временным», прогнозируя их новое обострение после войны[597]. Актуальным признавалось решение продовольственных вопросов. Для снабжения фронта и тыла власть ограничивала права собственности.

Правительство Северной области в своей аграрной политике в 1919 г. во многом повторяло принципы законодательства Российского правительства. 22 ноября 1918 г. было создано «Совещание по вопросам земледелия и землепользования», как и в Сибири, действовавшее на основании представительства правительственных чиновников и «общественности» (от губернской земской управы). В течение января – апреля 1919 г. были приняты законы, ставшие основой местной аграрной политики: «Постановление о расчистках (вырубленные под пашни лесные площади. – В.Ц.), освобожденных от леса в Архангельской губернии» (13 января 1919 г.), «Положение о казенных и бывших удельных земельных оброчных статьях» (19 февраля 1919 г.) и «Постановление о передаче монастырских, архиерейских, церковно-причтовых земель в ведение Земства» (4 апреля 1919 г.). Законы предусматривали передачу данных категорий земель в ведение земства. Норма отдельного крестьянского хозяйства утверждалась в 11 десятин на двор, а «излишки» подлежали передаче в земский «арендный фонд». Арендная плата устанавливалась земством и не могла превышать (для расчисток) средних арендных цен за три года[598]. Волостное земство контролировало земельный рынок, запрещая сделки по купле-продаже и разрешая только наследственное пользование «прежними владельцами и их законными правопреемниками»[599].

После признания главенства Российского правительства правительством Северной области была начата работа по согласованию регионального земельного законодательства с общероссийским. В архангельских газетах были опубликованы законы Колчака, а в Омске «Комиссией по выработке законопроекта о распространении законов Российского правительства на остальные территории Европейской России и в Северной области» было принято решение о распространении действия на Севере всех постановлений, принятых в Омске[600]. Законы о расчистках, оброчных статьях, церковных и монастырских землях сохранялись «как имеющие местное значение» «впредь до издания Российским правительством общего закона». Вплоть до января 1920 г. в области разрабатывалась модель организации земельных советов по образцу сибирских.

На белом Северо-Западе также не существовало принципиального отличия от аграрного законодательства белой Сибири. Еще на стадии «военно-походного законодательства» приказом № 13 от 19 июня 1919 г. («О временном праве пользования землею») генерал-майор А. П. Родзянко объявил о сохранении прав на урожай с «захваченных земель» всем «посевщикам», не исключая и тех «граждан, коим земли были переданы в пользование разными учреждениями и организациями большевистского режима». Но при этом усадебные постройки возвращались прежним владельцам, новые запашки на «захваченных» землях переводились в категорию арендованных и «впредь никакие самовольные захваты» не допускались. «Черный передел» не признавался лишь в отношении крестьянских наделов, которые «по снятии с них урожая в 1919 г.» следовало «возвратить прежним их владельцам». Покосы (как и в сибирском законодательстве 1918 г.) возвращались прежним владельцам. Региональные особенности отражало разрешение права выхода на хутора (восстановление принципов Столыпинской реформы) – «с согласия 2/3 действительных домохозяев селения» и при «взаимном соглашении» с односельчанами относительно «места и площади хутора». Процесс создания хуторов и отрубов продолжался на территории, контролируемой Северо-Западной армией, вплоть до ноября 1919 г. Согласно принципу «непредрешения» приказ объявлял все данные меры «временными», декларируя, что «вековой земельный вопрос будет решен Российским Всенародным Собранием»[601].

Вскоре после создания Северо-Западного правительства в августе 1919 г. министром земледелия, бывшим председателем Псковской уездной земской управы П. А. Богдановым было провозглашено «сохранение земельных отношений, которые имели место к приходу белых войск», что защищало прежние земельные «захваты». Приказ № 2 по министерству земледелия Северо-Западной области России от 18 октября 1919 г. передавал решение всех земельных споров в ведение уездных земств или земельного отдела министерства земледелия. Усадебные постройки, инвентарь также оставались в распоряжении «тех лиц, которые владели ими до последнего прихода белых войск». Земли коммун и совхозов переходили в ведение министерства земледелия, волостных или уездных земств. Все леса (кроме надельных) поступали в особый лесной фонд, распоряжение которым осуществлял лесной отдел министерства (приказ № 190 от 28 июня 1919 г.). Приказ предполагал создание местных земельных отделов, на которые следовало возложить «регулирование земельных отношений и оказание содействия крестьянскому населению в деле землеустройства»[602].

На белом Юге специфичность и острота земельных отношений требовали политических решений, в определенной степени отличающихся от подобных решений в остальных регионах. К концу 1918 г., после выхода Добровольческой армии за пределы казачьих областей, где действовало собственное земельное законодательство, Особым Совещанием при ГК ВСЮР принимались решения, претендовавшие на статус «общероссийских». Первым из них стало распоряжение «Об отмене ограничений на земельные сделки», введенное Временным правительством (29 декабря 1918 г.). Для многоземельных губерний Юга подобный шаг считался достаточным для разрешения аграрных споров[603].

В марте 1919 г. Деникин выступил с «Декларацией по аграрному вопросу», в которой говорилось об «обеспечении интересов крестьян» за счет «казенных и частновладельческих земель» и одновременно о «сохранении за собственниками их прав на земли». Сочетание этих двух, казалось бы, взаимоисключающих принципов предполагалось в «Декларации» в форме добровольных сделок купли-продажи между крестьянином и помещиком и принудительного отчуждения части частновладельческих земель, но обязательно за выкуп. При этом особо оговаривалось (это положение было главным в законопроектах Особого Совещания), что дополнительное наделение землей не разрешит земельной нужды, не увеличит производительность сельского хозяйства. Полное признание «черного передела» означало отказ от принципов «восстановления нарушенного правопорядка». Главной задачей становилась интенсификация хозяйств, обеспечение крестьян доступным кредитом, техникой, семенами, удобрениями[604].

В 1919 г. деникинское правительство ограничивалось изданием распоряжений о распределении урожая трав и зерновых, засеянных крестьянами на частновладельческих полях в 1919 и 1920 гг., об арендных ценах, о пятипудовом «военном сборе» с десятины. В этих законах также очевидна тенденция уступок крестьянству за счет бывших владельцев. В отличие от других регионов власть фиксировала размер арендной платы, приводя его, в условиях падения курса рубля, к натуральному эквиваленту. При этом если в «Правилах о сборе урожая в местностях, находящихся под управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России», принятых 26 июня 1919 г., предусматривалась передача крестьянам-«захватчикам» 2/3 урожая зерновых, а 1/3 («третий сноп») передавалась бывшему владельцу в качестве платы за пользование землей, то в октябре (согласно постановлению Особого Совещания от 13 сентября 1919 г.) крестьянская доля в сборе озимых 1920 г. увеличивалась до 4/5. «Временные правила о сдаче в аренду полевых угодий» (21 сентября 1919 г.) в ст. 7 предусматривали перевод «захваченных» частновладельческих земель в разряд арендованных, повторяя в этом основные тезисы аграрной программы Колчака. Приказом № 167 (от 26 сентября 1919 г.) ГК ВСЮР арендная плата устанавливалась на уровне 200 руб. за десятину, что по ценам южнорусского рынка того времени было символической суммой. Для контроля за сбором посевов создавались «мировые комиссии» на основании паритета крестьян (представители избирались волостным сходом) и землевладельцев (по выборам «Союза земельных собственников») под председательством мирового судьи[605].

Особое Совещание работало и над проектами будущей земельной реформы. Первый из проектов, составленный Комиссией В. Г. Колокольцева, мало чем отличался от законопроектов гетманского периода. Предусматривалась его реализация после 3 лет с момента окончания войны. Затем наступал двухгодичный срок «добровольных сделок» между помещиками и крестьянами, и по истечении этого срока допускалось «принудительное отчуждение частновладельческих земель». Культурные, высокопродуктивные хозяйства разделу не подлежали. Несмотря на отсутствие в проекте указаний о превосходстве помещичьего хозяйства перед крестьянским, обвинения в «защите помещичьих интересов» стали основанием для отставки В. Г. Колокольцева в июле 1919 г. Главой Управления земледелия и землеустройства стал профессор Киевского университета, активный сторонник аграрной реформы Столыпина А. Д. Билимович. Под руководством его и главы Управления юстиции известного правоведа В. Н. Челищева земельной комиссией к ноябрю 1919 года был подготовлен новый законопроект.

Он отличался от предшествующего проекта детальной разработкой ряда положений, но принципиальные концепции остались прежние. Сокращался срок начала земельной реформы (с 3 лет до года) и срок перехода частновладельческих земель крестьянам (5 лет после начала реформы). Заведывание землями передавалось специально создаваемым губернским и уездным отделам Управления земледелия (в отличие от земств и земельных советов в Сибири и на Севере). Сохранялся на первом этапе приоритет добровольных сделок крестьян и владельцев, после чего вводился принудительный порядок отчуждения. Предусматривались два варианта сохранения за владельцами неотчуждаемых минимумов: вариант «прогрессивных отрезков» (в зависимости от общей площади имения владельцам оставлялось не свыше 1 000 дес.) и вариант твердых норм размеров неотчуждаемых участков. Все губернии и уезды разделялись на несколько категорий (в зависимости от плотности населения и обеспеченности землей), что дифференцировало процесс перераспределения земельной собственности. Не подлежали разделу высокотоварные частные хозяйства. Данный проект, исходивший из компромисса в отношениях крестьян и бывших помещиков, в случае его реализации мог стать «грандиозной социальной реформой» (по определению Деникина), продолжавшей преобразования Столыпина[606].

Однако законопроект не был утвержден. На отсрочку принятия проекта повлияла, в частности, телеграмма Верховного Правителя от 23 октября 1919 г. В ней говорилось о недопустимости политики, «которая создаст у крестьянства представление помещичьего землевладения». Колчак отмечал важность «охранить фактически создавшийся переход земли в руки крестьян»[607].

Аграрное законодательство казачьих войск было более «демократичным». Примечательно, что Донской Войсковой Круг специальным обращением (июнь 1919 г.) предостерегал Особое Совещание от разрешения земельного вопроса «в форме простой реставрации дореволюционных земельных отношений». В земельном законе Всевеликого Войска Донского, принятом Большим Войсковым Кругом 7 сентября 1918 г., предусматривалась неприкосновенность земель станичных юртов, войсковых, надельных и купленных при содействии Крестьянского банка. В войсковой фонд безвозмездно возвращались помещичьи и «прочие» земли, ранее изъятые из войскового фонда. Отмечалось, что иногородние могут быть уравнены в правах с казачеством при условии их участия в «противобольшевистской борьбе». Схожие положения развивал принятый Кубанской Законодательной Радой 2 сентября 1919 г. «Закон о земле в Кубанском крае»[608].

Поражения белых армий осенью 1919 г. – весной 1920 гг. вызвали отход от принципов «непредрешения» аграрной политики до «окончания междоусобной войны». Как уже отмечлось в разделах, посвященных истории белого Крыма, земельная реформа Правительства Юга России стала «радикальным актом» эволюции аграрной политики Белого движения. Однако она никоим образом не противоречила предшествующим политико-правовым установкам (в исторической публицистике встречается точка зрения, согласно которой Врангель в Крыму проводил принципиально отличную от всех белых правительств земельную реформу). Реформа 1920 г. являлась их закономерным, хотя и специфически «радикальным», продолжением. Окончательно утверждалась передача «захваченных» земель в «распоряжение обрабатывающих их хозяев», независимо от того, на каком «праве» это «распоряжение» основано. Посредником в отношениях помещиков и крестьян стало государство. Выкупная (а по сути, бывшая арендная) плата сводилась к передаче государству (ежегодно в течение 25 лет) пятикратного среднего за последние 10 лет урожая зерновых данного района (приказом Врангеля от 26 июня 1920 г. размер платы приводился в соответствие с «пятикратным средним от урожая текущего года»). По-прежнему не отчуждались хутора и отруба, а также земли «культурного, общественно-полезного значения». Размеры крестьянских участков и земель, оставляемых бывшему владельцу, устанавливались решениями волостных земельных Советов. Эти органы, несмотря на терминологическое сходство с сибирскими земельными Советами, составлялись на основании выборов на волостных сходах, в которых участвовали и землевладельцы, и крестьяне. Правительственный контроль, в форме губернских и уездных посредников по земельным делам, сохранялся, но они не имели права отменять решений Советов (это право было только у губернаторов). Создание выборных земельных Советов могло укрепить взаимодействие власти и крестьянства. После завершения реформы предполагалось преобразование земельных советов в органы земского самоуправления (волостного и уездного), вся полнота местной власти перешла бы к местному населению[609].

Таким образом, основные положения аграрной программы Белого дела сводились к признанию права частной собственности на землю, при его ограничении обстановкой совершившегося «черного передела», переводом «захваченных земель» в разряд «арендованных» и возмещением понесенного бывшими владельцами – помещиками ущерба через уплату арендной платы. Перспективное решение земельного вопроса предполагалось посредством государственно-муниципального регулирования земельного рынка, создания земельного фонда для наделения малоземельных крестьян. В любом случае исключалась полная реституция прав собственности бывших землевладельцев (не крестьян) и наказания за их нарушения, чему противоречит распространенный в отечественной историографии тезис о «помещичье-реставраторской» политике белых правительств. Различия между законодательными актами диктовались лишь региональными особенностями и военными условиями (победы или поражения белых армий на фронтах). Это можно считать подтверждением принципиального единства основных положений политического курса российского Белого движения в главном его аспекте – аграрно-крестьянском.

При этом очевидно, что реформирование экономики даже в мирное время требует многих лет, стихия же гражданской войны исключала для белых возможность основательной проработки и реализации аграрных программ.

Приложения

Приложение № 1

Проект «Положения о Совете Министров», разработанный накануне «административной революции» В. Н. Пепеляева. Октябрь – ноябрь 1919 г.

Учреждение Совета Министров.

1. На Совет Министров возлагается рассмотрение и одобрение законодательных предположений и актов Верховного Управления, направление и объединение действий Главных Начальников Ведомств по предметам высшего государственного управления, а равно и разрешение некоторых категорий дел, в статье 10 и приложении к примечанию к статье 2 сего Учреждения перечисленных.

Примечание I. Из состава Совета Министров образуются: Политический Совет и Комитет Экономической политики Правительства для предварительной разработки вопросов, означенных в особых Положениях, при сем приложенных.

Примечание II. При Совете Министров состоит Комитет по обеспечению законности и порядка в управлении (Правительственный Вестник. 1919 г. № ст.).

2. Совет Министров состоит из непосредственно Верховным Правителем избираемого Председателя Совета Министров и приглашаемых Председателем Совета Министров и назначаемых Указами Верховного Правителя: Товарища Председателя Совета Министров, Министров, Главноуправляющих и лиц, пользующихся равными с Министрами правами и именующихся Членами Совета Министров.

Товарищи Главных Начальников Ведомств участвуют в Совете Министров только в случаях вступления в Управление Ведомств по Указу Верховного Правителя.

Примечание. Председателю Совета Министров, Министрам и Главноуправляющим предоставляется замещать себя Товарищами при рассмотрении и разрешении в Совете Министров таких категорий дел, которые Председатель Совета Министров признает не имеющими общеполитического значения, а равно и дел, в приложении к настоящему примечанию означенных.

3. В случаях, когда в Заседаниях Совета Министров участвует Верховный Правитель, он является Председательствующим, Председатель же Совета Министров участвует в нем на правах Члена.

4. Во время отсутствия Председателя Совета Министров за болезнью или по иным причинам Товарищ Председателя Совета Министров пользуется всеми правами Председателя Совета Министров и исполняет все его обязанности без особого Указа о сем Верховного Правителя.

В случае же отсутствия за болезнью или по иным причинам и Товарища Председателя Совета Министров место Председателя Совета Министров заступает один из Членов Совета Министров, особым Указом Верховного Правителя к сему назначенный.

5. Все вопросы, подлежащие рассмотрению Государственного Земского Совещания, восходят в Совете Министров.

Совет Министров, по рассмотрении мнений Государственного Земского Совещания, выносит Постановления о своем согласии с этими мнениями, или об отклонении их целиком, или об их изменении или дополнении.

6. Совет Министров может возбуждать предположения об отмене или изменении действующих и издании новых законов.

7. Никакая, имеющая общее значение, мера управления не может быть принята Главными Начальниками Ведомств помимо Совета Министров.

8. Из числа текущих дел Управления представляются в Совете Министров от Министерств дела, разрешение которых превышает пределы власти, вверенной в особенности каждому Министру, а равно и дела, требующие утверждения Верховного Правителя.

9. Все предположения о замещении должностей III и IY классов в Центральных и местных учреждениях поступают на одобрение Совета Министров.

Правило это не распространяется на должности по Управлению армией и флотом, за исключением должностей Командующих Войсками тех военных округов, которые не включены в театр военных действий.

10. К предметам ведомства Совета Министров, кроме указанных в статьях 1, 5–9 этого Учреждения, относятся также нижеследующие дела:

А) Подлежащие утверждению Верховного Правителя:

I. Отпуск кредитов на расходы, не подлежащие оглашению, если эти расходы предусмотрены специальными узаконениями;

II. Дела, подлежащие рассмотрению Совета Министров на основании соответственных специальных указаний, равно как и дела, вносимые на рассмотрение Совета Министров Верховным Правителем.

Б) Разрешаемые окончательно Советом Министров:

I. Утверждение уставов Акционерных Компаний, когда требуется одно дозволение на учреждение компании и не испрашивается никаких изъятий из действующих законов;

II. Разрешение постройки железных дорог не казною и не за ее счет;

III. Штаты таких временных установлений, кои учреждаются на определенный срок или для исполнения какого-либо временного поручения;

IV. Отпуск сверхсметных кредитов в пределах до 15 000 000 рублей на каждое ассигнование;

V. Передача от одного ведомства другому казенных недвижимых имуществ в случае, если между Главными Начальниками подлежащих ведомств не последует соглашения о передаче;

VI. Установление порядка и сроков представления отчетов Управляющими губерниям/областями, а также:

VII. Дела, отнесенные к окончательному разрешению Совета Министров или Второго Департамента бывшего Государственного Совета подлежащими специальными узаконениями.

11. Председатель Совета Министров по тем, подлежащим ведению Совета делам, кои требуют утверждения Верховного Правителя, входит к Верховному Правителю с личным докладом, а о прочих предметах докладывает Верховному Правителю в случаях, заслуживающих особого внимания.

12. Председатель Совета Министров вправе на тех же основаниях, как установлено для Министров, участвовать по делам всех ведомств в Государственном Земском Совещании и заступать каждого из Главных Начальников Ведомств.

13. Предположения Главных Начальников Ведомств, равно как Особых Совещаний, Комитетов и Комиссий, по всем вопросам законодательства, а также по всем иным предметам, подлежащим обсуждению Государственного Земского Совещания, вносятся в сие Совещание по предварительном одобрении Председателем Совета Министров главных оснований этих предположений и существенных их частей.

14. Председателю Совета Министров принадлежит право поручать отдельным ведомствам разработку относящихся до них законодательных предположений в первую очередь.

15. Председателю Совета Министров доставляются Министрами, Главноуправляющими отдельными частями безотлагательно сведения о всех выдающихся, происходящих в государственной жизни событиях и вызываемых ими мерах и распоряжениях. Таковые меры или распоряжения Председатель Совета Министров, если признает нужным, предлагает на обсуждение Совета.

16. Председателю Совета Министров, в случаях несоответствия принимаемых отдельными ведомствами мероприятий общей политике Правительства, или взаимного противоречия сих мероприятий друг другу, предоставляется приостанавливать их исполнение до обсуждения в Совете Министров.

17. Председателю Совета Министров принадлежит право устанавливать для Главных Начальников Ведомств периодические, по его указанию, доклады о положении дел в их ведомстве.

18. Председателю Совета Министров предоставляется обращаться ко всем правительственным местам и должностным лицам о предоставлении необходимых ему сведений и объяснений.

19. Председателю Совета Министров заблаговременно сообщаются Главными Начальниками Ведомств письменные доклады Верховному Правителю по предметам, имеющим общеполитическое значение или затрагивающим интересы других ведомств.

Председателю Совета Министров принадлежит право присутствовать при личных докладах Главных Начальников Ведомств Верховному Правителю.

20. В обстоятельствах чрезвычайных, требующих быстрых и решительных мер, подлежащих одобрению Верховного Правителя, которое по какой-либо причине не может быть безотлагательно испрошено, Председатель Совета Министров уполномочивается действовать всеми способами, не ожидая сего одобрения, причем Председатель Совета Министров обязан немедленно принять меры к оповещению Верховного Правителя о принятых мерах и о причинах их настоятельности.

21. Председателю Совета Министров предоставляется, если он признает это нужным, поручать Товарищу Председателя Совета Министров ознакомление с деятельностью отдельных ведомств, принятие докладов Главных Начальников Ведомств, присутствие при сих докладах Председателю Совета Министров, а равно и при приемах им представителей иностранных держав и различных общественных и частных групп и организаций, а также осуществление всех прочих прав Председателя Совета Министров.

22. В открытых заседаниях Совета Министров участвуют: Председатель Совета Министров, Товарищ Председателя Совета Министров, Министры, Управляющие Министерствами и Члены Совета Министров, причем Министры не вправе замещать себя их Товарищами, и присутствуют: Главноуправляющий Делами Верховного Правителя и Совета Министров, его Товарищи, Директор Канцелярии Совета Министров, Директор Общей Канцелярии Управления Делами Российского Правительства и чины Канцелярии оного по указанию Главноуправляющего Делами Верховного Правителя и Совета Министров.

23. В закрытых заседаниях Совета Министров участвуют: Председатель Совета Министров, Товарищ Председателя Совета Министров, Министры, Управляющие Министерствами и Члены Совета Министров, причем Министры не вправе замещать себя их Товарищами, и присутствуют: Главноуправляющий Делами Верховного Правителя и Совета Министров и те из его Товарищей, кои заведуют делами Канцелярии Совета Министров и Общей Канцелярии Управлении Делами Российского Правительства.

24. При обсуждении отдельных дел в Совет Министров могут быть приглашаемы, по распоряжению Председателя Совета Министров, с правом совещательного голоса или для представления объяснений, лица, содействие коих разрешению дела может быть полезным.

25. Подробности рассмотрения дел в заседаниях Совета Министров и производства дел в Канцелярии Совета Министров устанавливаются инструкцией, составляемой Главноуправляющим Делами Верховного Правителя и Совета Министров и утверждаемой Председателем Совета Министров.

Приложение (к примечанию к статье 2 Учреждения Совета Министров).

Дела, подлежащие окончательному разрешению Совета Министров в порядке примечания к ст. 2 Учреждения Совета Министров, буде с решением, в таком порядке принятом, согласится Председатель Совета Министров:

I. Отпуск сверхсметных кредитов в пределах до 5 000 000 рублей на каждое ассигнование.

II. Увеличение или сокращение числа предусмотренных законами или штатами должностей V класса и ниже Центральных и местных учреждений и перечисление сих должностей из одного класса в другой.

III. Назначение пенсий и единовременных пособий, когда сие назначение превышает власть отдельных Министров.

IV. Издание правил в развитие действующих законов, редакционные в них изменения или исправления, а равно продление и временная приостановка действия существующих законов, если сие продление или временная приостановка не затрагивают основ Государственного устройства.

V. Утверждение списка должностей по государственной службе, несовместимых с участием в частно-хозяйственных предприятиях.

VI. Разрешение учреждения товарных складов железнодорожными и пароходными предприятиями.

VII. Изменение границ уездов в пределах губернии.

VIII. Разрешение отчуждения собственных домов Государственного Банка, служащих для помещения его учреждений.

IX. Дело об употреблении имуществ или капиталов, пожертвованных для определенной надобности казне, земству, городу или какому-либо обществу, организации и т. п., если употребление сих имуществ или капиталов, сообразно указанному жертвователем назначению, сделается, по изменившимся обстоятельствам, невозможным.

X. Одобрение мероприятий по охранению памятников культуры.

Старший Юрисконсульт проф. И. Антропов.

ГАРФ. Ф 195. Оп. 1. Д. 25 Лл. 1–4.

Приложение № 2

Доклад Г. К. Гинса на заключительном заседании Государственного Экономического Совещания в Иркутске 8 декабря 1919 г.

Господа члены Государственного Экономического Совещания. Еще не прошло полутора месяцев с тех пор, как была прервана наша работа в Омске, но этот непродолжительный период был наполнен таким трогательным содержанием и дал такие мучительные переживания, что невольно кажется, будто мы перенеслись не только в другой город, но в другую эпоху. Вы помните обстановку, при которой происходила эвакуация Омска. Красные перебросили на наш фронт восемь дивизий, подкреплений в наших частях было достаточно, но они были не обучены, не были снаряжены, поэтому они оказались мало устойчивыми и фронт наш подался. Снабжение войск в этот тяжелый момент было в совершенно неудовлетворительном состоянии. В это самое время река Иртыш упорно не замерзала. Казалось, сама природа усугубляет бедствие. Переброска резервов, которые находились к востоку от Омска, не могла происходить, и поэтому решено было Омска не защищать. Это решение, вынужденное решение, не могло не повлиять на психологию сражавшихся на фронте: оставление Омска, с которым соединялось представление о всей нашей государственности, несомненно, подействовало на психику войск, и начавшееся наступление приняло самые тяжелые формы. Насколько велико было бедствие, вы можете судить из тех слов, с которыми Верховный Правитель обратился к населению Сибири: «Я объявляю Родину и все русское национальное дело в опасности». Господа, скрывать истину – преступно. Скрывать истину в настоящее время значило бы отказаться от признания своих ошибок, значило бы продолжать все по-старому, значило бы не идти на необходимый путь обновления. Но если преступно скрывать горькую правду, то не менее преступно было бы и впадать в малодушие. Силы есть, и если разлагающий дух соглашательства, если лозунги капитуляции не разложат окончательно психику населения, то защищаться еще можно и должно.

В истории всех народов в разные эпохи мы имеем примеры, когда в те тяжелые минуты, когда некуда было отступать, когда оставалось только бороться, поднимались все от мала до велика, отказывались от имущества, отрывались от семей и, в конце концов, побеждали. Наша современность напоминает мне в значительной степени мрачные страницы давно прошедших времен и вы не удивитесь, если я приведу примеры из эпохи, предшествовавшей нашей на две тысячи лет. Я хочу взять пример древней мировой столицы Рима. Когда полчища Ганнибала перешли Альпы, когда Рим, казалось, стоял на краю гибели, что произошло тогда? Сенаторы отказались от преимуществ, которые предоставлял им закон, отказались от освобождения от военной повинности и вышли на поле битвы. В упорном бою при Каннах двадцать один военный трибун (генерал) и 80 сенаторов было убито. Огромные размеры несчастья подняли силы народа, и Рим победил. Что спасло тогда Рим? Самопожертвование, настойчивость и решимость. Много ли было проявлено ее у нас? Господа, мы отказывались от жертв за неделю до того, как мы теряли все. Да, господа, мы отказались от жертвы и тогда потеряли все.

Через 10 лет после того, как Рим спасся, он снова был на краю гибели. Колонии отказывались от поставки войск, финансы Рима были в отчаянном состоянии, оба консула были разбиты, Ганнибал перешел в Галлию и грозил вторгнуться в Италию.

Таким образом, в Риме: отвратительное положение снабжения войск, тяжелое положение финансов, разбитые войска. Что же делает тогда Рим? Он призывает к власти непримиримых врагов – Ливия и Клавдия Нерона и заставляет их мириться. Наступает гражданский мир, и Рим опять побеждает.

Господа, единение и гражданский мир внутри страны, которая находится на краю гибели, – вот необходимое условие, чтобы победить. Было ли у нас единение? Ответим на это честно: нет, единения у нас не было. Раздоры разлагали нас всех сверху донизу. Кто был виной этому? Не будем искать виновную сторону, но я считал бы, что было бы несправедливостью, если бы эта вина всецело приписана была правительству. Для того чтобы единение наступило, существенную помощь оказывает всегда правительству поддержка народного представительного органа. Его не было. Почему? Вспомним те полтора года, которые многим из членов нынешнего правительства пришлось провести у власти, вспомните, что Сибирское Правительство, выдвинутое Сибирской Областной Думой, с первого дня своего существования поставило своей задачей опираться на эту Думу. Но это представительное учреждение, избранное по самой несовершенной системе, бывшее односторонне партийным, могло ли оно оказать поддержку власти, которая должна была быть центром между двумя борющимися течениями: с одной стороны, духом реакции и реставрации, поднявшими голову после свержения большевизма, а с другой – неугасшими симпатиями к социалистическим экспериментам со стороны партийных органов. Конечно, такая Дума не могла оказать поддержки Сибирскому Правительству. Что сделала затем Директория? Она хотела опереться на остатки Учредительного Собрания первого созыва. Что же помешало ей в этом? Тот же односторонне партийный состав. Как бы ни были государственно объективны отдельные члены учреждения, но если учреждение в целом носит партийный характер, то оно неизбежно стремится к партийной гегемонии. В эпоху гражданской войны такие представительные органы поддержать правительство не могли, неудача же первых попыток помешала новым.

Надо при этом заметить, что Омск стал центром национального стремления создать Всероссийскую власть и Всероссийская власть создалась. Конечно, она не могла опереться на представительный орган, избранный одной Сибирью, так как для решения широких общегосударственных проблем местный областной орган был бы недостаточен. Совокупность этих обстоятельств, из которых первые я назвал бы несчастными, помешала правительству найти опору в представительном органе. Но длительное существование временной власти, длительная борьба требовали, чтобы какие-нибудь нормы представительства были найдены. И вот общественная мысль упорно работала над идеей создания Государственного Совета. Вместо Государственного Совета с весны текущего года было организовано Государственное Экономическое Совещание. Конечно, это не было представительное учреждение, но оно должно было служить мостом к представительству. Об этом было определенно заявлено при открытии Совещания. Не прошло и месяца работ последнего, как, совершенно неизбежно, оно перешло к обсуждению политических вопросов на частных совещаниях членов Государственного Экономического Совещания. На этих совещаниях была определенно поставлена проблема скорейшего созыва представительного органа, и это заявление членов Государственного Экономического Совещания встретило самое благожелательное отношение власти. Но произошло опять несчастье. Тяжелое положение фронта отвлекало внимание правительства, разрешение такой ответственной задачи, как создание представительного органа, невольно затягивалось, отодвигалось перед теми задачами, которые ставило текущее положение на фронте, и только 16 сентября эта идея была определенно выражена предложением созвать Государственное Земское Совещание.

К сожалению, надежды на то, что положение фронта будет улучшаться и в дальнейшем, оказались напрасными, и работы по рассмотрению Положения о Государственном Земском Совещании, которое разрабатывалось при видном участии членов Государственного Экономического Совещания, невольно затягивались. Но, как бы то ни было, Государственное Земское Совещание имеет быть созванным: до созыва его остается месяц. Я должен отметить здесь одну основную черту Положения о Государственном Земском Совещании: в нем преобладает элемент крестьянства, представительства от хлеборобов. Эта идея является в настоящее время весьма важной, ибо нет спасения ни для кого из нас, если мы не сможем пойти навстречу народу. В его руках сейчас все. Что представляет сейчас из себя вся наша культура? Маленький корабль посреди грозного океана. Что представляют собой сейчас все наши распри? Это борьба на корабле – посреди бушующих волн, которые без сожаления поглотят сейчас всех нас и тех, кто имеет привилегию быть в оппозиции.

Единственное средство спасти его – вовремя понять положение и дружными усилиями помочь его отстаивать. Но что нужно для этого сделать? Мало созвать народных представителей, надо дать такое направление правительственной работе, чтобы оно было всем совершенно ясно не только из деклараций и заявлений Правительства, но и из всей работы, что она направлена на благо народа.

Административные реформы, экономически хозяйственные мероприятия должны быть в настоящее время сосредоточены на одной этой цели, и нам, членам Государственного Экономического Совещания, в остающийся последний месяц нашей работы надлежит не устремлять своего внимания на законодательные вопросы, не заниматься реформами, рассчитанными на нормальное время или улучшенное положение. Нам надо устремить все наше внимание на вопросы продовольствия и снабжения, на вопросы товарообмена, на вопросы повышения производительности хотя бы каменноугольных копей, на вопросы транспорта. Эти вопросы важнее всех прочих. Само собой разумеется, что нам придется вернуться к тем вопросам, которым мы уже уделяли много внимания и которые поставлены обновленному Правительству как основные задачи. Эти задачи – увеличение содержания солдатам и офицерам, действительно несущим боевую службу на фронте, о наиболее полном обеспечении офицеров и солдат, утративших трудоспособность, и другие вопросы, которые касаются наших воинов. Но эти задачи могут быть решены только в том случае, если все население откликнется на нужды воинов, а это самое главное.

Мы должны определенно понять, что большевизм самый страшный общий наш враг, что вся наша культура, все наше национальное достояние, все наши святыни погибнут, если победит большевизм. Весь культурный мир должен понять, что если большевизм задавит национальную Россию, то затем он обрушится на современную Европу. Пусть же в этот тяжелый момент государственной жизни Государственное Экономическое Совещание придет на помощь власти своими советами, пусть поддержит Правительство в его работах, и пусть оно вновь, как оно сделало летом, при начале неудач на фронте, решительно и твердо заявит, что борьба с большевизмом должна быть доведена до конца.

Правительственный вестник.

Иркутск, № 293, 13 декабря 1919 г.

Приложение № 3

Телеграмма министра иностранных дел С. Д. Сазонова в Иркутск о необходимости передачи власти Верховного Правителя России.

Секретно. 18 декабря 1919 г. № 3336/381

Лежащая на нас обязанность отстаивать русское национальное дело перед другими государствами побуждает нас доложить, что с международной точки зрения величайшей опасностью грозило бы положение, при котором достигнутое объединение всех борющихся с большевиками сил под одной властью было бы нарушено. Для обеспечения этого единства необходимо издание акта, который утверждал бы условия законного преемства власти Верховного Правителя не только в области военного командования, как это было сделано законом 24 июля, но в отношении признания полноты принадлежащих Правителю полномочий. Акт о преемстве власти Верховного Правителя мог бы выразиться, по нашему мнению, в следующей примерной форме: «Для обеспечения непрерывности и преемства всероссийской власти повелеваю: верховная власть осуществляется впредь до созыва Учредительного Собрания Верховным Правителем. Во-вторых, Верховный Правитель постановлением, объявленным во всеобщее сведение, назначает преемника Верховного Правителя. В случае его смерти, тяжкой болезни, отказа от власти или невозможности ее осуществления переходит к лицу, являющемуся преемником Верховного Правителя». Обстоятельства, над которыми люди не властны, заставляют в ближайшем будущем считать крайне желательным, чтобы такого рода закон был ныне же издан и чтобы одновременно последовало назначение преемника в лице генерала Деникина».

Приложение № 4

Постановление Совета министров о передаче Верховной власти.

22 декабря 1919 г.

В целях обеспечения непрерывности и преемства Всероссийской власти Совет министров постановил: возложить обязанности преемника Верховного Правителя на случай тяжкой болезни или смерти Верховного Правителя, а также на случай отказа его от звания Верховного Правителя или долговременного его отсутствия на Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России генерал-лейтенанта Деникина.

Приложение № 5

Указ Верховного Правителя России о передаче Верховной власти на Востоке России атаману Семенову.

4 января 1920 года, г. Нижне-Удинск.

Ввиду предрешения мною вопроса о передаче Верховной Всероссийской власти Главнокомандующему Вооруженными силами Юга России, Генерал-Лейтенанту Деникину, впредь до получения его указаний, в целях сохранения на нашей Российской восточной окраине оплота Государственности, на началах неразрывного единства со всей Россией:

1). Предоставляю Главнокомандующему вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского Военного Округа, Генерал-Лейтенанту Атаману Семенову, всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной окраины, объединенной Российской верховной властью.

2). Поручаю генерал-лейтенанту Атаману Семенову образовать органы Государственного управления в пределах распространения его полноты власти.

Подписан – Верховный Правитель Адмирал Колчак Председатель Совета Министров В. Пепеляев Директор Канцелярии Верховного Правителя Генерал-Майор Мартьянов

Приложение № 6

Доклад Н. И. Астрова Особому Совещанию о положении на фронте и в тылу Вооруженных Сил Юга России (26 ноября 1919 г.).

1. В условиях гражданской войны, явившейся следствием государственного переворота, революции и захвата власти большевиками, при разрушении государственности и при полном расстройстве народного хозяйства, в пору великой народной смуты – неизбежно проявление и нарастание анархического настроения среди наиболее неуравновешенной и в то же время наиболее активной части населения.

Отрицание власти, сопротивление, противодействие всякой власти, откуда бы она ни происходила, уверенность в возможность «управиться» без власти – составляет и характеризует особенность движения в тылу армии.

Это движение соприкасается с местным и самостийными течениями и служит благоприятной почвой для развития разрушительных начал в тылу армии, восстанавливающей русскую государственность и стремящуюся к водворению в стране порядка.

2. Анархическая программа и большевизм как извращение воли присущи не только широкой массе по преимуществу сельского населения. Они охватили все слои населения и позорно проявляются в забвении долга и обязанности перед государством, в отвращении от благородно созидающего труда, падение дисциплины, стремление к легкой наживе, своекорыстное служение личному интересу, забвение интересов Родины – России – это проявление той же анархии, того же большевизма, которые разрушают дело созидания государства.

3. Наряду с ростом анархии растут крайние реакционные течения, руководители и вдохновители которых помышляют о восстановлении старого порядка в его полноте и об использовании сил, борющихся за восстановление государства, ради мести и возвращения утраченных привилегий.

4. Как анархия, так и реставрация одинаково враждебны великой цели восстановления Единой, Великодержавной, Неделимой России, ибо анархия противоречит идее государства, а реставрация делает попытки вернуть старые формы управления и восстановить старые сословные и классовые интересы, защиту которых не берут на себя Новая Власть и армия.

5. Новая Власть – «национальная диктатура» – самыми решительными и беспощадными мерами борется и будет бороться с анархией и стремлениями к реставрации как проявлениями разрушительных начал, противодействующих делу воссоздания государства.

Сила и устрашение, суровое возмездие должны быть ответом на насилия палачей и руководителей анархических движений.

6. Все внимание Власти и поддерживающего Власть населения должно быть обращено на Армию. Только забота о ней может устранить или свести до минимума эксцессы, проявляемые отдельными ее элементами. Только связь населения с армией может остановить в ней преторианские течения.

7. Наряду с этим Власть тем с большим вниманием и заботливостью должна относиться к тому населению, которое встречает армию как освободительницу, жаждет проявления действий, имеющих целью установление порядка, и будет служить опорой для новой власти и новой государственности.

Интересы этой части населения, как ни сложны они и как бы ни были они противоречивы, должны быть поняты новой Властью, должны быть приняты ею под защиту от посягательств, откуда бы таковые ни возникали. Только таким путем Власть будет расширять базу, на которой она будет утверждаться и будет приобретать органическую связь с населением (исправлено: на которую она будет опираться и будет приобретать отсутствующую ныне связь с населением).

8. В целях привлечения к делу строительства государства разрозненных ныне, но кровно заинтересованных в установлении порядка слоев населения. Власть должна преподать своим местным представителям точные указания того политического курса, исполнение которого она будет неукоснительно от них требовать.

9. Преподав эти указания и оставив в то же время широкий простор для самодеятельности и согласованности образа действий представителей Власти на местах с мнением и интересами местного населения и органов местного самоуправления, Власть должна привлечь местное население к активному участию в обороне, водворению порядка на местах, к восстановлению хозяйственной жизни. Население охотно примет участие в установлении порядка, когда для него станет ясно, чего от него хочет новая Власть, что его интерес понят и взят под защиту и что нарушители этих интересов, кто бы они ни были, несут суровую и скорую кару.

В этом отношении особенное внимание Власти должно быть сосредоточено на связанном с землей крестьянстве на всех элементах, занятых производительным трудом в области промышленности и торговли, на служилый элемент, на городское население с его забытым мещанством и мелким ремесленничеством.

Опора на одну какую-либо часть населения и отбрасывание всего остального населения было бы большой и непоправимой ошибкой.

10. Словом и действиями центральная Власть и ее местные органы, Армия и ее вожди должны обнаружить перед населением и внушить ему основные начала, которые определяют политический курс новой Власти.

Основные начала политического курса:

1. До Учредительного Собрания на Юге России законодательная и исполнительная власть осуществляется единой Национальной Диктатурой в лице Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России, действующего по уполномочию Верховного Правителя России.

2. Власть эта в единении с Армией, казачеством и населением освобожденных от большевиков местностей воссоздает Единую, Неделимую Россию, ведя беспощадную борьбу с Советской властью и всеми поддерживающими ее образованиями и течениями.

3. Эту борьбу и воссоздание Государства Главнокомандующий ведет в единении с союзниками России в мировой войне, в тесном сотрудничестве с славянскими народами и по-прежнему видит в Германии врага России, насадительницу большевизма и расчленительницу России.

4. Власть осуществляет свои мероприятия путем децентрализации управления, при широкой областной автономии с признанием местных национальных особенностей, отвергая всякую мысль об отторжении областей от России.

5. Национальная Власть решительно отвергает восстановление старого порядка в стране и прежних классовых и сословных привилегий, а всякие самочинные действия, направленные в эту сторону, рассматривает как акты, враждебные делу воссоздания Русского государства.

Вопрос о монархии и республике должен быть снят с очереди. Внимание населения должно быть сосредоточено на хозяйственно-экономических вопросах. Идея монархии не должна быть скомпрометирована преждевременным ее провозглашением, ибо реализация этой идеи может еще стать жизненно необходимой для России.

6. Власть приступает к укреплению за крестьянами-земледельцами на правах частной собственности, за плату, частновладельческих и иных земель, на основе выработанного Особым Совещанием и утвержденного Главнокомандующим закона.

Власть берет под свою защиту профессиональные интересы рабочих.

7. Власть стремится к становлению правового порядка в стране, гражданского равенства всех без различий национальностей и вероисповеданий и призывает все население, желающее прекращения смут и междоусобиц, к поддержанию мероприятий власти по установлению порядка.

8. Власть отвергает произвол, самоуправство и насилие над мирным населением, какой бы национальности и вероисповедания оно ни было бы.

Насильников и грабителей, кто бы они ни были, Власть рассматривает как врагов святого дела восстановления Русского государства и порядка.

9. Власть призывает всех к труду, подвигу и самоограничению ради достижения великой цели борьбы с заклятым врагом России, разрушителем государства и растлителем души народа.

Пусть всякий примет участие в этой борьбе действием, жертвой, направит свою волю и энергию к одной цели – спасению России.

Определив свой курс, уяснив его для населения, Власть должна приступить к действиям и ставить население перед новыми фактами, выражающими волю Власти и реализующими ее курс.

Тогда в населении начнутся процессы расслоения, процессы отбора элементов за и против Власти, начнется дисциплинирование воли тех, кто хочет порядка, хочет быть с властью и всемерно поддерживать ее. Тогда появятся и люди, которые будут проводить в жизнь новые идеи в сложном процессе созидания разрушенного государства.

Как пример таких «действий» и «фактов» (подобных, по впечатлению произведенному «кубанскому действию») можно было бы указать:

Преобразование центрального органа управления.

Пересмотр назначений на высшие административные посты.

Установление гарантий при представлении кандидатов на высшие административные посты.

Преподание инструкций политического курса представителям власти на местах.

Материальное обеспечение всего административного аппарата.

Упрощение и ускорение форм судопроизводства.

Несколько ярких судебных приговоров по наиболее тяжким по времени преступлениям: измена, сдача городов, взятки,… (порушенное) доверие.

Привлечение населения к самообороне.

Земские выборы – что можно…

Ликвидация учреждений, содействующих врагу.

Преобразование Контр Разведки – Подвижные Комиссии (?), наделенные чрезвычайными полномочиями по надзору за Краевой Радой.

Решительные (?) меры борьбы с проявлениями всего того, что враждебно политическому курсу, принятому Властью: германофильство (агитация Пуражнева), грабежи, погромы.

ГА РФ. Ф.5913. Оп.1. Д.53. Лл. 12–17.

Приложение № 7

«Взгляд с Запада» на причины поражения Белого движения в России. Передовая статья газеты Orient news. Лондон.

«Положение на Юге России в данную минуту не имеет примера в истории. Большевистская армия продолжает ломиться к Черному морю, и если Деникин даже сможет остановить нажим, он все же окажется не далее исходного положения прошлого года (…)

Советская власть перевернула весь социальный порядок в России, благодаря чему класс людей, стоявший прежде у власти, ныне спасается из одного города в другой, разбитый и развороченный. Примеров тому я видел много.

Беспомощное положение населения, отсутствие контроля и общий упадок нравов способствует невероятному развитию спекуляции. В Ростове, городе, переполненном жидами и спекулянтами, за английский фунт давали 2 000 рублей. Падение рубля вызвано не политическими причинами, а тем, что спекулянты согласны дать любую цену за иностранную валюту, на которую приобретают за границей товары и затем перепродают их своим же согражданам за еще более баснословные цены. Рубль упал до цены в полпенса. Все это не могло бы случиться, если бы страна была управляема разумно. Как большевики, так и борющиеся с ними силы довели действие станков, печатающих деньги, до слишком большого напряжения, в надежде обеспечить страну достаточным количеством бумажных денег, и вообще деньги перестали иметь какую-либо цену.

Деникин ворвался в советскую Россию в течение лета таким ходом, что не мог найти ни времени, ни личного состава для организации провинций, которые он завоевал. Все города оказались переполнены беженцами. Люди были скучены невероятным образом, не имея ни белья, ни лишней одежды, благодаря чему известные насекомые, проводники тифа, быстро распространились и смертность достигла колоссальных размеров. Полицейской силы не существовало, порядка на станциях и железных дорогах не было никакого, чем пользовались мешочники, заполнившие все площадки, буфера и крыши вагонов. Это могло бы быть устранено, если бы существовала полиция и учет продовольствия. Но положение, до которого Россия опустилась, не дает возможности провести в жизнь даже такие простые меры. Когда началось отступление, к этим бандам присоединились интеллигентные люди, единственное стремление коих было бежать от красного террора. В своем бегстве они старались захватить с собой возможно большее количество своего имущества, что еще больше загружало железные дороги.

В 1915 году нам сообщили, что Россия прекратила пить водку, благодаря чему она выиграет войну. Россия никогда не бросала пить водку, и она не выиграла войны.

Несчастье России заключается в том, что она постоянно возносится к высоким идеалам, но никогда не пытается создать кадр администраторов, могущих провести их в жизнь. Разница между Россией и Англией так велика, что я могу объяснить ее лишь примерно: если бы любой английский городской совет был призван управлять Россией, он справился бы с этой задачей лучше, чем все теперешние русские законодатели.

Распущенность, спекуляция и пьянство в данное время такие же враги России, какими были и раньше. Добыть настоящую водку со времени войны стало все более и более затруднительно, благодаря чему ее заменяют крепчайшими и вреднейшими продуктами алкоголя.

Вся страна нуждается быть взятой в крепкие руки. По моему мнению, строгая и справедливая диктатура наиболее подошла бы к моменту. Идея царизма до сих пор живет в сердцах народа, что подтверждается многочисленными примерами. Так, в одной из донских станиц, в бытность ее под большевистской властью, комиссар произнес длиннейшую речь, рисующую прелести большевистского рая; казаки единогласно приняли большевистскую программу, и комиссар, обрадованный блестящим результатом митинга, заявил, что, если у кого есть какие-либо вопросы – он разъяснит их. После долгого перешептывания, один из стариков вышел и заявил следующее: «Мы приветствуем советскую власть и новую республику, мы чувствуем, что они поведут нас к силе и благополучию. Один только вопрос мы хотели бы выяснить – когда все это будет установлено, кто будет царем».

Orient news/ 10 января 1920 г. Передовая статья майора Годжсон; ГА РФ. Ф. 446. Оп.2. Д. 114. Лл. 1–4.

Приложение № 8

Речь генерала Деникина перед делегатами Верховного Круга Дона, Кубани и Терека. Екатеринодар, 16 января 1920 г.

1). В дни наших неудач все ищут причин, поколебавших фронт. Правые видят их в недостаточно твердом проведении своей программы; левые – в реакционности правительства; одни – в самостийных устремлениях; другие – в нетерпимости к новым «государственным образованиям»; третьи – в главном командовании. И все – в грабежах и бесчинствах войск – даже те, кто толкал их на это, заменяя недостаток патриотизма – жаждой наживы.

2). Теперь, когда все горит в огне политических страстей, трудно найти истину. Я отметаю поэтому всякие личности, всякие ошибки, всякую социальную и политическую нетерпимость… Умудренные печальным опытом прошлого, мы должны напречь все силы, чтобы искупить свои большие и малые, вольные и невольные вины перед Родиной, в безысходных страданиях ждущей избавления.

3). Что же случилось на фронте?

Если в Харьково-Воронежском районе мы имели против себя огромные силы большевиков, стянутые со всех сторон, под напором которых сдвинулся наш фронт, то уже под Ростовом и Новочеркасском, к стыду нашему, мы сами имели превосходство над противником и в технике, и в силе. Но дух был подорван: и отступлением, и наживой, и безудержной пропагандой, подрывавшей авторитет командования и затемнявшей цели борьбы. И вот в начале декабря южнее Купянска рассыпалась сильная конная группа, которая должна была решить участь всей операции… Когда шли горячие бои под Ростовом, я видел у Батайска безконечные вереницы веселых, здоровых всадников на хороших лошадях с огромными обозами… И еще больше болело сердце за тысячи погибших Добровольцев, которые имея возможность безболезненно уйти в Крым, жесточайшими боями пробивались к Дону, чтобы с Донцами грудью прикрыть Кубань и Кавказ. Болело сердце за тысячи казачьих жизней, павших безрадостно, не дождавшись победы.

4). Но это прошлое.

Фронт поправился и стал прочно. На Донском фронте даже численный перевес противника не велик… Конница казачья и Добровольческая разбила недавно Буденного и потрепала Думенку. Вчера Донцы вновь разбили Думенку, который бросил большую часть своей артиллерии. Добровольцы в двухдневном бою отбили многократные атаки и отбросили большие силы противника. Терцы отбросили большевиков далеко за Кизляр. Крым и Новороссия прикрыты. Возможны, конечно, еще неудачи; но даже дальнейший отход не страшен при данной силе и настроении главного нашего фронта и при непременном условии немедленного выхода на фронт кубанских частей для наступления и прикрытия некоторых направлений, совершенно обнаженных и угрожаемых.

В самом деле, не кажется ли вам странным, что в час самой грозной опасности из всего кубанского казачьего войска на боевом фронте дерется всего лишь 8 ½ тысяч бойцов?

К сожалению, преступная пропаганда продолжает свое злое дело, и нежелание некоторых полков идти на фронт, большая утечка из других частей, медленное формирование – это лишь отзвуки нездоровой жизни Екатеринодара.

Если так пойдет дальше, то на успех рассчитывать трудно.

5). Какую же силу представляет из себя ныне большевизм? Я не стану излагать своего мнения и ограничусь оценкой, данной Троцким на заседании революционного военного совета Южного фронта.

Отсутствие продовольствия, расстройство транспорта, голод, холод, глухое и открытое недовольство нами масс – все это грозит последствиями, которые до конца напряженная власть не в состоянии будет ликвидировать. Наш противник также совершенно выдохся, и весь вопрос в том, кто из нас в состоянии будет выдержать эту зиму. Мы не в состоянии воевать, они тоже; поэтому во что бы то ни стало надо наступать.

Неужели вы не понимаете, что, невзирая на все видимые блестящие успехи большевиков – это крик отчаяния зарвавшегося игрока, и от нас требуется лишь последнее сильное напряжение, чтобы покончить с ним?

И если мы не напряжем всех сил своих, чтобы свергнуть большевиков, то окажемся такою слякотью, которая недостойна тех вольностей, о которых так много, горячо и красиво говорят во всех представительных учреждениях. Ибо рабам подобает ярмо, а не свобода.

6). Что же делает тыл для воодушевления борцов?

Екатеринодар устранил Россию, создал казачье государство, формирует самостоятельную армию и готовится принять всю полноту власти военной и гражданской на юго-востоке. Одно только не приняли во внимание, что Добровольческая Армия и главнокомандующий служат России, а не Верховному Кругу.

Тем не менее екатеринодарские речи сделали свое дело. На фронте явилась неуверенность в возможности продолжать при таких условиях борьбу. Весь командный состав, работая тяжко над фронтом внешним, принужден оглядываться на внутренний. Мысли казачества отвлекаются от борьбы. Сначала шепотом, потом все громче бросаются в армию новые лозунги, разрушающие всю идею борьбы, за которую тысячи людей безтрепетно сложили свои головы. Наконец, неумелыми руками разрушают военную организацию, ставя стратегию в полную невозможность исполнения своих планов. К таким больным вопросам относится и требование самостоятельных армий.

7). Вся наша борьба шла под флагом Единства России и Единства Армии. Корнилов, Алексеев, Каледин, Марков и прочие великие и малые русские люди умирали за эту идею. Только эта идея могла спаять небольшой отряд Первого Кубанского похода. Только она могла создать армию, двинуть с большим трудом кубанцев на север, соединить бурлящие народы Северного Кавказа.

И только забвение этой идеи могло привести здесь к такому факту, как исключение самого имени России из официального акта.

Единство России… Только этим единством – колеблемым, оспариваемым, быть может призрачным – мне удалось заставить уважать достоинство русского имени, получить огромную помощь и оградить от посягательств извне. Оградить от той судьбы, которая уготована всем мелким, враждующим, спорящим и поглощаемым иноземцами окраинам.

Эту политику считают нетерпимостью. Но разве может жить великая наша страна без Балтийского и Черного морей? Разве может она допустить переход во враждебный стан своих окраин, за которые пролито столько русской крови и особенно казачьей, вложено столько русского труда и народного достояния?

На просьбу союзников определить отношение к окраинам я дал ответ, дальше которого идти невозможно.

Ввиду того, что позиция, занятая конференцией по отношению к Азербайджану и Грузии, дала последним повод думать, что речь идет о признании независимости этих новообразований, я заявил протест. Но сегодня получил официальное разъяснение, что державы признали самостоятельность фактических правительств, а не самих окраин.

Это не нетерпимость, а соблюдение высших интересов русской державы, и этим не исключается вовсе возможность установления добрососедских отношений на тех именно основаниях, которые приведены в моем заявлении…

9). И если Верховный Круг все же найдет возможным принять рискованное решение – откажется от организации общерусской власти, создаст казачье государство, отдельную армию и поставить ей задачу только самозащиты, то ни мне, ни Добровольческой Армии здесь не место. Надо искать других путей для освобождения России.

Я постараюсь нарисовать вам картину ближайшего будущего, основанную на ярких, образных докладах всех казачьих и добровольческих старших военачальников.

Я с Добровольческой Армией уйду. Русские офицеры и Добровольцы, заполняющие почти все технические части казачьих войск, уйдут с нами. Уйдет и значительное число казачьих начальников и того казачества, которое не в силах пойти под большевиков или не ждет от них пощады. Помните, что нет той силы, которая могла бы воспрепятствовать движению этой армии людей, связанных единой целью, общей опасностью, озлобленных крушением своих надежд…

В тот же день рухнет весь фронт. Большевики зальют Задонье и Кубань и выместят на них свои злоключения. Не забудут ни чрезвычайных судов, ни порки, ни выселения… Пощады не будет. Для Европы они ведь недавно торжественно отменили смертную казнь, а сами заливают кровью Ростов, Новочеркасск и Донские станицы. А через два-три месяца казаки, ограбленные дочиста, униженные, не досчитывая многих умученных, восстанут вновь и начнут борьбу, поминая проклятием тех, кто их сбил с толку.

Не скрою от вас и того, что, если мне придется уходить, я сделаю это с глубокой скорбью в душе, со жгучей болью за разрушенные надежды и за тяжкую долю того честного казачества, с которым так долго делил и радость, и горе.

10). Зачем же нужно разрушать жизнь, какие непримиримые противоречия возникли между казачеством и главным командованием, почему рождавшееся в таких долгих муках положение конференции об общегосударственной власти оказалось неприемлемым, зачем нужно расчленять юг России на призрачные «государства», лишенные силы и голоса в международной политике?

Я веду борьбу за Россию, а не за власть. Но, к моему сожалению, борьба за Россию немыслима без полноты власти главнокомандующего. Эта власть, конечно, не может быть ни капризом, ни произволом.

В основе ея я мыслю следующие положения:

1. Единая, Великая, Неделимая Россия.

2. Донская и Кубанская армии составляют нераздельную часть единой Русской армии, управляемой одними законами и единой властью.

3. Борьба с большевиками до конца.

4. Автономия окраин и широкая автономия казачьих войск, историческими заслугами оправдываемая. Широкое самоуправление губерний и областей.

5. Правительство, ведающее общегосударственными делами, из лиц честных, деловых и не принадлежащих к крайним воззрениям. Полное обеспечение в нем интересов казачьих войск вхождением казачьих представителей.

6. Представительное учреждение законосовещательного характера.

7. Земля – крестьянам и трудовому казачеству.

8. Широкое обеспечение профессиональных интересов рабочих.

9. Всероссийское Учредительное Собрание, устанавливающее форму правления в стране.

10. Наконец, тем, кто хочет непременно читать в душах, я могу облегчить труд и совершенно искренно высказать свой взгляд на самое больное место нашего политического символа веры.

11. Счастье Родины я ставлю на первом плане. Я работаю над освобождением России. Форма правления для меня вопрос второстепенный. И если когда-либо будет борьба за форму правления – я в ней участвовать не буду. Но, нисколько не насилуя совесть, я считаю одинаково возможным честно служить России при монархии и при республике, лишь бы знать уверенно, что народ русский желает той или другой власти. И поверьте, все ваши предрешения праздны. Народ сам скажет, чего он хочет. И скажет с такою силою и с таким единодушием, что всем нам – большим и малым законодателям – придется только преклониться перед его державной волей.

Вот те мысли, которые я с полной откровенностью счел необходимым изложить вам. Если возможно идти дальше рука об руку с казачеством, пойду с радостью и с глубокой верой в конечный успех. Если же нельзя, разойдемся, и пусть Бог и Россия рассудят нас.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, 1926, т. 5., с. 299–302.

Приложение № 9

Письма В. А. Маклакова А. А. Нератову о перспективах внешнеполитического положения Белого движения в начале 1920 г.

Париж, 12 января 1920 г.

Милостивый Государь Анатолий Анатольевич.

Пользуясь отъездом Чайковского в Варшаву и Константинополь, а может быть и в Россию, чтобы послать Вам несколько слов. Делаю это кратко, почти телеграфным стилем, не только потому, что оказия идет через несколько часов, но потому, что хочу только наметить те главные вопросы, который сейчас ставятся жизнью за границей.

В течение последнего месяца, когда начались ваши неудачи, я все время спрашивал вас, насколько они серьезны и поправимы, – сама жизнь отвечала за вас. Может быть, отсюда издали и преувеличивают размеры катастрофы, но в глазах правительств Англии и Франции все происшедшее представляется катастрофой, и непоправимой. А все это, в свою очередь, до такой степени не соответствовало оптимизму наших уверений за последнее время, что никакие наши попытки объяснить и успокоить цели не достигают. Наши союзники начинают думать о том положении, которое создастся, когда фактически большевики будут хозяевами во всей России, когда все антибольшевистские фронты будут сломаны.

Вы понимаете, конечно, в каком направлении начинает работать у нас мысль. Те, которые ставили ставку на Вас, чувствуют себя посрамленными; те, которые мешали этой ставке, уверяя, что из нее ничего не выйдет, предлагали иные меры, включительно до соглашения с большевиками, – подняли голову; кредит тех, кто вел борьбу с Колчаком и Деникиным, укоряя их за разрыв с демократией и за реакционность, поднялся в ущерб нашему. Словом свершилось то, что всегда в таких случаях свершается, и чем больше вы вините за неудачу союзников, тем больше они, и вполне искренне, винят вас. При этом настроении становится бесконечно трудно, чтобы не сказать безнадежно, настаивать на продолжении прежней помощи; хотя они от нее и не отказываются, но у них являются сомнения, чтобы она не попала в руки большевиков, и создается та выжидательная политика, которая под разными предлогами воздерживается от решительных действий.

Конечно, как только фронт где-нибудь стабилизируется, появится уверенность, что где-то сохранилась антибольшевистская Россия с возможностью распространиться дальше, союзникам будет возможно стать на прежнюю позицию и продолжать помогать. Тогда хоть на некоторое время мы вернемся к прежней позиции. Однако нельзя закрывать глаза на то, что эта позиция не будет вполне прежней. Быстрое крушение Сибирского и Южного фронтов, особенно обстановка этого крушения, т. е., с одной стороны, волнения в тылах, с другой – враждебное отношение всяких самостийников, укрепили бесповоротно мысль в глазах союзников, что в неудачах национального движения виноваты мы сами. Мы не сумели сделать из него движения достаточно национального, и вместо того, чтобы объединять всех в борьбу против большевиков, им большевиками помогали. Если раньше всякая попытка союзников вмешиваться в наши внутренние дела, навязывать нам программу и приемы действий можно было устранить заявлением, что это их не касается или что мы лучше знаем, что нужно России – то эта позиция теперь вероятно станет невозможной. С одной стороны, в глазах союзников жизнь доказала, что они были правы, а не мы, а с другой – они вообще не считают себя обязанными давать деньги и помощь на дело, которому больше не верят. Если Деникину удастся где-либо удержаться, то непременным условием продолжения помощи будет не только известный тон внутренней политики, особенно в том, что касается вопроса крестьянского и аграрного, отношения к демократии и т. д., но главным образом отношение к инородцам. Союзники глубоко убеждены теперь, что если Добровольческая армия уцелеет в какой-нибудь части России, то сломить большевиков она не сможет одними своими силами, что для этого нужно будет привлечь инородцев Прибалтийских провинций и соседей – поляков и финляндцев. При этих условиях речь пойдет только о создании общего фронта из Добровольческой армии и всех западных соседей. Добиться этого фронта, т. е. сотрудничества с нами, можно только этими уступками. Эти уступки еще не так давно казались для нас неприемлемыми, но если мы останемся на этой позиции, то я убежден, что союзники нас бросят, они уже не верят в возможность возрождения России силами одной Добровольческой армии.

В чем те уступки, которые от нас потребуют, я сейчас не берусь предсказать. По отдельным разговорам, которые происходят здесь с отдельными людьми, можно думать, что для инородцев это будет означать федерацию их с Россией, т. е. то самое слово, из-за которого у нас шла борьба, а для Польши – уступку в границах. Я по-прежнему думаю, что возможно будет пока не указывать границ России и Польши, а ограничиться принципиально признанием арбитража в момент создания общей русской власти. Я думаю, что, признавая этот арбитраж сейчас, мы ничем не рискуем, так как когда Россия воскреснет, никто нас на Польшу не променяет. Словом, вот тот минимум уступок, на которые возможно было бы склонить союзников. Если он для нас неприемлем, нам нужно будет строить свои планы, уже не считаясь с помощью союзников.

Что же будет тогда, когда мы потеряем эту помощь, или, что то же самое; если Южный фронт последует участь Сибирского фронта. На это здешние правительства ответа еще не дают и, вероятно, не дадут его и завтра; однако мысль уже работает и нам нужно быть готовыми к целому ряду возможностей.

1). Не исключена вовсе возможность, что, считая большевизм не русской, а мировой опасностью, союзники объявят ему эту войну. Но она, конечно, меньше всего будет вестись своими собственными силами, но они поддержат тех же наших соседей и инородцев. То что было так легко и просто, пока Деникин был в Харькове и Курске, будет бесконечно трудно, когда против этих инородцев будет уже вся большевистская Россия. Этого мало; Россия едва ли поверит в бескорыстие той помощи, даже если она будет обещана. Может оказаться в этом случае, что война большевиков с коалицией приобретет характер не войны большевизма с цивилизацией, а войны России с иноземным вмешательством. Спрашивается теперь, каково же отношение к этому походу на Россию Добровольческой армии, если даже она задержится в каком-либо уголке России? Спрашивается, на каких условиях мы должны на нее согласиться и в каком случае против нее протестовать. Я намечаю только этот вопрос, чтобы Вы знали, что может перед нами встать.

2). Вторая возможность серединная и потому самая вероятная: союзники откажутся от похода в Россию и будут поддерживать цепь окраинных государств в их борьбе против большевизма, т. е. Румынию, Польшу и Прибалтику. Они признают за одними независимость, за другими право на русские территории. Это будет разрыв с нами, Россией, уплата русским достоянием за то, что они образуют санитарный кордон. В результате большевики бросятся на этот кордон; война опять получит характер войны за собирание России, хотя бы под советским флагом. Большевики будут одновременно и сражаться с польскими войсками, и разлагать их большевистской пропагандой. Спрашиваю Вас, на чьей стороне тогда окажется наша симпатия. Предпочтем ли мы потерю Белоруссии и Прибалтики за победу над большевизмом или наоборот.

3). Может произойти еще и третье, как результат самостоятельной политики, так как и результат второй политики. Большевики откажутся от завоевательной войны, признают потерю Прибалтики и Польши и с помощью немцев начнут по-своему устроение России. Видя, что опасность большевизма Европе больше не грозит, нуждаясь в русском сырье и вообще в прекращении гражданской войны, союзники, после некоторых колебаний, помирятся с большевизмом. Тогда станет ясно, что гражданская война больше невозможна, что большевизм может быть перерожден и даже задушен только изнутри. Но вся та помощь, которую могли бы нам оказать союзники, может быть только помощью мирной, ставящей большевизму условия как за признание, так и за разного рода экономическую поддержку. Тогда наступит торжество преступления, торжество преступников, величайший моральный и политический разврат. Но избавиться от него Россия в целом будет не в силах, а каждому отдельному русскому останется поступать сообразно своему темпераменту. Одним капитулировать, другим идти в террористы, третьим – превратиться в типичного русского эмигранта.

4-я и последняя. Четвертую я упоминаю только вскользь и только потому, чтобы быть полным. Есть еще одно новое течение, которое исходит не из французской сферы, наоборот, к нему здесь относятся с враждебностью и нетерпимостью. Но есть течение среди Англии и Америки; оно заключается в том, что победу большевизма начинают рассматривать как победу Германии. Из этого делают такой вывод: только заинтересовав Германию в уничтожении большевизма, только оторвав Германию от большевизма, можно рассчитывать с ним справиться, а потому нужно с ней сговориться. Они не говорят пока о чем. Что заключить с Германией мир, мир за счет России – невыгоду этого они понимают, – а пока только о том, чтобы вообще смягчить условия мира. Но логическим путем эта мысль может привести к сговору с Германией за счет России. Говорю об этом только для полноты, т. к. во Франции об этом нельзя говорить даже вслух.

Вот краткая информация того, что здесь происходит, той смуты в умах, которую внесли неуспехи Колчака и Южного фронта.

Мне нечего Вам прибавлять, но если бы военное счастье круто переменилось, то Европа вероятно бы склонилась перед ним. Пока же общее мнение: из антибольшевистского фронта не сумели стать народным движением.

Мы же, пока Вы существуете, стоим твердо на прежней позиции; но, однако, помощь или, по крайней мере, сочувствие заграницы становится сейчас еще настоятельнее, чем раньше, и если оно может быть легче достигнуто при термине и даже понятии «федерация» – союзники не смогут понять нашей непримиримости. Она только удивляла их, пока у нас было достаточно силы, чтобы обходиться без инородцев; но если мы будем обнаруживать ее, не имея достаточно силы, мы ускорим те процессы, которые сейчас дают полное разочарование Европы в нашей политической дальновидности и в возможности нашей победы.

Примите уверение в совершенном уважении и преданности. В. Маклаков.

Париж, 21 января 1920 г.

Милостивый государь Анатолий Анатольевич.

Посылаю Вам это письмо с генералом Боссолино; он едет неожиданно сегодня же, и у меня нет времени, чтобы написать Вам подробно; многое он расскажет Вам сам и, думаю, расскажет правильно; но вкратце хочу указать на главное.

Главное – это вопрос, сумеете ли вы где-либо удержаться, стабилизироваться, закрепить хотя бы часть своей армии. Теперь дело именно в армии, а не в территории. Как бы ни мала была та территория, на которой вы сосредоточитесь, если у вас сохранится армия – сохранится и надежда, и тогда с вами будут считаться, как с реальной силой. За последнее время мы с вами ничего не имеем. Нам слишком легко представить последствия военных неудач, скопление беженцев, упадок духа, измену со стороны всех колеблющихся, удары в спину и т. д.; словом, мы можем и должны допустить, что может быть, Вы совершенно не устоите, а это так важно для дальнейшего, что я буду просить Вас не поздно, при первой возможности дать нам какие-либо указания об этом вопросе.

Официальный указ о назначении Мильерана появился только сегодня, поэтому его я еще не видал; кое-что о его намерениях знаю через посредников; но у меня была подробная беседа с одним из главных наших друзей – Черчилля, который находится в Париже. Из этой беседы можно вывести представление о тех возможностях, которые нас ожидают.

Если вы не устоите и, таким образом, большевизм станет владыкой во всей России, союзники признают, что их политика провалилась, что то дело, которому мы здесь служили, т. е. низвержение большевизма извне, окончилось неудачей. С этого момента отношение к России изменится. Союзники поставят ставку на окружающие Россию народности и соседей; вся их задача будет состоять только в том, чтобы большевизм их не захватил, чтобы они защищали свои границы. Им они будут помогать и более щедро, чем они помогали нам. В этом случае они, вероятно, их признают, возможно, что признают за ними даже русские территории. Вся ставка союзников в это время будет, с одной стороны, на то, что они не допустят у себя большевизма, а хорошо предвидят, что такая позиция переменит и ориентацию России, что в войне большевиков с Польшей на русской территории большевики явятся носителями национальной идеи и сочувствие перейдет к ним. Они понимают также, что победа большевизма над Россией есть победа Германии над Антантой. Все это понимают умные и дальновидные политики, и тем не менее в этом случае они окажутся бессильными перед теми, кто захочет дать какой-либо ответ в ближайшие дни.

Возьмем теперь другую возможность, – что если Деникин где-то закрепится, как военная сила; тогда возможна надежда на поворот военного счастья, который был. Тогда ставка будет по-прежнему на вас; но она уже не будет безусловной; союзники слишком глубоко уверовали, что причина ваших неудач лежит в вас самих, в неправильности политического курса и если этот курс останется прежним, то они не поверят в возможность прочного успеха, и сейчас никакими словами вы их с этого пути не сдвинете. В чем они вас упрекают?

Главные пункты почти те же, что были раньше, следующие: во-первых, ваша аграрная политика, по их мнению, раздражила и еще больше испугала крестьян. Необходимо сейчас же легализовать «завоевания» революции и отдать захваченную землю в собственность тем, кто ее захватил путем купчих крепостей. Во-вторых, необходимо изменить отношение к инородцам. Воевать с большевиками, не имея на своей стороне инородцев и соседей, с их точки зрения бесполезно. У вас до сих пор считалось преступным понятие федерации; союзники же больше всего возвращаются к этому пункту своих прежних советов, и их точка зрения – именно федерация, т. е. соглашение, которое не может состояться, пока на фактические правительства инородцев мы будем смотреть не как на союзников, а как на изменников. Необходимо, наконец, приемлемое соглашение с Польшей и с Румынией (особенно с Польшей). Союзники поймут, что постольку… мы опустим национальное знамя, поскольку его поднимут большевики. Тут вопрос такта и меры. Но принципиально нужно согласиться и внести в это наибольше уступчивости. Наконец, третье и последнее – неудача того движения, которое мы здесь представляли, вернуло кредит тем нашим левым партиям, социалистическим, которые предрекали ваше крушение. Эти левые партии в значительном большинстве сейчас склоняются к примирению с большевиками. Конечно, идти с ними вместе при таких условиях невозможно, но зато, по мнению Европы, все те левые партии, которые не хотят мира с большевиками, должны быть вместе с вами. Одной из причин ваших неудач вообще считают вашу исключительность как в национальном, так и в политическом вопросе; вашу мысль, что вы можете обойтись своими силами, отвернувшись от социалистов даже тогда, когда они не рекомендовали примирения с большевиками. Верно ли это или неверно, но никакими словами вы сейчас в этом их не разубедите. Наши слова в последнее время были так неожиданно радикально опровергнуты событиями, что им более не поверят. Сейчас, когда речь идет о борьбе с большевиками, а не о примирении с ними вообще, наблюдается новая картина. Партии умеренные и буржуазные, по крайней мере лица этих классов и направлений, рекомендуют настойчиво помириться с большевизмом. На Англию произвело колоссальное впечатление, что послом для переговоров с Эстонией от большевиков явился не только Литвинов, но и сын покойного Бенкендорфа, которого хорошо знали в лондонском обществе. Так если большевики умеют пользоваться всякими услугами, объединяя столь широкий фронт, то Европа не поймет, что антибольшевистские силы отталкивают социалистов только оттого, что они социалисты. Вот почему союзники будут ждать перестройки самого правительства на новых началах; другого тона, в официозной прессе, вообще некоторых иных политических лозунгов. Если даже после всех испытаний такая политика окажется невозможной и неприемлемой для ваших правых элементов, для офицеров, и политический курс останется прежним, с резким отмежеванием от левых элементов, то я предвижу, что здешние левые элементы, которые с нами боролись, одержат над нами безусловный и решительный верх.

Вместе с тем, со слов Черчилля, я могу вас заверить, о чем он обещал вам лично телеграфировать – что они продолжают и будут продолжать посылать вам вооружение. Они просят особенно не смущаться тем, что блокада с России (РСФСР. – В.Ц.) снимается. Это вообще очень сложный вопрос. Неожиданное решение принято по настоянию Ллойд-Джорджа, ни с кем из нас они предварительно не посоветовались. Сами кооператоры были приглашены в Высший Совет и вышли оттуда с решением в их пользу. Главное дело в том, что масса русских и иностранцев этому сочувствуют. Многие русские считают преступлением возражать против этого. То, с чем можно было мириться, когда ожидалось скорое освобождение России от большевиков, с их точки зрения становится преступлением, когда эта надежда исчезла. Многие иностранцы, с другой стороны, убеждены, что восстановление экономических отношений и вообще отношений с иностранцами поведет к видоизменению большевизма. Словом, эта мера одна из тех, помешать которой в данном положении дела, было бы абсолютно невозможно. Черчилль мне сказал, что ясно учитывает гибельные моральные последствия этого – падение духа у вас, мысль о том, что вас совершенно оставляют, и что с этим надо бороться, так как это неверно. Но удержать блокаду сейчас не смог бы никто. Единственно, что может быть будет возможно, – это использовать кооперативы в наших интересах или, по крайней мере, помешать им служить большевизму более открыто и явно, чем они это намерены делать. Не скрою, что предположения Ллойд-Джорджа шли гораздо дальше и вели к неприкровенному признанию большевизма. Этому пока удалось помешать. Точно так же признание Азербайджана и Грузии только фактическое, а не юридическое, не закрывает возможности соглашения с ними; если этой возможности мы не используем, то они пойдут дальше.

Я резюмирую общее настроение. Сейчас – разочарование в том пути, которым они шли под нашим влиянием, разочарование в наших советах и в вашей политике. Отсюда искание новых путей. Если мы поможем их найти, они пойдут вместе с нами, если мы останемся на прежней позиции, они будут искать их без нас. Мы им должны сделать или много уступок или должны избрать дорогу, по которой пойдем уже без их помощи. Среднего пути я больше не вижу.

Примите уверение в совершенном уважении и преданности.

В. Маклаков.

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 246.

Приложение № 10

Секретное донесение представителя Южнорусского правительства при Грузинском правительстве полковника Ден министру иностранных дел генералу от кавалерии Баратову (копии генералу Деникину, генералу Слащову).

2 (20) марта 1920 г., г. Тифлис.

Изложив Вашему Высокопревосходительству в моем докладе политическую обстановку в Закавказье за последние дни, я беру на себя смелость предложить Вашему вниманию некоторые соображения, совершенно не относящиеся к кругу моей деятельности в Закавказье, но случайно вызванные знакомством моим с одним лицом, на которого, быть может, полезно обратить некоторое внимание, несмотря на его причастность к враждебному к нам до сих пор лагерю. Человек этот полковник Чалый, самостийный украинец, боровшийся и против большевиков, и против нас, один из братьев которого повешен большевиками, а другой добровольцами. Полковник Чалый имеет связь с Петлюрой и многими другими влиятельными лицами. Не имея, конечно, никакой возможности, не зная его, ручаться за его искренность, я все же полагаю возможным прислушаться к высказываемым им соображениям, со многими из которых я вынужден согласиться. Основная точка зрения полковника Чалого следующая: добровольцам, ввиду их почти безнадежного положения, необходимо для дальнейшей борьбы с большевиками помощь украинцев, но эта помощь будет дана лишь при условии признания «де-факто» независимости Украины. Украинцы никогда не примирятся с господством большевиков, казаки тоже не долго выдержат большевистский гнет, и тогда, по образному выражению Чалого, имея на правой пристяжке казаков, на левой украинцев и в корню добровольцев, успех с большевиками обеспечен. С Махно сговориться можно, так как он творит чисто украинское дело, борясь против большевиков. Вот основа предложенная Чалым. Полагаю, что создавшаяся тяжелая обстановка заставляет нас обратить внимание на высказанные им соображения. По моему глубокому убеждению и на основании опыта русских окраинных новообразований, можно и прийти, мне кажется, к заключению, что злейшим врагом большевизма является национальная идея. Страны, в которых наиболее ярко проявилась идея национальная, более других застрахованы от большевизма. Следовательно, идя навстречу национальному самолюбию, мы культивируем национальную идею, наиболее верное оружие против большевизма, так как она является антиподом классовой борьбы, объединяя классы между собой одним общим для всех стремлением. Признав, хотя бы «де-факто» независимость Украины, мы этим создадим украинцам новый лозунг для объединения их в общей борьбе против большевицкого засилья. Казаки, почувствовав новых деятельных союзников, вновь поднимутся для завоевания отнятых у них автономий и вольностей. И тогда, опираясь на правом фланге на казачьи области, на левом фланге на Украину и использовав затруднения, созданные большевикам махновщиной, мы смело можем выступить из Крымского плацдарма и двинуться на Харьков, Курск и Воронеж к Москве, одухотворенные великорусской национальной идеей, которая несомненно привлечет к себе сердца всех, стонущих от ига жидовских комиссаров и латышских опричников и видящих ясно на примере Украины и других образований всю силу и мощь национальной идеи. А потом, устроившись на своих территориях и оправившись от прежних экономических потрясений, можно с уверенностью сказать, что все народности, населяющие Россию, потянутся к центру и не утрачивая своей самобытности, своих национальных традиций, сольются в один мощный организм, спаянный уже одной исторически обоснованной идеей – общерусской.

Если Вы сочтете нужным и полезным обратить внимание на все вышеизложенное и будет признано возможным, если не принять этот план целиком, то по крайней мере не оставить его без внимания, внося, если нужно, в него необходимые поправки, то полковник Чалый готов выехать в Ставку, конечно получив только полную гарантию своей неприкосновенности. Полагаю, что это дело не терпит отлагательств, а потому прошу Вас не отказать меня спешно уведомить о последующем решении по этому вопросу.

И. О. Представителя Полковник Ден.

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 719. Лл. 147–149.

Приложение № 11

Земство или Советы.

Захватывая власть, большевики повсюду заменили уездные и волостные земства советами. Спрашивается, какой смысл и значение имела эта перемена? Для того чтобы сознательно ответить на этот вопрос, необходимо разобраться в том, какая разница между земствами и советами.

Как известно, земские учреждения введены были в Европейской России в 1864 г. для заведывания местными делами. На них возложена была забота о народном здравии, о дорогах, о народном просвещении, об усовершенствовании сельского хозяйства, о ветеринарной помощи и пр. Правительство предоставило местным людям, хорошо знающим потребности населения, самим заботиться об этих делах. Для покрытия расходов на эти нужды земствам предоставлено было собирать с населения земские сборы в том размере, в каком постановит земское собрание, состоящее из выбранных населением гласных.

К сожалению, Правительство очень ограничило участие крестьян в выборах земских гласных. Земские Собрания состояли по преимуществу из землевладельцев. Вследствие этого население не могло полностью сжиться с земством и продолжало считать его чужим.

Работа земских учреждений внесла многое в темную русскую жизнь. Земства широко развили медицинское и ветеринарное дело. В некоторых губерниях врачебная помощь стала вполне доступна для народа. Народное просвещение в виде начальных, сельскохозяйственных, ремесленных и других школ стало проникать в деревню. Стала завоевывать доверие крестьян и агрономическая помощь. При старом режиме до революции земское дело не могло получить полного простора. Правительство относилось подозрительно к самостоятельности населения, видело в ней подготовку к революции и стесняло работу земских учреждений. Правительство не могло равнодушно смотреть на деятельность земских учреждений, состоящих из выборных людей. Развитие таких учреждений неминуемо приводило к необходимости заменить и верховное самодержавное Правительство властью избранной самим народом. Вследствие этого земские деятели и земские работники (врачи, статистики, агрономы и пр.) подвергались преследованиям правительственных властей.

Земские люди оказали большое влияние не только на местную жизнь, но и на развитие всего государства. Еще при первой русской революции в 1905 г. съезды земских деятелей добивались того, чтобы выбранные народом депутаты допущены были к управлению государством. Это им отчасти удалось. Царь вынужден был уступить часть своей власти и созвать Государственную Думу.

Вторая русская революция показала, однако, что уступки, сделанные народу царем, были далеко недостаточны для спокойного разогнать силой земские учреждения, избранные на основании всеобщего избирательного права, как только убедились, что в лице этих учреждений весь народ борется с их властью.

Земские учреждения они заменили советами.

В чем же разница?

1. Земские учреждения, как мы говорили, основаны на всеобщем избирательном праве. Все население данной местности участвует в избрании земских гласных без всяких исключений. В советах к выборам допускается только беднота. Более обеспеченные, а следовательно и более образованные люди устраняются в Советах от выборов. Для чего это делается? Большевики говорят, что для защиты прав трудящихся. На самом деле это не так. Ведь большинство населения составляют повсюду не «буржуи», а трудящиеся, следовательно, при всеобщем избирательном праве за ними всегда будет большинство на выборах. При выборах в советы большевики стремятся к другому, а именно к тому, чтобы: 1) устранить образованных людей, которые способны разобраться в проделках комиссаров, потребовать с них отчета в расходовании народных денег и призвать их к ответу; 2) дать вес и значение на выборах разным случайным проходимцам, той голытьбе, которая до революции не занималась честным трудом и не могла создать себе благосостояния, а во время революции выдвинулась грабежом и хулиганством. На них большевики опираются в советах, устраняя от участия на выборах лучший слой крестьянства – трудовой, обеспеченный и честный.

2. Выборы в земские гласные происходят в установленном законом порядке. Выборы в члены советов производятся как вздумается. Какой же порядок установлен для земских выборов? До производства выборов составляются списки избирателей. Чтобы быть избранным в гласные, необходимо заранее быть выставленным кандидатом. Выборы производятся тайные – путем подачи записок с именами желательных кандидатов. По окончании подачи записок производится подсчет. Избранными считаются те, за которых подано большее число записок. Этот правильный порядок установлен для того, чтобы выборы происходили спокойно и не из случайных людей, а людей известных и местных. При выборах в Советы все это не соблюдается. Списки избирателей не оставляются. Любой проходимец, никому неизвестный и случайно оказавшийся в данном месте, может подать голос. Выборы в советы производятся толпой, среди которой всегда имеет больше веса не более разумный и знающий, а тот, кто громче кричит, охальничает и против которого все боятся слово сказать. При таком порядке лучшие люди и не ходят на выборы, ведь разумного человека всегда в толпе перекричит хулиган, да еще натворит ему угроз и оскорблений. Вследствие этого лучшая часть населения не участвует в выборах Советов. В них исключительно попадают каторжники, хулиганы, лодыри и прочая голытьба. А это-то и нужно комиссарам. С этими людьми у них общее дело – грабеж и дележ России, общая цель: набить карманы и скрыться куда-нибудь подальше.

3. Земские гласные и земские управы избираются на продолжительный срок – на три года. За это время народные избранники успеют близко ознакомиться с порученным им делом, а следовательно, будут делать его лучше, чем новички. Иное в Советах. Выборы там производятся всего на несколько месяцев, и это установлено большевиками, конечно, для того, чтобы иметь возможность немедленно выбросить из Совета людей, которые показали бы себя противниками комиссарского своеволия. До народных нужд им дела нет. Их забота лишь о том, чтобы при помощи Советов, во всем им послушным, сохранить подольше свою власть.

4. Права и обязанности земских учреждений точно указаны в законе. Этим законом земства обязаны строго руководствоваться в своей деятельности. Для Советов никакой закон не писан, власть их ничем не ограничена. Они и грабят («реквизируют»), и женят, и разводят, и контрибуции накладывают, и землю делят, и хлеб отбирают, и дома захватывают.

Словом, через посредство Советов население оказывается всецело в полной власти тех темных сил, которые когда-то обещали русскому народу мир, хлеб и народное право, а дали междуусобную войну, голод и неограниченное ничем самодержавие комиссаров.

Российское Правительство, родившееся в Сибири и возглавляемое Верховным Правителем Адмиралом Колчак, поставило себе целью освободить Россию от кровавой власти большевиков. Оно имеет задачу, как заявил Верховный Правитель, «собрать разрозненные части государства, внести в него успокоение, дать стране, измученной бурями революции, правопорядок и законность и таким путем дать возможность русскому народу без давления и насилия каких-либо партий выявить свободно волю свою через Национальное или Учредительное Собрание». «Правительство не мыслит своей работы без широкого участия в ней земских и городских самоуправлений».

Во всех местностях, освобожденных от власти большевиков, Правительство, поставившее своей целью возрождение единой Великой России, уничтожает большевистские Советы и восстанавливает деятельность городских и земских учреждений, избранных на основании всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права. Конечно, необходимо заставить Правительство произвести новые выборы в эти учреждения. Выборы в них были произведены очень давно, еще летом 1917 года. С тех пор слишком многое изменилось, много воды утекло, некоторые гласные запятнали себя службой у большевиков, народ за время большевистского хозяйничания сам во многом изменился и во многих деятелях разочаровался. Необходимо, чтобы земские учреждения отвечали теперешнему народному желанию. Перевыборы земских учреждений необходимы.

Правительство верит, что в делах местных сам народ лучше разберется и доверяет ему ведение этих дел через своих избранников. К выборам земских учреждений будут допущены все граждане. Избрание будет происходить на основании установленного законом порядка, при котором решающий вес на выборах будут иметь не увлекающие толпу темные личности, а лучшие, известные всему народу люди, стоящие за порядок, честный труд и народную свободу.

Русский народ может быть уверен, что земские учреждения, им самим избранные, горячо примутся за великую работу по восстановлению разрушенной большевиками местной жизни. Труд предстоит немалый, но будем надеяться, он приведет к желанной цели и при сотрудничестве местных людей, – Россия выйдет после мрака самодержавия и кровавых ужасов советской власти на широкую дорогу просвещения, порядка и истинного народоправства.

Новониколаевское отделение Русского Бюро печати.

Приложение № 12

Секретная телеграмма поверенного в делах в Лондоне Е. В. Саблина на имя генерала Миллера.

Лондон, 28 января 1920 г.

…Среди союзников, которые правильно или нет считают, что ими было все сделано, чтобы помочь русским силам, чувствуется полное разочарование. Не будем закрывать глаза на это. Будут ли они нам дальше помогать? Думаю, что нет. Даже самая расположенная к нам часть английского общественного мнения находит, что бесполезно посылать нам военные припасы, раз они рано или поздно переходят к большевикам. Возможно, что Черчилль под полой будет оказывать нам поддержку, но долго ли он продержится при наличии того провала русской политики, который мы ныне наблюдаем. Трудно сказать, что выйдет из новой политики Ллойд Джорджа. Ходят слухи, что большевики не согласятся войти в торговые сношения с союзниками при помощи кооперативов и потребуют заключения хотя бы перемирия. Здесь все больше и больше укореняется мнение, разделяемое и многими русскими, что красная армия, руководимая ныне старыми офицерами, произведет в конце концов переворот и избавит Россию от главнейших неприемлемых для белых комиссаров. Кто может за это поручиться.

Общее впечатление: большевизм нельзя победить силой оружия. Русские белые организации доказали свою несостоятельность. Русский народ устал, не хочет воевать. Желает лишь получить клочок земли и трудиться под каким угодно режимом при условии личной и имущественной обеспеченности. Ни красные, ни белые ему этого не дают: он ненавидит первых, не доверяет вторым. Вообще изверился. Влияние и сила заграничных организаций труда возрастают ежедневно. Ни одно Правительство в мире не сможет мобилизоваться для интервенции в Россию. Разве что большевики будут угрожать непосредственно границам. Везде брожение, агитация, стачки. Экономическая разруха принимает угрожающие размеры. Простите, что не могу дать Вам более утешительных сведений…

Саблин.

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 23. Лл. 171–171 об.

Приложение № 13

Доклад генерал-майора О. А. Крузенштерна Главнокомандующему всеми вооруженными силами Северной области генерал-лейтенанту Е. К. Миллеру о новой тактике антибольшевистского движения. г. Гельсингфорс, 12 февраля 1920 г.

Ваше Превосходительство.

В начале сентября минувшего года я отбыл из Ревеля за границу, для выполнения ряда поручений Главнокомандующего Северо-Западным фронтом военного и финансового характера. Вместо предположенных 5–6 недель мое пребывание за границей затянулось, и в настоящее время, после 5-ти месячного отсутствия, я наконец возвращаюсь в Ревель, однако в обстановку, ни в чем не похожую на ту, из которой я отбыл. Деятельность моя в должностях сначала Начальника Штаба Северного Корпуса, а затем Главного Начальника Тыла фронта не давала мне возможности ознакомиться с организацией русской работы в Европе, и лишь настоящее мое пребывание там позволило с ней познакомиться и составить себе представление как об общем положении русского вопроса, так и о причинах проигрыша нами кампании 1919 года.

Движимый желанием сделать все возможное для выхода русских белых элементов из переживаемого в настоящее время кризиса, я позволяю себе обратиться к Вашему Превосходительству с настоящим письмом, представляя на Ваше усмотрение нижеследующие мои соображения. К сему добавляю, что в Копенгагене я виделся с генералом Марушевским и смог несколько ознакомиться с ходом возникновения командуемого Вами фронта и общим военным и политическим положением Русского Севера.

1. Причинами неудач белой противобольшевистской России я считаю: 1). Отсутствие общего систематического плана действий и ясной программы практической внешней и внутренней политики. 2). Недостаточный контакт с работой противобольшевистских сфер внутри России. 3). Недооценка большевистских сил и, в связи с этим, слишком оптимистическая оценка поставленных себе задач. 4). Несогласованность численности и организации белых вооруженных сил с размерами и характером подлежавших выполнению задач. 5). Неразработанность вопроса военного снабжения, недостаток которого явился началом дезорганизации армий. 6). Недостаток офицеров и надежных административных деятелей. 7). Ряд причин, относящихся к области внутренней и экономической политики, имеющих чисто местное значение. 8). Неправильное функционирование русского заграничного военно-дипломатического аппарата, не только не оказавшего существенной политической поддержки, но неоднократно причинявшего вред предвзятостью и нереальностью выдвигаемых точек зрения. Причины эти в своей совокупности дали характерную и одинаковую для всех трех пострадавших фронтов историческую картину их расцвета и разложения (…).

2. (…) Под влиянием неясной восточно-европейской политики Англии, Франция решила, по-видимому, с большей самостоятельностью приняться за работу по ограждению Западной Европы от большевистской заразы. В Париже возбуждена мысль о необходимости создания общего фронта против Советской России, и некоторые из русских деятелей, например Савинков и Чайковский, кажется, примкнули к этому течению. В этом направлении производится давление на Польшу, с расчетом на то, что ценою выгодных ей уступок удастся убедить ее на открытое выступление.

На почве восточно-европейской политики создается усиливающееся разногласие между Англией и Францией. Первая идет по пути прекращения военных действий с Совдепией, и под ее влиянием Эстония заключила мир; Франция считает соглашательство с большевиками неприемлемым.

Одновременно с этим русские сферы в Финляндии и Германии стали получать сведения о серьезной национальной работе внутри России. Данные эти требуют самого серьезного отношения к себе, во избежание повторения тех печальных результатов, которые явились следствием необдуманного движения Северо-Западной армии на Петроград и уничтоживших всю произведенную в Петрограде национальную работу.

В настоящее время положение большевиков, под влиянием их военных успехов, настолько усилилось, что открытие новой кампании без основательной военной и политической подготовки не может не грозить новым поражением. Поражение же нового общего фронта (Финляндия, Польша, Румыния) или одной Польши, в случае придания ему значения европейского, – означает победу большевиков над Европой.

Усиление положения большевиков проявляется и в усилившемся влиянии их агитационной работы. Месяца через два-три Эстония, вероятно, превратится в коммуну, этой же участи, надо полагать, подвергнется и Латвия. Внутреннее положение Польши вовсе не благополучно. Несколько лучше положение в Финляндии и в Литве. Однако выдвинутое положение Финляндии угрожает ей нашествием.

Изложенным я хочу сказать, что время для создания общего активного фронта от Финляндии до Румынии упущено.

Однако возможно и крайне необходимо организовать тот же фронт в смысле оборонительного барьера, ведя эту работу в самом широком масштабе, не только в военном отношении, но главным образом на базе оздоровления и укрепления его в отношениях политическом и экономическом.

Интересы русских культурных элементов и Европы вполне совпадают в отношении необходимости локализации большевизма и недопущении его в Западную Европу. Наши интересы требуют правильной организации противобольшевистской борьбы в самом широком смысле.

Я считаю, что современные обстоятельства заставляют прийти к заключению, что главной позицией надлежит избрать фронт Германия – Чехословакия – Венгрия, придавая Финляндии и Польше (может быть и Румынии) значение авангардов в военно-политическом смысле.

Русские Северный и Южный фронты должны выполнять роль (первоначально) фронтов уступных и флангов.

Изложенная точка зрения, по-видимому, начинает находить себе почву и в Лондоне, и Париже. По крайней мере, английский военный представитель в Берлине генерал Малькольм стал на точку зрения необходимости привлечения Германии к общей борьбе Европы против большевизма.

3. В течение 1919 года обязанности военно-политического рабочего центра, представляющего русские белые фронты в Европе, должны были выполняться Русским Политическим Совещанием с С. Д. Сазоновым во главе.

Не позволяя себе критику общей политики последнего, я не могу не высказать сложившегося у меня, на основании массы фактов, убеждения о полной несостоятельности этого центра как аппарата связи и осведомления. Стоявшие во главе Парижского Совещания лица не сумели создать удовлетворяющую потребности фронтов осведомительную сеть, а существовавшее с прежнего времени русское представительство не имело никакого систематического руководства.

В настоящее время, в связи с утратой под влиянием неудач части своего прежнего престижа, русский Париж еще менее чем прежде в состоянии выполнять сложные функции органа связи. Я полагаю не ошибиться, думая, что и Генерал Деникин, и Вы особенно болезненно чувствуете это именно теперь, в обстоятельствах, когда Ваша связь с Верховным Правителем особенно необходима.

С другой стороны, то тяжелое положение, в котором оказались сейчас русские противобольшевистские элементы, требует настоятельного принятия новых определенных решений. Я считаю совершенно немыслимым рассчитывать на какой-нибудь успех без принятия широко поставленного и основательно разработанного военно-политического плана действий, и я предполагаю, что эта мысль, конечно, существует, однако «утерянное время смерти подобно», почему я позволяю себе настоящим сделать ряд конкретных предложений, во имя выигрыша времени и ускорения продуктивной работы.

С одной стороны, принятие решений требует выяснения существующей обстановки. Я почти уверен, что Русский Париж обладает столь скудными сведениями о военном, политическом и экономическом положении на фронтах, что материал этот никоим образом не может являться достаточным. Необходимым представляется возможно скорее подвести итоги по каждому фронту и итоги эти свести вместе, в общую картину общего положения.

Я считаю неправильным, при теперешней обстановке, ждать приказа Верховного Правителя или инициативы Русского Парижа для начала той работы, без которой наше дело двинуто вперед быть не может. Я полагаю, что действую в интересах дела, выдвигая вопрос о скорейшем предоставлении в распоряжение Верховного Правителя материала.

Сделать же это возможно командированием двух-трех лиц из числа хорошо знающих обстановку своего фронта. Один из них должен быть в состоянии, опираясь на имеющийся с собою документальный материал, в полной мере осветить вопрос в военном отношении, другой, также, в отношениях внутренней политики и экономическом.

Эти уполномоченные от Севера должны были бы встретиться с лицами, командированными Северо-Западным фронтом, для совместного продолжения пути в Ставку Верховного Правителя или для встречи с уполномоченными последнего, в месте по его указанию.

С другой стороны, я выдвигаю вопрос об улучшении связи между Северным и Южным фронтами. Я придаю значение тому, чтобы в современной обстановке стало бы возможным Северу сноситься с Верховным Правителем без корректирующего влияния Русского Парижа, каковое влияние, на мой взгляд, существовало, и не думаю, чтобы приносило много пользы.

Сколько мне известно, Северный фронт имел возможность сноситься радиотелеграфом с Николаевым и оттуда со Ставкою. В настоящее время всякая непосредственная связь с Югом прервана, и на восстановление в скором времени надежд не имеется. Я считаю возможным установить телеграфную и курьерную связь по линии Архангельск – Гельсингфорс – Копенгаген – Берлин – Вена – Белград – Константинополь – Новороссийск. Последний перегон требует установления или переноса одной средней мощности радиостанции в Новороссийске, однако и без этого может быть создана линия вполне надежная и достаточно быстро работающая.

Для организации этой связи я считал бы полезным использовать тот элемент надежных работников, который освободился в настоящее время вследствие прекращения существования Северо-Западного фронта. Максимум пользы – те несколько привычных к подобной работе офицеров Северо-Западной армии могли бы дать именно будучи примененными таким образом, т. к. в Европе толковых, надежных, русских работников более чем мало.

Вообще, я хотел бы указать на ту пользу, которую могли бы принести, при правильном применении, освободившиеся интеллектуальные силы Северо-Западного фронта, в вопросе работы их именно в Европе, путем внесения в русскую военно-политическую деятельность дисциплинированности и системы.

Третий выдвигаемый мною вопрос касается связи с внутренними национальными элементами, продолжающими тем или другим способом борьбу против большевистской диктатуры. Сколько я знаю, между всеми национально чувствующими элементами, способными к признанию эволюционного прогресса, установлено единство взгляда на необходимость замены теперешней деспотии единоличным военно-политическим главенством, впредь до выражения народной воли выборным собранием.

Есть основания полагать, что работа национальных элементов прогрессирует, однако контакт с ними, в общем, был чрезвычайно слаб по причине той же неорганизованности.

Я считаю так же, как и многие русские, с мнением которых можно считаться, что при настоящих обстоятельствах работа по нашему делу в Европе без связи и без знакомства с планами национальных сфер в России крайне рискованна и может нанести непоправимый вред. Связь эта может быть улучшена, и пути для этого существуют и намечены, однако, независимо от такой работы из Европы, уже теперь желательным мне представляется принятие мер к упрочению этой связи на Северном и Южном фронтах. Впрочем, не сомневаюсь, что вопрос этот для Вас не является новым, почему перехожу от него к последнему, представляющимся мне важным и заслуживающим внимания.

Как Вашему Превосходительству известно, в распоряжение генерала Юденича переведена была адмиралом Колчаком сумма в один миллион фунтов стерлингов, депонированная в Лондоне. Средства эти получили различное, согласно потребностям фронта, назначение, и в последнее время около 200.000 ф. ст. было переведено в распоряжение Ликвидационной Комиссии, созданной в Ревеле для окончания расчетов по Северо-Западной армии одновременно со сложением с себя генералом Юденичем командования фронтом. Из этой же общей суммы генералом Юденичем были отпущены авансы некоторым из военно-дипломатических представителей за границей, на предмет уплаты по заказам и пр.

В настоящее время Парижский русский центр, в связи с прекращением существования Северо-Западного фронта, объявил все остающиеся суммы перешедшими в его распоряжение, мотивируя такое распоряжение тем, что денежные средства эти общие, отпущены адмиралом Колчаком, а посему имеют поступить в его, Парижского центра, распоряжение.

Сколько мне известно, генералом Юденичем еще никаких указаний от настоящего Верховного Правителя не получалось; я подозреваю, что указанное распоряжение Парижа сделано по своей инициативе и, не имея оснований считать, что Париж сумеет использовать оставшиеся небольшие средства для целей связанных с исправлением положения русской работы в Европе, я считал бы значительно более полезным, чтобы остатки от сумм, бывших в распоряжении генерала Юденича, поступили в распоряжение Вашего Превосходительства и могли бы быть использованы для изложенных мною выше целей, в случае признания их Вами заслуживающими внимания. В этом отношении определенное ходатайство перед Верховным Правителем могло бы дать желательные результаты. В общей сложности речь может идти о 10–12 тыс. ф. ст., сумме самой по себе незначительной, могущей, однако, принести немалую пользу в деле восстановления противобольшевистской работы.

Перед моим отъездом из Копенгагена я передал генералу Марушевскому письмо, обращенное мною к нему, содержание которого я просил его сообщить Вам. Оно явилось результатом обсуждения способов оказания поддержки Северному фронту и содержит отчасти те же вопросы, что я касаюсь здесь.

В письме этом я затронул идею придания Северному фронту характера самостоятельного государственного образования. Хотя подобное развитие политической организации Северного фронта могло бы дать определенные выгоды, однако я сознаю всю трудность и сложность движения по такому пути, особенно в отношении согласования этого метода с принципиальными основаниями работы белых фронтов, почему и считаю необходимым, в целях устранения возможного неправильного толкования моих политических взглядов, просить Ваше Превосходительство к этой мысли отнестись, как к простому упоминанию лишней возможности к улучшению положения Северного фронта.

Может быть, впрочем, письмо мое генералу Марушевскому, в связи с затруднительностью сообщений, до Вас и не дойдет и упоминание о нем излишне.

Все вышеизложенное я написал из желания сколько-нибудь приложить к делу все то, что вынесено мною из моего заграничного пребывания, стоившего больших денег и вследствие печальной судьбы, постигшей Северо-Западный фронт, – к созданию которого была приложена и моя доля труда, – обречено стать лишь архивным материалом…

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 25. Лл. 165–175.

Приложение № 14

Письмо А. В. Карташева К. Н. Гулькевичу о перспективах Белого движения и о новой «политической платформе».

Гельсингфорс, 18 февраля 1920 г.

Глубокоуважаемый Константин Николаевич.

Посылаю Вам обещанный текст политической платформы, на которой мы здесь объединяем общественно-здоровые элементы ради твердости и определенности работы по вопросам государственным и в предохранение от разложения, которому легко поддаются неустойчивые обывательские круги. Эта платформа есть синтез того, на чем стоят «Национальный Центр» и «Союз Возрождения» внутри Совдепии, где они объединены в один орган (возможно, имеется в виду Тактический Центр. – В.Ц.).

Активная борьба с большевиками, с легкой руки близорукой Европы, сейчас не в моде. Тем с большим сознанием мы будем ее пропагандировать и вести. Каковы бы ни были привходящие элементы, могущие разложить большевизм (пусть будет таким и снятие блокады), но спор между комиссародержавием и национальной Россией может быть в конце концов разрешен не эволюционно, а только революционно, т. е. только оружием.

До сих пор революция (т. н. «контрреволюция») шла извне. Но очевидно она была недостаточно революционна по духу и по методам и потому, между прочим, и не имела еще победы. Теперь начинает казаться, что вооруженная борьба, т. е. революционный акт свержения комиссаров, может быть, в первую очередь пойдет изнутри, после некоторого периода созревания. Орудием переворота может стать «победоносная» красная армия, бессознательно могущая совершить пред тем национальное дело объединения России.

Такая сложность обстановки перед многими затемняет смысл существования белых фронтов. Между тем факт их существования доказывает, что нация не умерла, что совесть ее жива. Если бы последняя умерла и добровольно продала себя насильникам – это было бы симптомом конца духовной жизни нации, забывшей свою святыню. Белые могут быть убиты, но не должны сами над собой ставить крест. В этом их исторический священный долг. Но и утилитарно остатки их сил, приведенные сейчас только в оборонительное положение, могут сыграть в своем роде решающую роль. Момент красноармейского переворота не есть еще начало порядка и власти, а как раз наоборот, начало нового хаоса, анархии и, может быть, новой гражданской войны. Вот тут-то организованная и неразложенная, «извне» идущая белая сила, идущая под мирным знаком слияния с наконец-то вступившей на национальный путь Россией, и может сыграть роль единственного фактора, создающего порядок и кристаллизующего около себя национальное притяжение. Мы должны всячески беречь белые фронты, как маяки национальной совести и как дрожжи национального восстановления России из красного месива Совдепии. Миллер с севера и Деникин с юга могут в нужную минуту явиться в Москву молниеносно, как свои родные спасители.

Горе в этот момент национализирования самой красной армии очутиться каким-либо русским силам на чужих фронтах с чужими войсками. Белые не смогут оказаться морально ниже красных с точки зрения единственного критерия и фактора – восстановления России, т. е. с точки зрения национальной. Уже и в порядке опыта все попытки союза с «чужими» силами изъяты и оказались предательскими. Строить на этом гнилом основании более непозволительно. Предадут все, как предали Англия и Эстония.

Нет друзей у великой России, кроме нас самих. Непозволительны фронты литовские, польские, германские. Надо всем остаткам белых сил собираться только на русской территории, которая если и предаст, то в порядке внутреннего фронта, а не в порядке вражды к русскому, как к таковому.

Наш активизм, в смысле пропаганды революционного отношения к большевизму в европейской среде и в среде малодушных русских, возрастает сейчас во сто крат сравнительно с прошлым

Вот общая позиция нашей работы…

ГА РФ. Ф. 6094. Оп.1. Д. 72. Лл. 7–8 об.

Приложение № 15

Выступление генерала Врангеля перед представителями крымской печати.

Севастополь, 10 апреля 1920 г.

…После тяжелых шестидневных боев мы овладели плацдармами Крыма и прочно их за собой обеспечили.

Армия, после пережитых испытаний, спешно приводится в порядок, переформировывается. В самом ближайшем будущем я проведу целый ряд мер организационного характера, которые должны устранить часть недочетов, значительно затруднявших управление армией. Проведены уже отчасти в жизнь целый ряд мер для повышения нравственного уровня в войсках. В частях введены суды чести для офицеров, коим предоставлены широкие права до разжалования штаб-офицеров включительно.

Наравне с заботами об армии будет проведен целый ряд мер к разрешению наиболее назревших вопросов государственной жизни.

Трехлетняя анархия, неоднократная смена власти, из которых каждая провозглашала программы, имеющие целью увлечь за собой симпатии населения заманчивыми обещаниями, исполнить каковые физически не могла никакая власть, – настолько усложнили целый ряд отраслей промышленно-экономической жизни, что разрешить это сразу нет никакой возможности.

Примером может служить хотя бы земельный вопрос.

Я стремлюсь к тому, чтобы разрешить наиболее назревшие вопросы, не превышая пределов фактической возможности.

Создание для населения Юга России, занятого моими войсками, такого правопорядка, при котором население могло бы быть удовлетворено в своих чаяниях возможно шире, – вот основные задачи власти.

Мною намечен целый ряд мер, чтобы наибольшее количество земли могло бы быть использовано на правах частной собственности теми, кто в эту землю вложил свой труд. Мелкому крестьянину-собственнику принадлежит сельскохозяйственная будущность России, крупное землевладение отжило свой век.

Улучшение материального благосостояния рабочих и удовлетворение их профессиональных нужд является одной из моих главнейших забот.

Теперь о причинах наших бывших неудач.

Причины эти чрезвычайно разнообразны. Резюмируя их, можно сказать, что стратегия была принесена в жертву политике, а политика никуда не годилась.

Вместо того чтобы объединить все силы, поставившие себе целью борьбу с большевизмом и коммуной и проводить одну политику, «русскую» вне всяких партий, проводилась политика «добровольческая», какая-то частная политика, руководители которой видели во всем том, что не носило на себе печать «добровольцев», врагов России.

Дрались и с большевиками, дрались и с украинцами, и с Грузией и Азербайджаном, и лишь немногого не хватало, чтобы начать драться с казаками, которые составляли половину нашей армии и кровью своей на полях сражений спаяли связь с регулярными частями. В итоге, провозгласив единую, великую и неделимую Россию, пришли к тому, что разъединили все антибольшевистские русские силы и разделили всю Россию на целый ряд враждующих между собой образований.

Я вижу к воссозданию России совершенно иной путь. Несколько дней тому назад мною заключено соглашение с представителями всех казачьих войск, коим между мною и казаками установлены определенные взаимоотношения. Казачьи области остаются в своем внутреннем самоуправлении самостоятельными, их же вооруженные силы полностью подчиняются мне.

В областях не казачьих я объединил всю полноту гражданской и военной власти без всяких ограничений, причем при разрешении вопросов внутренней жизни, я намерен широко обращаться к помощи общественных сил.

Мы в осажденной крепости, и лишь единая твердая власть может спасти положение. Надо побить врага прежде всего, сейчас не место партийной борьбе.

Когда опасный для всех призрак большевизма исчезнет, тогда народная мудрость найдет ту политическую равнодействующую, которая удовлетворит все круги населения. Пока же борьба не кончена, все партии должны объединиться в одну, делая внепартийную деловую работу. Значительно упрощенный аппарат управления мною строится не из людей какой-либо партии, а из людей дела. Для меня нет ни монархистов, ни республиканцев, а есть лишь люди знания и труда.

На такой же точке зрения я стою в отношении к вопросу о так называемой «ориентации». С кем хочешь, но за Россию, – вот мой лозунг.

В частности, касаясь германской ориентации, о которой так много пишут и говорят за последнее время, я не могу придавать ей серьезного значения. Германия, истощенная войной и занятая внутренними делами, едва ли может оказать реальную помощь другим странам.

Не триумфальным шествием из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа.

Врангель П. Н. Записки. Кн.2. // Белое дело. Летопись Белой борьбы. Берлин, 1928, с. 43–44.

Приложение № 16

Телеграмма российского поверенного в делах в Лондоне Е. В. Саблина С. Д. Сазонову

Лондон, 17 мая 1920 г.

№ 266

Я был бы очень признателен, если бы Вы совместно с членами делегации и иными лицами, принимающими участие за границей в воссоздании нашей родины, обсудили следующие пункты программы незамедлительных действий, программы, которая по утверждении ее всеми нами могла бы, мне кажется, заинтересовать британское правительство.

1. Создание из Крыма с некоторым хинтерляндом и из территории казачьей конфедерации (Дон, Терек, Кубань) суверенного русского государственного образования.

2. Для чего просить союзников потребовать от Советского правительства устранения какого бы то ни было воздействия и влияния на казачество Дона, Терека и Кубани, а равно и Крыма с некоторым хинтерляндом. В результате этого объявить эту территорию на основании договорного соглашения союзников с большевиками независимой и изъятой из-под претензий большевиков.

3. Объяснить союзникам необходимость этой меры тем, что лишь этим путем будет достигнута на деле торговля с Россией, одинаково нужная им и нам, вывоз за границу русского сырья. Объяснить также союзникам, что в видах этого они могут воспользоваться уже начатыми ими помимо нас для той же цели – торговля с Россией – переговорами с большевиками. Мы не допускаем, чтобы союзники этими переговорами заведомо преследовали расчленение России. Еще больше очевидно, что они не питают симпатий к коммунистическому строю. Действительная их цель – открытие торговли. Об этом многократно заявлял английский премьер. Об этом твердит ежедневно каждая газета. Та же необходимость продиктовала за последнее время резкий поворот в итальянской политике в сторону разговоров с большевиками.

В таком случае мы сами для достижения той же цели предлагаем им наиболее практическую комбинацию, благодаря которой они на самом деле могут получить русское сырье. Практична эта комбинация потому, что наиболее плодородной частью России является юг, где большевики наиболее сильны. При предлагаемом нами способе иностранцы будут получать нужное им из чистых рук.

Наконец, с точки зрения чисто политической образование русской Крымско-казачьей территории установит барьер между большевиками и младотурками и обеспечит спокойствие Кавказа и Северной Персии.

4. Назвать это государственное образование Крымско-казачьей федерацией.

5. Официально объявить, что форма правления будет «строго демократическая».

6. Немедленно и радикально разрешить на этой территории аграрный вопрос и рабочее законодательство.

7. Немедленно же заняться восстановлением торговли с Англией и Европой вообще, предложить им помочь оздоровить транспортный и промышленный аппараты путем вывоза сырья, создания валюты и ввозом локомотивов, вагонов, сельскохозяйственных машин, мануфактуры и т. п.

8. С этой целью предложить, в частности Англии, отправить в Крым, Кубань и далее особую комиссию с задачей войти в переговоры с установившейся местной властью, устроить товарообмен и т. д.

9. Указанное Крымско-казачье государственное образование могло бы по мере надобности постепенно входить в политико-экономические соглашения с соседними государственными образованиями. Устанавливая с ними по ходу требований самой жизни «модус вивенди», оно тем самым способствовало бы разложению назревающего в настоящую минуту кольца окружения России – не Советской, а просто России – союзом враждебных «бордер статс».

10. В казачестве независимой Крымско-казачьей федерации упомянутое государственное образование могло бы войти в формальное соглашение и с Советской Россией для достижения этим путем необходимых ему практических выгод, подобно тому как это делали доселе Эстония, Латвия и другие, не впавшие из-за этого сами в большевизм.

11. При этих условиях Крым и казачество могут стать тем же жизненным очагом национальной демократической России, откуда можно будет впоследствии и постепенно протягивать руку помощи великороссам.

12. Все это не ново и вряд ли утопично. Но почему же не привлечь к разработке тезисов мудрых и компетентных лиц, выработать детальную программу, призвать к осуществлению ее людей, пользующихся несомненным доверием среди своих соотечественников и в кругах союзников, и начать, наконец, созидать Россию? Серьезно продуманный, деловой, проникнутый демократическими принципами план несомненно заинтересует союзников, и в особенности англичан, которые любят и охотно помогают всяким дельным и серьезным начинаниям.

13. Разумеется, выступая с подобным предложением перед союзниками, нам самим следовало бы в собственной среде произвести радикальную «унификацию» фронта на чисто деловой программе. Последние два года показали, что всесильные события вырвались из-под контроля людей и идут своими предначертанными путями. Все же крупнейшую роль в том, что мы не можем повернуть их в свою сторону, сыграла наша неспособность сговориться между собою.

Ныне нам, быть может, дается последняя возможность самим сыграть активную роль в возрождении России. И если мы в своих рядах не сумеем добиться патриотической дисциплины, железные правила коей продиктовали бы каждому, что прежде всего нужен порядок, для чего от всякого не может не потребоваться известного самопожертвования, тогда незачем вообще и выступать с новыми праздными предложениями. Предлагаемый же мною на этих страницах план, думается, имеет в фактической обстановке на юге России шансы на успех. Таковые я усматриваю из соглашения, состоявшегося там между генералом Врангелем и руководителями нашего казачества.

В заключение скажу, что не могу не чувствовать себя в известной степени обиженным, ибо в то время, как некоторые документы за подписью Струве с юга России ходят по рукам проживающих здесь русских, мне, официальному представителю, лицу ответственному, у которого должна быть сосредоточена вся информация юга, мне этих документов до сих пор сообщено не было.

Из архива организаторов интервенции в России. // Исторический архив, № 6, 1961, с. 102–103.

Приложение № 17

Из письма К. Н. Гулькевича дуайену российского дипломатического корпуса, российскому послу в Италии М. Н. Гирсу о советско-польских переговорах и перспективах боевых операций в Таврии, 14 сентября 1920 г.

…1) Исход наших переговоров в Варшаве зависит исключительно от доброй воли большевиков. Сочтут они выгодным для себя надеть лишний раз маску лицемерия, временно умерив свои требования, и поляки предпочтут мир, в непрочности коего они едва ли могут сомневаться – всякому соглашению с нами. Крым поляками несомненно будет использован в смысле давления на большевиков – но для Белой России не получится, опасаюсь, никакой от этого выгоды. Родичев и Савинков – о Кутепове (российский посол в Варшаве. – В.Ц.) я и не упоминаю – не смогли (и не смогут) достичь успеха, боюсь, что и я не буду счастливее их. Наша беда, что Правительство Юга России еще не располагает той реальной мощью, которая позволяла бы учитывать вероятный исход переговоров от того или иного выбора уполномоченных. В Варшаве в настоящую минуту мы не являемся правомочными субъектами возможных соглашений…

2). Другое препятствие рисуется мне чисто субъективного свойства: я не сомневаюсь ни минуты в опасности, которую несет большевизм мировой культуре. Я счастлив, что генерал Вейган помешал большевикам расширить площадь преступных «экспериментов». Но у меня нет уверенности, я не могу себя в том убедить, что, призывая ляхов, вековых врагов России, мы творили бы национальное дело… Мы единомышленники, когда касаемся кошмарного ужаса, губящего Родину. Мы расходимся немедленно, как только переходим к применению Польши как целебного средства. Если бы Вы могли убедить меня, что я не прав… Но, по моим сведениям, страдающая, умирающая Россия судит так, как я пытаюсь толковать ее чувства.

Из ответного письма Гирса Гулькевичу. 22 сентября 1920 г.

…Наша цель договориться с поляками по вопросам, неопределенность которых толкает Польшу на путь предприятий, грозящих нам крупными осложнениями, и дает большевикам возможность отождествлять себя с национальной Россией. Необходимо выделить большевиков из русско-польского вопроса и создать условия, при которых сотрудничество с поляками против большевиков было бы всем понятно. Мы не имеем права игнорировать, что всякое польско-советское соглашение, ныне заключенное, будет временным, и должны сделать все возможное, чтобы отнять у будущего столкновения между ними характер национальной войны, в которой на карту будут поставлены жизнь и интересы России. В достижении этого крайне трудного результата рассчитываю на Ваш патриотизм, способности и опыт…

ГА РФ. Ф. 6094. Оп.1. Д. 40. Лл. 6–8.

Приложение № 18

Секретная телеграмма С. Д. Сазонова управляющему делами министерства иностранных дел Российского правительства И. И. Сукину о проблемах «восточной границы Польши».

19 сентября (2 октября) 1919 г. г. Париж.

Верховный Совет должен вновь возбудить вопрос о временной восточной границе Польши. Намечается линия составляющая северную часть Сувалкской губернии вне Польши, но отдающую последней часть Гродненской губернии с Белостоком, но без Гродны и Брест-Литовска, и идущая далее приблизительно до границы бывшего Царства Польского. Отдачу Холмщины Польше объясняют вековой принадлежностью оной к составу последней и фактом оппозиции в Государственной Думе против правительственного проекта ее выделения в 1911 г. Державы считают, что эта линия соответствует заявлению Временного правительства 17 марта 1917 г. о размежевании на этнографической основе и что притязания поляков на дальнейшее расширение на Восток могли бы быть удовлетворены только с согласия Российского Учредительного Собрания. Если Верховный Совет примет решение в означенном смысле, возникает вопрос о нашем отношении. Нужно обсудить дело, руководствуясь нежелательностью сейчас обострять отношения с поляками. Все члены Делегации (Русской Политической Делегации. – В.Ц.) полагают, что нам нужно будет заявить, что решение Держав вступить на почву этнографическую вполне отвечает видимому нами взгляду, но что суждение, насколько намеченная линия соответствует указанному нами, принадлежит Учредительному Собранию. Причем надо предъявить необходимость известных исправлений относительно Холмщины и Белостока. Таковая постановка представляется для нас благоприятной, так как, ничего не предрешая, мы этим закрепим признание Державами этнографии основой разделения. Понимая это, некоторые видные поляки относятся отрицательно к предложению наперед начертить намеченную границу, опасаясь ее окончательного закрепления в таковом виде. Прошу заблаговременных указаний Верховного Правителя.

Сазонов.

ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 182.

Приложение № 19

Воззвания Совета Государственной обороны Польской Республики.

К солдатам!

Солдаты Республики!

Великая война, которую в течение нескольких месяцев вы ведете с врагом, угрожающим нашим священным идеалам, за которые в безымянных могилах белеют кости пяти мученических поколений, приближается к концу. От результатов этой войны будет зависеть, станет ли Польша сильным и свободным Государством, великим и светлым домом, в котором всякому из ее граждан будет хорошо и безопасно и в которой хозяевами будете вы сами, – или же станем слабой и малой страной, убогой хижинкой, в которой будет хозяйничать, так же как у себя, враг и в которой не найдется места для лучших сынов.

Не Русский народ является этим врагом, бросающим в бой все новые силы; этим врагом является большевизм, который твердым ярмом новой ужасной тирании опутал Русский народ и хочет навязать нашей земле, земле Костюшко и Траугута, свое кровавое господство.

От самой мысли об этом содрогается сердце поляка – содрогаться должно сердце солдата, который видел на измученных окраинных землях кошмары чрезвычаек, который присматривался к ужасному господствованию «советов», который провожал в темную могилу столько братьев и товарищей, павших за Великую, Свободную, светлую и счастливую Польшу.

Солдаты Республики! С вас Польша начала! С вашего труда и стойкости, со стального могущества ваших штыков родилась и окрепла ее молодая свобода. Не пропала даром ваша кровь. Не напрасен ваш труд. Не напрасной была смерть тех, которые остались в могилах. Еще одно ваше великое и могучее напряжение в этот исторический момент, когда решается судьба Польши, и будет совершено великое дело.

Солдаты Республики – Родина ваша, которая вас любит, гордится вами, сегодня в своем полном величии смотрит на вас и шлет вам нашими устами приказ: «Вы должны победить! Вы должны разбить врага – уничтожить его покушение на свободу вашей Родины и на вашу солдатскую честь».

К народу!

Враги, окружающие нас со всех сторон, напрягли все свои силы, чтобы уничтожить отвоеванную трудом и кровью польского солдата нашу независимость. Полчища захватчиков, стягиваемые даже из глубокой Азии, стремятся сломить наши героические войска, чтобы обрушиться на Польшу, потоптать наши поля, сжечь деревни и на польском кладбище начать свое ужасное господство. Как единая, несокрушимая стена, мы должны встать для защиты. О грудь всего народа должна разбиться волна большевизма. Единство, дружба, напряженная работа пусть объединят нас всех для общего дела!

Польский солдат, обливающийся кровью на фронте, должен быть уверен в том, что за ним стоит весь народ, готовый в каждый момент прийти ему на помощь. Момент этот наступил. Призываем всех способных к ношению оружия, чтобы они добровольно поступали в ряды армии, доказывая этим, что всякий в Польше готов добровольно пожертвовать кровью и жизнью.

Пусть спешат все: и те, которые чувствуют в жилах молодость и силу, которые железом будут отражать нашествие врага, и те, которые могут стать к труду в военных учреждениях, чтобы освободить тех, которые нужны на фронте. Пусть на призыв Польши не будет недостатка ни в ком из ее верных сынов, которые по примеру отцов и дедов дружно повергнут врага к стопам Республики.

Все для победы! К оружию!

От имени Совета Государственной обороны, воззвания подписаны Начальником Государства и Верховным Вождем Й. Пилсудским.

Варшавское Слово, Варшава, № 148, 6 июля 1920 г.

Приложение № 20

Приказ Правителя Юга России и Главнокомандующего Русской Армией.

№ 179. Севастополь. 12 (25) октября 1920 г.

Полгода работы лиц и учреждений, призванных мною к задачам гражданского управления, прошли в трудных и суровых условиях. Самыя жизненныя потребности тыла властно урезывались войной. Но данные мною гражданскому управлению указания исполнялись, даже и при этих условиях, успешно и всегда в дружном единении с армией.

Программу свою я объявил и от проведения ея не отступлю. Благо и свобода народа; внесение в русскую жизнь оздоровляющих начал гражданского строя, чуждых классовой и племенной ненависти; объединение всех уцелевших от разгрома живых сил России и доведение военной и идейной борьбы до того желанного часа, когда русский народ властно выразит свою волю: как быть России.

Для проведения этой программы мне нужны люди, сильные духом, знающие народную жизнь и умеющие ее строить. Партийная или политическая окраска их для меня безразлична: были бы преданы родине и умели бы разбираться в новых условиях. Подбору таких стойких и умелых людей – на всех ступенях государственной лестницы – я придаю коренное значение. В правительственной работе, как и на фронте, вся суть в людях.

На первом месте из всего, сделанного гражданским управлением за шесть месяцев, я должен поставить труды по разработке реформы земельной и местного земского самоуправления. Этими актами заложены основы государственного строя новой России, прочно закреплен мир с народом, необходимый для успеха войны с его поработителями.

Образование земельных советов и начавшееся укрепление земель за новыми собственниками стали фактами. Земельная реформа, обещанная разными правительствами, впервые осуществляется на территории Русской армии. В свою очередь, земская реформа призвала новые широкие слои народа заново налаживать русскую жизнь.

Начато исполнение долга совести нашей – помощи жертвам войны: инвалидам, вдовам и сиротам. Приступлено к устройству трудовой помощи бедствующим в Крыму беженцам.

Восстанавливается правосудие. Расширена деятельность мировых судей; преобразованы и объединены учреждения государственного и уголовного розыска; обезпечен надзор за точным соблюдением закона и моих приказов.

В области торговой политики – введена правительственная организация заграничного вывоза зерна. В ней я вижу начала реального сближения с западом и способ извлечь из вывоза валютные средства для снабжения армии. Я знаю, что мера эта стесняет частную предприимчивость, но временно она неизбежна. Лишь постепенно удастся подойти к предрешенному мною восстановлению полной свободы торговли и промышленной деятельности.

В области политических отношений – обезпечено взаимное понимание и заключены братские соглашения между правительством юга России и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани. Налаживаются дружеские связи с Украиной. С Дальнего Востока откликнулся атаман Семенов, добровольно подчинившийся со своей армией моему политическому руководству, как всероссийскому.

За это же короткое время достигнуто признание власти Правителя юга России со стороны дружественной нам Франции, – сделан первый шаг к возвращению России в семью культурных европейских держав.

Сделано многое. Но еще больше предстоит сделать.

Главная задача, на которую нужно теперь налечь со всей энергией и упорством, – это задача воссоздания разрушенной экономической жизни. Конечно, во всей полноте задача эта будет разрешена не нами, а временем и самим народом. Но и нам надо не ждать, а действовать.

Обезценение денежных знаков приняло характер народного бедствия. Бытовые условия жизни тяжелы для всех без различия, от рядового обывателя до члена правительства.

Недостаток товаров замедляет поступление из деревень хлеба. Грозит опасность дальнейшего сокращения запашек. Необходимо привлечь крестьянские товарищества и союзы к непосредственному участию в обмене зерна на привозимые из-за границы товары.

Еще более тревожит меня положение городских жителей. Равновесие между городом и деревней нарушено. Положение рабочих требует серьезнейшего внимания и участия. Общие условия культурной городской жизни разстроены; дороговизна пропитания делает положение интеллигентных тружеников еле переносимым. Выход должен быть найден – помимо общих финансово-экономических мер – и путем организации деятельной самопомощи, при широком содействии государства, которое я заранее обещаю.

Состояние транспорта железнодорожного и пароходного, а также почтово-телеграфного дела требует неотложных, решительных мероприятий. Нетерпимым является отсутствие на дорогах личной и имущественной безопасности; разбоям должен быть положен предел. Необходимо последовательно улучшать все стороны хозяйственного быта и управления.

Съехавшиеся в Севастополь, на мой зов, видные деятели финансового и промышленного мира подтвердили правильность намеченного нами пути. Советы их, я надеюсь, ускорят достижение нашей цели: дать населению главное – хлеб и порядок.

В заботах материальных не забудем, что не менее хлеба насущного России нужна здоровая жизненная энергия. Будем беречь ея источники – религию, культуру, школу; будем готовить для России деятельную и знающую молодежь и ревностно оберегать святыню народных надежд – Церковь.

Намеченные задачи требуют усиленной работы, плечом к плечу с земством, при поддержке государственно настроенной научной и общественной мысли. Результаты правительственной деятельности только начинают сказываться. Но я не могу не отметить их с чувством благодарности к моим сослуживцам и высоко ценю их усилия, тем более что единственным побуждением к работе, при исключительно тяжелых условиях, является только сознание честно исполненного долга их перед родиной.

Мой долг и мое живейшее нравственное побуждение – выразить горячую признательность помощнику моему А. В. Кривошеину, совету правительства и всем сотрудникам моим по гражданскому управлению – за их неизменную помощь Русской армии в деле воссоздания России.

Генерал Врангель».

Врангель П. Н. Записки. Кн.2. // Белое дело. Летопись Белой борьбы. Берлин, 1928, с. 219–221.

Приложение № 21

Из письма председателя ЦК кадетской партии П. Д. Долгорукова в Омск В. Н. Пепеляеву и сибирской кадетской группе.

23 июля 1919 г. г. Екатеринодар

Дорогой друг.

Наши сношения так нерегулярны и требуют столь продолжительного времени, что приходится больше останавливаться не на фактах, которые ко времени получения писем всегда делаются устаревшими, а на выводах, которые, если они не были ошибочными, являются интересными и жизненными. Эта затрудненность сношений нередко дает повод для совершенно неверных представлений о том, что происходит в разделенных пространством центрах. Мы, вероятно, все-таки плохо представляем себе настроения Московских кругов, очень мало, почти ничего, не знаем о вас. У вас, вероятно, туманные представления о юго-восточной работе (Слава Богу, теперь уже не Юго-Восток, а Юг). И мы очень опасаемся, что ваше представление о работе ваших друзей здесь, с Деникиным, может быть создастся на основании шаблонных, непроверенных слухов, иногда сплетен, часто создаваемых заведомо нашими врагами. И мы хотим в этом письме поставить некоторые точки над «i».

Во-первых, что касается фигуры нашего диктатора А. И. Деникина. Всякое сомнение надо отбросить и считать окончательно выясненным, что он крупный человек широкого государственного масштаба, мудрый, искренний, честный, беспредельно любящий Россию, не фразер и, как видите, крупный военный талант и организатор. Он определенно внепартийный человек, и называть его реакционером, реставратором и т. д. могут или ничего не понимающие люди, или наши враги. Так относимся мы к Деникину. Так оцениваем его все мы, ваши политические друзья, и «правые» и «левые», и более или менее радикально настроенные, мы ему безгранично верим. И если мы к этому прибавим, что он пользуется огромной популярностью среди войск, и что население отвоеванных городов встречает его как освободителя, со слезами на глазах, то для вас станет ясно, что России посчастливилось получить одновременно двух великих сынов – Колчака на востоке и Деникина на юге.

Как рады мы были узнать из писем, что Колчак и Деникин, не сговариваясь, стоят оба на одной точке зрения, что очень многие из проектируемых вами мер (городовое положение и т. д.) почти идентичны, кроме мелочей. Всякие намеки на то, что у нас преобладает местный патриотизм, что Деникин и какие-то группы около него стремятся к соперничеству с Колчаком, – все это или полная неосведомленность или злостная клевета. Всем нам так дорога наша общая идея, мы все так дружно думаем о конечной цели – о восстановлении Единой России, что мы, с тем же полным счастья сердцем будем приветствовать освободителя Москвы, придет ли он с юга или востока. Мы акт Деникина от 30 мая искренне и торжественно приветствовали. Верьте, дорогой друг, что мы одинаково радуемся вашим и своим успехам и вместе с вами болеем за ваши и свои неудачи. Верьте, что в общем движении к великой цели им мы действительно представляем общий фронт и нам перед лицом колоссальной задачи просто не приходят в голову соображения маленьких честолюбий и самолюбий. Затем мы очень просим вас положить конец легенде о знаменитой «реакционности» деникинской армии и его правительства. Выше мы вам указали, что из себя представляет Деникин. Мы не отрицаем, что в армии есть монархисты, что во всем воздухе разлито много антисемитизма, что кое-кто из стоящих близко к Деникину мечтает о возврате старого положения и возмещении всех убытков, но все это не характерно, не типично, при общей оценке Правительства Деникина, а если на местах отдельные дураки и негодяи дискредитируют самые лучшие намерения, то, к сожалению, мы так же, как и вы, страдаем от отсутствия людей. Мы боремся и будем бороться и с реставрацией, и с безобразниками. Наши отношения к партиям справа и слева вы увидите из тезисов последней конференции, принятых единогласно; из них вы увидите, что мы возражаем против исключительно партийной деятельности, а работали мы над расширением политического фронта всю зиму…

Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф.7.

Архив Всероссийского Национального Центра. Оп.1. Папка «Сибирь». Лл. 78–78 об.

Приложение № 22

Записка Парижского комитета партии Народной свободы о деятельности Врангеля в Крыму (май 1920 г.).

Парижский Комитет партии Народной Свободы с чувством живейшей радости за восстановление генералом Врангелем русской армии и всеми силами готов содействовать успеху предпринятого им дела возрождения России на началах права и свободы. Зная, в какой мере содействие и сочувствие наших союзников необходимо в предпринятом генералом Врангелем деле, партия стремится разъяснить перед общественным мнением Европы и Америки преследуемые им задачи и свидетельствовать гласно, что деятельность его встречает поддержку среди умеренных демократических кругов России.

Но именно эта задача налагает на нас обязанность указать на затруднения, которые создались в последнее время для деятельности партии в указанном направлении.

Во всех заявлениях генерала Врангеля ясно подчеркивалась решимость построить управление на новых демократических началах и не повторять ошибок прежнего режима, за которые наша несчастная родина теперь платит потоками крови, уничтожением вековых культурных сокровищ и умалением своего государственного достоинства. Эти заявления встречались с восторгом всеми, кто искренне любит Россию; они же обусловливали благожелательное отношение к деятельности генерала Врангеля со стороны иностранных держав. Однако исполнение программы, заявленной неоднократно от имени генерала Врангеля заграничными его представителями, все более и более переходит в руки людей, вся прежняя деятельность, все навыки и симпатии которых связаны с тяжким прошлым нашим, от которого генерал Врангель решительно желает себя отделить. Общественное мнение прогрессивных кругов не питает доверия к этим людям; с большим еще недоверием относится к ним общественное мнение союзных стран, находящееся под сильным влиянием враждебной нам агитации. Новый путь, на который генерал Врангель решился вступить, представляет и сам по себе большие трудности, возможны на нем неудачи независимо от доброй воли исполнителей; и даже благоприятные результаты предпринимаемых мер могут сказаться не скоро. А между тем доверие к этим начинаниям необходимо немедленное и полное. И такое доверие может быть завоевано прежде всего подбором лиц, готовых идти по новому пути, не из минутного расчета выгоды, а с глубокой верой в спасительность тех начал, которые желательно положить в основу деятельности. Слуги старого режима, которыми почти исключительно пополняется состав крымской администрации, никогда этого доверия не внушат. И если технические их достоинства имеют некоторую ценность, то этими их преимуществами необходимо в настоящую минуту поступиться ради того главного, без чего вся, выпавшая на долю русских сил, задача окажется невыполнимой. Необходимо привлечь к государственному строительству людей с безупречной репутацией, искренних патриотов, людей известных в качестве убежденных сторонников демократического строя, широких социальных реформ и далеко идущей системы управления. Такие люди имеются – они есть и на местах – люди, пользующиеся несомненно доверием и могущие своим участием в правительстве поднять его престиж. Едва ли есть надобность подчеркивать, что при выборе лиц ни в коем случае не следовало бы ограничиваться пределами какой-либо одной партии – правой или левой: есть партии, искренне борющиеся с большевизмом и стремящиеся к созданию истинно-демократической России, они должны быть привлечены к участию в государственном строительстве.

Необходимо поэтому немедленно устранить от управления наиболее ярких представителей старого строя и привлечь к деятельности людей, выбор которых служил бы показателем искренних намерений генерала Врангеля. Тогда только все сторонники южнорусского правительства сумеют оказать ему поддержку, которая необходима для выполнения его намерения. Продолжение нынешней политики пополнения состава правительства одними правыми чиновничьими элементами оттолкнет от него все сочувствующие ему круги.

В тесной связи с подбором лиц самое исполнение заявленной программы вызывает целый ряд серьезных сомнений. Политика правительства в аграрном вопросе имеет совершенно исключительное значение. Она предполагает отношение населения к движущейся вперед армии – она обусловливает в наибольшей мере и настроение политических кругов в союзных странах. Представители генерала Врангеля за границей неоднократно заявляли, что земельная реформа имеет в виду легализацию и охрану возникшего в процессе революции мелкого крестьянского землевладения. Эта решительная программа правительства представляется единственно правильной. Спасение России немыслимо без искреннего и безоговорочного ее исполнения. И если к применению ее призваны люди, не питающие этого убеждения, не отрекшиеся от гибельной мечты о восстановлении крупного помещичьего землевладения, то на деле создается такое положение, при котором крестьянское население России вправе будет усматривать в законе замаскированный возврат к старым порядкам. Приказ о земле от 25 Мая 1920 г. открывает широкий простор влиянию администрации в деле применения закона. Во главе уездных земельных советов стоят назначенные правительством уездные посредники по земельным реформам. (ст. 10 Временного положения о земельных учреждениях). Наряду с губернскими посредниками действуют их помощники, назначенные равным образом правительством (та же статья). В уездном земельном Совете участвует и представитель от ведомства финансов. На уездные земельные Советы возлагается самая ответственная задача; они утверждают предложения о распределении земель каждого имения между обрабатывающими их хозяевами (ст. 12 Правил о передаче земель); их постановления служат, как сказано в ст. 13 Правил, бесспорными актами владения землей новыми собственниками. Уездные земельные Советы утверждают «представления о размерах, в каких действительное пользование отдельных хозяев может быть закреплено за ними в собственность». Уездным земельным Советам предоставлено выяснение размеров среднего за последние 10 лет урожая (ст. 9 и 2) и решение вопроса об отсрочке причитающихся за землю взносов (ст. 6). Окончательное утверждение размеров урожая предоставлено особому Центральному Правительственному органу – Совету при Главнокомандующем. На утверждение высшей правительственной Власти представляются также через земельные уездные Советы представления о предельном размере владения, менее которого не может быть оставлено у всякого земельного собственника (параграф 1 ст. 14 Правил).

Приведенных данных, далеко не полных, достаточно, чтобы уяснить себе, в какой мере может сказаться влияние администрации на ход и результаты земельной реформы. Отдельные нежелательные результаты уже сказались. Так в некоторых уездах Таврической губернии норма владения установлена неодинаковая для крестьян и помещиков: для крестьян норма землевладения установлена до 100 десятин, для помещиков до 400 и даже 600 десятин. Это различие двух норм и чрезвычайно высокая помещичья норма, несомненно, будут истолкованы крестьянской Россией как возврат к крупному помещичьему землевладению, устранение которого, однако, весьма разумно положено в основу всех правительственных заявлений. А такое убеждение, раз укрепившись в крестьянской массе, может оказаться губительным для успеха всех начинаний Южно-Русского правительства.

Земельная реформа представляется не только одной из важнейших, но одной из практически наиболее сложных и труднопроводимых в жизнь. Как бы ни был совершенен закон, конечный успех реформы всегда будет в огромной степени зависеть здесь от искренности намерений его исполнителей, от неуклонного и нелицемерного следования основным началам закона. При дальнейшем применении закона, особенно в областях, в которых предстоит продвижение армии вперед, все резче будет сказываться несоответствие между программой и ее исполнением, и это несоответствие будет относиться на счет сознательного подбора неискренних исполнителей. Поздно будет тогда устранять зло: впечатление, которое сложится в населении под влиянием неизбежно-неудачных первых опытов, окажется роковым, и, невзирая на наилучшие намерения генерала Врангеля, земельный вопрос и на сей раз окажется камнем преткновения на пути к основной его задаче – к восстановлению России.

Особое внимание общественного мнения, как русских, так и западноевропейских кругов, привлекает в последнее время усилившаяся в Крыму программная антисемитская агитация. Безнаказанность этой агитации, сеющей рознь между отдельными частями населения, порождает представление об общем бессилии власти, а власть, не умеющую справиться с антиобщественным движением, никто поддерживать не станет. Безнаказанность этой агитации не может быть оправдана тем, что агитация свидетельствует о сложившемся общественном настроении. Общественное настроение, ведущее к человекоубийству и анархии, не может не быть подавляемо всеми ресурсами, присвоенными сильной властью. Комитет партии приветствует потому только что появившееся в печати известие об изданном генералом Врангелем приказе, коим агитация подобного рода воспрещается под угрозой наказания, независимо от сана, чина или звания виновных…

Доходящие из Крыма сведения свидетельствуют об очень тяжелом положении свободной печати. Доверие к сообщаемым из Крыма сведениям об успехах армии и о благожелательном отношении населения к принимаемым правительством мерам подрывается слухами о стеснениях, испытываемых печатью. Письма, получаемые из Крыма, указывают, что необходимая ввиду нынешних условий поддержка, оказываемая правительством газетам, распределяется весьма неравномерно, что та часть печати, которая желает сохранить свободу суждений, лишена правительственной поддержки и подвергается неосновательным преследованиям цензуры, а остальные органы печати, субсидируемые и поощряемые цензурой – а таких большинство, – весьма не полно и пристрастно отражает общественное настроение. Правительству, действующему в согласии с намеченной программой, нечего бояться гласности, не переходящей в антигосударственную агитацию, а разрешение свободной критики может только укрепить веру в искренность его намерений.

В этом смысле нельзя не пожалеть о появившемся только что приказе, коим газетам воспрещается, под угрозой наказания, общая критика правительственных мероприятий. Весьма энергичные термины этого приказа отдают всю печать на бюрократическое усмотрение представителя административной власти, воскрешая наихудшие воспоминания старого режима.

Отрицательные явления, намечающиеся в области дел церковных, справедливо привлекают к себе также всеобщее внимание.

Церковь, как организация с учением универсальным, стремящаяся охватить и проникнуть своим духом всю жизнь, частную и общественную, фактически не бывает абсолютно нейтральной и в отношении к политике. Но наряду с другими свободными духовными силами общества – наукой, литературой, искусством, имея свою собственную область видения и творчества, церковь, в случае выступления ее со своими духовно-моральными оценками в сфере государственной политики, должна помнить, что она выступает здесь в сфере, ей не принадлежащей, даже чуждой, прямым распорядителем которой является государство. И как наука, искусство, литература, применяя их критерии и истины к практической политике, выходят из пределов их собственной интимной свободы и подлежат суду государственной власти, так и церковь в ее политических экскурсах подпадает под регулирующий надзор той же власти.

Доходящие до нас известия о некоторых выступлениях церковного управления и церковных деятелей в Крыму, на темы общественные и политические, могут внушать тревогу и ставить некоторую задачу перед правительством. Со стороны особенно ясно, что эти выступления нарушают меру и такт, какими должна была бы ограничиваться церковная деятельность в чувствительной атмосфере созидающейся государственной власти.

Как показывают данные, идущие из глубины Советской России и из самого Крыма, повышенный религиозный интерес в массах и обществе тем не менее отличается там необыкновенной внутренней тишиной и скромностью. Воинственная крикливость чужда этому внутреннему тону нарастающей религиозности. Посему даже с чисто церковной точки зрения всякого рода боевые и страстные призывы проповедников и вождей церковного стада являются сами по себе неудачными, не отвечающими духовным запросам масс, нарушающими и без того с таким трудом достигаемое внутреннее равновесие и успокоение. С политической точки зрения вопрос ясен до элементарности. Преждевременное и искусственное вытаскивание, да еще не призванными к политической работе служителями церкви, на суд народных кривотолков далеко не первоочередной проблемы о форме правления в грядущей России, или тем более неприличествующее носителям евангельского знамени возбуждение вредных всегда и особенно теперь, когда разбужен человек-зверь, страстей националистической вражды – суть акты нарушения гражданского мира на территории Южно-Русского правительства, первейшей задачей коего, обусловливающей самое бытие его, и является этот мир. Не говорим уже о том крайне неблагоприятном влиянии, какое подобные факты оказывают на вторичные условия существования развития молодой русской власти, т. е. правительства наших слишком немногих союзников.

Мы твердо уверены, что правительство Юга России не разойдется с нами в этом деле ни в исходной точке зрения, ни в практическом выводе, и, с неотъемлемым правом блюстителя над всеми политическими выявлениями общественных сил и в то же время блюстителя истинной свободы самой церкви благожелательно преподаст автономному управлению последней необходимую на сей предмет директиву, внушения и предостережения, а если нужно, осуществит неизбежные пресечения. В исконной и столь характерной для русской (бывшей государственной) церкви лояльности ее иерархии и внутренней ее дисциплинированности мы черпаем уверенность, что правительству не придется в указанном направлении прибегать к какой-то крайности.

Из всего сказанного с полной очевидностью вытекает, что осуществление главной задачи, стоящей ныне перед Южно-Русским правительством, снабжения предметами первой необходимости населения и восстановления железнодорожного транспорта, не может быть осуществлено без иностранной финансовой поддержки в форме заключения займа за границей. Не скрывая от себя всех трудностей производства ныне кредитных операций от имени Южно-Русского правительства, вполне учитывая исключительно тяжелое финансовое положение большинства европейских и вне европейских государств, и в особенности Франции, где таковой заем по политическим условиям мог бы иметь наибольшие шансы на успех, мы считаем своим долгом подчеркнуть, что указанные трудности не могут считаться неопределенными. В деловых западно-европейских кругах существует полное единогласие насчет того, что столь необходимое в интересах мирового хозяйства экономическое и финансовое положение России не может иметь место без осуществленной финансовой и экономической поддержки со стороны заграницы (манифест Высшего Экономического Совета Брюссельской Финансовой Конференции). Для того чтобы такая поддержка была оказана Южно-Русскому правительству, необходимо укрепить к нему доверие со стороны западно-европейских экономических и финансовых кругов, последнее же в свою очередь зависит в значительной степени от того курса Южно-Русского правительства, которое оно возьмет в области финансово-экономической внутренней политики. Мы подчеркиваем особое значение в этом вопросе политики внутреннего управления, ибо в широких общественных и деловых западно-европейских кругах существует совершенно твердая и определенная уверенность, что возрождение России возможно только на широком демократическом фундаменте, что лишь такое Русское правительство может рассчитывать на поддержку этих кругов, которое искренне и последовательно будет проводить такую политику в жизнь. Все изложенные соображения исходят из мысли, что дело, предпринятое генералом Врангелем, должно и может еще быть доведено до благополучного конца. Они покоятся также на убеждении, что при решимости генерала Врангеля исправить замеченные недостатки найдется достаточно патриотически настроенных людей, готовых прийти к нему на помощь, где бы их деятельность не потребовалась – в Крыму или вне его. Но мы считаем своим долгом откровенно заявить, что вера в такую решимость правительства Врангеля за последнее время значительно ослабла и что правительству необходимо выявить в действиях то ценное, что было отражено в его первоначальной программе и что при осуществлении на деле было извращено.

Необходимо, чтобы проведение аграрной реформы никому не давало права думать, что восстанавливаются старые помещичьи формы землевладения; необходимо, чтобы решительными мерами против агитации, сеющей вражду между национальностями, подавлены были анархические тенденции некоторых кругов населения и восстановлено было доверие всех граждан к новой власти, устраняя ее неизбежные подчас ошибки; необходимо, чтобы церковь, очистившись от разъедающей ее человеконенавистнической агитации, приобрела должный авторитет и влияние на население, поддерживая его творческие, а не разрушительные инстинкты; необходимо рядом экономических и финансовых мер, сведенных в единообразную систему, дать почувствовать населению и его хозяйственной жизни силу государственного строя, основанного на правовых началах и на защите личной инициативы. Но прежде и главнее всего необходимо соответственным подбором лиц засвидетельствовать перед всем миром, и в особенности перед истерзанным многолетними страданиями населением России, что на смену варварскому режиму большевиков идет не повторение старых методов управления, приведших Россию к большевизму, а нечто новое. Это новое, сформулированное правильно генералом Врангелем в торжественных заявлениях, искажается на деле людьми, исполненными неискоренимых симпатий к старому строю, с которыми связана была вся их жизнь. Эти люди ненавидят всех, кто видят первопричину наших зол в ошибках старого строя, готовы извлечь урок из тяжких переживаний наших и желают строить новую Россию новыми путями – в чьих устах слово «демократия» и «свобода» являются не минутными демагогическими лозунгами, а истинными символами веры. Эти люди уверяют, что способны делать «левую политику правыми руками». Это глубокая неправда, и следовать ей, значит, вести Россию к гибели. Никакая политика не может дать положительных результатов, если она делается чужими руками. Безразлично, как именовать политику Южно-Русского правительства: левою или правою – но важно, чтобы она делалась теми людьми, которые считают эту политику своею, а не чужою. Только когда Крымская администрация будет пополнена такими людьми, восстановится и доверие к ней; только тогда поддержка правительства генерала Врангеля всеми прогрессивными кругами даст плодотворные результаты.

ГА РФ. Ф. 7506. Оп.1. Д. 15. Лл. 11–27.

Часть 4

Белое дело в России 1920–1922 гг.

(Формирование и эволюция политических структур Белого движения на Дальнем Востоке России, Русская Православная Церковь и Белое движение, антибольшевистское повстанчество 1920–1923 гг.)

«Идеология несоциалистического движения, ставшего на путь преодоления революции, должна быть определена как борьба для установления исторической преемственности национальной жизни русского народа. Идеи несоциалистического движения соответствуют внутрироссийским антибольшевистским настроениям, из которых главным и чрезвычайно важным по своей национальной сущности является Православное, религиозное движение».

Из резолюции Несоциалистического съезда во Владивостоке. 1922 г.

«Коммунизм основан на безверии и угнетении народа, и ему все его противники должны противопоставить силы, обратные безверию и угнетению; то, что поставил во главу угла Приамурский Земский Собор: Веру, Царя и Народ».

Из выступления генерала М. К. Дитерихса перед делегатами Приамурской Земской Думы. 1922 г.

В четвертой части монографического исследования содержится материал по истории Белого движения на Дальнем Востоке, а также обобщающие разделы по проблемам взаимоотношений Русской Православной Церкви и белых правительств в 1917–1922 гг., истории монархических организаций в Белом движении и антибольшевистского повстанчества в 1920–1923 гг. Дается также краткая оценка проектов по «рабочему вопросу» и «финансовому будущему» России, показана деятельность кооперативных организаций.

Раздел 1

Русская Православная Церковь и Белое движение. 1917–1922 гг

Глава 1

«Церковная власть» в политико-правовой системе.

(раздел написан при поддержке и участии иерея Михаила Бородина, настоятеля Храма в честь Казанской иконы Божией Матери Подольского благочиния (с. Товарищево).

Важнейшим аспектом политической программы Белого движения было его отношение к Русской Православной Церкви, ее роли в «противостоянии большевизму» и в области обоснования «правильности» действий белых правительств и белых армий. В современной историографии обобщающие положения истории Церкви в период «Русской Смуты» начала ХХ столетия даны в трудах протоиерея Владислава Цыпина и протоиерея Георгия Митрофанова. Здесь приводится характеристика перемен в организации иерархии управления, оценивается деятельность временных церковных управлений, созданных на белом Юге и в Сибири в 1918–1920 гг. Подборку интересных документальных материалов осуществила редакция альманаха «Белая Гвардия» (10-й номер посвящен теме «Русская Православная Церковь и Белое движение»). Выходили в свет статьи, посвященные тем или иным отдельным проблемам истории Православной Церкви на территориях белых правительств[610]. Имеются исследования, посвященные деятельности отдельных иерархов, активных участников Белого движения[611]. Тем не менее специальных монографических исследований, отражающих конкретную проблематику взаимоотношений Церкви и белой власти в годы гражданской войны, не выходило до настоящего времени в России и в Зарубежье. Актуальность данных исследований важна также потому, что от понимания взаимоотношений Церкви и белой власти зависит понимание проблемы взаимодействия Церкви и власти в России революционного периода в целом.

Немаловажное значение имеет также полная публикация документов, относящихся к работе Поместного Собора Русской Православной Церкви в 1917–1918 гг. Несомненную ценность исторического источника представляют собой воспоминания протопресвитера Российской Армии и Флота о. Георгия Шавельского, главы военного духовенства Русской Армии генерала Врангеля епископа Севастопольского Вениамина (Федченкова) и митрополита Евлогия (Георгиевского), относящиеся к периоду 1917–1920 гг. Эти источники следует считать основными среди документов мемуарного характера. Документы, отражающие особенности деятельности структур Церкви на территориях, контролируемых белыми правительствами, содержатся в периодических изданиях «Донская Христианская мысль», «Сибирский благовестник», «За Русь Святую», «Архангельские епархиальные ведомости», «Пермские епархиальные ведомости» и др. Однако наиболее полная подборка документальных свидетельств, отражающих проблемы организационной структуры церковных управлений, их создания и деятельности, содержится в двух фондах Государственного архива Российской Федерации – 140 (Главное Управление по делам вероисповеданий МВД Российского правительства), 3696 (Временное Высшее Церковное управление на Юго-Востоке России и Управление исповеданий Особого Совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России). Частично документы из фонда 3696 были опубликованы в книгах Б. Кандидова, изданных в 1920-е годы[612].

Перемены, вызванные «февральским переворотом», не могли не затронуть и положения Русской Православной Церкви. Важнейшим событием, определившим не только статус Церкви в России, но и принципы взаимоотношения Церкви и государства, стал Поместный Собор. Для понимания специфики работы Соборов в Сибири и на Юго-Востоке России в 1918–1919 гг. необходимо рассмотреть особенности созыва Поместного Собора и наиболее важные, принятые Собором решения, признанные впоследствии обязательными в политическом курсе Белого движения.

Следует отметить, что утвержденные впоследствии Собором реформы намечались еще в «синодальный период» в истории Русской Православной Церкви. Предложения по реформированию содержались в обширных «Отзывах» епископов на циркулярный указ от 27 июля 1905 г., разосланный по епархиям Святейшим Синодом. Так, например, в «Памятной записке» митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Антония (Вадковского), адресованной на имя Государя Императора и Комитета министров, содержалась просьба о созыве «специального совещания представителей церковной иерархии, с участием компетентных лиц из клириков и мирян (но без каких бы то ни было официальных представителей от государства) для выработки предложений об автономии Церкви и ее «праве на инициативу»; гарантиях свободы Церкви от возложения на нее какой бы то ни было прямой государственной или политической миссии; гарантиях свободы в управлении «внутренними делами» Церкви; предоставлении приходу статуса «юридического лица» с правом владения собственностью; допущении духовенства к участию в земской деятельности; предоставлении епископу (или епископам) одного (или нескольких) мест в Государственном Совете и прямого доступа в Совет Министров».

Основные направления преобразований, выраженные в «Отзывах», затрагивали широкий круг жизни Церкви и Российского государства. Это были: «Состав будущего Собора, т. е. в основном вопрос о том, будут ли допущены к голосованию клирики и миряне, а не только епископы…; децентрализация церковного управления; реформа центрального управления и последующее восстановление патриаршества; церковные суды и расширение их компетенции (особенно в бракоразводных делах); желательность проведения регулярных епархиальных съездов клира и мирян; вопрос об участии духовенства в общественной деятельности; роль прихода как ядра церковной жизни и его каноническое и юридическое положение; проблемы церковной собственности: приобретение, отчуждение и т. д.; богословское образование», а также сферы литургической практики и церковной дисциплины». «Широкое большинство выражало неудовлетворенность по поводу недоступности большей части литургических обрядов для массы верующих, а меньшинство предлагало перевести литургические тексты с церковно-славянского на современный русский язык; практически все епископы требовали принятия мер, направленных на то, чтобы молящиеся могли более полно участвовать в богослужении». В «Отзыве» епископа Финляндского Сергия (Страгородского) (будущего местоблюстителя Патриаршего Престола в СССР) предлагалась система избрания Патриарха: «Три кандидата на патриаршество выделяются путем повторных голосований «палаты» епископов, «нижней палаты» клириков и мирян и решением Царя. Затем Патриарх избирается по жребию». Именно эта система и осуществилась в ноябре 1917 г., когда Святейший Патриарх Тихон был сначала выдвинут кандидатом всем Собором, а затем – избран по жребию.

В постфевральской России вопросы перемен в Церкви стали весьма актуальны. 29 апреля 1917 г. Святейший Правительствующий Синод утвердил Обращение к архипастырям и пастырям и всем верным чадам Русской Православной Церкви, в котором определялись цели созыва Собора и перспективы его работы: «Давно уже в умах православных русских людей жила мысль о необходимости созыва Всероссийского Поместного Собора для коренных изменений в порядке управления Российской Православной Церкви… Происшедший у нас государственный переворот, в корне изменивший нашу общественную и государственную жизнь, обеспечил и Церкви возможность и право свободного устроения. Заветная мечта русских православных людей теперь стала осуществимой, и созыв Поместного Собора в возможно ближайшее время сделался настоятельно необходимым». По воспоминаниям члена Поместного Собора, будущего активного участника Белого движения, управляющего делами Временного Приамурского правительства С. П. Руднева, «революция взбаламутила жизнь, и везде шли перестройки и переделки. Не избегла этого, разумеется, и наша Русская Православная Церковь, в которой давно уже была осознана необходимость созыва Поместного Церковного Собора. 5 августа была упразднена должность обер-прокурора Синода, а на основе слияния Канцелярии Синода и департамента духовных дел инославных исповеданий было создано министерство исповеданий из двух департаментов (по делам Православной Церкви и по делам инославных и иноверческих исповеданий). В 1918–1919 гг. подобная модель правительственной структуры была воспроизведена на белом Юге и в Сибири[613].

Для подготовки Собора было созвано предсоборное Совещание, разработавшее (4 июля 1917 г.) «Положение о созыве Поместного Собора Православной Всероссийской Церкви». Начало его работы планировалось «в день честнаго Успения Пресвятыя Богородицы 15 августа 1917 года в богоспасаемом граде Москве». Согласно Положению в его работе предполагалось обеспечить максимальное представительство как церковных иерархов, так и мирян. В работе Собора приняли участие члены (по должности и назначению) Предсоборного совещания, а также Святейшего Синода, все епархиальные архиереи, протопресвитер Успенского собора и Российской армии и флота, Наместники-архимандриты Троице-Сергиевой, Киево-Печерской, Александро-Невской и Успенской Почаевской Лавр, настоятели, игумены Соловецкого и Валаамского монастырей, Саровской Успенской и Оптиной Введенской пустыни. Помимо «членов по должности» и «по назначению» на Поместный Собор были проведены выборы представителей в следующем порядке: десять членов «от монашествующих», десять «от единоверцев», по три от каждой из четырех духовных академий (Петроградской, Московской, Киевской, Казанской), по одному от Академии наук и одиннадцати университетов, а также пятнадцать членов от «законодательных палат» – Государственной Думы и Государственного Совета. На правах членов Собора предоставлялось право присутствовать представителям Восточных Патриархов и Православных автокефальных Церквей, а также представителям Алеуто-Американской и Японской Православных Церквей. Кроме того, были проведены особые трехступенчатые выборы, в соответствии с которыми в каждой епархии избиралась т. н. «пятерка» – двое от клира и трое мирян. Шестым членом Собора от каждой епархии становился правящий епископ (он проходил «по должности»).

Первоначально, в каждом приходе проходили избрания выборщиков от каждого прихода (в воскресенье 23 июля 1917 г. – единый день голосования для всей России, за исключением Сибири и Дальнего Востока) в количестве от четырех до шести человек (безусловно избирались настоятель и диакон приходского храма). Затем (в следующее воскресенье 30 июля 1917 г.) избиралось по пять выборщиков от каждого благочиния (благочинного округа, объединявшего несколько приходов). И наконец, 8 августа 1917 г. на избирательных собраниях, проходивших в кафедральных соборах каждой епархии, под председательством правящего архиерея, проходили выборы членов Совета от клира и от мирян. Выборы происходили на мажоритарной основе, при которой баллотировались все, получившие хотя бы одну избирательную записку. В итоге выборов, показавших практически всеобщее участие местного населения, независимо от политических взглядов, на Собор было избрано и назначено по должности 564 члена: 80 архиереев, 129 пресвитеров, 10 диаконов и 26 псаломщиков из белого духовенства, 20 монахов (архимандритов, игуменов и иеромонахов) и 299 мирян. Статус, правовые полномочия Поместного Собора, согласно утвержденному Святейшим Синодом и санкционированному Временным Правительством 11 августа 1917 г. Уставу Поместного Собора, определяли, что Собор обладает всей полнотой церковной управления «на основе Слова Божия, догматов, канонов и предания Церкви»[614].

Выборы членов Поместного Собора отразили, по существу, идею «народного суверенитета», столь характерную для России после февраля 1917 г., однако, в отличие от выборов в Учредительное Собрание, здесь не было господства политических страстей и предпочтений. Руднев заметил одну интересную закономерность избирательной «кампании»: «Когда мы ознакомились друг с другом, то невольно бросалось всем в глаза, что миряне точно сговорились: по каждой почти губернии оказались избранными из трех Членов Собора мирян: один – с высшим образованием, один – из среды среднего обывателя-горожанина с домашним или средним и один – непременно грамотный крестьянин. Было очевидно, что сам православный, а значит, чисто русский народ, когда его призвали к выборам без предварительной обработки, отдал свои голоса везде поровну – барину, горожанину и крестьянину, определяя эти понятия не по сословиям, классам, должностям, чинам или кличкам, а главным образом по образованию». И разве это было не верно для нашей России того времени? Крестьянство своей массой легко могло задавить и не дать ни одного места никому, а между тем оно, очевидно, правильно и верно учло и поняло, как лучше всего отразить русский народ во всей его совокупности на Всероссийском Соборе»[615].

Данная тенденция была во многом характерна для выборов, проводившихся на основе приходских собраний. Впоследствии считалось, что именно выборы, опирающиеся не на систему избирательных округов (как это практиковалось на выборах органов местного самоуправления), а на «традиционно русские» элементы, гораздо «жизненнее» и полнее отражают предпочтения населения. Принципиально схожая система приходского самоуправления, наделявшегося административными правами, была утверждена в качестве основы будущей российской государственности в белом Приморье осенью 1922 г.

15 августа в Успенском соборе Московского Кремля, впервые после почти 200-летнего перерыва, были отслужены соборная литургия Митрополитов Русской Православной Церкви (Митрополитом Киевским и Галицким Владимиром, Тифлисским – Платоном, Московским – Тихоном и Петроградским – Вениамином) и торжественный молебен «Всем Собором Русских Епископов», а также совершен крестный ход. На богослужении присутствовал глава Временного правительства Керенский, только что завершивший свою работу на Московском Государственном Совещании, и последний в российской истории обер-прокурор Святейшего Синода В. Н. Львов. 16 августа 1917 г. в храме Христа Спасителя состоялось торжественное открытие Собора. Были произнесены приветствия от Временного правительства (выступил министр исповеданий, будущий член белого Северо-Западного правительства, член ЦК кадетской партии А. В. Карташев) и от города Москвы (выступил городской голова, эсер В. В. Руднев).

Председателем Президиума Собора был избран митрополит Московский Тихон (Беллавин) (404 голоса против 31). Затем, по его предложению, старейший из первоиерархов Русской Православной Церкви митрополит Киевский Владимир (Богоявленский) был избран Почетным Председателем Собора. На первом («деловом») заседании Собора участвовали четыре митрополита (Киевский, Московский, Петроградский и Тифлисский), 21 архиепископ, 43 епископа и 371 член Собора. Товарищами Председателя были избраны от епископов: архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий) и архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий); от клира: протопресвитер Успенского собора Николай Любимов и протопресвитер Военного и Морского духовенства Георгий Шавельский; от мирян – профессор, князь Е. Н. Трубецкой и бывший Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко (во время второй сессии Собора, после отъезда на Дон, был заменен бывшим обер-прокурором Святейшего Синода и московским губернским предводителем дворянства А. Д. Самариным). Показательно, что из числа товарищей Председателя большинство непосредственно участвовало позднее в Белом движении. Секретарем Собора был избран член Государственной думы В. П. Шеин (позднее принял постриг, стал архимандритом Сергием), а его помощниками – управляющий канцелярией Синода П. В. Гурьев и профессор, специалист в области церковного права Н. В. Бенешевич. Собором было учреждено в общей сложности 22 отдела (на первой сессии – 15), в которых предварительно разрабатывались законопроекты, направлявшиеся на утверждение соборных сессий и затем Совещания епископов. Среди отделов в первую сессию (15 августа – 9 декабря 1917 г.) наиболее плодотворно работали отделы о Высшем Церковном Управлении во главе с епископом Астраханским Митрофаном (Краснопольским) и Издательский отдел во главе с епископом Вятским Никандром (Феноменовым).

Порядок работы Собора определялся, согласно Уставу о Поместном Соборе, на основе сочетания принципов «соборности» и главенства «священноначалия». Все вопросы, касающиеся церковных правил, как «основоположительные и правилодательные» принимались на Соборе большинством голосов, однако позднее они в обязательном порядке выносились на утверждение Епископского Совещания, состоявшего из правящих епископов. Тем самым «почти все вопросы, могущие вызвать наибольшие страсти, были, этим самым, изъяты от стараний и домогательств иметь той или другой борющейся группе большинство Собора на своей стороне, чтобы этим, как это происходит в парламентах, одержать победу и решить дело по-своему. Какое бы большинство голосов мнение ни собрало, все равно – окончательный решающий голос оставался за епископатом».

С первых же заседаний заметную активность проявила т. н. «профессорская группа», ведущую роль в которой играли представители университетов и духовных академий, а также бывшие члены Государственной Думы во главе с В. Н. Львовым, стремившиеся, по оценке Руднева, «внести в среду Соборян приемы и практику Государственной Думы – деления на партии». Однако, «в конце концов…, из этого ничего не вышло». И главную заслугу в этом имело именно Епископское Совещание, умевшее направлять работу Собора должным образом[616]. Активными участниками группы были профессор Петроградской духовной академии, один из будущих идеологов «обновленчества» и сотрудничества с советской властью Б. В. Титлинов, профессор Киевской духовной академии П. Кудрявцев, профессор А. Бриллиантов, профессор И. Громогласов. В отношении восстановления патриаршества позиция Титлинова (по его фамилии всех участников группы называли «титлиновцами»), редактора выходившего в 1917 г. при Академии «Всероссийского Церковно-Общественного Вестника» под девизом «Свободная Церковь Свободного Народа», сводилась к тезису об угрозе возрождения традиций абсолютизма, в случае избрания Патриарха, и о «невмешательстве Собора в политику».

В духе популярных в 1917 г. принципов «коллегиальности» и «демократизма» профессор Н. Кузнецов пытался доказать наличие опасности умаления «соборности» Церкви и, в частности, ограничения полномочий Синода, состоящего из епархиальных архиереев, властью Патриарха. В ответ на это протопресвитер Успенского Собора Любимов заметил, что «Синод смотрит на себя как только на исполнительный орган Собора, считает все его постановления для себя обязательными». Более глубоко идею восстановления «соборности» в надвигающихся событиях «русской смуты» выразил Ф. Д. Самарин: «Соборность не есть какая-либо внешняя норма и никакими внешними мерами не может быть осуществлена… Ею характеризуется не внешняя сторона церковного строя, а внутренняя связь между всеми членами Церкви, связь, которая может проявляться самыми различными способами… требуется… некоторая внутренняя перемена во взаимных отношениях между пастырями и пасомыми и во взгляде тех и других на церковное дело». Позднее и сам Святейший Патриарх говорил, отрицая «угрозы соборности Святой Православной Церкви»: «Не таковы теперь времена, не таковы обстоятельства, чтобы кто-либо, как бы он велик ни был и какою бы духовною силою ни обладал, – мог нести тяготу единоличного управления Русской Церковью».

Влияние происходивших в России политических перемен не могло не отразиться и на деятельности Поместного Собора. Первой реакцией на «политические события» стало обращение в связи с выступлением генерала Корнилова. 30 августа 1917 г. по благословению митрополита Московского Тихона члены Поместного Собора выехали в Троице-Сергиеву Лавру для совершения молебна «об избавлении России от междоусобной брани». В адрес Временного правительства от имени Собора была отправлена телеграмма с призывом к предотвращению кровопролития и о проявлении милосердия и терпимости[617]. Развал власти на местах и очевидный рост революционных настроений не могли найти поддержку у Собора. 27 сентября 1917 г. было заслушано заявление Харьковского отдела Всероссийского Союза земельных собственников (зачитанное бывшим членом Государственного Совета графом Олсуфьевым) о происходивших в южнорусских губерниях «незаконных земельных захватах и убийствах землевладельцев». Протоиерей А. М. Станиславский зачитал обращение от Харьковской епархии с призывом о «необходимости Собору выявить свое отношение к предстоящим выборам в Учредительное Собрание и, возможно, указать желательных кандидатов».

Несмотря на протесты группы «титлиновцев», ректор Пермской семинарии архимандрит Матфей заявил: «Собор должен и будет продолжать традицию великих русских святителей Московских. Мы – дети их – должны поступать по следам отцов и не отказываться, не отклоняться от дела улучшения и строительства русской жизни». Получив обращение раввинов Петрограда по поводу «разгромов и осквернения синагог в Галиции и Буковине» дезертирами и мародерами, Собор поручил митрополиту Тихону обратиться к Главковерху Керенскому с ходатайством о принятии мер против подобных поступков, «позорящих звание русского воина», и наказал военным священникам «в проповедях и беседах разъяснять войскам преступность кощунства и глумления над чужими вероисповеданиями»[618].

Понимая важность установления новых отношений Церкви и государственной власти, Собор определил порядок обращения к Временному правительству по поводу предполагавшихся изменений в области образования. Озабоченность Собора вызывало, в частности, постановление Временного правительства от 20 июня 1917 г., согласно которому все школы разных ведомств (в том числе и церковно-приходские, второклассные, церковно-учительские) объединялись под общим контролем Министерства народного просвещения. Предполагалось также решение о «признании необязательным обучение в школах Закону Божию». 14 июля 1917 г. Временное правительство законом о свободе совести (п.6.) гарантировало свободу «религиозного самоопределения» в возрасте 14 лет (с этого времени можно было избрать вероисповедание или не исповедовать никакой религии вообще).

На Соборе высказывалась критика по отношению к данным законодательным актам, и 28 сентября было принято решение отправить в Петроград «нарочитое посольство» в составе архиепископа Тамбовского Кирилла (Смирнова), протоиерея А. М. Станиславского, профессора Н. Д. Кузнецова и крестьянина Пермской губернии П. И. Уткина для встречи с Керенским и ходатайства об изменении принятых законоположений. Встреча с министром-председателем состоялась 11 октября 1917 г. Накануне члены «посольства» решили поставить в известность правительство «о тех решениях, которые приняты на Соборе по вопросам о церковно-приходской школе и положении Закона Божия в учебных заведениях». Керенский отказался отменить постановление об объединении управления учебными заведениями министерством и о передаче духовно-учебных заведений в ведение казны и муниципалитетов, однако согласился поддержать мнение Собора о сохранении в качестве обязательного предмета Закона Божия и скорректировать (в сторону увеличения) 14-летний возраст «религиозного самоопределения».

По возвращении в Москву проф. Кузнецов сообщил об очевидном постепенном «вступлении Временного Правительства на путь отделения Церкви от Государства». «Мы почувствовали, – говорил он, – что порвана нить между нами, и мы вступаем в новый период, который несет новые возможности и испытания. Русское Государство разрывает связь с Христовой Церковью». Показательно, что в это же время для участия в работе Предпарламента от «Союза духовенства и мирян» покинул Собор (обвинив его участников в «реакционности» и «клерикализме») проф. Титлинов. Тем не менее, по воспоминаниям Руднева, «никто не подозревал тогда, что уже у порога, «при дверех», стоит большевистская октябрьская революция, при которой Церковь ждут не только отделение от Государства, а гонения, поношения и долгая, беспощадная, чисто сатанинская вражда». Сам же Керенский во время встречи с «посольством» заявлял, что «Временное правительство… показало свое лояльное отношение к Церкви, которая пользуется самой широкой свободой. Факт созыва Церковного Собора, который никак не мог быть собран при прежнем государственном строе, с достаточным красноречием подтверждает эту мысль. Но, предоставляя Церкви полную свободу в ее внутренней жизни, правительство не может не порвать тех пут, которые мешают новому строю стать внеконфессиональным»[619].

В этих условиях по-иному стала рассматриваться перспектива восстановления Патриаршества в России. Активными сторонниками возрождения «традиционных форм» управления Церковью выступили председатель Отдела Высшего Церковного Управления епископ Астраханский Митрофан, архиепископ Харьковский Антоний и архимандрит Илларион (Троицкий), а из «мирян» – князь Г. Трубецкой, профессор В. П. Верховской, мировой судья г. Москвы и гласный городской думы В. И. Астров (брат Н. И. Астрова), генерал от инфантерии Л. К. Артамонов. Противостоя группе «титлиновцев» (церковных «либералов»), «консерваторы» члены Собора рассматривали возрождение Патриаршества в качестве важнейшего условия укрепления не только Православной Церкви, но и российской государственности. «Патриаршество необходимо нам, как религиозно-нравственный центр, как средоточие наших религиозных указаний и как могучая опора в борьбе с расшатанностью всех основ религиозной мысли и жизни», – отмечал в докладе на Соборе 6 сентября 1917 г. архиепископ Харьковский Антоний. Важную идею преемственности власти отмечал князь Г. Н. Трубецкой: «Преемником идеологии, составлявшей атрибут Царской власти в России, не может быть никто лучше и полнее, чем Патриарх… Вместо скипетра и короны, крест и хоругвь да охранят наше святое святых! И пусть хоругвеносцем наших религиозных заветов будет Русский Патриарх, как символ того, что с падением царской власти не пала Святая Русь и что не отказалась она от того, что ей всего дороже в ее прошлом».

Трубецкой вспоминал споры, происходившие на Соборе среди его участников: «Рядом со специалистами канонического права и богословия сидели и простые крестьяне, и сплошь да рядом, в самых серьезных вопросах одерживало верх мнение не людей науки, а простых смиренных крестьян. Так было, например, с вопросом о восстановлении Патриаршества, который возбуждал оживленные прения. Партия профессоров Академии опасалась усиления клерикализма. Помню, как на кафедру взошел простой крестьянин, который объяснил по-своему, почему крестьяне хотят, чтобы был Патриарх. Он сказал: «У нас нет больше Царя; нет Отца, которого мы бы любили. Синод любить невозможно, а потому мы, крестьяне, хотим Патриарха». Эти простые слова верно изобразили господствовавшее на Соборе настроение. С падением царской власти Россия лишалась реального символа народного единства. Революционный водоворот создал центробежные силы. В отдельных окраинах проявился сепаратизм. В такую минуту распада государственной власти и внешнего единства, естественно, проявилось стремление утвердить духовное единство России. Никто лучше Патриарха не мог олицетворить это последнее. В этом сказалась верная историческая традиция, ибо Церковь была той силой, которая в самом начале нашей истории помогла объединению России».

Значение восстановления Патриаршества также хорошо объяснил профессор В. П. Верховской: «Свершилось событие, имеющее в русской церковной и государственной жизни величайшую важность. Целые два столетия у Русской Церкви не было одного общего Архипастыря, не было единой живой души, которая болела бы общими скорбями и радовалась общею радостью. Не было единой священной власти, которая объединила бы в живом лице всех архиереев, все духовенство и всех верующих православных мирян. Недоставало живого молитвенника пред Богом за всю Русскую Церковь, недоставало духовника, который взял бы на свою совесть все ее многочисленные согрешения. Да и верующим не за кого было помолиться, не на кого было и понадеяться. Все расплывалось в туманное пятно целого ряда церковно-государственных учреждений… Теперь у нас есть Патриарх, и русскому сердцу стало теплей и спокойней. Мы глубоко верим, что благодать свыше, высокие дарования и горение духа нашего Отца и Архипастыря возбудят в нас наши дремлющие духовные силы и станут мощными руководителями Православной Великой России в трудном деле возрождения ее религиозно-нравственной жизни»[620].

Безусловно, решение о восстановлении Патриаршества было принято во многом под влиянием стремительно менявшейся политической и духовной обстановки в стране. 11 октября 1917 г. вопрос начал обсуждаться на пленарных заседаниях Собора. Но к 28 октября 1917 г. прения были прекращены. Начались бои московской «кровавой недели», затем обстрел Кремля с Воробьевых гор, и на Соборе стали говорить об уже начавшейся «гражданской войне». 30 октября было принято решение о прекращении прений и о переходе к выборам Патриарха. В заключительном слове епископ Астраханский Митрофан говорил: «Дело восстановления патриаршества нельзя откладывать: Россия горит, все гибнет. И разве можно теперь долго рассуждать, что нам нужно орудие для собирания, для объединения Руси? Когда идет война, нужен единый вождь, без которого воинство идет вразброд»[621]. 4 ноября Совешанием Епископов был принят принципиально важный акт, утвердивший статус восстанавливаемой власти Патриарха и Поместного Собора – Определение по общим положениям о высшем управлении Православной Российской Церкви (в редакции проф. П. Кудрявцева). Первой же статьей акта утверждалось, что «в Православной Российской Церкви высшая власть – законодательная, административная, судебная и контролирующая – принадлежит Поместному Собору, периодически, в определенные сроки созываемому, в составе епископов, клириков и мирян». Определялось «восстановление Патриаршества» и утверждалось, что «управление Церковное возглавляется Патриархом», который «является первым между равными ему епископами». Важным пунктом было также определение «подотчетности Собору» Патриарха «вместе с органами Церковного управления»[622].

Таким образом, «вертикаль власти» Русской Православной Церкви вводила канонически оправданные принципы управления, имевшие определенное сходство с системой управления, принятой в «светской» системе: разделение высших представительно-законодательной, судебной и исполнительно-распорядительной властей. Власть Патриарха становилась подотчетной Собору, что казалось многим современникам некоей «гарантией» от опасности «единоличного управления».

Ход голосования достаточно полно освещен в исторических источниках и историографии. Согласно порядку голосования, избрание Патриарха проходило в два этапа: тайным голосованием и посредством жребия (каждый Член Собора подавал записку с одним именем). После подсчета поданных записок, на основании мажоритарного принципа, составлялся список кандидатов, трое из которых, получивших большинство голосов, баллотировались уже по жребию. Избирались только «лица Священного сана». 31 октября 1917 г. прошли выборы трех кандидатов. Из 309 поданных записок архиепископ Антоний (Храповицкий) получил 159, архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий) – 148 и митрополит Тихон – 125 голосов. Следует отметить, что один из будущих активных участников Белого движения среди первоиерархов, архиепископ Антоний, получил в первом круге голосования абсолютное большинство голосов[623]. В воскресенье, 5 ноября 1917 г., после торжественной литургии в храме Христа Спасителя иеросхимонахом затворником Зосимовой Пустыни Алексием был вынут жребий с именем митрополита Тихона. Величайшее событие в истории Русской Православной Церкви свершилось. Однако торжество восстановления Патриаршества омрачала разгоравшаяся гражданская война…

Показательно отношение Собора к «междоусобной брани» в Москве. 1 ноября в Военно-революционный комитет была направлена делегация в составе митрополита Тифлисского Платона (Рождественского), архиепископа Таврического Дмитрия (Абашидзе), епископа Камчатского Нестора (Анисимова), архимандрита Виссариона, протоиерея Э. И. Бекаревича, иерея В. А. Чернявского и крестьян А. И. Юдина и П. И. Уткина. Однако добиться «примирения» не удалось, несмотря на встречу Митрополита Платона с одним из членов МВРК З. Соловьевым. Гораздо большее впечатление на делегатов произвело сочувственное отношение москвичей к их появлению на улицах. Делегаты, шедшие с крестом и иконой Святителя Гермогена, «беспрепятственно прошли» от Кремля, через позиции враждующих сторон по Тверской улице к «генерал-губернаторскому дому» (в нем размещался МВРК). По свидетельству митрополита Платона, «очень многие подходили под благословение и целовали крест, который он нес в руках».

Епископ Нестор сделал вывод, что «народ ждет крестного хода и нужно выйти с народом на общую молитву». Предложение крестного хода поддержал архиепископ Волынский Евлогий (Георгиевский), а также члены Собора Г. А. Чайкин, Т. Г. Суринов, заявившие о важности «выявить лик Христа, перед которым не устоит никакая сила». «Мы должны идти с чудными песнопениями Святой Пасхи, и вся Русь пойдет с нами… Духовенство пусть идет с крестами в руках, а мы возьмем в руки иконы…, да будем мы Священным Собором и этим приготовим путь спасения нашей дорогой Родине, которая умирает».

И только выступления членов Собора Астрова, генерала Артамонова, Юдина и Уткина, убедивших собравшихся в необходимости «незамедлительно выполнить дело избрания Патриарха, а до этого беречь Собор», остановили намерение совершить «Соборный крестный ход… вокруг того района, где происходит кровопролитие». Примечательно, что предложения о крестном ходе, как о средстве, с помощью которого можно объединить в «молитвенном противостоянии» всех противников «революции», будут неоднократно высказываться в областях, контролируемых белыми правительствами. Что касается Москвы, то здесь первый многочисленный крестный ход, на котором Святейший Патриарх благословил на Красной площади «коленопреклоненный народ», состоялся в воскресенье 26 ноября 1917 г.

Примечательны также слова Святейшего Патриарха Тихона, сказанные им 21 ноября 1917 г. в Успенском Соборе Московского Кремля, сразу после известия о том, что на него выпал жребий Патриаршества: «Патриаршество восстанавливается на Руси в грозные дни, среди огня и орудийной смертоносной пальбы. Вероятно, и само оно принуждено будет не раз прибегать к мерам запрещения для вразумления непокорных и для восстановления порядка Церковного. Но как в древности пророку Илии явился Господь не в буре, не в трусе, не в огне, а в прохладе, в веянии тихого ветерка, так и ныне на наши малодушные укоры: «Господи! Сыны Российские оставили завет Твой, разрушили твои жертвенники, стреляли по храмам и кремлевским святыням, избивали священников Твоих», – слышится тихое влияние словес Божиих: «Еще семь тысяч мужей не преклонили колена перед современным ваалом и не изменили Богу истинному». «И Господь как бы говорит мне так: иди и разыщи тех, ради коих еще пока стоит и держится Русская Земля! Но не оставляй и заблудших овец, обреченных на погибель, на заклание, овец, поистине жалких. Паси их и для сего возьми жезл сей, жезл благоволения. С ним потерявшуюся – отыщи, пораженную – перевяжи, больную – укрепи, разжиревшую и буйную – истреби, паси их по правде!» Эти слова оправдались в ближайшие месяцы патриаршего служения[624].

В каком отношении оказалась Русская Православная Церковь и сам Патриарх к начавшемуся сопротивлению большевизму, к тем «семи тысячам мужам», которые, как понимали эти его слова, «не преклонили колена перед современным ваалом и не изменили Богу истинному»? С 1920-х гг. и до сегодняшнего времени утвердились два мнения по этому вопросу. Первое было достаточно четко выражено в советской историографии, согласно которой Святейший Патриарх Тихон и «тихоновская церковь» были «сплошь контрреволюционными», «антинародными», «тесно сотрудничали с интервентами и белогвардейцами»[625]. Другое мнение, высказанное первоначально в части духовной и светской литературы Русского Зарубежья, а затем, существенно не изменившись, перешло и на страницы отечественной литературы, состоит в следующем: хотя немалая часть иерархов и священников поддерживали Белое движение и непосредственно участвовали в нем, Святейший Патриарх отказал ему в поддержке по причине его «либерализма».

Исходя из тезиса об «отказе благословить Белое движение», многие готовы утверждать, что Патриарх (правда, не сразу в октябре 1917-го) «признал правоту народной советской власти». Необходимо учитывать, что хотя Святейший Патриарх постоянно учитывал мнение Поместного Собора, а затем и Высшего Церковного Управления («Конституционный Патриарх», как называли его некоторые участники Собора), все же его личная позиция выражалась нередко независимо от соборных советов и пожеланий. Вопрос об отношении Святейшего Патриарха к советской власти нельзя отделять от общего отношения Русской Православной Церкви к тем политическим переменам, которые происходили в России во время «второй смуты». И здесь были определенные колебания, уверенность в скором «свержении советской власти» сменялась сомнениями в возможности победы белых армий.

В начале декабря 1917 г. завершилось формирование высших органов церковного управления. Было рассмотрено и принято Положение о правах и обязанностях Святейшего Патриарха и о Высшем Церковном Управлении. 7 декабря, сроком на три года, Собором был избран Священный Синод (титул Святейший теперь перешел Патриарху), а 8 декабря – Высший Церковный Совет. В Синод, состоящий из 12 членов, вошли Патриарх и Митрополит Киевский Владимир (по должности), а по избранию Собором – шесть иерархов: митрополиты Арсений, Антоний, Сергий и Платон, архиепископы Анастасий Кишиневский и Евлогий Волынский. Их заместителями были избраны архиепископы Никандр Вятский, Дмитрий Таврический, Вениамин Петроградский, Константин Могилевский, Кирилл Тамбовский и Андроник Пермский. Членами Высшего Церковного Совета (в составе 15 членов) были избраны (сроком на три года) от клира протоиерей Смоленского кафедрального Собора А. В. Санковский, протопресвитеры Шавельский и Любимов, харьковский протоиерей А. М. Станиславский и псаломщик Пермской епархии А. Г. Кудряшов. От монашествующих были избраны архимандрит Унженского монастыря Виссарион, а от мирян – профессора С. Н. Булгаков, А. В. Карташев, И. М. Громогласов, князь Е. Н. Трубецкой и П. Д. Лапин, член Собора от Черниговской епархии С. М. Раевский. Заместителями были избраны петроградский протоиерей П. А. Миртов, протоиерей П. Н. Лахотский. Членами Совета стали также профессора П. П. Кудрявцев, И. И. Соколов и Л. И. Писарев, князь Г. Трубецкой, В. И. Астров и член Государственной Думы М. И. Арефьев. Высший Совет должен был состоять из трех иерархов («из состава Синода по его избранию и по избранию Всероссийского Поместного Собора), одного монаха (из монастырских иноков»), пяти клириков и шести мирян». Председателем Синода и Совета был Патриарх.

К концу 1918 г., в результате более чем годовой работы, были приняты и опубликованы «Определения Священного Собора об управлении Православной Российской Церкви» и Приходской Устав. Тщательно проработанные законодательные акты отражали произошедшие за революционное время перемены в статусе церковной иерархии. Определение о «высшем управлении» (Патриархе и Поместном Соборе) подтверждало, что «управление церковными делами принадлежит Всероссийскому Патриарху совместно со Священным Синодом и Высшим Церковным Советом, подотчетными «о своей деятельности за между-соборный период» Всероссийскому Поместному Собору.

Епархиальное разделение, утвержденное Собором, состояло из «пяти групп»: 1) Северо-Западной (Архангельская, Варшавская, Вологодская, Гродненская, Литовская, Минская, Могилевская, Новгородская, Олонецкая, Петроградская, Полоцкая, Псковская, Рижская, Финляндская епархии); 2). Юго-Западной (Волынская, Воронежская, Донская, Екатеринославская, Кишиневская, Курская, Подольская, Полтавская, Таврическая, Харьковская, Херсонская, Холмская, Черниговская епархии); 3). Центральной (Владимирская, Калужская, Костромская, Московская, Нижегородская, Орловская, Пензенская, Смоленская, Рязанская, Тамбовская, Тверская, Тульская, Ярославская епархии); 4). Восточной (Астраханская, Владикавказская, Вятская, Казанская, Оренбургская, Пермская, Самарская, Саратовская, Симбирская, Ставропольская, Сухумская, Тифлисская, Уфимская епархии); 5). Сибирская (Благовещенская, Владивостокская, Екатеринбургская, Енисейская, Забайкальская, Иркутская, Омская, Тобольская, Томская, Туркестанская, Якутская, Северо-Американская епархии, а также Японская, Китайская и Урмийская миссии).

В числе занятых белыми армиями в 1918–1919 гг. оказались вся Сибирская (за исключением территорий иностранных государств) и почти вся Юго-Западная группы епархий, а также частично Северо-Западная и Восточная группы (в части территорий, не являвшихся «государственными образованиями» Польши, Финляндии, Прибалтийских и закавказских республик). Таким образом, на территориях белых правительств в той или иной степени должны были определиться взаимоотношения Церкви и государственной власти. Для оценки статуса состоявшихся в 1918–1919 гг. Церковных Соборов в Сибири и на Юго-Востоке России следует учесть принятое уже на третьей сессии в августе 1918 г. постановление о сохранении за каждым членом Собора этого звания впредь до законного созыва нового Собора и о праве каждого члена Собора участвовать в Епархиальных Собраниях и съездах в силу этого звания. Созываемые в белых регионах Соборы с участием в их работе членов Поместного Собора считались вполне легитимными. Примечательно, что верховный статус Патриарха, Синода и Совета признавались белыми правительствами даже в условиях невозможности осуществления непосредственных отношений. При полном отрицании всей советской и большевистско-партийной системы управления это были единственные оказавшиеся на территории РСФСР структуры, полномочия которых признавались белой властью.

Решения на заседаниях Священного Синода и Высшего Церковного Совета принимались простым большинством голосов, однако Патриарх в случаях, когда, по его мнению, принятые решения «не соответствовали пользе и благу Церкви», мог заявлять протест на заседании Синода. Если решение Синодом отклонялось, то Патриарх переносил его «на окончательное разрешение ближайшего Всероссийского Поместного Собора» или же Патриарх принимал «самостоятельное решение и приводил его в исполнение, с последующим вынесением на «окончательное разрешение» Собором. Выделенные в отдельную часть Определения «о правах и обязанностях Святейшего Патриарха Московского и всея России» отнюдь не делали его носителем единоличной власти, а лишь обозначали его полномочия в условиях обязательного взаимодействия с Синодом и Советом. Патриарх мог обращаться к ним «в потребных случаях», ввиду необходимости «попечения о внутреннем и внешнем благосостоянии Российской Церкви». Патриарх созывал Церковные Соборы и председательствовал на них, а также «сносился с автокефальными Православными Церквами по вопросам Церковной жизни во исполнение постановлений Всероссийского Церковного Собора или Священного Синода». Утверждалось, что Патриарх «является представителем Церкви перед государственной властью» и «имеет долг печалования перед государственной властью».

Патриарх обращался «ко всей Русской Церкви с учительскими посланиями и пастырскими воззваниями» и «преподавал нарочитое благословение духовным и светским лицам за их полезную для Церкви деятельность». В его обязанности входило также пастырское попечение об архиереях и «имел высшее начальственное наблюдение за всеми центральными учреждениями при Священном Синоде и Высшем Церковном Совете». Принципиально важным для белых армий было положение, согласно которому в «высшем архипастырском подчинении» Патриарха находилось «духовенство военно-морское с его Протопресвитером», который ежегодно отчитывался «о состоянии вверенного его управлению духовенства». Патриарх состоял «епархиальным архиереем «патриаршей области» (г. Москва и вся Московская епархия, ставропигиальные монастыри Российской Церкви и находящиеся «в непосредственном управлении» Патриарха «Большой Успенский собор и другие Кремлевские соборы, храмы и монастыри, Троице-Сергиева лавра»).

Статус Священного Синода (избираемого на Поместном Соборе «на между-соборный срок» (три года) из пятнадцати членов («трех иерархов из состава Священного Синода по его избранию и по избранию Всероссийского Поместного Собора, одного монаха из монастырских иноков, пяти клириков и шести мирян») определялся в следующей области «внутренней жизни Церкви»: «Вероучение, Богослужение, Церковное просвещение и Церковное управление и церковная дисциплина». В области «Вероучения» Синод осуществлял «высший надзор и попечение о нерушимом сохранении догматов веры и правильном их истолковании в смысле учения Православной Церкви, охранение текста и состава (канона) книг Священного Писания…, разрешение к печатанию книг, издаваемых по благословению Священного Синода», а также «одобрение, с вероучительной стороны, учебников и учебных пособий по Закону Божию и богословским предметам». Синод контролировал и «внешние сношения» – «через Патриарха по делам веры с другими автокефальными Церквами» и «миссионерские дела».

В области «Богослужения» заявлялось «охранение текста богослужебных книг, наблюдение за его исправным переводом…, дела касающиеся богослужебного чина». В области «Церковного просвещения» – «общее наблюдение за состоянием духовного просвещения в духовно-учебных заведениях». В области «Церковного управления и церковной дисциплины» – отчеты о состоянии епархий, «утверждение избранных на епархии архиереев в должности» и «увольнение на покой», «вызов духовных лиц на чреду священнослужения и проповедания слова Божия», «назначение начальствующих и служащих в подведомственных Синоду учреждениях», «в исключительных случаях назначение настоятелей и настоятельниц монастырей…, учреждение новых монастырей, общее руководство за монастырями и монашествующими», а также принципиально важные вопросы церковного права – «разрешение недоуменных вопросов по браковенчанию и погребению», «дела единоверия», «дела по награждению духовенства».

Синод принимал решения «общим согласием всех участвующих в заседании членов или большинством голосов». Заседания Синода считались состоявшимися в случае присутствия кроме председателя (им был Святейший Патриарх) «не менее половины членов каждого учреждения». Дела в Синоде рассматривались «по почину Патриарха», причем запросы со стороны отдельных членов Синода и Совета также «в письменной форме подаются через Патриарха».

«Круг дел, подлежащих ведению Высшего Церковного Совета», включал в себя «преимущественно внешнюю сторону церковной жизни» и затрагивал области: «Церковной администрации, Церковного хозяйства, Школьно-просветительной деятельности, ревизии и контроля и юрисконсультской части». В сфере «Церковной администрации» предполагалось «установление и изменение штатов центральных, областных и епархиальных церковно-судебных учреждений, назначение начальствующих и служащих, не состоящих в духовном сане…, учреждение церковно-археологических комитетов, древлехранилищ и утверждение их уставов, попечение об охране памятников церковной старины и развитии церковного искусства». В области «Церковного хозяйства» – «дела, касающиеся управления и распоряжения общецерковными имуществами и капиталами…, дела по отчуждению церковных имуществ, дела по назначению содержания, пенсий и пособий духовенству и лицам, служащим в церковных учреждениях…, дела благотворительные…, всякого рода дела финансово-экономического характера (по страхованию, снабжению воском, церковным вином, елеем и другими предметами церковного потребления)». В сфере «школьно-просветительной» находилось ведение духовных академий, Издательского Совета, Синодальных типографий и архива». В области «ревизии контроля» – «рассмотрение отчетов епархий…, ревизия областных и епархиальных учреждений…, отчетность в сметных суммах», а в «юрисконсультской части», помимо вопросов церковного права, «Защита интересов церковных установлений и представительство их на суде и в других государственных и общественных учреждениях, на которых по закону допускаются поверенные для представления письменных или словесных объяснений».

Соединенное Присутствие Священного Синода и Высшего Церковного Совета было полномочно решать дела «смешанного характера или особо важные». Перечень этих дел состоял из 17 пунктов, среди которых можно было бы выделить «дела по защите прав и привилегий Православной Российской Церкви…, дела по открытию приходов, требующих ассигнования из церковных средств, дела по открытию новых духовно-учебных заведений…, учреждение новых кафедр в Духовных академиях…, рассмотрение и одобрение представляемых Издательским Советом и другими равноправными с ним церковными учреждениями планов церковно-издательской деятельности…, наблюдение за строго православным и художественным направлением церковного искусства – зодчества, иконописи, пения и прикладных искусств». Вопросы назначений на те или иные должности, финансовые вопросы также были в компетенции объединенного присутствия Синода и Совета («составление предварительного списка кандидатов на должности начальствующих центральных учреждений Православной Российской Церкви, как то: Канцелярии Священного Синода, Канцелярии Высшего Церковного Совета, Учебного Комитета, Училищного Совета… назначение начальствующих лиц духовного сана в учреждения, подведомственные Высшему Церковному Совету…, рассмотрение отчета о деятельности Священного Синода и Высшего Церковного Совета…, дела об учреждении сметы доходов и расходов по церковным учреждениям». В компетенции объединенного присутствия было также «всякое дело, которое Патриарх, Священный Синод или Высший Церковный Совет признают нужным перенести на соединенное заседание, ввиду его важности или для придания большей авторитетности церковному решению».

Важнейшее значение для понимания особенностей отношения Церкви и белой власти имели и те принципы, на которых должны были строиться отношения между Церковью и государственной властью согласно принятому «Определению Священного Собора о правовом положении Православной Российской Церкви». В нем утверждалось: «Православная Российская Церковь… занимает в Российском Государстве первенствующее среди других исповеданий публично-правовое положение, подобающее ей, как величайшей святыне огромного большинства населения и как великой исторической силе, созидавшей Российское государство», «Православная Церковь в России в учении веры и нравственности, богослужении, внутренней церковной дисциплине и сношениях с другими автокефальными церквами независима от государственной власти и, руководясь своими догматико-каноническими началами, пользуется в делах церковного законодательства, управления и суда, признаются Государством имеющим юридическую силу и значение, поскольку ими не нарушаются государственные законы», «Государственные законы, касающиеся Православной Церкви, издаются не иначе, как по соглашению с церковной властью», «Глава Российского государства, министр исповеданий и министр народного просвещения и товарищи их должны быть православными», «Во всех случаях государственной жизни, в которых государство обращается к религии, преимуществом пользуется Православная Церковь», «Православный календарь признается государственным календарем», «Двунадесятые праздники, воскресные и особо чтимые Православною Церковью дни признаются в государстве неприсутственными днями», «Свобода исповедания и проповедования православной веры, равно и свобода православного богослужения ограждаются государственною властью. Посему под страхом уголовного наказания воспрещаются: 1) публичное поношение и поругание учения православной веры, предметов религиозного почитания и священно-церковнослужителей ее; 2) осквернение мест богослужения и религиозного почитания; 3) насилие и угрозы для отвлечения из Православия», «Во всех светских государственных и частных школах воспитание православных детей должно соответствовать духу Православной Церкви; преподавание Закона Божия для православных учащихся обязательно как в низших и средних, так и в высших учебных заведениях, содержание законоучительских должностей в государственных школах принимается на счет казны», «Удовлетворение религиозных нужд членов Православной Церкви, состоящих в армии и флоте, должно быть обеспечено заботой государства; каждая воинская часть должна иметь православное духовенство», «Священнослужители, монашествующие и штатные псаломщики свободны от воинской и других личных натуральных повинностей. Служащие в учреждениях церковных пользуются правами государственной службы», «Имущество, принадлежащее установлениям Православной Церкви, не подлежит конфискации или отобранию, а самые установления не могут быть упраздняемы без согласия церковной власти»; «Православная Церковь получает из средств Государственного казначейства по особой смете, составляемой высшим церковным управлением и утверждаемой в законодательном порядке, ежегодные ассигнования в пределах ее потребностей, представляя отчетность в полученных суммах на общем основании»; «Установления Православной Церкви, пользующиеся в настоящее время правами юридического лица, сохраняют эти права, а установления, не имеющие их или вновь возникающие, получают таковые права по заявлению церковной власти».

Отдельным Определением Собора устанавливались правила «о единоверии». Отмечалось, что «Единоверцы суть чада Единой Святой Соборной и Апостольской Церкви, кои с благословения Поместной Церкви, при единстве веры и управления, совершают церковные чинопоследования по богослужебным книгам, изданным при первых пяти русских патриархах, – при строгом сохранении древнерусского бытового уклада…, в единоверческих церквах и обителях должно строго сохранять древнее пение и древний чин службы; начальствующие обители и причты церквей не должны допускать изменения древнего чина». Единоверческие приходы не отделялись уже от состава православных епархий и управлялись «по определению Собора или по поручению правящего архиерея особыми единоверческими епископами». Епархиальные архиереи должны были «иметь такое же архипастырское попечение о религиозной жизни единоверческих приходов, как и о приходах православных». На одинаковых правах, как и в Российской Православной Церкви, действовали приходские собрания и приходские советы, происходило назначение на все священнослужительские и церковно-служительские места. «В целях благоустроения и укрепления единоверия» единоверцы могли собираться на епархиальные, окружные и всероссийские съезды под председательством архиерея, указанного Святейшим Патриархом и Священным Синодом. Положения, уравнивавшие единоверцев и членов Российской Православной Церкви, отмечали не только право перехода единоверческих приходов (при решении 4/5 полноправных прихожан) в православные, но и обратно православных в единоверческие. В случае разного личного исповедания брачующихся венчание совершалось в единоверческой или православной церкви «по взаимному соглашению». Единоверцы могли беспрепятственно обучаться в православных школах и училищах с «беспрепятственным соблюдением уставов и обычаев своих приходов». С согласия епархиальных архиереев предполагалось учреждение единоверческих кафедр (Охтенской в Петроградской епархии, Павловской в Нижегородской епархии, Саткинской в Уфимской епархии и Тюменской в Тобольской епархии).

Определение Собора о епархиальном управлении устанавливало полномочия наиболее важной «части Православной Российской Церкви», «управляемой епархиальным архиереем». Именно епархии фактически выполняли наиболее активную роль в контактах Церкви и белой власти, в особенности в Сибири, на Дальнем Востоке и Юге России. Нельзя сказать, однако, что подобное епархиальное разделение было единственным оптимальным вариантом церковного управления. Во время последних заседаний третьей сессии Собора (5 и 6 сентября 1918 г.) обсуждался доклад митрополита Казанского Кирилла (Смирнова), предложившего разрешить вопрос о создании планировавшихся еще c XVII века митрополичьих округов. Одной из причин их введения считалась перспектива разделения прежде единой России фронтами начинавшейся гражданской войны (к сентябрю 1918 г. Поволжье, Урал, Сибирь, Дальний Восток, Север России, Кубань и Дон уже контролировались антибольшевистскими правительствами). Епархиальные и благочиннические округа считались небольшими по территории и согласование действий духовенства в этих границах было недостаточным. Благодаря настойчивости митрополита Кирилла его доклад был принят за основу для разработки соответствующих законоположений, возлагавшихся уже не на Поместный Собор, а на Высшее Церковное Управление. Данный проект остался неосуществленным. Тем не менее идея создания новых структур управления, объединяющих несколько смежных епархий, отдаленных, в силу гражданской войны, от высшей церковной власти, отразилась в создании Высших Церковных Управлений на территориях белого Юга и Сибири в 1918–1919 гг.[626].

Митрополичьи округа остались в проекте, и главной единицей местной церковной власти оказалась епархия. Можно отметить, что проекты децентрализации церковного управления выдвигались еще в 1905–1906 гг. Согласно «Отзывам» епископата, направленным в Святейший Синод, «создание митрополичьих округов должно дать Церкви большую независимость и, с другой, позволить ввести в практику регулярную соборность, неосуществимую на всероссийском уровне («Отзыв» епископа Никанора Пермского)». Митрополит Флавиан Киевский выделял следующие положения в пользу децентрализации: «Епархии, связанные между собой только через центральное управление в Санкт-Петербурге, фактически отделены одна от другой и не способны разрешать местные пастырские вопросы; Соборность должна быть восстановлена прежде всего в церковных округах; существующая централизованная бюрократия присвоила себе власть, которая по каноническим основаниям принадлежит епископам округа, встречающимся соборно; реформа даст возможность создать более мелкие и многочисленные епархии (в каждом уезде) и потому позволит епископам быть настоящими пастырями их паствы, а не недоступными высшими администраторами».

Итоговое определение Поместного Собора о епархиальном управлении устанавливало полномочия наиболее важной «части Православной Российской Церкви», «управляемой епархиальным архиереем». Границы епархии устанавливались «высшей церковной властью», а в ее пределах действовал особый епархиальный суд. Органы епархиального управления должны были руководствоваться «Священным Писанием, догматами Православной Веры, канонами Святых Апостолов и Святых Отец», а также «действующими церковными законами и законами государственными, не противоречащими основам церковного строя». Епархия, в свою очередь, разделялась на благочиннические округа, также разделявшиеся на несколько приходов. «Для утверждения и распространения Православной веры» в епархии создавались «миссии, братства и общества» под непосредственным руководством епархиального архиерея, действовали «духовно-учебные заведения, церковные школы и иные епархиальные учебные заведения». В каждой епархии имелся свечной завод и «иные церковно-хозяйственные учреждения».

Епархиальный архиерей «по преемству власти от Святых Апостолов» являлся «предстоятелем местной Церкви, управляющий епархией при соборном содействии клира и мирян», и в его компетенции было больше административно-распорядительных, хозяйственных полномочий, чем у Святейшего Патриарха, деятельность которого в значительной степени сосредотачивалась на «духовном окормлении» и взаимодействии с верховной государственной властью. Считалось, что подобные пределы полномочий епархиальных архиереев – прямое следствие нежелания подавлять «местную самостоятельность» (во многом по аналогии с популярными в 1917–1918 гг. идеями развития местных, национальных автономий). Его исполнительно-распорядительные полномочия не могли подменяться епархиальными собраниями, которые лишь «содействовали» епископу, но не имели права заменять его власть.

Должность епархиального архиерея была выборной. На специальных собраниях, состоящих из «архиереев округа», «клира и мирян епархии», проводились выборы по списку кандидатов. Избрание было пожизненным (и осуществлялось по мажоритарной системе квалифицированным большинством (получивший не менее 2/3 голосов утверждался затем высшей церковной властью). И только «в исключительных и чрезвычайных случаях» допускалось «назначение и перемещение архиереев высшей церковной властью» или по решению церковного суда (в «заграничные миссии» архиереи назначались Священным Синодом). Кандидаты «из лиц, не имеющих епископского сана», «из монашествующих» должны были быть не моложе 35 лет. Архиереи получали «преимущественное право почина и направляющее руководство по всем сторонам епархиальной жизни», и особенно в области духовного образования, а его единоличная власть выражалась тем, что «без согласия епархиального архиерея ни одно решение органов епархиального управления не может быть проведено в жизнь».

Епархиальное собрание, заменявшее дореволюционные Духовные консистории, выражало идеи «соборности» и «коллегиальности» на местном уровне и «составлялось из представителей клира и мирян в равном числе, избираемых на три года». «Правящий архиерей» получал право «законодательной инициативы» (как и Святейший Патриарх применительно к Синоду и Совету) внесения на рассмотрение очередных и чрезвычайных собраний «вопросов для обсуждения». Делегаты епархиальных собраний избирались особыми окружными собраниями («из всех членов клира и такого же числа мирян, избираемых приходскими собраниями»). Показательно, что членами епархиальных собраний не могли быть «не исполнившие в течение года христианского долга исповеди и Святого Причастия» и «опороченные по суду Церковному». Не менее половины клириков должны были быть «в пресвитерском сане». Не менее одного представителя входило в совет «от каждого» духовно-учебного заведения. Епархиальное собрание избирало действующий на постоянной основе епархиальный совет, суд и составляло «правила и инструкции в развитие и применение общих правил и постановлений Православной Российской Церкви». Помимо этого, собрание «решало вопросы миссионерского характера (об открытии новых миссионерских пунктов…, организации кружков проповедников», заботилось о работе «правильной сети учебных заведений низших и средних, курсов – воскресных и вечерних, постоянных и периодических, библиотек, читален и других учреждений, имеющих своей задачей проведение христианских начал в жизнь и сознание народа».

В «церковно-просветительной» области собрание заботилось «общим наблюдением за благосостоянием духовно-учебных и церковно-просветительных заведений епархий, как в учебно-воспитательном, так и в экономическом отношении», принимало решения о денежном содержании служащих этих учреждений. Хозяйственно-финансовая деятельность собрания касалась «общего заведывания свечным заводом, эмеритальными и похоронными кассами», управления епархиальной типографией» и «разрешения всех вообще экономических вопросов местного характера». Решения на собрании принимались простым большинством голосов, за исключением вопросов, связанных со значительными финансовыми расходами (для этого требовалось квалифицированное большинство). Правящий архиерей мог опротестовать решение собрания лишь перед «высшей церковной властью». На постоянно действующей основе (на шесть лет) в епархии создавался епархиальный Совет, состоявший из «выборных членов» (пять человек, из которых не менее двух – в пресвитерском сане, остальные «из клириков и мирян, известных своей религиозной настроенностью и преданностью») и выполнявший исключительно «административно-распорядительные функции». В ведении Совета были дела «о распространении и охранении Православной веры, о сооружении и благоустроении церквей, о духовенстве, о приходах, о церковном хозяйстве и дела епархиальных учреждений и обществ». Осуществление судебных полномочий в рамках семейного права также предполагало решения епархиального Совета.

Благочиннический округ (следующая категория местного церковного управления), границы которого устанавливались епархиальным собранием, управлялся благочинническими собраниями. Данные собрания разделялись на пастырские (в их работе участвовали священники округа по должности, решая вопросы «общепастырского служения», настоятели мужских монастырей) и общие (в них участвовали «все наличные члены причта округа», а также миряне – «члены приходских советов, по избранию последних»). Общие собрания принимали на себя, в частности, «заботы о благоверии и единообразии церковного богослужения», «обсуждение годовых отчетов о религиозно-нравственном состоянии округа», «обсуждение предположений… о борьбе с расколом, сектантством и неверием, обсуждение церковно-школьного дела», обсуждение возможности открытия новых приходов, «дела благотворительности» и др. Исполнительным органом благочиннического собрания является благочинный с состоящим при нем благочинническим Советом (в него входили председатель благочинный, двое членов клира (один из них пресвитер) и двое мирян). Благочинного избирали на собрании тайным голосованием на мажоритарной основе.

Члены совета из мирян «должны быть из лиц, известных религиозно-нравственным настроением и преданностью Церкви». Благочинный осуществлял «ближайшее руководство и указания духовенству округа в его служебной деятельности», осуществлял сбор налогов, заботился «об удовлетворении религиозных потребностей верующих в приходах, не имеющих временно священнослужителей», «наблюдение за ремонтом и постройкой Церквей округа». Совет осуществлял «общее руководство и наблюдение за порядком и правильным течением религиозной жизни в пастырской деятельности в приходах округа», утверждал финансовую смету округа, рассматривал «жалобы и недоумения между причтами, отдельными членами причтов, а также между причтами и прихожанами», «размежевание и разграничение в спорных случаях церковных земель», «утверждение в должности церковных старост в бесспорных случаях и определение на места просфорен»[627].

Но главной первичной ячейкой системы управления в Русской Православной Церкви становился приход. Согласно утвержденному Собором Уставу, приход становился не только иерархической, административно-хозяйственной, но и духовно-просветительной и общественной единицей. В этом также состояло его значение для Белого движения, в политической программе которого права прихода расширялись до элемента низовой единицы самоуправления (решения Приамурского Земского Собора 1922 г.). Положение о православном приходе было утверждено Собором 7 апреля 1918 г. и стало своеобразным «ответом» на провозглашенный большевистским Совнаркомом принцип полного отделения Церкви и государственной власти и фактического противопоставления советской власти и Церкви. Именно через возрождение приходской жизни военно-политическое руководство Белого движения (как будет показано далее) стремилось получить необходимую поддержку своему политическому курсу.

По воспоминаниям князя Г. Трубецкого, «тесное общение епископов, клира и мирян на Соборе» отразилось в проведении «назревших преобразований первой ячейки церковной жизни – прихода. Под гнетом тяжелых испытаний в недрах приходов, особенно в больших центрах, закипела жизнь. Люди, вчера еще между собой незнакомые, сплочивались в тесный союз под руководством своего священника. Не только забота о храме, но целый ряд других функций духовной и материальной взаимопомощи стал осуществляться приходами… Приходы объединяются в общий союз, представляющий внушительную моральную силу и сыгравший… серьезную роль в деле защиты Патриарха». В Москве в августе 1918 г., в условиях начинающейся политики «красного террора», Совет приходов решил создать некое подобие «охраны Патриарха» из 18 человек, обязанных в случае угрозы жизни Святейшему Патриарху ударить в набат в любой ближайшей церкви, и «по этому знаку все церкви должны начать звон, духовенство и прихожане со всей Москвы соберутся крестным ходом и идут туда, где будет Патриарх»[628].

Первая же статья утвержденного Собором приходского устава определяла, что «приходом называется общество православных христиан, состоящее из клира и мирян, пребывающих на определенной местности и объединенных при храме, находящееся в каноническом управлении епархиального архиерея, под руководством поставленного последним священника-пастыря». Прихожанами признавались «все православные, живущие в пределах прихода и сохраняющие живую связь с храмом». Границы приходов определялись Высшим Церковным Управлением. Однако не только формальное объединение территорией создавало подлинную приходскую жизнь. Прихожане были обязаны «участвовать в богослужении (пении), исповедоваться и принимать Святые Таины, соблюдать посты и, главное, содействовать благосостоянию храма и прихода, участвовать в благотворительности, религиозно-нравственном просвещении и взаимопомощи».

Устав отмечал как «священную обязанность прихожан» заботиться «о благоустроении и охране» приходского храма, являвшегося «святынею прихода» («имуществом храма» считалось само «здание храма», «движимое и недвижимое имущество, пожертвованное на благоустроение храма», «свечная прибыль, кружечные сборы» и все, что «жертвуется «в пользу» или «собственность» храма»). Следовало также заботиться «о материальном содержании причта». Приход и приходской храм получали статус «особых юридических лиц».

Административные признаки приходского управления отмечались в таких пунктах, как обязанность прихожан обращаться к своему приходскому священнику за исполнением всех треб, обязательная запись всех прихожан и их семейств в «особую приходскую книгу» (хотя, под очевидным воздействием событий «русской смуты», при которых смена места жительства становилась обычным явлением, устав предусматривал, что «при переезде в другой приход настоятелем храма дается выпись из приходской книги для предоставления тому приходу, в который переходит православный»). В составе прихода числились также «храмы приписные и кладбищенские, а также молитвенные дома и часовни». Предполагалось содержание из средств прихода, епархии, казны, частных благотворителей и общественных организаций. Приходские книги велись бессрочно, и в них содержались записи о «звании и роде занятий» членов прихода», времени рождения и крещения, «бытия у исповеди и Святого Причастия», венчания, кончины, времени переселения и выбытия из прихода.

Управление прихода осуществлялось «под руководством архиерея», настоятелем прихода, но обязательно «совместно с членами причта и церковным старостой и при участии прихожан». Избрание и назначение членов причта контролировал архиерей, но выдвигало приходское собрание. И на низовом уровне принципы коллегиальности соблюдались. Собрание созывалось не менее двух раз в год для «обсуждения и решения приходских вопросов, распоряжения приходскими капиталами и имуществом, надзора за всеми приходскими учреждениями и для установления самообложений». В собрании могли участвовать «все прихожане обоего пола, достигшие брачного возраста и ведущие самостоятельное хозяйство, решающим же голосом пользуются только достигшие 25 летнего возраста». Тем самым признаки активного избирательного права мало чем отличались от права выборов в органы местного самоуправления. Треть членов собрания ежегодно переизбиралась. Решения принимались простым большинством голосов, но утверждались епархиальным архиереем. Показательны были причины лишения избирательного права: «лица, грубо нарушившие благочиние в храме или на собрании; лица, имеющие предосудительный образ жизни или занятия». Не обладавшие «цензом оседлости» («незаписанные в приходскую книгу и живущие в приходе менее года»), а также «уклоняющиеся от исповеди и Святого Причастия», «осужденные за преступления» и «лица, состоящие в открытом сожительстве без церковного брака», не допускались к участию на собраниях и советах. Строительство и ремонт приходских храмов, управление и распоряжение храмовым и приходским имуществом и капиталами осуществлялось приходскими Собранием и Советом. При кафедральных соборах («один из храмов в каждом епархиальном городе») могли создаваться особые Соборные Советы, состоявшие из членов клира, соборного старосты и выборных членов Совета, избираемых Епархиальным собранием, под наблюдением епархиального архиерея.

Приходское собрание избирало на три года церковного старосту и его помощника, а «для ведения церковно-приходских дел и заведывания приходским имуществом», также на три года, избирался «исполнительный орган» – приходской совет, состоявший из всех членов причта, церковного старосты и мирян «обоего пола в числе по усмотрению приходского собрания, но не менее числа членов причта» (соблюдение равенства голосов мирян и причта). В сельских приходах, состоявших «из многих приписанных деревень», каждая деревня направляла своего представителя в состав Совета. Возглавлялся Совет настоятелем храма, но его товарищем мог быть избран мирянин. Заведывание приходской кассой осуществлял избираемый Советом казначей (им мог быть и староста).

На членов Совета возлагались обязанности «помогать священнику и духовному отцу в исполнении его пастырского долга», «прекращать домашними средствами вражду и злобу между прихожанами в самом зародыше, как недопустимые в христианской общине, бороться со злом и вносить умиротворение в семейную и общественную жизнь прихожан, наблюдать за юношеством, его нравственностью и провождением времени по праздникам; принимать меры к ограждению прихожан от распространения вредных в религиозном и нравственном отношении книг, брошюр, листов; ограждать православных от лжеучений». В приходах предполагалось открытие школ, приютов для сирот, богаделен, яслей, библиотек и читален. Все эти направления работы были весьма актуальны в условиях развития гражданской войны и общего «падения нравов» в годы русской Смуты, однако их выполнение было возможно только в случае определенной политической стабильности и при поддержке со стороны государственной власти.

Отдельная глава Устава была посвящена «просвещению и воспитанию православного населения в духе Православной веры и Церкви Христовой», что считалось «одной из важнейших задач прихода». Программы обучения в церковно-приходских училищах основывались на стандартах, утвержденных министерством народного просвещения. Обучение Закону Божию проводилось приходским священником. Отдельным пунктом отмечалась необходимость создания приходской библиотеки «не только из богослужебных книг, но и из нужных для клира, в целях расширения и углубления богословских познаний его, и из книг, полезных для прихожан, религиозно-нравственного и церковно-исторического содержания».

Таким образом, просветительская часть приходской деятельности отнюдь не должна была ориентироваться на литературу «революционного содержания». Большие перспективы для ведения пропагандистской работы белыми правительствами открывались благодаря пункту о создании т. н. «летучих библиотек» «для снабжения сел и деревень таким чтением, которое составляло потребность времени». «Летучие библиотеки» состояли бы «из листовок, брошюр и книжек, которые бы отвечали на все современные и духовные запросы народа». Эти издания библиотечек «совершали кругооборот» по селам и деревням прихода и «постепенно возвращались» к священнику, «который, заменяя их новыми брошюрами и листками, опять будет направлять в селения».

Устав предусматривал «для большей успешности в деле достижения религиозно-нравственных и церковно-общественных целей» создание Союзов приходов, объединявших несколько епархиальных приходов. Почетным председателем Союза приходов был местный епархиальный архиерей, а викарные архиереи состояли почетными членами Союза. Союз приходов также управлялся союзным Собранием и союзным Советом. Общее Собрание состояло из настоятелей приходов и домовых церквей и избиралось сроком на год и объявлялось правомочным при участии в нем трети членов. В компетенции Общего собрания были дела о финансовых вопросах Союза приходов, условиях приобретения приходского имущества, утверждение годовых отчетов Союза приходов. Союзный Совет занимался предварительным обсуждением вопросов, выносимых на Союзное Собрание, утверждал годовой отчет Союза, разрешал финансовые вопросы[629].

Приходской устав можно было считать наиболее разработанным из числа всех определений, разработанных Собором. Однако на территориях белых правительств положения приходского устава были разработаны в большей степени, чем это предполагалось Поместным Собором 1917/1918 гг. Здесь следует уже перейти к оценке деятельности церковных управлений на территориях, занятых белыми правительствами, их отношений с церковными иерархами, того развития основных законоположений Поместного Собора 1917–1918 гг., которое происходило в 1918–1922 гг. Подводя итог работе Собора в оценке деятелей Белого движения, уместно привести слова князя Г. Трубецкого: «Всероссийский Церковный Собор положил начало обновлению нашей церковной жизни. Важны те новые формы, которые он выработал, но еще важнее дух, который одушевлял членов этого Собрания и который был как бы предвестником общего религиозного подъема. Собор наметил вехи, установил программу, – осуществление ее впереди. Необходимо, прежде всего, заложить самую малую ячейку – приход, который должен лечь в основу церковной пирамиды. Не менее нужно завершение приходской жизни оживлением епархии, приближением епископа к своей пастве, установлением между ними живой непосредственной связи, как это было в древней Церкви… Для этого требуется дробление существующих обширных епархий, умножение их числа. И всему этому двигателем и будителем должен быть периодически собирающийся Поместный Собор. Конечно, это лишь внешние рамки. Они получают весь свой смысл только изнутри, озарившись пламенем любви и веры».

Также показательна оценка работы Собора самим Святейшим Патриархом Тихоном. В Слове, сказанном за праздничной трапезой по поводу окончания 3-й сессии Поместного Собора (9 (22) сентября 1918 г.), он отметил «характерную особенность» «работы Церковного строительства» – «восстановление Патриаршества», на которое «возлагается много упований не только церковных, но и гражданских». Единство, неразделенность пастырской и архипастырской деятельности – это основа служения Патриарха. «Не прошло и года, как восстановлено у нас Патриаршество. Оно еще не скала, а быть может, только небольшой камень, но от нас зависит сделать его твердым и могучим оплотом для нашей родной Церкви. Конечно, это дело долгих лет и многих лиц, но здесь важнее и нужнее всего дружная, любовная, совокупная работа архипастырей… «Да будем союзом любве связуеми». Христос посреди нас»[630].

Однако разделение в условиях гражданской войны становилось все более и более реальным. В течение лета 1918 г. происходило постепенное установление антибольшевистской власти на Востоке России (в Поволжье, Сибири и на Дальнем Востоке). К осени 1918 г. здесь уже сложились структуры управления Временного Сибирского правительства и Комитета Членов Учредительного Собрания. В отношении к Православной Церкви никаких специальных законов данными правительствами не принималось. С одной стороны, это можно было объяснить тем, что в Москве еще продолжал работу Поместный Собор и многие епархиальные проблемы не должны были решаться без согласования со Святейшим Патриархом и Священным Синодом. С другой стороны, Временное Сибирское правительство, и в особенности Комуч, еще не уделяло должного внимания возможному сотрудничеству Церкви и государственной власти, оставаясь в целом на позициях политического курса Временного правительства 1917 г., ориентировавшегося на автономное развитие государственной и церковной жизни.

В то же время нельзя не отметить, что в одном из первых постановлений Сибирского правительства (4 июля 1918 г.) все декреты, изданные Совнаркомом, были признаны «актами незаконными, а потому ничтожными». Следовательно, и декрет Совнаркома о свободе совести, церковных и религиозных обществах от 23 января 1918 г. признавался ничтожным[631]. С санкции Временного Сибирского правительства 21–23 июля 1918 г. было проведено судебное расследование обстоятельств мученической кончины епископа Тобольского и Сибирского Гермогена (Долганова), а 2 августа при непосредственном участии военной и гражданской администрации Тобольска, членов городской думы после крестного хода состоялось его торжественное погребение в Софийском кафедральном соборе[632]. В Сибири и на Дальнем Востоке в полном объеме была восстановлена церковно-приходская жизнь. Вместе с тем не принималось еще специальных решений, направленных на сближение Церкви и государственной власти. Фактически только с осени 1918 г., в то время, когда на Востоке России прекратились военные действия и сформировалась власть Уфимской Директории, назрела необходимость не только упорядочения системы управления Церкви, но и определения взаимоотношений между Церковью и новой, белой властью. Примечательны, в частности, слова епископа Омского и Павлодарского Сильвестра (Ольшевского), обращенные к прибывшим в Омск членам Директории 9 октября 1918 г.: «Братие!.. К великому горю всех верующих людей, бывшие доселе представители власти, вопреки заветам нашей тысячелетней истории, не только не призывали Божие благословение на величайшее по важности свое служение, но в своих государственных актах даже избегали сего Святейшего Имени. Бывшие перед сим власти явили собою прямое богоборство и нераздельное с ним человеконенавистничество… Вместо них мы видим ныне представителей Всероссийской Верховной власти и нераздельного с ними воинства с головами, склоненными перед честным знаменем Креста Христова, ожидающими молитв и благословения Святой Церкви. Это уверяет нас в том, что государственная жизнь наша вступает в свое здоровое русло. Поэтому от всей души мы приветствуем высокочтимых представителей Всероссийской Верховной власти и вождей христолюбивого воинства. Мы с умилением сердца вместе с ними вознесем молитву ко Господу о том, да укрепит Он наши силы в борьбе с врагом внутренним и внешним, да дарует Он мудрость в устроении жизни общественной и государственной»[633].

Трудно судить о степени личной воцерковленности отдельных членов Директории, но новая Всероссийская власть поддержала созыв Сибирского Церковного Совещания (неофициально именовавшегося также Сибирский Поместный Собор), состоявшегося в Томске в первой половине ноября 1918 г. Его почетным председателем был избран старейший из присутствовавших иерархов митрополит Казанский и Свияжский Иаков (Пятницкий), а председателем – епископ Симбирский и Сызранский Вениамин (Муратовский). Состав участников был немногочисленным и представлял в основном духовенство и преподавателей духовно-учебных заведений Поволжья, Урала и Сибири (Казани, Симбирска, Екатеринбурга, Уфы, Омска, Томска и Красноярска). Выборов на Совещание не проводилось, а представительство на нем определялось наличными архиереями, главами епархий Востока России, а также 26 членами Всероссийского Поместного Собора.

Цель созыва Совещания определялась так: «Среди… государственного и общественного распада, среди самых гонений нерушимо стояла в нашем многострадальном Отечестве Святая Православная Церковь. Среди общего распада она, Матерь наша, одна устояла… Творческие силы Церкви проявили себя в созванном летом 1917 года Поместном Всероссийском Церковном Соборе… Продолжающаяся ныне гражданская война сосредоточена по линии всего Приуралья. Вследствие этого Сибирь и весь Восток Православной России оказался отрезанным от Москвы и пребывающих в ней Всероссийского Святейшего Патриарха и при нем Высшего Церковного управления. Прекращение общения со Святейшим Патриархом для нас началось с мая месяца настоящего года, и неизвестно, когда оно может быть восстановлено… Посему, после взаимного обмена мнениями, архипастыри и члены Всероссийского Священного Собора из епархий, освобожденных от советской власти, решили в наиболее удобном месте собраться… и так создалось Томское Соборное Совещание»[634].

Сибирское Совещание приняло принципиально значимые Положения, определившие взаимоотношения между Церковью и всероссийской властью. Главным было Положение о Высшем Временном Церковном Управлении (ВВЦУ), принятое 6 ноября 1918 г. Данным Положением учреждалась новая структура, полномочия которой определялись как «сношения с Государственной Властью и разрешение неотложных и недоуменных вопросов, в особенности в деле строительства Церковно-приходской жизни». Территориально Управление (в составе двух епископов, двух пресвитеров и двух мирян из состава членов Всероссийского Церковного Собора) распространяло свою власть на «епархии, свободные от советской власти», однако это никоим образом не означало некоего «разрыва» со Святейшим Патриархом, Синодом и Высшим Советом. Первым же пунктом Положения подчеркивалось, что отношения между Церковью и властью в белой Сибири должны основываться на положениях, разработанных Собором 1917/1918 гг.: «В вопросе об отношении Церкви к Государству Совещание стоит на точке зрения, какая выражена в определении Всероссийского Собора». Отдельно отмечалось, что ВВЦУ «прекращает свои полномочия с момента восстановления сношений с Святейшим Патриархом, которому и отдает отчет о своей деятельности». Определенным признаком преемственности с Поместным Собором было признание полноправного участия в его работе членов Всероссийского Поместного Собора, оказавшихся на Востоке России.

Согласно Положению посредником между властью и Церковью был Председатель Управления, устанавливавший прямые отношения с «Высшей Государственной Властью» (или через особо уполномоченного из состава ВВЦУ). При этом должность председателя была не постоянной, а определялась должностью «Епархиального епископа того города, где пребывает возглавляемое им Церковное Управление». Соответственно, местопребыванием ВВЦУ являлся «тот город, в котором находится резиденция Временного правительства (Директории)».

В ноябре 1918 г. таким городом мог быть только Омск, и, следовательно, архиепископ Омский Сильвестр (Ольшевский) должен был возглавлять Управление. Однако отдельным пунктом определялось, что ВВЦУ само должно решить вопрос с резиденцией, во избежание излишних трудностей при переезде из Омска в другой город. В состав ВВЦУ, помимо архиепископа Омского и Павлодарского Сильвестра (Ольшевского), вошли также архиепископ Симбирский и Сызранский Вениамин (Муратовский), епископ Уфимский Андрей (Ухтомский), протоиерей, профессор богословия Томского университета, известный своими трудами по философии и библейской истории Я. Я. Галахов, протоиерей Владимир Садовский, будущий глава Министерства исповеданий Российского правительства, профессор Томского университета, доктор церковного права П. А. Прокошев и профессор Казанской Духовной Академии, доктор истории Церкви Л. И. Писарев. Их заместителями были избраны епископ Красноярский и Енисейский Назарий (Андреев), епископ Екатеринбургский Григорий (Яцковский), законоучитель Красноярской учительской семинарии протоиерей Василий Тюшняков, преподаватель Красноярской духовной семинарии, кандидат богословия И. В. Фигуровский. Формально, «для постоянного присутствования в Церковном Управлении», было достаточно двух епископов, одного пресвитера и одного мирянина. Остальные присутствовали по выбору председателя. Предполагалось также участие в работе членов Совещания – епископа Златоустовского Николая (Ипатова), епископа Тобольского Иринарха (Синеокова-Андреевского). При Высшем Церковном Управлении учреждался также Центральный Свечной Комитет, а также и Центральная Церковная казна, «сосредотачивающая все капиталы общецерковного значения, как то: сметные ассигнования правительства, свечные и кружечные сборы»[635].

Не менее важным, в условиях гражданской войны и приоритета военных методов руководства над гражданскими, становилось установление отношений Церкви с белыми армиями. Специфика гражданской войны, как военно-политического противостояния, широкий социальный состав белых армий, участие в Белом движении различных социальных групп и слоев населения приводили к необходимости разъяснительной работы по обоснованию политического курса, лозунгов, программ Белого движения непосредственно в армии. Совещание приняло решение об «учреждении должности Главного Священника Сибирской армии – впредь до восстановления связи с Военным Протопресвитером» (каковым продолжал считаться Протопресвитер Георгий Шавельский). В целях усиления пропаганды в войсках военному духовенству, штатные должности которого были восстановлены во всех частях Сибирской армии, рекомендовалось «устройство периодических собраний под председательством епархиальных либо викарных епископов и организация деятельной борьбы с распутством, сквернословием, большевизмом и другими разрушительными антихристианскими явлениями современной жизни путем усиленных религиозных занятий, лекций и наставничества солдат». Считалось особенно необходимым «в беседах, сохраняя такт, избегая политиканства, выяснять ложь большевизма и других подобных анархистских учений и их гибельность для России». Военное духовенство белых армий вообще гораздо быстрее определилось в своем отношении к важности ведения антибольшевистской работы в войсках.

Во исполнение указаний Совещания Главным Священником Сибирской армии протоиереем Алексеем Русецким 13 декабря 1918 г. было написано пастырское обращение к военному духовенству, в котором отмечалось: «Военные священники… должны помнить, что Церковь Православная переживает времена чрезвычайные, что представители ея – Архипастыри и Пастыри подвергаются гонениям, жесточайшим мучениям и даже смерти за Веру Христову, что Православная Церковь стала, как в первые века Христианства, воинствующей и должна поэтому выступить во всеоружии своей духовной мощи на борьбу с врагами Христовой Веры. Но… нам нужно твердо верить, что все успехи наших врагов ничтожны и временны, что эти успехи явились следствием оскудения духа нашей молодой армии; укреплению ее веры в помощь Божию, в правоту своего дела, в свои собственные силы, для чего необходимо нам самим укрепить эти чувства и передать их в молодые, восприимчивые сердца молодых воинов». Поэтому протоиерей «усерднейше просил всех военных священников Сибирской армии усугубить свою пастырскую работу о поддержании бодрости духа в молодой армии». Для этого требовалось «в первую очередь восстановить, где это еще не восстановлено, утреннюю и вечернюю молитвы; возможно чаще посещать окопы, казармы и все места расположения воинских частей со словами утешения, мира и любви; возможно чаще вести задушевные беседы с гг. офицерами и солдатами; возможно чаще совершать Богослужения: Всенощные, Литургии, Молебны, Акафисты и пр., не стесняясь ни местом, ни временем, ни количеством молящихся; в беседах, сохраняя такт, избегая политиканства, выяснять ложь большевизма и других подобных анархических учений и их гибельность для России; раскрыть опасность упадка духа воинов, для чего самим быть примером мужества, стойкости и воинской дисциплины».

Протоиерей Алексей Русецкий стремился ревностно оградить интересы армии, что вызвало, например, известную речь на Соборном Совещании 22 ноября 1918 г., когда в ответ на упреки епископа Томского и Алтайского Анатолия (Каменского) в том, что военное духовенство повинно в «развале фронта» в 1917 г., обвинил в этом политиков в тылу. Примечательно, что по требованию протоиерея Алексея Русецкого в Омске и Екатеринбурге был запрещен к показу фильм по повести Л. Н. Толстого «Отец Сергий». Внимание к нуждам православного воинства отнюдь не означало забвения инославных и иноверных воинов. В воинских частях, гарнизонах служили католические священники и лютеранские пасторы. ВВЦУ и ведомство исповеданий утвердили тексты «клятвенных обещаний» (присяги) Российскому Государству и Правительству не только для православных, старообрядцев, но и для католиков, лютеран, мусульман и иудеев.

В феврале 1919 г. Главным Священником Российской армии и флота (Восточного фронта) ВВЦУ избрало протоиерея Александра Касаткина, участвовавшего еще в русско-японской войне. Задачу для более чем двух тысяч военных священников в армии Колчака он определял так: «Укрепить веру солдат в Бога и Промысел Божий, озарять их души светом евангельской истины, развивать в них чувство любви к истерзанной Родине и преданности долгу, вдохновлять их на подвиги великие и всячески помогать им в деле освобождения Родины от врагов, повергших ее в небывалый позор, бедствия и нищету». В мае 1919 г. военный министр утвердил Положение о Главном Священнике Армии и Флота, в соответствии с которым ВВЦУ избирало, а Верховный Главнокомандующий утверждал кандидата на данную должность. Главный Священник назначал благочинных гарнизонов и дивизий, ходатайствовал о награждении духовных лиц, проводил дознание по делам подчиненных священников, принимал решение о финансировании военного духовенства[636].

Но наиболее важными вопросами, как и на Всероссийском Поместном Соборе 1917/1918 гг., обсуждавшимися на Сибирском Церковном Совещании в Томске, стали пути организации церковно-приходской жизни. На заседаниях 11–14 ноября были одобрены Положения о приходе и церковно-приходской деятельности. Первым пунктом новых положений утверждалась твердая преемственность от Приходского устава: «Устав о приходе, выработанный Московским Поместным Собором, как нормальный для организации приходов, немедленно ввести в практику приходской жизни». И лишь «в каждом отдельном случае», с обязательного «разрешения местного Епископа и под его ответственностью», допускались «изменения и дополнения, не противные духу Соборного Положения о приходе». Более того, ВВЦУ обязывалось массово отпечатать принятый Поместным Собором Приходской устав. Дополнения Томского Совещания относились прежде всего к приходской деятельности в рамках создания Союза приходов, что в целом соответствовало толкованию статьи 17 Приходского устава, согласно которой «положение о Союзах приходов (принятое Собором) является примерным», и «по постановлению Общего Собрания Союза в устав Союза могут быть внесены, с утверждения епархиальной власти, изменения и дополнения».

В развитие данного положения на Епархиальные Советы возлагалась обязанность «безотлагательно организовать Приходские Советы, объединив их в особом Общеепархиальном Союзе приходов, имея в виду, что сплоченные приходы сейчас совершенно необходимы как в церковной, так и в государственной жизни». Союзы приходов уже проявили себя как структура, готовая к участию не только в религиозной, но и в общественной жизни. На прошедших выборах в городскую думу Уфы из 102 избранных гласных 30 входили в Союз приходов, покровителем которого был епископ Уфимский Андрей (Ухтомский).

Правда, при этом отмечалось, что «приходские союзы должны быть совершенно беспартийными, сохраняя исключительно церковное и религиозное направление. Имея в виду освобождение новых территорий, а также предстоящие выборные кампании во Всероссийское и Сибирское Учредительные Собрания, Собор предлагает всем приходским организациям и советам держаться единой программы, единого избирательного списка»[637].

Очевидное стремление опереться на низовую ячейку церковной организации в целях укрепления авторитета «белой государственности» было отражено в дополнениях к Приходскому уставу. При этом в своей «общественной или общегосударственной деятельности» Епархиальные Союзы приходов должны были оставаться «строго внепартийными, сохраняя церковное и исключительно деловое направление». Низовая инициатива в деятельности приходов предполагала их взаимодействие при создании единой приходской структуры, «тесное общение» Союзов приходов, выраженное «в обмене своими постановлениями на общих собраниях, изданиями, воззваниями и пр.». Предполагалось проведение общих конференций представителей Союзов.

Союзы приходов не должны были чуждаться и общегосударственной деятельности, намечалось их участие в «выборах в Общесибирские и Всероссийские учреждения» с едиными «программой и избирательным списком». Также активно приходское духовенство призывалось и к сотрудничеству с земско-городским самоуправлением, что не должно было тем не менее привести к «нарушениям соответствующих канонических правил», поскольку «преимущество» отдавалось все же «своим приходским организациям – для всестороннего влияния Церкви на жизнь». «Епархиальным Начальствам» предписывалось «строго разграничивать круг обязанностей сельских обществ и приходских собраний» и вменялось в обязанность озаботиться своевременным ведением «приходской книги», записавшиеся в которую гарантированно получало право голоса на приходских собраниях. Положение содержало примечательный, в условиях растущего атеизма, пункт о «введении епитимийной дисциплины», согласно которому «основным правилом церковной жизни должно быть каноническое требование деятельного участия в церковной молитве и вообще в жизни Церкви и ее верных чад».

Значимость принятых в Томске дополнений к Приходскому уставу подтверждалась также тем, что Совещание вышло с инициативой ходатайства перед «Всероссийским Правительством о принятии им Приходского Устава на положении Гражданского закона». Таким образом, помимо дополнительного признания Временного Всероссийского правительства (Уфимской Директории и Совета министров) Всероссийской властью подчеркивалась важность уравнивания значимости церковного и общегосударственного законодательств. Предложенное Поместным Собором предоставление приходам прав юридических лиц предполагало соответствующие обращения в регистрационные комитеты при окружных судах (согласно законодательству Временного правительства от 1917 г. о порядке регистрации общественных организаций).

Немаловажное значение приобретало также утверждение форм освещения деятельности Церкви. В официальном отчете о работе Совещания отмечалось, что, «считаясь с крайней необходимостью церковно-общественного органа, Собор решил приступить к изданию при Высшем Церковном управлении печатного еженедельного журнала «Сибирский Благовестник» в двух частях – официальной и неофициальной». Позднее архиепископ Сильвестр отмечал необходимость сделать издание более соответствующим потребностям проповеднической работы в войсках и среди населения. Однако из-за недостаточного финансирования и редакционных трудностей вышло только два номера «Благовестника». В августе 1919 г. началось издание альманаха «За Русь Святую», но по своему содержанию он в большей степени был направлен на военную аудиторию[638].

Согласно Определению Поместного Собора от 28 сентября 1917 г., ВВЦУ поручалось добиться от правительства утверждения прав Церкви на движимое и недвижимое имущество у храмов, монастырей, церковно-приходских школ, православных приходов и «других церковных организаций» (что принципиально противоречило политике советской власти, направленной на лишение Церкви имущественных прав). При этом подчеркивалось, что, согласно Определениям Всероссийского Поместного Собора, «имущество, принадлежащее установлениям Православной Церкви, не подлежит конфискации или отобранию, а сами установления не могут быть упразднены без согласия Церковной Власти». Также отмечалось, что имущества Церкви не подлежат налогообложению, «если эти имущества не приносят дохода путем отдачи их в аренду или внаем».

Приходская жизнь не чуждалась и хозяйственной деятельности. Было принято предложение обратиться к военной администрации с просьбой освободить от постоя и передачи под казармы помещения духовно-учебных заведений. Положение, принятое в Томске, предполагало «развитие приходских обществ потребителей», создание приходских кооперативов, на средства которых следовало «содержать духовенство, свои приходские школы, приюты, богадельни и пр.».

Показательное значение имел пункт Положений, предусматривающий необходимость укрепления православной нравственности, развитие миссионерской деятельности, и в этом Церковь также могла рассчитывать на правовую и финансовую поддержку от белой власти: «В целях оздоровления православной паствы Церковно-приходские Советы, заботясь о всестороннем воспитании народа в религиозно-нравственном отношении, должны иметь попечение о надлежащей подготовке увеселений и зрелищ в своем приходе, чтобы не происходило для верующих соблазна, а виновных в сем соблазне привлекать к законной ответственности». Епархиальные архиереи должны были озаботиться восстановлением миссионерской деятельности и «для более широкого и быстрого осуществления принятых Московским Поместным Собором и Томским Совещанием Положений, и для скорейшей организации приходов отправлять имеющихся в распоряжении Епархиальной Власти опытных руководителей в устроении церковной жизни».

Кроме того, ВВЦУ поручалось добиться от правительства выделения бюджетных средств на ведение в церковных приходах «метрикации населения» (выдача свидетельств общепризнанного образца о рождении, венчании, кончине). За счет «государственных пособий» должны были создаваться т. н. «переселенческие приходы», актуальность образования которых для обширных пространств Сибири и Дальнего Востока была более чем актуальной. Предполагалось задействовать в миссионерской, проповеднической работе (особенно в сельских приходах) сотни священников, оказавшихся в Сибири, вынужденных оставить свои приходы из-за начавшихся гонений на Церковь в Советской России. И если «Правительство не сможет или не пожелает дать содержание духовенству от казны», то следовало предложить Епархиальным Управлениям настаивать всемерно на содержании духовенства самим населением, по возможности не ниже той нормы, какая предположена Священным Собором.

В то же время Епархиальным Преосвященным следовало поддерживать (на общегосударственном уровне, через Управление Государственных сберегательных касс) политику социального страхования, страхования жизни у «малоимущего крестьянства, а равно и духовенства». Для этого предполагалось в полном объеме возобновить деятельность Приходских Сберегательных касс (на основе Устава 1916 г.), обслуживавших как крестьян, так и местное духовенство.

Взаимодействие Церкви и государственной власти на Востоке России не ограничивалось образованием ВВЦУ. Со своей стороны Совет министров занимался созданием координирующей структуры, вопрос о полномочиях которой также был предметом обсуждения Томского Совещания. Такой структурой стало специально созданное Министерство вероисповеданий.

С докладом о нем выступил ставший впоследствии главой данного ведомства профессор Прокошев. Будучи специалистом по церковному праву, он предполагал учреждение в составе правительства структуры, схожей по целому ряду полномочий с обер-прокурором Святейшего Правительствующего Синода, хотя саму эту должность «как представителя бюрократических тенденций, подавляющих начала соборности Церкви, создавать и не должно». Обоснованием подобного решения было мнение о необходимости государственной поддержки Церкви, в частности в вопросах финансирования. Как специалист по церковному праву, Прокошев полагал, что правительство и Церковь обязаны также согласовывать позиции в отношении принимаемых законодательных постановлений, одинаково затрагивающих интересы светской и духовной власти («правовое положение духовенства», «разработка законопроектов, касающихся Церкви»). Прокошев подтверждал, что «высшая Церковная власть» принадлежит «Патриарху, Синоду и Высшему Церковному Управлению», а Государственная власть и Церковь «могут сноситься друг с другом помимо министра, через Патриарха или особых уполномоченных».

Но наиболее емко позиция будущего главы ведомства отражена в следующих словах официального отчета Томского Совещания: «Церковь призывает к делу спасения Государства, и посему Государство Русское не может отделить от себя спасающую его Церковь, которой оно должно предоставить первенствующее положение». Данный тезис представлял собой, по существу, развитие положений, принятых Всероссийским Национальным Центром в качестве фундаментальных основ еще в 1918 г. (т. н. проект Основных законов Российского государства): «Первенствующая в Российском государстве вера есть исповедуемая большинством населения России христианская Православная кафолическая восточного вероисповедания… Православная Церковь в России, как национально-историческое вероисповедание преобладающего большинства коренного населения государства, естественно, занимает первенствующее среди всех других исповеданий публично-правовое положение. Это первенство находит свое внешнее выражение в том, что во всех актах государственной жизни, в которых власть обращается к религии, преимуществом будет пользоваться Православная Церковь, точно таким же преимуществом будет пользоваться Православный Церковный календарь… В качестве положения о Православной Церкви в Российском государстве правительство признает все постановления Определений чрезвычайного Всероссийского Священного Собора, касающиеся строя церковного управления, отныне автономного. Глава Православной Русской Церкви Патриарх Московский и Всея России и возглавляемый им Всероссийский Церковный Собор признаются государственной властью полномочными представителями всей Православной России».

Таковой была и принципиальная позиция большинства политических деятелей Белого движения. Схожие принципы декларировала и Омская конференция кадетской партии (21 мая 1919 г.). Подчеркнув обязательность «бережной заботливости Русского Государства о Православной Церкви, искони верной хранительнице исторического бытия и духовного лика России», кадеты признали за государством также «обязанность обеспечения правового положения всех разрешенных законом религиозных вероисповеданий на территории России»[639].

Церковное Совещание в Томске не приняло каких-либо решений по созданию Министерства вероисповеданий, ограничившись благодарностью докладчику, приемом информации «к сведению» и указанием на то, что утверждение штатов государственных учреждений – компетенция Совета министров. Однако в вопросе о форме взаимодействия ВВЦУ было категоричным. Никакого возрождения ведомства, подобного обер-прокуратуре Синода, быть не должно. Четко и определенно изложил свое отношение к роли и месту Министерства исповеданий глава ВВЦУ архиепископ Сильвестр в интервью газете «Правительственный вестник», опубликованном 7 января 1919 г.: «Я не могу мыслить иначе, чем мыслит Святая Церковь в лице Поместного Собора. Собор же Церковный наличие такого органа мыслит. Орган такой нужен. Государство не может не сноситься с Церковью, но какой орган – это для Церкви вопрос не существенный. Дело в том, что орган, устанавливающий взаимоотношения между Церковью и государством, нужен не столько для Церкви, сколько для государства, ибо Церковь при современном ее строе, в котором выдержана вся полнота соборности и автономии, может входить в сношения с государственной властью непосредственно через своего представителя, которым является Святейший Патриарх или лицо, им для таковых сношений уполномоченное, а во Временном Высшем Церковном Управлении – его Председатель. И все дело, в сущности, сводится к установлению такой формы взаимоотношений между правительственной властью и Церковью, которая соответствовала бы достоинству как той, так и другой… Мы не мыслим себе представительства интересов государства по типу бывшей обер-прокуратуры Святейшего Синода. Такое представительство в современном строе не должно иметь ни места, ни применения. То государственное учреждение, которое будет ведать церковными делами, не мыслится нами как обладающее исключительными полномочиями в отношении церковной жизни; что же касается функций его как органа контролирующего, то контролю в расходовании средств государством мы подлежим на общих основаниях, защите законов – также; так что представитель государства является участником лишь в разрешении тех специальных дел, в которых интересы Церкви и государства соприкасаются, каковые вопросы правовые и вопросы государственного пособия на дела церковные. Само собой разумеется, что о вмешательстве государства в область чисто церковного управления, как это имело место прежде, не может быть и речи».

На вопрос корреспондента о том, допускалось ли подобное вмешательство, владыка Сильвестр ответил, что ему известно, что «первоначально Министерству исповеданий предполагалось, помимо отдела контрольного, придать и отдел административных назначений. Это та же идея обер-прокуратуры Святейшего Синода, но только в измененном виде, и, конечно, такое положение дел для нас совершенно неприемлемо, как неприемлема мысль о причислении Православной Церкви к ведомству МВД. Последнее положение уже совершенно неприемлемо как не отвечающее достоинству Церкви». Нужно отметить, что проект о подчинении ВВЦУ Министерству внутренних дел даже не дошел до обсуждения на Церковном Совещании.

В свою очередь Прокошев (в том же интервью) развивал идею о насущной необходимости создания, наравне с ВВЦУ, ведомства исповеданий. Главной причиной считалась необходимость «утишить разбушевавшееся море народных страстей, сдержать центробежные силы, разрывающие Русь, и помочь спасти Русскую государственность. Участие Церкви в моральном, а через это и в политическом самоутверждении России не противоречит принципам правового государства». В многоконфессиональном правовом государстве, считал Прокошев, должен признаваться принцип не «всем поровну», а «каждому свое». Поэтому положение Православной Церкви не может не быть «первенствующим», ведущим («ту Церковь, к которой принадлежит большинство населения… Государство должно ставить выше»). Подозрения в простом восстановлении обер-прокуратуры Синода Прокошев считал несостоятельными уже по той причине, что в «синодальный период» единоличное право Обер-прокурора всегда подавляло коллективное право Святейшего Синода.

В новых условиях, никоим образом не стремясь к изменениям определений Поместного Собора, следовало добиться, чтобы ведомство исповеданий было защитником интересов Церкви перед властью, в частности, в области статуса церковного имущества, наделения приходских советов правами юридического лица, возбуждением уголовного преследования за кощунственные деяния, надругательства над святынями и др. При этом Прокошев считал, что принятие любого закона, затрагивающего интересы Церкви, следует предварительно согласовывать с «высшей церковной властью». Прокошев был уверен в поддержке своего проекта в Совете министров. Возможно, учитывалось и то, что сам премьер-министр П. В. Вологодский был сыном священнослужителя[640].

Таковы были основные результаты Томского Церковного Совещания в ноябре 1918 г. Как можно заметить, они никоим образом не противоречили решениям Поместного Собора в Москве. Развитие законоположений и определений, относящихся к приходу и созданию ВВЦУ, также не нарушали соборного единства Русской Православной Церкви ни канонически, ни юридически. Положения о приходских Союзах лишь усиливали общественное значение данных структур, предусмотренных соборным Приходским уставом, а Церковное управление имело лишь временные функции, подотчетные Святейшему Патриарху и Священному Синоду.

Совещание приняло основополагающие документы об отношениях Церкви и власти за несколько дней до «переворота 18 ноября». Российское правительство, возглавляемое Верховным Правителем адмиралом А. В. Колчаком, не отвергало преемственности от Временного Всероссийского правительства и официально подтвердило свою готовность соблюдать и поддерживать законоположения в отношении Русской Православной Церкви, определенные Поместным Собором 1917/1918 гг. 3 марта 1919 г. Прокошевым был подан доклад в Совет министров, обосновывавший необходимость законодательного подтверждения определений Собора со стороны Российского правительства. Правовой коллизией, с точки зрения главы ведомства исповеданий, выступало так и не исполненное предрешение о созыве Собора, согласованное с Временным правительством (постановление от 11 августа 1917 г.), в соответствии с которым предполагалось «предоставить открывающемуся 15 августа в Москве Поместному Собору Всероссийской Церкви выработать и внести на уважение Временного Правительства законопроект о новом порядке свободного самоуправления Русской Церкви».

Так как Собор завершил свою работу 9 сентября 1918 г., Временное правительство было низложено в октябре 1917 г., а Совет Народных Комиссаров не имел никакого отношения к утверждению определений Собора и всероссийской властью не признавался, то принять решение следовало уже правительству Колчака. Прокошев отмечал, что «в основу нового церковного строя положено начало Соборности» как «единения и гармонического сотрудничества в церковно-общественной работе всех элементов церковного общества: иерархии, клира и мирян, каждого – в меру его канонического значения», – и особенно выделял тот факт, что «не только епископату, но и широким кругам церковной общественности – представителям клира и мирян – Соборными постановлениями предоставлено непосредственное и деятельное участие в церковно-общественной жизни и в церковном управлении на всех его ступенях…; существенно преобразуется и управление епархиальное, в том же духе Соборности и церковной общественности… Существенно реформирована и поставлена на новые основания и организация благочиннических округов – в смысле привлечения мирян на благочиннические собрания в благочиннические советы».

Особый акцент Прокошев делал на Приходском уставе: «Православный приход признается самостоятельной церковно-общественной единицей. С организацией приходских собраний, приходских Советов и других учреждений приходских приходская жизнь становится на новые демократически-общественные основания. Все члены церковного общества привлекаются к постоянному в ней участию». «Все Соборные постановления, – продолжал профессор, – кроме «Определения о правовом положении Православной Церкви», представляющего формулировку воззрений Собора на нормальные отношения Церкви и Государства и его пожеланий в этой области, – относятся по своему существу к области внутренней церковной жизни, составляющей сферу свободного самоопределения Церкви, и по содержанию своему не противоречат ни началам государственного законодательства, ни государственной целесообразности».

Подчеркнуто демократичными представлялись напоминания Прокошева о том, что церковные преобразования обсуждались еще в законодательных органах Российской империи: «Эта коренная реформа всего строя церковной жизни сверху донизу, на новом истинно каноническом начале Соборности отвечала не только потребности, давно ясно и болезненно сознаваемой церковно-общественными кругами, но и настойчивому, неоднократно выраженному желанию законодательных палат – Государственной Думы и Государственного Совета». Исходя из этого, Прокошев ходатайствовал об утверждении Правительством решений Поместного Собора (поскольку таковые «не противоречат ни началам государственного законодательства, ни государственной целесообразности»), особенно актуальных в отношении создания Епархиальных Советов и Приходского устава с дополнениями, сделанными Томским Совещанием (полное же решение «вопроса об отношении между Церковью и Государством» принадлежало «только будущему Национальному Учредительному Собранию»). Подтверждалась недопустимость каких-либо изменений в выработанных Собором определениях («без сношений со Святейшим Патриархом и полномочными органами Центрального Церковного управления»), а также то, что ВВЦУ, «несомненно, не признает себя управомочным вносить какие-либо изменения в текст Соборных определений»[641].

Ходатайство Прокошева увенчалось успехом. Постановлением Совета министров от 19 августа 1919 г. было решено: «Временно, впредь до установления в законодательном порядке взаимоотношений между Церковью и Государством, предоставить Епархиальным Советам, заменившим собой Духовные Консистории, и приходским общинам руководствоваться выработанными для них на Всероссийском Церковном Соборе в Москве уставами… с теми дополнениями, которые сделаны были к приходскому уставу Томским Соборным Совещанием осенью 1918 г.[642].

На Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке в 1918–1919 гг. поддержка Церковью власти Колчака была безусловной. Глава ВВЦУ архиепископ Сильвестр был духовником адмирала (сохранилось несколько писем владыки к Верховному Правителю), привел его и министров к присяге на церемонии открытия в Омске присутствий Правительствующего Сената 31 января 1919 г. ВВЦУ была принята особая формула поминовения власти на богослужениях. Согласно ей «следовало поминать на Богослужениях Высшую государственную власть и ея воинство» следующим образом: «Богохранимую Державу Российскую, Благоверное Правительство и Христолюбивое воинство». На ектениях, великом входе следовало «поминать сначала Святейшего Патриарха и церковную власть, а затем Державу и власть гражданскую, при молебнах же многолетие возглашать прежде гражданской власти, а потом церковной». Упоминание «Благоверное Правительство» не следует понимать как некую попытку «уравнивания» с Царской властью (форма поминания в Российской Империи: «Благочестивейшего, Самодержавнейшего Великого Государя Императора Николая Александровича всея России»). По определению православной догматики поминание «благоверный» означало «исповедующий истинную веру, правоверный, православный» и считалось «постоянным эпитетом князей, царей, епископов». «Благоверное Правительство» в общепринятом каноническом сочетании могло означать исповедание православной веры представителями белой власти и главой правительства[643].

Но не только новая формула поминания белой власти была установлена ВВЦУ. Во исполнение определений Поместного Собора от 18 апреля 1918 г. Управление приняло 25 февраля 1919 г. постановление об обязательном «возношении в храмах за богослужением особых прошений о гонимых ныне за Православную веру и Церковь и о скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках», а также о «совершении торжественных молений: поминального об упокоении со святыми усопших и… благодарственного о спасении оставшихся в живых».

ВВЦУ также подтверждало решение «установить во всей России ежегодное молитвенное поминовение в день 25 января или в следующий за сим воскресный день (вечером) всех усопших в нынешнюю лютую годину исповедников и мучеников» и «установить в понедельник второй седмицы по Пасхе во всех приходах, где были скончавшие жизнь свою за Веру и Церковь исповедники и мученики, крестные ходы к местам их погребения, где совершать торжественные панихиды с прославлением в слове священной их памяти». Первая «заупокойная литургия по новым священномученикам и мученикам» была отслужена в Москве, в со-служении участников Поместного Собора, самим Святейшим Патриархом Тихоном 31 марта 1918 г. Показательно, что решение Поместного Собора 1918 г., подтвержденное ВВЦУ, было формально подтверждено и в современной России, когда специальным Определением Архиерейского Собора в 1992 г. было установлено совершать празднование Собора новомучеников и исповедников Российских 25 января (ст. ст.) каждого года или в ближайшее воскресенье после него. К ноябрю 1918 г. архиепископом Сильвестром был составлен список погибших священнослужителей, который за первый год советской власти включал 500 имен «зверски замученных священников» и 20 «бесчеловечно убитых епископов»[644].

Государственная власть стремилась поддерживать Церковь. Ежемесячно на расходы ВВЦУ, несмотря на то что Управление не входило формально в состав правительства, выделялось свыше 30 тысяч рублей. Казной были удовлетворены и запросы, связанные с выполнением священнослужителями регистрационно-правовых актов («метрикации населения»). Церкви возвращались все изъятые большевиками ценности и имущества, а в начальных и средних учебных заведениях восстанавливалось преподавание Закона Божия. 14 августа 1919 г. Прокошев направил на рассмотрение Совета министров ходатайство «об отпуске из средств Государственного Казначейства пособия на содержание православного и инославного духовенства». В нем снова подчеркивалась важность сотрудничества Церкви и государственной власти: «Православная Церковь должна почитаться Национальной Святыней Русского народа. Неоспоримо то великое значение, какое имела и имеет она в истории Русского Государства и в жизни Русского народа… И в настоящее время распада Русского Государства Церковь служит объединяющим национальным звеном для разрозненных частей России. Духовенство же Православной Церкви по-прежнему является проводником в народе христианского просвещения, национальных чувств и идей и здоровых государственных понятий. Не даром оно терпит такие жестокие гонения со стороны советской власти».

Однако подобное главенствующее положение Православной Церкви в стране не подкреплялось, по мнению Прокошева, необходимой материальной поддержкой со стороны казны. Если в «синодальный период» духовенство получало установленное ежегодное содержание, то в условиях гражданской войны и развала государственности оно вынуждено жить лишь на «доброхотные даяния прихожан за требы и хлебные сборы», что «неудовлетворительно во всех отношениях». «Способы эти, заставляя духовенство брать за требы и таинства, стоять с протянутой рукой, назначать таксу и т. п. – не соответствуют святости пастырского дела и унизительны для достоинства пастырей, причиняя им нравственные страдания». Поэтому казна могла и должна была выделить целевое ежегодное обеспечение жалованием архиереев, иереев и причта на всех территориях, которые находились под контролем Российского правительства.

Аналогичное содержание следовало, по мнению Прокошева, выплачивать также духовенству римско-католическому (19 приходов на территории Урала, Сибири и Дальнего Востока в 1919 г.) и евангелическо-лютеранскому (13 приходов). После того как целостность Российского государства будет восстановлена, следовало, по предложению Прокошева, ежегодно согласовывать размер государственных расходов между Священным Синодом и министерством финансов[645].

Показательно, что в позиции Прокошева уже не было стремления ставить Церковь под контроль государственной власти, рассчитывая на право финансирования, как это было во времена «синодального периода». Напротив, налицо была заинтересованность в поддержке Церкви, признании ее самостоятельности и в то же время желание оказать поддержку духовенству в надежде на плодотворное взаимодействие в общем деле возрождения разрушенной русской государственности.

Что же касается правительства, то создание в его составе Главного управления по делам вероисповеданий (таким стало официальное наименование ведомства, о котором был сделан специальный доклад на Томском Совещании) представляло собой политико-правовое развитие идей Министерства исповеданий Временного правительства, преемственно принявшего делопроизводство упраздненной в 1917 г. от обер-прокуратуры. Управление стало совершенно новой структурой, не вписывавшейся в правовые акты, бывшие основой статуса правительства Колчака (Учреждение Совета министров 1906 г. и др.), поскольку в царствование Государя Императора Николая II Синод являлся Правительствующим и иных структур, имевших отношение к Церкви, в составе исполнительной власти не существовало. Теперь новой «белой власти» предстояло на практике осуществить запланированные Собором перемены во взаимоотношениях Церкви и государства. Показательно, что поскольку Российское правительство Колчака считалось основой будущего Всероссийского правительства, то полномочия Управления предполагалось осуществить не только на территории Востока России, но и в масштабах всего государства после занятия Москвы и «ликвидации советской власти».

Согласно Положению о Главном управлении, оно являлось «высшим органом, через который осуществляются мероприятия правительства в области отношений Российского государства к вероисповеданиям, в его пределах существующим». Ведомство возглавлялось Главноуправляющим (с правами министра), его товарищем (оба обязательно православного вероисповедания) и состояло из двух департаментов: Первого – по делам Православной Церкви и Второго – по «инославным и иноверным исповеданиям». Глава ведомства и его товарищ (заместитель) обязаны были присутствовать на всех заседаниях «Церковного Собора и давать необходимые разъяснения, а равно в заседаниях Высшего Церковного Совета и Соединенном присутствии Священного Синода и Высшего Церковного Совета с правом совещательного голоса».

Товарищем Главноуправляющего стал профессор Л. И. Писарев, директором Департамента по делам Православной Церкви – бывший преподаватель Семеновского приходского училища Нижегородской губернии П. Клоков, а директором Департамента по делам инославных и иноверных исповеданий – самый молодой участник Поместного Собора 1917 г., секретарь отдела «Правовое положение Церкви в государстве», и. о. экстраординарного профессора церковного права Пермского университета Н. Н. Фиолетов.

В компетенции ведомства находились «разработка и проведение в жизнь законодательства о Православной Церкви; посредничество в сношениях Правительства с центральными и местными органами Православного Церковного управления, суда, школы, хозяйства; выполнение роли контролирующего органа над деятельностью православных церковных учреждений и должностных лиц в пределах допускаемых автономией Православной Церкви; посредничество в сношениях Правительства с автокефальными церквами Православного Востока и разными церковными установлениями, находящимися за границей».

В отношении «инославных и иноверных вероисповеданий» предполагалось осуществление «дел, составлявших до сего времени предметы ведения Министерства внутренних дел по департаменту духовных дел иностранных исповеданий христианских и инославных»[646]. Можно полагать, что новое ведомство, руководимое членом Поместного Собора профессором Прокошевым, имело возможности осуществить то необходимое взаимодействие Церкви и Государства, о котором много говорилось в 1917–1918 гг.

Обескровленные произволом «красного террора» епархии нуждались в замещении вакансий священнослужителей. В этом отношении важной стороной деятельности ВВЦУ становилось назначение священников. Архиепископом Сильвестром предоставлялись штатные вакансии в епархиях Сибири и Дальнего Востока священникам, вынужденным покидать приходы своего прежнего служения. А 14 июня 1919 г. в соборе Святителя Николая в Омске состоялась архиерейская хиротония, которую возглавил архиепископ Сильвестр. Состоялось наречение архимандрита Варлаама в епископа Соликамского, викария Пермской епархии. На наречении присутствовал и сам Колчак.

Рукоположения проводились и в отношении служащих священников. Один из примечательных примеров – принятие священнического сана будущим Священномучеником иереем Михаилом Пятаевым, служившим в 1918–1919 гг. в Омском кафедральном соборе. После ареста владыки Сильвестра он был сослан в отдаленный сельский приход Новосибирской области, а в феврале 1930 г. был приговорен к расстрелу (причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 г.)[647].

Среди организационных преобразований, проводимых в церковной иерархии в белой Сибири в 1919 г., следует отметить также решение о «возглавлении военного духовенства лицом в сане епископа». Введение должности Епископа армии и флота происходило в порядке реализации определений Всероссийского Поместного Собора от 2 декабря 1917 г. о правовом положении Православной Российской Церкви и во многом поднимало статус военного духовенства на Восточном фронте. Однако 6 октября 1919 г. протоиерей Александр Касаткин обратился к Колчаку с докладом, в котором отмечал целесообразность «возглавления военного духовенства… особым духовным сановником именно из белого духовенства, а не епископом».

Исторически, еще со времен Петра I, сложилась система, при которой военное духовенство все более и более отдалялось от епархиальных архиереев», а «возглавление военного духовенства духовным лицом в сане пресвитера, не противореча каноническим правилам Русской Церкви в силу его подчиненности Высшей церковной власти, оправдывается многолетним опытом управления военным духовенством через пресвитера, пользой дела и соответствием такого управления с исключительными условиями военной жизни и быта». Но, несмотря на возражения отца Александра, ВВЦУ приняло решение об учреждении первого в истории Русской Православной Церкви Епископа армии и флота, назначив на создаваемую должность бывшего епископа Чебоксарского Бориса (Шипулина). Однако к широкой практической деятельности владыка Борис приступить не успел, поскольку уже в начале ноября 1919 г. все правительственные учреждения были эвакуированы из Омска в Иркутск, а еще через месяц прекратили свое существование в результате восстания «Политцентра» и свержения власти Российского правительства. Глава ВВЦУ архиепископ Сильвестр остался в Омске и принял мученическую кончину в феврале 1920 г. в местной ЧК[648].

Православное духовенство белого Юга России в 1918 г. также определилось в своей поддержке Добровольческой армии и затем Вооруженных Сил Юга России. При штабе Добровольческой армии служил протоиерей Дмитрий Вардиев. В т. н. «военно-походный период» истории Добровольческой армии (во время 1-го и 2-го Кубанских походов весной – осенью 1918 г.) военные окормлялись также местными священнослужителями, регулярно совершавшими торжественные молебны, крестные ходы по случаю побед Добровольческой армии, отпевания погибших бойцов, панихиды по жертвам «русской Смуты».

Наиболее представительные молебны состоялись после вступления Добрармии в Екатеринодар и Ставрополь в августе 1918 г. В Ставрополе архиепископом Агафодором был отслужен благодарственный молебен и передано архипастырское благословение – икона Божией Матери Иверская – покровительница Кавказа. Уже тогда в выступлениях архипастырей подчеркивалась идея об особой духовной миссии Добровольческой армии и всего Белого движения как вооруженного противостояния «злу большевизма»: «Беззаветная Добровольческая Армия! Ты воистину Христолюбивое воинство, ибо из уст твоих вождей мы слышали, что ты «пришла не только с мечом в руке, но и с крестом в груди, и с горячей надеждой в сердце». Воинство, над которым веет знамя креста, которое стремится не только к внешнему величию страны, но и к нравственному возрождению Родины, – это то войско, о котором полтора года вздыхала в своих молитвах Святая Церковь»[649].

Первые организационные перемены в среде военного духовенства Добрармии произошли после приезда в Екатеринодар из Киева Протопресвитера военного и морского духовенства в годы Первой мировой войны Георгия Шавельского, назначенного приказом от 27 ноября 1918 г. на аналогичную должность. При встрече с о. Георгием генерал Деникин определил «разделение полномочий» между Церковью и властью довольно прямолинейно: «Вам я отдаю все духовное дело, оставляя себе земное, и в ваше дело не намерен вмешиваться». Подобное разграничение не противоречило решениям Поместного Собора. С другой стороны, оно косвенно отражало специфику организации власти на белом Юге вообще. Как высшая гражданская власть первоначально исходила от военного командования («Добровольческая армия как государственный фактор»), так и высшая (хотя и временная) церковная власть фактически исходила от Протопресвитера.

По воспоминаниям Протопресвитера, в конце 1918 г. «прямого дела» у него «по должности» было очень мало: «Число священников в Армии не превышало 50. Ездить по фронту не представлялось никакой возможности, так как части были очень разбросаны и раздроблены. Но косвенного дела оказалась уйма. Я в Добровольческой Армии стал единственной инстанцией, которую знали, с которой считались и к которой обращались со всеми недоразумениями, сомнениями, неурядицами, касавшимися Церковного дела… Высшей Церковной власти в крае не было. Связь с Патриархом прервалась. Каждая епархия жила своей жизнью. Вопросы, превышающие компетенцию епархиальной власти, или решались на свой страх епископами, или оставлялись без разрешения. Некоторые церковные вопросы восходили до Деникина. Тогда спрашивали мое мнение. Я стал юрисконсультом по всем духовным делам. Получилось странное явление: огромная территория, почти весь Юго-Восток России, с несколькими епархиями оказалась без высшей церковной власти, которая одна могла бы и направлять, и исправлять церковную жизнь… Но одни из архиереев не замечали такой необходимости, а другие даже довольны были тем, что они теперь полновластные, никому не подчиненные владыки»[650].

Правильность замечания Протопресвитера Георгия Шавельского подтверждал и такой «незаинтересованный» человек, как командующий Черноморским флотом вице-адмирал Д. Ненюков. Согласно его воспоминаниям, в Севастополе в 1919 г. оказалось «14 архиереев, бежавших из различных епархий от большевиков, и все они нашли приют у епископа Севастопольского Вениамина…; владыкам не очень нравится быть под Патриархом, и… прежний порядок, когда каждый епископ в своей епархии был сам вроде Патриарха, был им более по душе…, владыки теперь старались умалить значение Патриарха и в один голос говорили, что Патриарх должен быть первым между равными и отнюдь не главою Церкви, вроде Римского папы, что усиленно подчеркивалось». Безусловно, подобные высказывания (если они имели место) могли носить сугубо частный характер, поскольку официально решения Поместного Собора никак не опротестовывались[651].

Тем не менее подобная тенденция представлялась весьма опасной, поскольку, в случае ее развития, возникала прямая угроза отделения от центральной всероссийской власти как в национальной политике (стремление к «сепаратизму»), так и в организационных вопросах Церкви (стремление к «автономии» и даже к «автокефалии»). Подобные опасные явления следовало пресекать. По инициативе Протопресвитера Деникиным было составлено письмо – обращение на имя архиепископа Донского и Новочеркасского Митрофана (Симашкевича) о «созыве совещания из епископов и членов епархиальных советов, по два от каждой епархии», а в Одессу, митрополиту Платону, была отправлена телеграмма-прошение прибыть на совещание в Новочеркасск. По предложению Протопресвитера, в состав Совещания должны были войти также члены Поместного Собора, оказавшиеся на территории Юга России. Таким образом, предполагаемый состав Совещания практически полностью повторял принципы, на которых было созвано Томское Совещание глав епархий Востока России и наличных членов Собора.

Организационным центром созыва будущего Совещания стала группа членов Всероссийского Поместного Собора, входивших в Совет Государственного Объединения России (СГОР). Протопресвитер входил в ее состав. Совет, намереваясь укрепить свой статус организации, призванной (как считало его руководство) восстановить власть в России, был всецело на стороне идеи созыва Совещания. 26 апреля 1919 г. в Екатеринодаре, у епископа Кубанского и Екатеринодарского Иоанна, состоялось собрание членов СГОРа, на котором присутствовали приехавшие из оставленной франко-русскими войсками Одессы митрополит Одесский и Херсонский Платон (Рождественский), архиепископ Таврический и Симферопольский Димитрий (Абашидзе), архиепископ Екатеринославский и Мариупольский Агапит (Вишневский), профессор Петроградской Духовной академии, доктор богословия А. П. Рождественский, князь Г. Н. Трубецкой, председатель Кубанского Епархиального Совета иерей Григорий Ломако, священник Валентин Свенцицкий, граф В. А. Мусин-Пушкин, граф Д. Ф. Гейден, полковник А. В. Бориславский и поручик М. Ю. Родионов.

Многие из них участвовали в Поместном Соборе и занимали во время его работы ведущие должности (митрополит Платон – член Священного Синода, глава отдела по внешней и внутренней миссионерской деятельности, архиепископ Димитрий возлавлял отдел об устроении Православной Церкви в Закавказье, епископ Агапит возглавлял хозяйственно-распорядительное Совещание при Соборе, профессор Рождественский возглавлял отдел о Духовных академиях).

Протопресвитером Георгием Шавельским был прочитан доклад, кратко наметивший основные направления духовно-просветительных мер, которые «надлежит ныне же планомерно и неукоснительно проводить в церковной жизни той области, где происходит крестоносная борьба новосозидаемого христолюбивого русского воинства с большевистскими злыми врагами Церкви и Отечества». Основное внимание, как и в белой Сибири, следовало уделить «усилению и оживлению пастырско-приходской деятельности местного духовенства». С этой целью предполагалось проведение «популярных научных и богословских лекций», «издание и распространение религиозно-нравственной и апологетической литературы». Как и в Сибири, для организации проповеднической деятельности предполагалось «привлечение к содействию местному пастырству иноепархиального духовенства из беженцев» (таковых, по оценке Протопресвитера, на белом Юге проживало уже более 500).

Однако для более «единообразного, планомерного и неукоснительного осуществления» данной деятельности следовало, как считал Протопресвитер, ввести «орган высшего церковного управления, объединяющий и направляющий церковную жизнь нескольких епархий». Первоначально предполагалось создание этого органа на основе распоряжений Главкома ВСЮР, однако не учитывать соборное мнение епископата было признано недопустимым.

Один из наиболее острых вопросов касался получения разрешения на собрание со стороны Высшей Церковной власти, иными словами – благословения Святейшего Патриарха Тихона. Насколько это было важно, свидетельствует, в частности, мнение архиепископа Ставропольского и Кавказского Агафодора (Преображенского), сомневавшегося в целесообразности созыва Совещания без открытого благословения Патриарха. Однако возможность установления связи с Москвой, получение прямого указания на право созыва было невозможно по причине практически полной изоляции Патриарха от регионов, находившихся под контролем белых правительств. И хотя имелись способы косвенной передачи информации (через курьеров Всероссийского Национального Центра, например), вероятность ее потери (в случае ареста нарочного) или искаженной передачи существовала всегда.

Показательно и мнение относительно создания «органа высшего церковного управления», высказанное членом СГОРа, тайным советником В. М. Скворцовым, отметившим необходимость дачи благословения Церковью белым армиям: «Добрармия, вследствие большевистского пленения и угнетения духовного вождя нашей Церкви, Святейшего Патриарха Тихона, не имеет от него благословляющей ее крестные подвиги патриаршей грамоты, которая бы указала сбитому с толку темному народу на молитвенно-споспешествующее отношение Церкви к Добрармии, как собирательнице рассыпавшейся русской земли и охранительнице Святынь народной веры и Церкви, правопорядка и истинной свободы. Учреждением высшего органа Церковного управления на территории действий Добрармии Церковь освятит духовным ореолом новосозданную Русскую армию как христолюбивое воинство… Мера эта окрылит духовным мужеством и самих духовных вождей народа, – пастырей и проповедников, угнетенных большевистским террором»[652].

Исходя из вышеназванных обстоятельств, собрание СГОРа выступило с инициативой: «Признать неотложно необходимым учреждение органа Высшего Церковного Управления на территории действий Добрармии» и «уполномочить архиепископа Димитрия Таврического, Протопресвитера о. Шавельского и графа Мусина-Пушкина отправиться в Ставрополь к архиепископу Агафодору с просьбой созвать Областной Церковный Собор в самый ближайший срок». Представительство на Соборе предполагалось на следующих основаниях: правящие и викарные архиереи Ставропольской, Донской, Кубанской, Владикавказской, Сухумско-Черноморской, Бакинской епархий (по занимаемой должности); по два представителя от клира и по два от мирян (по выборам от епархиальных советов, возглавляемых правящими епископами); Протопресвитер – от военного духовенства, по два представителя от духовенства и двое – от мирян, а также представитель от Главкома ВСЮР. Примечательно, что в данном документе совещание уже называется «Собором»[653].

В сводке о деятельности Особого Совещания, составленной в начале мая 1919 г., отмечалась важность подготовки «Малого Церковного Собора» (так он стал именоваться в официальных документах). 27 апреля (в Неделю Апостола Фомы (Антипасха) «иерархи Православной Церкви, находящиеся в Екатеринодаре…, под председательством митрополита Платона, при представителях мирян собрались на Церковный совет (Предсоборное Совещание) для решения вопроса о созыве Малого Поместного Собора. Собору этому предстоит устроить выборы представительного Церковного управления. Такое Центральное Церковное представительство должно функционировать до первой возможности непосредственного сношения с Патриархом. По соглашению с епископом Ставропольским Агафодором Малый Церковный Собор решено созвать 18 мая в Ставрополе. Идея созыва Церковного Собора на строго-канонических началах встретила полное сочувствие в руководящих кругах Добрармии»[654].

Таким образом, созыв собрания на белом Юге изначально планировался на гораздо большей основе, чем в Сибири. Максимально возможный характер представительства на духовных собраниях подобного рода объяснялся необходимостью принятия полноправных решений, приемлемых для представителей южнорусских епархий, носителей белой власти и мирян. Как и в случае с Поместным Собором, было созвано Предсоборное Совещание (Комиссия) во главе с инициатором созыва Собора Протопресвитером Георгием Шавельским, совместно с протоиереем профессором Рождественским, иереем Ломако, Мусиным-Пушкиным и членом Кубанского Епархиального Совета И. Н. Терещенко. Делопроизводителем Предсоборной Комиссии стал секретарь Протопресвитера Э. И. Махароблидзе. В ее работе также принимали участие члены СГОРа Н. Н. Львов, протоиерей Валентин Свенцицкий, генерал-лейтенант Г. М. Ванновский и князь Г. Н. Трубецкой.

Первое заседание Комиссии состоялось в Кубанском Епархиальном Совете. На открытии Комиссии выступил Протопресвитер, отметивший факт согласия архиепископа Агафодора на созыв 18 мая 1919 г. «Поместного Собора» в Ставрополе. Представительство было решено дополнить обязательным приглашением «пребывающих на означенной территории Членов Священного Церковного Собора» и по одному представителю от Донского, Кубанского и Терского казачьих войск (на Томском Совещании миряне были представлены только участниками Собора в Москве).

Предполагавшееся ведомство было решено назвать «Временное Высшее Церковное Управление Юго-Восточной России». Наименование полностью повторяло принятое в Сибири, но с указанием краевой принадлежности. Состав и порядок создания ВВЦУ Юго-Восточной России были схожи с Сибирскими, о чем заявил Протопресвитер на заседании 9 мая: «Члены Высшего Церковного Управления должны быть избраны – для большей авторитетности – Поместным Собором». Выборное начало, как и в случае с выборами органов местного самоуправления, признавалось Протопресвитером «немыслимым… в исключительных условиях переживаемого времени». При этом легитимность Собора выражалась в участии в нем «всех епископов, находящихся на Юге России в пределах Добрармии, а также – выборных делегатов от епархиальных советов и всех членов Поместного Собора в Москве, избранных еще летом 1917 г. После получения известий о том, что ВВЦУ в Сибири состоит из трех, а не двух епископов, Протопресвитер также принял решение об увеличении числа епископов до трех (показательно, что подобное «копирование» структур Востока России происходило еще до официального признания Деникиным власти Верховного Правителя России). По воспоминаниям Протопресвитера, было «замечательно, что Ставропольский Собор 1919 г. проявил удивительную солидарность с Томским Собором 1918 г., хотя об этом последнем Соборе стало известно на Юге России лишь в июне 1919 г., значит после Ставропольского Собора (здесь Протопресвитер, очевидно, имеет в виду не получение общих сведений о Соборе, а наличие полного отчета о его работе). Томский Собор тоже учредил высшую церковную власть, наименовав ее, как и Ставропольский Собор, Временным Высшим Церковным Управлением»[655].

В состав ВВЦУ предполагалось ввести первоначально шесть членов: двух епископов, двух пресвитеров и двух мирян. При этом один епископ избирался Собором, а другим становился епископ той епархии, в пределах которой находилось Высшее Церковное Управление. Местоположение ВВЦУ было в месте расположения «высших военных и гражданских учреждений при Главнокомандующем». Мусиным-Пушкиным была подчеркнута важность составления особых соборных посланий, которые имели бы значение благословений Церковью представителей белой власти (Деникина и Колчака), и обращений за помощью к «главам христианских Церквей» Европы и САСШ. Мусин-Пушкин говорил также о желательности обращения «ко всем главам Христианских Церквей с призывом к объединению в борьбе против антихристианского духа в лице большевизма».

В заседании Предсоборной Комиссии 6 мая тот же Мусин-Пушкин отметил, что обращения следует составить не только Архиепископу Кентерберийскому, но и правительству Великобритании, подчеркнув, в частности, что «Церковный Собор должен благодарить англичан за понятные их сердцу и чтимые ими три вещи: за то, что помогают восстановить свободу, свободу духа, без которой не может развиваться и религия; за то, что помогают восстановить попранную большевиками религию; за то, что помогают восстановить дом, очаг, отчизну»[656].

На третьем заседании (9 мая) была установлена компетенция будущего ВВЦУ. Некоторые разногласия при обсуждении объема полномочий возникли между Протопресвитером и проф. Рождественским. Позиция Протопресвитера сводилась к уравниванию полномочий Управления и Священного Синода с полномочиями Высшего Церковного Совета. Рождественский настаивал на необходимости изъятия из компетенции ВВЦУ «дел о наградах и увольнении епископов». Итоговый документ, принятый Комиссией, предполагал, что управление «должно ведать и разрешать все те дела, которые подлежат ведению к решению Святейшего Патриарха, Высшего Церковного Совета и Священного Синода, т. е. быть «высшей Церковной властью» на белом Юге», за исключением дел «наградных, об открытии новых и разделении существующих епархий, о канонизации святых». Церковный суд предполагалось основать из 12 епископов (каноническое число), кроме тех случаев, когда «на территории, занятой войсками ВСЮР», находилось «не менее 5 епископов», – тогда суд переходил в ведение Управления.

Принципиально важные вопросы, касающиеся структуры самого Собора, и особенно церковно-приходской жизни, рассматривались на четвертом заседании (12 мая). Решено было повторить общую структуру Поместного Собора в Москве: «По примеру Всероссийского Церковного Собора епископы составят епископское совещание, через которое пройдут все постановления Собора. Не опротестованное совещанием епископов в течение суток постановление Собора получает обязательную силу». При Соборе полагалось создать пять отделов: «редакционный, о Высшем Церковном Управлении, о приходе, по составлению посланий Собора, об учебных заведениях».

По вопросам организации приходов с докладом выступил князь Г. Трубецкой, подчеркнувший важность создания «объединений приходов», прежде всего, «в политическом отношении». Как и в Сибири, в развитие Приходского устава было принято решение о создании укрупненных структур, объединяющих каждая по несколько приходов. Предсоборная Комиссия постановила обеспечить максимально возможное ознакомление православных христиан с текстом Приходского устава (следует отметить, что в РСФСР практически невозможно было ознакомиться с текстом этого важнейшего документа в форме популярных общедоступных брошюр), «немедленно организовать приходские советы, где таковые до сих пор не организованы». Считалось, что «так как одних законов мало для оживления церковно-приходской жизни, должны быть организованы епархиальные приходские советы из людей идейных, сведущих, которые могли бы разъезжать в качестве инструкторов и помогать организовывать приходскую жизнь». В заключительном заседании (17 мая) обсуждались написанные Рождественским, Ломако и Трубецким тексты обращений от имени Собора[657].

Состав участников Собора включал 33 священнослужителя (11 архиепископов и епископов, протопресвитер, 11 протоиереев, 10 священников) и 22 мирянина – всего 55 членов с решающим голосом. На заседании 20 мая состав членов Собора был дополнен иноком Полихронием, избранным от монашества Владикавказской епархии (это означало следование представительству на Всероссийском Священном Соборе, имевшему «представительство от монашества»). Помимо участников совещаний СГОРа и членов Предсоборной Комиссии, в работе участвовали архиепископ Донской Митрофан, епископ Владикавказский и Моздокский Макарий (Павлов), епископ Таганрогский и Ростовский Арсений (Смоленец), епископ Екатеринославский и Новомосковский, Главный священник Донской армии Гермоген (Максимов), епископ Челябинский и Троицкий Гавриил (Чепур). Из числа мирян на Соборе участвовали бывший наказной атаман Всевеликого Войска Донского граф П. М. Граббе, городской голова г. Ялты граф П. Н. Апраксин, представители Главкома ВСЮР генерал-майор Н. Ф. Эрн и генерал-майор Д. Ф. Левшин.

Вместо предполагавшихся Комиссией пяти отделов в составе Собора работало четыре отдела: «Об организации Временного Высшего Церковного Управления (председатель архиепископ Димитрий, товарищи председателя Протопресвитер Шавельский и граф Апраксин, секретарь И. Ивановский); Об устройстве прихода (председатель епископ Арсений, товарищ председателя протоиерей Николай Карташев, секретарь Н. И. Терещенко); О церковной дисциплине (председатель епископ Гавриил, товарищ председателя протоиерей Александр Малиновский, секретарь П. А. Россиев); Об учебных заведениях (председатель епископ Гер-моген, секретарь Я. Д. Сперанский)». Вместо запланированного редакционного отдела и отдела по составлению грамот и воззваний были созданы соответствующие комиссии. Председателем редакционной комиссии («по редактированию соборных постановлений») стал проф. Рождественский, а членами – проф. П. В. Верховской и Г. Трубецкой. Комиссию по составлению грамот и воззваний возглавил епископ Макарий, а членами стали Н. Н. Львов, протоиерей Валентин Свенцицкий, князь Г. Трубецкой, Протопресвитер Георгий Шавельский, генерал Левшин, иерей Владимир Востоков. Кроме того, была образована также комиссия по личному составу и хозяйственная во главе с епископом Александровским Михаилом.

Торжественное открытие Собора состоялось 19 мая 1919 г. в Ставрополе. Главком Деникин выступил с речью, в которой подчеркнул важность созыва «Поместного Собора Юга России» как «поднимающего меч духовный против врагов Родины и Церкви». Данную речь вполне можно назвать программной, отражающей цели созываемого Собора в его поддержке белой власти и белой армии: «Устроение церковного управления и православного прихода… Борьба с безверием, унынием и беспримерным нравственным падением, какого, кажется, еще не было в истории русского народа. Борьба с растлителями русской души смелым пламенным словом, мудрым делом и живым примером. Укрепление любви к Родине и к ее святыням среди тех, кто в кровавых боях творит свой жертвенный подвиг». В ответном слове архиепископ Митрофан передал архипастырское благословение Главкому, отметив, что «блестящие победы водимого и вдохновляемого Вами воинства, ополчающегося на лютого врага Веры и Родины, являют светлую зарю близкого восстановления Единой и Неделимой России и попранных врагами прав Святой Церкви, возвращения ей должной свободы на спасение людей божиих»[658].

С самого начала работы Собора снова встал вопрос о правомочности его созыва. Нужно отметить, что еще накануне открытия Собора (18 мая) во время работы Предсоборной комиссии сомнения в его правомочности высказывались также «донцами» – архиепископом Митрофаном и епископом Гермогеном. Еще раньше колебался в каноничности Собора архиепископ Агафодор. По воспоминаниям Протопресвитера, «особенно совопросничали донцы: зачем Собор; имеем ли мы право называть предстоящее собрание Собором; почему «канонически» путем выборов, не составили его (как будто мы могли располагать месяцами для подготовки к Собору); как отнесется Патриарх; имеем ли мы право без согласия Патриарха начинать такое дело; зачем высшая власть, когда можно обходиться и без нее»[659].

И все-таки на Соборе было подтверждено, что хотя акт созыва и не санкционировался Святейшим Патриархом непосредственно, однако деятельность создаваемого Управления определялась как временная. Ни о каком «расколе», «отделении» от общецерковной иерархии при этом не было и речи. Примечательно, что на первом же заседании было решено не пополнять состав Собора «неизбранными лицами», хотя бы и нужными для работы тех или иных отделов и комиссий (например, исследователь приходской организации И. В. Никаноров, не являвшийся членом Всероссийского Собора и не избранный на Собор в Ставрополе, не был включен в состав членов, а приглашался лишь в качестве консультанта).

Протопресвитер в своей речи обосновал необходимость созыва Собора и подчеркнул важность будущего объединения со Святейшим Патриархом. Помимо сугубо организационных вопросов, решение которых могло производиться в рамках создаваемого ВВЦУ, о. Георгий Шавельский отметил, что «еще одно обстоятельство несравненно высшего, идейного порядка заставляло помышлять об учреждении на Юге России Высшего Церковного Управления: Россия раздроблена, расщеплена на части; необходимо гражданское и духовное объединение этих частей, и в этом отношении Высшее Церковное Управление может сослужить великую службу, объединяя раздробленные части России единой мыслью и властью. Возможность опасений, что образование высшей местной церковной власти приведет к умалению прав Святейшего Патриарха и высших церковных учреждений при нем, устраняется соображением, что благостный Патриарх, как отец, радеющий о благе Церкви, не может быть обижен и неблагосклонно посмотреть на установление этой временной церковной власти, которая, по установлении связи с Патриархом, тотчас же сложит свои полномочия, передав их Святейшему Патриарху и Священному Всероссийскому Собору».

Действительно, осуществить сколько-нибудь постоянные контакты от белого Юга к Святейшему Патриарху было в условиях гражданской войны практически невозможно. Правда, позднее, во время обвинительного процесса над Святейшим Патриархом, предъявлялись свидетельства о якобы имевшей место связи Москвы и Юга. «По данным следствия (заявленным в тексте обвинения Святейшего Патриарха), от архиепископа Донского и Новочеркасского Митрофана к Патриарху в столицу «в течение 1918–1919 гг. неоднократно приезжал какой-то, следствием точно неустановленный, «Федя»… «человек в военной форме», привозивший деловые бумаги от Киевского Антония и Новочеркасского Митрофана… Каким именно путем этот «Федя» перебирался через фронт, следствию установить не удалось… В июле же 1919 г. гражданином Беллавиным была установлена связь с контрреволюционерами в Ставрополе, где происходил Собор с участием генерала Деникина. О Соборе был своевременно извещен Тихон запиской «на клочке бумаги»… Переписка, которую он вел с Югом, по словам обвиняемого, касалась церковных вопросов. Через этого же Федора иногда Синод посылал на Юг ответы. Ему, Беллавину, известно также, что в конце 1918 г. в Киеве на Украинском Соборе было оглашено его, Тихона, обращение к Совету Народных Комиссаров». Примечательно, что данное Послание Святейшего Патриарха стало известно в Омске только в августе 1919 г., когда сюда был доставлен («кружным путем») прошлогодний экземпляр одесской газеты «Великая Россия».

Проф. Верховской так обосновал важность соборной деятельности: «Все постановления Собора будут носить временный характер, так как, Слава Богу, Россия уже имеет своего общего Святейшего отца Патриарха, имеет Высший Церковный Совет, Священный Синод, но Божиим попустительством южные епархии временно отторгнуты от них, и ввиду этого необходимо Временное Церковное правительство. В Сибири уже есть таковое, но на Юге нет до сих пор. Высшее Церковное правительство нужно еще и потому, что когда войдем в Москву, то едва ли Патриарх и Высшее Церковное управление, которые страшно расстроены большевиками, смогут сразу развернуть свою работу на всю Россию. Настоящий Собор является краевым, но не имеющим сепаратного характера, он является временным, вынужденным, исключительным и будет блюсти каноны и церковные правила».

Однако не все члены Собора согласились с этой точкой зрения. Граф Граббе полагал, что конструкция ВВЦУ «неканонична и окрашена духом протестантизма. Предлагается коллегия епископов, клириков и мирян, которая должна возглавлять Церковь и представлять как бы «Малый Собор». Но никогда никакой Собор для постоянного управления Церковью не избирал подобного малого Собора, ни в каком случае не могущего быть заменой Большого Собора… Это не Малый Собор, а скорее – Синод…, самые выборы на настоящий Собор не от епархий, а от Советов – своеобразны… Странно подходить к Святейшему Патриарху с Церковью, оживленною путем нарушения церковных канонов. Это прецедент опасный». Единственный способ устранения подозрений в неканоничности, по мнению Граббе, – это включение в Положение о ВВЦУ пунктов о том, что данное управление не имеет права решать «вопросы вероучения, богослужения и пастырского душепопечения». В последующием пожелания Граббе были учтены. В ином смысле высказывался протоиерей Владимир Востоков, считавший, что Церковь всегда должна стремиться к единоначалию, «нужно стремиться к центру». «Страшен распад Церкви, так как церковная революция опаснее гражданской… Образование Высшего Церковного Управления для Юга России не нужно, так как всякого рода Советы только понижают ценность церковной деятельности…; во главе высшего Церковного Управления должно стоять одно лицо, и ограничение его Советом недопустимо».

Протопресвитер и архиепископ Димитрий возражали против подобных заявлений, уверяя, что Патриарх – «не диктатор в Церкви. При Святейшем Патриархе существуют Священный Синод и Совет, и Патриарх без них не принимает никаких решений. Такая же организация, какая проектируется соборным отделом, существует в ведении Патриарха и Священного Собора на Украине, и мы имеем право руководствоваться этим примером».

Примечательно, что в первом же утвержденном соборном послании «Всем верным чадам Православной Российской Церкви» говорилось не только о важности взаимодействия иерархов Юго-Востока России и белой власти, но и о распространении полномочий создаваемого ВВЦУ на все южнорусские губернии «по мере их отвоевания», «освобождения от засилия большевиков». Несмотря на то что на Соборе участвовали представители лишь пяти кавказских епархий (Ставропольской, Донской, Владикавказской, Сухумско-Черноморской и Бакинской), признавалось, что «Временное Церковное Управление» будет руководить «всеми епархиями, уже освобожденными и постепенно освобождаемыми» ВСЮР. «По крайней нужде церковной, по зову Преосвященных Архипастырей местных епархий и, мы верим, не без мысленного благословения Святейшего Отца нашего Тихона, Патриарха Московского и всея России, чрез отделяющие нас от него преграды вражии, – изволением Святого Духа, собрались мы ныне в богоспасаемом граде Ставрополе на Поместный Церковный Собор, дабы при Божьей помощи устроить важнейшие, неотложные церковные дела Южного края России», – говорилось в обращении[660].

Члены Собора были уверены в «скорейшем освобождении Святейшего Патриарха», после чего временное разделение Церкви устранится. Правда, архиепископом Агапитом было сделано заявление о необходимости внесения в послание уточнения о том, что «настоящий Собор не будет посягать на территорию украинской Церкви», но этого его замечания в тексте не учли, передав предложение в редакционную комиссию.

19 мая с поправками было принято Положение о Соборе, в соответствии с которым он должен был именоваться «Южнорусским Поместным Церковным Собором» и «действовать применительно к наказу Всероссийского Священного Церковного Собора». Тем самым определялось, что решения, принимаемые Собором, будут вполне каноничны и иметь значение решений, принимаемых высшей церковной властью, хотя и временного характера (до согласия или отказа со стороны Святейшего Патриарха), и будут определять взаимодействие с государственной властью. Не оспаривая полномочий Собора, на четвертом заседании его наименование было изменено на «Юго-Восточный Русский Церковный Собор» (скорректирован территориальный статус и отменено определение «поместный»). Помимо принятых положений о епископском совещании и порядке подачи заявлений был утвержден также состав Президиума Собора. Еще в Предсоборной Комиссии было решено, что он будет состоять из семи членов (каноническое число). Почетным председателем Собора был избран архиепископ Митрофан, его товарищами – архиепископ Димитрий, протопресвитер Георгий Шавельский и князь Г. Трубецкой. Секретарем Собора стал проф. Верховской, а его товарищем – член Всероссийского Собора, профессор Донского Политехнического Института И. М. Абрамов. На этом же заседании был избран и почетный председатель ВВЦУ – «как старейший архипастырь белого Юга» – архиепископ Агафодор.

На заседании 22 мая в повестке дня стояли вопросы епархиального переустройства на белом Юге. Поскольку подобные вопросы не могли обсуждаться в создаваемом ВВЦУ, то пришлось обратиться к соборному утверждению. Первым обсуждался вопрос о выделении северных округов Войска Донского (Усть-Медведицкого, Хоперского и Верхне-Донского) из состава Новочеркасской епархии в отдельное викариатство. Епископ Гермоген настаивал даже на большем: на выделении северных округов в отдельную епархию, а не викариатство, с пребыванием епископа в станице Усть-Медведицкой.

Следующим вопросом стало «преобразование Приазовского и Таганрогского викариатства Новочеркасской епархии в самостоятельную Ростовско-Таганрогскую епархию с пребыванием епископа Ростовского и Таганрогского в Ростове на Дону». На этот раз епископ Гермоген отметил нецелесообразность подобного отделения, полагая, что «территория викариатства не совпадает с территорией Ростовского и Таганрогского гражданских округов», и более целесообразным было бы открытие новой епархии на основе округов, а не викариатства. Однако Собор принял решение о создании Ростово-Таганрогской епархии.

Перемены коснулись Сухумской епархии (по епархиальному делению начала ХХ столетия Сухумская епархия входила в состав Грузинского экзархата). 12 марта 1917 г. на собрании епископов, клириков и мирян в Мцхете в храме Двенадцати апостолов, было торжественно объявлено о «восстановлении автокефального церковного управления в Грузии». Временное правительство принципиально признало автокефалию Грузинской Церкви, но без определения ее территориальных границ, что привело к формальному сохранению приходов в юрисдикции Русской Православной Церкви. Святейший Патриарх Тихон предлагал устранить возникшие разногласия путем Соборного обсуждения (с участием грузинских епископов) вопроса об автокефалии. В «Послании грузинским епископам-автокефалистам» (29 декабря 1917 г.) отмечалось: «Вы, созвав Собор без ведома и согласия Святейшего Синода и вашего кириарха и вторгнувшись в пределы не подчиненной вам церковной области, подвергли себя осуждению церковных канонов… та Церковь, которая ищет независимости, обращается с просьбой к кириархальной Церкви и, на основании данных политического и церковного характера, испрашивает ее согласия на получение автокефалии. Просьба обращается от имени как церковной и гражданской власти страны, так и от народа, с ясно выраженным заявлением о всеобщем и единодушном желании получить церковную независимость… И епархии Закавказья, как более столетия входившие в состав Русской Церкви, должны в деле приобретения независимости подчиняться общему каноническому порядку. Об этом говорит и постановление Временного правительства, на котором вы, преосвященные епископы, основываете грузинскую автокефалию. Но вы не только уклонились от духа мира и любви, но и нашли излишним вступить в сношения с Русской Церковью по важнейшему церковному вопросу».

На Поместном Соборе в 1918 г. предполагалось создание Кавказского митрополичьего округа и образование новой Бакинской епархии, которая состояла бы (помимо прежнего Бакинского викариатства Грузинской епархии) из приходов бывших Владикавказской и Туркестанской епархий. Тем самым Прикаспийская и Закаспийская области объединялись бы в церковном управлении. На практике проект был реализован отчасти. Высшее Церковное управление в Москве в 1919 г. утвердило на основе бывших Тифлисской и Бакинской епархий новые Прикаспийскую и Бакинскую епархии, а «самочинная» Грузинская автокефалия не признавалась. Мнение Юго-Восточного Собора в отношении Сухумской епархии было единодушным. Епископская кафедра была перенесена из Сухуми в Новороссийск, а в Сухуми следовало «учредить викариатство Епископа Абхазского и Сухумского».

Также не вызвал возражений пункт о выделении Кубанского викариатства Ставропольской епархии в Кубанскую епархию. Нужно заметить, что определение об этом преобразовании формулировалось с учетом будущего утверждения, не как окончательное: «Принимая во внимание, что все решения Собора и Временного Высшего Церковного Управления будут представлены на утверждение Святейшего Патриарха, признать выделение Кубанского викариатства в самостоятельную епархию неотложно необходимым и поручить ВВЦУ произвести это в самом непродолжительном времени».

Нужно отметить, что споры о выделении Кубанской епархии велись еще с начала 1918 г. и вызывали, в частности, протестные рапорты на имя Святейшего Патриарха со стороны Ставропольского архиепископа, объяснявшего нежелательность отделения Кубани крайней бедностью и разорением Ставропольской губернии в условиях начавшейся гражданской войны. Патриарх Тихон указом 13 сентября 1918 г. определил, что разделение епархий «может последовать лишь по всестороннем обсуждении данного вопроса на общеепархиальном собрании», созыв которого предполагался в августе 1919 г. Тем не менее образованная в 1919 г. Екатеринодарская и Кубанская епархия Русской Православной Церкви существует до сих пор.

Еще большее недовольство местного священноначалия вызывало отделение Ростово-Таганрогской епархии. По воспоминаниям Протопресвитера Георгия Шавельского, одной из «скрытых» причин протеста архиепископа Екатеринославского Агапита было изъятие из его ведения «хлебной Ростовской часовни» с предполагаемой передачей ее в ведение епископа Таганрогского Арсения (показательно, что официальные протоколы заседаний Собора никак не отмечали подобных разногласий).

Мотивы, побудившие к выделению епархий, в каждом отдельном случае носили особый характер. Помимо причин, связанных с более плодотворной пастырской деятельностью среди растущего православного населения, увеличивавшегося (до начала «богоборческой политики» советской власти) количества храмов и приходов, имели место и предпосылки политико-правового характера. При выделении северных округов Войска Донского учитывалось, что в них проживает население в 5 раз большее, чем, например, в Таганрогском викариатстве, а храмов больше в 6 раз.

Выделение Ростовско-Азовской епархии объяснялось не только запросами местного духовенства (об этом ходатайствовали 5 благочиннических округов Приазовского викариатства) или ростовского самоуправления, но и стремлением закрепить Таганрогский округ (оспаривавшийся Украиной еще с 1918 г.) в составе Всевеликого Войска Донского или под управлением администрации деникинского правительства. Выделение Кубанской епархии, очевидно, совпадало со стремлением утвердить автономный статус Кубанского края, а создание Сухумского викариатства предусматривалось в условиях общего политического курса белого Юга в 1919 г., направленного на укрепление позиций России в Закавказье и противодействие агрессивным акциям со стороны Грузии.

Подобные организационные перемены были вынесены, согласно правилам работы Собора, на обсуждение и заключение Совещания епископов. На его заседании все принятые постановления об изменениях в организации епархий Юго-Востока России были утверждены[661].

Последние заседания Собора были посвящены перспективам создаваемого ВВЦУ и усилению приходской работы. Тогда же было оглашено примечательное заявление членов Собора, в котором выражалось характерное для многих участников Белого движения мнение о путях развития отношений Церкви и белой власти. Автором заявления был проф. Верховской, отметивший, что «основные начала правового положения Православной Церкви в России, принятые Всероссийским Поместным Собором 2 декабря 1917 г., остались неосуществленными. Напротив того, в местностях, занятых советской властью, более или менее строго проведен декрет об отделении Церкви от Государства, введен гражданский брак и др. Между тем по мере освобождения занятых большевиками мест явится необходимость установить отношения Церкви и Государства на более культурных основаниях, а также ликвидировать тот нравственный вред, который нанесен теперь ненавистничеством ко всему религиозному в России. Это обстоятельство побуждает нас поднять вопрос о желательности образования особого Отдела Собора о правовом положении Церкви в России, коему вместе с тем поручить рассмотрение вопроса о способах защиты религиозной веры вообще от гонений со стороны воинствующего материализма в мире, так как ныне задача состоит не столько в защите свободы мысли и совести от какого-либо религиозного фанатизма, а, напротив, – в защите свободы веровать согласно велениям нравственного чувства и совести. Таковая свобода, … должна быть обеспечена гражданам во всяком культурном государстве и вообще в культурном мире»[662].

На заседаниях 22 мая 1919 г. Собором было утверждено Положение о ВВЦУ. В первом же пункте проекта определялось, что «Высшая Церковная Власть на Юге России действует временно до установления правильных связей с Святейшим Патриархом и Священным Синодом. По сравнению с проектом, обсуждавшимся в Предсоборной Комиссии, проект, представленный на обсуждение епископского совещания и утверждение Собором, содержал несколько дополнительных пунктов. В частности, более четко было определено положение Управления применительно к возможности исполнения полномочий «Высшей Церковной власти». В окончательном проекте отмечалось право ВВЦУ «разрешать все те дела, которые подлежат ведению и решению Святейшего Патриарха (упоминание Святейшего Патриарха было вычеркнуто и перенесено в окончание фразы), Высшего Церковного Совета и Священного Синода (было приписано «с возглавлением Патриарха»)».

Окончательная формулировка выглядела так: ВВЦУ «ведает и решает все те дела, которые подлежат ведению и решению возглавляемых Святейшим Патриархом Священного Синода и Высшего Церковного Совета». На этом основании, в частности, ряд современных исследователей делают вывод о том, что ВВЦУ «с самого начала своего возникновения оказалось не временной вспомогательной мерой, а вполне самостоятельной реальной альтернативой патриаршей власти, органом реально правящим на подвластной ему территории». Думается, однако, что столь категоричное утверждение об «альтернативности» ВВЦУ Святейшему Патриарху нуждается в дополнительном обосновании.

В Положении особо отмечалось, что «в тех случаях, когда Председателем ВВЦУ будет признано, что постановленное решение не соответствует пользе и благу Церкви, ему предоставляется право протеста, и в таковом случае дело отлагается до решения его Святейшим Патриархом или Поместным Собором». Подтверждалось, что дела «о канонизации Святых, об образовании новых епархий и наградные» из ведения ВВЦУ исключаются (образование новых епархий на Юге России произошло решением Собора, которое было утверждено епископским совещанием, а не единоличным решением ВВЦУ, которое до начала работы Собора только проектировалось). Исключения в награждениях допускались только к клирикам, а награждение епископата было решено «оставить до восстановления связи с Патриархом». Тем самым возможность канонических правонарушений исключалась, ВВЦУ должно было заниматься насущными организационно-правовыми вопросами, и говорить о потенциальной опасности «раскола» между Москвой и белым Югом не приходилось. Каноническая правомерность была обеспечена (как считалось) «приглашением» в его состав «всех Епископов, пребывающих на территории занятой ВСЮР». Пункт о «местопребывании» был скорректирован, в смысле «определения его самим Управлением, по соглашению с Главнокомандующим ВСЮР» (прежний пункт предусматривал обязательное местопребывание в «месте расположения высших военных и гражданских учреждений»). ВВЦУ переводилось на содержание бюджета, его члены получали «содержание из окладов, принятых в Добровольческой армии»[663].

В условиях часто менявшейся линии фронта и в связи с переходом под контроль ВСЮР летом – осенью 1919 г. новых территорий Юга и Центра России, считалось важным разрешить вопрос об организационном подчинении епархий и викариатств, центры которых оказывались за линией фронта. Здесь было решено, что «в случае освобождения от врага (это слово заменило первоначальное – «от большевиков») территории, не могущей сноситься со своей епархиальной властью, ВВЦУ поручает эту территорию попечению соседней епархии». Отдельным пунктом предусматривалась возможность подчинения Управлению епархий Украины, хотя и без указаний на ограничение их автономных прав: «В эти области могут войти и епархии Украинской Церкви, автономия коей была признана Всероссийским Священным Собором, при том условии, что как только военные обстоятельства не будут тому препятствовать, Украинская Церковь восстановится в правах, дарованных ей Всероссийским Поместным Собором»[664].

Следует отметить, что проходивший в октябре – ноябре 1918 г. в Киеве Всеукраинский Церковный Собор (на нем участвовало более 400 делегатов) многими рассматривался в качестве своего рода предшественника, аналога Юго-Восточному Собору. Председателем на Соборе был митрополит Антоний (Храповицкий), и в его работе участвовали главы всех епархий, оказавшихся в пределах Украинской Державы Гетмана П. Скоропадского. По мнению митрополита Антония, данный Собор был в какой-то степени «уступкой духу времени», когда для того, чтобы избежать «самостийности» и полного государственного и, возможно, канонического раскола (к этому стремились представители т. н. Украинской Церкви во главе с архиепископом Алексием (Дородницыным), следовало согласиться с максимально допустимой автономией.

Не случайно в решениях Всеукраинского Собора не признавалось «никаких отступлений от установленных Святой Церковью правил», и митрополит «мудро берег целость и неотделимость Церкви Украины от Всероссийской Православной Церкви». Собор отверг попытки перехода к автокефалии, но полностью поддержал утвержденную Всероссийским Поместным Собором автономию. По оценке проф. С. В. Троицкого, «так как по учению православия всякое самостоятельное Православное государство должно иметь и свою автокефальную Церковь, то этим постановлением Собор, в сущности, отверг и политическое отделение Малороссии от остальной России». Всеукраинский Собор, не выходивший за пределы канонических правил, получил благословение от Святейшего Патриарха Тихона и поддержку со стороны Гетмана Скоропадского. Если автономия епархий на Украине не вызывала возражений Святейшего Патриарха, то и временная автономия Юго-Востока не могла считаться нарушением единства Церкви[665].

В отношении приходской деятельности Собор не стремился к разработке обширной программы по ее усилению (в отличие от Сибири), однако собравшимся было представлено несколько документов, имеющих отношение к реформированию приходов. И. В. Никаноровым (приглашенным как «специалист по приходскому вопросу», но не избранным участником Собора) был представлен доклад «О приходской работе». По своему содержанию он во многом был близок к сибирским проектам. В нем отмечалась необходимость привлечения «к приходской работе… всех сил православного населения в полном разнообразии общественных положений, образовательного уровня, имущественного состояния, талантов и способностей». Следовало поощрять объединение приходов в приходские союзы, а наибольшее внимание обратить на развитие «церковно-учительной работы». При приходах должны были создаваться также «детские и молодежные союзы». Также не должна забываться и активная благотворительная деятельность. Но особое внимание следовало уделить работе по возрождению российской государственности: «Приходы и Союзы приходов должны постоянно следить за всеми выборами в общественные и государственные учреждения и содействовать прохождению в их состав людей верующих и Православной Церкви преданных».

С конкретными предложениями по совершенствованию приходской деятельности выступил известный своими проповедями и богословскими произведениями протоиерей Валентин Свенцицкий, занимавший должность проповедника в Добровольческой армии. 21 мая в приходской отдел Собора он подал текст, в котором указывал на «жалкое состояние приходской жизни», причинами которого были «перегруженность священника работой по исполнению треб; плохая осведомленность как священника, так и мирян с приходским уставом; неумение взяться за общее дело; отсутствие инициативы; оторванность Церковной организации от общественной жизни». Учитывая, что на белом Юге оказалось значительное количество священников-беженцев, отец Валентин предлагал «увеличить в больших приходах священнический штат», с тем чтобы принять на службу священников для совершения проповедей. Вместе с тем следовало добиться максимального ознакомления священнослужителей и мирян с новым Приходским уставом, так как «многие священники, не говоря уже о мирянах…, совершенно не знают тех прав, которые предоставляются приходским советам. А те, которые знают, часто бездействуют по неумению приступить к общественной работе».

Поэтому нужно было «учредить при каждом епископе особые должности «приходских инструкторов», на обязанность которых возложить широкое осведомление населения с приходским вопросом, а также обязанность практических указаний в этом деле». Инициативу в оживлении «общественных начинаний» в приходской работе следовало проявить «епархиальным Преосвященным», а за «бездеятельность в этом направлении взыскивать с такой же строгостью, как и за нерадение в исполнении треб». Наиболее близким и полезным «общественным начинанием» в приходской жизни следовало считать «разрешение приходами продовольственных вопросов, не дожидаясь их общегосударственного решения».

В этом большую роль могли сыграть приходские кооперативы, которые было бы проще зарегистрировать и через них оказывать поддержку фронту и самим прихожанам: «Такая связь прихожан с материальной организацией при Церкви даст возможность Церкви выполнять целый ряд общественных задач, сейчас невыполняемых Церковью. Если, например, на поддержку армии понадобятся средства, те или иные сборы, приход легко может взять на себя это, разложив на каждого пользующегося правом получать дешевые продукты в приходских кооперативах. Если будут замечены какие-либо злоупотребления при доставке продуктов, борьба с этим всероссийским злом будет вестись не отдельным лицом, а организацией приходской или Церковной».

Но не менее важной отец Валентин считал перспективу последующего участия подобных приходских организаций в создании «низовой поддержки» Белого движения, поскольку «такая экономическая организация будет лучшим орудием в борьбе с социалистической пропагандой. А в моменты политической борьбы даст подготовленную общественной спаянностью Церковную единицу для активного участия в политическом строительстве»[666].

Приходской отдел Собора, под председательством епископа Приазовского и Таганрогского Арсения, на заседании 22 мая рассмотрел доклады протоиерея Валентина Свенцицкого и И. В. Никанорова, полностью поддержал их и в полном соответствии с решениями Всероссийского Поместного Собора постановил: «Признать крайнюю необходимость скорейшего осуществления в жизнь мер, начертанных Приходским уставом, к подъему церковно-общественной деятельности приходских советов как в смысле усиления благотворительной и просветительской их деятельности, так и в смысле развития учреждений взаимопомощи, способствующих материальному благополучию прихожан, для чего установить: Образование приходских отделов при Высшем Временном Церковном Управлении и Епархиальных Советах и организацию приходских инструкторов; снабжение приходов уставами; открытие повсюду церковно-приходских советов и соединение их в союзы… предпринять издание популярных брошюр о приходе с извлечением из приходского устава и практическими указаниями приходской работы»[667].

Еще одним немаловажным пунктом работы Собора был вопрос о духовно-учебных заведениях. В этом отношении участники Собора единодушно выразили важность государственной поддержки, прежде всего в финансировании. Показательно, что в отдельном пункте принятого «Положения о духовно-учебных заведениях и церковно-приходских школах» значилось: «Просить Священный Собор возбудить ходатайство перед Высшим Командованием армии о том, чтобы в каждой епархии, находящейся на территории, освобожденной Добровольческой Армией, было оставлено свободным хотя бы одно принадлежащее духовно-учебному ведомству здание, для организации в нем занятий духовно-учебных заведений всех типов». Начатую Временным правительством (согласно постановлению от 20 июня 1917 г.) передачу народных училищ и церковно-приходских школ в ведение Министерства народного просвещения, «в местностях, освобожденных от ига большевизма», полагалось отменить и возвратить их в ведение Православного Священноначалия, обеспечив при этом отпуск на их содержание «казенных средств». В частности, на самом Соборе было вынесено ходатайство об освобождении помещений Екатеринодарского Епархиального женского училища[668].

Нельзя не отметить также составленных и утвержденных Собором воззваний и обращений. Призванные, по оценке Протопресвитера Георгия Шавельского, стать благословляющими грамотами для лидеров Белого движения, свидетельствами того бедственного положения, в котором оказалась Русская Православная Церковь в условиях гонений «русской смуты», эти воззвания обсуждались на протяжении всех дней работы Собора. На заседании 21 мая по докладу члена Всероссийского Собора присяжного поверенного А. И. Ивановского было решено «послать от имени Собора с особой депутацией Святые иконы генералам освободителям края – Деникину, Май-Маевскому и Врангелю» («Всероссийский Собор, кроме послания к армии, отправил депутацию со Святой иконой к Главнокомандующему Корнилову, и это святое благословение Собора охраняло и самого героя и водимые им войска, сопутствуя ему и в Быхове и при отступлении кучки героев из Ростова. И вообще в самые тяжелые минуты Церковь благословляла Святыми иконами и тем укрепляла героев в совершении ими подвигов»).

Собором были также одобрены обращения к генералу Деникину, адмиралу Колчаку, к донскому, кубанскому и терскому казачьим войскам. В этих посланиях и обращениях к белым армиям, подписанных архиепископом Донским и Новочеркасским Митрофаном, прямо благословлялась вооруженная борьба с советской властью: «Все воинства, сражающиеся с большевиками…, орудие в руках Божиих… Да укрепит же и да ниспошлет Господь Вседержитель силы на предстоящий бранный подвиг по освобождению не только родного края, но и московских кремлевских святынь». Обращение – благословение к Деникину было во многом созвучно Посланию Святейшего Патриарха Тихона от 8 июля 1919 г. (т. н. «Посланию с предостережением против мщения»): «Полтора года тому назад люди, дышавшие ненавистью к Богу и Церкви, исполненные лжи и злобы, захватили в свои руки Русскую власть… И народ, которому обманщики прочили счастье, стремительно приблизился к нищете… Озверел народ великий. Великая Русь стала у края гибели… Ваша славная Армия свершила великое дело: она спасла честь России».

Но «дабы междоусобная брань наша не обратилась в надолго неизгладимую, губительную для народа, темную братскую рознь и вражду… дабы обманутые вражьими наветами, ныне враждующие наши братья скорее увидели вашу правду», нужно, чтобы «праведный гнев к хульникам, святотатцам, убийцам и разорителям родной земли, да не изгоняет из сердец ваших завещанных Господом прощения и любви к заблудившимся или обманутым братьям. Высшее благо Родины и устроение ее счастья да руководит вами во всех ваших действиях и чувствах! Благодать Господа Нашего Иисуса Христа и любовь Бога Отца причастие Святого Духа да Будут со всеми Вами!»

Было принято также обращение к красноармейцам. В традициях «печалования» Церкви перед государственной властью Собор ходатайствовал перед Главкомом ВСЮР о «смягчении участи» всех тех, кто «совершил великий грех перед святой Церковью и Родиной, но совершил его по недоразумению». Соборный призыв не остался без внимания, и приказом № 1226 от 13 июня 1919 г. Деникин объявил о смягчении целого ряда санкций (по должностным преступлениям, кражам, дисциплинарным преступлениям) и о замене смертной казни «заточением в крепость на 20 лет», подчеркнув при этом: «Велико должно быть значение мудрого голоса Церкви и в настоящую тяжелую для государства годину, когда во многих местах его, под напором большевизма и низменных страстей, рухнули основы религии, права и порядка… В такое тяжелое время глубоко отрадно вновь услышать голос Православной Церкви, и я верю, что по молитвам ея Господь Бог укрепит нас в нашем трудном подвиге и Десницею Своею благословит наше правое дело на благо и величие горячо любимой Матери России»[669].

Примечателен и текст обращения к «английскому примасу» – архиепископу Кентерберийскому, запланированное еще Предсоборной Комиссией. В нем, в частности, говорилось, что «Собор не может не вспомнить ту великую помощь, которую по сей день оказывает английский народ русскому народу. Но еще длинен путь к окончательной победе. Еще много тяжких испытаний ожидает нас, а потому кроме помощи силой оружия нам еще более нужна помощь нравственная. И мы надеемся, что Англиканская Церковь, более полувека находящаяся в постоянном братском сношении с Православной Церковью, окажет русскому народу эту моральную поддержку».

Вообще, на Востоке и Юге России в конце 1918–1919 г. составление обращений к главам зарубежных Православных и инославных вероисповеданий было широко распространено. Основной целью подобных документов считались отнюдь не какие-либо экуменические планы, а лишь достижение максимально широкого оповещения о тех событиях, которые происходят в России, и о бедственном положении Русской Православной Церкви. Среди данных документальных свидетельств можно упомянуть Обращение ВВЦУ в Омске к Римскому Папе Бенедикту XV, ко всем церквам «по поводу зверства большевиков», Обращение «церкви екатеринодарской к христианским церквам всего мира», два послания митрополита одесского Платона «ко всем архиепископам и духовным вождям всех христианских церквей, всех братств и всех вообще христианских общин, всем Соединенным Штатам Америки»[670].

24 мая 1919 г. Собор завершил свою работу. По оценке Протопресвитера, он имел «огромное значение для последующей церковной жизни… Работа на Соборе протекала спокойно, велась энергично…, Собор в короткий срок разрешил множество вопросов самого разнообразного характера…, он проявил, при общей смуте, большое спокойствие, понимание церковных нужд и готовность идти им навстречу. При большем времени и лучших условиях Собор мог бы принять еще большие решения». Примечательно, что сам Деникин высказывался за продолжение работы Собора, не отказываясь от его дальнейшего финансирования[671]. Главным результатом его работы было создание ВВЦУ, организационно-правовые полномочия которого стали достаточно обширными. Собор (как говорилось в кратком письме-отчете Главкому ВСЮР) «отдал особое внимание вопросу об оживлении приходской организации и принял меры к устранению неудобств, вытекающих из неправильного распределения некоторых областей в ведении отдельных епархий».

В какой-то степени Собор можно считать примером модели будущего взаимодействия между Церковью и государственной властью в том виде, насколько это предполагалось Определениями Всероссийского Поместного Собора. Епархии, викариатства на территории, занимаемой ВСЮР, получали теперь единый центр управления. По сути, ВВЦУ (как и в Сибири) становилось правительственным органом, близким по статусу к другим управлениям Особого Совещания. Деятельности Православной Церкви на белом Юге придавалось значение государственной политики («в тесном единении Церкви и государственной власти лежит залог возрождения нашей многострадальной Родины»). Председателем Управления стал архиепископ донской и новочеркасский Митрофан (Симашкевич), а в состав ВВЦУ вошел протопресвитер Шавельский. Аппарат протопресвитера армии и флота стал аппаратом Управления, а его начальник канцелярии И. Махароблидзе возглавил канцелярию ВВЦУ.

Признавалось единство светской власти и ее верховное возглавление. 4 июня 1919 г., вскоре после состоявшегося решения Деникина о признании власти адмирала Колчака, ВВЦУ приняло постановление: «Поминать на всех богослужениях во всех церквах, после Богохранимой Державы Российской, Благоверного Верховного Правителя» (показательно отличие от формулы поминовения, принятой ВВЦУ в Сибири, где поминали не отдельно Верховного Правителя, а «Благоверное правительство»). На практике, правда, подобное правило не всегда соблюдалось неизменно. По воспоминаниям Главноначальствующего Новороссийской Области генерал-лейтенанта Н. Н. Шиллинга викарным епископом Алексеем при встрече Деникина в Одессе (молебен в кафедральном Соборе) 23 сентября 1919 г. было произнесено многолетие: «Верховному Правителю Державы Российской Болярину Александру (адмиралу Колчаку), Главнокомандующему Юга России Болярину Антону (генералу Деникину) и Российскому Православному Воинству».

Практическая деятельность ВВЦУ была достаточно разносторонней. По воспоминаниям Протопресвитера, в его работе проявились «два качества: 1) идейность, устранявшая возможность использования тем или иным членом своего положения для достижения личных целей и интересов, и 2) принципиальность, в силу которой главное внимание обращалось на общецерковные нужды, а прочим делам отводилось второе место, наградным же – последнее». Организационные перемены в работе Управления произошли после того, как 28 августа 1919 г. в Таганрог приехал из «галицийского плена» митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий). Проверив деятельность ВВЦУ, «Положение» о нем и принятые Управлением решения, он в них «не нашел ничего антиканонического» и принял предложение стать Почетным Председателем ВВЦУ. Из примечательных, по мнению Протопресвитера, событий в деятельности Управления следовало выделить архиерейский суд и лишение кафедры архиепископа Екатеринославского Агапита, активно поддерживавшего церковную автономию на Украине (октябрь 1919 г.), а также работу созданных при Управлении Беженского и Церковно-общественного комитетов (во главе с архиепископом Евлогием (Георгиевским). Всего за период июня 1919 г. – марта 1920 г. состоялось 14 сессий ВВЦУ, с апреля по октябрь 1920 г. – 11 сессий. Наладилось издание официальной печати. В Таганроге с 1 сентября по 15 декабря 1919 г. вышло восемь номеров «Церковных ведомостей»[672].

Организационная структура церковного управления на белом Юге не ограничивалась в 1919 г. рамками ВВЦУ. Как и в Сибири, в составе Особого Совещания начало работу ведомство исповеданий во главе с Г. Н. Трубецким. Оно было учреждено 9 июля 1919 г. и, как считал его руководитель, должно было ведать делами, «раньше подведомыми Обер-Прокурору Святейшего Синода, а также делами инославных и иноверных исповеданий, разрешавшимися ранее в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий в Министерстве внутренних дел». Глава Управления получил «права бывшего Обер-прокурора Святейшего Синода и министра внутренних дел, по принадлежности».

Судя по обзору деятельности ведомств деникинского правительства, «Управление испросило несколько ассигнований на содержание духовных учебных заведений и тем ограничило свои представления в Особое Совещание. Ни проектов реформ, ни попыток покупать и продавать Ведомство не обнаружило и стоило правительству сравнительно ничтожную сумму, ниже которой в общем перечне расходов Особого Совещания стоит только Отдел Законов». Полностью вернуться к правами «синодального периода» было, конечно, невозможно, о чем писал и сам Трубецкой[673].

Не оставались в стороне от проектов новой модели взаимоотношений Церкви и власти и ведущие общественно-политические объединения Юга России. Накануне работы Собора ему было направлено приветствие-обращение от Всероссийского Национального Центра (глава ведомства исповеданий князь Трубецкой входил в состав правления Центра), подписанное его председателем М. М. Федоровым. В нем подчеркивалась важность поддержки восстановления российской государственности Церковью. Противоречиям, вызванным доктриной «классовой борьбы», следовало противопоставить идеи национального единства: «В ответственном и бесконечно трудном деле строительства русского Государства участие Церкви не может не отразиться благословенными последствиями в смысле одухотворения подвига строителей… В тот час, когда должны столкнуться классовые притязания и партийные разноречия, когда все должны предстать пред Родиной готовыми на уступки и жертвы во имя общего единства, Церкви в этом подвиге всеобщего сближения и прощения принадлежит роль руководящая и основная. Призывая всех к делам братства и любви, Церковь укрепит дело собирания русской земли на крепкой основе религиозного сознания».

В утвержденном проекте программы Всероссийского Национального Центра о положении Русской Православной Церкви говорилось: «Первенствующая в Российском государстве вера есть исповедуемая большинством населения России христианская Православная кафолическая восточного вероисповедания… Православная Церковь в России как национально-историческое вероисповедание преобладающего большинства коренного населения государства, естественно, занимает первенствующее среди всех других исповеданий публично-правовое положение. Это первенство находит свое внешнее выражение в том, что во всех актах государственной жизни, в которых власть обращается к религии, преимуществом будет пользоваться Православная Церковь, точно таким же преимуществом будет пользоваться Православный Церковный календарь… В качестве положения о Православной Церкви в Российском государстве правительство признает все постановления Определений чрезвычайного Всероссийского Священного Собора, касающиеся строя церковного управления, отныне автономного. Глава Православной Русской Церкви Патриарх Московский и Всея России и возглавляемый им Всероссийский Церковный Собор признаются государственной властью полномочными представителями всей Православной России».

Показательно, что кадеты, занимавшие ведущее положение в Национальном Центре, оказались первой российской партией, выступившей уже в марте 1918 г. с решительным осуждением большевистской политики по отношению к Церкви. В специальном заявлении партии народной свободы отмечалось: «Неслыханные насилия совершаются над Церковью. Издаются декреты, под видом отделения Церкви от государства воздвигающие гонения и на Церковь, и на всякую религиозную веру… Партия Народной Свободы… всей силой своего убеждения и возмущенного нравственного чувства восстает против того поругания святыни народной души, которое совершается в настоящее время, и призывает всех своих членов объединиться в живом протесте против нового и самого преступного насилия, творимого над свободой… Только твердость духа и сила веры могут спасти Россию»[674].

«Духовная борьба с большевизмом» признавалась основной в условиях гражданской войны. Мало было одержать военные победы, следовало преодолеть причины, вызвавшие «революционные потрясения». Об этом шла речь в многочисленных обращениях, посланиях, составленных ВВЦУ на Востоке и Юге России. Так, в обширном обращении омского ВВЦУ, опубликованном в июне 1919 г. и подписанном архиепископом Сильвестром, архиепископом Вениамином, епископом Андреем, протоиереем профессором И. Галаховым, протоиереем В. Садовским, содержалось развернутое обоснование причин, вызвавших события 1917 года, говорилось о пути их преодоления: «За последнее время, под влиянием противорелигиозных и нравственно-разрушительных учений века сего, каковы: атеизм, толстовство, социализм и тому подобные учения, распространявшиеся отступниками, по преимуществу из высших классов, в нашем народе начался упадок религиозного чувства. Вместо христианских взглядов на жизнь стали превозмогать настроения грубой чувственности и материализма… Враждебное отношение к Православной Церкви разных политических партий и общественных групп особенно усилилось после февральского государственного переворота. Неверующие полуинтеллигенты по селам и деревням напрягали все усилия к тому, чтобы во имя свободы и ложно истолковываемого ими братства народов окончательно вытравить из народной души преданность Православной Церкви и Отечеству, религиозное и национальное чувства… Вот в этом-то вероотступничестве и нравственном развращении Русского народа и лежит главная причина постигших Россию бедствий. Внешние нестроения и бедствия суть прямое последствие зла. В этом нам суд Божий и кара»[675].

Церковь никоим образом не должна была отказываться от сотрудничества с государственной властью. Напротив, следовало разработать наиболее плодотворные пути подобного сотрудничества. Здесь показательны статьи представителя омского ВВЦУ профессора юридического факультета Пермского университета Фиолетова, публиковавшиеся в официозных изданиях. Еще в 1917–1918 гг. член Юридического отдела Поместного Собора опубликовал работы «Государство и Церковь», «Церковь в обновленной России», «Проблема отношений Церкви и Государства в современном православном церковном сознании».

Примечательно, что и позднее, в рукописи «Очерки христианской апологетики», оставшийся в Советской России профессор отмечал важность правовых принципов в жизни общества и Церкви, а также этическое значение организации власти. В духе развития политико-правовых идеалов Белого движения он писал: «Государственная власть имеет нравственное значение и действительную силу постольку, поскольку она связана с началами права и справедливости, поскольку «начальник не напрасно носит меч», поскольку он действует на «пользу» народов, а не на вред, поскольку он «добрый слуга на добро… Государство в подлинном смысле не мыслится вне связи с правовыми началами, без которых оно превращается в голую силу и, по существу, ничем не отличается от «шайки разбойников»… Нет общества без права. Самое несовершенное общество живет по какому-либо праву, иначе оно не могло бы существовать. Грех, рождающий преступление, не может навсегда убить в человеке его естественное стремление к порядку, к праву, к справедливости».

Церковь не должна отстраняться от участия в государственной жизни. В условиях подготовки к созыву Государственного Земского Совещания (ВВЦУ особой Грамотой благословило «призыв умудренных жизнью представителей народа на Земское Государственное Совещание» 16 сентября 1919 г.) Фиолетов в газете «Русское дело» отмечал важность «представительства Церкви», предостерегая от необоснованного стремления к «обособленности духовенства»: «В настоящее время было бы серьезной ошибкой со стороны духовенства выступать вообще в качестве самостоятельной, обособленной, церковно-общественной группы». Теперь, по мнению Фиолетова, налицо стремительный рост интереса к религиозному возрождению, игнорировать который Церковь не имеет права: «Силы того стихийного религиозно-церковного движения, которое ныне повсеместно охватило Россию, заключается именно в том, что оно является глубоко народным, общественным в широком смысле этого слова». Церковь должна придать этому стремлению организованный, целенаправленный характер.

И здесь наиболее оптимальной формой сотрудничества можно считать создание приходов: «Мысль обращается в вопросе о церковно-общественном представительстве к тем приходским и церковно-общественным организациям, которые составляют душу современного церковного движения. Приходские организации – это тот естественный мост, которым соединяется общественность церковная и общественность «земская». Приход есть единица, объединяющая православно-христианское население, входящее одновременно и в общину гражданскую». Представители отдельных епархий и должны стать «представителями Церкви» и на предстоящем Государственном Земском Совещании и, в перспективе, на «Земском Соборе». Переход к соборности в управлении – важнейший принцип церковной реформы, начавшейся в 1917 г.: и «с точки зрения подлинной церковной традиции, и с точки зрения разумной государственной политики, свободная организация церковной общественности представляется в одинаковой мере настоятельно необходимой», а «Приходской Устав» предусматривает широкую и многостороннюю деятельность прихода в области просветительной, благотворительной, экономической, наряду с церковно-общественной в собственном смысле слова»[676].

Тезисы о важности сотрудничества власти и Церкви в перспективе созыва Государственного Земского Совещания получили утверждение в официальном послании от ВВЦУ «Ко всем русским людям» от 27 сентября 1919 г.: «По призыву Верховного Правителя, Вождя нашего народа и войска, адмирала Александра Васильевича Колчака предстоит избрание лучших честных и православно-верующих в Бога людей к участию в Государственном Земском Совещании. С древних веков крепка была наша жизнь общественная и государственная единением Верховной власти и народа. И ныне народ наш в лице лучших представителей призывается к такому единению и к участию в делах государственного строительства по исполнению очередных жизненных задач. Дело великое и дело святое. Отнеситесь к нему с достойным его вниманием. Изберите воистину лучших по разуму и по совести людей – христиан. Пусть послужат этому делу и состоящие при церквах Приходские Собрания и Приходские Советы. Кому знать, как не им, своих сочленов верующих, честных и разумных людей. Святая Церковь призывает к этому делу Приходские Советы и благословляет их на это».

Тогда же, в сентябре 1919 г., с Декларацией «по вероисповедному вопросу» выступил Главком ВСЮР. В ней Деникин подчеркивал «первенствующее положение» Православной Церкви в возрождении государства и твердое утверждение правомерности решений Всероссийского Поместного Собора, а также заявлял о поддержке властью Церкви в ее нуждах и запросах. Учитывая многоконфессиональный характер российского общества, Деникин никоим образом не умалял значения других религий, хотя и не придавал им «первенствующего положения» (полный текст Декларации см. приложение № 2)[677].

Одним из важных актов, демонстрировавших единство Церкви и власти, стало возобновление работы Правительствующего Сената в Сибири и на Юге. 29 января 1919 г. в Омске, во время открытия сенатских присутствий и принесения присяги Колчаком и членами Российского правительства, архиепископом Сильвестром был отслужен торжественный молебен и передано благословение Верховному Правителю иконой Христа Спасителя. Важность восстановления права, как гарантии «грядущего воскресения Русской государственности», была подчеркнута на собрании по случаю открытия Правительствующего Сената в Новочеркасске 14 мая 1919 г.[678].

Благословения иконами лидеров Белого движения, генералов белых армий практиковались очень часто. Широко известным стало вручение управляющим Пермской епархией епископом Борисом Колчаку (во время посещения Перми 19 февраля 1919 г.) иконы Святителя Николая Чудотворца – точного списка с образа, расстрелянного во время боев в Москве в октябре 1917 г. Иконой Святого преподобного Сергия Радонежского благословил Колчака епископ Уфимский Андрей. Преосвященный епископ Феодор Харьковский преподал благословение чудотворным образом Озерянской Божией Матери генерал-майору А. П. Кутепову, благословение настоятельницы курского Свято-Троицкого монастыря, игумении Эмили чудотворным образом Божией Матери Скоропослушница было преподано генерал-лейтенанту В. З. Май-Маевскому, епископ Вениамин преподал благословение иконой Божией Матери «старинного письма в золотой оправе с ризой, расшитой жемчугами», генерал-лейтенанту П. Н. Врангелю, архимандрит Гурий, настоятель Антониево-Сийского монастыря, с братией преподали благословение генерал-лейтенанту Е. К. Миллеру, вручив ему знамя с вышитыми на нем иконами Святителя Георгия Победоносца и Преподобного Антония Сийского Чудотворца[679].

Показательно восприятие своего служения, как выполнения христианского долга борьбы со «злом большевизма», самим Колчаком. В своем выступлении перед представителями общественных организаций в Уфе (12 мая 1919 г.) Верховный Правитель отмечал, что «большевизм – не есть только известная политическая организация…, большевизм – это… отрицание морали, всяких религиозных начал, национального чувства, чести, долга и всяких обязательств по отношению к Родине. Этот большевизм, начавшийся в виде проповеди интернационализма и приведший Россию к распаду, распространился у нас гораздо дальше, чем политическая власть большевиков. Нет ни одного класса общества, в который не проник бы этот большевизм как моральное отрицание, отрицание высших начал жизни. И это очень затрудняет борьбу с большевизмом. Никакие успехи армии не могут привести к решительной победе над большевизмом, если вместе с этим не будет внутреннего, нравственного возрождения и оздоровления русских граждан. Без такого возрождения военные успехи могут быть лишь временными. Но я глубоко верю, что в русском народе не погибло чувство патриотизма, национального достоинства и чести, что в нем есть известные религиозные представления и сознание обязательств по отношению к Родине. Все это есть в интеллигенции и в крестьянстве – основе всего государства, – и в рабочем классе. И если бы я не верил в это и в возможность нравственного возрождения народа, я не принял бы на себя Верховной власти»[680].

Важность духовного возрождения подчеркивалась и в частных письмах архиепископа Сильвестра Верховному Правителю. В одном из них (14 июля 1919 г., в разгар боев на Урале) глава ВВЦУ и духовник Колчака писал о «необходимости для борьбы с большевистскими идеями послать в войска и в прифронтовые части, в народ, осведомителей и проповедников из 1) священников, 2) учителей и 3) профессоров, всего в количестве нескольких десятков человек». Архиепископ лично направлял запросы на участие в этих отрядах «известных личностей». «Кроме того, предложено всем Епархиальным Архиереям указать способных и соответственных для этого дела лиц. В удовлетворение той же потребности момента, по моему предложению происходили собрания духовенства местного, пришлого и мирян для деятельного участия в полезной работе. Намечаем ряд мер, организуется Гермогеновское религиозно-патриотическое Братство (в честь Московского Патриарха Гермогена), приступили к делу патриотической нарочитой проповеди в городских церквах, совершено Богослужение в американском госпитале, намечается производство сбора белья для армии… Обращение Святейшего Патриарха Тихона к народным комиссарам по поводу годовщины их владычества нами напечатано и рассылается не только по Омской епархии, но и по всем епархиям, подведомственным Высшему Управлению»[681].

Немалую активность в развитии практической церковно-приходской деятельности проявил епископ Уфимский Андрей. На страницах газеты «Наше Возрождение» он обосновывал важность образования новой общественно-политической структуры, опирающейся на «церковно-приходские советы». Но еще раньше, накануне работы Уфимского Государственного Совещания им была опубликована брошюра с характерным названием «Народ должен быть хозяином своего счастья». Критикуя «победоносцевский период», «синодальную эпоху», которые могли привести к полному отчуждению общества от Церкви и косвенно способствовали большевистскому «перевороту», епископ Андрей был убежден, что в условиях революционных перемен церковная жизнь должна существенно измениться. «У народа русского имеется налицо церковное настроение, нужно только использовать это настроение, прояснить народу его сущность и закрепить его в жизни. Тогда духовенство будет ближе к народу, а может быть вернется к народу и интеллигенции. Церковь есть общество, а без своей собственной общественной жизни оно, конечно, мертво».

«Общественная жизнь в Церкви» должна была, по мнению епископа Андрея, проявляться в самых различных сферах, в создании «собственных церковных учреждений». В области образования предстояло полностью отказаться от «духовных школ отжившего ужасного типа, в которых ничего не было ни духовного, ни церковного, кроме вывески и недоразумения» и повсеместно создавать «церковно-народные земледельческие школы, церковно-народные профессиональные учреждения, церковно-народные общеобразовательные училища». Показательно, что в качестве примера епископ ссылался на положительный «еврейский опыт», прежде всего в отношении «национального школьного воспитания», тогда как национальные традиции русской школы целенаправленно уничтожались.

У Церкви «должен быть и свой кооператив», основанный на опыте «церковной взаимопомощи старообрядцев», а также «древнерусского прихода», имевшего «собственные и благотворительные и просветительные учреждения, созданные на началах кооперации». «Церковно-народная жизнь, основанная на взаимном доверии и любви» должна строиться «на взаимном доверии и любви». «В этой жизни непременно должны участвовать все: и интеллигенция и буржуи… в Церкви не должно быть никого, кроме только братьев». «В Церкви – полная свобода и полная любовь! Но церковная свобода ни в каком случае не может переходить в нравственную распущенность. Это свобода – честно жить, честно трудиться, свободно защищать общественную правду. К такой настоящей общественной свободе русский народ очень близок, – для этого должны стать во главе жизни церковно-приходские советы. Тогда русский народ будет свободным хозяином своей жизни, полным хозяином своего свободного счастья».

В многочисленных газетных статьях епископом давалась оригинальная оценка оптимальных форм политического устройства будущей России: «Церковноприходские советы должны воспитывать чувство христианской общности среди верующих и даже неверующих. Это значит, что советы должны бороться прежде всего со всякими эгоизмами, которых нынче в жизни оказалось так много…; задача церковно-приходских советов – бороться с этими дикими инстинктами и перевоспитывать одичавшие, развращенные натуры… Укрощение эгоизмов – вот первая задача церковно-приходских советов.

Вторая задача – это развитие самодеятельности в народе, который в некоторых местах вовсе изменился. В этом повинна… недавняя власть…, она только замазывала трещины в государственной жизни и приучила народ к мысли, что, в крайнем случае, «царь прокормит», что можно жить и «на казенных харчах». Так мы и «живем кое-как», в надежде, что «авось, – не пропадем», без инициативы». Начинать, по мнению епископа Андрея, следовало с экономических отношений: «Ближайшим образом приходские советы должны позаботиться, по моему мнению, вот о чем. Нужно приучить всех к мысли, что всякая экономика есть этика, что барышничество, частная нажива, как и спекуляция, уже отжили свой век, что торговля должна быть поставлена на кооперативных, общественных началах. Поэтому торговля должна быть приходскою или подчиненной приходскому контролю, если торгующий состоит членом приходской общины». Третьей задачей признавалось участие в политической жизни: «Приходы должны всемерно бороться с основным лозунгом социализма, как злым началом партийной жизни. Партийная борьба и злоба – это разрушительные начала, и создать что-либо в жизни не могут. Поэтому социалисты-марксисты непременно должны отойти в сторону от жизни…, их место должны занять церковники (приходские советы). На смену социалистической борьбе труда и капитала должны явиться честное сотрудничество того и другого и твердое убеждение в общности их интересов».

Не исключалось епископом Андреем и развитие такой не свойственной для приходов деятельности, как «дисциплинарно-судебная», направленная против «безобразников, кощунников и неверных». И, конечно, важное значение придавалось обеспечению «обязанности иметь на своем попечении школу и детей»[682].

В развитие этих идей в приложении к газете было опубликовано постановление собрания членов церковно-приходских советов трех благочиний Златоустовского уезда. В постановлении говорилось: «Действовавшие доныне политические партии с нерусскими названиями и не русские ни по происхождению, ни по духу, повинные во многих современных несчастьях, не могут быть признаны полезными ни Церкви, ни для государства; тем более они признаются вредными для трудового крестьянства; признать необходимым создание новой партии – подлинно русской, народной; такой партией может служить Всероссийский Союз православных приходов, по которому председатель церковно приходского Совета есть лицо выборное; «православно-приходская» партия, как партия исключительно деловая, стоит вне политической злобы и борьбы при выборах в Земские, городские или общегосударственные учреждения, руководится личной (персональной) характеристикой кандидатов, на основании их деятельности, а не партийных обещаний… вести усиленную агитацию о необходимости борьбы со всякими противообщественными началами крайнего монархизма и разлагающего государственность социализма (большевизма)».

Принцип отделения Церкви от Государства признавался «желательной нормой будущей церковной жизни, на почве принципа свободной Церкви в свободном Государстве, при их взаимном сотрудничестве». В статье «Отделение Церкви от Государства» епископ Андрей писал: «В России возможно отделение Церкви от Государства, а не Государства от Церкви… отделение Церкви от Государства необходимо для Церкви и полезно для Государства; это будет осуществлением неотъемлемого права Церкви на полную автономию. При такой форме искреннего, добросовестного сожития Церкви и Государства возможна двойная польза для обеих сторон, их сотрудничество в общем деле, при полном взаимном уважении, при внутренней силе каждой стороны в отдельности… Но не нужно никакого покровительства для Церкви со стороны Государства, – всякое «покровительство» во всякой форме оскорбительно для Православной Церкви. Она сильна сама своей собственной силой и ни в каком покровительстве не нуждается… Церкви нужна только свобода… Нужно равенство, уравнение церковных обществ со всеми остальными без всяких специальных узаконений… Нужно только почтительное уважение со стороны всяких правителей ко Святой Церкви»[683].

Интересно, что схожие мысли высказывал в это же время протоиерей Валентин Свенцицкий, на страницах «Церковных Ведомостей» в Таганроге, в статье «Должна ли Церковь заниматься политикой»: «Церковь собирает вокруг своих храмов «миллионы голосов». Она могущественна, как, может быть, и сама того не подозревает, не только в религиозно-нравственном смысле, но и в смысле политическом… Церковь должна действовать в политике совершенно самостоятельно, опираясь не на какую-либо внешнюю программу, а на свою внутреннюю, Божественную силу… Неужели для церковного дела безразлично, кто будет у власти: Троцкий или Колчак? Почему же церковь должна будет пассивно созерцать выборы и втихомолку радоваться победе «более подходящего» кандидата, вместо того, чтобы громко назвать самой его имя и предложить всем православным христианам, которые в то же время и граждане государства, голосовать за него?» Каким же образом можно будет добиться участия Церкви в государственных делах?

Созвучно со многими православными иерархами, протоиерей Валентин Свенцицкий считал: «Реформа должна начаться снизу и сверху одновременно. Приходы должны сознать себя не только религиозными, но и общественными единицами. Они должны организоваться для общественных выступлений, они должны взять в свои руки все, что касается жизни православного человека, начиная с решения продовольственного дела и кончая самыми высшими запросами духа… В Англии «приход» – громадная общественная сила. В России он может стать силой первенствующей. Сейчас политической жизнью руководят кучки людей только потому, что они организованы, и масса православного населения вынуждена безмолвно идти за ними. Приходы, объединившиеся политически, положат этому конец… Высший церковный орган должен объединить все приходские союзы в одно целое… И вот тогда-то будет конкретная возможность осуществить нормальное взаимоотношение Церкви и государственной власти. У церкви будет орган, объединяющий всю общественную жизнь православного населения в одно целое»[684].

Епископ Уфимский Андрей признавал важность политической работы, ее обновления на началах духовного возрождения. В качестве основы новой партии, по его убеждению, должны стать не только приходская, но и общинная организация, «широкое самоуправление»: «Сейчас необходима большая, подлинно народная деревенская партия, на знамени которой должно быть написано: религиозная свобода и общинное самоуправление. Вся жизнь этой партии должна проходить в деревнях, среди народа, в самой его толще»[685]. Труды епископа Андрея увенчались успехом, и к концу лета 1919 г. Русская Народная Православно-приходская партия была образована, а на страницах сибирского казачьего альманаха «Иртыш» опубликована ее Программа (см. приложение № 1). Приходам, таким образом, отводилось одно из ведущих мест в создании основ новой российской государственности.

В то же время нельзя не отметить заслуги епископа в ведении проповедей на фронте. В сентябре 1919 г. он был назначен на должность армейского благочинного 3-й армии (приказ командующего армией генерал-лейтенанта К. В. Сахарова № 489). При вступлении в должность епископ Андрей отметил, что если раньше он был полезен армии, как сотрудник культурно-просветительного отдела (неоднократно публиковавшийся на страницах армейской прессы), то теперь в его ведении стали и дела организационные.

В своем обращении «военному духовенству 3-й армии», опубликованном при вступлении в должность, он просил «всех отцов благочинных устраивать благочиннические съезды в тех местах, где я буду иметь остановки хотя на несколько дней. Там можно будет столковаться в более планомерной деятельности военного духовенства. Полковых священников прошу быть в полках, когда я или преосвященный епископ Николай (епископ Златоустовский Николай (Ипатов). – В.Ц.) посетим полки».

Примечательны также и его публикации на страницах газеты «Друг Армии и Народа», издаваемой Осведомительным отделом штаба Западной армии летом 1919 г. Так, например, 3 августа были опубликованы материалы его публичной лекции «О социализме». По мнению епископа Андрея «социализм можно подразделить на два разряда: 1) Социализм как мировоззрение, исключительно атеистическое; 2) социализм как чисто политическое учение. Приговор Церкви о социализме, как проводнике атеизма в жизнь, совершенно справедлив, поскольку он касается социализма, как мировоззрения… Другое дело – социализм, как учение политическое, как часть социологии. Он вполне приемлем, особенно в изложении французских ученых… Христианство – это учение о богочеловечестве, это учение о перерождении нашей человеческой природы; при этом нужно сочувствие Христа к каждой страдающей душе и стремление этой души иметь «чувства Христовы», т. е. достичь возможного единения со Христом. Во время Гефсиманской молитвы Христос носил в своей душе каждую слезу, каждый вздох всего страдающего человечества и молился о всех без исключения. Эта молитва была единственная в мире – не повторяемая… искушение Христа хлебами – это как бы пророчество к искушению духа человечества грядущим социализмом. Какое страдание испытывал Христос, отвергнув возможность превратить камни в хлебы и таким образом напитать страдающее голодное человечество. Пришлось выбирать между совестью и сытостью… и Христос выбирает первое, преодолев искушение дать природе человека временное земное счастье, забыв о его вечной ценности.

Итак социализм, как учение о человеческой сытости с отрицанием его совести с отрицанием его совести – есть дьявольское искушение, начавшееся еще в пустыне. Что касается политического социализма, то христианство имеет к нему также мало отношения, как ко всякому другому политическому учению…».

Что касается политики, епископ Андрей не мог не обойти и вопроса о форме правления, с точки зрения христианских ценностей. «Не безразлично ли для нас, христиан, – задавался он вопросом, – какое правительство будет у нас: монархия или республика? Соединение слов «христианство» и «социализм» столь же странное, как и сопоставление слов «христианство» и «монархизм». Эти понятия – вполне разного порядка. Однако, приходится говорить, что же лучше: монархия или республика, отвечаю: при нашей лени, пожалуй, республика лучше, потому что при монархии мы опять сложим руки, предоставив о себе заботу начальству, а тут мы сами будем налаживать свою жизнь. Нужно сказать правду: монархия у нас задушила всю церковную и общественную жизнь…». Поэтому следовало «начать общую приходскую работу, где и капиталист, и интеллигент, и просто верующий, трудящийся человек во взаимной любви могут найти себе радость мирной жизни. Такая партия верующих христиан за границей называется партией христианско-социалистической. Такая партия верующих, честных людей необходима в России, иначе верующие люди во всяких выборах должны подавать голос за людей неверующих. Это – преступление».

Для лета – осени 1919 г., в условиях развернувшихся на Восточном фронте неудачных для белых армий боев, особенно острой стала проблема резервов. Епископ Андрей принял активное участие в военной пропаганде. В воззвании-обращении «Русские люди» он призывал: «…Отечество наше – это наша земля, наша свобода; Родина наша – это наш собственный дом, наша семья, отец и мать, жена, сестры; наше имущество – это наш труд, трудом нажитое наше достояние – кормилица земля, родная нива, хлеб, домашнее хозяйство.

Русские люди – это Божий дар всякому трудящемуся: это все, чем живет честный человек, что он любит, что дорого его сердцу.

И вот, братцы, против нашего Отечества уже два года воюют самые страшные враги – «пролетарии всех стран», соединившиеся для борьбы с нашей Родиной.

У этих врагов наших нет ничего святого. У них нет Бога, ибо они отреклись от всякой веры и разоряют церкви Божия, нет у них Отечества… Нет у них и никакого имущества… Вот и защищайте наше Отечество от этих врагов. Защищайте Храмы Божии! Защищайте землю нашу и нашу свободу от чужих кулаков! Защищайте жен и сестер от поругания! Защищайте ваш дом, ваше хозяйство, ваш хлеб, всю вашу жизнь!

Но нельзя защищать Родину с вилами, сидя на своем дворе. Когда у врагов пулеметы и пушки – надо и Родину защищать целым войском с умными начальниками и опытными полководцами.

Такого Великого героя Господь послал нам в лице генерала Деникина, который уже спасает Юг России от разбойничих шаек большевиков. Этот Деникин уже идет к Москве.

И этот прекрасный русский герой признал над собой власть Адмирала Колчака, нашего Верховного Правителя.

Вот эти два человека и ведут за собой всех, кому дорога Родина, и у кого есть искра Божия, кто способен думать не только о своей грешной утробе, но и о служении ближнему своему.

Поэтому, братья – русские люди я и кричу сколько силы моей, «идите под общее русское знамя!»

Русские люди – соединяйтесь!

Русские люди, осените себя крестным знамением!

Русские люди – идите защищать вашу землю и вашу свободу!

Идите под христианское знамя Адмирала Колчака!

Тогда общими силами, общей братской любовью мы победим безбожного врага…».

Аналогичное по сути обращение-воззвание было написано епископом Андреем «К населению Курганского и ближайших к нему уездов». В нем говорилось: «Братья! К великому горю Церкви Русской не всякий город и не всякий уезд наш имеют своего епископа; напротив, уездные города у нас не имеют своих архиереев; архиереи живут только за сотни верст в губернских городах. Это большое несчастье.

И вот поэтому мне, не вашему епископу, а чужому – беженцу, приходится обращаться к вам… Я уже на своей пастве испытал весь ужас той жизни, которая грозит вам. Я знаю стоны и слова моей паствы под властью большевиков, поэтому я хочу вас предупредить об этом. Я знаю со слов беженцев, что многие в Курганском уезде не знают, что такое коммунисты, даже не верят тем, кто пострадал от них… Большевистское управление – это гибель Храмов Божиих, это разложение честной семьи, это грабеж чужого имущества, это постоянное насилие вооруженного кулака комиссаров над беззащитным населением. Большевики русские не так жестоки, не так преступны. Но комиссары сплошь и рядом не русские – это самые ужасные безбожники, у которых нет ни Божеских, ни человеческих законов, нет ни стыда, ни совести… Златоустовский, Красноуфимский и другие уезды сами объявили поголовную мобилизацию и начали защищать свое достояние от грабежа комиссаров.

Уфимский корпус уже целый год сражается с этими грабителями… На нашу землю, на наши семьи, на наше хозяйство идет тяжкая неволя.

Защищайте вашу свободу, защищайте ваше достояние. Как древние воины русские, Крест Христов вложите в ваши сердца, а в руки возьмите оружие и мужественно, в надежде на помощь Божию, выступайте на борьбу с врагом Отечества. Идите! Спасайте себя и свои семьи! Я сказал правду, сказал то, что сказать мне велела совесть…»

Но за философскими, общественно-политическими рассуждениями и призывами к поддержке армии не следовало забывать и о повседневных нуждах и проблемах. Существенными пороками армейской среды епископ считал сквернословие, неуважение к Храмам Божиим. Примечательно, что в это же время схожая тема затрагивалась в брошюре самого главы ВВЦУ архиепископа Сильвестра (Ольшевского) «Восемь суток с солдатами в теплушке». Но требовалось не просто исключить этот порок каким-либо приказом. Следовало устранить нравственные, духовные изъяны, приведшие к распространению подобных грехов.

В статье епископа Андрея, в частности, отмечалось: «…Если нет уважения к Храму Божьему в человеческой душе, то в этой душе нет ничего святого! Если святой храм не вызывает у христианина никакого святого настроения, – это не христианин!.. Братцы воины-христиане! Начнем сначала с небольшого; начнем воспитывать себя с уважения Святых Храмов Православных, а потом и всяких других. Религиозное чувство нужно уважать у всякого человека и, конечно, никогда не оскорблять его, даже своей неосторожностью.

Иначе бывают такие случаи, что мы в храме молимся о христолюбивом воинстве, а это воинство как раз во время этой молитвы проходит мимо храма и, заглушая молитву, кричит свои нескромные песни… Я не берусь судить, как подобные песни действуют на воинский дух солдат (это дело военных специалистов), но что эти песни около храмов вполне неуместны – в этом я не сомневаюсь! А как истинный друг армии Русской и Русского народа, я решаюсь об этом писать эти строки.

Помните же, братие – «смирно» командуйте себе, когда проходите мимо Храмов Божиих, будет ли это храм православный, или кирха, или мечеть…».

Не менее показательно и опубликованное в июле 1919 г. «Воззвание к офицерам», в котором епископ Андрей красноречиво призывает воинских начальников быть положительным образцом для подражания у своих подчиненных и в этом, в частности, видит залог «нравственной победы над большевизмом».

«…Будет ли русский большевизм нравственно побежден, если будет разбит господин Бронштейн – Троцкий с его китайцами и мадьярами, которые сейчас командуют русскими мобилизованными глупцами.

Разумеется – нет! И возрождение России и победа над большевизмом, – это событие не только военного, но и нравственного характера.

Возрождение России – это ее нравственное оздоровление, ее духовный подъем на прежнюю нравственную высоту.

Когда последует ее духовное исправление, тогда можно будет праздновать победу над большевизмом, как над страшной болезнью народной души…

О русских людях и сейчас можно сказать то, что сказано давно: мы умеем более или менее красиво и честно умирать, но совершенно не научились как следует жить. Этого теперь мало! Теперь мы должны во что бы то ни стало учиться устраивать свою жизнь, – все, всем народом!

Во главе этого движения в настоящий момент нашей жизни должны встать Русские офицеры, которым вверена ныне вся русская деревенская молодежь.

Офицерство должно вдохнуть живую жизнь в рыхлую, духовно не сформировавшуюся солдатскую массу.

Солдатская душа ищет сейчас ответа на животрепещущие вопросы жизни, она жаждет правдивого освещения событий среди лжи, которой они окружены; на все эти вопросы должны солдатам ответить духовные пастыри их и старшие их братья – офицеры; старшие и по возрасту и по количеству сведений. Эти ответы в общей сложности должны дать солдатам общее направление их духовной жизни, сообщить им нравственное мировоззрение и одушевить их на великий подвиг жизни.

Это возрождение солдатской души, молодой, жаждущей жизни и отыскивающей правду жизни, – это духовное перерождение солдатской массы может быть главнейшим моментом возрождения нашей Родины…

Русские пушки и русские пулеметы стали не защищать свое Отечество, а помогать грабить безоружных жителей. Так солдаты, заменившие Псалтирь неприличными и богохульными песнями и забывшие Святое Евангелие, забыли даже свой Образ Божий и сделались дезертирами и мародерами…

Итак, нужно теперь заняться возрождением Родины, ее духовным оздоровлением, и, чего не дала наша прежняя школа для детей, то должна дать школа для солдат – серьезный, умный и интеллигентный строй нашей новой армии…

Само присутствие офицера должно облагораживать солдат, этого очень легко достигнуть, потому что этого достигают более уважающие свое звание сестры милосердия…

Но мне пришлось однажды видеть такую картину. Полчаса на одной станции стоял воинский поезд и полчаса из поезда раздавалась ужасающая брань бездонно мерзкого содержания. А офицеры (трое) ходили вдоль поезда и делали вид, что их ничто не интересует. Но что-то не понравилось одному из них и он стал щеголять перед подчиненными еще более скверными словами.

Картина вышла, в конце концов, ошеломляющая для людей, уважающих «христолюбивое воинство»…

Все подобное должно быть твердо и решительно, какими угодно мерами, удалено из жизни. – Воин это подвижник, это мученик долга, и старший воин должен быть образцом для воинов младших. И все они вместе должны из себя представлять одну дружную, христианскую семью…

При таких условиях большевизм будет вырван с корнем из народной души, – он будет побежден не только кровью лучшего русского офицерства, но и его подвигом жизни в воспитании солдат как честных граждан и чистых нравственно людей…

Вот великая цель нашей армии; вот в чем заключается святое и великое служение русского офицерства, служение вечной правде в любви к своему родному народу.

Да благословит вас Господь великие труженики – русское офицерство, в вашем святом подвиге; да укрепит вас Господь в любви к Родине и к вашей братии – солдатам, чтобы вместе с ними единым сердцем, в полном единодушии совершать жертвенное служение Высшей Божией правде. А это служение, несомненно, сделает счастливой нашу многострадальную Россию…»[686].

Не только приходам предстояло стать обновленными звеньями будущего государства. Помимо приходов немаловажное значение приобретало создание новых общественных организаций и политических структур, осуществляющих своего рода «смычку» между Церковью и населением. Подобные организации создавались во всех регионах Белого движения. В Архангелогородской епархии был образован «Союз духовенства и мирян», сумевший добиться от Временного правительства Северной области восстановления обязательного преподавания Закона Божия во всех светских учебных заведениях, недействительности гражданского брака, признававшегося органами советской власти. Союз включал в свой состав двух представителей от каждого приходского Совета (одно духовное и одно светское лицо) и семь членов по избранию Общего Собрания. Председателем Союза был избран Смотритель епархиального училища, протоиерей Виктор Чекан, а делопроизводителем – секретарь Епархиального Совета Д. С. Соколов.

Союзом в Париж, Н. В. Чайковскому было направлено обращение, перечислявшее факты репрессивной политики советской власти в отношении духовенства в Северной области. Союз, во взаимодействии с Объединенным Комитетом Архангельских общественных организаций, добивался создания специальных комитетов в каждом сельском приходе, задачами которых признавались «выступления и соответствующие разъяснения о большевизме и большевиках», «распространение литературы», «сбор средств на борьбу за Родину». Епархиальное собрание, состоявшееся в июне 1919 г. в Архангельске приняло решение о развитии в крае миссионерства, связанного с разъяснением прихожанам решений Всероссийского Поместного Собора. В сентябре 1919 г., ввиду эвакуации союзных войск из Северной области, Союз отправил обращение к архиепископу Кентерберийскому «с просьбой о братской помощи», с которым в Лондон был отправлен настоятель кафедрального Собора протоиерей Иоанн Лелюхин. В условиях ожидаемого в конце 1919 г. отступления фронта Союз предлагал содействие правительству в эвакуации семей военнослужащих Северной армии в Мурманск и Соловецкий монастырь.

В Омске работало Омское Епархиальное братство ревнителей Православия, Русской народности и христианской благотворительности. Во Владивостоке работало «Общество ревнителей Православия», в Иркутске – «Братство защиты Веры и Родины». В Екатеринодаре (с января 1919 г.), а затем в Новочеркасске по инициативе протоиерея Владимира Востокова начало работу «Всероссийское братство святителя Святого Креста». В его Уставе отмечалось четыре цели: «Содействовать укреплению православной веры в русском народе; всячески способствовать восстановлению в прежнем благолепии православных святынь; распространять просвещение в духе христианской веры и исконных русских начал», а также содействовать «к устроению народной жизни в мире и взаимной любви русских людей между собой». Следовало «вести беспорочную жизнь, добросовестно участвовать в Святых Таинствах и богослужении… словом и делом участвовать в защите Святой Православной Веры». В отделы Братства входили члены приходов, издавалась газета «Вечевой благовест», планировалось создание отрядов «воинов-крестоносцев на борьбу с гонителями Святой Веры»[687].

Особое место среди общественных организаций, непосредственно связанных с Православной Церковью, занимало образованное в Омске Церковно-народное Братство Московского Святителя Гермогена, о важности поддержки которого архиепископ Сильвестр писал Колчаку. Его учредительное собрание состоялось 14 июля 1919 г. После молебна, отслуженного архиепископом Сильвестром, был заслушан доклад председателя Братства протоиерея Петра Рождественского, изложившего основы утвержденного Устава организации. В нем провозглашалось, что «Братство Московского Святителя Гермогена ставит своей задачей объединение русских православных людей всех званий для защиты Церкви и Родины, укрепляя в общественном сознании мысль, что, как и встарь, подлинным источником духовного и государственного возрождения нашей Родины является Святая Православная Церковь».

Отмечалось, что «для достижения этой цели Братство Святителя Гермогена всемерно ревнует об усилении культурно-просветительной и общественной деятельности Православной Церкви». В организационном отношении Братство включало в свой состав пять отделов, работа которых во многом совпадала с деятельностью омского ВВЦУ, обеспечивая ему должную поддержку: «отдел богослужебный (содействие благолепию церковного богослужения); церковно-приходский (содействие устройству церковно-приходской жизни, развитию благотворительной приходской деятельности, помощь армии и т. д.); законоучительный и проповеднический (оживление особенно проповеднической деятельности привлечением к этому святому делу и светских лиц богословски-образованных, и вообще – церковно-настроенных и к этому способных); издательский (издание для народа молитв и брошюр); примирительный (братское решение недоразумений членов причта между собою и с прихожанами, по призыву церковной власти)».

Территориальная деятельность Братства охватывала Омскую епархию, однако предполагалось, что «по мере расширения своей деятельности» будут открываться отделения и «в других епархиях с разрешения местных Преосвященных». Членами Братства могли стать «все священно-церковнослужители и верующие из мирян, последние – по рекомендации 2-х членов Братства». Почетными членами Братства считались все члены ВВЦУ, а также «преосвященные омские викарии», «преосвященные Сибири, прибывшие в Сибирь из Советской России и местностей, освобожденных от большевистской власти, а также Главный Священник Армии и Флота». Общее Собрание Братства собиралось раз в год, а чрезвычайное – «по мере надобности» (при кворуме 1/5 от общей численности). Общее Собрание избирало на три года Правление из председателя и товарищей («по числу секций»). Дела в Правлении решались простым большинством голосов, а Покровителем Братства состоял «Высокопреосвященный Сильвестр, архиепископ Омский и Павлодарский, коему и представляются все протоколы Братства на Архипастырское благовоззрение»[688].

На первом же собрании было решено обратить особое внимание на нравственное состояние белого тыла и, в частности, выступить против «недопустимой вакханалии в г. Омске», против роста числа «мест увеселений и пьянства» и с поддержкой проведения в храмах архиерейских служений и торжественных вечерних богослужений. На собрании 1 сентября 1919 г. архиепископом Сильвестром было предложено продумать новые государственные лозунги, поскольку «За Единую, Неделимую Россию» и «За Учредительное Собрание» – неопределенны и непонятны. Вместо них следовало принять лозунг «За Веру, Церковь и Отчизну», «понятный и доступный для народа»[689]. Особое значение придавалось содействию мобилизационным мероприятиям командования Восточного фронта и поддержке формирований Дружин Святого Креста.

Накануне эвакуации Омска, в начале ноября 1919 г., члены Братства содействовали проведению богослужений, участвовали в тыловых работах, выступали с лекциями. Однако деятельность Братства оказалась недолгой. Активно содействовал созданию Дружин Святого Креста бывший товарищ председателя Главного Совета Союза русского народа, член IV Государственной Думы епископ Томский и Алтайский Анатолий (Каменский). После оставления Омска белыми армиями, Братство прекратило работу[690].

Повседневная церковная жизнь так или иначе оказывалась связанной с белой властью, поддерживавшей Церковь. В Омске, в неделю Преподобного Иоанна Лествичника (30 марта 1919 г.) состоялся массовый «религиозно-патриотический крестный ход» во главе с иконой Святителя Николая Чудотворца, в котором участвовал Верховный Правитель. Многочисленные крестные ходы прошли в Архангельске, в установленный Святейшим Патриархом и Священным Синодом особый день покаяния (в неделю Святителя Григория Паламы – 16 марта 1919 г.). В Праздник Преображения Господня Братством Святителя Гермогена был устроен день Святого Креста, во время которого на литургиях «произносились поучения с призывом к верующим встать на защиту поруганной большевиками Церкви Христовой». 3 сентября 1919 г. в Омске также был назначен День покаяния и молитвы. 14 сентября состоялось торжественное освящение стяга 1-й Сибирской казачьей дивизии, отправлявшейся на фронт. Летом – осенью 1919 г., во время «похода на Москву» Белой армии, почти во всех городах и селах Юга России восстанавливались богослужения, возрождалась приходская жизнь.

Труднее налаживалась церковная жизнь в прифронтовых районах. В Киеве, несмотря на постоянную угрозу смены власти, во Владимирском соборе совершались постоянные молебны «о даровании победы Христолюбивому Белому воинству», отпевали погибших. В полностью разграбленном Мгарском Спасо-Преображенском монастыре близ г. Лубны Полтавской губернии уже спустя неделю после его освобождения начались богослужения. Создавались просветительские общества подобные «Всероссийскому Братству Святого Креста» в Ростове-на-Дону, Екатеринодаре, Севастополе[691].

Неоднократно, многотысячными тиражами издавались на занимаемой белыми армиями территории Послания Святейшего Патриарха. Широкую известность получили Послание от 19 января 1918 г. (издаваемое как «Анафема большевикам»), Послание о Брестском мире от 5 (18) марта 1918 г., и, особенно, Послание Совнаркому к годовщине «октябрьского переворота»[692].

По мнению известного российского контрразведчика генерал-майора Н. С. Батюшина, именно анафематствование революционеров могло стать основанием для создания воинских формирований, освященных именем Святейшего Патриарха и ведущих борьбу с «безбожной властью». Делались попытки формирования специальных воинских частей с целью «спасения Православной Руси» не только словом, но и делом. В белой Сибири таковыми стали формируемые в августе – ноябре 1919 г. «Дружины Святого Креста». На белом Юге «Союз русских национальных общин», возглавляемый монархистом, историком генерал-майором А. Д. Нечволодовым, полагал необходимым именовать эти части как «Легионы Святейшего Патриарха Тихона». В декабре 1919 г. в Одессе по благословению и под личным наблюдением митрополита Платона был сформирован «Отряд Священного долга»[693].

Сотни священнослужителей на белом Юге, Севере и в Сибири активно участвовали в проповеднической работе в рядах белых армий. В архивных фондах сохранились приказы, распоряжения о награждениях священников – за «неусыпные труды при исполнении служебных обязанностей», за совершение церковных треб во время «гонений» – саном протоиерея и игумена, камилавкой и скуфьею, наперсным крестом на георгиевской ленте, архипастырским благословением от епархиальных советов. Не нарушая канонически утвержденных Собором правил, в 1919–1920 гг. на белом Юге проводились награждения священнослужителей клира (не епископата).

В Новочеркасске 1 сентября 1919 г. был заложен храм «Освобождения Дона» в честь Чудотворной иконы Божией Матери Аксайской. С июня 1919 г. в столице донского казачества при епархиальном училище начали работу военно-проповеднические курсы, готовившие пропагандистов для работы на фронте, в запасных частях. Предполагалось ежегодно готовить до 30 человек. В белых армиях были восстановлены должности полковых священников[694].

Отделами печати и пропаганды белых правительств издавалась многочисленная православная литература. На страницах журнала «Донская христианская мысль» периодически публиковались «Материалы для проповеди», в которых особое внимание уделялось борьбе с «идеями большевизма», в частности, с идеями социального равенства, преступного безбожия. Постоянно указывалось, что воевать надо не с красноармейцами, которым необходимо «доброе пастырское наставление и руководство», но с идейными коммунистами и комиссарами. В таком же духе были написаны популярные статьи, брошюры, обосновывавшие необходимость участия в гражданской войне тем, что советская власть и ее защитники признавались не носителями государственного начала, а напротив, его разрушителями. Белые армии, призванные восстановить Русскую Государственность, должны были восприниматься как защитники законной власти, права и порядка[695].

В указе ВВЦУ от 21 июня 1919 г. говорилось о важности правильного совершения богослужений и обязательности проповедей: «Ни одной минуты нельзя медлить для пробуждения в народе правильного понимания истины веры и нравственности, для возрождения его духовных сил, страха Божия, благоговения перед Богом, уважения к порядку, честного отношения к долгу и др. добродетелей и гражданских доблестей. Но для сего необходимо начинать с богослужения… Необходимо обратить особенное внимание и на проповедь. Живое, простое, но теплое и разумное, согретое христианскою любовью, слово с церковной кафедры должно вносить умиротворение в отягощенные неправдою нашего времени сердца, установление в смущенные умы, порядок и мир в расстроенную жизнь. На монастырях и церкви лежит величайшая обязанность: около церкви и во имя Христа – примирять враждующих отдельных людей в целые классы общества; мало-помалу угашать распространившиеся в последнее время антихристианские и антигосударственные коммунистические и другие идеи и неуклонно звать всех к жизни честной, трудовой, согласно с верой нашей».

Важнейшее значение миссионерской, проповеднической работы подчеркивал в своем докладе на Таврическом епархиальном съезде (под председательством архиепископа Димитрия (Абашидзе)) протоиерей Сергий Булгаков. Известный русский философ, будучи также профессором политэкономии Таврического университета и активным участником Симферопольского «Общества философских, исторических и социальных знаний», отмечал в своем выступлении, что «лучший вид пропаганды не отрицательный, а положительный», а духовенство обязано стремиться «к самоуглублению и самоутверждению в вере, к поднятию внутренней глубины и внешнего благолепия богослужения в храме».

Свои убеждения отец Сергий доказывал своей деятельностью, чтением докладов: «Духовные основы большевизма», «О святых мощах (по поводу их поругания)» и др. По воспоминаниям Маклакова, посетившего Крым в сентябре 1920 г., Булгаков был убежден, что «у духовенства сейчас совершенно задача не политическая, не партийная, а задача воспитательная; Россия погибла именно потому… что народ испортился, что русская душа развратилась, и развратилась она потому, что она забыла религиозные идеалы и усвоила начала современного мировоззрения, жаждущего материальных благ… духовенству нужно полностью и целиком сделать призыв к этим чувствам и настроениям народной души, не смущаясь никакими политическими, тактическими и партийными соображениями».

Особое внимание уделялось необходимости усиления религиозных начал в системе образования. В брошюре «Церковь и школа», изданной в 1919 г., отмечалось, что «школа без преподавания Закона Божия и без законоучителей является питомником односторонним, развивающим только ум, но не согревающим сердца, не укрепляющим воли молодого существа… такие люди не способны приносить пользу обществу… Это и произошло с нашей молодежью, забывшей свой долг перед Родиной на полях битвы, предавшись врагу за хитрые и заманчивые обещания счастливой жизни (свободы, земли, равенства и других благ) …Школа должна быть всеобщей, доступной всему народу (бедному и богатому). Разносторонней по всем отраслям наук, но главным основанием в обучении должно быть воспитание в христианском духе – в любви к религии, Родине и вообще ко всему человечеству»[696].

После поражения белых фронтов осенью – зимой 1919–1920 гг. ВВЦУ переехало в Крым. Сменивший Деникина на посту Главкома генерал-лейтенант П. Н. Врангель был убежденным сторонником придания Православию характера общегосударственной идеологии. В своих воззваниях он постоянно подчеркивал, что Белая армия борется за «поруганную веру и оскорбленные ее святыни».

Однако моральное состояние белых армий после понесенных поражений было низким. В своих воспоминаниях Врангель писал, что в 1918–1919 гг. «войсковое духовенство сплошь и рядом было не на высоте. В связи с общей работой по возрождению армии я считал совершенно необходимым… проведение целого ряда мер для повышения нравственного уровня в войсках, в том числе духовно-религиозного воспитания». Исходя из необходимости перемен, Врангель произвел реконструкцию структур управления, осуществлявших связь власти и Церкви. По его воспоминаниям, «разбитому душой, глубоко морально потрясенному» Протопресвитеру Георгию Шавельскому было поручено «ознакомиться на месте с положением наших беженцев за границей».

Тогда же, 31 марта 1920 г., сразу же после вступления в должность Главнокомандующего, Врангель обратился с официальным письмом (№ 18) к архиепископу Таврическому и Симферопольскому Димитрию, в котором просил обратить внимание на способы «устройства высшей церковной власти… согласно с основаниями, принятыми на Всероссийском Соборе». Отсутствие необходимого кворума для принятия решений, безусловно, тормозило работу ВВЦУ. Следуя принципу «восстановления представительства», оставшиеся в Крыму члены Управления на заседании 6 апреля (присутствовали архиепископ Димитрий, протопресвитер Георгий Шавельский и граф П. Н. Апраксин) приняли решение, не созывая нового соборного совещания, пополнить состав ВВЦУ участниками Всероссийского Поместного Собора, оказавшимися в Крыму. Выбывшими из состава Управления признавались: почетный председатель митрополит Антоний, председатель Управления архиепископ Донской Митрофан, епископ Ростовский Арсений, протоиерей профессор А. П. Рождественский, профессор П. В. Верховской и граф В. В. Мусин-Пушкин. Имевшиеся кандидаты в члены Управления (епископ Челябинский Гавриил, епископ Владикавказский Макарий, епископ Александровский Михаил, протоиереи Ломако и Лаванов и профессор Абрамов) также отсутствовали.

В новый состав были избраны: архиепископ Полтавский и Переяславский Феофан (Быстров), викарий Таврической епархии епископ Севастопольский Вениамин (оба от епископата); профессор Таврического университета протоиерей Сергий Булгаков (от пресвитеров); член Всероссийского Собора А. А. Салов (от мирян). Главный священник Черноморского флота протоиерей Георгий Спасский заменил протопресвитера Георгия Шавельского, выехавшего в Сербию. 8 апреля новый состав Управления был окончательно утвержден.

На заседании Совета при Главнокомандующем 4 июня 1920 г. был поднят вопрос «об организации Управления делами Православного и Инославных Исповеданий». Решено было отказаться от посредничества Управления исповеданий и сосредоточить все дела Православной Церкви в ведении исключительно ВВЦУ, а также «признать, что учреждение в настоящее время самостоятельного Управления исповеданий не представляется необходимым». Функции отдела по «делам Православного Вероисповедания» переходили к ВВЦУ, а отдела по «делам Инославных исповеданий» передавались в ведение Гражданского управления по Отделу Внутренних дел. Председатель ВВЦУ получал право «непосредственных докладов Главнокомандующему по делам Православной Церкви», а также право участия в заседаниях правительства с совещательным, а позднее – и с решающим голосом.

С одной стороны, это означало общее следование политике сокращения бюджетных расходов, создания «упрощенного аппарата» в условиях ограниченной территории белого Крыма. Но с другой, – демонстрировало фактическое утверждение самостоятельной организации православного духовенства в его отношениях с государственной властью, что свидетельствовало о смене курса нового правительства. Статус государственной власти в определении богослужебного поминания не изменился. Указом ВВЦУ от 10 апреля 1920 г. за № 592 была установлена следующая «формула поминовения за богослужениями Главкома ВСЮР: «Благоверного Вождя и Правителя нашего»[697].

В 1920 г. во главе Управления стал оказавшийся «старейшим иерархом на территории, занятой Вооруженными Силами Юга России» архиепископ Таврический Димитрий (архиепископ Донской и Новочеркасский Митрофан ушел в затвор в монастыре в Новочеркасске, отказавшись проследовать за отступавшими на Кубань частями ВСЮР), а почетным председателем по-прежнему оставался митрополит Киевский и Галицкий Антоний, вернувшийся в Севастополь после поездки в Югославию в сентябре 1920 г. 22 сентября 1920 г. ВВЦУ был издан указ о совершенствовании приходской деятельности, которой, как и в других регионах Белого движения, продолжало уделяться приоритетное значение. Указ предусматривал, что «для успешной и скорой работы по возрождению прихода одних приходских сил оказывается недостаточно… ввиду новизны дела, которое отнюдь не может состоять лишь в упорядочении церковно-приходского хозяйства, но должно выразиться в создании целого ряда церковно-просветительных и религиозных приходских учреждений».

С этой целью следовало предусмотреть должности инструкторов («по крайней мере двух») при ВВЦУ по «организации приходской жизни», которые, «объезжая приходы» в Таврии, могли бы «давать все нужные указания, советы и справки, в целях… сплочения верующих на почве не только религиозно-просветительных, но и житейских интересов в единое целое, живущее устойчивым христианским бытом, дорожащее Святою Церковью и привыкшее к широкой общественности под руководством наиболее выдающихся и сильных приходских деятелей». Увы, изданный за месяц до начала «крымской эвакуации», указ не осуществился.

Возможность развития приходской деятельности на основе хозяйственной работы предполагалась в качестве первичной задачи, причем отмечалась данная тенденция в разных регионах. В апреле 1920 г. с инициативой развития приходов выступил инженер П. В. Виридарский (соратник В. В. Шульгина по конспиративной «Азбуке»), предлагавший для «национально-государственного воспитания народа… создание из православного прихода основной ячейки общественной и государственной жизни», а также устройство «мощной сети приходских кооперативов со своим центральным кооперативным учреждением». По свидетельству исследователя белого Крыма Н. Росса, «в июне был подан Церковному управлению другой проект, от «Русского народного кооператива», предлагающий подобные мероприятия… В проекте указывалось на связь объединения русского народа на почве экономической с объединением на почве церковной и политической и предлагалось из приходских кооперативов создать «религиозно-коммерческие предприятия».

Примечательно, что еще в феврале 1919 г. аналогичный проект развития кооперации на основе приходов был предложен в Забайкалье. В читинской газете «Русский Восток» была опубликована статья иерея П. Колкова «С чего начинать строительство церковного прихода». В ней говорилось, что после обязательного проведения приходского собрания, призванного выявить всех наличных и активных членов прихода, нужно приступить к юридической регистрации, утвердить план развития просветительной и религиозной работы: «Но, чтобы выполнить эти сложные задачи – просвещения и благотворения в приходе, необходимы средства и средства весьма значительные. Поэтому неотложно следует, в целях изыскания средств, каждому приходу открыть свой приходской кооператив и на средства этого потребительского общества устроить, по мере сил, и школу, и приют, и богадельню, и дом для разумных развлечений. А со временем, чтобы придать более мощи приходским кооперативам, приходам, необходимо объединяться в Союз»[698].

В Крыму в 1920 г. происходили перемены и в структурах военного духовенства. Для усиления его авторитета Врангель принял решение, во многом аналогичное принятому осенью 1919 г. в белой Сибири. Должность Протопресвитера была заменена должностью «епископа армии и флота», в которой был утвержден епископ Севастопольский Вениамин (Федченков). Епископ Вениамин, благословивший Врангеля на принятие должности Главкома ВСЮР, стал, таким образом, совмещать управление своей епархией с духовным окормлением Русской армии и флота (хиротония архимандрита Вениамина во епископа Севастопольского, викария Таврической епархии состоялась в Покровском соборе г. Севастополя 10 февраля 1919 г., ее возглавил архиепископ Таврический Димитрий (Абашидзе)).

Как и в белой Сибири, осенью 1919 г., в Таврии в 1920 г. было принято постановление (№ 681) со ссылкой на определения Всероссийского Поместного Собора. ВВЦУ, «руководствуясь определениями Священного Собора Православной Российской Церкви от 2 декабря 1917 г. о правовом положении Православной Российской Церкви, признает целесообразным переименовать Управляющего военным и морским духовенством в «Епископа Армии и Флота». Указом ВВЦУ от 10 апреля 1920 г. № 593 было «постановлено поминать епископа Вениамина «епископом Севастопольским и всего Христолюбивого воинства». Помощником епископа Вениамина стал протоиерей Георгий Спасский, а чиновником для поручений – капитан 1 ранга А. Свечин. Правда, подобная перемена должностей многими объяснялась как нарушение иерархических традиций. Генерал Шиллинг отмечал, что епископ Вениамин был «вопреки всем правилам, как бы в награду за его агитационную деятельность в пользу генерала Врангеля, – назначен Протопресвитером Военного духовенства, взамен законного Протоиерея отца Георгия Шавельского»[699].

15 июня 1920 г. в штат Управления был официально введен единоверческий священник – протопоп Иаков Никулин. 24 октября была утверждена должность католического капеллана. Деятельность епископа Вениамина, часто выезжавшего на фронт, посещавшего лазареты, неоднократно выступавшего на торжественных парадах и молебнах, оказывалась иногда даже более заметной, чем деятельность ВВЦУ, которое постепенно передавало часть своих полномочий (в частности, в проповеднической работе во вновь занимаемых районах Таврии) армейскому духовенству[700].

В 1920 г. священники активно участвовали в жизни армии. Один из офицеров вспоминал, что накануне наступления, «кажется, в первый раз за всю гражданскую войну, полковые священники были на месте: напутствовали части в бой, хоронили убитых и жителям напоминали, что пришло Христолюбивое воинство». Управление военным и морским духовенством учредило должности 10 штатных «проповедников» в армии (приказ Врангеля № 3006 от 10 апреля 1920 г. подтверждал данное решение). Среди них были достаточно авторитетные на белом Юге священнослужители: протоиерей Владимир Востоков, иерей Валентин Руденко, иерей Михаил Пелех. И хотя эта должность уже существовала (ее занимал, например, протоиерей Валентин Свенцицкий), новым стало увеличение численности проповедников применительно к структуре Русской армии и установление новых окладов по Управлению военным и морским духовенством. Приказом от 30 сентября оклады полковых священников приравнивались к окладам младших офицеров (7 класса).

Само Управление «на период военных действий» переходило в непосредственное ведение Штаба Главнокомандующего. Предполагалось также ведение религиозной работы не только в войсках, но и в прифронтовой полосе, среди местного населения: «Проповедники, прибыв в корпуса до перехода их в наступление, по занятии нового района могли бы незамедлительно начать проповедь Слова Божия, излагая попутно наши задачи по воссозданию России на новых началах»[701].

Праздник «Воздвижение Честнаго и Животворящяго Креста Господня» (14 сентября) был объявлен «днем покаяния», а предшествующие дни (12 и 13 сентября 1920 г.) – «днями траура и молитвенной памяти убиенных и в смуте погибших». В эти дни запрещались «всякого рода публичные зрелища и увеселения». Были совершены праздничные молебны при прибытии в Крым Чудотворной Иконы Богородицы Знамения (Курской Коренной), спасенной из Коренной пустыни отступавшими белыми войсками. В Севастополе, Ялте, Симферополе, вблизи самой линии фронта служились торжественные молебны, проводились крестные ходы. Как и в июне 1919 г. после окончания работы Юго-восточного Собора, Врангелем 14 сентября 1920 г. был отдан приказ № 3639 о снятии уголовных наказаний и дисциплинарных взысканий с военнослужащих, осужденных, в частности, за «преступления, связанные с корыстными мотивами», за самовольные отлучки, за неявку по мобилизациям. Специальным распоряжением для бывших военнопленных были изготовлены новые нательные кресты взамен лишенных во время службы в РККА[702].

17 октября 1920 г. начальником канцелярии Управления военным и морским духовенством Е. Махароблидзе на имя епископа Вениамина было подано ходатайство об увеличении числа священнослужителей в воинских частях. Ссылаясь на порочный пример смещения с должности полкового священника иерея Потапия Лызлова (6-го кавалерийского полка) единоличным решением командира полка, считалось необходимым подтвердить право замещения должностей духовенства исключительно решениями епископа Вениамина.

Предлагалось назначить благочинных дивизий, а также корпусных и бригадных благочинных, должности которых были предусмотрены еще решениями Протопресвитера. Однако и этого было недостаточно. «При ходе современной войны, оторванности воинских частей от Высшей Церковной военно-духовной власти и затруднительности в почтовых сношениях, для урегулирования пастырской деятельности в Армии и лучшей постановки дела религиозно-нравственного воспитания воинских чинов» предполагалось необходимым, чтобы и «каждая Армия имела своего священника». Тем самым иерархия военного духовенства приобретала завершенный вид, объединяя все структуры епархиального управления армии и флота («необходимо объединение духовенства не только в пределах дивизии, но и всего Корпуса или всей Армии, в порядке внутреннего управления»). И все же протоиереем Георгием Спасским на докладе была наложена следующая резолюция: «Учреждение должностей Священников Армии нахожу сейчас несвоевременным. В остальном согласен»[703].

Что касается корпусных благочинных, то в делопроизводстве Управления сохранилась «Инструкция», в соответствии с которой данные должности определялись как: «Ближайшие помощники управляющего военным и морским духовенством», обязанные «исполнять все законные распоряжения по сношению с духовенством корпусов, наблюдению и руководству деятельностью госпитального и запасных частей духовенства». Помимо строевых частей армейских корпусов благочинный считался также наставником «всех неприданных к дивизиям и полевых запасных госпиталей и лазаретов Общества Красного Креста и Белого Креста и Союза Земских Городов, а также эвакопунктов, расположенных в районе того корпуса, при котором благочинный состоит».

Благочинному следовало «наблюдать, чтобы священниками: возможно чаще совершались богослужения; посещались раненые; напутствовались умирающие; хоронились с подобающей честью умершие… чтобы ни один госпиталь и лазарет и ни одна воинская часть Корпуса не оставалась без пастырской помощи». «Корпусные благочинные наблюдают за тем, чтобы духовенство частей армии находилось возможно ближе к воинским частям, при Штабах полков или при перевязочных пунктах, но отнюдь не в глубоком тылу – в обозах 2-го разряда»[704].

Так проходила церковная жизнь на территориях белых правительств в 1918–1920 гг. В условиях гражданской войны, казалось, должна была остановиться церковная жизнь, ненужной становилась проповедь любви и милосердия. Но и в это трагическое для нашего Отечества время Русская Православная Церковь не осталась в стороне от происходящего. Более того, в это время гораздо острее, напряженнее стала чувствоваться необходимость пастырского наставления, нравственной помощи русским людям. Как писал выдающийся церковный мыслитель и проповедник Святитель Феофан Затворник Вышинский еще в середине XIX столетия: «Сколько знамений показал Господь над Россией, избавляя ее от врагов сильнейших и покоряя ей народы! Сколько даровал ей постоянных сокровищниц, источающих непрестанные знамения, – в святых мощах и чудотворных иконах, рассеянных по всей России! И, однако, во дни наши россияне начинают уклоняться от веры: одна часть совсем и всесторонне впадает в неверие, другая отпадает в протестантство, третья тайком сплетает свои верования, в которых думает совместить и спиритизм и теологические бредни с Божественным Откровением. Зло растет, зловерие и неверие поднимают голову, вера и Православие слабеют. Неужели же мы не образумимся? … И будет, наконец, то же у нас, что, например, у французов и других… А если это будет, что, думаете, будет нам за то в день судный после таких Божиих к нам милостей? Господи! Спаси и помилуй Русь Православную от праведного Твоего и надлежащего прещения!»

Такими словами Святитель Феофан наставлял паству в Вере и уповании на Милосердие Господнее, напоминая и об опасности уклонения в еретические соблазны, распространившиеся на Руси на рубеже XIX – ХX столетий. «Зловерие и неверие», увы, оказались достаточно сильны для того, чтобы питать революционные смуты 1905 и 1917 годов.

Но и в Смутные времена продолжался тернистый путь к Божественной Правде. В Белом движении проявился не только военно-политический, но и духовный смысл противостояния с «большевизмом». Достаточно полно это отразилось в многочисленных воззваниях, проповедях, посланиях, с которыми обращались в то время к своей пастве пастыри и архипастыри Русской Православной Церкви. Среди них особое внимание следует обратить на проповеди, посвященные не только обоснованию «борьбы с большевизмом», но и призывавшие к милосердию и покаянию. На смену революционному атеизму и радикальным социалистическим учениям первых периодов истории Белого дела приходило стремление усилить участие Церкви в жизни общества.

Опыт участия Церкви в государственных, административных (в частности, на уровне осуществления регистрационных обязанностей) делах существовал благодаря «синодальному периоду» XVIII–XIX вв., во время которого Православная иерархия считалась неотъемлемой частью аппарата управления. В политико-правовой программе Белого движения наиболее важным признавалось уже осуществление не административно-управленческих функций, а возрождение духовной жизни, нравственного возрождения.

В области реформ в политико-правовой организации показателен опыт осуществления Приходского устава, выработанного Всероссийским Поместным Собором, на территориях белых правительств. Приходы должны были выполнять весьма широкий круг обязанностей. Не ограничиваясь просветительными, благотворительными, регистрационными функциями, а также задачами развития местной экономической жизни (через создание приходских кооперативов), они могли стать реальными структурами местного самоуправления. Церковно-приходская организация вполне могла стать основой новой Русской государственности, в том ее виде, как это представлялось в политических проектах Белого движения.

Тенденция развития взаимоотношений Церкви и государственной власти была таковой, что Церковь могла стать надежным союзником, сотрудником военно-политических структур Белого движения. Однако сотрудничество омрачалось нередко недостаточным пониманием существа религиозной жизни со стороны представителей белой власти. В этом отношении показательны документальные свидетельства епископа Вениамина, отраженные им в докладной записке на имя председателя Правительства Юга России А. В. Кривошеина. Составленная на основании впечатлений от поездки по уездам Северной Таврии летом 1920 г., записка отмечала факты нарушения законности белыми офицерами и солдатами, недостаточного внимания к нуждам населения, реквизиции и мобилизации, проводившиеся в отношении к таврическому крестьянству.

В частности, говорилось о важности укрепления авторитета местной власти, о «необходимости любви к личности», поскольку доблесть белых армий может «погубить тыловая власть»: «Неужели мы не исцелились еще доселе. Неужели мы не чувствуем, что народ нас еще сторонится, не доверяет и не любит за прежние наши грехи превозношения, отчуждения, неуважение к его личности».

Выход, по мнению епископа Вениамина, представлялся в том, чтобы, «во-первых, все, начиная с Главнокомандующего, посещали народ, бывали в деревнях, говорили с ним задушевно, просто, а не чурались его и не ограничивались одними лишь торжественными заездами; нужно, чтобы народ видел, что ему доверяют, и уважают его личность, любят его по-христиански. Во-вторых, необходимо, чтобы всякие грубости искоренялись беспощадно, как провокационно-губительные действия, подрывающие нравственные взаимоотношения между высшими и низшими. В-третьих, необходимо, чтобы перестал народ бояться и чураться нас; для этого нам нужно всячески опасаться давления своей личностью, особенно кто занимает высокое положение; великая заслуга начальника сочетать власть с простотой». Повторяя характерную для многих идеологов Белого дела идею о том, что «большевизм есть явление больше религиозно-нравственного характера, чем политическое и экономическое», епископ Вениамин отмечал, что «посему нужно всемерно нашей Армии и нашей Власти быть в этом отношении на высоте и искренними в словах и делах. Наша Армия должна отличаться от большевистской очень резко. Тогда и без агитации нас будут приветствовать и любить. Я утверждаю, что это значит гораздо более, чем даже земельная реформа. Нам нужна любовь народная; а ее не купишь ни демагогией, ни корыстью… Корень большевизма в духовной болезни, а следовательно, и выздоровление народа – в религии, еще далеко не всеми и неглубоко понято. Но надеюсь, более близкое общение с самим народом научит, кого следует, этой аксиоме. А если не научит и теперь, то, следовательно, не нам спасать Россию. Для этого Господь изберет других, более цельных и сильных людей, а если мы хотим это дело делать, то без веры, без Бога не сокрушить врага безбожного»[705].

Безусловно, при более длительном времени взаимодействия Церкви и государственной власти подобные «трения» были бы устранены. Но хронологические рамки Белого движения в России оказались очень ограниченными.

В сравнении с воспоминаниями митрополита Вениамина «На рубеже двух эпох» (написанных уже в 1940-е гг., в том числе и после отъезда владыки в СССР) подобные оценки могут считаться более объективными, свидетельствующими не о «безблагодатном» характере Белого дела, а лишь о временных ошибках. Но и в своих воспоминаниях бывший Епископ армии и флота приводил искренние, достоверные свидетельства своего участия, как священнослужителя, в Белом движении: «Всякому понятно, что я встал на сторону белых, а не красных. Все белое было мне знакомым, своим прошлым, а главное – религиозным… Пришел к власти генерал Врангель и он сам просил меня возглавить духовенство армии и флота Русской Армии. Мое желание сбылось: я вошел активным членом в белую семью героев. Я тоже не думал о конце или победах, как и другие, а шел на голос совести и долга. И в этом душевном решении не раскаиваюсь и теперь.

Пусть это было даже практической ошибкой, но нравственно я поступил по совести. И мне тут не в чем каяться. Подобным образом, вероятно, и даже много лучше чувствовали и рассуждали вожди и прочие добровольцы. Потом в армию влились уже и политические противники коммунистов, и насильно мобилизованные крестьяне, и озлобленные корыстные защитники старых привилегий, и просто охотники, каких немало бывает во время революций. Но первоначальники белые были люди долга и чести. Ну, конечно, не святые. А разве на другой стороне были люди святые? А разве третьи, нейтральные, были лучше этих грешников, но жертвовавших собой?»[706].

Рассматривая особенности церковной организации, нельзя забывать также, что вплоть до ноября 1920 г. никаких антиканонических решений ВВЦУ не принимало, и сам факт создания подобных управлений на Востоке и Юге России не был нарушением порядка Русской Православной Церкви. В отношении действовавших в Сибири и на Юге России «нарушителей» церковных канонов (если их допустимо считать таковыми) никаких официально осуждающих актов на протяжении 1917–1920 гг. Святейшим Патриархом не издавалось.

Напротив, известным постановлением Патриарха, Священного Синода и Высшего Церковного Совета от 7/20 ноября 1920 г. за № 362 утверждалось, что в случае, если епархия «вследствие передвижения фронта, изменения государственной границы и т. п. окажется вне всякого общения с Высшим Церковным Управлением или само Высшее Церковное Управление во главе с Святейшим Патриархом прекратит свою деятельность, епархиальный Архиерей немедленно входит в сношения с Архиереями соседних епархий на предмет организации высшей инстанции церковной власти для нескольких епархий, находящихся в одинаковых условиях». Выполнить данное указание должен был каждый архиерей («непременный долг старейшего в означенной группе по сану Архиерея»). Однако нужно учитывать, что данное распоряжение касалось лишь тех епархий, которые находились в каноническом ведении Святейшего Патриарха, а это было возможно только в период существования Белого движения на территории России. В Зарубежье организация церковных управлений эмигрантами из России уже могла считаться не вполне каноничной, что и повлияло впоследствии на осуждение Святейшим Патриархом политических решений Русского Всезаграничного Церковного Собора 1921 г.[707].

Деятельность данного церковного собрания заслуживает отдельного рассмотрения. Его решения повлияли на направление деятельности будущей Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ), и наряду с решениями Рейхенгалльского съезда (Съезда хозяйственного восстановления России, проходившего в баварском городе Бад-Рейхенгалль 29 мая – 5 июня 1921 г.) оказали воздействие на эволюцию политического курса Белого движения не только в 1921–1922 гг., но и в последующие десятилетия Русского Зарубежья. После «крымской эвакуации» ВВЦУ «правопреемственно» продолжало свою работу, будучи переименованным в Высшее Русское Церковное Управление Заграницей. Его почетным, а по существу – единственным, председателем являлся митрополит Антоний (архиепископ Таврический Димитрий остался в Крыму). В правовом отношении Управление опиралось на «благословения Вселенской Патриархии и Святейшего Патриарха Сербского» и «признание Его Святейшества Святейшего Тихона, Патриарха Московского и Всея России (указ Священного Синода Всероссийской Православной Церкви 8 апреля 1921 г., № 424).

Тем не менее необходимость созыва церковного Собрания была очевидна. С данной инициативой выступил епископ Вениамин. Секретарь Высшего Церковного Управления Е. Махароблидзе так писал о причинах созыва Собрания: «Расстройство русских церковных дел заграницей, вызванное длящейся российской смутой и отсутствием связи с всероссийской Церковной центральной Властью, большой наплыв русских беженцев за границу, образовавших собой в местах рассеяния целые колонии и лагери, нуждающиеся в пастырском попечительстве… пропаганда врагов Русской Православной Церкви; заботы о наилучшем пастырском окормлении русских беженцев и воинских частей Русской Армии».

На заседании Управления 19–21 апреля 1921 г. было решено «организовать Собрание представителей Русской Православной Церкви за границей для объединения, урегулирования и оживления церковной деятельности»[708]. Его статус и представительство отличались от Всероссийского Поместного Собора и Собора на Юго-Востоке России, поскольку отсутствовала непосредственная связь с «Русской землей». Выборы могли проводиться лишь на основе делегирования представителей от русских организаций в Зарубежье, хотя сам состав Собрания не отличался от периода 1917–1920 гг. В его работе должны были участвовать «епископы, клирики и миряне». Епископы («правящие и неправящие») входили в состав Собрания «по должности». Выборы по волостям и уездам Российского государства заменили выборы по зарубежным «округам и районам» (15 округов и 16 районов), в числе которых были: «С. Америка, Япония, Китай, Сербия, Болгария, Эстония, Франция, Германия, Дальний Восток (предполагалось прибытие представителей от Владивостокской епархии, на территории которой действовало антибольшевистское Приамурское правительство), Швеция, Дания, Испания, Англия, Швейцария, Чехия, Палестина (Александрия), Бизерта» и др.

От данных территорий предполагались выборы одного епископа, двух клириков (иерея или диакона) и четырех мирян.

Формально округа Западной Европы признавались зависимыми от епархиальной власти «Управления Преосвященного Евлогия». От «военных общин» (мест дислокации воинских частей Русской армии и флота) делегировались по два клирика и четыре мирянина. Отдельные приходы, «не ожидая особых указаний», избирали на Собрание по одному клирику и мирянину. Кроме того, все «члены Всероссийского Поместного Собора» входили в состав «Заграничного Собрания» как «действительные члены по положению». В организационном отношении была принята такая новация, как приглашение правящими епископами, сверх избранных, «лиц на правах членов – по расчету не более двух на округ – по своему усмотрению или по представлению лица, организовавшего представительство». Почетным Председателем Собрания был утвержден Святейший Патриарх Сербский Димитрий.

В итоговом списке участников Собрания значились члены Управления (митрополит Антоний, митрополит Платон, архиепископ Полтавский и Переяславский Феофан, епископ Челябинский и Троицкий Гавриил, епископ Александровский Михаил, епископ Севастопольский Вениамин, Е. И. Махароблидзе), управляющие русскими православными общинами за границей (Константинопольского округа архиепископ Кишиневский и Хотинский Анастасий, Болгарского округа епископ Лубенский преосвященный Серафим, архиепископ Волынский и Житомирский Евлогий), пребывающие в Зарубежье русские епископы (епископ Курский и Обоянский Феофан, епископ Белгородский Аполлинарий, епископ Сухумский и Абхазский Сергий, епископ Царицынский Дамиан, епископ Сумский Митрофан, епископ Аксайский Гермоген), члены Всероссийского Поместного Собора (Протопресвитер Георгий Шавельский, профессор А. П. Рождественский, князь Г. Н. Трубецкой, А. В. Карташев, граф П. Н. Апраксин, граф Граббе, капитан 1 ранга А. А. Свечин, граф Бобринский, М. В. Родзянко и др.).

Избранными от округов оказались такие известные деятели белых правительств и антибольшевистских общественных организаций, как сенаторы Ненарокомов и Бельгардт, князь А. Б. Ширинский-Шихматов, А. Ф. Трепов, С. М. Третьяков, П. А. Барк. От «военно-морских церковных округов» были избраны генералы Барбович, Зборовский, Науменко, Адамович, Экк, терский атаман Вдовенко, капитан 1 ранга Апрелев, протоиерей Г. Спасский. Кроме того, Управление «пригласило» известных политиков и общественных деятелей: Н. Е. Маркова, П. П. Извольского, А. А. Риттиха, П. Н. Краснова, И. А. Наживина, профессора П. И. Новгородцева, Н. Н. Львова, генерала Н. С. Батюшина. Среди приглашенных на Собрание от имени епархиальных преосвященных также были участники Белого движения: Немирович-Данченко, профессор Вернадский, граф Мусин-Пушкин, генерал Мрозовский, П. С. Толстой-Милославский. Состав участников, в числе которых оказались и члены избранного на Рейхенгалльском съезде Высшего Монархического Совета, позволяет говорить о существенном преобладании сторонников правых, монархических принципов, что, безусловно, повлияло на принятые Собором решения. Почетными гостями (без права голоса) были председатель Совета министров в Королевстве С. Х. С. Н. Пашич, а также «представители Российской Государственности»: Главком Русской армии и его начальник штаба – генералы Врангель и Шатилов, старейшина дипкорпуса М. Н. Гирс, российский посланник в Югославии В. Н. Штрандман.

В утвержденном Наказе Русскому Заграничному Церковному Собранию отмечалось, что оно «должно действовать на основании Слова Божия и священных канонов Церкви, имея в виду необычайное положение Русской Церкви за границей». При этом указывалось на благословение Собрания Святейшим Патриархом Сербским и согласование его деятельности с «канонической юрисдикцией Сербской Патриархии». Кворум для начала работ был установлен как «половина явившихся на Собрание членов, прибывших к моменту открытия Собрания». А для принятия необходимых решений признавалось достаточным «простого большинства голосов».

Однако как и в практике работ Всероссийского Поместного Собора 1917–1918 гг. и Юго-Восточного Собора 1919 г., все законоположения должны были утверждаться Совещанием епископов. В Собрании были учреждены отделы: Высшего и окружного Церковного Управления (во главе с митрополитом Антонием), Приходской (возглавлял епископ Михаил), Хозяйственный (епископ Аполлинарий), Судебный (епископ Феофан), Просветительский (епископ Гавриил), Миссионерский (епископ Серафим), Военно-Церковный (епископ Вениамин). В отличие от предшествующих Соборов, в составе Карловацкого Собрания работал отдел Духовного возрождения во главе с архиепископом Анастасием. Этим отделом были разработаны важнейшие идеологические резолюции.

Собрание, начавшее свою работу с торжественных богослужений в Кафедральном Соборе 21–22 ноября 1921 г., в первых же своих актах постановило приветствовать Святейшего Патриарха Тихона, а также Святейшего Патриарха Димитрия, Короля Сербского, Государыню Императрицу Марию Феодоровну и генерала Врангеля. На первом же заседании выступил А. Ф. Трепов, потребовавший исключения из состава Собрания М. В. Родзянко, несмотря на его статус члена Всероссийского Поместного Собора. В вину бывшему Председателю IV Государственной Думы ставилась его телеграфная переписка с командованием Северного фронта в феврале 1917 г., ставшая известной благодаря публикациям приложений к воспоминаниям генерала А. С. Лукомского в Архиве русской революции.

На заседании 23 ноября Родзянко передал письменное заявление, в котором отмечал, что «ввиду нарастающего недовольства среди членов Церковного Собрания его присутствием среди них, из глубокого уважения к Владыке Председателю и святости Церковного Собрания», он «отказывается от присутствия в Церковном Собрании и выбывает из числа членов его». Заседание 25 ноября началось с оглашения благодарственной телеграммы Собранию от Императрицы Марии Федоровны. Протоиерей Георгий Ломако заявил протест в отношении решений Собрания, принятых Епископским Совещанием (отмечалось, что это «противоречит установленному Всероссийским Собором порядку соборного суждения и голосования»). Но данное пожелание было отвергнуто, и порядок принятия законодательных актов остался прежним.

На заседании 26 ноября с докладом выступил архиепископ Анастасий, отметивший, что долг Собрания – «сказать сильнее то, чего не мог сказать Святейший Патриарх Тихон в своем положении». Речь шла об отношении к начавшемуся в России голоду и связанной с ним политикой «изъятия церковных ценностей».

Архиепископ отметил, что голод вызван действиями самой советской власти: «Бедствия, переживаемые русским народом, есть результат дикого, развратного, кровавого режима палачей России». Архиепископ Анастасий настаивал на обязательном возношении во всех зарубежных приходах молитв о «всех погибших за Веру, Царя и Отечество, начиная с Царя-Мученика Николая II, замученных святителей».

На этом же Собрании была утверждена резолюция Отдела о Высшем Русском Церковном Управлении за границей, установившая его структуру и полномочия. Со ссылкой на Постановления Всероссийского Собора от 7 декабря 1917 г. было решено, что «управление делами Русской Православной Церкви за границей принадлежит Наместнику Святейшего Патриарха Всероссийского совместно с Русским Заграничным Синодом и Церковным Советом». Наместник «назначается Святейшим Патриархом Всероссийским», а Заграничный Синод и Совет (в составе Наместника-председателя и пяти членов (иерарх из состава Заграничного Синода, два клирика и два мирянина) подчиняются «Святейшему Патриарху Всероссийскому и заграничным поместным церковным съездам и соборам». Тем самым подтверждалась провозглашенная еще Ставропольским Собором каноническая подчиненность Святейшему Патриарху Тихону, хотя добавлялась также подчиненность «заграничным церковным съездам и соборам».

Состав Русского Заграничного Синода должен был утверждаться Святейшим Патриархом Тихоном. Русские епископы, приезжающие в «место заседаний Заграничного Русского Синода», могли участвовать в его заседаниях с правом решающего голоса.

В организационном отношении Карловацкое Собрание приняло постановление о введении должности «особых военно-окружных священников, непосредственно подчиненных Епископу армии, в каждой стране расселения армии – в Сербии, Болгарии, Турции, Греции, Тунисе (Бизерте)». Для отдельных воинских частей вводились должности «разъездных священников» (1 священник на 2 тысячи человек).

На собрании 28 ноября сенатором Ненарокомовым был прочитан доклад о значении приходской работы. Ее основой должны были стать Определения Всероссийского Поместного Собора, Приходской устав. По оценке Ненарокомова, «защита и укрепление христианских начал должны идти во всей природной толще и являться не только обязанностью Епископата и клира, но и самих мирян». «Приход должен быть совершенно самостоятельной церковной единицей, не имеющим партийного флага. Задача прихода – единение религиозных и нравственных сил». Примечательно, что в отношении политических позиций доклад Ненарокомова достаточно четко отмечал: «Отношение к государственной власти и ее формам определяется отношением последней к христианству и Православию в частности». Обязанности прихода к беженцам определялись так: «Моральное и материальное объединение, взаимопомощь, самодеятельность, охрана детей, подготовка к возвращению в Россию». Формами приходской работы признавались «богослужение, просвещение, благотворительность и взаимопомощь».

В последние дни работа Собрания стала сосредоточиваться на еще более актуальных идеологических и политических вопросах. 29 ноября в докладе Миссионерского отдела говорилось об «ограждении русских людей от тлетворного влияния сектантских, инославных, антихристианских и богоборных течений общественной мысли, распространяемых печатно и при посредстве масонских организаций… Противохристианские участия проводятся в жизнь не только идейно и в печати, но и под флагом благотворительных, явно масонских учреждений, каковы Христианский Союз Молодежи, общество «Маяк». Не меньшую опасность представляет и пропаганда воинствующего католицизма, которая ведется планомерно и разносторонне, главным образом, среди влиятельных русских кругов и малолетних детей беженцев».

Заседание 17 ноября стало решающим в определении идеологических позиций Собрания. Архиепископ Анастасий огласил проект обращения к «чадам Русской Православной Церкви, в рассеянии и изгнании сущим». Архиепископ поставил «вопрос о восстановлении монархии в России», заявив, что «именно восстановление Царской власти в России явится лучшим и самым действенным фактором духовного возрождения последней». Общественные настроения и мнения, как полагал архиепископ Анастасий, не должны влиять на позицию Собрания, ведь из «учения самого Небесного Пастыреначальника Христа» известно, что «пастырь идет впереди своего стада, и овцы по нем идут, а не наоборот». Архиепископ Анастасий выделил важную основу, на которой возможно было бы восстановление монархической идеологии: «Указание если не на лицо будущего Царя, то, по крайней мере, династию, из которой он должен выйти… Такая династия может быть только одна – Дом Романовых, который один обеспечивает законный наследственный переход верховной власти от прежнего Государя к будущему»; авторитет Церкви, гарантирующий восстановление монархии, должен служить делу воссоздания Национальной государственности.

Еще определеннее в отношении монархической идеологии высказался Н. Е. Марков: «Монархическое движение в России растет. Это подтверждается теми многочисленными письмами, которые получаются из России… Нам точно неизвестно, жив ли Великий Князь Михаил Александрович, жив ли Наследник Цесаревич Алексей Николаевич. А ведь Наследнику мы приносили присягу в Храме… Снял ли кто-нибудь эту присягу? Дом Романовых царствует, и мы должны его отстаивать».

С несколько иных позиций выступил епископ Вениамин. Соглашаясь с оценками архиепископа Анастасия, он подтвердил важность провозглашенного принципа «непредрешения», предостерегая участников Собрания от поспешных решений и вмешательства в политику (как об этом предупреждал Святейший Патриарх Тихон): «Большинство полагает, что стоит на церковной почве, но несомненно, что точка зрения большинства – политическая. Церковь должна быть сугубо осторожной». «Необходимо, чтобы народ пожелал иметь царя, и потому высказываться сейчас за определенную династию значит предвосхищать волю народа. Воля же народа должна быть на первом месте… До сих пор думали, что строить государство можно только политически… но Святейший Патриарх сказал епископам, чтобы они были вне политики и стояли на духовной почве… Мы хотим защитить церковность нашего собрания, ибо Церковь не может быть орудием политики». Два основополагающих принципа восстановления легитимизма выделил архиепископ Евлогий: «о монархии» и «о династии». Если признание монархии, как формы правления, не встречало возражений, то решение династического вопроса («персонального возглавления») архиепископ Евлогий считал преждевременным: «Идея династии, конечно, никакого церковного характера не имеет и, как таковая, не подлежит обсуждению церковного Собрания, низводя его на степень обыкновенных политических собраний».

Итог обсуждения подвел митрополит Антоний, указавший на политико-правовые аспекты монархического принципа, необходимого для поддержки идеи преемственности: «Вопрос о династии не политический, а чисто церковный, ибо отвергать этот вопрос – значит отвергать существующие, никем не отмененные, Основные законы, соглашаться с т. н. завоеваниями революции, т. е. одобрить низвержение Государя и Царствующей Династии, уничтожение русского народа и вместе с тем подвергать народ русский кровопролитию и ужасам бонапартизма и самозванщины». Еще более определенно глава Церковного Управления высказался по вопросу о восстановлении монархии в статье «Церковность или политика?», опубликованной 29 января 1922 г. в газете «Новое время» (№ 229). По убеждению владыки, провозглашение монархического принципа «не есть политика, а исполнение пастырского долга, служение Святой Церкви и вере». Поэтому «православный русский народ и все разумные люди в России должны торжественно отречься от приобретенных ими «завоеваний» февральской революции, а это возможно выразить только через признание преступности низвержения Царствующей Династии и чрез призыв ее вновь занять Царский Престол. Это необходимо не только как единственное средство для спасения России как государства, но в той же мере – для снятия с себя преступного уклонения от Божией правды и восстановления такого строя, при котором Церковь не будет в прямом гонении от государства… Призывая помощь Божию на восстановление в России законной, Романовской монархии, Карловацкий Собор только исполнил пастырский долг». Таким образом, монархическая идеология, монархическая власть признавались митрополитом Антонием как имеющие особое каноническое признание, а задачей Белого движения должна была стать борьба за восстановление монархии в России.

Позднее, епископ Вениамин вспоминал, что «цель Собора была церковная, но политические деятели эмиграции превратили его в партийный съезд». «Правые продолжали давить», «засилье и насилие правых», «эти архиереи – в сущности революционеры, только справа», – такими эпитетами оценивались принятые на Собрании решения.

1 декабря 1921 г. Собрание единогласно утвердило документ, принципиально важный для понимания эволюции политического курса Белого движения и идеологии Русского Православия. Епископом Вениамином были оглашены «Основные тезисы обличения лжеучения социализма». По оценке епископа «возражения против социализма покоились не на социально-экономической несостоятельности его, а на психологической трудности для эгоистического человечества провести его в жизнь, так как этим отнимается собственнический интерес, этот двигатель человеческой энергии». Было дано определение, по которому социализм признавался «лжеучением», а «наиболее последовательная форма его – большевизм, или коммунизм» – определялась как «учение антихристианское в основе и разрушительное по своим последствиям». Отмечалось, что «социализм разрушает любую религию, в особенности же христианскую… разрушает основы нравственности и ведет к полному беззаконию».

Как учение «открытого материализма» социализм «полностью противоречил» христианству (хотя между ними существует «мнимое сходство»). В «государственной жизни» социализм не менее разрушителен, поскольку «отрицая первенствующее религиозное значение личности, подрывает правовой строй жизни, основанный на этом принципе… уча о ложном принципе равенства всех в коллективе, отрицает власть и порождает всеобщую борьбу… отрицая благословенную Богом любовь к родине, проповедует несбыточный интернационализм, ведет к уничтожению семьи и растлению детей». Социализм разрушил и «хозяйственную жизнь», так как, «исходя из идеи обобществления», «отрицая личность и частную собственность», уничтожал «инициативу, как источник деятельности и творчества… подрывая духовные основы хозяйства и вводя корыстный эгоизм, вносил разрушительную борьбу и в экономику».

Истоки социализма Карловацкое Собрание видело в «материалистической жизни современного мира», в «понижении христианского личного совершенствования и суеверии». В России осуществилось это «лжеучение», «враждебное всему творению Божию», уничтожившее «не только духовные, но и материальные ценности». Но это же обличило «весь гибельный мировой обман, созданный врагом Божиим под видом добра».

Собрание предлагало «меры против социалистического лжеучения». Это – возвращение к Святой Православной Церкви «как религии наивысшего духовного развития личности», «терпение ниспосланного Богом креста скорбей как естественных последствий разрушительных, ложных идей социализма, участие в борьбе против социализма всех христианских исповеданий и других религий, борьба с социализмом путем справедливых государственно-правовых мероприятий, участие в обличении лжи социализма общественной наукой и мыслью».

Итоговым документом Собрания стал утвержденный проект «духовного возрождения России». В нем перечислялись пункты, свидетельствующие о насущных переменах в личной, семейной, общественной, государственной и церковной жизни. Следовало добиться: «коренного изменения миросозерцания каждого, выражающегося в решительном отказе от ложных современных материалистических учений, в усвоении и глубоком проникновении в чистое христианское учение, хранимое в Православной Церкви, и в жизни сообразно этому учению; оздоровления семьи, возможного при отказе от столь распространенных легкомысленных взглядов на брак и при усвоении возвышенно-строгого учения о браке, как неразрывном союзе во образе союза Христа с Церковью, о семье, как о малой церкви и о христианском воспитании детей, как первой главной и священнейшей обязанности родителей». Нужно было «честно и самоотверженно служить общему благу во взаимной любви и всепрощении», в «общественном быту и школе» заменить «все чуждое Православной вере и Русской народности своим родным и православным».

В государственной жизни признавалось, что «спасение России возможно только при полном и безусловном отречении от бессмысленного и беспощадного бунта (известные слова А. С. Пушкина), называемого русской революцией, и устроении государственной жизни на началах справедливости христианской и верности исконным заветам русской истории и в готовности жертвовать собой для блага Отечества». В специальном «примечании» говорилось о «непререкаемом признании авторитета в деле устроения и направления государственной жизни первого сына Святой Православной Церкви, законного и наследственного Русского Царя, как Помазанника Божия и носителя верховной власти в государстве». В «жизни Церковной» следовало добиться от каждого православного осознания себя «живым членом Церкви и вытекающей отсюда обязанности точного соблюдения заповедей Божиих, канонов и уставов церковных, посещения богослужения, исповеди и причащения Святых Таин и усердной работы в приходских учреждениях под руководством пастырей Церкви».

Карловацким Собранием были приняты важные решения: об издании «книг религиозно-нравственного содержания», об укреплении православной семьи, о ходатайстве перед греческим правительством и Вселенским Патриархом о «разрешении русским паломникам посещать Святую Гору Афон» (это право было упразднено афонским монашеством после революции 1917 г.) и, что было особенно важно в те годы, о противодействии «оккультизму, теософии, спиритизму и восточным культам безнравственного характера» (послания к «Русским Православным женщинам», «О спиритизме, магнетизме, теософии и прочих оккультных вымыслах»). В Послании «Христолюбивым воинам Русской Армии и Доблестному Вождю генералу Врангелю» отмечалась важность соблюдения завета: «Святое дело спасения Родины чистыми руками должно творить», а потому «не только на теле и на знамени, а в душе, в словах и делах носите Крест Христов. Преобразись до конца, Русская Армия, в воинство воистину крестоносное. Сим победиши!» В резолюции о приходской деятельности (28 ноября 1921 г.) провозглашалась необходимость создания «общин-приходов на основе утвержденного Всероссийским Московским Собором приходского устава», «устройства союзов приходов по округам».

Согласно докладу Просветительного отдела, утвержденного 29 ноября, признавалось «необходимым создать как в России, так и за границей, под покровом и руководительством Церкви, национальные школы для образования кадров учителей и учительниц, способных вести дело образования и воспитания юношества в указанном духе». При этом «во всех школах – низших, средних, а также и высших – Закон Божий должен занимать подобающее ему место среди других предметов». В курс школьных дисциплин вводилось «обучение церковнославянскому языку». Изучение «истории, русской литературы, географии, родиноведения, природоведения, эстетического и физического воспитания должно вестись в национальном духе».

Миссионерский отдел представил развернутый доклад, обосновывавший важность противодействия «пропаганде католицизма» на Западной Украине, различным «антихристианским и богоборным учениям». Следовало развернуть активную миссионерскую деятельность, опираясь, в частности, на массовые тиражи «современной богословской литературы в виде бюллетеней о жизни Церкви и состояния сектантства, листков, брошюр». Актуальность подобных действий объяснялась также тем, что теперь священнослужителям и мирянам предстояло считаться с условиями жизни в Зарубежье, сталкиваться с проблемами, которые были важны именно в европейских регионах.

В духе внешнеполитических заявлений лидеров Белого движения в 1918–1920 гг. было сделано Послание Собрания «Мировой Конференции» (Генуэзской конференции, участвовать в которой должны были представители Советской России). От имени «трехмиллионной русской эмиграции, которая тоже есть подлинный народ русский, выступивший в свое время с оружием в руках на защиту своего Отечества на всех его окраинах в рядах Добровольческих армий, или присоединившийся к их работе в звании духовных пастырей, учителей, докторов, сестер милосердия», Собрание призывало к отказу от сотрудничества с РСФСР. Помощь голодающим признавалась помощью не народу, а антинародной большевистской власти. Указывалось, что в случае поддержки большевиков, пролетарские революции произойдут и в Европе. Вместо продовольственной помощи следовало «дать в руки оружие» «честным русским гражданам» и помочь им «изгнать большевиков – этот культ убийства, грабежа и богохульства – из России и всего мира».

Деятельность Карловацкого Собрания оказалась весьма плодотворной: по объему и содержанию принятых решений и постановлений она превосходила даже Юго-восточный Собор в Ставрополе и стала своеобразным переходом из Белой России в Русское Зарубежье, хотя идеологические тенденции, проявившиеся во время его работы, были характерны и для тех «последних островов» Белого движения, которые еще находились на территории бывшей Российской Империи (Временное Приамурское правительство). Более важными были решения Собрания, касавшиеся сохранения русской национальной самобытности, развития национальных традиций в системе воспитания, в приходской жизни. Однако добиться этого в условиях оторванности от России и очевидной невозможности скорого «возвращения в Отечество» становилось все труднее. Общей идеологической тенденцией в работе Карловацкого Собрания стало стремление окончательно отмежеваться от социалистических или либерально-центристских политических позиций.

В период гражданской войны категоричное провозглашение монархических лозунгов могло расцениваться как отказ от сотрудничества в создании единого антибольшевистского фронта вместе с теми политическими структурами, которые ориентировались на социал-демократические принципы. В Зарубежье подобная перспектива не считалась актуальной, поэтому идеологические позиции стали более определенными. Исповедание монархических взглядов отнюдь не считалось только политической позицией, но провозглашалось духовно-нравственной нормой каждого священнослужителя и мирянина. В этом проявилось несомненное сходство с деятельностью Рейхенгалльского съезда, также признававшего обязательное возвращение к монархическому строю.

Жесткая, непримиримая позиция по отношению к Советской России не могла не вызвать ответа со стороны Святейшего Патриарха Московского и Всея России. Очевидный рост идейно-политической активности церковных иерархов, оказавшихся в Зарубежье, настораживала. Не исключалась опасность гонений на священнослужителей и православных мирян в Советской России за любую «поддержку» решений Карловацого Собрания. В соответствии с указом Священного Синода и Высшего Церковного Совета в России от 5 мая 1922 г. зарубежное Высшее Церковное Управление было упразднено. Формальной причиной стало принятие посланий, в которых провозглашалась молитва за восстановление в России «законного Православного Царя из Дома Романовых», а также призыв к «народам Европы и мира» отказаться от любых форм сотрудничества с советской властью и поддержать «честных русских граждан» в их борьбе «против большевизма».

Данные воззвания расценивались в Москве как «акты, не выражающие официального голоса Русской Православной Церкви», имеющие «чисто политический характер», чуждые «церковно-каноническому значению». После «упразднения» зарубежного Высшего Церковного Управления его функции должен был принять на себя епископ Евлогий, ставший митрополитом. Однако зарубежное Управление отказалось подчиниться решению о самороспуске, не без основания усмотрев в нем акт, принятый под давлением руководства Советской России. Дальнейшая история Русской Православной Церкви в Зарубежье стала отделенной от Русской Православной Церкви Московского Патриархата.

В 1918–1920 гг. стремление к сотрудничеству Церкви и белой власти было обоюдным. Власть стремилась получить со стороны Церкви поддержку в «борьбе с большевизмом». Лозунги «непредрешения» формы правления не считались препятствием к взаимодействию. В условиях жестоких гонений на Церковь в РСФСР никакой иной перспективы, кроме поддержки власти, которая провозглашает своей целью «защиту православных святынь», быть не могло. Важным было осуществление приходской реформы, развитие прихода как единицы местного самоуправления. Можно было говорить о взаимоотношениях Церкви и белой власти как о не реализовавшейся альтернативе будущего устройства Российского государства.

Однако при оценке взаимоотношений Церкви и белой власти уместно отметить, что данное сотрудничество могло иметь перспективу только в период гражданской войны в России, до тех пор, пока у Белого движения сохранялась вероятность стать единственной всероссийской властью. После окончания войны и начала эмиграции Церковь в России и Церковь в Зарубежье оказались в разных условиях. Перед РПЦЗ встала задача уже не подготовки к новому походу «против большевизма», а сохранения национальных духовных традиций. Перед Церковью в России встала задача в буквальном смысле «выживания» в условиях возрастающей антирелигиозной, богоборческой политики советской власти. Это предопределило различия в будущей истории РПЦЗ и РПЦ МП, обусловило их разделение, преодолеваемое лишь в современной России.

Глава 2

Святейший Патриарх Тихон и Белое движение.

Особого внимания заслуживает позиция Святейшего Патриарха Тихона. Говоря о роли Русской Православной Церкви в Русской Смуте, нельзя обойти стороной его архипастырское служение, его жертвенный подвиг. В каком отношении оказалась Русская Православная Церковь и сам Святейший Патриарх к начавшемуся сопротивлению большевизму, к тем «семи тысячам мужам», которые «не преклонили колена перед современным ваалом и не изменили Богу истинному»?

С 1920-х гг. и до сегодняшнего времени утвердились два мнения по этому вопросу. Первое было достаточно четко выражено в советской историографии, согласно которой Святейший Патриарх Тихон и «тихоновская церковь» были «сплошь контрреволюционными», «антинародными», «тесно сотрудничали с интервентами и белогвардейцами»[709]. Другое мнение, высказанное первоначально в части духовной и светской литературы Русского Зарубежья, а затем, существенно не изменившись, перешло и на страницы отечественной литературы, состоит в следующем: хотя немалая часть иерархов и священников поддерживали Белое движение и непосредственно участвовали в нем, Святейший Патриарх отказал ему в поддержке по причине его «либерализма». Исходя из тезиса об «отказе благословить Белое движение», многие готовы утверждать, что Патриарх (правда, не сразу в октябре 1917-го) «признал правоту народной советской власти».

Вопрос об отношении Святейшего Патриарха к советской власти нельзя отделять от общего отношения Русской Православной Церкви к тем политическим переменам, которые происходили в России во время «второй смуты». И здесь были определенные колебания, уверенность в скором «свержении советской власти» сменялась сомнениями в возможности подобного исхода, в победе Белого движения. Необходимо учитывать, что хотя Святейший Патриарх постоянно учитывал мнение Поместного Собора, а затем и Высшего Церковного Управления («Конституционный Патриарх», как называли его участники Собора), все же его личная позиция выражалась нередко независимо от соборных советов и пожеланий.

Первым публичным актом осуждения Святейшим Патриархом советской власти и ее политики следует считать Послание «Смиренным о Господе архипастырям, пастырям и всем верным чадам Православной Церкви Российской» от 19 января 1918 г. Одной из причин Послания стали известия о начавшихся кровавых самосудах и казнях, в частности, о зверском убийстве в петроградской больнице в ночь с 6 на 7 января членов ЦК кадетской партии, депутатов Учредительного Собрания Ф. Ф. Кокошкина и А. И. Шингарева. В Москве, в храме Христа Спасителя, по благословению Святейшего Патриарха прошла заупокойная служба в память о погибших (на ней присутствовал почти весь ЦК кадетской партии)[710]. Ярко звучали его слова: «Забыты и попраны заповеди Христовы о любви к ближним: ежедневно доходят до нас известия об ужасных и зверских избиениях ни в чем неповинных и даже на одре болезни лежащих людей, виновных только разве в том, что честно исполняли свой долг перед родиной, что все свои силы полагали на служение благу народному. И все это совершается не только под покровом ночной темноты, но и въявь, при дневном свете, с неслыханной доселе дерзостью и беспощадной жестокостью, без всякого суда и с попранием всякого права и законности».

Примечательно, что в этих словах Послания говорилось о беззаконных убийствах вообще. Осуждались еще не действия советской власти как таковой, а лишь «безумцы», творящие «кровавые расправы». Обвинение правомерное, поскольку «красный террор» зарождался отнюдь не только благодаря большевикам. В нем были повинны и анархисты, и левые эсеры, и сотни т. н. «революционеров», отступников от Православия вне партий, стремившихся к скорейшему «углублению революции», а по сути – «братоубийственной брани». Обвинять советскую власть следовало, в данном случае, за ее попустительство преступлениям, за неумение поддерживать элементарную законность и правопорядок. Обличение пренебрежения правом, измерения ценности человеческой жизни нормами «революционной законности» – вот на что обращал внимание Святейший Патриарх.

Вторая часть Послания содержала прямое обвинение антицерковной, антиправославной, а, по сути, антинародной, антирусской политики проводимой отступниками от Православия, революционными организациями. Перечисления этих деяний не нуждаются в комментариях, слова Святейшего Патриарха четко их называют: «Благодатные таинства, освящающие рождение на свет человека или благословляющие супружеский союз семьи христианской, открыто объявляются ненужными, излишними… школы, содержащиеся на средства церкви православной и подготовлявшие пастырей церкви и учителей веры, признаются излишними и обращаются или в училища безверия или даже прямо в рассадники безнравственности». Символично, что советский декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах был опубликован 23 января 1918 г., через 4 дня после написания Патриаршего послания. Но Святейший Патриарх прозорливо предчувствовал неизбежность его появления, за подписью высших представителей советской власти. Ведь уже в декретах о семье, об отмене чинов и сословий, о земле, в постановлениях, относящихся к реформированию системы образования и, конечно, в многочисленных актах ломавших основы Российской государственности был слишком заметен отнюдь не «светлый лик» революции.

И это помимо расстрела «святынь Кремля», помимо конфискации имуществ монастырей и церквей, помимо всех тех «издевательств над Церковью», которые совершала «власть, обещавшая водворить на Руси право и правду, обеспечить свободу и порядок».

Яркое обличение преступных деяний «безбожных властелинов тьмы века сего» завершалось гневным решением, не допускающим иных толкований: «Властию, данною нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение: измите злаго от вас самех (1 Кор. 5. 13)».

Послание не содержало прямого анафематствования советской власти, да и не могло быть таковым, потому что канонически анафеме предаются не «формы политического устройства», а конкретные выразители безбожных идей, те, кто на деле «творят беззакония». Хотя позднее, под очевидным давлением со стороны советской юстиции Святейший Патриарх дважды заявлял о своем раскаянии в анафематствовании именно советской власти (в заявлении 16 июня 1923 г. в Верховный Суд РСФСР и в своем «Воззвании к архипастырям, пастырям и пасомым Православной церкви Российской» от 1 июля 1923 г.). Поздние «раскаяния», тем не менее, лишь подтверждают, что для Святейшего Патриарха важно было не столько осуждение именно советской власти, сколько осуждение революционных действий вообще.

В развитие Патриаршего Послания Священный Синод принял Постановление от 15 (28) февраля 1918 г. за № 65, где подробно описывались формы церковной жизни в условиях начинающихся гонений. Вот что говорилось в главе «О церковных наказаниях»: «Ст. 16. Все восстающие на Святую церковь, причиняющие поругание Святой Православной Вере и захватывающие церковное достояние, подлежат, не взирая на лица, отлучению церковному». И далее: «Ст. 22. Отлученные от Церкви не могут быть допущены лично ни к Святым Таинствам, ни к церковным молитвословиям и требам. Они не допускаются к Святому Причастию, для них не может быть совершаемо Таинство брака, не может быть совершаема и домашняя молитва священника. Они лишаются всех вообще церковных прав, не должны быть допускаемы ни в церковь, ни на какие бы то ни было церковные и религиозные собрания. В случае нераскаянной смерти они лишаются и христианского погребения… Ст. 25. В случае раскаяния отлученного и обращения его к священнику, последний не должен тотчас же снимать отлучение, но должен предварительно удостовериться в чистоте и искренности раскаяния и затем, сделавши донесение о сем своему епископу, ожидать от него решения…». И «лишь в случае болезни, угрожающей жизни отлученного, священник, по своей пастырской совести, может удостоить его, по его личной, усиленной в том просьбе, Таинства покаяния и причащения Св. Таин, но с непременным донесением о сем епископу».

Важность Постановления № 65 еще и в том, что оно достаточно четко определяло степень взаимодействия священнослужителей и мирян с «безбожной властью». «Ст. 23. Верующие не должны входить в общение с отлученными от Церкви, за исключением случаев крайней необходимости». То есть признание советской власти и «ее велений» допускалось лишь по «крайней необходимости», а отнюдь не по добровольному стремлению.

Слова январского «Послания» прямо говорили о защите, о сопротивлении: «Зовем всех вас верующих и верных чад Церкви: станьте на защиту оскорбляемой и угнетаемой ныне Святой Матери нашей». Ни в данном «Послании», ни в дальнейших актах, написанных Святейшим Патриархом, нет слов о «согласии и примирении». Напротив. Долг каждого православного – сопротивляться. Но как? Снова обратимся к словам январского Послания. «Враги Церкви захватывают власть над нею и ее достоянием силою смертоносного оружия, а вы противостаньте им силою веры вашей, вашего властного всенародного вопля, который остановит безумцев и покажет им, что не имеют они права называть себя поборниками народного блага, строителями новой жизни по велению народного разума, ибо действуют даже прямо противно совести народной.

А если нужно будет и пострадать за дело Христово, зовем вас, возлюбленные чада церкви, зовем вас на эти страдания вместе с собой. Словами Св. Апостола: «Кто ны разлучит от любве Божия? Скорбь ли, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или беда, или меч? (Рим. 8. 35.)».

А вы, братие архипастыри и пастыри, не медля ни одного часа в нашем духовном делании, с пламенной ревностью зовите чад ваших на защиту попираемых ныне прав Церкви Православной, немедленно устрояйте духовные союзы, зовите не нуждою, а доброю волею становиться в ряды духовных борцов, которые силе внешней противопоставят силу своего святого воодушевления, и мы твердо уповаем, что враги Церкви будут посрамлены и расточатся силою Креста Христова, ибо непреложно обетование Самого Божественного Крестоносца».

Готовность Святейшего Патриарха к жертвенному подвигу хорошо передает его ответ делегатам Поместного Собора. По воспоминаниям Руднева, на вопрос, почему Послание было выпущено накануне съезда Собора, «Владыка Патриарх объяснил, что он не хотел и не хочет ставить Собор под удар и предпочитает в этом случае принять его только на себя одного».

Итак, создание союзов, «сила святого воодушевления»… Постановление Церковного Собора от 25 января 1918 г. еще более заостряло проблему отношения к политике советской власти. Вот слова из Постановления, развивающие основные положения Патриаршего Послания: «1). Изданный советом народных комиссаров декрет об отделении церкви от государства представляет собою, под видом закона о свободе совести, злостное покушение на весь строй жизни православной церкви и акт открытого против нее гонения. 2). Всякое участие как в издании сего враждебного церкви узаконения, так и в попытках провести его в жизнь несовместимо с принадлежностью к православной церкви и навлекает на виновных лиц православного исповедания тягчайшие церковные кары вплоть до отлучения от церкви (в последование 73 правилу Св. Апостолов и 13 правилу 7 Вселенского Собора).

Памятуя о молитвах святых подвижников, коими неоднократно в дни тяжких испытаний народных спасалась Россия, Собор призывает весь народ православный ныне, как и встарь, сплотиться вокруг храмов и монастырских обителей для защиты попираемой святыни. Терпят поругание и пастыри, и овцы стада Христова, но Бог поругаем не бывает.

Да совершится же праведный суд Божий над дерзновенными хулителями и гонителями церкви. И пусть помнят все верные ее сыны: нам приходится вести борьбу против темных деяний сынов погибели за все то, что нам православным русским дорого и свято, за все то, без чего и самая жизнь не может иметь для нас цены».

Священный Синод уточнял формы этой «борьбы». В уже упоминавшемся Постановлении № 65 говорилось, что «в случае нападения грабителей и захватчиков на церковное достояние следует призывать православный народ на защиту Церкви, ударяя в набат, рассылая гонцов и т. п.». Не случайно Постановлением ВЦИК от 6 октября 1918 г. набатный звон был запрещен и его звучание приравнивалось к «оконченному контрреволюционному преступлению» (но набат по-прежнему звал к сопротивлению – достаточно вспомнить столкновения в г. Шуе 17 марта 1922 г., когда набатный звон собрал около 3 тысяч защитников православных храмов, разоряемых красноармейцами). Пастыри призывались «крепко стоять на страже Святой Церкви в тяжкую годину гонений, ободрять, укреплять и объединять верующих в защите попираемой свободы Веры Православной и усилить молитвы о вразумлении заблудших», «пастыри должны идти навстречу добрым начинаниям верующих, направленным к защите Церкви».

Защита Церкви побуждала к созданию союзов, о которых в разделе «Организация мирян» говорилось в постановлении: «При всех приходских и бесприходских церквах надлежит организовать из прихожан союзы (коллективы), которые и должны защищать святыни и церковное достояние от посягательства». «Союзы эти должны иметь просветительные и благотворительные задачи и именования, они могут быть под председательством мирянина или священника… в крайних случаях союзы эти могут заявлять себя собственниками церковного имущества, чтобы спасти его от отобрания в руки неправославных или даже иноверцев. Пусть храм и церковное достояние останутся в руках людей православных, верующих в Бога и преданных Церкви»[711].

Как видно, ни в Послании Патриарха, ни в Постановлении Синода не содержалось призывов именно к вооруженному сопротивлению. Но следует помнить, что в условиях начинающейся Гражданской войны грань между вооруженным сопротивлением и мирным противостоянием с «безбожной властью» была весьма зыбкой. Русский народ не мирился с унижением и уничтожением России, с попранием его прав, с жестокими и несправедливыми обидами. Анализируя, например, повстанческое движение, развернувшееся в Центральной России, на Севере и в Сибири, можно отметить, что участие в защите Православных Святынь действительно сплачивало людей, готовило их к жертвам ради освобождения Родины.

Во время крестьянского восстания в Боровском уезде Калужской губернии и в Верейском уезде Московской губернии часть повстанцев поддерживала контакты со служителями Пафнутьево-Боровского и Саввино-Сторожевского монастырей. Члены одной из наиболее сильных подпольных организаций – «Союз защиты родины и свободы» Б. В. Савинкова и полковника А. П. Перхурова использовали для конспиративных встреч помещения храмов или территории кладбищ, прилегавших к храмам. Митрополит Ярославский, Священноисповедник Агафангел (Преображенский) благословлял граждан Ярославля на восстание в июле 1918 г., а монахи Толгского монастыря укрывали у себя участников восстания.

Попытка разгрома Свято-Троицкого монастыря в Перемышльском уезде Калужской губернии вызвала здесь крестьянское восстание. 7 августа 1918 г. собравшиеся по набатному звону прихожане с. Троицкое встали на защиту монастырских святынь, а 8 августа смогли освободить от большевиков г. Перемышль, где собрался крестьянский съезд. Правда, эта местная власть просуществовала лишь 4 дня. Во время боев с войсками Директории С. Петлюры архиепископ Волынский и Житомирский Евлогий (Георгиевский) благословил воспитанников духовной семинарии г. Житомира вступить в ряды добровольческих формирований. По воспоминаниям генерала от кавалерии В. А. Кислицына «архиепископ Евлогий представил в мое распоряжение учащихся Житомирской Семинарии. Я влил их в свой отряд и был впоследствии очень доволен их боевой работой. Эти юноши, готовившиеся стать духовными людьми, проявляли большую доблесть в сражениях»[712].

2 февраля 1918 г. в Успенском кафедральном соборе г. Омска с проповедью о гонениях на Православие выступил протоиерей Александр Соловьев. 4 февраля состоялся крестный ход во главе с преосвященным Сильвестром – епископом Омским. В нем участвовали все городские приходы. Духовенство поддержали члены «Союза православных христиан», выпустившие воззвание «К казакам и солдатам»: «Братья казаки, братья солдаты! Слыхали ли Вы, что Омский Совет Народных Комиссаров решил, согласно декрета из Петрограда, изданного под председательством Иоселя Абрамовича Троцкого – Бронштейна, отобрать Омский кафедральный собор и ваш Омский Никольский казачий собор? Неужели вы отдадите, чтобы они там устроили больницу, а может быть, кинематограф с развратными картинками. В городе много ресторанов, клубов, трактиров, где пьянство, картежная игра, разврат. Если закроют часть этих заведений, то помещения можно получить больше, чем при помощи уничтожения святых Божьих церквей. Не весь православный русский народ, а несколько комиссаров решили уничтожить православные церкви, построенные на трудовые народные деньги, и своим декретом оскорбили веру стомиллионного православного русского народа».

Грандиозный крестный ход завершился молебном, на котором епископ призывал хранить веру православную и защищать от разорения храмы. В ночь с 5 на 6 февраля отряд красногвардейцев арестовал епископа, а его эконом И. Цикура был убит (впоследствии прославлен в лике новомучеников). В ответ в Омске началась всеобщая забастовка, а по набату храмовой колокольни сотни прихожан собрались на центральных площадях города, требуя освобождения владыки Сильвестра. Начались вооруженные столкновения с казаками и офицерами. В результате власти, опасаясь всеобщего восстания, освободили архиепископа, но возбудили против него расследование по обвинению в «контрреволюции». Несмотря на это, как известно, преосвященный Сильвестр не прерывал контакты с офицерскими и казачьими подпольными организациями и позднее стал председателем Высшего Временного Церковного Управления в Омске, духовником Верховного Правителя А. В. Колчака. А Святейший Патриарх Тихон Постановлением от 12 апреля 1918 г. возвел епископа Сильвестра в сан архиепископа.

21 июля 1918 г. в г. Шенкурске началось восстание против советской власти во главе с братьями Ракитиными. Но еще на первой неделе Великого Поста, в неделю Торжества Православия в Шенкурске состоялся многолюдный крестный ход. Вот лишь небольшие выдержки из произнесенных проповедей: «Дадим отпор врагам Христа, открыто, безбоязненно, властно заявим свою веру. Пусть враги Христа не касаются святая святых верующего русского народа». «Оставим свое равнодушие, когда глумятся над святыней, когда хотят в корне подорвать религию, вырвать Закон Божий из школы, чтобы и подрастающее поколение оставить с пустотою души и тем легче распространять среди народа безверие». «Нынешняя распущенность и упадок нравственности народа ведет к погибели Русского Государства: как от упадка нравов в древности пали славный Рим и Византия, так от того же и ныне падает наша Держава. Не допустим до этого, не будем поддаваться лживым руководителям, не любящим своей Родины».

Настоятель храма в честь Святителя Николая Чудотворца «произнес речь о ревности, по примеру Св. Николая, защищавшего Христа – Бога от еретика Ария, к защите церкви православной от современных безбожников». Примечательно, что руководитель восстания Н. Ракитин был бывшим учителем, а созданный в Шенкурске «Союз духовенства и мирян» категорически высказался за продолжение преподавания Закона Божия в школе, вопреки декрету Совнаркома[713].

Вышеприведенные факты, конечно, не свидетельствуют о том, что настоятели и монахи, служители приходских и кладбищенских храмов были причастны к планам антибольшевистского подполья. По существу речь могла идти лишь о моральной поддержке, о даче благословения участникам будущих восстаний (в советской же историографии утверждалось, что Церковь напрямую участвовала в вооруженном сопротивлении). Важно учитывать другое. В то время именно в православном храме изгнанный из армии офицер, ограбленный крестьянин, обманутый рабочий могли найти поддержку и утешение, а одурманенные, ослепленные «классовой ненавистью» комиссары встречали стойкое духовное сопротивление, ощущавшееся ими, возможно, более чем сопротивление вооруженное.

Во многих случаях приходские священники знали восставших как своих ревностных прихожан, и отказать им в благословении было для них непосильно. Невозможно было, очевидно, и отказать в убежище тем, кто, страдая от полученных во время боев ранений, просил о помощи. Собиравшиеся по звону набата на защиту храмовых святынь прихожане также не могли оставаться бесстрастными наблюдателями, быть в стороне от своего «батюшки». Все это, с точки зрения «советского права», могло подходить под категорию «контрреволюционных преступлений» и «выступлений», но это говорило лишь о том, что нормы «революционного правосознания» ничего общего не имели с нормами заповедей Вышнего… Правда, нельзя забывать и о случаях, когда бывшие прихожане оказывали поддержку прибывшим красногвардейским отрядам и принимали участие в разграблениях храмов и монастырей.

Показательными стали слова, сказанные Святейшим Патриархом на заупокойной литургии в поминание «новых священномучеников» в храме Московской Духовной семинарии перед членами Поместного Собора 31 марта 1918 г. Снова, говоря об отношении Церкви к «безбожной власти», он недвусмысленно заявил сомневающимся и колеблющимся: «Не вопиет ли эта кровь убиенных и эти рыдания оставшихся сирот к небу и не обращаются ли к нам, еще живым, с укором: зачем вы не употребите всех сил, почему вы не испробуете всех средств, чтобы предотвратить впредь эти невинные жертвы, чтобы не дать литься этим горьким слезам и раздаваться этим рыданиям, которые будут услышаны на всю Русь Православную?»

О тех, которые «не ведают бо, что творят», по словам Святейшего Патриарха, необходимы были молитвы, «просьбы отпущения» и «предания их суду Божию». Но, вопрошал Патриарх, «ведь есть и такие среди современных гонителей, которые не только отлично знают, что они делают, но руководят другими в этом злом деле. Что же предпринять по отношению к ним? Предоставить им проливать кровь, а самим созерцать, как это делается, молиться об убитых, плакать вместе с осиротевшими семьями и больше ничего?» И вот ответ Патриарха Тихона на этот вопрос. «Нет, отцы и братие! Если мы обратимся за наставлением к первым временам христианства, к эпохе первых мучеников и припомним, что тогда делали на защиту гонимой Церкви, то прежде всего пред нами выступает целая защитительная, по отношению к гонимой Церкви, литература, так называемая апологетическая. В ней целый ряд апологий – защит, которые нарочито писались и подавались на суды, на коих обвинялись христиане, и вручались в руки самим гонителям. Защитники христиан (как Тертуллиан) и сами гонимые (как священномученник Игнатий Богоносец) обращались к гонителям не только со словом защиты, но и с словом горькой для гонителей правды, с словом обличения к высшим властям. А верующие христиане окружали гонимых своею любовию и сочувствием, громко свидетельствуя о своем с ними духовном единении, иногда выражали готовность разделить участь страдальцев… Найдем и мы мудрость и мужество противостоять гонителям, ибо с нами и за нас будет Истина всепобеждающая»[714].

Итак, обличение политики «безбожной власти», набатный звон, анафематствование преступников – вот главные, освященные авторитетом Патриарха, формы сопротивления. Уместно напомнить, что в отечественной правовой традиции отлучение от Церкви приравнивалось к лишению и всех гражданских прав (например, анафематствование С. Разина). Анафематствованные за свои действия представители власти не могли признаваться выразителями закона не только с правовой, но прежде всего с нравственной точки зрения. Иное дело, что правовые традиции в условиях революции и гражданской войны игнорировались, но разве «признание масс» и «глас» ослепленного классовой ненавистью «народа» – это «глас Божий»?

К сожалению, в условиях противостояния с советской властью белая пропаганда допускала подчас достаточно вольные, не соответствующие канонам, объяснения действий Святейшего Патриарха. Об этом свидетельствует безымянная статья, опубликованная на страницах газеты «Сибирская Речь» (№ 232, 24 октября 1919 г.). Судя по стилю, она может принадлежать архиепископу Омскому и Павлодарскому Сильвестру (Ольшевскому). Ее полный текст – см. приложение № 4.

Ярким, выразительным языком написано Послание Святейшего Патриарха «архипастырям, пастырям и всем чадам Православной Российской Церкви», написанное в связи с заключением Брестского мира. Вдумаемся в его строки: «…тот сильнейший враг, с которым уже более трех лет вел русский народ кровавую брань, в борьбе с которым погибли целые миллионы лучших сынов русской земли, ныне, устремляясь с своей боевой силой в глубину нашей Родины, чтобы овладеть и «главою» и «сердцем» ея, с неслыханной дерзостью шлет нам свои требования и предписывает принять самые позорные условия мира. И позор совершился: условия приняты…» Эти условия приняла власть, неспособная справиться с внешним врагом, защитить Отечество (хотя бы даже и «социалистическое»), но зато готовая «во всеоружии» к войне «братоубийственной». «А с поля ратного, пред лицом врага иноземного, бежите вы с оружием в руках, чтобы этим же оружием расстреливать друг друга в междоусобной борьбе… Поистине «осквернися земля наша в делах ваших и заблудились вы в начинаниях своих» (Пс. 105, ст. 37.) …Позором покрылась наша родина…».

Очевидно, что эти слова Патриарха не могут быть отнесены к воинам белых армий, поскольку ни в одном из документов, ни в одном из официальных заявлений, исходивших от (о «самостийных» государственных образованиях речь не идет, они к Белому движению не относились) белой власти, не говорилось о возможности каких бы то ни было соглашений с кайзеровской Германией. Напротив.

Известно предписание Верховного руководителя Добровольческой армии генерала Алексеева о возобновлении военных действий против немецких войск в случае непосредственного с ними соприкосновения. Любые формы взаимодействия с представителями немецкого «оккупационного командования» категорически отвергались. А малейшие подозрения в «германофильстве» могли стать основанием для политического неприятия со стороны белых армий и правительств[715].

Святейший Патриарх предупреждал и ободрял тех сомневающихся и колеблющихся, которые готовы были решиться на сотрудничество с Германией ради борьбы с большевиками. Ведь виновны в их «малодушии» все те же анафематствованные отступники от Православия. «Исстрадавшиеся сыны родины нашей готовы даже малодушно кинуться в объятия врагов ея, дабы искать среди них и под их властью успокоения жизни общественной, прекращения ея ужасов.

Горе той власти, которая довела русских людей до такого отчаяния. Но не здесь наше спасение, не от врагов надо ждать избавления», потому что «они только и стремились к тому, чтобы посеять в нашей жизни семена вражды и междоусобий внутренних…»

Где же спасение? В чем выход? Патриарх подтверждал – необходимо положить предел междоусобию и укрепиться в Вере. «Прежде всего – прекратите взаимные распри и междоусобную брань…». Простейший и в то же время невозможный в 1917–1918 гг. способ «прекращения междоусобной брани», отмечает Святейший Патриарх, «оставиши злобу и вражду взаимную, возлюбите кийждо ближняго своего: богатые, кормите и одевайте нищих, бедные и убогие, не злобствуйте на имущих достаток». И тогда «мир Божий да водворится в сердцах ваших» (Колос. 3 гл. 15 ст.).

Если это произойдет, тогда «не страшны вам будут никакие козни вражеские». «Возмогайте во Господе и в державе крепости Его облецытеся во вся оружия Божия яко возмощи вам стати противу кознем диавольским».

Остановимся на публичном выступлении Святейшего Патриарха в 1918 г. – совершении им панихиды по убиенной Царской Семье. Существует мнение, что сам факт проведения панихиды является свидетельством безусловно монархическо-абсолютистских убеждений Патриарха Тихона. Но… Во-первых, Святейший Патриарх достаточно ясно определил позицию в отношении Цареубийства. Это вопиющий акт беззакония: «Мы, к скорби и стыду нашему, дожили до такого времени, когда явное нарушение заповедей Божиих уже не только не признается грехом, но оправдывается, как нечто законное… расстрелян бывший Государь Николай Александрович по постановлению Уральского областного совета рабочих и солдатских депутатов, и высшее наше правительство – Исполнительный Комитет – одобрил это и признал законным».

Во-вторых, возмутителен сам факт Цареубийства, ужасна политика «безбожной власти», при которой и жизнь бывшего Государя, и жизнь простого человека одинаково «ничего не стоят». Святейший Патриарх не давал оценку политике Николая II: «…Не будем здесь оценивать и судить дела бывшего Государя: беспристрастный суд над ним принадлежит истории, а он теперь предстоит перед нелицеприятным судом Божиим…». Не правильность монархического политического курса важна для Святейшего Патриарха. Сто крат важнее величие духовного подвига Николая Александровича Романова: «Но мы знаем, что он, отрекаясь от Престола, делал это, имея в виду благо России и из любви к ней. Он мог бы после отречения найти себе безопасность и сравнительно спокойную жизнь за границей, но не сделал этого, желая страдать вместе с Россией. Он ничего не предпринял для улучшения своего положения, безропотно покорился судьбе».

Нет и не может быть оправдания цареубийцам, нарушителям законов земных и небесных! Государь «приговаривается к расстрелу где-то в глубине России, небольшой кучкой людей (название Уральского областного совета из уст Патриарха. – Прим. В.Ц.), не за какую-то вину, а за то только, что его будто бы кто-то хотел похитить. Приказ этот приводят в исполнение, и это деяние, уже после расстрела, одобряется высшей властью. Наша совесть примириться с этим не может, и мы должны во всеуслышание заявить об этом как христиане, как сыны Церкви. Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают…».

Но существует и другое мнение в отношении действий Патриарха. В последнее время нередки обвинения Святейшего Патриарха и других архиереев и иереев Русской Православной Церкви в предательстве Государя и Его семьи в 1917 г., в недостаточной защите их в 1918 г. Приводятся аргументы о намеренном «не-осуждении» действий Временного правительства и советской власти в отношении Дома Романовых. Все это якобы свидетельствовало о властных стремлениях Патриарха Тихона, возжелавшего стать едва ли не носителем государственной власти в отсутствие Государя на Престоле.

Надуманность подобных тезисов очевидна. Во-первых, как известно, Николай Александрович Романов и все старшие представители Дома Романовых добровольно отреклись от Престола до решений Земского Собора или Национального Собрания. Таким образом, речь могла идти только о защите личных, а не государственных или служебных прав Царской Семьи. Во-вторых, обличение Святейшим Патриархом революционных властей, молитвенное поминание невинно убиенных Страстотерпцев, были весьма смелыми, во многом рискованными актами в условиях фактически начавшегося «красного террора». Действия Святейшего Патриарха – это осуждение акта убийства, возведения классового террора в основание закона, попрания Законов Божиих и элементарных норм права, а отнюдь не призыв к возрождению самодержавной монархии любой ценой.

Обличение политики собственно советской власти содержалось в Послании Совету Народных Комиссаров, написанном в первую годовщину прихода большевиков к власти. Последовательное обличение политического курса подводило итог прежним посланиям Святейшего Патриарха.

Патриарх открыто объявил приход большевиков к власти «захватом» и ясно противопоставлял само название новой власти – власти т. н. «народных» комиссаров тем подлинно народным чаяниям, надеждам, которые были вероломно нарушены: «Захватывая власть и призывая народ довериться вам, какие обещания дали вы ему и как исполнили эти обещания?»

В длинном перечне деяний этих «народных» комиссаров на первом месте – предательский Брестский мир. Снова, как и в мартовском Послании, Святейший Патриарх обличал: «Вы отняли у воинов все, за что они прежде доблестно сражались. Вы научили их, недавно еще храбрых и непобедимых, оставить защиту Родины, бежать с полей сражения. Вы угасили в сердцах воодушевляющее их сознание, что «больше сея любви никто же имать, да кто душу свою положит за други своя» (Ин. 15, 13). Отечество вы подменили бездушным интернационалом… Любовь Христову вы открыто заменили ненавистью и, вместо мира, искусственно разожгли классовую вражду».

Другое злодеяние «народной» власти – полное пренебрежение к праву, поощрение «всяческого беззакония». «Никто не чувствует себя в безопасности; все живут под постоянным страхом обыска, грабежа, выселения, ареста, расстрела. Хватают сотнями беззащитных, гноят целыми месяцами в тюрьмах, казнят смертью, часто безо всякого следствия и суда… казнят… «заложников»… казнят епископов, священников, монахов и монахинь, ни в чем невинных, а просто по огульному обвинению в какой-то расплывчатой и неопределенной «контрреволюционности». «Бесчеловечная казнь отягчается для православных лишением последнего предсмертного утешения – напутствия Св. Таинами, а тела убитых не выдаются родственникам для христианского погребения».

Деятели Совнаркома не только «обагрили руки русского народа его братскою кровью», но и «соблазнили темный и невежественный народ возможностью легкой и безнаказанной наживы», «отуманили его совесть, заглушили в нем сознание греха». Народ перестал понимать грань между разрешенным и запрещенным. Начался «самый открытый и беззастенчивый грабеж». «Но какими бы названиями ни прикрывались злодеяния – убийство, насилие, грабеж всегда останутся тяжкими и вопиющими к Небу об отмщении грехами и преступлениями».

Что же еще обещали и в чем обманули народ «народные комиссары»?

Гражданские свободы? Патриарх Тихон называет свободу «великим благом», но лишь тогда, когда «она правильно понимается, как свобода от зла, не стесняющая других, не переходящая в произвол и своеволие». Но вместо этого «все проявления как истинной гражданской, так и высшей духовной свободы человечества подавлены вами беспощадно». Нет «свободы слова и печати», «свободы церковной проповеди», попрана «свобода» распоряжения своим собственным имуществом. Но гораздо страшнее намеренное «нарушение свободы в делах веры». Здесь и пресловутый декрет об отделении школы от государства, «разрушение церковной общины – прихода» и разорение «сотен монастырей и домовых церквей.

Своим обращением Святейший Патриарх возрождал древнюю традицию «печалования» перед властью. Согласно определению Священного Синода Патриарх «имеет долг печалования перед государственной властью» (Определение Священного Собора Православной Российской Церкви о правах и обязанностях Святейшего Патриарха Московского и всея России», ст. 2 е.). Но звучало это «печалование» не в просительной, а в требовательной, обличающей форме: «К вам, употребляющим власть на преследование ближних, истребление невинных, простираем Мы ныне слова увещания: отпразднуйте годовщину своего пребывания у власти освобождением заключенных, прекращением кровопролития, насилия, разорения, стеснения веры; обратитесь не к разрушению, а к устроению порядка и законности, дайте народу желанный и заслуженный им отдых от междоусобной брани. А иначе взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая (Лук. XI, 51) и от меча погибнете сами вы, взявшие меч (Мф. XXVI, 52.)».

Это окончание Послания «народным комиссарам», определившее отношение к советской власти, как к власти, которая «от меча погибнет», может считаться и первым, хотя и косвенным предположением признания Святейшим Патриархом Белого движения: «Всякая власть, от Бога допущенная, привлекла бы на себя Наше благословение, если бы она воистину явилась «Божиим слугой» на благо подчиненных и была «страшная не для добрых дел, а для злых» (Рим. XIII, 34). Возможно, что именно такой «властью» и могла стать власть, возглавляемая Верховным Правителем России и Российским правительством.

Для того чтобы стала понятной отчужденность Русского Православия от политики большевистского руководства, важно помнить те принципы, на которых должны были строиться отношения между государственной властью и Церковью согласно принятым «Определениям Священного Собора о правовом положении Православной Российской Церкви». Насколько соответствовало этим принципам российское Белое движение уже отмечалось выше, но настолько же и не соответствовала этим принципам политика советской власти.

«Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирается со Мною, тот расточает» (Мф. XII, 30). В 1917 г. слова Господа Иисуса Христа были кощунственно переделаны в революционный лозунг «Кто не с нами, тот против нас». Но нужно помнить, что представители власти, сознательно противопоставляющие себя Церкви Христовой, стремящиеся заменить Ее собой, требующие слепого повиновения и поклонения себе и своим присным, иначе как богоотступниками, врагами Церкви не могут быть названы.

Намеченные Поместным Собором глубокие преобразования получали поддержку Святейшего Патриарха. Интересны его оценки перспектив приходской деятельности. На встрече с членами правления Петроградского Братства приходских советов (1 (14) июня 1918 г.) Патриарх отметил весьма важный для условий «русской смуты», эпохи террора и гонений момент: «Я слышал сейчас, что Братство объединяет людей, готовых на подвиги исповедничества, мученичества, готовых на смерть. Русский человек вообще умеет умирать, а жить и действовать он не умеет. Задачи Братства не в том только, чтобы воодушевлять на мучения и смерть, но и наставлять, как надо жить, указывать, чем должны руководствоваться миряне, чтобы Церковь Божия возрастала и крепла. Наше упование – это жизнь, а не смерть и могила». Патриарх поддерживал «дело объединения приходских советов», так как «мирской элемент, правильно направляемый», представляет значительную «силу и мощь в церковном делании»; высказал надежду, что создание приходских советов «рано или поздно будет везде, что в конце концов в каждой епархии будут такие Братства, объединяющие приходские общины».

Примечательны и его оценки событий гражданской войны. В этой связи возникал вопрос о признании «безгрешной» и «благодатной» «белой власти» только на том основании, что она вела «борьбу с большевизмом». Святейший Патриарх отвечал на это отрицательно. Он прекрасно понимал: для того чтобы победить революцию, нужно не только анафематствовать ее представителей. Важно сделать так, чтобы защитники России не подавали повода к обвинениям их в греховных деяниях. В этом отношении показательно Послание Святейшего Патриарха от 8/21 июля 1919 г. «чадам Православной Российской Церкви». Написанное в разгар гражданской войны, оно хотя и не содержало прямых указаний на поддержку Белого движения, тем не менее, могло восприниматься именно как «послание» к тем, кто сражается с большевиками (разве стал бы Святейший Патриарх называть чадами Церкви тех, кто сознательно отпал от нее, кто сознательно занимается «гонениями на Церковь»).

Обращаясь к «христианину», Патриарх упоминал о «светлой радости нынешнего твоего подвига – страдания за Христа». Можно ли говорить о «подвиге страдания за Христа» тех, кто сражался в рядах белых армий? Этот «страдный путь», «тернистый путь борьбы и муки», смерти земной и очищения в борьбе «за други своя» и составлял глубинную суть Белого движения, суть, недоступную «омирщенному пониманию». В Послании Святейшего Патриарха нигде прямо не указывалось на бойцов белых армий, но нельзя было не понять духовного смысла подвига противостояния злу. Да и можно ли было определить его именно как Послание «к воинам», учитывая тот факт, что белые армии, как известно, не состояли, в большинстве своем, из тех, кто был «воином» по профессии?

Смысл Послания состоял в том, чтобы исключить «мирское» понимание борьбы, которое могло проходить «на пути восхищения мирской силы или мщения».

Отзвуком этой борьбы звучал призыв Патриарха Тихона: «Не омрачайте подвига своего христианского возвращением к такому пониманию защиты благополучия, которое бы унизило Ее (Русскую Православную Церковь) и принизило бы Вас до уровня действий Ее хулителей».

О ком, как не о белых армиях, победоносно шествующих к «сердцу России» и устанавливающих уже свою систему власти, управления, могло быть сказано в этих словах Святейшего Патриарха: «Трудная, но и какая высокая задача для христианина сохранить в себе великое счастье незлобия и любви и тогда, когда ниспровергнут твой враг, и когда угнетенный страдалец призывается изречь свой суд над недавним своим угнетателем и гонителем». Ведь «милость к падшим», «милосердие к поверженному» могли придать войне совершенно иной характер… Сделать Белое движение той «солью осоляющей», которая сделает войну «братоубийственную» войной «освободительной».

Примечательно, что именно в это время проходили заседания Юго-Восточного Поместного Собора, участники которого «печаловались» перед Главнокомандующим Вооруженными Силами Юга России об участи осужденных преступников, и Деникин издал приказ «о смягчении участи впавших в преступление», в том числе и вчерашних красноармейцев[716]. Стоит заметить, что подобные «смягчения наказаний», вплоть до амнистии, официально объявлялись белыми правительствами 5 раз в течение 1919–1922 гг.

Но везде ли «меч освобождения» не превращался в «меч отмщения»? Увы. Далеко не везде. «Зажигаются страсти. Вспыхивают мятежи. Создаются новые и новые лагери. Разрастается пожар сведения счетов. Враждебные действия переходят в человеконенавистничество. Организованное взаимоистребление – в партизанство, со всеми его ужасами. Вся Россия – поле сражения!.. Доносятся вести о еврейских погромах, избиении племени, без разбора возраста, вины, пола, убеждений. Озлобленный обстоятельствами жизни человек… слил в своем сознании свои несчастья со злой для него деятельностью какой-либо партии, и с некоторых перенес свою озлобленность на всех…».

Прозорливо описывал Патриарх Тихон состояние России! Уже не две власти – безбожная большевистская и противостоящая ей, вели борьбу между собой. Возникало множество местных властей (особенно на Юге России), каждая из которых требовала себе повиновения. Грехи «партизанщины» и близкой к ней «атаманщины», когда под лозунгом «борьбы с большевизмом» происходили грабежи и насилия. Летом 1919 г. до Москвы дошли сведения о еврейских погромах на Украине, в которых могли участвовать подразделения белой армии. И эти, безусловно, «черные страницы» антибольшевистского сопротивления, эти «беззакония» давали повод большевикам на каждой странице своих газет писать о «белом терроре», как бы умаляя тем самым собственные кровавые деяния.

Очень точно определил состояние «отмщения» в своих воспоминаниях управляющий отделом юстиции деникинского Особого Совещания, председатель Московской судебной палаты В. Н. Челищев: «…конечно, находились сильные духом, они бороли в себе волевую прострацию и спешили в ряды Добровольческой армии, но, не получалось ли в их психике преобладания страшного мотива мщения за поруганную личную честь, честь офицера, не затмевала ли эта жажда мщения собой все иные чувства и самый разум?» Ведь это «мщение» было нередко именно за «собственную», «личную честь», а не за «честь Родины». Как страшно зачастую переплетались оба эти состояния.

Можно ли, защищая «честь Родины», стремиться к отмщению? «Бесстрашие к врагу и милость к побежденному» – вот основа поведения российского православного воинства во всех войнах и во все времена. Забывать об этом нельзя. Не случайно в связи с этим Святейший Патриарх снова и снова напоминал о «красном терроре», о преступлениях большевистской власти. «Мы содрогаемся варварству нашего времени, когда заложниками берутся в обеспечение чужой жизни и неприкосновенности. Мы содрогаемся от ужаса и боли, когда после покушений на представителей нашего современного правительства в Петрограде и Москве, как бы в дар любви им и в свидетельство преданности, и в искупление вины злоумышленников, воздвигались целые курганы из тел лиц, совершенно непричастных к этим покушениям, и безумные эти жертвоприношения приветствовались восторгом тех, кто должен был остановить подобные зверства. Мы содрогались – но ведь эти действия шли там, где не знают или не признают Христа, где считают религию опиумом для народа, где христианские идеалы – вредный пережиток, где открыто и цинично возводится в насущную задачу истребление одного класса другим и междоусобная брань». «Нам ли, христианам, идти по этому пути?» – вопрошал Святейший Патриарх.

Но должно ли антибольшевистское сопротивление уподобляться по форме и методам той борьбе, которая ведется «безбожной властью»? «О, да не будет!» Есть ли выход? Да. Безусловно. Уста Патриарха Тихона провозглашают: «Православная Русь… Да не обагрится твоя рука в крови вопиющей к Небу. Не дай врагу Христа, Диаволу, увлечь тебя страстию отмщения и посрамить подвиг твоего исповедничества, посрамить цену твоих страданий от руки насильников и гонителей Христа. Помни: погромы – это торжество твоих врагов. Помни: погромы – это бесчестие для тебя, бесчестие для Святой Церкви!.. Следуйте за Христом! Не изменяйте Ему. Не поддавайтесь искушению. Не губите в крови отмщения и свою душу. Не будьте побеждены злом. Побеждайте зло добром (Рим. 12, 21) …Когда многие страдания, обиды и огорчения стали бы навевать вам жажду мщения, стали бы проталкивать в твои, Православная Русь, руки меч для кровавой расправы с теми, кого считала бы ты своим врагом, – отбрось далеко так, чтобы ни в минуты самых тяжких для тебя испытаний и пыток, ни в минуты твоего торжества, никогда-никогда рука твоя не потянулась бы к этому мечу, не умела бы и не хотела бы нести его».

Возможно ли возродить Россию на отмщении, на политическом реванше? Нет. Никогда. Победа над большевизмом должна была сопровождаться не массовыми репрессиями, а покаянием и милосердным прощением тех, кто по заблуждению своему оказался причастным к деяниям «безбожной власти»: «…не мстите за себя, возлюбленные. Но дайте место гневу Божию. Ибо сказано: Мне отмщение и Я воздам, говорил Господь. Итак, если враг твой голоден, накорми его. Если жаждет, напой его. Ибо делая сие, ты соберешь на голову его горящие угли (Рим. 12, 19)».

Если этого не произошло бы, то не стоило надеяться на скорое окончание братоубийственной гражданской войны. Ведь «пролитая кровь всегда взывает к новой крови. И отмщение – к новому возмездию. Строительство на вражде – строительство на вулкане. Взрыв – и снова царство смерти и разрушения».

Но если искоренение зла в Православной Руси совершится без отмщения и с молитвенной верой, тогда «воистину подвиг твой за Христа в нынешние лукавые дни перейдет в наследие и научение грядущим поколениям, как лучший завет и благословение».

Правомерен ли вывод о стремлении Святейшего Патриарха этим Посланием «предотвратить» или «остановить» гражданскую войну? Ведь война эта уже была в самом разгаре, продолжалась без малого два страшных года, и Послание было написано не в октябре 1917-го или в ноябре 1918-го?

Скорее следовало понимать слова Патриарха как призыв к белой власти установить достойный порядок на Руси, измученной от «красного террора» и от политики преданных анафеме большевистских правителей. Порядок, лишенный в основе своей страшного греховного принципа «злом за зло воздаяние».

И как благословение Патриарха Тихона тем воинам, которые соучаствуют в совершении «чистого подвига» освобождения России со всеми верными чадами и служителями Святой Православной Церкви, звучали последние слова Послания: «Тем, которые поступают по сему правилу, мир им и милость. Благодать Господа нашего Иисуса Христа со духом вашим, братие. Аминь (Гал. 6, 18)»[717].

Примечательны в этой связи слова, сказанные командующим Добровольческой армией генерал-лейтенантом А. И. Деникиным после освобождения Ставрополя в августе 1918 г.: «Один из известных и крупных русских иерархов, посылая свое благословение, сказал: «Молюсь ежечасно и боюсь, чтобы русские рати, затуманенные разными ориентациями, не подняли бы когда-нибудь оружия брат против брата». Этого не будет. Настанет некогда день, когда переполнится чаша русского долготерпения, когда от края и до края прогудит вечевой колокол, «звеня, негодуя и на бой созывая»… И тогда все армии: и Добровольческая, и казачьи силы, и южная, и сибирская, и фронт Учредительного собрания, – сомкнут свои ряды. Большие и малые реки сольются в одном русском море. И бурно – могучее, оно смоет всю ту нечисть – свою и чужую – что села на израненное, измученное тело нашей Родины»[718].

Показательно прежде всего Слово, сказанное в Прощеное воскресенье и день памяти Священномученика Гермогена (17 февраля (2 марта) 1919 г.) В нем Патриарх отвечал на насущные, волновавшие многих прихожан, вопросы. «Чем же и как может ныне помочь Церковь Родине нашей? Быть может, тем, что будет способствовать восстановлению монархии и посадит опять на Престол Царя? Знаем, что недоброжелатели Церкви и духовенства такое подозрение приписывают нам и ставят в тяжкую вину, обвиняя нас как явных и скрытых контрреволюционеров. Пусть успокоятся. Установление той или иной формы правления государства – не дело Церкви, а самого народа. Будет ли Царь, будет ли Конституция, будет ли Президент Российской Республики, это решит сам народ, а Церковь не связывает себя навеки определенным образом правления, ибо таковой имеет лишь относительное историческое значение» (отрывки из текста Слова Святейшего Патриарха, см. приложение № 3.).

Послание Святейшего Патриарха, в котором повторялись и уточнялись многие положения, высказанные в Слове на Прощеное воскресенье в день памяти Священномученика Гермогена 17 февраля (2 марта) 1919 г., и которое является важным для понимания отношения Патриарха к Белому движению, было утверждено 25 сентября (8 октября) 1919 г. Оно написано в форме обращения «К архипастырям Русской Церкви» и, возможно, более других известно современным читателям. Взаимосвязь Послания и Слова очевидна, поэтому совершенно неправомерны утверждения о том, что Святейший Патриарх отразил в октябрьском акте «чужие мысли», писал его «под диктовку ВЧК».

Следует отметить, что адресовано Послание было не «чадам Православной Русской Церкви» и даже не ко всем «пастырям», а именно к «архипастырям», то есть епископам, первоиерархам Православия – «служителям и глашателям Христовой Истины». Тем не менее, существует точка зрения, что именно в этом Послании Святейший Патриарх указывал на отсутствие поддержки Белому движению в силу его исключительно «политического» характера.

Так ли это? Уже в 1917–1919 гг. Белая гвардия многими ее бойцами и теми, кто ждал ее прихода в Советской России, воспринималась не как политическая, а прежде всего как духовная сила в противостоянии «большевизму». Но Послание Патриарха в большей степени посвящалось именно политическим вопросам. В нем определялись и некоторые особенности политического характера Белого движения, которые подчас не замечались исследователями. Это Послание – последнее публичное заявление Святейшего Патриарха, сделанное им в годы «кровавой международной брани» – гражданской войны. Не изменяя прежним обвинениям «безбожной власти», Патриарх Тихон напоминал об «ужасах кровавой политической борьбы», жертвами которой стало множество «Архипастырей, и пастырей, и просто клириков». «Вина» их в том, что они «подпали под подозрение у носителей современной власти в скрытой контрреволюции, направленной якобы к ниспровержению советского строя…». Примечательно, что теперь в отношении советской власти Святейший Патриарх употреблял словосочетание «современная власть». Это, очевидно, не случайно. Для Патриарха эта власть была связана с определенным, преходящим временем. Послание содержало очень важное указание на характер власти, которая могла быть признана в те годы: «…установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение».

Если вдуматься в слова Святейшего Патриарха – «установление формы правления – дело самого народа», нетрудно увидеть здесь не только полное соответствие идее «непредрешения основных форм государственного строя до созыва Учредительного Собрания» (то есть основного политического лозунга Белого движения), но и отношение к любой форме правления, которая могла быть продекларирована в условиях противостояния с советской властью. Эта форма, пока не закончена гражданская война, никоим образом не может считаться окончательной.

О том, какова степень «народности» советской власти, Патриарх Тихон неоднократно высказывался во всех своих предыдущих Посланиях…

Долгожданный мир установится на Руси не тогда, когда будет провозглашен тот или иной политический лозунг (монархический или либерально-республиканский). Нет. «Никто и ничто не спасет России от нестроения и разрухи, пока Правосудный Господь не преложит гнева Своего на милосердие, пока сам народ не очистится в купели покаяния от многолетних язв своих, а через то не «возродится духовно в нового человека, созданного по Богу в справедливости и святости истины (Ефес. 4, 24.)».

Святейший Патриарх предупреждал и от распространенных среди части российской антибольшевистской элиты надежд на «иностранное вмешательство в нашу разруху». Во всяком случае, Церковь к этому была непричастна: «никакое иноземное вмешательство… не спасет Россию».

Как Церковь могла взаимодействовать с белой властью? В Послании Святейшего Патриарха не говорилось, что Белое движение – это «самозваное и незаконное правление» (как называлось, например, в декретах большевистского Совнаркома Российское правительство адмирала Колчака). Это именно «новая власть». Причем власть, не противостоящая Русской Православной Церкви. Иначе как объяснить слова Послания, что «при перемене власти (именно «власти». – В.Ц.) служители Церкви иногда приветствуют эту смену колокольным звоном, устроением торжественных богослужений и разных церковных празднеств. Но если это и бывает где-либо, то совершается или по требованию самой новой власти (вот указание на отношение к Церкви «белой власти». – В.Ц.), или по желанию народных масс (приветствующих, как следует понимать, эту «белую власть». – В.Ц.), а вовсе не по почину служителей Церкви». А должна ли Церковь стоять в стороне от «желания народных масс», если эти «желания» направлены на духовное очищение и освобождение? Можно ли считать такие «желания» – «политическими»?

Но для священноначалия Русской Православной Церкви в 1918–1920 гг. и «белая власть» тоже была преходящей, временной. Не только потому, что она провозглашала принцип «непредрешения» и имела «относительное историческое значение». Не только потому, что эта власть уступила бы свои полномочия Национальному Учредительному Собранию или Земскому Собору, который и «установит образ правления в России», «утвердит Основные законы».

«Богу, по апостольскому наставлению, должно повиноваться более, чем людям (Деян. 4, 19; Галат. 1, 10)». Вот это – самое важное. И поэтому следовало сохранить Церковь, и поэтому нужно было «не подавать никаких поводов, оправдывающих подозрительность советской власти», «подчиняться и ее велениям». В условиях продолжавшегося в 1919 г. «многовластия», священноначалию подобало, памятуя канонические правила и завет Св. Апостола Петра: «Блюсти себя от творящих распри и раздоры» и «повиноваться всякому начальству» в делах мирских (1 Петр. 2, 13)».

Но только в «делах мирских» и можно было принимать советскую власть. Конечно, никто не мог сомневаться в необходимости регулирования, например, хозяйственных вопросов работы храмовых приходов, находившихся на советской территории. Не стоило уходить «в катакомбы». Но это не означало некоего примирения и тем более поддержки советской власти в октябре 1919 г.

Священноначалие на территориях «белой власти» должно было «уклоняться от участия в политических партиях и выступлениях» (надо полагать и в правых, в монархических, также), «стоять выше и вне всяческих политических интересов», «памятовать канонические правила Святой Церкви, коими она возбраняет своим служителям вмешиваться в политическую жизнь страны, принадлежать к каким-либо партиям, а тем более делать богослужебные обряды и священнодействия орудием политических демонстраций».

Политическая история Белого движения в период 1917–1922 гг. подтверждала: священноначалие не состояло в политических партиях (общественные организации, «Союзы», «Братства» не являлись партиями) не участвовало в «политических демонстрациях», а совершало требы, богослужения в той мере, как это было связано с церковной жизнью тех регионов, которые находились под «белой властью». А отказаться от них противоречило их долгу. Не случайно почти все (за редким исключением) проповеди священноначалия были не о «форме правления», не о «политических программах» (кадетских или монархических), а против «неверия и безбожия», этих страшных язв, более всего поразивших ту часть бывшей паствы Христовой, которая оказалась на территории советской России.

В этой связи показательно свидетельство полковника Е. Ф. Емельянова, прихожанина церкви «на Станичке» в г. Новороссийске в 1918 г.: «В одно из воскресений батюшка по окончании обедни вместо проповеди говорит: «Меня упрекают, что я делаю храм Божий местом политической пропаганды, противобольшевицкой пропаганды. Это не так! Я, как пастырь духовный, обязан предостеречь паству свою от тех заблуждений и ошибок, в которые, по-моему, она впасть может» и начал медленно и вразумительно предостерегать от большевицко-коммунистических прелестей, начав с необходимости неприкосновенности семьи, а кончив словами: «Это не политическая арена, это не политический митинг, это я, как пастырь ваш духовный, излагаю вам, как пастве своей, как наша Православная Церковь смотрит на все это и как глаголят о том святые апостолы наши и их преемники. Аминь».

Заканчивалось Послание Святейшего Патриарха вполне определенным указанием именно на этот долг священноначалия: «Посвящайте все свои силы на проповедь Слова Божия, истины Христовой, особенно в наши дни, когда неверие и безбожие дерзновенно ополчились на Церковь Христову, и Бог любви и мира да будет со всеми вами. Аминь (2 Кор, 13, 11.)»[719]. О том, насколько следовали каноническим правилам на «белой» территории, свидетельствовало, в частности, проведение «дней покаяния» накануне праздника Воздвижения Честнаго и Животворящаго Креста Господня, в точном соответствии с решениями Всероссийского Поместного Собора[720].

Известно, что текст данного Послания проходил предварительную проверку органов советской власти (ведь с 1919 г. Патриарх по сути находился в заточении, под бдительным контролем структур ВЧК), но нельзя не заметить, что от их внимания ушли именно духовные оценки антибольшевистского сопротивления. Большевики, в силу своего неверия и безбожия, воспринимали Церковь как часть политической системы и именно в этом ее качестве опасались заявлений священноначалия. Для них важное значение имело политическое противостояние, а не «духовная брань». Поэтому призыв к отказу от политической борьбы и слова «повинуйтесь велениям» советской власти вполне могли расцениваться ее представителями как осуждение сопротивления большевизму. Но борьба с «междоусобиями», разорившими «Святую Русь», стала для Святейшего Патриарха в 1919 г. многократно важнее военно-политического противостояния.

К осени 1919 г. Послания, анафематствующие отступников от Православия, стали слишком широко известны и в пределах Советской России и на территориях белых правительств. Очевидной становилась потребность советской власти «оправдаться» перед еще остающейся религиозной рабоче-крестьянской средой. Временно, обманно примириться с ней ради продолжения «мировой революции».

Созданные в Омске и в Ставрополе Временные Высшие Церковные Управления, как уже отмечалось выше, признавались не постоянно действующими, а временными, до окончательного формирования структур белой власти или же до установления «правильных и постоянных отношений» со Святейшим Патриархом, перед которым они обязывались отчитаться о своей деятельности. Никакого нарушения канонического единства не было, а существовало временное разделение фронтами гражданской войны Первоиерарха Русской Православной Церкви от епархиальных архиереев, продолжавших свое служение на территориях под властью Верховного Правителя адмирала Колчака и правительств, признавших его верховенство. Поэтому никакой «политики» в деятельности церковных управлений не было и быть не могло. А было именно осуществление пастырского служения, миссионерская деятельность, столь ясно обозначенная в последних словах Послания Патриарха от 25 сентября (8 октября) 1919 г.: «Посвящайте все свои силы на проповедь Слова Божия, истины Христовой…». Именно эта повседневная, многотрудная, в условиях «смуты», работа православного священноначалия нуждалась в организации, которую создавали вышеупомянутые управленческие структуры[721].

Показательна реакция на данный указ после его получения в белом Крыму. Важно отметить, что рассылка текста этого Послания была осуществлена лишь в феврале 1920 г., когда окончательно стала ясной невозможность скорой победы белых армий. Члены Церковного управления толковали его как относящийся к священноначалию, оказавшемуся на территории Советской России и, в силу этого обстоятельства не применимого для священноначалия, служившего на территории белых правительств. Но очевидно, что понимание «участия в политике» священнослужителей у представителей советской власти и у участников Белого движения было неодинаковым[722].

Часто упоминаемыми свидетельствами отказа в благословении Белому движению являются эпизоды, приводимые князем Трубецким и митрополитом Вениамином (Федченковым). Рассмотрим их подробнее. Митрополит Вениамин, сам неоднократно преподававший благословение белым воинам и белым Правителям (будучи епископом Севастопольским и управляющим военным духовенством в Русской Армии генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля в 1920 г.), подробно описывал эпизод посещения Святейшего Патриарха посланницей из Зарубежья (княгиней Б.). Хронологически данная встреча скорее всего произошла летом – осенью 1921 г. Патриарх отказался передать ей благословение (хотя и в тайной форме) генералу Врангелю, «сославшись на простую опасность, и даже привел ей аналогичный случай, что его о том же просил и адмирал Колчак». Был ли этот отказ связан со стойким нежеланием Святейшего Патриарха как бы то ни было показывать свое сочувствие Белому движению уже тогда, когда оно, в большей своей части, оказалось в Зарубежье. Очевидно, что нет. Далее Вениамин отмечает весьма важный момент: «Сочувствовал ли он (Патриарх. – В.Ц.) тогда в душе своей Колчаку, Деникину и Врангелю? Не знаю. Вероятно, сочувствовал. Мы все тогда были на стороне белой, «верующей» власти, а не на стороне безбожников»[723].

Другое часто упоминаемое свидетельство принадлежало князю Г. Н. Трубецкому. Это слова из некролога Святейшему Патриарху, написанному 14 мая 1925 г. и опубликованному в 1-м номере журнале «Путь». Согласно ему Святейший Патриарх отказался передать благословение «одному из лиц», «с кем (по оценке Трубецкого. – В.Ц.) связывалась надежда на освобождение России». Патриарх «в самой деликатной и в то же время твердой форме сказал мне, что не считает возможным это сделать, ибо, оставаясь в России, он хочет не только наружно, но и по существу избегнуть упрека в каком-либо вмешательстве Церкви в политику»[724].

Следует обратить внимание на условия, при которых было опубликовано данное свидетельство. В воспоминаниях Г. Н. Трубецкого «Годы смут и надежд», изданных в Монреале Братством Преподобного Иова Почаевского в 1981 г., об этой встрече вообще не упоминается. Впервые Трубецкой привел эти слова Патриарха Тихона на страницах эмигрантской газеты «Руль», издававшейся в Берлине, в номере от 17 июля 1923 г. Но данная заметка, несмотря на красноречивое название «Патриарх и Белое движение», была лишь ответом автора на неудачный и довольно двусмысленный пересказ его же интервью корреспонденту информационного агентства «Русспресс» за полторы недели до публикации 17 июля. В интервью заявлялось, что «именно Патриарх Тихон самым тщательным образом оберегал Православную Церковь от всякого вмешательства в гражданскую войну… известны его многочисленные обращения к духовенству в России со строжайшим запрещением принимать участие в политической борьбе».

«Как участник Белого движения, – продолжал Трубецкой, – я посетил Патриарха Тихона и просил его хотя бы тайно передать свое благословение белым армиям. Я должен был привезти его благословение на Дон, и я гарантировал, что тайна не будет нарушена. Но я убеждал Патриарха решится на это, так как его благословение необычайно подняло бы дух войск. Но Патриарх был непоколебим и даже в этот решающий момент не изменил своему убеждению, что духовенство должно стоять вне политики и политической борьбы…»[725].

Для выражения позиции Святейшего Патриарха в отношении к Белому движению данное сообщение Трубецкого представляется достаточно ясным. Но неожиданно, через 10 дней «Руль» печатает «письмо в редакцию» под названием «Патриарх Тихон и Белое движение». Письмо Трубецкого начиналось с того, что он «никого не уполномочивал делать в печати какие-либо сообщения от моего имени». И далее: «Около двух месяцев тому назад по просьбе венского представителя «Русспресса» я поделился с ним, но лишь в качестве общего материала, некоторыми сведениями о Патриархе Тихоне в доказательство того, насколько обвинение Патриарха во внесении политики в Церковь является ложным и необоснованным. В рассказе моем о посещении Патриарха Тихона перед отъездом на юг России, в начале добровольческого движения, считаю нужным отметить одну существенную неточность: я не просил разрешения Патриарха передать благословение его войскам Добровольческой Армии, и Святейшему Тихону не пришлось мне в этом отказывать, но я просил разрешения Его Святейшества передать от Его имени благословение лично одному из видных участников Белого движения, при условии сохранения полной тайны. Патриарх не счел, однако, и это для себя возможным, настолько он держался в стороне от всякой политики.

Год спустя Пастырским посланием, помеченным 25-м сентября (день памяти Св. Сергия), Патриарх вменил в обязанность пастырям церкви стоять в стороне от гражданской войны. Я помню, как нас, стоявших тогда близко к Добровольческой Армии на юге России, огорчило это послание Патриарха, но впоследствии я не мог не преклониться перед его мудрой сдержанностью: всюду, где епископы и священники служили молебны по поводу победоносного продвижения Добровольческой Армии, духовенство принуждено было вслед за тем разделить участь этой армии и спешно покидать свою паству, к великому ущербу для церковного дела…»[726].

Итак, главной целью публикаций Г. Трубецкого было стремление «оградить» Святейшего Патриарха от влияния «политики» и тем самым отвести от него «неправомерные обвинения» со стороны советской власти. Теперь, по прошествии десятилетий, можно оспорить мнение Трубецкого о «великом ущербе для церковного дела» со стороны тех иерархов, которые были вынуждены «покинуть свою паству» с отступавшей белой армией. С уверенностью можно сказать, что «безбожная власть» не позволила бы им продолжать пастырское служение, приходы были бы закрыты, а самих священнослужителей ожидали беспощадные репрессии. Та часть иерархов, которые оказались в Зарубежье, обрели новую паству, разделив с воинами белых армий, с беженцами, печаль расставания с Родиной. Но они оказались «не в изгнании, а в Послании», продолжающемся и ныне в деятельности Русской Православной Церкви Заграницей, окормляющей тысячи наших соотечественников за рубежом.

Можно ли благословить «движение» вообще? Напомним, что, во-первых, термин «Белое движение» употреблялся в качестве самоназвания антибольшевистских сил в течение 1917–1922 гг. очень редко. Они носили либо краевые (областные), либо всероссийские наименования. Во-вторых, в 1918 г., когда Г. Н. Трубецкой отправлялся на Юг, в Москве не было, да и не могло быть полноты информации о том, что именно представляет собой белая армия, сражающаяся на Кубани. Встреча князя с Патриархом происходила до 18 ноября 1918 г., то есть до момента установления власти Верховного Правителя России. Святейший Патриарх понимал, что организационного единства между отдельными антибольшевистскими силами еще нет и благословение «движению» (еще не оформившемуся) выглядело бы бессмысленным. Да и в дальнейшем, слишком разносторонним и подчас противоречивым, могло представляться Святейшему Патриарху именно «движение», а не отдельные его представители. В своем Слове, сказанном в Прощеное воскресенье в день памяти Священномученика Гермогена 17 февраля (2 марта) 1919 г. Патриарх употребил термины «красноармейцы и белогвардейцы» (см. приложение № 3), но в очень обобщенном смысле.

Но только ли в этом цель публикаций Трубецкого? В 1923 г. в эмигрантской прессе стали публиковать материалы процесса над Патриархом. Было напечатано и т. н. «заявление Патриарха» в Верховный Суд РСФСР от 16 июня 1923 г., в котором говорилось, что «будучи воспитан в монархическом обществе и находясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен к Советской власти враждебно… я раскаиваюсь в этих проступках против государственного строя и прошу Верховный Суд изменить мне меру пресечения, т. е. освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному Суду, что я отныне Советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции».

Данное заявление многими расценивалось или как «отступничество», или «советская фальсификация». Смущение вызывали слова из обращения Святейшего Патриарха 28 июня 1923 г., как бы свидетельствовавшие об отречении от того, что говорилось им в 1917–1919 гг.: «Я, впрочем, еще в 1919 г. старался отмежевать Церковь от царизма и интервенций… когда нами узналось, что на Карловацком Соборе в ноябре 1921 года большинство вынесло решение о восстановлении династии Романовых, мы склонились к меньшинству о неуместности такого решения. А когда в марте 1922 года стало нам известно обращение Президиума Высшего Церковного Управления за границей о недопущении русских делегатов на Генуэзскую конференцию, мы упразднили самое это Управление, учрежденное с благославления Константинопольского Патриарха. Отсюда видно, что я не такой враг Советской Власти и не такой контрреволюционер, как меня представляет Собор»[727]. Вместе с тем признавался и несомненно вынужденный, «принудительный» характер обращения, «под давлением ЧК».

Однако возвращаясь к 1919 году, нельзя не отметить отсутствие каких бы то ни было указаний на намерение Святейшего Патриарха отказаться от поддержки Белого движения, осудить его за некий «либерализм» или «феврализм» (скорее наоборот, за «царизм»). В свидетельстве Трубецкого речь идет об отказе благословить некое «лицо», то есть конкретного политика или военного (последнее – менее вероятно). Даже если не учитывать то, что к данному «политическому лицу» у Святейшего Патриарха могло быть вполне определенное негативное отношение, нельзя забывать, что благословение это по сути – гарантия того, что действия, поступки данного «лица» будут подтверждаться авторитетом Святейшего Патриарха. Допустимо ли подобное решение в условиях, когда благословение передается заочно, исходя лишь из доверия к князю Трубецкому, который, правда, обещает «молчать»?

Что же касается публикаций 1923 г., то нужно учитывать «контекст» их появления. Для многих в Русском Зарубежье было уже не принципиально наличие или отсутствие благословения Белому движению, прекратившему свое государственное бытие на территории бывшей Российской Империи. Важнее становилась необходимость «спасения», «ограждения» Патриарха от «гонений» ВЧК – ОГПУ. Если существовали опасения, что в 1919 г. в случае открытого благословения Патриархом участников Белого движения гонения на Церковь, репрессии со стороны ВЧК и СНК возросли бы многократно, так и в 1923-м малейшие намеки в эмигрантской прессе на «сочувствие» Патриарха Белому делу могли привести к репрессиям со стороны советских карательных органов, бдительно следивших за тем, как и чем «жила» русская эмиграция. Причем репрессии не к самому Патриарху (они его не смущали), а и «подначальных его чад». В воспоминаниях полковника А. С. Гершельмана отмечалось, что Патриарх считал необходимым соблюдать «самостоятельность» Зарубежной Церкви, которая «ни в коем случае» не должна «ссылаться в своих действиях на авторитет и указания Москвы, чем давала бы повод советскому правительству обвинять Патриарха в руководстве борьбы против советов из-за границы и через заграничных иерархов»[728].

Но есть и противоположные указания на благословения Святейшим Патриархом участников Белого движения. Благодаря переизданию в России воспоминаний адъютанта Колчака ротмистра В. В. Князева стало известно содержание письма, переданного Колчаку от Святейшего Патриарха в январе 1919 г., одновременно с фотографией образа Святителя Николая Чудотворца с Никольских ворот Кремля. Текст «благословляющего письма» Князев приводил почти целиком. «Как хорошо известно всем русским и, конечно, Вашему Высокопревосходительству, перед этим чтимым всей Россией Образом ежегодно 6 декабря в день зимнего Николы возносилось моление, которое оканчивалось общенародным пением «Спаси Господи люди Твоя» всеми молящимися на коленях. И вот 6 декабря 1918 г. верный Вере и традиции народ Москвы по окончании молебна, ставши на колени, запел: «Спаси Господи!». Прибывшие войска разогнали молящихся, стреляя по Образу из винтовок и орудий. Святитель на этой иконе Кремлевской стены был изображен с крестом в левой руке и мечом в правой. Пули изуверов ложились кругом Святителя, нигде не коснувшись Угодника Божия. Снарядами же, вернее, осколками от разрывов, было отбита штукатурка с левой стороны Чудотворца, что и уничтожило на Иконе почти всю левую сторону Святителя с рукой, в которой был крест.

В тот же день по распоряжению властей антихриста эта Святая Икона была завешана большим красным флагом с сатанинской эмблемой. На стене Кремля была сделана надпись: «Смерть вере – опиуму народа». На следующий день, 7 декабря 1918 г., собралось множество народу на молебен, который никем не нарушаемый подходил к концу! Но когда народ, ставши на колени, начал петь «Спаси Господи!» – флаг спал с Образа Чудотворца. Атмосфера молитвенного экстаза не поддается описанию! Это надо было видеть, и кто это видел, он помнит и чувствует сегодня. Пение, рыдания, вскрики и поднятые вверх руки, стрельба из винтовок, много раненых, были убитые, и место было очищено.

На следующее раннее утро по Благословению моему Образ был сфотографирован очень хорошим фотографом. Совершенное Чудо показал Господь через Его Угодника Русскому народу в Москве. Посылаю фотографическую копию этого Чудотворного Образа, как Мое Вам, Ваше Высокопревосходительство, Александр Васильевич, – Благословение – на борьбу с атеистической временной властью над страдающим народом Руси. Прошу Вас, усмотрите, досточтимый Александр Васильевич, что большевикам удалось отбить левую руку Угодника с крестом, что и являет собой как бы показателем временного попрания Веры Православной. Но карающий меч в правой руке Чудотворца остался в помощь и Благословение Вашему Высокопревосходительству, и Вашей христианской борьбе по спасению Православной Церкви и России»[729].

Далее Князев писал, что с фотографии образа была сделана копия и она была преподнесена управляющим Пермской епархией преосвященным епископом Борисом Пермским Верховному Правителю в Перми. По воспоминаниям премьер-министра П. В. Вологодского, она представляла собой «копию образа на Никольских воротах в Кремле, послереволюционных дней 1917 года, из уральских камней»[730]. На обороте иконы, по свидетельству Князева, была сделана надпись: «Провидением Божиим поставленный спасти и собрать опозоренную и разоренную Родину, прими от Православного града первой спасенной области дар сей – Святую Икону Благословения Патриарха Тихона. И да поможет тебе, Александр Васильевич, Всевышний Господь и Его Угодник Николай достигнуть до сердца России Москвы. В день посещения Перми 19/6 февраля 1919 г.».

Возможно, данное свидетельство не является абсолютно достоверным. Тайный характер благословения Патриарха вполне допустим, однако это не согласуется с воспоминаниями митрополита Вениамина, согласно которым благословения Колчаку все-таки не последовало. Вызывают сомнения некоторые несовпадения в тексте письма и в действительной подписи. В фондах Государственного архива Российской Федерации сохранился типографский листок с изображением образа Святителя Николая Чудотворца. Подпись на нем соответствует тому тексту, который приводил в своих воспоминаниях Князев, за исключением всего одной, но чрезвычайно важной фразы: «Провидением Божиим поставленный спасти и собрать опозоренную и разоренную Родину прими от Православного града первой спасенной области дар сей Святую икону. И да поможет тебе Всевышний Господь и Угодник Святой Николай достигнуть сердца России Священной Москвы». То есть слова «Благословения Патриарха Тихона» на листке отсутствуют. Описываемое событие (падение красной «занавески», закрывавшей надвратный образ), согласно другим свидетельствам происходило не на «Николу зимнего» – 6 декабря, а весной 1918 г. (см. опубликованные в 10-м номере альманаха «Белая Гвардия» воспоминания председателя Московской судебной палаты В. Н. Челищева). Православная иконография не принимает сочетания, на которое указывает текст Князева, а именно: крест (если это именно крест, а не храм, как на иконе Святителя Николая Можайского Чудотворца) – в левой руке, а меч в правой[731].

Но допустимо ли на основании этого делать вывод о полном несоответствии действительности той части воспоминаний Князева, где речь шла о благословении Святейшего Патриарха? Ведь изолированному в Москве Патриарху было крайне сложно высказать публично свое отношение к Белому движению. Поэтому и мог быть использован этот путь – передача маленькой фотокопии иконы, оскверненной «безбожной властью». Очевидно, что выбор Патриархом фотокопии надвратной иконы Святителя Николая Чудотворца не был случайным. Православная иконографическая традиция знает немало чудотворных образов святых воинов, благоверных князей. Однако передан был именно этот образ, пострадавший от обстрела в самом начале большевистской революции. Уничтожение большевиками на иконе левой руки Святителя с крестом – условный знак, подтверждающий необратимость их действий по искоренению Веры, начавшихся сразу же после прихода к власти в ноябре 1917 г. Но в правой руке Святителя остался меч. Крест совместим с мечом. «От меча погибнете вы, взявшие меч», – напоминал Святейший Патриарх большевикам слова заповеди.

Патриарх передал в дар Колчаку фотокопию иконы Святителя с символичным наказующим и ограждающим мечом, давая ему, таким образом, не публичное благословение, а скрытое признание, иными словами положительное отношение к тому делу, совершаемое адмиралом Колчаком. Нужно учитывать еще и особенное почитание, которым пользовался Святитель Николай Чудотворец у моряков. Известно также, что Святитель Николай Чудотворец считался небесным покровителем сибирского казачества, начавшего белую борьбу на Востоке России.

Наконец, Святитель Николай Чудотворец – небесный покровитель Государя Императора Николая Александровича Романова.

Вручение фотокопии иконы адмиралу Колчаку весьма символично.

Для осмысления отношения Святейшего Патриарха к Белому движению отметим различное толкование слова «меч». Правители могут и должны обращаться к оружию для защиты Отечества. Правители «не напрасно меч носят», они «суть Божии слуги в наказание делающим злое» (Римл. 13, 4; Псал. 100, 8). Воины и война Священным Писанием признаются (Лук. 3, 14; Деян. 10, 1.2.7; 2 Тим. 2, 4). Войны следует отличать от самоуправного и незаконного употребления оружия, каким было, например, отсечение уха Малху в саду Гефсиманском[732]. Примечательны и слова Колчака, приводимые Князевым. «Я знаю, что есть меч государства, пинцет – хирурга, нож – бандита… А теперь я знаю! Я чувствую, что самый сильный: меч духовный, который и будет непобедимой силой в крестовом походе – против чудовища насилия!»[733].

То, что сам Колчак оценивал «борьбу с большевизмом» именно как «крестовый поход», подтверждают и его слова, сказанные на собрании дружин Святого Креста в Омске 26 октября 1919 г. «Так хочет Бог» – повторил Верховный Правитель слова римского папы Урбана II, отправлявшего крестоносцев из Клермонта в Иерусалим, чтобы освободить «Гроб Господень»[734]. Но Белому движению, поднявшему меч освобождения, нельзя было допустить меча отмщения, о чем предупреждал Святейший Патриарх в своем июльском Послании…

Нельзя утверждать, что Святейший Патриарх исключал любую возможность стать духовным вождем антибольшевистского сопротивления, равно как и возможность легального выезда из советской Москвы. Летом 1918 г. Патриарх допускал возможность переезда в Киев. По свидетельству П. Н. Милюкова: «…гетман… принимал посланца от Патриарха архимандрита Владимира». «Патриарх надеется в октябре перебраться в Украину и это очень интересует гетмана». Возможно, это было связано с попытками создания т. н. Украинской Церкви, независимой от московского Патриархата (20 июня 1918 г. Всеукраинский Собор отклонил эти намерения)[735]. В то же время по свидетельству С. П. Руднева в начале 1918 г. Святейший Патриарх категорически отказывался покидать Москву и уезжать на Дон, где формировалась Добровольческая армия. «Смольный был в Кремле, на Дону поднялось восстание и собиралась Добровольческая армия. Туда, как рассказывали, в одежде диакона уехал и наш М. В. Родзянко, и возникло в Соборе течение, предлагающее переехать всему Собору вместе с Патриархом на Дон. Лишь только слух об этом дошел до Святейшего Владыки, как он решительно заявил, что никуда из Москвы и ни при каких обстоятельствах он – Патриарх Московский – не уедет. Тем дело с Доном и кончилось, да оно и не могло бы быть осуществлено по чисто техническим причинам»[736]. Несомненно, что в начале 1918 г., в условиях, когда Поместный Собор еще не завершил свою работу, Святейший Патриарх сознавал возможность более эффективной деятельности именно в центре России, но отъезд на Дон мог выглядеть «дезертирством». Нельзя было не учитывать и церковно-правовых последствий подобного поступка, ведь согласно «Определению Священного Собора Русской Православной Церкви» Патриарх «состоял епархиальным архиереем патриаршей области», которую составляли «град Москва и вся Московская епархия, а также ставропигиальные монастыри Российской Церкви»[737]. Отъезд из Москвы привел бы к замене Святейшего Патриарха, что в условиях организационных перемен в православной иерархии, начавшихся гонений со стороны большевиков не способствовало бы стабильности Церкви. К тому же нельзя отрицать и ожиданий в 1918 г. скорого «падения советской власти» и «освобождения Москвы».

Согласно «Определению Священного Собора Русской Православной Церкви об епархиальном управлении» епархиальные архиереи могли «отлучаться из своих епархий по уважительным причинам на срок не более 14 дней, не испрашивая предварительного разрешения высшей церковной власти». Возможно, что и этот факт – недопустимость оставления епархии, имел значение в решениях, принимавшихся многими епископами, предпочитавшими оставаться в своих епархиях перед приходом Красной армии и готовых к принятию мученической кончины (например, архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский), оставшийся в Омске в ноябре 1919 г. и замученный большевиками в феврале 1920 г.)[738].

Примечательны показания Святейшего Патриарха на допросах 1923 г. о его отношении к гетману П. Скоропадскому и его представителям. Очевидно, признавая факт независимости Украины, лишь как временный, формальный, обусловленный «распадом России», Святейший Патриарх не мог согласиться с признанием ее религиозной самостоятельности. «Осенью 1918 года ко мне явился официальный представитель гетмана Скоропадского в Москве Кривцов со своим военным адъютантом. Его появление у меня носило характер визита. Он испросил благословения моего на его деятельность, как дипломатического представителя Скоропадского. Я ему это благословение дал. Непосредственной связи со Скоропадским я не имел, но я признавал его как гетмана Украины».

Полномочия гетманского посла подтверждались и Совнаркомом, однако слова Патриарха о признании гетмана Скоропадского и, тем самым, признании «независимости» Украины имели бы значение, поскольку именно здесь летом 1918 г. формировался потенциальный центр антибольшевизма, наиболее близкий и известный в Москве (в отличие от Добровольческой армии, сражавшейся на Кубани и еще не имевшей собственной «государственной территории»). Легальный выезд на Украину до конца лета 1918 г. был относительно свободный, легальный выезд, чем пользовались многие деятели антибольшевистского подполья в Москве и Петрограде. Киев – «мать городов русских», «третья столица» (после советских Петрограда и Москвы) имел реальные перспективы стать центром антибольшевизма, разумеется, при условии хотя бы «дружественного нейтралитета» со стороны немецкого оккупационного командования. Следует иметь в виду, что среди многочисленных общественно-политических структур, работавших в Киеве, достаточно влиятельными были именно монархисты («Совет Государственного Объединения России», работой которого руководили Гурко, барон Меллер-Закомельский, Кривошеин).

Единственное свидетельство имеется в отношении благословения Святейшим Патриархом генерала от кавалерии графа Ф. А. Келлера. Генерал, живший в Харькове, в ноябре 1918 г. собирался через Киев проехать в район Пскова для возглавления формируемой здесь Северной армии. Сведения об этом благословении стали известны благодаря публикации в 1967 в газете «Православная Русь» свидетельства «госпожи Е. Б.» (Е. Н. Безак – супруга офицера-конногвардейца Ф. Н. Безака. – В.Ц.). «Патриарх Тихон прислал тогда (в конце 1918 г.) через епископа Нестора Камчатского генералу от кавалерии графу Келлеру (рыцарю чести и преданности Государю) шейную иконочку Державной Богоматери и просфору, когда он должен был возглавить Северную Армию». Сам по себе факт благословения известного генерала-монархиста, отказавшегося присягать Временному правительству и вышедшему в отставку после февраля 1917 г., многими необоснованно расценивался (и, увы, расценивается до сих пор) как проявление исключительно монархических «симпатий» Святейшего Патриарха[739].

Переезду Святейшего Патриарха в Киев не суждено было осуществиться. Осенью 1918 г., после покушения на Ленина и начала массового «красного террора» любые контакты с антибольшевистскими силами осуществлялись с большой осторожностью. Очень опасны были провокации. И в отношении представителей антибольшевистских сил нужна была уверенность, что преподанное благословение Патриарха Всея Руси получит не отдельный политик или военный, который станет затем говорить об этом для утверждения своего «особого политического статуса» в «борьбе с большевизмом», а именно Всероссийский Правитель. Следует отметить, что согласно определениям Поместного Собора, Патриарх «преподает нарочитое (выделено. – В.Ц.) благословение духовным и светским лицам за их полезную для Церкви деятельность»[740].

Об основных направлениях взаимоотношений Церкви и белых правительств говорилось выше. Что касается «всероссийского статуса», то Верховным Правителем России считался, как известно, адмирал Колчак. Но его официальное признание на белом Юге произошло лишь в июне 1919 г. Окончательное утверждение его власти на белом Севере и Северо-Западе состоялось также в июне 1919 г., после того, как генерал от инфантерии Н. Н. Юденич получил от Колчака назначение на должность Главнокомандующего Северо-Западным фронтом, а генерал-лейтенант Е. К. Миллер получил должность Командующего Северным фронтом. Всероссийское единство Белого движения сложилось не сразу. До этого момента в советской прессе Колчака называли «правителем Сибири». Учитывая невозможность оперативных контактов между Москвой и Омском и другими центрами Белого движения, можно сказать, что благословение Колчаку, как полноправному, общепризнанному Верховному Правителю (а не только как главе одного из белых регионов или одному из военачальников) могло произойти в конце лета 1919 г.

Показательно, что именно к этому времени относятся свидетельства о благословении Святейшим Патриархом Колчака, синхронно повторяемые в газетах белого Севера и белой Сибири. Их, к сожалению, нередко считают апокрифами, аналогичными свидетельству Князева или же результатом «белогвардейской пропаганды». Тем не менее, если доверять воспоминаниям Милюкова, Безак, митрополита Вениамина и князя Г. Трубецкого, то нельзя игнорировать и такие свидетельства. Приведем их полностью. Первое – заметка в газете «Архангельские епархиальные новости»: «Из Омска телеграфируют, что там было отслужено богослужение в память святителя Тихона Задонского, мощи которого были осквернены в Задонске большевиками… Прибывший недавно из Москвы Камчатский архиепископ Нестор присутствовал на богослужении и после литургии передал верующим благословение патриарха Тихона, находящегося все еще в Москве. Послание Тихона гласит: «Скажите всему русскому народу, что если он останется разъединенным и откажется поднять оружие и идти на спасение Москвы, мы все погибнем и с нами вместе погибнет Святая Русь». Кроме этого послания патриарх Тихон посылает благословение Колчаку»[741].

Другое свидетельство – сообщение епископа Нестора Камчатского представителями омской прессы 21 августа 1919 г.: «…В Москве и всей Советской России растет огромный религиозный подъем. Патриарх Тихон пользуется таким всеобщим почитанием, что большевики, подвергая его всяческим притеснениям, не решаются однако арестовать его: боятся взрыва народного гнева. Патриарх ежедневно совершает богослужения в различных церквах Москвы. В другие города выехать ему не позволяют. Ежедневно бывают собрания прихожан. В конце прошлого года Тихон совершал крестный ход, в котором участвовали до 700 000 молящихся. В этот день я служил литургию в рабочем районе и участие в крестном ходе приняли 10 000 рабочих. В Кремль никто не допускается. Святыни там захвачены большевиками. В Воронеже, Ярославле, Вологоде и Тамбове совершены кощунственные поругания святынь. У Патриарха отняли типографию, чтобы не печатались воззвания, но и простого словесного общения его с народом достаточно, чтобы религиозное движение разрасталось.

Епископов, монахов и белое духовенство расстреливают даже за преподавание Закона Божьего. В монастырях творят неописуемые насилия… Перед отъездом из Москвы Патриарх поручил передать Сибири – Дальнему Востоку и всем верным сынам Церкви его Патриаршее благословение и призвать всех к единению и избавлению Москвы и России от большевиков и их поругания православных святынь»[742]. Как уже отмечалось выше, после сообщения в омские газеты епископ Нестор Камчатский снова говорил о благословении Святейшего Патриарха на проповеди во время празднования дня памяти Святителя Тихона Задонского 13 августа (26 по н. ст.) 1919 г.

Обобщая информацию этих двух официальных сообщений, следует отметить, во-первых, что благословение преподается не отдельным правителям, а «Сибири, Дальнему Востоку и всем верным сынам Церкви (православным, живущим за Уралом. – В.Ц.)». Во-вторых, для «победы над большевизмом» необходимо объединение, необходимо именно то достижение всероссийского единства, о котором говорилось в каждом официальном и неофициальном заявлении лидеров Белого движения.

Сохранились еще два указания на отношения Святейшего Патриарха и представителей Белого движения. В опубликованном во Владивостоке в начале июня 1921 г. воззвании, подписанном «Русской Группой Офицеров и Солдат», говорилось о благословении известного деятеля Белого движения, атамана Забайкальского Казачьего Войска – Г. М. Семенова: «Ему, Атаману Семенову, на предстоящую решительную борьбу с коммунистами прислал из Москвы с нарочным человеком свое благословение Всероссийский Патриарх Тихон»[743]. Следует помнить, что атаман Семенов имел полученный от Колчака титул Правителя Российской Восточной окраины, которым и пользовался в течение 1920–1921 гг.

Конечно, информация о благословении лидеров Белого движения может считаться спорной, но не приходится сомневаться в категорическом неприятии Святейшим Патриархом целей и задач революционеров. Не случаен и следующий факт. Когда в июле 1922 г. во Владивостоке начались заседания Приамурского Земского Собора и встал вопрос о Председателе Собора, то, по предложению Руднева, Святейший Патриарх был избран Почетным Председателем Собора. Показательно, что на Соборе впервые в истории Белого движения официально провозглашалось восстановление прерванной в феврале 1917 г. монархической традиции. Собор принял решение о том, что «в качестве Верховного Правителя России мог быть только представитель Дома Романовых»[744]. Тот же епископ Нестор Камчатский заявлял, что Патриарх направил тайное благословение участникам Собора, а икона Божией Матери «Державная» была передана в благословение Воеводе Земской Рати и Правителю Приамурского Края генерал-лейтенанту М. К. Дитерихсу[745].

В моем личном архиве имеется письмо от наследницы участника Белого движения на Востоке России, содержащее интересное свидетельство. 30 сентября 1919 г. в Омске, по инициативе Софии Эмилиевны Дитерихс (супруги генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса) был открыт приют для детей-беженцев «Очаг». Молебен по случаю открытия приюта служил епископ Нестор Камчатский, «только что прибывший с поручением от Патриарха Тихона Колчаку. Сорок детей благословил он Чудотворной иконой Абалакской Божией Матери старинного письма… и каждому вручил портрет Патриарха»[746]. Очевидно, что тиражированный фотопортрет Святейшего Патриарха (возможно, и с его автографом) становился как бы памяткой о нем, напутствием тем, кому он вручался. Следует отметить, что в начале ХХ столетия распространение подобных фотопортретов допускалось Святым Иоанном Кронштадтским.

Обратимся к словам самого Святейшего Патриарха. «Во время гражданской войны 1917–1919 годов я никакой практической поддержки (то есть участия в белом подполье, например), генералам Деникину и адмиралу Колчаку не оказывал. Ввиду моих настроений в то время я лишь оказывал Деникину и Колчаку моральную поддержку, не доходившую, однако, до дачи им благословения». Эти слова Патриарха, произнесенные им во время следствия в 1923 г., говорят о многом. Как можно понимать «моральную поддержку»? В какой форме она должна быть, если речь идет о первоиерархе Русской Православной Церкви и о лидерах Белого движения? Письма? Возможно. Тогда свидетельства Князева тем более не являются апокрифом. А можно ли уравнять «моральную поддержку» и «дачу благословения»? Молитвенные поминания, молебны о здравии «воина Александра», «воина Антона» можно ли считать «моральной поддержкой»?

Не менее важной становилась в 1919 г. возможность «передачи известий» от Святейшего Патриарха Тихона через линию фронта. По данным следствия (заявленным в тексте обвинения Святейшего Патриарха) от архиепископа Донского и Новочеркасского Митрофана к Патриарху в столицу «в течение 1918–1919 гг. неоднократно приезжал какой-то следствием точно неустановленный «Федя»… «человек в военной форме», привозивший деловые бумаги от Киевского Антония и Новочеркасского Митрофана… Каким именно путем этот «Федя» перебирался через фронт, следствию установить не удалось… В июле же 1919 г. гражданином Беллавиным была установлена связь с контрреволюционерами в Ставрополе, где происходил Собор с участием генерала Деникина. О Соборе был своевременно извещен Тихон запиской «на клочке бумаги». Переписка, которую он вел с Югом, по словам обвиняемого, касалась церковных вопросов. Через этого же Федора иногда Синод посылал на Юг ответы. Ему, Беллавину, известно также, что в конце 1918 г. в Киеве на Украинском Соборе было оглашено его, Тихона, обращение к Совету Народных Комиссаров». Таким образом, связь с Москвой не прерывалась и в 1919 г. И позднее, среди посетителей Святейшего Патриарха были, очевидно, те, кто, несмотря на огромный риск, осуществлял контакты Патриарха с Зарубежьем. По воспоминаниям Гершельмана, в 1918–1921 гг. существовала связь с Патриархом через монахов Валаамского монастыря. Очевидно, что паломнические поездки, не запрещавшиеся и практически не контролировавшиеся советской властью, могли использоваться и для связи Москвы и белых регионов.

Необходимо сказать о значении благословения, его формальном и духовном понимании. Вот определение, данное в Православном Богословском Энциклопедическом словаре издания 1897 г.: «Благословение – внешний знак преподания благодати Святаго Духа. Оно совершается через осенение крестом, Евангелием, свечою, иконою, хлебом-солью. Благословение именословное есть то, при котором сложение перстов благословляющей руки образует главные буквы имени Иисуса Христа: Iс. Xс.; иерей благословляет одной правой рукой, архиерей – обеими». Нужно различать благословение (Ефес. 1, 3) и благотворение (2 Кор. 9, 5), благодеяние нуждающимся, позволение, взятое от старшего (диаконом от священника). Определение включало также понятие «благословенная грамота» – письменное дозволение от архиерея на построение вновь и освящение храма[747].

Кто может преподать благословение? Согласно каноническим правилам его преподают епархиальные архиереи, иереи. По Определениям Поместного Собора, «Патриарх является первым между равными ему епископами». По Определению Священного Собора Православной Российской Церкви об епархиальном управлении епархиальный архиерей «пользовался, по Божественному полномочию, всею полнотою иерархической власти в делах веро- и нравоучения, священнодействия и пастырского душепопечения» (ст. 19), а также имел «преимущественное право почина и направляющего руководства по всем сторонам епархиальной жизни» (ст. 20).[748]. Благословения, преподанные главами местных епархий, торжественные молебны и крестные ходы – все это было направлено на поддержку «новой власти» (не советской) и, в значительной степени, укрепляло ее авторитет[749].

Не кощунственно ли сомневаться в БЛАГОДАТИ ГОСПОДА, передаваемой через благословения местных первоиерархов? Зависит ли испрашиваемая, преподаваемая БОЖЕСТВЕННАЯ БЛАГОДАТЬ от того, кем она преподается? Уместно ли смущаться мыслью о том, что благословения воинам белых армий, представителям белой власти, преподанные архиепископом Сильвестром, епископом Вениамином, епископом Борисом, были безблагодатные?

«Нарочитое благословение» Святейшего Патриарха Тихона, несомненно, имело значение в случае победы Белого движения во всероссийском масштабе. Для белой борьбы, для антибольшевистского сопротивления, Святейшим Патриархом было сделано столь много, что сомневаться в его отношении к советской власти и к Белому движению не приходится. Прежде всего, это – открытое анафематствование отступников от Православия. «Я признаю, – заявлял Святейший Патриарх на допросе, – что мое Послание от 19 января 1918 г. заключало в себе анафематство на Соввласть и призывало верующих сплотиться и организоваться в духовные союзы для отпора всяким покушениям на Церковь и политике Соввласти в отношении Церкви». Категорические осуждения декрета об отделении государства от Церкви, позорного Брестского мира, красного террора – все это стало основой для духовного противостояния безбожной власти.

Для православного христианина сам факт анафематствования представителей власти не только означает преступную сущность их действий, но делает очевидной и необходимой борьбу с ними. Конечно, историк не может не признать отсутствие достаточного количества надежных документальных свидетельств благословения Святейшим Патриархом представителей Белого движения. Но по сути начало Белого дела состоялось и с момента создания «Алексеевской организации», и с публикации «Воззвания Добровольческой армии» в ноябре – декабре 1917 г., и со времени обнародования анафемы отступникам от Православия Святейшим Патриархом в январе 1918 г. Все это – несомненно важнейшие «вехи» в формировании Белого движения.

На распространенный упрек Патриарху Тихону в том, что он не стал «вторым патриархом Гермогеном», призывавшим к активному сопротивлению «безбожной власти», уместно отметить оценку профессора С. Троицкого, бывшего на белом Юге России в 1919 г.: «Посмотрите послания Патриарха и вам покажется, что они написаны не в Москве, а в Новочеркасске».

Можно вспомнить также слова некролога, написанного Г. Н. Трубецким 14 мая 1925 г. к кончине Святейшего Патриарха. «…Порой слышится и другой упрек, на этот раз прямо направленный лично против Патриарха Тихона – «он не был Гермогеном», он не сыграл роль народного вождя в деле освобождения родины от насильников. На это мы ответим: глубокая сущность народных верований и религиозного идеала остается неизменной, и в этом смысле Святая Русь не умирает. Но формы истории меняются и никогда не повторяются. Наши святители, которых чтит народ, были всегда чуткими выразителями народной совести, но их практические действия были весьма различны, сообразно исторической обстановке. Св. Митрополит Алексей в малолетство Дмитрия Донского ездил в Орду умилостивлять хана и исцелил больную ханшу, а его младший современник, Преподобный Сергий, благословил Дмитрия Донского на борьбу против хана. И тот, и другой – великие народные угодники, но ход истории повелевал одному – умилостивлять хана, а другому призвать народ на брань против него.

Так же надо думать о Патриархе Тихоне. И ему в короткое время его первосвятительского служения приходилось считаться с разными условиями бурного потока событий. После злодейского убиения Царя и его семьи Патриарх Тихон произнес слово в Казанском Соборе в Москве 8 июля 1918 г., в котором клеймил палачей и призывал верующих без различия их политических убеждений смело и гласно осуждать виновников этого неслыханного преступления, хотя бы пришлось за это пострадать. И тот же Патриарх ради спасения Православной Церкви и возможности борьбы с живою церковью не поколебался впоследствии признать советскую власть. Политически это были совершенно различные поступки, но Патриарх и тогда, и потом оставался верным самому себе.

В первом случае он, может быть, переоценивал способность жертвенного порыва своей паствы; во втором случае он сдержал собственный жертвенный порыв, чтобы помочь слабым и «малым сим». И там, и здесь он думал не о себе, а только о тех, за кого держал ответ перед Богом. История произнесет в свое время суд над деятельностью Патриарха Тихона в его отношениях с паствой и советской властью, но в сознании русского народа крепка вера не в человеческий, а в Божий суд, который ценит не поступки, а сокровенные мысли и чувства, которые их вызывают. Да будет же ушедший Святитель заступником нашим перед этим судом»[750]. В считающихся подчас «примиренческими» посланиях 1919–1922 гг. есть лишь призыв к терпению безбожной власти, которая преходяща, временна и, рано или поздно, обречена. Деяния Святейшего Патриарха следует оценивать с позиций того времени, не «измеряя» их определениями современной политологии.

В этом отношении очень характерна оценка посланий Патриарха А. В. Карташевым: «Эта иерархическая, духовническая, канонически-законная анафема большевикам и – разумеется – самому большевизму была первым торжественным и до конца искренним, откровенным судом Русской Церкви и русского православного сердца, произнесенными навсегда над коммунистической революцией. Ее сделали «изверги рода человеческого». Она есть «дело сатанинское». Коммунисты – анафема, отлучены от Церкви, и с ними христианину, под заклятием Патриарха, запрещено общение. Патриарх Тихон и умер, не снимая ни с кого этой клятвы. Она навсегда повисла над большевиками и их сообщниками. Все последующие компромиссы уже – «от лукавого»… С этой анафемой Русская Церковь вступила с 1918 года в полосу кровавых гонений».

Показательны во многом также и слова обращения к бойцам Добровольческой армии князя Евгения Николаевича Трубецкого (брата князя Григория Николаевича Трубецкого), члена Поместного Собора, очевидца многотрудного патриаршего служения в Москве в 1918 г.: «Дни тяжких испытаний для России еще не кончились. Предстоит трудная, и, быть может, долгая борьба за воссоздание нашей государственности. Но уже есть те настроения и общественные элементы, на которые может опереться эта работа… народ, родивший ту светлую духовную силу, которая явилась в героическом образе Патриарха Тихона, духовно спасен, с этим связана и наша надежда на спасение русской государственности… И мне хочется без конца повторять вам: Россия жива, она ждет вас в Москве. И когда вы туда придете, вы будете встречены пасхальным гимном «Христос Воскресе!» … Дорогие и доблестные добровольцы: не смущайтесь тем, что здесь, на юге вы все еще преимущественно армия офицеров без солдат. Когда вы дойдете до родных вам равнин великорусских, вы всем существом вашим почувствуете возрождение той России, за которую вы сражаетесь. Вас подхватит народная волна и донесет она вас на гребне своем до дальнего севера; там ждут вас радостные слезы, молитвы и ПАТРИАРШЕЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ»[751].

И, возвращаясь к тезисам о «безблагодатности Белого движения» и его «обреченности», уместно заметить, что победой в борьбе со злом революционной ереси нельзя считать занятие того или иного города или «общенародную поддержку проводимой политики». «Царство Божие – не от мира сего». А мерить земными мерками «победы» и «поражения» белых армий и белых правительств – дело мирское и неблагодарное.

Раздел 2

Правые партийные структуры в Белом движении 1918–1920 гг. Антибольшевистское подполье и повстанчество в 1920–1921 гг

Глава 1

Правые монархические структуры в Белом движении; эволюция статуса и идеологических позиций в 1919–1920 гг.

Положение правых монархических структур, которые уже после февраля 1917 г. оказались не только лишенными сложившихся структур и форм работы (их деятельность была запрещена), но оказались перед необходимостью заново начинать свою политическую работу, было довольно сложным. Тем не менее, их влияние на российское Белое движение также имело место. В 1918 г. (как уже отмечалось в 1-й книге монографии) монархические организации еще не смогли преодолеть последствий того сильного политического удара, который был нанесен им в «послефевральской» России 1917 года. На Украине после прихода к власти гетмана П. Скоропадского легально действовали монархические группы, а в Москве старались проявить активность немногочисленные подпольные структуры, связанные с Правым Центром. Они выдвигали планы восстановления династии Романовых если не в лице самого отрекшегося Государя, то в лице Наследника Цесаревича или Великого Князя Михаила Александровича. Свидетельства о трагической гибели всей Царской Семьи, расстрелах Великих Князей тогда еще не вызвали доверия, потому что исходили из советских информационных источников (газет, кратких и довольно противоречивых официальных сообщений).

Пути, с помощью которых предполагалось восстановление династии, сводились к двум основным. Первый предполагал необходимым добиться содействия со стороны «имперской» Германии антибольшевистскому правому подполью, которое подготовит восстание в Москве и «возведет на Престол», также с санкции Германии, представителя династии (в этом отношении позиции правых сближались с позицией части кадетов и их лидера Милюкова). Деятельность сторонников этого «пути» рассматривалась в первой книге монографии («Белое дело в России. 1917–1918»). Другой – предполагал опору на «национальные силы». Так, например, в начале ноября 1918 г. в Ростове-на-Дону бывший член IV Государственной Думы Г. Г. Замысловский пытался созвать монархический съезд, в котором приняли бы участие «представители Добровольческой и Кубанской армий». По его мнению, следовало открыто провозгласить лозунг восстановления «Единой и Неделимой России на основе законопреемственной монархии»[752]. Считалось важным создание вооруженных формирований из российских солдат и офицеров, действующих под открытым политическим лозунгом восстановления монархии. При этом расчеты строились не только в отношении создаваемых Южной и Северной армий, но и применительно к Добровольческой армии, чью политическую программу, по мнению многих известных военных и политиков (генералы Келлер, Шиллинг, Павлов, Лукомский, полковники Дроздовский, Винберг, Марков 2-й, Родзянко, Новосильцев, герцог Лейхтенбергский и др.), следовало сделать гораздо «более определенной», чем это делалось ее командованием.

Подобные армии имели бы реальные перспективы удачного наступления на Москву и Петроград, а в случае их «освобождения», «на штыках» восстановили бы «законную династию». Оба пути предполагали не только выдвижение «монархического лозунга», но и «возглавление» Белого движения представителем Дома Романовых, что обеспечивало бы необходимую «легитимацию» борьбе против «узурпаторов-большевиков». Для этого требовалось освободить Царскую Семью (наиболее оптимальный вариант) или Великих Князей из «советского плена» посредством «давления Германии на большевиков» или с помощью специальных офицерских групп. Не исключалось согласие на «возглавление» движения кем-либо из представителей Дома Романовых, находившихся вне территории РСФСР (наиболее приемлемым считался Великий Князь Николай Николаевич). В любом случае, приоритетным в это время считалось «восстановление» монархии «сверху» путем решительных действий регуляорных вооруженных сил или подпольных групп.

Однако ни тот, ни другой варианты не осуществились в течение 1918 – начала 1919 гг. Нежелание командования Добрармии преждевременно «развернуть монархические знамена» было далеко не главной причиной их неудачи. Гораздо более серьезным препятствием следовало считать неприемлемость для членов Царствующего Дома «получить Престол» при поддержке немцев; несогласие руководства Германской Империи поддержать русских монархистов (сочувствие некоторых немецких генералов не могло считаться достаточным основанием для конкретных действий), а также крайне низкую практическую активность монархического подполья, очевидную слабость поддержки монархических лозунгов населением. Распространенное в эмиграции (благодаря И. Л. Солоневичу) мнение о том, что руководство большевиков опасалось провозглашения монархического лозунга Белым движением, следует признать несостоятельным[753].

Напротив, Троцкий в своих многочисленных выступлениях, статьях и в более поздних воспоминаниях неизменно подчеркивал, что «царизм» массами был «окончательно изжит» к февралю 1917 г. В советской пропаганде и агитации 1918–1920 гг. постоянно подчеркивалось то, что белые армии несут с собой «возрождение царизма», «жалкой кучки Романовых», «царский кнут» и т. д. Известна фраза Троцкого, относящаяся к событиям Февраля 1917 г.: «Страну так радикально вырвало монархией, что она никак не могла снова пролезть народу в глотку. Революционные массы не допускали и мысли о новом царе». Эта фраза говорит гораздо больше, чем неподтвержденное документально свидетельство известного публициста Русского Зарубежья[754].

Что касается настроений большинства чинов Добровольческой армии в начале 1918 г., то и кадровые офицеры в ее составе (будучи воспитанными в традициях верности Богу, Престолу и Родине) и военная молодежь (не чуждая революционных, демократических взглядов) одинаково считали неизбежным признание военной диктатуры как основы для решения «вопроса о власти». Особое значение получал авторитет диктатора. По воспоминаниям участников «Ледяного похода», в первый период южнорусского Белого движения общепризнанным лидером был генерал Корнилов: «Слишком ясно было сознанию всех, что теперь России нужен диктатор, а не монарх, ибо нужна твердая власть, и вот диктатор сам своей личностью творит эту власть и силу, тогда как монарх… имеет силу и власть… по передаче от войска и от подбора администрации».

После гибели Корнилова политические разногласия стали более явными. Однако введение в России республики представлялось невозможным. В ее истории не имелось традиций республиканского строя (о том, как воспринимались политические особенности древних Новгорода и Пскова, будет отмечено далее); территориальные, экономические, национальные, религиозные факторы, степень зрелости «гражданского общества» не способствовали республике, да и примеры «самозваной» «республики Керенского» (1 сентября 1917 г.) и Советской республики (июль 1918 г.) не позволяли делать выводы в пользу данной формы правления[755].

Основной причиной провала планов монархических организаций в 1918 г. следует считать уничтожение большевиками всей Царской Семьи и всех арестованных Великих Князей. Это делало невозможным «возглавление» Белого движения законным представителем династии, а для выявления и уточнения «прав на Престол» со стороны оставшихся в живых членов Дома Романовых требовалось время (хотя бы для выяснения судьбы Наследника Цесаревича и Великого Князя Михаила Александровича). Фактический отказ Великого Князя Николая Николаевича принять Главное Командование белыми армиями Юга России, его отъезд из Крыма за границу в марте 1919 г. также сыграли не последнюю роль в поражении монархистов. Отнюдь не стоит также недооценивать позиций части политиков Кубани, Северного Кавказа, «демократов» стран Антанты, отсутствия определенных сведений о политических процессах на белом Севере, в Сибири и на Дальнем Востоке.

Также, безусловно, нельзя было заранее игнорировать политико-правовое определение типа будущей монархии, которую следовало бы установить не на «немецких штыках» (и даже не на «российских»), но на основе ее всенародного признания Российской Конституантой, то есть «снизу». Совокупность данных факторов предопределила стремление к взаимодействию с «реальной силой, имеющей всероссийский, государственный характер и отражающей стремления русских государственных элементов всех отдельных частей бывшей Российской Империи (осенью 1918 г. таковой стала Добровольческая армия). Южнорусские монархисты начали взаимодействовать с правоцентристскими организациями, среди которых особенно выделялся СГОР. В его Совет, в статусе членов Государственной Думы и Государственного Совета, вошли граф А. А. Бобринский, Ф. Н. Безак, В. И. Гурко, В. В. Меллер-Закомельский. В их обращении к Деникину поддерживались основные положения программы Добрармии, и не выделялись еще серьезные, принципиальные разногласия с ней. «Воссоздание Единой, Неделимой, мощной России на основе равноправия национальностей и широкого областного самоуправления» требовало прежде всего «свержения власти большевиков» и «должного участия России на предстоящем международном мирном конгрессе»[756].

С весны 1919 г. в истории монархического движения начинается этап его существования уже не в качестве отдельных, ориентированных на восстание и «спасение Царской Семьи» групп, а как будущей составной части политической системы России. В это время началось организационное восстановление разрушенных монархических структур, стала возможной их легальная работа на территориях белых правительств. В случае «победы над большевизмом» эти организации могли заявить о себе на общегосударственных, муниципальных выборах, при формировании органов центрального и местного управлений. В течение 1919 г. на белом Юге России действовало несколько политических объединений, ставивших в своих программах перспективу восстановления монархии. Наиболее заметными среди них были Союз русских национальных общин (Союз РНО), Народно-государственная партия (ВНГП) во главе с В. М. Пуришкевичем и Братство Животворящего Креста, ведомое протоиереем Владимиром Востоковым.

Потенциал поддержки таких объединений, перспектива создания новых подобных политических структур были весьма значительны. По донесениям контрразведки ВСЮР, «монархическая партия в Добрармии (абстрактное обозначение офицеров, открыто заявляющих себя монархистами. – В.Ц.) уже и теперь представляет собой весьма значительную, хотя пока еще ничем реальным не проявляющуюся силу; в состав ее, кроме лиц, принадлежащих к нашей аристократии, входит значительное число офицеров Генерального Штаба». В частности, Константинопольское отделение ОСВАГа возглавлял такой «монархист-германофил» как полковник Бетхер, установивший контакт с монархическими группами на Минводах и покровительствовавший действиям офицеров-монархистов (у него числился, например, будущий убийца генерал-лейтенанта И. П. Романовского, поручик Харузин)[757].

Союз РНО был наиболее многочисленной и представительной структурой среди южнорусских консервативно-монархических объединений. Он считался преемником киевских монархистов 1918 г., его основателями были бывший киевский губернатор и губернский предводитель дворянства Ф. Н. Безак и председатель партии умеренно-правых, член III и IV Государственных дум П. Н. Балашев, а «родоначальником» по линии «общинной» считался (еще с 1917 г.) «крестьянин-малоросс» Квита. На белом Юге Союз заявил о себе во время работы Предсоборной комиссии по созыву Поместного Собора в Ставрополе. На заседании 17 мая 1919 г. председательствующим на Комиссии протоиереем А. Рождественским была зачитана просьба о включении представителей РНО в состав членов Собора (или в состав Отдела о приходском управлении). Союз просил также «нарочитого Соборного благословения» на свою «развертывающуюся в крае культурно-просветительную, прогрессивно-национальную деятельность», которая основывалась «на недвижимом камени» христианской веры и морали».

Протопресвитером Георгием Шавельским прошение Союза было передано в отдел о приходе Церковного Собора, который, в свою очередь, «признавая за уставом национальных общин серьезную работу, направленную к созданию Единой, Великой России», постановил («за недостатком времени») предложить Устав Союза вниманию ВВЦУ. Делегация от Союза так и не была допущена на заседания Собора в качестве самостоятельной единицы. Несмотря на это, именно приходская организация признавалась главной основой как для деятельности «национальных общин» (окормлявшихся у конкретных приходов), так и для будущего местного самоуправления[758].

14—20 июля 1919 г. на съезде в Ессентуках, «центре монархических организаций» на белом Юге (их даже называли «минераловодными монархистами»), была предпринята попытка создания единого правого фронта, центральное место в котором мог занять Союз РНО (его организационное собрание состоялось в эти дни в Кисловодске). В принятых документах съезда поддерживалась политика командования ВСЮР. О будущей форме правления говорилось, что ее «установит Народное Собрание, в соответствии с историческим укладом русской нации» и «национальным правосознанием русского народа», а до этого момента следовало образовать «Русское Национальное Правительство, возглавляемое единоличной диктатурой». Изменялся порядок представительства будущей российской Конституанты, именовавшейся уже не Всероссийским Учредительным или Национальным Учредительным, а «Народным» Собранием или (что стало распространенным наименованием в дальнейшем) «Земским Собором». Основой изменения стал не партийно-политический, а национальный и религиозный принцип: «Народное представительство должно состоять из выборных от всех исторически сложившихся в государстве групп населения». Основой же местной власти становились не только административные структуры, местное самоуправление, но, главным образом, церковные приходы: «Каждый приход представляет из себя ячейку Союза и тем самым – образцовую сельскую национальную общину».

Из всех правых организаций Союз отличался наиболее разработанной идеологической программой. В его Уставе (зарегистрирован в октябре 1919 г.) признавалась монархическая форма правления, однако ее введение ставилось в зависимость от степени «сплочения, усиления и возрождения русской нации как носительницы великих культурных ценностей, обслуживающих интересы всего человечества»: до момента «нравственного возрождения нации» форма правления «не предрешалась», хотя и предполагалось, что монархические лозунги «выдвинет сама армия». Подтверждалась важность «воссоздания и процветания Великой, Единой и Неделимой России».

Национально-государственная политика строилась на признании «исторического права» «Русской нации» на «главенствующее положение народа-хозяина». В Уставе говорилось, что «народности, территориально входящие в состав Государства Российского, пользуются правом на национально-культурное и религиозное самоопределение», а само «Государство Российское восстанавливается в границах его существования до 1914 г., за исключением Польши». Центральное место занимало Православие: «Церковь Христова (православная и старообрядческая) …должна духовно и морально объединять русский народ, нравственно влияя на все стороны государственной жизни». Подчеркивалась характерная для политических программ белых правительств важность единства славянских народов. В экономической сфере предполагалось «развитие русской национальной промышленности, торговли, освобождение русского капитала от иностранного и инородческого порабощения, широкое развитие русской национальной кооперации». Отдельно оговаривалось, что обязанностью каждого члена Союза является «отречение и борьба с утопическими идеями социализма и коммунизма»[759].

Структура Союза включала Центральный Совет, в состав которого входили различные военные и политические деятели «правого фланга». Широкую пропагандистскую работу в Союзе вел член Ставропольско-Терского союза сельских хозяев (аналог Ставропольского отделения Союза земельных собственников) Н. Г. Панченко. Среди руководящих и «почетных» членов Союза числились известный контрразведчик генерал-майор Н. С. Батюшин (избран товарищем председателя Союза), кубанский «герой-партизан» генерал-лейтенант Н. Г. Шкуро, член Бюро СГОРа Н. Н. Львов, глава миссионерской работы в Екатеринодаре протоиерей Николай Розанов, известный русский историк генерал-майор А. В. Нечволодов, профессор государственного права Таврического университета Н. Н. Алексеев, член фракции националистов в IV Государственной Думе князь К. М. Шаховской. Председателем Союза на съезде был утвержден Панченко, а его товарищем (заместителем) – тайный советник, бывший преподаватель Киевской Духовной Академии, редактор-издатель журнала «Миссионерское обозрение» и газеты «Колокол» В. Ф. Скворцов (считавшийся «близким к Григорию Распутину»). Однако войти в состав Совета отказались Родзянко и Кривошеин.

Деятельность Союза стала предметом обсуждения на одном из заседаний собрания Всероссийского Национального Центра (27 июля 1919 г.). По докладу руководителя Кисловодского отделения Центра Б. Е. Шацкого, «наибольшую опасность представляют из себя не те политические группы, которые открыто и явно проповедуют монархические идеи и стоят за реставрацию старого порядка», поскольку они «слишком оторваны от жизни, чтобы пользоваться широким влиянием; опаснее те, которые, прикрываясь прогрессивно-умеренной программой, являются по существу и по составу участвующих в них лиц реакционными». М. М. Федоров, председательствовавший на собрании, также отметил «опасность» монархических организаций в том, что они якобы «поддерживаются Германией». Поэтому «борьба с этими (монархически-германофильскими. – В.Ц.) организациями должна быть одной из задач Национального Центра»[760].

К осени 1919 г. Союз РНО уже имел в своем составе 10 общин в различных городах белого Юга. В докладе Шацкого отмечалось, что Союз «представляет из себя как бы мост для сближения умеренных монархистов с крайними правыми организациями». Нельзя не признать, что Союз РНО имел хорошие перспективы, чтобы стать надпартийной структурой (конкурирующей со СГОР, ВНЦ и СВР), но с определенно монархической ориентацией. Не ограничиваясь исключительно политическими вопросами, Союз предпринял попытки организации собственного вооруженного подразделения, аналогичного Дружинам Святого Креста и Зеленого Знамени в Сибири. Им должен был стать т. н. Легион Святейшего Патриарха Тихона, вся деятельность которого строилась на основе объединения христианской нравственной и военной традиций. Однако данное формирование не получило поддержки со стороны Военного Ведомства, опасавшегося появления подобных, не имеющих формального статуса воинских частей, и так и не было создано.

Другой, хотя и менее многочисленной, но достаточно популярной (правда, скандального, националистического характера) организацией на Юге России стала Всероссийская Народно-Государственная партия (ВНГП) во главе с В. М. Пуришкевичем, депутатом IV Государственной Думы Н. Н. Ладомирским и графом Граббе. ВНГП составила свою программу, устав и зарегистрировалась в судебной палате. 25 июня 1919 г. в г. Кисловодске было принято программное обращение со своеобразным наименованием: «Несколько слов правды Русскому народу». Резкое обличение политики «самозваной шайки грабителей во главе с Керенским сопровождалось не менее категоричным утверждением того, что теперь «Народ Русский» «почуял всю ложь, весь обман посулов и обещаний тех, которые столкнули его с прямой, русской дороги». И хотя «русская бюрократия последних лет царствования Императора Николая II» отличалась «эгоизмом, себялюбием и дух личных благ и карьеры заглушал в ней сплошь и рядом сознание долга перед Царем и народом… тормозила экономическое, культурное и духовное развитие русского народа», однако «она не была еще преступной в корне», и ее «проступки искупались всем тем хорошим, что исходило с высоты Престола». Борьбу с революцией повела «небольшая офицерская рать, объединяя вокруг себя славное казачество и ничтожное количество верных долгу дисциплины солдат», выступила «на борьбу с гасителями русского духа, во имя защиты веры, родной земли и чистых идеалов государственности».

В скорой победе белых армий у авторов обращения не было сомнений. Гораздо более важным признавалась не вооруженная «победа над большевизмом», а послевоенное государственное устройство России. По мнению лидеров партии, главная опасность исходила не от социалистических партий, авторитет которых после провала советской политики почти исчез, а от «ни холодной, ни горячей, а духовно теплой», конъюнктурно менявшей свои политические позиции «партии народной свободы», «принявшей новое название в целях заманить к себе народные массы под флаг партии Национального Центра». Уместно отметить, что вопреки политическим тенденциям 1918–1919 гг., направленных на консолидацию партийных сил на антибольшевистской платформе и создание межпартийных и надпартийных объединений, ВНГП отстаивала свои самостоятельные политические позиции, стремясь противостоять ведущей политической партии Белого движения – кадетской. ВНГП декларировала принцип «новой» партии, которая «сумеет стать выше сословных, классовых и имущественных интересов», провозглашает лозунги «Царь, Церковь и народ» («Православие, самодержавие, народность» – в интерпретации «теории официальной народности»). «Создаваемая партия носит название народной, ибо имеет целью служить прежде всего простому народу, и называется государственной, ибо ставит задачей сохранение в целости русской государственности, корни коей подточены ядом социалистических учений»[761].

Одно из партийных собраний состоялось в Царицыне 9 августа 1919 г. Председательствовал на собрании ротмистр М. А. Деконский, секретарем был штабс-капитан А. Н. Власов, а среди участников преобладали священнослужители и военные, представители штабов и подразделений Кавказской армии: полковник Ф. Н. Адамс, поручик Ф. И. Никольский, протоиерей Иоанн Никольский, иерей Константин Каменский. Немногочисленная «инициативная группа» избрала Оргбюро, которому предстояло подготовить следующее заседание партии. 26 августа собрание состоялось в Ялте. На нем в качестве председателя выступал уже В. М. Пуришкевич, по инициативе которого был избран Главный (Центральный) Совет партии. В него вошли известные политики и общественные деятели – поэт-монархист С. С. Бехтеев, стихотворение которого «Верую» стало затем своеобразным «гимном монархистов», граф Д. М. Граббе, Л. М. Савельев (управляющий делами Главного Совета). Одновременно был утвержден состав ялтинского отдела партии. М. М. Раевский был избран членом Главного Совета, казначеем партии и председателем ялтинского отдела. ВНГП сразу же стала ориентироваться на организацию работы «разъездных агитаторов» и создание «сельских отделов», первый из которых был открыт в Байдарской волости. Обратив внимание на резолюцию IX съезда партии эсеров, призывавшую «к прекращению вооруженной борьбы с большевиками» и к «борьбе с силами Деникина и Колчака теми же средствами, что и со старым правительством», члены ВНГП определили деятельность партии эсеров как «серьезную опасность для будущего существования России».

Главкому ВСЮР была отправлена «приветственная телеграмма». Была утверждена эмблема партии: православный крест в обрамлении семи звезд и надписи «Сим победиши».

Новороссия все более включалась в орбиту влияния ВНГП. 4 октября 1919 г., аналогичный ялтинскому, был создан партийный отдел в Феодосии во главе с Е. А. Головачевым. 6 октября был создан отдел партии в Одессе, а 19 октября состоялось первое заседание немногочисленного городского отдела ВНГП. Четверо присутствовавших (М. М. Пуришкевич, И. Н. Ветров, И. Ф. Извеков, Д. И. Коротков) распределили между собой должности председателя, заместителя, управляющего делами и казначея соответственно. Однако наибольшую активность сохранял ялтинский отдел ВНГП (в его составе числились уже около 50 членов, в частности, сенатор Г. В. Глинка, князь И. А. Кропоткин).

Показательно, что в отделе состояло много представителей отдельных семей, очевидно беженцев из Центра России (Раевские, Кропоткины, Первовы, Савельевы, Логвинские и др.). В январе 1920 г. состоялось два заседания отдела, на которых обсуждалась деятельность созданного при партии Экономического общества, и были утверждены организационные решения, связанные с проведением реорганизации руководящих структур партии.

Сам Пуришкевич после проведения совещания в Одессе прибыл в Ростов-на-Дону, с намерением основать здесь отдел и приступить к изданию монархической литературы. В ноябре 1919 г. здесь вышли в свет газета «В Москву» и журнал «Благовест», названный «журналом Русской Монархической Народно-Государственной мысли». Тираж данных изданий был довольно большой – до 150–200 тысяч экземпляров. В статьях «Благовеста», большая часть которых принадлежала самому Пуришкевичу, писавшему под разными псевдонимами, продолжалась пропаганда основных положений программы ВНГП, однако со значительным уклоном в сторону антисемитизма. Особенную критику со стороны «Благовеста» вызывал Отдел пропаганды Особого Совещания.

Передовая статья в номере («Без забрала») призывала к незамедлительному определению Белым движением своего «государственного идеала», утверждая, что только в таком случае Добровольческая армия принесет «обездоленному и сирому народу… надежды на возвращение России к заветам славной старины – к Царской власти…», что следует обеспечить осуществление «национальной диктатуры», которая, в отличие от «кадетского понимания» данного термина, будет основываться не на «общественности», выраженной в резолюциях «Винаверовско-Ялтинского съезда», а в диктатуре, которая «вернула бы нас на исконный, исторический путь Государственного развития, подведя русскую рать к стенам Священного Кремля».

Такая власть по мнению руководства ВНГП персонифицировалась в «дорогом имени грядущего диктатора Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича». Данное пожелание, следует отметить, отвечало разделяемой отдельными участниками Белого движения идее «верховного возглавления» вооруженных сил Николаем Николаевичем Романовым.

«Благовест» критиковал Отдел пропаганды, а также официозный Национальный Центр, включавший в свой состав обанкротившихся кадетских «деятелей». В статье «Англия и ее политика» категорично обличались вероломство и узкокорыстный характер внешнеполитического курса Великобритании и говорилось о неизбежности будущего самостоятельного характера военной подготовки России, тогда как участие в военных союзах лишь помогает англичанам добиваться собственных целей за счет российских ресурсов.

В статье «Народ и Царь на Руси» выражалось отношение к движению декабристов, отмечалось (на примере событий 1825 г.), что любые выступления, направленные против царской власти, не могут оставаться безнаказанными, что для Российской Государственности и русского народа важно также «народное покаяние» в грехе отступничества от царской власти и «косвенного содействия цареубийцам».

В заключительной статье «Преступность защиты Учредительного Собрания» Пуришкевич предупреждал об опасности социалистического правительства для будущей России. Лидер ВНГП считал даже более приемлемым для России большевистский режим, при котором скорее наступило бы окончательное разочарование в социалистических идеях, чем власть, которая призовет к восстановлению полномочий российской Конституанты образца 1917–1918 гг. Борьба за такое Учредительное Собрание, как избранное в «дни власти Временного правительства, должна почитаться тягчайшим и глубочайшим государственным преступлением». «Большевистскую власть в России, если мы желаем спасения России», должно заменить не восстановленной «Учредилкой», а «властью беспощадного Русского диктатора, обязанностью которого явится жестоко покарать главных виновников, обративших русский народ в зверя, после чего преемником власти должен быть только Русский Царь Самодержец, руки которого уже не станут обагряться кровью», принявший бразды правления для выполнения культурных задач успокоения взбаламученной России». Следует отметить, что и здесь Пуришкевич в целом повторял политические лозунги Белого движения, высказывая идею обязательной военной («национальной») диктатуры, предшествующей окончательному решению вопроса о «форме правления» и принятию новых Основных законов Российского Государства.

Откровенно антисемитский и в значительной степени оппозиционный характер издания не мог остаться без внимания со стороны властных структур. 4 ноября 1919 г. постановлением ростовского градоначальника Беляева газета была закрыта «за национальную травлю». Не удалось выпустить и более одного номера «Благовеста». Тем не менее, деятельность ВНГП вызывала неизменный интерес со стороны многих «общественных сил» на белом Юге[762].

Привлекательный для всех недовольных «либерализмом» характер носили учредительные документы партии – ее программа и устав. Пуришкевичу удалось переиздать в Ростове несколько своих статей, выходивших еще в 1918 г., под общим заглавием «Республика или монархия?». Начинался сборник категоричным заявлением Главного Совета ВНГП: «Только Монархия может спасти Россию… только при наличии Царской власти обеспечены для России как ее Государственное единство в старых границах, исключая Польшу (примечательная оговорка. – В.Ц.), так и политическая мощь и влияние на ход исторических событий среди держав мира в грядущие годы».

Добровольческая армия объявлялась как носительница «Государственных идеалов, объединивших весь Юг», и именно ей самостоятельно предстояло объявить свое решение о будущем российской государственности: «В этой области не может быть никаких уступок ни своекорыстным попыткам «дружественных» или враждебных нам (что, впрочем, совершенно одно и то же) держав, так или иначе предрешить наш будущий Государственный строй, ни, тем более, злостным поползновениям прогоревших русских политических партий, тянущихся к власти во имя власти насаждать у нас республику, вопреки требованиям государственного разума и прямой воле русского народа… всякие заигрывания с социалистами и с кадетами всех мастей обречены на полный провал». Тем самым ВНГП сразу же позицировала себя как партия, противостоящая не только социалистическим партиям и группам, но и всем структурам, в той или иной степени близких к кадетской партии, игравшей, как отмечалось выше, ведущую роль в политической системе Белого движения.

В статьях «Монархия или республика», «Почему Россия может существовать только под властью Монархов?» Пуришкевич приводил сравнительный анализ политических систем различных европейских государств. Лидер партии обосновывал неизбежность восстановления монархии в России с точки зрения политических, национальных, религиозных и даже климатических и территориальных факторов. «Чем шире государство и чем более оно разноплеменно, тем нужнее для него монархия и тем менее оно способно быть республикой». «Монархия успевала устранять или примирять все подобные требования и порывы, – и не одной только силой, но и уравнением прав и отношений под одной властью», «на православной почве не могут процветать ни республиканский строй, ни конституционно-монархический режим». «Ввести в России представительные учреждения по трафаретам Западных образцов, а не на свой лад, значило бы отдать весь народ в кабалу ничтожному по численности богатому меньшинству, которое может посвятить себя политическому карьеризму». Таковы наиболее значимые свидетельства позиции Пуришкевича, опубликованные им в брошюрах ВНГП.

Касаясь событий 1917 г., наиболее жестко Пуришкевич критиковал политику Временного правительства во главе с Керенским («первая русская революционная охлократия – господство взбунтовавшейся петроградской толпы»), сменившего еще вполне законное правительство князя Львова, призванное «быть бессменно на посту вплоть до выполнения порученной ему задачи – созыва Учредительного Собрания». Керенский, по мнению Пуришкевича, совершил два «охлократических акта»: ликвидировал «еще уцелевшее народно-представительное учреждение – Государственную Думу четвертого созыва» и «упразднил смысл самих выборов в Учредительное Собрание», «провозгласив Россию республикой». «Раз уже была объявлена республика, то следовательно, не могло идти и речи о монархии, и поднимать вопрос о ней, разъясняя ее пользу и преимущества в предвыборных собраниях, было бы тяжким преступлением, покушением на существующий государственный строй. Народ не мог уже голосовать за сторонников и приверженцев монархии… Ему дано было право голосовать только за республиканцев».

Но и «олигархическая республика» Керенского была свергнута «вторым олигархическим переворотом», приведшим к власти большевиков. «Нелепость» Учредительного Собрания уже после октября 1917 г. становилась тем более очевидной, поскольку реальных альтернатив республиканскому строю не оставалось, но при этом защититься, сохранить свои полномочия российская Конституанта не могла: «Будь депутаты Учредительного Собрания 1917 года действительно избранниками народа, уполномоченными выразить его волю в деле устроения государства на новых началах, – неужели могла бы найтись на всем пространстве России какая бы то ни было сила, которой было бы позволено насмеяться над ними?»

Таким образом, реальной и единственно возможной для России формой правления Пуришкевич считал монархию, поскольку «в монархиях нет доступа любому лицу к верховной власти», Монарх – «не политическая партия, он стоит вне всяких партий и выше их», «он призван к власти не на срок и может не бояться за ее устойчивость». Наконец, и это самое главное, – русский народ «еще способен жить, и хочет жить, а без Царя немыслима Единая, Могучая и Неделимая Россия»[763].

Программа ВНГП провозглашала восстановление России в границах до 1914 г. Форма правления, тем не менее, не предполагала простого возвращения к довоенной «думской монархии», а предусматривала установление «Монархии с широкой децентрализацией власти». Предполагалось разделение властей: «законодательная власть в России должна принадлежать народному представительству», исполнительная власть – совету министров, а выборы в парламент – проводиться на основе профессионального, территориального и персонального признаков. Избирательное право основывалось на «минимальных цензах» («земельном» – по «минимальному земельному наделу»; «оценочном» – «по минимальному окладу жалованья» у рабочих, «минимальной сумме платимых налогов» торговцами и промышленниками, образовательном – «образование не менее начального училища», возрастном – 25 лет возраста. Национальном – избирательных прав лишались «иностранные подданные».

«Народное представительство» (Пуришкевич избегал термина «парламент») представлялось двухпалатным: Государственная Дума (нижняя палата) и Государственный Совет (верхняя палата). Госсовет состоял из «представителей от органов местных самоуправлений» (2/3 состава) и из членов, «пожизненно назначаемых Царской властью из числа лиц, известных своей административной, научной, общественной и публицистической деятельностью». Программа была ориентирована, по сути, на конституционное правление. «Народное представительство» «участвовало» в законодательной власти, причем «ни одно постановление, указ, приказ и т. п. акт», лишенный одобрения палат, не имел «силы закона». «Народное представительство» наделялось традиционными парламентскими полномочиями – законодательной инициативой, утверждением бюджета, контролем за деятельностью администрации (право запросов). А «монарху принадлежало право издания Высочайших указов по вопросам общегосударственного характера только в исключительных случаях жизни страны». Судебная власть возвращалась к принципам уставов 1864 года, полномочия мировых судов расширялись (им передавалось все делопроизводство волостных судов), хотя для занятия должности мирового судьи предполагался «специальный имущественный» и образовательный цензы.

В отдельном разделе программы говорилось о равенстве всех граждан перед законом, об упразднении цензуры, свободе слова, собраний и союзов, но при этом не допускалось иметь убеждения, «подтачивающие строй русской Государственности и Монархии», и отдельным пунктом утверждалось, что «социалистические учения всех толков признаются учениями антигосударственными», а их пропаганда приравнивалась к «государственной измене». Но «Православие, как религия господствующая и исповедуемая большинством населения России», признавалась в качестве основы для «соборной связи с Государством» (отделение Церкви от Государства исключалось).

В рамках «национально-культурной автономии» считалось целесообразным «преподавание в школах местного языка наряду с русским». Раздел «Народное воспитание и образование» гарантировал «полную автономию университетов», «организацию студенчества по корпорациям», «монополизацию Государством кинематографа как могучего рычага народного воспитания».

В области «народного здравия» предполагалось «широкое привлечение» мужских и женских монастырей к благотворительной, в частности медицинской деятельности, и даже такое специфически важное для условий «русской смуты» установление, как «широкая постановка в Империи бактериологических институтов, для своевременного снабжения народных масс… соответствующими прививками в предупреждение развития эпидемий». В «рабочем законодательстве» декларировались традиционные для программ Белого дела лозунги «8-ми часового рабочего дня для фабрично-заводских предприятий», введения «примирительных камер», государственного страхования и «всемерного содействия восстановлению предприятий, разрушенных революцией и большевиками».

В русле, присущем политическому курсу Белого дела, был составлен раздел о «местном самоуправлении и автономии». Принцип «единой, неделимой и нераздельной России» сохранялся, но при этом декларировалось образование «независимого Польского государства» («вместе с польскими землями Австрии и Германии»). Утверждалось право местного самоуправления Финляндии (Сейм), как «нераздельной части России», и «право широкого войскового самоуправления» Казачьих войск. Изменой и государственным преступлением должна была считаться «всякая попытка к раздроблению России и к выделению из ее целого искусственным путем территориального самоопределения населяющих ее народностей».

В системе местного самоуправления НГП предполагала следовать принципам политического курса Белого дела. Представительство в земстве основывалось на «минимальном цензе», без учета национальных и конфессиональных различий. Уездное земство получало в свою компетенцию «всю область местного управления, исключая полицию безопасности и благочиния», а также общегосударственные «отрасли управления». Губернские земские управы заменялись Губернским совещанием, состоявшим из избранных уездных гласных, получавших полноту управления финансами и хозяйством в рамках губернии. Однако основой самоуправления, «мелкой земской единицей», признавался «приход как единственная, исторически выросшая из быта народа, ячейка». Религиозных и национальных ограничений в приходском управлении не делалось, поскольку «по делам церковным приходской сход должен быть отдельный». Таким образом, идея приходского самоуправления, как низовой основы структуры власти, впервые высказанная во время работы Поместного Собора в 1918 г., получила дальнейшее развитие в программе уже политической организации.

В разделе о «народном образовании» подчеркивалась важность активного воздействия на просветительскую деятельность со стороны государства и Церкви: «Россия не погибнет, если школой в ней будут ведать Церковь и Государство, ибо тыл государственных завоеваний Добровольческой армии будут обеспечивать не пулеметы и штыки, а русская национальная школа, влияние коей везде и всюду сильнее тюрем и виселицы, сильнее свинца и железа!».

Отдельный раздел программы НГП отражал проблемы аграрного законодательства. Здесь отмечались, по существу, главные положения будущей земельной реформы врангелевского правительства: «Необходимо передать землю трудящемуся населению на праве полной частной собственности… в основу будущего устройства России должно быть положено поднятие производительности земли и увеличение числа и размера крестьянских хозяйств за счет государственного земельного фонда».

Данный фонд, подчеркивалось, создавался на основе «казенных, удельных, кабинетских» земель, земель Крестьянского и Дворянского банков, монастырских и городских земель, а также «помещичьих и частновладельческих угодий», которые «государство признает необходимым приобрести соответственным образом для увеличения крестьянского землепользования». «Скупка земли» «в целях перепродажи и спекуляции» категорически запрещалась.

Партия готовилась к широкой политической жизни. Ее членами могли стать как физические лица («русские подданные без различия национальности и вероисповедания»), так и «корпорации и организации всякого рода профессий». Членство разделялось на «действительное», «пропагандистское» и «почетное». Устав предусматривал «распространение и укрепление в обществе и широких слоях русского народа основных принципов партии и ее программы», прежде всего посредством широкой издательской, пропагандистской работы, а также путем «полной экономической эмансипации России от иностранного капитала» и посредством «проведения в законодательные Палаты Государства и в местные правительственные и выборные учреждения членов партии и сочувствующих».

Особое положение занимал Управляющий бюро пропаганды и агитации. Основная работа отводилась «пропагандистам» и «действительным», осуществлявшим открытие новых низовых партийных структур, проводящим широкую разъяснительную работу. При этом особым пунктом указывалось на важность открытия местными отделами «небольших лазаретов для раненых воинов-добровольцев и дешевых столовых для них же». Следовало контролировать часть местной прессы, стремясь к тому, чтобы «печать эта, ими созданная, не уклонялась бы ни в сторону квасного патриотизма, ни в сторону подыгрывания под аппетиты худших элементов общества, т. е. не проявляла бы интеллигентских и кадетских замашек». Партийный курс определялся решениями «Общего Собрания», а «непосредственное руководство» осуществлялось «Главным Советом», состоявшим из 7 человек, избираемых ежегодно Собранием (председатель избирался также на год)[764].

Таким образом, политическая программа партии не содержала непримиримых противоречий (за исключением пунктов по т. н. «еврейскому вопросу») с общеполитическим курсом Белого движения в 1919 г. Конечно, полной общности позиций по основным социально-экономическим и социокультурным позициям с ведущими политическими структурами белого Юга (ВНЦ, СГОР, СВР) быть не могло. Однако НГП разработала политическую декларацию, вполне способную привлечь многочисленных сторонников и «сочувствующих» из среды политически активной части южнорусской общественности. Что касается структуры НГП, то здесь следовало бы отметить повышенное внимание к созданию низовых отделов, то есть той части работы, которой не уделялось достаточного внимания в деятельности СВР и ВНЦ.

Среди правых организаций выделялось «Братство Животворящаго Креста», созданное в апреле 1919 г. в Екатеринодаре на основе городских приходов. Руководивший «Братством» протоиерей Владимир Востоков проповедовал актуальность восстановления монархии, защищенной «православным парламентом». Наиболее полно его программа была выражена в «сыновнем обращении» (16 мая 1919 г.) к Юго-Восточному Поместному Собору, перед которым Востоков ходатайствовал об утверждении Устава «Братства». Обличая события 1917 года, протоиерей не делал различий между февралем и октябрем: «Страна Православная головокружительно была сброшена с основ христианских, на которых выросла и знала хорошие благополучные годы, на скользкие рельсы холодного бездушного социализма и по ним безудержно покатилась в пропасть анархии, к преждевременной могиле».

Для «успокоения и возрождения России» встала необходимость широкой миссионерской, идеологической, просветительской работы. «Бороться с большевизмом совершенно успешно можно только при борьбе с причинами, его породившими, необходимо вырвать с корнем из русской почвы социалистическое дерево… Только в том случае Россия спасется от гибели, если она очнется от чада социалистических утопий и снова, как при Святейшем Патриархе Гермогене, встать твердо сумеет на православно-христианские основы жизни».

Как бы предвосхищая известное майское 1920 г. обращение генерала Врангеля, протоиерей Владимир Востоков писал: «Чуткие к страданиям Родины сыны России уже объединились в сильные добровольческие армии… но… наряду с воинским должен блеснуть и меч духовный, ярко, решительно, меч правды святой… Но кто, кроме Церковного Собора, слившего в себе нравственные силы областей, свободных от большевистской тирании, может блеснуть измученной России светлым мечом правды?» Поэтому следовало «призвать русский народ к покаянию в пролитии крови Царской, святительской и миллионов жертв из разных слоев населения в революционный период… дать надлежащую оценку принципам кровавой революции…, объяснить народу противохристианскую природу социализма, примерами из жизни выяснив его разрушение Церкви, Государства, семьи и школы… объяснить настоящий смысл интернационала, …обращающего народы в рабов международного масонского правительства… решительно и определенно позвать народ на Православные устои жизни, на которых он принципиально стоял до революции, подготовляя его к избранию Земского Собора из православных русских людей – для избрания на нем христианской власти и для выработки государственных законов, опирающихся на евангельскую правду», и наконец, «воз-венчать воинские знамена Святым Крестом и объявить по войскам зов бороться за гонимую Святую Церковь и за спасение распятой революцией России», а «всех духовных лиц, служащих и проживающих в южнорусских областях, призвать к деятельной проповеди как положительных истин христианских, так и к обличению утопий революции, социализма, коммунизма и прочего».

Как можно видеть, в намеченной программе Братства основные положения политического курса Белого дела (борьба с социализмом-«большевизмом», усиление политической роли православного духовенства, созыв Всероссийской Конституанты для решения вопросов об организации власти) не отрицались, а развивались в праворадикальном направлении, однако отнюдь не в оппозицию белой власти.

Напротив, в Уставе Братства содержались призывы к активной поддержке белых армий. Следовало – «по примеру Святого Сергия Радонежского» – способствовать «снаряжению отрядов воинов на борьбу с гонителями Веры Христовой»[765].

В характеристике взглядов монархических групп весьма примечательны оценки внутренней и внешней политики России, ее политического и международного статуса «после победы над большевизмом», данные полковником И. Патроновым, сотрудником редакции газеты «Вечернее время», бывшим активным деятелем «Союза офицеров», поддержавшим генерала Корнилова в августе 17-го. В мае 1919 г. в Новочеркасске был издан сборник его публичных докладов, озаглавленный «Причины и следствия Великой войны. 1914–1919 гг. (современные лекции для русской интеллигенции)».

В них отразилось типичное для российской общественности, отмеченное, в частности, известным русским философом Ф. А. Степуном, разочарование в радикализме Февраля 1917-го и признание монархии оптимальной формой правления. Правда, при этом говорилось и о невозможности возвращения к «старому». Патронов отмечал, что «самодержавная власть сыграла колоссальную историческую роль, создав Великую Россию», прежде всего совершив «объединение Руси и ее освобождение от татарского ига». Сложившееся в таких условиях разделение на «угнетаемых и угнетателей» оправдывалось, поскольку «угнетатели, управляя страной, в то же время спасали народ от еще большего угнетения, т. е. всеобщего и равного кулачного права, которое бывает при безвластии… над всеми стоял Самодержавный Царь, который не принадлежал ни к одному классу, имел одинаковую власть над всеми».

Наравне с Самодержавием «огромную роль в создании России» играло Православие, «важное не только как религия, объединяющая народ в одном религиозном мировоззрении, дающая всем общий идеал добра и правды, стремления к божеству, но и как главное основание духовной культуры славянства». Однако к началу ХХ столетия неограниченное самодержавное правление уже не могло выразить всех потребностей государства и общества. Система управления стала приобретать «уродливые формы», из которых наиболее опасным становился бюрократический «карьеризм», «подточивший великое государство»: «Крупные и ответственные места занимали люди не по способностям, а по связям, знакомствам или родству. На почве карьеризма выросла «Распутица» и та вакханалия частых министерских смен, при которой вопросы первостепенной государственной важности смешивались с личными и семейными и зависели от каприза». Важнейший аграрно-крестьянский вопрос так и не был разрешен. Реформа 1861 г. сделала крестьянина «свободным, но не полным собственником». «Осталось общинное хозяйство при крайне недостаточном и неравномерном распределении земель, остались старые счеты и недоразумения с барином, а главное, осталось старое вековое невежество, зверские инстинкты, раньше сдерживаемые сильной рукой, а ныне (в условиях революции. – В.Ц.) предоставленные свободному проявлению». Именно поэтому столь насущными становились реформы П. А. Столыпина: «Необходимо было самое широкое всеобщее обязательное обучение и непрерывные реформы в земельных отношениях для создания миллионов крестьян-собственников».

Реформы запоздали, бюрократические традиции укоренялись, но «все же среди служилого правительственного класса, широких масс интеллигенции и простого люда были честные, любящие свою Родину люди, которые… жертвовали личными интересами на благо Отечества. Были у нас честные министры и генералы, которые возвышали свой голос, предостерегали, жертвуя своей карьерой, была проявлена доблесть, патриотизм со стороны интеллигенции, умевшей умирать на войне впереди, а также наших солдат, оказавших великие подвиги в первые два года войны. Дурные, низкие инстинкты как бы временно стушевались перед чувством единения, которое возбуждает всякая война. Здесь, видимо, действовали незаметно остатки старых государственных устоев, привычка забывать личные интересы перед общей опасностью». Но «все эти остатки старой государственной доблести как-то быстро совершенно исчезли после революции. Самые крупные ошибки и преступления старого правительства бледнеют и стушевываются перед теми преступлениями, которые сознательно или бессознательно совершили деятели нашей революции».

Преодоление «последствий революции» предполагало продолжение реформ, начавшихся перед Первой мировой войной. Прежде всего – это установление политического строя, обоснование которому Патронов видел в «европейском опыте»: «Мы – европейское государство и потому должны пройти те же этапы государственности, какие переживала Западная Европа. Мы уже вошли в полосу конституционной монархии. Конституционная жизнь должна была развиваться. Она и развивалась, когда была прервана неожиданно подземной работой темных сил. Необходимо, значит, вернуться к восстановлению государства в виде конституционной монархии. Почему монархии, а не республики? Какой-то ученый сказал, что сущность монархии заключается в недостатке воображения у масс, которые не могут понимать иначе государства, как с одним лицом во главе. Республика с президентом основывается на той же психологии. Даже наша Совдепия олицетворяется Троцким. В Англии существует мнение, что монарх нужен, как лицо, олицетворяющее государство, стоящее выше партий, и для того, дабы на это место не было незаконных претендентов… Если мы примем еще во внимание психологию нашего народа, который в течение столетий почитал царскую власть и теперь на кровавом опыте убедился, что без царя невозможно, то этих доказательств будет вполне достаточно». Прежняя партийная жизнь становилась уже не соответствующей будущему политическому устройству: «Современную политику нельзя основывать на партийных началах. Прежних политических партий уже нет, и начинается новая перегруппировка».

Принципиально важным был вопрос о форме будущей монархии: «Мы имеем в виду, конечно, не прежнюю монархию, которая хотя и создала величие России, но в конце XIX века уже вела к ее упадку, ибо упорно отказывалась принять новые прогрессивные формы. Возврата к старому быть не может. Нельзя повернуть вспять колесо истории; да и бессмысленно было бы создавать условия, которые подготовили нашу революцию. На обломках прежней Империи должны быть созданы новые формы жизни, новые для нас, но старые как мир. Для нас, монархистов, идеалом является Английская монархия. Но пересадить ее сразу на русскую почву нельзя; для этого нужно сделаться англичанами. Такого идеала мы можем достигнуть постепенно, не ранее ста лет политического опыта и воспитания новых поколений. Все же нужно приступить к осуществлению ее».

Потенциальными противниками монархии Патронов считал только «уголовный преступный элемент, выпущенный Керенским из тюрем», «социалистических интеллигентов, которые делают на политике карьеру», «всевозможных самостийников, проповедников федерализма и всякого рода политических шарлатанов в духе Керенского», которым «безусловно выгодна Республика». К сторонникам монархии автор причислял «все многомиллионное крестьянство, рабочих и «массу интеллигенции, безусловно понявшую сущность социализма на собственной шкуре и убедившуюся, что вышло из бесконечных революций при отсутствии власти» (показательно разделение Патроновым интеллигенции на «социалистическую» и «национально мыслящую»).

Поскольку «монарх является спасительным противовесом против одурачивания темного люда различными демократическими бесчестными проходимцами, то естественно, что монархия должна быть наследственная и преемственная;

поэтому и у нас на Престоле должен находиться один из наиболее законных наследников». Монархия выгодна и «мелким инородческим народностям», которые «получат местную автономию и… будут находиться под защитой сильного государства. Поэтому не следовало опасаться того, что монархический строй может поддержать «подавляющее большинство населения». Напротив, следовало готовиться к этому. Дальнейшие рассуждения Патронова вполне вписывались в традиционную для политического курса Белого движения 1919 года схему восстановления «российской государственности»: от временной военной диктатуры – к власти нового Правителя России. «До восстановления законной монархии только диктатура может заставить замолчать политических шарлатанов и болтунов и железной рукой подавить анархию. Диктатура родилась естественным ходом событий в Сибири. Она должна быть распространена на всю Россию. Без нее не может быть восстановлено Государство. Затем, когда будет водворен порядок, подавлена анархия, когда темные массы убедятся, что грабить больше нельзя, а нужно перейти к честному труду, Россия должна стать конституционной монархией, о которой все давно мечтали и которой не достигли вследствие ошибок старого правительства, общерусского невежества и изменнически подлой работы социалистов». «Подавить восстание черни… установить диктатуру, а затем восстановить монархию в лице наиболее законного наследника. Монархия, конечно, должна быть конституционная с цензовым парламентом от всех групп населения. Или Россия будет монархия, или не будет России». Столь категоричным выводом завершалась официально изданная и ставшая достаточно популярной книга одного из бывших сподвижников Корнилова.

Небезынтересны и рассуждения автора о перспективах международного положения России после окончания Первой мировой войны. «Единственно надежным партнером» России Патронов считал Великобританию, оказывавшую белым армиям «действительно серьезную помощь, доказывая этим свою вековую государственную мудрость и предвидение». Франция хотя и утратила свое прежнее доверие после провала военного десанта в Новороссии (французская армия «похоронила свои лавры в позорном оставлении Одессы и Крыма»), неизбежно вернется к союзу с Россией. Причины сотрудничества были определены полковником достаточно точно, причем отмечались не только предпосылки будущей новой войны, но и условия возможного сближения России и Германии: «Международные отношения складываются таким образом, что на всеобщий мир нет никакой надежды. Мир – это лишь перемирие. Теперь очередь за Германией лелеять мечту о реванше. И это неизбежно. Через 20–30 лет Европа будет находиться в столь же лихорадочном состоянии вооружения, как это было перед войной 1914 года. Найдется ли новый Вильсон, который вступится за Францию и Англию? 70 мил. немцев могут раздавить 40 мил. французов раньше, чем подоспеют англичане и американцы. Но это возможно лишь в том случае, если Россия останется нейтральной. Если же конституционная Россия восстановится и быстрыми шагами пойдет вперед по пути культурного развития, если она будет по-прежнему находиться в тесном союзе с Францией, то последней не угрожает никакая опасность». «Если нынешние правители Франции – великие вожди, то они должны добиваться во что бы то ни стало самого скорого восстановления России в ее прежних границах, за исключением разве только одной Польши. Этого требуют и финансовые соображения. Россия выполнит свои финансовые обязательства, если будет восстановлена и сильна. Если союзники этого не поймут, или по каким-нибудь более выгодным соображениям оставят нас на произвол судьбы, на дальнейшее разорение большевизму, тогда мы, униженные и оскорбленные, обретем друга в несчастии в лице Германии. И тогда мы станем врагами Франции. Никакой Вильсон, ни Англия не помирят нас».

Примечательно суждение Патронова о проблемах зависимости от «союзников»: «Выгодным для союзников было бы разделить Россию на сферы влияния, прекратив ее самостоятельное существование и эксплуатируя, как колонию. Но это – неосуществимо. Колония эта потребует большое количество войск для своей оккупации и постоянной борьбы с восстающими инсургентами; самое же главное – невозможно разделить полюбовно сферы влияния между Америкой, Англией и Францией». Поэтому «наш союз с Англией и Францией обеспечен взаимными выгодами. Россия не морская и не колониальная держава; поэтому никаких спорных вопросов с обеими странами у нее быть не может. Богатства России неисчислимы. Прямой интерес союзников – помочь нам в эксплуатации их, не пустив немцев».

Патронов не питал иллюзий в отношении САСШ и планов Вильсона применительно к известным «14 пунктам» американского президента. «Мы не найдем ни одного пункта, который был бы невыгоден для Америки. Выгодность же их для европейских держав весьма сомнительна… В «Лиге народов» Вильсона положен новый принцип: Государство – это торговое предприятие, акционерная кампания, которая управляет частью мирового рынка, первенство на котором принадлежит крупным фирмам, легко выдерживающим всякую конкуренцию. Проектируемый союз народов будут возглавлять Америка, Франция и Англия, а главным образом – первая… Но в лице Америки мы имеем определенно настроенную враждебно к нам страну… Проект Вильсона есть не что иное, как великая мировая ложь, в которой под красивыми фразами о всеобщем братстве, разоружении и пр. скрывается самый сухой эгоизм и холодный политический расчет. Державам – победительницам войны в будущем действительно не нужны, ибо господство уже достигнуто. Нужно лишь держать крепко то, что захвачено. Но так ли думают побежденные? Выгоден ли им подобный союз народов?»

Реванш за поражение в войне обязательно попытается взять Германия. «В области экономической Германия, благодаря своей организованности, начинает быстро восстанавливаться, и угроза восстановленной силы Германии является главным фактором европейской политики». Славянские государства Восточной Европы обречены на взаимодействие с Россией и конфронтацию с Германией. Польша, восстановление государственности которой является «актом исторической справедливости», тем не менее «истощена войной», «раздирается постоянной враждой с Галицией» и страдает от «отсутствия твердой власти», поэтому «обречена на обычное прозябание мелких государств, идущих всегда в хвосте больших». Только «возрожденная Чехия», «которая по своей культурности, патриотизму нисколько не уступает немцам», представляет собой реального противника Германии, «которой никогда не простит многовекового немецкого владычества и будет бороться до последнего за свою самостоятельность».

Положение России поэтому неизбежно ставит ее перед дилеммой: сотрудничать с Германией или остаться в рамках традиционных связей Антанты. «Союзники» должны не допустить раздела России, добиться ее возрождения путем всемерной помощи в «борьбе с большевизмом» и восстановить достойное ее статуса положение в «семье народов».

Общий вывод, к которому подводит Патронов, – в России необходимо развивать национальное единство, здоровый национализм, при котором идея нации будет ставиться выше идеи правителя и идеи социальной, классовой борьбы. Только на этом пути возможно избежать повторения революционных потрясений, партийно-политических разногласий и социальных противоречий, приведших к событиям 1917 года[766].

Созвучные Патронову идеи укрепления «национальной власти» высказывал ближайший сотрудник В. В. Шульгина, член Совета Государственного Объединения России (СГОР) А. Савенко. В написанной им в июле 1919 г. брошюре «Национализм и государственность» (издана в серии «Союза Казачьего и Крестьянского Просвещения» № 3) он особо подчеркивал тезис: «Государство – это есть организованная нация… базой, фундаментом государственности является нация в целом и ее самодеятельность, т. е. действенный национализм. В этом заключается сущность демократизма в истинном, здоровом смысле этого слова». Подлинная демократия тождественна, а не противоположна национализму: «Демократическое начало является только одной из сторон национального начала. Классовое начало – это есть организованная совокупность всех классов, образующих данную нацию. Государство национальное – это то же, что государство демократическое, ибо государство – это организованная нация, а организованность нации знаменует собой прежде всего равновесие сил, образующих ее. Первым условием этого равновесия… является подчинение интересов частей интересам целого, т. е. подчинение интересов отдельных классов интересам всей нации, всего государства». Исходя из этого, Савенко почти дословно повторял оценки Струве «просвещенного национализма» и путей «преодоления второй Русской Смуты»: «Спасение России придет только тогда, когда опять будет найдено равновесие сил, образующих в совокупности своей нацию. Только отказ от классовой борьбы, которая всегда деморализует нацию, разрушает государство, губит народное богатство и поражает интересы всех классов, может привести к установлению этого равновесия… Именно по этому пути 300 лет назад, в эпоху распада Русского государства, аналогичного нынешнему распаду, пошли представители патриотических кругов русского общества, объединенные лозунгом, ярко сформулированным Мининым. Призыв последнего жертвовать всем для спасения Отечества был призывом к отречению от побуждений личного и классового эгоизма и к национальному объединению. По тому же пути полного отречения от классовых интересов и устремлений и служения интересам всей нации, которая одна может поднять на свои плечи и удержать бремя государственного строительства, идут современные наши Минины – создатели и вожди Добровольческой Армии»[767].

Если Патронова и Савенко можно было считать выразителями идей европейской монархии парламентарного типа, то А. Суворина, выпустившего в начале 1919 г. книгу «Поход Корнилова», уместно было признать сторонником монархической формы власти, опиравшейся на исторические национальные особенности, но модернизированной под влиянием послереволюционных условий. По мнению сподвижника Корнилова, участника «Ледяного похода», в России отсутствовали необходимые условия для восстановления прежней формы монархии.

Не было тех, кто был бы готов занять Престол при наличии разбитой вертикали власти («самого монарха не окажется», «никто не захочет быть монархом»). Общественные настроения были таковы, что говорить о новом самодержце мог лишь тот, кто желал восстановления власти прежней «жадной оравы дворцовых тунеядцев».

Но и республиканский строй не соответствовал российским географическим, национальным и экономическим условиям. Вообще, классические монархии, как и республики, имели неустранимые достоинства и недостатки: «Республика дает выражение лишь коллективности народных масс. Личность представлена в ней с таким недоверием, что даже президенту доверие отпускается только на срок 4–7 лет». Тогда как «монархия дает полноту выражения личности монарха, но коллективная личность народа в ней заподозрена и с трудом выбирается на достаточно властное место». Велик и «риск личной бесталанности» и «нелепицы наследственности».

Оптимальный вариант организации власти Суворин усматривал в оригинальном синтезе: «монархическая республика» или «республиканская монархия». Он считал, что подобного рода сочетание уже имело место в русской истории: в «Великом Новгороде» и «древнем Пскове», удачно объединивших личное и коллегиальное правление в формуле «Вече и Князь». Он не принимал популярную в 1917–1922 гг. историческую параллель со «Смутным временем» начала XVII века, завершенным Соборной присягой новой династии Романовых, и обращался к «Смуте» 862 г., когда новгородцы, ослабленные междоусобицами, «призвали» единоличного правителя – Рюрика, но ограничили его власть вечевым строем. «Новгородско-псковская», «чисто русская схема государственной власти» представляла замечательный сплав воинской доблести, выдающихся личных качеств князя, и обязательного, деятельного участия горожан, непременного соучастия в управлении представителей Церкви (архиепископа).

Наилучшая модель управления будет такова: «Вече общин (областей, городов и разных групп населения) с посадником, избираемым на 4–7 лет, и Великий Атаман, утверждаемый народом пожизненно. Великий Атаман должен быть яркой моральной личностью в делах военных и политических, вышедшим из масс на первое место на самих глазах народа… Великий Атаман будет иметь прерогативу конфирмации смертных приговоров (без смертной казни не может держаться столь огромная и пестрая держава, как народовластная Россия) и иметь решающий голос в делах военных и совещательный в вопросах мира и войны (внешней политики. – В.Ц.)».

Власть Атамана хотя и станет пожизненной, но он обязан будет «предложить народу своего заместителя». Великий Атаман фактически становится монархом, хотя его власть и не является наследственной. Он, в первую очередь, яркая личность, национальный герой, символ возрождающейся Единой России. Это военный лидер, «который на поле брани окреп в борьбе за право и самостоятельность своего народа». Не случайно Суворин полагал, что «Первым Великим Атаманом был бы, конечно, Корнилов, если бы судьба ему дала довести Россию до Учредительного Собрания, и им будет тот диктатор, который за Корнилова исполнит эту великую задачу». Таким же лидером в России мог стать генерал Скобелев, а из популярных в 1919 г. британских военных лидеров Суворин выделял Веллингтона и Китченера.

Весьма важной представлялась разработанная «схема» восстановления власти на период 1918–1923 гг. Военный диктатор, который закончит гражданскую войну и «свергнет большевизм», «установит в стране авторитет центра и правильное общее сообщение внутри государства. Благодаря этому придет в равновесие жизнь на местах и тогда наступит время для Учредительного Собрания». Акт о его созыве должен утвердить «первый диктатор». В свою очередь функции Всероссийской Конституанты будут сведены, по замыслу Суворина, лишь к утверждению военного диктатора Великим Атаманом, коль скоро он уже «выбран Высшим Произволением». Династический принцип заменится принципом персональной преемственности, обеспечивающей эволюционное развитие политического курса, а также гарантирующей от «риска наследственности» и «борьбы за Престол» среди Царствующего Дома.

Другой основой высшей власти становилось «Вече городов», дополненное специальным представительством университетов, приходов, профессий и занятий, торговли и промышленности, и политических партий». Обращение к общественной инициативе создавало другую опасность – излишнюю степень свободы, грозившую анархией («угождение свободе» приводит к «произволу и деспотии каждого недоумка»). Так как выборное начало уже нельзя было игнорировать, Суворин не отрицал «четыреххвостки», но считал необходимым заменить известную формулу «свобода, равенство, братство», формулой «совесть, честь и разум», а ко «всеобщему, равному, тайному и прямому» избирательному праву добавить еще один элемент – «сознательное».

Его оценка выборов повторяла мнения военных и политиков Белого дела. Прямые выборы допускались только в городах, где «каждый избиратель будет иметь возможность знать действительно подробно и хорошо личность и свойства избираемого им». В деревнях и селах прямое избирательное право заменялось «ступенчатым» (по одному выборщику от каждых 40 дворов на волостные собрания, затем «выборы новых выборщиков» на уездные и губернские собрания, избирающие уже депутатов Всероссийского Собрания).

Критика изъянов введенной в 1917 г. избирательной системы также повторяла известные тезисы белых правоведов. Выборы по партийным спискам на пропорциональной основе приводили к тому, что в представительные органы попадали не «дельные», «деловые, истинно общественные люди», а «партийные силачи», отличающиеся «триумфами в словесных сшибках своих партийных муравейников», «партийные содержатели». Необходим переход к выборам на основе низовых структур общественной самоорганизации, в частности – «домовых общин». «Для передачи наших городов самому населению из рук и из-под опеки и командования политических партий есть прямой путь – выбор гласных от домовых общин, т. е. общин, составляемых и ведомых жильцами каждого отдельного дома для решения всех вопросов общего хозяйства этого дома». Прямые выборы в данном случае также нежелательны. Вместо них каждые 40 домов избирают в городскую думу одного гласного, который и после выборов сохранит тесную связь со своими избирателями.

Кроме того, следует укрепить деловое, беспартийное представительство: «Должно прибавить к гласным от домовых общин известное количество представителей от приходов (всех исповеданий), науки, кооперативов, профессиональных и рабочих союзов, торговли и промышленности и т. д.». Как и многие участники Белого движения, Суворин особое внимание уделял перспективам самоуправления на основе церковных приходов. Как на Руси слова «Святая София» и «Великий Новгород» были нераздельны, а в древнем Пскове самой надежной во всех спорных делах считалась крестоцеловальная клятва; как в современной Суворину Англии «приходы играли огромную роль во всей бытовой жизни населения» и «служили основой и школой для жизни политической», так и в будущей России местное самоуправление позволило бы «связать религиозную и политическую жизнь русского народа до полной сплоченности». Рост общественной сознательности усиливал бы политическую активность и создавал предпосылки для строительства гражданского общества и дальнейшей демократизации избирательного права: «Чем более будут развиты в стране печать и всякие общественные организации, тем меньше ступеней должно быть в выборах… когда каждый гражданин будет читать ежедневно большую политическую газету и состоять членом не менее, как в одном кооперативе, – тогда пусть и политические общенародные выборы станут прямые».

Суворин оптимистично оценивал перспективы именно такой формы правления, как «монархическая республика», ссылаясь при этом на уже имеющийся опыт организации власти в казачьих областях. По его мнению, сложившаяся на Дону и Кубани система управления, при которой верховная власть хотя и принадлежит Атаману, но его права ограничены Войсковым Кругом, Краевой Радой (аналогами новгородского вече) подтверждает правоту формулы – «Вече Общин и Великий Атаман». Опыт казачьего самоуправления распространится потом на всю Россию. Им также обосновывалась идея диктатуры как предварительного и обязательного условия установления «монархической республики». Добровольческой армии «в ближайшее время фактически предстоит, пускай и временно, стать носительницей государственной власти в России». Армия обязана выдвинуть военного диктатора, единоличная власть которого обеспечит становление Российской монархическо-республиканской Государственности[768].

Наряду с политическими партиями, среди официозных органов печати, среди отдельных «идеологов монархизма», на белом Юге заметную роль играли и неформальные группы. Как и в белой Сибири (салон супруги генерала Гришина-Алмазова), встречи и обсуждения различных военно-политических вопросов в неофициальных кругах могли иметь не меньшее значение, чем деятельность официальных структур. В Новороссийске, в Кисловодске и Пятигорске большой известностью пользовался салон графини С. А. Игнатьевой. По сведениям Особого отдела Военного управления (донесение полковника Мергина от 18 июля 1919 г.), «у нее постоянно собирается избранное общество противников Добрармии из числа бывшей придворной аристократии», в которое «графиня вовлекла значительное число английских офицеров» (из числа членов военной миссии и торговых делегаций). Встречи с руководителями Особого Совещания – генералами Лукомским и Драгомировым – оставили у графини «невыгодные впечатления и разочарование в высших представителях Добрармии»[769]. В конце 1919 – начале 1920 г. правые структуры проявляли активное участие в полулегальных действиях, направленных против, как считалось, «либеральной политики» Особого Совещания. Наряду с деятелями СГОРа (Струве, Кривошеин) правые стремились способствовать росту популярности генерала Врангеля, которого считали не только «заменой» Деникина в должности Главкома ВСЮР, но и убежденным монархистом. Однако катастрофически сужавшаяся территория, контролируемая ВСЮР, уменьшала и возможности для организационной деятельности монархических организаций. Заметной потерей для правых сил стала также кончина лидера НГП Пуришкевича в феврале 1920 г. в Новороссийске.

Нельзя утверждать, что надежды и предвидения правых полностью оправдались в белом Крыму в 1920 г. Несмотря на очевидное преобладание «антика-детских настроений», монархисты не стали главной общественно-политической силой, влияющей на эволюцию политического курса новой власти. Проведение «правой политики правыми руками» оказалось невозможным. Определенно промонархические симпатии выражали т. н. ялтинские деятели – участники Совещания государственных и общественных деятелей.

В марте 1920 г. ялтинским Совещанием был поддержан проект (авторство, очевидно, принадлежало бывшему главе УВД Особого Совещания, сенатору Н. Н. Чебышеву) проведения военно-политических преобразований, призванных обеспечить стабильность в Крыму, избежать повторения «ошибок деникинского правления».

В проекте подчеркивались невозможность военной победы над «большевизмом» при отсутствии «организованной работы в тылу», необходимость «внедрения в широкие народные массы государственной идеи, утраченной этими массами в период революции». Деникин и Особое Совещание, – отмечалось в проекте, – совершили ошибку, во многом типичную для белых правительств в 1919 г.: занялись государственным строительством без учета кратковременности своей власти. Главком ВСЮР «не хотел видеть простого обстоятельства, что он действует в период революции, а следовательно, его работа должна быть решительная, быстрая и революционная…; если бы он не окружил себя громоздким государственным аппаратом, который фактически был только на бумаге, а понимал, что он – краткий эпизод несущихся событий, если бы он сознавал психологию революции… то он своей печальной деятельностью не довел бы страну до переживаемого ныне положения».

Поскольку «работа государственного строительства» отсутствует, следует не только противодействовать большевизму на фронте и в тылу, но и наладить соответствующую «данному моменту и данному месту» систему управления, «использовать пребывание в Крыму для накапливания государственных и экономических сил». Однако понимание «революционности» было у авторов проекта весьма ограниченным: «Народные массы, ринувшиеся в революцию из желания жить за счет государства, полагая, что оно неисчерпаемо богато, разграбили его раньше, чем предполагали, и в данный момент находятся на повороте к чисто физиологической реакции – т. е. к желанию сохранить награбленное и быть сытыми и одетыми… Поэтому первая задача, которую должна быстро и немедленно разрешить мудрая власть, – это учет поворота народного миросозерцания и приобретение народного сочувствия и волеизъявления за счет, выражаясь грубо, его брюха». Для этого государственная власть должна ввести монополию торговли, создать товарные резервы (не избегая даже реквизиций) и обеспечить финансовую стабильность посредством введения нового курса рубля, ориентированного на национализированные товарные запасы и стоимость природных ресурсов Таврии.

Следующим актом должно стать провозглашение «революционного лозунга», способного привлечь к себе симпатии большинства населения. Таковым, по мнению авторов проекта, мог стать не абстрактный девиз «созыва Учредительного Собрания», а лозунг «Земля и Царь» (антитеза лозунгу «Земля и воля»). Он стал бы «лозунгом текущего момента государственной и национальной идеи, на основе которых начнет строиться государство». Следовало удовлетворять сугубо утилитарные общественные запросы, но при этом обеспечивать должный авторитет новой власти: «Крестьянство ищет закрепощения за собой материальных благ, приобретенных революцией, а таковыми является в черноземных губерниях земля. Но необходимо, чтобы закрепощение земли исходило от авторитетной власти, а таковой в глазах крестьянства никогда не будет иная власть кроме законной, то есть Царской… Вот этот лозунг «Земля и Царь» должен быть выдвинут немедленно по приведении в порядок экономической разрухи… И Манифест а не указ о земле, исходящий от представителя Императорской Фамилии, наиболее популярного (Великий Князь Николай Николаевич) и прибывшего к этому времени в Крым, даст власти ту опору, с которой она сможет уже оперировать. Для защиты своей земли и Царя крестьянство даст необходимых солдат».

В проекте ялтинского Совещания отмечались характерные для рубежа 1919/20 г. причины неудач Белого дела так, как это понимали те, кто был «близок к власти». Проект своеобразно обосновывал «левую политику правыми руками», в частности, ее основу – земельную реформу, но при этом ориентировался на неизбежное ее проведение в рамках провозглашенного монархического лозунга. Необходимо любой ценой удержать Крым, добиться международного признания, «ибо если мы утратим этот клочок собственной территории, то к моменту эволюционной гибели большевизма положение Европы может настолько измениться, что Россия надолго будет сведена в границы Московского государства начала XVII в.». Предполагалось немедленно «установить негласную связь с Германией и малыми государствами», «использовать союзников до последней степени» и, что самое важное, – сохранить единство Белого движения: «организовать связь с остатками различных русских армий и организаций за границей», осуществив «возможное их объединение».

Смена политического курса требовала смены власти. Структура управления неизбежно приводила к диктатуре. Но «диктатора нельзя назначить. Им можно только сделаться». Диктатору, обладающему полнотой государственной власти, должен быть непосредственно подчинен «начальник кабинета», а сам «кабинет» – состоять из военно-морского, гражданского, политического отделений и отделения финансов и снабжений. Судебная власть, согласно проекту, была представлена «военно-полевой судебно-следственной комиссией по борьбе с преступлениями по должности, саботажем и спекуляцией». Нужны были и новые исполнители, при подборе которых следовало «отойти от анахронического принципа – искать государственных работников или в среде изношенных и потерявших себя остатков бюрократической завали, или в среде так называемых патентованных «общественных» деятелей, уже не раз провалившихся в государственной работе». Требовалось «сильной рукой двинуть способных и талантливых людей, независимо от их стажа, возраста, национальности и политических взглядов, а если угодно, то и условий морали. Даже умного вора можно заставить честно и продуктивно работать, так как он сразу поймет, что пора потворства грабежу и разбою прошла, а если он ошибется, то эта ошибка будет для него роковой».

Насущно был необходим «легкий и подвижный аппарат»: «Вся власть должна быть смещена и заменена новой». «Громоздкий и недействительный законодательный, высший административный и судебно-следственный аппарат генерала Деникина, существующий только на бумаге», уже не соответствовал требованиям времени. Получилось так, что «мы взяли от большевиков худшее – развал и убийство, а лучшее, состоящее в умелом использовании людей и беспощадной каре за преступления по должности, мы до сих пор не использовали». Помимо существенного сокращения аппарата предлагалось ликвидировать контрразведывательные отделения, ввести жесткий контроль за деятельностью чиновников, добиться максимально суровых наказаний за нарушения законности. Предлагалось провести в Крыму «немедленную мобилизацию всех юристов», но в то же время – расширить полномочия военно-полевых судов, подчинив их непосредственно диктатору, наделенному правами конфирмации приговоров[770].

О росте монархических симпатий среди немалой части офицерства и «общественности» в 1920 г. свидетельствовала, в частности, докладная записка, поданная генералу Врангелю возвратившимся из командировки в Сибирь генералом от инфантерии В. Е. Флугом (20 января 1920 г.) и поддержанная позднее Ялтинским Совещанием. В ней также говорилось о важности «поднять забрало» в плане политических предпочтений Белого дела и признавалась, наконец, своевременность точки зрения, высказанной Пуришкевичем еще в 1919 г.: идти «без забрала», без маскировки за неопределенными лозунгами «непредрешения» должна, в первую очередь, армия. Вновь, как и в 1918 г., в качестве потенциального «вождя» обновленного Белого движения представлялся бывший Верховный Главнокомандующий Российской Императорской Армии Великий Князь Николай Николаевич.

Записка Флуга начиналась с объяснения причин, по которым «деникинский период» завершился неудачей. В частности, отмечался глубокий моральный кризис, который привел к тому, что «бывшая «Священная дружина» 1917 года обратилась в наемное войско, в «армию ландскнехтов… в массе утратившую идеалы, утопавшую в винных парах и смотрящая на войну, как на средство обогащения». Генерал утверждал: «Власть, которой больше не верят, не может быть властью твердой, а палка – плохое средство для привлечения воинов на фронт. Надо дать новые лозунги, которые могли бы вдохновить на новую борьбу». По мнению Флуга, «таким лозунгом, способным вдохновить, может быть только монархическая идея. Опыт всего послереволюционного времени показывает, что во взбаламученном море, которое представляет – и еще долго будет представлять – Россия, никакая власть не получит общего признания, кроме старой Царской власти. Только безнадежно поврежденные в уме люди, как социалисты разных толков, могут вообразить, что пресловутое «Учредительное Собрание», если даже допустить, что технически оно может состояться, будет в состоянии установить власть, которой все подчинится».

Критика важнейшего для политической программы Белого движения лозунга велась Флугом по двум направлениям. Во-первых, как считал генерал, Учредительное Собрание не может заставить считаться с принятыми им решениями, поскольку для этого нужна армия, а «никакая армия в России в учредилку не верит». Во-вторых, «рассчитывать на то, что Учредительное Собрание установит в России монархический образ правления, тоже не приходится, т. к. при культурном уровне нашего народа деятели типа Авксентьевых, Черновых и т. п., которым восстановление монархии не по нутру, при выборах в Собрание всегда сумеют сфальсифицировать волю народа».

Поэтому Флуг исходил из того, что «монархия может установиться только путем провозглашения ее армией, совместно с частью населения, например, какого-нибудь значительного города, как Киев, Москва и т. п. Если высшая военная власть, борющаяся против большевиков, честно откроет свое забрало, объявив армии и населению занятого края, что, убедившись в тщете всех усилий к установлению какой-то выборной верховной власти для нашего Отечества, она целью своих стремлений ставит впредь восстановление на Всероссийском Престоле Династии, в свое время возглавлявшей Россию и свергнутой шайкой изменников и безумцев в 1917 г…Лозунг этот будет встречен с восторгом лучшей частью армии и найдет полное сочувствие и поддержку среди всех государственно мыслящих элементов народа».

В данном случае генерал в какой-то степени предвосхитил принципиальные решения Приамурского Земского Собора и аргументировал доводы защитников монархии, убежденных, что «народный суверенитет» (и способ его выражения посредством Конституанты) сам по себе еще не гарантирует правильности политико-правового курса Белого движения. Для усиления воздействия монархических лозунгов следовало, по мнению генерала, добиться их общественной поддержки при помощи создания специальной организации. Следовало бы, к примеру, «организовать Общество или Братство, которое, объединив первоначально наиболее идейных представителей военной среды, постепенно втянуло бы в себя и ассимилировало остальную массу армии (аналог монархической организации в отряде полковника М. Г. Дроздовского летом 1918 г. – В.Ц.). Такое общество, наподобие немецкого Tugendbunda, возродившего Пруссию после погрома 1806–1807 гг., могло бы сыграть огромную роль в деле очищения Добрармии от тех гнойников, которые наросли на ее теле за последние полтора года. Но чтобы это братство было жизнеспособно, не следует стремиться придать ему религиозный или узкоаскетический характер.

В основу его вообще должно быть положено служение в известном смысле добродетели, но оставаясь на реальной почве и без произнесения каких-либо монашеских обетов». Принципиально важным условием должно стать покаяние за участие в событиях 1917 г., причем искупление «делом» должно было продемонстрировать крайнюю непримиримость в противостоянии советской власти. «Нравственный перелом вступающих в братство должен произойти путем сознания доли своей вины в событиях, потрясших Россию в 1917 году, и горячего желания покаяться в нарушении верности своему Государю и в предании Его в руки мятежников и палачей и искупить свое преступление перед своим Монархом принесением торжественной клятвы впредь биться с врагами Государя и России до восстановления Престола или честной смерти в бою. Никакой эвакуации в чужие страны члены Братства не признают: если бы даже они были приперты врагами к морю, они обещают биться до последнего, принимая в этом случае смерть как искупление за нарушение верности Государю, преданному в руки насильников и палачей». Для членов Братства предполагалось введение специального шеврона: над добровольческим трехцветным «углом» из «национальных» цветов предполагалось нашивать «угол» из «романовских» цветов, увенчанный короной. Впрочем, Флуг предполагал, что в условиях отсутствия сведений, подтверждающих сохранение жизни Царской Семьи, и учитывая специфику переживаемого момента, слова присяги «о восстановлении Престола» можно заменить «клятвой на верность Единой и Неделимой России». Но в любом случае «вступительная часть – выражение раскаяния в нарушении верности Государю, как содержащее в себе побуждение для поиска новых путей нравственного обновления, – должна быть сохранена без изменения»[771].

В обосновании монархической идеологии в 1920 г. в Крыму заметное влияние оказывало православное духовенство. Те же тенденции намечались и в Зарубежье. Так, например, по воспоминаниям М. С. Маргулиеса, большую популярность в Париже имели выступления архимандрита Сергия. В дневниковой записи от 30 сентября 1920 г. Маргулиес отметил основные тезисы докладов архимандрита: «Сам он против признания Учредительного Собрания, поскольку «Библия против Учредительного Собрания», не дело народа обсуждать, что ему нужно – монархия или республика». Затрагивались вопросы Престолонаследия: «Николай II отрекся от Престола под влиянием физического принуждения, отказ его за Алексея незаконен; но оба они убиты. Отказ Михаила также вынужден обстоятельствами, и, будь он жив – он законный наследник. Кроме него законные кандидаты Дмитрий Павлович и Андрей Владимирович, хотя Владимировичи из-за лютеранства их матери – под сомнением с точки зрения легитимистов». Отмечались принципиально важные позиции: «Монархия никаким законным актом не уничтожена. За революцией не признается правотворческого начала. Народное Собрание надо созвать, но без учредительных прав, созвать только для того, чтобы наметить лицо монарха». Тем самым идеи Конституанты по существу сводились исключительно к уже принятому решению о форме правления[772].

Откровенные монархические настроения выражались во время проведения «дней покаяния» в Крыму 12–14 сентября 1920 г. С санкции ВВЦУ и по личному указанию епископа Вениамина к этим дням было составлено особое «Послание Временного высшего Церковного Управления на Юго-Востоке России Православному русскому народу», распечатанное в форме листовок, распространявшихся по городам Крыма и на фронте. Его автором был известный русский философ С. Н. Булгаков, рукоположенный в сан священника в июне 1918 г. По воспоминаниям епископа Вениамина, в «Послании» среди разных наших грехов поминалось и об убийстве Царской Семьи с невинными детьми. Эти три дня в городе Севастополе денно и нощно – например во Владимирском соборе на горе – шли богослужения и исповеди. А на праздник Воздвижения Креста Господня причащались. Настроение было молитвенно покаянным»[773].

Содержание «Послания» было емким и достаточно красноречивым. В нем перечислялись четыре «великих» греховных деяния, в которых должны были покаяться все православные верующие. Первый грех – «забвение Бога» и принятие революционных идей, которые привели к торжеству «царства зверя», «державы антихриста». Обличением событий февраля – марта 1917 г. звучало описание второго греха: «мятежники сознательно восстали против законной Богоустановленной власти и совершили клятвопреступление, нарушив присягу на верность, данную своему Царю». Третьим греховным деянием названо участие в расколе общества, в классовых конфликтах, в «богопротивной и злобной партийности». Четвертый грех заключался в участии в политике советской власти, в земельном «черном переделе». Завершалось «Послание» упованием на поддержку белой власти: «Господи! Сокруши силу вражию и освободи народ твой от злых насильников. Укрепи оружие Христолюбивого воинства и даруй победу над врагами Креста Христова. Воссоедини всех нас и исторгни семена междоусобия».

Однако по оценке бывшего в эти дни в Крыму Маклакова, «Послание» воспринималось «как доказательство явного сочувствия монархической реставрации, хотя это прямо и не говорилось». По его словам, «это было до такой степени ясно, что немедленно по всему городу разнеслись слухи, что после этих трех дней покаяния откуда-то вывезут какого-то Великого Князя, который и посажен будет на Престол. Слухи об этом ходили самые упорные, и никаким опровержениям никто верить не хотел». Встретившись с Булгаковым, Маклаков отметил совершенно очевидные «тенденции» «реакционной опасности», характерные в Крыму для многих «представителей интеллигенции».

«В области политической Булгаков против даже парламентарной монархии, он хотел бы просто возвращения к самодержавию; он признает, что никаких шансов на успех нет, но так как он не политик и не тактик, он проповедник, то этот вопрос об успехе его не касается». Показательной была реакция Врангеля. Маклаков «говорил с Врангелем об опасностях, которые представляют подобного рода проповеди. Он не только со мной не спорил, но сейчас же со всем согласился, согласился в том, что вообще проповеди духовенства принимают уродливую форму». Главком «запретил печатать в газетах послания этих епископов», но он не мог «запретить своей властью чтение проповедей и вообще цензуру пастырских обращений». Таким образом Правитель Юга России хотя и запретил публикацию «Послания» в печати, не смог (а, возможно, и не стремился к этому) запретить его чтение с амвонов, в форме церковной проповеди, роль которой в те дни была весьма значительной. Показательно, что именно в сентябре 1920 г. произошел и скандальный «инцидент с А. И. Гучковым», когда прибывшего в Крым для участия в работе Финансово-экономического Совещания бывшего военного министра Временного правительства ударил по лицу ротмистр Баранов, представившийся «монархистом», мстившим за участие Гучкова в отречении Государя и в развале армии. Военно-полевой суд, назначенный над офицером, ограничился приговором об административном аресте, хотя Врангель лично извинился перед бывшим военным министром.

Идеи покаянного «Послания» Булгакова способствовали обвинениям его в антисемитизме, якобы распространявшемся в Крыму. Маклаков отметил, что «самый опасный вид антисемитизма», – который, по его мнению, выражал отец Сергий.

В действительности явных погромных заявлений текст, написанный Булгаковым, не содержал. Однако, к сожалению, монархические симпатии все чаще ассоциировались с антисемитизмом, что, безусловно, негативно сказывалось на признании монархической идеологии единственно возможной доминантой в политическом курсе Белого движения[774].

Крым 1920 года показателен как пример все более определенного озвучивания идеологии восстановления монархии, хотя данная оценка еще не имела официального признания большинством военно-политического руководства. Но происходила уже явная эволюция политического курса Белого дела. Зародившись в постреволюционный период, пройдя через политические споры и колебания 1918–1919 гг., монархическая идея перешла впоследствии в Зарубежье, став основой создания политической платформы Рейенгалльского съезда. С сентября 1920 г. в Берлине стал издаваться журнал «Двуглавый орел», в первом номере которого приводилась характеристика тех политических перспектив, которые, по мнению монархистов, уже оказавшихся в эмиграции, следовало осуществить новой белой власти. Примечательна была также краткая история монархического движения с февраля 1917 года, помещенная в передовой статье. Многие из данных еще в 1920 г. характеристик стали хрестоматийными в оценках событий «русской Смуты» в последующей монархической литературе и публицистике. «Преступная слабость одних, преступная измена других превратили солдатский бунт в мировую революцию. Государственная Дума в лице своих заправил возглавила злодеяние. Оклеветанный своими близкими, преданный своими генералами, Император был взят в плен и томился в заточении. Народ безмолвствовал. Наконец добившаяся своих заветных чаяний «общественность» творила шабаш над телом загубленного государства… Эти маленькие люди не понимали, что взбунтовавшиеся против Царя генералы потеряли всякое право на послушание солдат. Солдаты отвергли всякую дисциплину, всякое начальство и разбегались по домам… Среди беснований революции одиноко стояли монархисты. По-прежнему оставались они верными своему законному Императору, а изданный от Его Имени акт отречения признавали ничтожным, ибо акт исходил из неволи и не был законным манифестом Императора».

Характерно оправдание политической пассивности монархистов в «контрреволюционном движении»: «Царь полагал спасение России в продолжении войны, в соблюдении договоров, заключенных с «союзниками», в недопущении внутренней междоусобицы. Надеясь спасти Россию, Царь запретил монархистам поднимать борьбу, пока не кончится война с Германией. Оплеванные, отверженные обезумевшей толпой, молча умирали монархисты – одни на фронте, другие дома под пулями наемных убийц и палачей революции. Они молчали, ибо каждую неосторожную попытку их к действию революция выместила бы на Царственных заложниках, находившихся в руках врагов России… Монархисты молчали и потому, что с объявлением всех свобод революция… разгромила все правые газеты, все правые издательства, а виднейших монархистов посадила в тюрьмы… Монархисты молчали и в ту пору, когда на отвоевание России двигались белые армии, а новоявленные спасатели Колчак, Деникин, Юденич под давлением все тех же «союзников» упражняли себя в тылу всевозможными демократическими и социалистическими опытами на еще живом теле России. Безнадежные говоруны и краснобаи, которые так позорно провалились со своей… революцией со всеми ее свободами и демократиями, которые всесветно обнаружили крайнее непонимание и незнание своего народа, свою абсолютную неспособность управлять, вообще, полную свою никчемность, вся эта «общественность» тучей устремилась в штабы, тыловые учреждения и гражданские управления белых армий и дружными усилиями превращала Возрождение России в возрождение Керенщины. Бороться с этой летучей «общественностью» – значило бороться с белыми генералами, значило бороться с дававшими белым армиям средства борьбы «союзниками», значило мешать успеху противобольшевистских сил. Монархисты молчали и молча умирали в строю белых войск.

Тяжела была доля наших воинов: они бились и умирали, видя и сознавая, что вредные для Русского дела люди идут сзади белых войск и вместо желанного исцеления несут в народ все ту же революционную отраву. Но превыше всего любя свою Родину, памятуя жертвенный пример своего Царя, с горячей верой в то, что однажды все же воззреет над Россией Царственный Двуглавый Орел, бились и будут биться монархисты со злодеями и погубителями Русского Государства. Революционный круг начинает смыкаться, дальнейшее углубление революции уже невозможно, следующим этапом может быть только анархия и хаос… а затем Слово Божие снова озарит русский хаос и возродится с новой удесятеренной мощью все тот же исторический вековечный государственный строй, без которого России не быть. Теперь, на пороге грядущих событий, монархисты считают долгом возвысить свой голос».

Что же нужно было сделать для спасения последних центров Белого дела? Анонимный автор передовой статьи призывал «революционеров всех мастей и кличек»: «Признайте же, наконец, что с той минуты, как не стало в России законного Царя, не стало и закона. Признайте, что все ваши попытки заменить Царскую власть иными властями, привели лишь к тому, что, вырвав Россию из рук единого законного Царя, Царя доброго, христианского, вы бросили злосчастный народ наш в когти целой сотне царей, царей злобных, христианоненавистников, мучителей и человекоистребителей… Мы, монархисты, горячо верим в то, что больная Родина наша скоро осилит свой тяжелый большевистский недуг и вместо демократической погибели, с новыми силами, воспрянет и быстрыми шагами с Царем во главе двинется вперед по пути мощного развития духовных и телесных сил народных. Мы, монархисты, знаем, что Русский народ уже ждет Царя – и Царь будет на Руси»[775].

В первом номере ставшего вскоре наиболее популярным монархического журнала было опубликовано также известное апрельское интервью с Врангелем («Мы в осажденной крепости»). Немалый объем занимали также публикации, отражавшие положение в белом Забайкалье, а также желательность восстановления сотрудничества с Германией (в контексте геополитических перспектив «Двуглавый орел» утверждал, что, поскольку «время падения большевиков и восстановления легитимной монархии близко», то «упорной поддержкой большевиков самого большего, чего может достигнуть Германия, – это возбудить против себя неудовольствие русских широких монархических масс и потерять тот приоритет по отношению к державам Согласия, который она могла бы иметь в русском вопросе»). Статья «Рабы и рабовладельцы» касалась т. н. еврейского вопроса[776].

Следует помнить, что в Крыму в 1920 г. (в отличие от белого Юга 1919 г.) лишь намечалась поддержка власти со стороны надпартийных общественно-политических структур. «Поле деятельности» для них было достаточно обширное, и на нем вполне вероятным могло оказаться присутствие уже не правоцентристских и либеральных, демократических сил, подобных СВР, СГОР и ВНЦ, но представителей правой, монархической общественности. Правые вообще стали гораздо сильнее и активнее во «врангелевский период» южнорусского Белого движения. Если в «деникинско-алексеевский» и «деникинский» периоды их деятельность ограничивалась принятием резолюций, имевших существенно меньший политический вес по сравнению с аналогичными документами, например, Всероссийского Национального Центра, то при Врангеле монархисты были готовы оказать его власти необходимую поддержку, обеспечить должную степень легитимации.

В Крыму отмечался рост монархических симпатий. Так, на выборах в городскую думу Ялты большинство получили представители местных правых организаций, объединенных в вышеназванное «Совещание», а городской голова граф П. Н. Апраксин поддержал издание монархических газет «Царь-Колокол» и «Ялтинский вечер». Н. Н. Львов в статьях в газете «Великая Россия» отмечал высокий потенциал монархических идей, проводя параллель между реформами Императора Александра II и реформами Врангеля. Продолжал свою работу в Крыму и Совет Союза РНО. В конце октября Совет Союза обратился с приветствием к прибывшему в Крым французскому Верховному комиссару графу де Мартелль с приветствием по поводу фактического признания Правительства Юга России Францией и кратким изложением политических принципов, исповедуемых РНО. «Общины – собрания националистов, демократов, русских по крови и православных по вере, глубоко верящих в возрождение России, мыслящих ее светлое будущее идущим по пути права, прогресса и истинной свободы». Касаясь принципа «непредрешения» «будущего государственного строя России», Союз декларировал лишь «сплочение, усиление и возрождение Русской нации как носительницы культурных ценностей, важных для интересов всего человечества и, в особенности, славянского мира». Торжественно заявлялось, что «Союз не имеет никаких агрессивных задач в отношении национальных меньшинств, он признает в полной мере их культурные, религиозные и национальные права и интересы и борется лишь с теми деятелями из состава этих меньшинств, которые являются активными врагами русской государственности».

Следуя эволюции национального вопроса в политическом курсе Белого движения в 1920 г., Союз РНО подчеркивал, что все отдельные ветви населения России – великороссов, белороссов, украинцев, карпатороссов и казаков ряда казачьих войск (показательно выделение казаков в этнические группы. – В.Ц.) – Союз мыслит «единым народом, объединенным в единое государство на тех началах федеративного его устройства, принцип коего провозглашен нашим Правителем». Союз признавал возможность восстановления монархии через военную диктатуру, поэтому: «Безусловно доверяя своему Правителю и Главнокомандующему генералу Врангелю, глубоко веря в его энергию и талант, Союз Общин убежден, что в данное время тяжелой кровавой борьбы, когда весь Юг России представляет из себя огромный военный лагерь, нет места иной власти, как воинской и единоличной, и нет места иному отношению к ней, как беспрекословное повиновение».

В отличие от «германофильских» настроений, характерных для «берлинских монархистов» «Двуглавого орла», Союз РНО приветствовал перспективы сотрудничества с Францией: «Россия, как и Франция, – противница всякой тирании и твердо верит в великое будущее франко-русского союза… Только этот союз мог создать силу, способную победоносно провести только что пережитую мировую войну, когда удары противника на одном его фронте парировались союзными ударами на другом… неизбежным последствием единения Франции и России будет скорая гибель большевизма и образование той мощной силы, которая одна сможет поддержать политическое равновесие Европы и дать обеим союзницам экономические выгоды». Ответ Мартелля подтверждал, что «Франция неизменно верна историческим традициям франко-русского союза… искренно верит в то, что геройством и доблестью Русской армии и неутомимой работой лучших представителей русского народа Великая и Свободная Россия будет создана на основах прогресса, истинной свободы и мирного сожительства народов России»[777].

В крымских городах продолжалась деятельность «Братства Животворящаго Креста» во главе с протоиереем Владимиром Востоковым, служившим в кафедральном соборе Симферополя. Накануне «дней покаяния» им была предложена идея проведения всенародного крестного хода через весь Крым и далее – за линию фронта. Крестный ход должен был «впитывать в свои ряды всех верующих в спасение России силою Животворящаго Креста Господня», а также добиться прекращения «междоусобной брани» и перехода солдат красной армии на сторону Врангеля. План задуманного протоиереем крестного хода предполагал: «Параллельно с армией… шествовать всенародным крестным ходом, прося Русскую армию всеми ее возможностями охранять от красных безбожников крестоносное движение с хоругвями, иконами, с возженными свечами в фонарях, чтобы сими крестоносными впечатлениями возбуждать доверие и любовь населения к целям Русской армии и привлечение в ее ряды новых добровольцев – христианских патриотов».

Однако прежде поездки на фронт в Севастополе им был проведен многочисленный крестный ход на Графскую пристань, во время которого он призывал ожидать скорого восшествия на Престол Великого Князя Михаила Александровича – «Царя Православного». Однако Временное Высшее Церковное Управление на Юге России не поддержало деятельности протоиерея Владимира Востокова, считая ее во многом авантюрной[778].

В армейской среде действительно большую популярность в 1920 г. приобретали монархические идеи и принципы твердой военной диктатуры, как необходимого и неизбежного средства для восстановления монархии. Тем не менее сама власть еще не была готова к официальному провозглашению монархических принципов. Попытки правых играть более активную политическую роль не удавались. На это имелись определенные основания. 1 июня 1920 г. был «обнаружен» некий «монархический заговор», суть которого заключалась якобы в попытке ареста генерала Врангеля группой морских офицеров и его замене герцогом С. Г. Лейхтенбергским (ординарцем генерала Слащова), а затем – Великим Князем Николаем Николаевичем. И хотя вскоре выяснилась несостоятельность подобного замысла, реакция властных структур была достаточно показательна. В августе – сентябре 1920 г. были закрыты монархические газеты «Царь-Колокол» и «Русская Правда», а протоиерей Востоков предупрежден о необходимости «прекращения монархических проповедей». 20 сентября 1920 г. Врангель подписал приказ (№ 145) о «недопустимости политической борьбы», «пока враг у ворот». В приказе подтверждался, хотя и не столь эмоционально, принцип «непредрешения»: «Запрещаю всякие публичные выступления, проповеди, лекции и диспуты, сеющие политическую или национальную рознь… Враг будет побежден, и Русский народ во Всероссийском Народном Собрании сам решит судьбу будущего Государства Российского».

Такое негативное отношение Правителя Юга России к любым потенциально нежелательным политическим инициативам проявлялось и ранее, еще до 1920 года. Схожая ситуация имела место, в частности, во время присоединения к Добрармии отряда полковника М. Г. Дроздовского, в рядах которого существовал неформальный «монархический союз» ротмистра Д. Б. Болговского, известного своими откровенно террористическими взглядами на методы «борьбы с крамолой», причем не только «большевицкой», но и «либеральной». Подобного рода «монархисты» считались не только бесполезными, но и прямо-таки опасными, вредными для политического курса Белого движения[779]. Возможно, однако, что монархические принципы при более продолжительном существовании белого Крыма получили бы заметную поддержку. Показательно, что первый номер еженедельника «Россия», вышедшего в Болгарии 25 сентября 1921 г., открывался статьей «Монархия или республика?» В ней однозначно утверждалась бессмысленность прежнего «непредрешения»: «Мы слишком долго играли в прятки… Чем Россия может быть при республиканском строе: либо полное бессилие центральной власти, либо классовый гнет, какого не знал ни один режим прошлого; в том и в другом случае – распад государства на составные части, экономическая смерть и утрата всякого народного значения».

Популярные для 1921 г. идеи «третьей силы» не находили отклика как у монархистов, так и у сторонников Врангеля: «Создать какую-либо промежуточную форму между монархией и республикой уму человеческому не дано. «Советы без коммунистов» свелись бы к явочным порядкам, установленным при Временном правительстве и приведшим уже нас однажды к большевизму». Поэтому – «остается монархия, т. е. власть внеклассовая, внепартийная, способная собрать рассыпавшуюся Русскую землю и ответственная за свои действия». Процесс возрождения монархии принципиально представлялся по заявленной еще в 1918 г. формуле – «через военную диктатуру – к Престолу». Преемственность власти отнюдь не должна означать возврата «к прошлому». «Россия и при монархии будет другой, новой. Надо обладать неисчерпаемым запасом наивности, чтобы предполагать возможным возвращение к дореволюционной старине, от которой нас отделяет не пятилетие, а целое столетие бурных переживаний и потрясений. Но было бы воистину непоправимым бедствием, если бы Россия после уроков, преподанных ей опытом последних лет, вернулась бы к явочной (т. е. введенной единоличным актом 1 сентября 1917 г. – В.Ц.) республике А. Ф. Керенского. Тогда бы пробил последний час России»[780].

Настроения же военных, сторонников «Рейхенгалля», довольно четко выражала, в частности, брошюра Н. Д. Тальберга «Трагедия русского офицерства». В ней определялись причины поражения Белого движения, связанные с неопределенностью политической программы. Героическое подвижничество офицерства ничего не могло изменить. «Где бы офицерство ни сражалось – и на Юге, и затем в Сибири, на Севере, под Петроградом – везде они чувствовали свою разобщенность с тем народом, который шли освобождать от коммунистов. Большей части народа, которою уже была осознана пагуба революции, – ничего не говорили туманные лозунги «За Великую, Единую, Неделимую». Эти ждали Царя… Эти не понимали своих спасителей… Но несмотря на все тяжелые внутренние переживания, офицерство сражалось и умирало, храня в душе те святые заветы, вся духовная красота которых в их триединой нераздельности становилась все ярче в сравнении с серостью и слизостью беспринципной аполитичности. «В пожаре беспощадной гражданской войны у нас, первопоходников, как ее инициаторов и участников, росло и крепло сознание, что только истинный Хозяин земли Русской, к которому с тоской и надеждой обращены взоры Русского Народа, сможет дать России столь необходимый ей мир и покой», – открыто заявляют о своих заповедных тогдашних чаяниях первые участники добровольческого движения в своем недавнем обращении к Великому Князю Николаю Николаевичу.

Искание ясных идеалов влекло офицерство и в те армии, где открыто выдвигался монархический принцип, в особенности когда во главе таких формирований становились вожди складки графа Федора Артуровича Келлера, который с места не принял революцию… Но этим армиям не суждено было развиться, они попадали в сферы узких влияний иностранных держав, которые поддерживали «демократические» настроения и систематически задавливали все, что отзывалось монархизмом»[781].

Обращаясь к деятельности правых, монархических организаций на Урале и в Сибири, нужно отметить, что здесь в 1918–1919 гг. их влияние было меньшим, чем на белом Юге. Здесь в течение данного периода не удалось создать самостоятельных правых, монархических организаций, сопоставимых по своему влиянию с аналогичными южнорусскими структурами. Гораздо большим влиянием пользовались местные «областные», эсеровские и социал-демократические группы, сибирская кооперация. Острого «противостояния с либералами», «борьбы за возрождение монархии» не было. Вместе с тем сибирских правых в их программах и лозунгах отличала большая духовность, а также очевидная близость к Православной Церкви. Как уже отмечалось, сам адмирал Колчак не высказывал публично монархических симпатий и во всех своих официальных выступлениях подчеркивал, что «не может быть возврата к старому режиму, бывшему в России до Февраля 1917 года», «реставрация невозможна», «старый строй показал свою несостоятельность». Но при этом никогда не отмечалось, что «старый строй» – это синоним строя «монархического».

Открытое провозглашение монархического лозунга считалось преждевременным и в какой-то степени «опасным» с точки зрения поддержки его со стороны «союзников», Антанты. Играло роль и наличие достаточно сильной левой и левоцентристской оппозиции в Сибири и на Дальнем Востоке, выраженной эсеровскими группами и сибирскими областниками. В то же время Верховный Правитель не отказывался от идеи восстановления монархии через посредство временной военной диктатуры. В последние месяцы своего пребывания в «столице Белой России» – Омске Колчак, по свидетельству Гинса, много внимания уделял русской истории. В ноябре 1919 г. его постоянным собеседником был проф. Болдырев, ознакомивший его с текстом «Сионских протоколов», опубликованных в книге Нилуса, широко известной в белой Сибири в 1919 г. Колчак также тщательно следил за расследованием обстоятельств гибели Царской Семьи в Екатеринбурге.

Среди ближайшего окружения Колчака были и те, кого считали «ультра-монархистами». Ими были, в частности, бывший офицер Ставки Верховного Главнокомандующего Государя Императора Николая II, свидетель отречения Государя от Престола и будущий активный сторонник сближения белых фронтов Юга и Сибири, генерал-лейтенант Д. А. Лебедев и командир 3-го Уральского стрелкового корпуса, бывший адъютант генерала Корнилова, генерал-лейтенант В. В. Голицын. Не скрывал своих монархических симпатий командир знаменитого Волжского корпуса генерал-лейтенант В. О. Каппель. Не стоит также забывать и о той роли, которую сыграли в выдвижении самого Колчака на место Главковерха и Верховного Правителя монархические салоны Омска (в частности, упоминавшийся выше салон Гришиной-Алмазовой).

Нельзя не учитывать и монархические симпатии главы МВД и будущего премьера В. Н. Пепеляева, отмечаемые на страницах его дневника. Однако в 1919 г. все эти склонности к монархизму еще не проявлялись в форме официальных заявлений. Российское правительство твердо стояло на позиции «непредрешения» до созыва Всероссийского представительного собрания. Монархические предпочтения на белом Востоке стали гораздо более заметны (как и на белом Юге) в условиях ухудшения положения на фронтах. Примечательны воспоминания полковника К. Н. Хартлинга о праздновании дня Святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских, Чудотворца 19 декабря 1919 г. во Владивостоке, в Учебной Инструкторской школе на о. Русском. После подавления «гайдовского восстания» состоялся «торжественный благодарственный молебен Господу Богу… а также отслужена панихида по зверски убиенным Императору Николаю II и Его Семье. Начальник школы и протопресвитер сказали соответствующее слово в сугубо монархическом духе. Так впервые… наши юнкера услышали монархические речи. До этого времени в Школе монархическая пропаганда была воспрещена, хотя большинство офицеров, безусловно, были монархистами». Подобная оценка, высказанная Хартлингом, отражает довольно типичное для белых армий настроение, при котором кадровые офицеры и большинство добровольцев не колеблясь признаются в симпатиях к монархии, однако публично и активно их не выражают: «пьяно-застольное» исполнение в ресторанах гимна «Боже, Царя храни» никоим образом не следует считать «выражением верноподданнических чувств», а напротив, – дискредитацией монархической идеологии. 19 декабря 1919 г. панихиды по «злодейски убиенной» Царской Семье были отслужены в Чите – столице забайкальского атамана Семенова.

Не менее показателен и такой факт. В Каинском и Колыванском уездах Томской губернии в ноябре – декабре 1919 г. стал популярным оригинальный лозунг «За Царя народного и за Советы. Долой коммунию», выдвинутый местными партизанскими вожаками (Щетинкиным, Громовым и др.), в котором отразилось стремление добиться восстановления «твердой», «легитимной» власти, признающей тем не менее «демократические завоевания», произошедшие за три послереволюционных года, власти, опирающейся на демократические (как считалось) органы самоуправления[782]. Здесь следует отметить определенную «эволюцию вправо» в политическом курсе Белого дела, приведшую в итоге к открытому официальному провозглашению монархических лозунгов в Забайкалье и в Приморье в 1921–1922 гг.

Регионом с весьма большой активностью правых в Белом движении являлся Северо-Запад России. Еще до событий октября 1917 г. немало представителей русской аристократии выехало из Петрограда в Европу через Финляндию и Швецию. Петроградское антибольшевистское подполье намеревалось организовать выезд из Гатчины в Финляндию Великого Князя Михаила Александровича. В Гельсингфорсе образовалась значительная русская колония, поставившая своей целью не только оказание помощи беженцам, но и создание политического центра, ориентированного на «освобождение Петрограда» при поддержке Финляндии. Большим авторитетом здесь пользовался «Особый комитет по делам русских в Финляндии», руководимый бывшим премьер-министром А. Ф. Треповым. Членами комитета были деятели «Союза русского народа», члены Государственного Совета и Государственной Думы (граф А. А. Буксгевден, князь В. М. Волконский, барон М. А. Таубе). Выражал монархические предпочтения и сам командующий Северо-Западным фронтом, генерал от инфантерии Н. Н. Юденич и его предшественник на посту руководителя военными силами белого Северо-Запада генерал-майор А. П. Родзянко. Однако в своих официальных политических декларациях они неизменно следовали курсу Верховного Правителя России и лишь неофициально поддерживали монархистов.

Несмотря на это русские правые не отказывались от участия в белой борьбе в этом регионе. Особое значение приобретала издательская деятельность Отдела агитации и пропаганды, где позиции правых были особенно сильны. Н. Е. Марков 2-й работал под псевдонимом Л. Н. Чернякова – «обер-офицера для поручений при Военно-гражданском управлении Северо-Западной армии». С июля 1919 г. он издавал в Ямбурге газету «Белый Крест» (ее редактором был бывший член IV Государственной Думы, член Совета Курского губернского отдела Союза русского народа В. В. Лукин), писал листовки, а также проводил работу по формированию структур «Братства Белого Креста Великой Единой России». Бывший донской атаман П. Н. Краснов, совместно с А. И. Куприным, редактировал популярную на Северо-Западе газету «Приневский Край»[783].

В 1921 г. в западных районах Украины и Белоруссии не только отмечались факты роста повстанческого антибольшевистского движения, но и весьма оптимистично фиксировалась тенденция роста религиозных и монархических симпатий среди крестьянства, даже несмотря на «объявление НЭПа». Согласно донесениям сотрудников штаба бывшей 3-й Русской армии «одно из проявлений антибольшевизма вылилось в религиозном подъеме, который начался стихийно… на почве религиозности стало постепенно развиваться и национальное самосознание… Там, где замечается религиозный и национальный подъем, неукоснительно будет и монархический… Настроение крестьянства и рабочих безусловно монархическое»…

Таким образом, в эволюции монархической идеологии и организационных структур в период революции и гражданской войны представляется возможным выделить в нем четыре характерных этапа, в общем совпадающие с этапами развития политического курса самого Белого движения, что подтверждает их взаимосвязь и взаимообусловленность. Первым этапом можно считать 1917 год, когда монархические идеи были достаточно слабы, не имели должного авторитета и не считались перспективными для будущей Российской Государственности. Второй этап охватывал 1918 год. В это время монархические идеи были в значительной степени ориентированы на сотрудничество с военными и политическими кругами Германии, от которых ожидали поддержки в «борьбе с большевизмом» и в возрождении монархии. Германофильство становилось синонимом монархизма. Однако неудачные попытки освобождения Царской Семьи и поражение Германии в Первой мировой войне остановили надежды русских монархистов на возможную поддержку своих действий со стороны недавнего противника России.

Третий этап охватывает 1919 год. Теперь монархические идеи стали ориентироваться на английскую модель правления, но с заметными элементами национальных особенностей. «Энглизированный» монарх становится символом высшей государственной власти, но его реальная власть не ограничивается одним лишь исполнением почетных символических обязанностей. Он гарантирует соблюдение основных, конституционных законов Российской Империи, обеспечивает правопреемственность и контролирует основные направления внутренней и внешней политики. В своем правлении он должен опираться на волю Всероссийского представительного органа. Государственное устройство предполагается как сочетание имперских основ с широким «самоуправлением окраин». В 1919 г. Белое дело очень близко подходит к официальному провозглашению монархических принципов политического курса, однако «непредрешение» все же остается фундаментальным элементом программы. Путь к монархии предполагается через диктатуру, опыт английской истории показывает, что после окончания революции и гражданской войны возможен возврат к монархической форме правления, который обеспечит армия (Колчак – генерал Монк). Что касается монархических структур, то они вполне вписываются в общий спектр политических организаций: в 1919 г., наряду со сложившимися блоками и союзами либерального, консервативного направлений, легально действуют Союз РНО и НГП Пуришкевича, правда, они являются пока лишь элементами антибольшевистского фронта общественно-политических сил и не играют ведущей роли. В 1919 г. идеи возрождения монархии уже не чужды кадетам, политикам из Всероссийского Национального Центра, тогда как еще в 1917 г. многие из них считали историю царской власти в России безвозвратно ушедшей.

Четвертый, последний этап эволюции постреволюционной монархической идеологии – конец 1919–1922 гг. Теперь в идеале – новая монархическая власть должна вернуться к традиционным русским формам государственности. Как уже отмечалось, первые в этом направлении проекты были озвучены еще в предыдущий период (Суворин, протоиерей Владимир Востоков). Но в планах 1919 г. династическая, самодержавная монархия по существу заменялась моделью сильной единоличной власти, опирающейся на представительное Собрание. Напомним, что в т. н. «Конституции» профессора Крамаржа, разработанной осенью 1919 г. (ее анализ проводился во второй книге монографии), Император мог быть избран населением. А в 1920–1921 гг. принцип приоритета сильной единоличной (исполнительной или военной) власти постепенно стал уступать место принципу восстановления монархии, как оптимальной единоличной власти, обладающей необходимой легитимностью. В проектах заключительного периода все отчетливее проявлялась тенденция к модели земской монархии. Царь и земля, Царь и земство – вот идеал, который противопоставлялся как «старому режиму», при котором отсутствовала «живая связь» Государя с подданными, а доверие общества к власти блокировала бюрократия, так и новомодным республиканским иллюзиям 1917 года. Восстановление монархии произойдет посредством Земского Собрания, Земского Собора, подготовкой к которому может стать и реализация земской реформы (например, в Крыму в 1920 г.) и проведение целенаправленной избирательной кампании.

Именно такая форма восстановления монархии была провозглашена в белом Приморье генералом Дитерихсом, тогда как, например, в Забайкалье, в Монголии барон Унгерн полагал возможным возвращение на Престол Великого Князя Михаила Александровича. В это же время в Рейхенгалле имело место обращение к традициям легитимизма, принципиально не требовавшим земского утверждения при восстановлении династии Романовых, а лишь учитывающим степень родственного старшинства при занятии Престола. Позднее, в 1930-е гг., идея монархического строя станет выражаться в лозунге «Царь и советы», примечательном с точки зрения идеологии т. н. народной монархии. В заключительный период 1920–1922 гг. монархические структуры становятся важной частью общественно-политической основы Белого движения и окончательно формируют основу его политического курса.

Очевидно, что монархические структуры не могли стать такой основой прежде, в 1918–1919 гг., но причина этого заключается отнюдь не в отсутствии поддержки таковых структур со стороны белой власти, не в отрицательном отношении к монархическим взглядам белых лидеров, а в слабости самих монархических структур и союзов. Слабость организационных структур, переживавших тяжелые последствия запретов и гонений 1917 года, нежелание или недостаточный опыт создания политических коалиций, слабость низовых партийно-политических ячеек, отсутствие стремления к расширению своего влияния – все это негативно сказывалось на положении монархистов. Белая власть, как, впрочем, и любая другая, стремилась опереться на структуры, способные дать ей необходимую поддержку, обеспечить важную в условиях гражданской войны и революции легитимность режима. Формирование правых и правоцентристских групп, способных стать реальной опорой белой власти, завершилось, по существу, только к исходу белой борьбы в России, хотя и тогда, как будет показано в соответствующих разделах по истории белого Приморья, далеко не все складывалось так, как об этом сообщалось в официальных заявлениях.

Нельзя отрицать также влияния тех безусловно негативных предрассудков, которые связывались с монархическими партиями и лидерами: антисемитизм, бескомпромиссность в разрешении «национального вопроса», поддержка «возвращения помещичьей собственности», жестокие репрессии в отношении «революционеров» и непримиримое отношение к своим политическим противникам. Отчасти подобные опасения были правомерны, когда речь шла о тех политиках и военных, которые, прикрываясь монархическими лозунгами, своими противозаконными, провокационными действиями наносили непоправимый вред как монархической идеологии, так и всему Белому делу в целом.

Такие основы монархической идеологии, как ведущая роль Русской Православной Церкви, сильное национальное государство, сильный правитель, взаимодействующий с обществом посредством структур представительной власти, имели много общего и с соответствующими пунктами программ кадетской партии, Всероссийского Национального Центра. Отличия заключались в разных оценках степени политической активности общества, его гражданской зрелости и в отношении к сути происходящих в России событий и к разным способам «одоления Смуты». С точки зрения монархистов, политическая инициатива должна исходить «сверху», тогда как либералы и социал-демократы отдавали предпочтение инициативе «снизу», исходящей, в частности, от элементов общественной самоогранизации, земско-городского самоуправления.

Но ценности монархизма в 1919–1920 гг. были востребованы, прежде всего в плане создания развернутой идеологии будущей Российской Государственности, а не временного политического акта, конъюнктурно необходимого для решения одномоментных проблем в тылу или на фронте. Утверждение монархии Соборным, Земским решением, с благословения Православной Церкви могла заменить собой правовую, легитимистскую казуистику, направленную не столько на восстановление монархии как формы государственного бытия, сколько на выяснение прав на Престол у того или иного лица. Могла ли стать подобная власть достаточно прочной?

Важно и то, что монархическая идеология в 1917–1922 гг. все более и более развивалась от политико-правового объяснения происходящих в России событий, от выработки неких правоустанавливающих моделей будущего государственного устройства (это отличало деятельность Национального Центра, кадетской партии, провозглашавших целью Белого дела «восстановление нарушенного правопорядка»), к духовно-нравственному, религиозному осмыслению «нового Смутного времени», духовному «противостоянию большевизму». В этом отношении позиции многих монархических структур были близки мнениям и оценкам деятелей Русской Православной Церкви. Новое время порождало новые общественные, государственные формы бытия, осмысление которых должно было стать насущной задачей общественно-политической жизни. Примечательна оценка происходящего протоиереем Сергием Булгаковым в письме художнику М. В. Нестерову (11 декабря 1922 г.): «Святая Русь все глубже уходит в Светлоозеро, а бессерменское все наглеет… Дело идет не к реставрации прошлого, которая невозможна, да в сущности и нежелательна, но в действительном обновлении, хотя и связанном с прошлым». Эта преемственность в эволюции – еще одна неизменная черта монархической идеологии, проявлявшаяся в последующие десятилетия ХХ века[784].

Интересную оценку перемен в общественных настроениях после неудач Белого дела в 1919–1920 гг. дает известный омский журналист и писатель Вс. Иванов, в 1921 г. отметив, что большинство населения России уже «переболело» политическими предпочтениями периода 17-го года и от симпатий к определенным «правым» или «левым» партийно-политическим идеям перешло к «подлинному национализму», основанному на «идее народной солидарности». Его основой становятся принципы «личной свободы», «независимости от гнета «коммунии» и «право собственности» («личная безопасность, неприкосновенность жилища и спокойствие за честь жен, сестер, дочерей», по Н. Маккиавелли). Поскольку существовавшие формы «красной» и «белой» власти не могли удовлетворить подобные запросы, то происходил стихийный переход к общественной самоорганизации, лучше всего воплощавшейся в т. н. атаманстве, при котором «люди сами начинают строить свое государство, свой порядок». «Чуть ли не на почве «общественного договора» образуются маленькие ячейки, все свойство которых – в их непроницаемости. Они не хотят никакого постороннего вмешательства и будут так же драться с Колчаком, как и с Лениным». Эти «ячейки» выдвигают из своей среды лидеров («атаманов»), которые «подбирают под себя годные к борьбе и строительству силы».

И процесс этот протекает одинаково и у «Махно, Калашникова, Буденного», и у «Семенова, Унгерна, Калмыкова, Казагарнди, Перхурова и др.». «Тот, кто сумеет цементировать вокруг себя определенную массу людей – тот и атаман. Как рыцарские замки, по всей России высятся теперь эти уделы атаманов, и центральная власть уже теперь должна лавировать между их силой и их претензией… Катастрофа неотвратима, но в бурях ее зреет сам народ, и никакого юридического факультета не нужно будет ему, чтобы установить этот порядок».

Формы «народной солидарности» ясны, а ее идеологией станет «старая», испытанная столетиями система ценностей, емко выраженная, как считал Иванов, в одном лишь слове – «Царь». Только теперь им станет не традиционно-бюрократический тип лидера, а новый, подлинно народный, национальный вождь (российский «наполеонистый Емельян, либо емельянистый Наполеон»), создающий династию, основанную на новейшей системе ценностей и убеждений. И совершенно логично появление столь оригинальных сочетаний (лозунги партизанского вожака Щетинкина), при которых «Царем» становится Великий Князь Николай Николаевич, а его «министрами» – Ленин и Троцкий. Эта система, схожая с отмеченной Сувориным моделью власти «Великого Атамана» и «Веча городов», закономерно вырастает из «революционной стихии», но умеет обуздать ее разрушительное начало и опирается на творческое, созидательное начало. Именно такая система создаст будущую Россию[785].

Глава 2

Специфика деятельности нелегальных антибольшевистских организаций в Советской России в конце 1919–1922 гг.

Белое дело и повстанческое движение.

В течение 1918 и до конца 1919 г. деятельность белого подполья координировалась главными центрами Белого движения на Востоке, Юге и Северо-Западе. В начале 1919 г. генерал-квартирмейстерская часть штаба ВСЮР планировала создание подпольных групп, обязанных не только отправлять в Ставку сообщения о численности и дислокации советских войск, но и готовить кадры для будущих формирований Белой армии, а также проводить диверсии и готовить восстания в советском тылу. Например в Одессе генерал-майором С. И. Гавриловым было подготовлено выступление военного подполья, скоординированное с высадкой десанта ВСЮР, завершившееся занятием города в ночь с 10 на 11 августа. В отчетном докладе в Ставку ВСЮР отмечалось, что восстание в Одессе «произведено организацией, работавшей несколько месяцев на тех же началах, каковые приняты и действуют в Добрармии… в состав организации входили как офицеры бывшей Российской армии, оставшиеся в Одессе, так и некоторые советские части, набранные из людей – приверженцев принципов, направленных против коммунистических идей, и из других слоев населения… Согласно решению, принятому центром организации, восстание должно было совершиться лишь при поддержке флота и получении на то указания и директив от центральной Добровольческой власти». В Москве, по указаниям прибывшего из Ставки полковника В. Д. Хартулари, проводилось формирование т. н. Добровольческой армии Московского района. Аналогичная деятельность велась на Восточном фронте и особенно в штабе Северо-Западной армии, получавшего разведывательную информацию от Петроградского отдела Национального Центра и рассчитывавшего на восстание в городе к моменту подхода белых полков[786].

К концу 1919 г., в связи с поражениями белых армий, стала очевидной смена тактики антибольшевистской работы. Это осознавалось как военным руководством, так и представителями самого подполья. В докладной записке (от 1 декабря 1919 г.), отправленной Колчаку его бывшим начальником штаба генерал-лейтенантом Д. А. Лебедевым, подчеркивалась важность «новых методов борьбы с большевиками»: «Мы вошли в район, совершенно не испытавший большевизма, где население ждет советской власти, как чего-то нового и хорошего. Нужно сберечь кадры и дать время населению пережить медовый месяц советской власти; основной вопрос сейчас – это ждать отрезвления сибирского наеления и готовить к этому времени небольшую, но крепкую армию, не жалея потери пространства».

В качестве ячеек для подобного рода «армии» Лебедев предлагал свои «егерский отряд и партизанскую кавдивизию». Аналогичные меры для сохранения кадров Сибирской армии в виде партизанских групп с последующей перспективой их развертывания в регулярные части предполагал и генерал-майор А. Н. Пепеляев (об этом говорилось в его т. н. «прощальном приказе» по армии в Томске в начале декабря 1919 г.). На Северном фронте выдвигалась идея создания мобильного партизанского соединения в виде Особого отряда под командованием ротмистра М. А. Алдатова (докладная записка помощника начальника Архангельской губернии Главнокомандующему Войсками Северной области от 8 октября 1919 г.)[787].

Развернутый план организации партизанских соединений на территории РСФСР представил в штаб Омского военного округа генерал-майор В. Н. Фельдман, назначенный Колчаком (одним из указов, отданных со станции Тайга 9 декабря 1919 г.) на должность генерала для поручений при генерал-лейтенанте А. Ф. Матковском. Еще накануне эвакуации Омска Фельдман настаивал на незамедлительном формировании конно-партизанских отрядов из добровольцев, имевших опыт «партизанства» во время Первой мировой войны (генерал рекомендовал и своего сына – полковника Фельдмана («опытного партизана германской войны»). Эта инициатива была поддержана Главным муллой армии и флота, заявившим о готовности составить конные отряды из сибирских татар, а также офицерами Сибирского казачьего войска.

В случае отступления фронта к Новониколаевску конно-партизанские группы могли действовать в Барабинской степи, нанося постоянные удары по растянутой вдоль Транссибирской магистрали 5-й армии РККА. Фельдман проводил интересную параллель с положением армии Наполеона в России в 1812 году: «По взятии Омска цель противника, если он не остановится на зимовку, будет Новониколаевск, или вернее железнодорожный путь на Барнаул и далее к Китайской границе… тут мы подходим к ахиллесовой пяте, которая послужит гибели противника – это непомерно длинная коммуникационная линия, соединяющая его с базой Центральной России. Как длинная коммуникационная линия (Старая Смоленская дорога. – В.Ц.) заставляла Наполеона сильно дробить и ослаблять свою армию, так в несколько раз длиннейшая заставит красную армию ослабить свою еще больше… при условии, что с нашей стороны будет развита самая интенсивная деятельность конных партизанских отрядов». Фельдман ссылался на удачные действия партизанских отрядов во время Первой мировой войны, а также применение партизанских соединений на белом Юге («Мамантовский рейд»).

Считалось, что «эти конные партизанские отряды, уничтожая налетами склады и запасы противника и производя нечаянные нападения, уничтожая железнодорожные сооружения и т. п., имея в своем составе подготовленных осведомительными органами информаторов и агитаторов, – явятся проводниками широкого распространения антибольшевистской пропаганды среди населения». Предполагалось развертывание конно-партизанских отрядов в новые повстанческие отряды из местного населения: «Партизанские отряды, имея в своем составе лиц, способных к организации местных повстанческих отрядов, будут организовывать таковые на местах… сеть наших партизан парализует действия неорганизованных банд красных на наш транспорт и коммуникационный путь с Дальним Востоком и не будут для этой цели отвлекаться строевые части». После разрешения ближайшей задачи по подрыву тыла РККА в Западной Сибири отряды должны были быть «направлены в глубокий тыл красным (на Урал и в Поволжье. – В.Ц.) и сделать Волгу для советской армии второй Березиной».

В «Проекте организации партизанских отрядов» генерал пунктуально излагал свои намерения. Предполагалось создание подразделений не только из «коренных русских», но и из «инородцев» (с кадром «русских коренных до 10 %»). Одновременно с партизанами, к отряду присоединялись бы «подготовленные осведомительным отделом информаторы и агитаторы с брошюрами, листовками на русском и местном языках». Территориальной базой отрядов становились бы районы Томской, Алтайской и Акмолинской областей, а также Забайкалье (буряты), Тургайская область (киргизы) и район Кузнецка (русские добровольцы). «Почин» организации должен был состояться в Томске. Сами отряды (по 4 эскадрона в каждом) предполагались «трех родов»: «конные, пешие и на лыжах». Из пеших и конных частей фронта в отряды откомандировывались опытные разведчики и добровольцы. «Партизанский отряд не имеет ни тыла, ни флангов», однако общие директивы исходили бы «от ближайшего начальника армии или корпуса».

В надежде на поддержку местного населения Фельдман составил проект воззвания к «братьям-гражданам города Томска». Генерал обращался к беженцам-коммерсантам, призывая жертвовать средства на закупку лошадей для партизан («сеть таких партизанских отрядов сразу бы остановила безостановочное движение красной армии, послужила бы огромной поддержкой нашей армии, и тогда едва ли красные достигнут Томска. Граждане должны помочь правительству в этом деле»). В конце ноября 1919 г. в Томске Фельдман приступил к более серьезной подготовке партизанских отрядов. Генерал рассчитывал, что после перехода в тыл РККА «отряды эти быстро могли бы быть сформированы и неожиданно для красных пущены в работу. Нападение сразу в нескольких местах может иметь ошеломляющее действие, но принцип абсолютной скрытости и неожиданности должен быть соблюден полностью. Первые удачные действия наших партизан сразу поднимут воинский дух нашей армии и примкнувшие к партизанам добровольцы увеличат ее силу».

Безусловным фактором успеха партизан становилась поддержка местным населением. Фельдман предполагал следующие формы взаимодействия: «Для облегчения действий партизанских отрядов, для формирования повстанческих частей необходимо широкое осведомление этих партизанских отрядов о тех селениях, в которых совдепы вызвали к себе ненависть… Обыватели, которых (партизаны. – В.Ц.) знают как безусловно надежных лиц, имея сношение с жителями окрестных деревень… могут рекомендовать (таких же) вполне надежных… Эти последние знают таких же надежных в следующих ближайших деревнях и т. д., этим верным способом можно получить целую сеть осведомительных пунктов». Организация повстанческого движения с санкции командования Восточного фронта становилась актуальной задачей антибольшевистского движения[788].

Хотя непосредственного влияния планов создания партизанских отрядов на Западно-Сибирское восстание 1921 г. проследить невозможно, нельзя не отметить, что тактика действий повстанческих отрядов на территории Тобольской губернии, по линии Транссиба (успешно «перерезанного» партизанами в районах Исиль-Куля, Петропавловска и Омска), полностью соответствовала прошлым планам командования Восточного фронта. Подтверждались факты участия белых солдат и офицеров, служащих информационных отделов, добровольцев, «ушедших в тайгу» во время «Сибирского Ледяного похода», в повстанческом движении в 1920–1921 гг. Сама по себе боевая работа партизанских отрядов, хотя и не имевших непосредственного контакта с белыми армиями, но действовавших в рамках общей стратегии с ними, могла бы привести к заметным результатам. Это подтверждалось опытом работы советских подпольных центров и партизанского движения в белом тылу в течение всей гражданской войны. Подобный опыт мог быть востребован и противниками советской власти, при их действиях в тылу РККА. Нужно учитывать также, что в Сибири и на Дальнем Востоке антибольшевистские подпольные и партизанские структуры уже проявили себя в период весны – лета 1918 г. (например Ачинский конно-партизанской отряд и др.).

И все же характерной для периода 1920–1922 гг. стала другая черта антисоветской работы. Намечался постепенный отход от «регулярных начал» в деятельности белого подполья, основанных на взаимодействии с военно-политическими центрами Белого дела, и переход к самостоятельным, во многом непредсказуемым и неорганизованным действиям. Степень активности белого подполья стала снижаться. Довольно обширную характеристику этому процессу давала записка «Антибольшевистские организации в Совдепии и их борьба», составленная в Берлине бывшим советским военспецом генерал-майором М. А. Потаповым в марте 1921 г. Записка основывалась на информации, полученной от т. н. делегации антибольшевистской организации «Возрождение России», нелегально приезжавшей в Польшу и в Германию в конце 1920 – начале 1921 гг. Документ весьма интересен, хотя далеко не все сведения, содержащиеся в записке, отличались достоверностью (сомнительна численность организации, определяемая в 135 тысяч членов, – из «Центральной России, Поволжья и части Урала», а некоторые сведения просто фантастичны: взятие повстанческими отрядами А. С. Антонова Тамбова и Козлова; некая партия «меньшевиков, стоящих на монархической платформе»).

Вполне вероятно, что автор выдавал желаемое за действительное. Конечно, не следует считать данный документ отражением некоей специальной акции ВЧК, аналогичной «Синдикату-2», – данные оперативные разработки начнутся позднее и будут направлены не на активизацию и сплочение, а, напротив, нейтрализацию и разложение эмигрантских группировок. Записка, очевидно, отражала настроения многих оставшихся в России участников белого подполья, стремящихся к восстановлению антибольшевистских организаций, в расчете на эффективную поддержку из Зарубежья. Вполне правомерно звучало следующее замечание в «Записке»: «Подпольная работа антибольшевистских организаций в период активной антибольшевистской борьбы протекала главным образом в вспомогательной работе «Белого дела», т. е. в устройстве подготовительных мер для облегчения участи белых против красных, и только в редких случаях какая-либо организация выступала активно. Активное выступление в то время даже и не приносило особых выгод… требовало невероятной энергии… а также и много денег, каковыми организации не особенно-то располагали». Но «неудача генерала Юденича, а затем последовательное поражение остальных фронтов подействовали потрясающе на все организации». В новых условиях генерал Потапов указывал на перспективу поддержки крестьянского повстанчества, ссылаясь при этом на решения состоявшегося в январе 1920 г. «частного совещания руководителей подпольных групп Москвы и Петрограда в Вышнем Волочке, на котором было решено ликвидировать работу в Северной и Центральной России и перенести деятельность на Юг, ближе к Добровольческой армии». Единичное упоминание о данном «совещании» ставит под сомнение факт его проведения, так как летом – осенью 1919 г. ведущие подпольные структуры (Национальный Центр) в обоих городах уже были разгромлены ВЧК.

По словам генерала, с февраля «начался исход активных работников на Юг и на Украину», чтобы «быть ближе к генералу Врангелю» и «войти в возможное соглашение с различными крупными повстанческими отрядами». В начале мая 1920 г. в Купянске прошел новый «съезд», в котором участвовали уже «84 человека, представлявших в общей сложности 116 подпольных организаций и групп». В условиях начавшейся войны с Польшей «съезд» разделился на «непримиримых», считавших необходимым «поддержать Врангеля и Польшу путем оказания посильной помощи в тылу», и тех, кто полагал важным «поддержать большевиков, дабы раздавить Польшу и врезаться клином в Среднюю Европу русской красной армией». Единогласия добиться не удалось, поэтому вполне вероятными представлялись отказ части «подпольщиков» (т. н. «группа Генерального штаба», по записке Потапова) от активной «борьбы с большевизмом» и разочарование в возможностях «белого Крыма» организовать результативную подпольную работу.

Не удалось подпольщикам также установить контакт с командованием 3-й Русской армии, чему воспрепятствовал Б. В. Савинков. Независимо от того, что врангелевское командование в это время активно сотрудничало с целым рядом повстанческих «атаманов» в Северной Таврии, подпольные группы стали налаживать собственные контакты в среде повстанчества, переходить к «внутренней активной борьбе». По оценке Потапова, «повстанчество стало возникать при тех или иных неудачных операциях добровольческих армий. Добровольческая армия при своем отступлении даже поощряла (например, во время отхода полков 1-го армейского корпуса по Курской, Харьковской губерниям. – В.Ц.) возникновение различных повстанческих отрядов и помогала им вооружением. Вся Сибирь в данный момент кишит такими отрядами, возникновение которых относится еще к периоду отступления адмирала Колчака (очевидно, имелись в виду участники Западно-Сибирского восстания и «партизаны» генерала Фельдмана. – В.Ц.). То же самое наблюдается и на Украине».

Их несомненно сильной стороной являлась многочисленность и тесная связь с местным населением. Слабая сторона также довольно точно отмечалась в записке: «Все это повстанчество не только не имело каких-либо осязательных успехов в борьбе с большевиками, но и, будучи дезорганизованным и несогласованным в совместных выступлениях, только в большинстве случаев развивало и усугубляло и без того царившую анархию». Недостаток опыта, дисциплины и организованности призваны были восполнить представители белого подполья. Кроме того, осознание необходимости «общего фронта» было характерно и для самих антибольшевистских ячеек, крайне раздробленных, лишенных связи между собой. Поэтому «в ноябре 1920 г. были первые попытки подпольных организаций связать все повстанчество в одно целое, придать ему организованный характер и добиться, по возможности, согласованности действий в выступлениях». Среди наиболее перспективных повстанческих структур подполье выделяло формирующееся в ряде уездов Тамбовской губернии «движение под руководством А. С. Антонова».

Если доверять сведениям Потапова, в декабре 1920 г. состоялся очередной съезд, завершившийся созданием неких «Главной палаты» (из 10 человек) и «Объединенной организации». Целью этих структур было «не только объединение всех (подпольных структур), но и усиление работы по превращению отрядов Антонова (60 тысяч вооружений всех видов) в организованную и дисциплинированную армию». В свою очередь «Антонов к весне постарается нанести удар в самое сердце России – Москву».

Что касается политических предпочтений, то, по мнению Потапова, в большинстве российского населения совершенно утратил популярность лозунг «Учредительного Собрания», вместе с тем чрезвычайно усилились монархические настроения. Существенно выросла популярность «монархистов-конституционалистов», сторонников введения единоличной власти, опирающейся на представительные органы. Потапов подчеркивал недопустимость «погромных» лозунгов, опасность «антисемитизма», распространенного, по его мнению, в среде врангелевской армии и части эмиграции. Им поддерживалась также идея сотрудничества с якобы «консервативной» Германией, в противовес тем, кто «не сочувствует идее восстановления монархии» в России[789].

Докладная записка генерала Потапова была датирована 3 марта 1921 г., и в эти же дни русская эмиграция получила сведения о начавшемся антибольшевистском восстании в Кронштадте. Известие о восстании стало в значительной степени неожиданным. Кронштадтское восстание, связанное с забастовками рабочих на ряде заводов Петрограда (в частности, с т. н. волынками на Путиловском и Балтийском судостроительном заводах), доказывало тезис о фактически самостоятельной деятельности антибольшевистской оппозиции в РСФСР, для которой наличие эмигрантских структур Белого движения отнюдь не означало необходимости обязательного сотрудничества с ними.

Программные заявления, принятые восставшими (1 марта на собрании команд 1-й и 2-й бригад линейных кораблей), подтверждали, что кронштадтцы выражали позиции прежде всего антибольшевистского движения, и лишь отчасти Белого дела: «Немедленно отстранить коммунистическую партию от правления государственного руля России; Всеобщее народное тайное избирательное право в Советы; упразднить особые отделы, чрезвычайные комиссии, особые тройки… заводы и фабрики передать их владельцам; на заводах и фабриках учредить рабочий государственный контроль…; свобода торговли…; из фонда государственной земли дать безземельным и малоземельным крестьянам земли, постольку поскольку они могут обрабатывать их без эксплуатации чужих сил…». По точной оценке эсера М. В. Вишняка, «несмотря на то, что первоначально…, на митинге в помещении морского училища или в воззвании Петроградского Революционного Комитета от 25 февраля – выдвигалось требование созыва Учредительного Собрания, кронштадтские «пункты» весьма далеки от этого требования. Они всецело проникнуты «рабоче-крестьянской» точкой зрения… Это – протест против тирании и злоупотребления властью большевиками, сделавшими из Советов своекорыстную частную антрепризу, обслуживающую их партийные нужды. Это протест против правителей, а не против «существующего строя». Отрицается порядок, установленный господством большевиков в Советах, но не самый советский режим… в полном убеждении в принципиальном превосходстве Советов над Учредительным Собранием, стали кронштадтцы на защиту трудовластия взамен народовластия». В кронштадтских «Известиях» отмечалось, что «рабочие и крестьяне неудержимо идут вперед, оставляя за собой и Учредил-ку с ее буржуазным строем и диктатуру партии коммунистов с ее чрезвычайкой и государственным капитализмом»[790].

Состав руководящих органов восставшего Кронштадта также не давал возможности утверждать о некоем «белогвардейском заговоре». Временный революционный комитет состоял из членов партий левых эсеров, РСДРП (меньшевиков) и энесов и возглавлялся левым эсером С. М. Петриченко. И только Полевой штаб восставших во главе с «командиром крепости» (бывшим начальником артиллерии Кронштадта, военспецом РККА) генерал-майором А. Н. Козловским и несколькими морскими офицерами мог показаться действительно «белогвардейским». По весьма критичной оценке бывшего члена Правительства Юга России Н. В. Савича (дневниковые записи от 12 и 21 марта 1921 г.) восстание «рабоче-матросской среды» хотя и «расшатывало твердыню большевизма», но отражало «резко антисоциалистическую, антисемитскую и реакционную психологию обезумевшей толпы». Бунт «матросской вольницы» «не показывает их просветление, скорее, там видны признаки самой буйной Разинщины, смешанной с Керенщиной чистой воды. Керенщина развратила активные силы низов хуже большевизма, и борьба за Учредилку в этих слоях имеет в виду борьбу за Керенщину»[791].

Несмотря на очевидное отсутствие в идеологии восставших стремления следовать программным установкам Белого дела, эмигрантские группировки незамедлительно приступили к работе по созданию вокруг Кронштадтского восстания нового центра по «борьбе с большевизмом». Тактически это выразилось в попытке продовольственных поставок «сражающейся крепости», оказавшейся в тяжелом положении из-за ее блокады. Инициатива здесь принадлежала эсерам. Свою реакцию на события в Кронштадте выразила Исполнительная Комиссия членов Учредительного Собрания (председатель Н. Д. Авксентьев), приветствовавшая «близкие ей лозунги начавшегося народного движения»: «Не иностранному вмешательству, не блокаде неповинного русского населения и не силам, враждебным заветам Мартовской революции, обязана будет Россия своим освобождением. Сами народные массы, испытавшие весь ужас большевистского режима и жаждущие водворения свободы и демократического строя, пролагают ныне путь к освобождению России», – говорилось в обращении Комиссии. Бывший член Уфимской Директории, член ЦК эсеровской партии В. М. Зензинов обратился к своему товарищу по партии Е. Ф. Роговскому с просьбой добиться выкупа муки (около 50 тыс. пудов) у торгового отдела чешского Легионбанка и его незамедлительной отправки в Ревель и далее в Кронштадт.

Проблема заключалась в своевременном получении средств (около 1 млн франков) для совершения сделки. «Если бы мы могли сейчас действительно продвинуть продовольствие в Кронштадт, – писал Зензинов, – мы сумели бы разблаговестить об этом по всему миру. А когда Советская Россия узнает, что освободившийся от большевиков Кронштадт немедленно получил из Европы продовольствие – эта весть будет искрой в бочку пороха»[792]. Однако российские диппредставительства в Европе и САСШ (а именно они оставались наиболее крупными распорядителями средств в Зарубежье) не смогли выделить необходимой суммы. Небольшие денежные переводы (около 250 тыс. франков) были сделаны от имени «русских торгово-промышленных и общественных кругов Парижа» (от Протосоюза под руководством Н. Х. Денисова и Земско-городского объединения во главе с князем Г. Е. Львовым). Через А. И. Гучкова стремился наладить снабжение крепости Красный Крест. Однако в отличие от эсеров и «учредиловцев», «торгово-промышленники» полагали несвоевременным «входить в оценку политической стороны происходящих в России событий и считались только с самим фактом (восстания. – В.Ц.), находя нужным во что бы то ни стало поддержать тех, кто содействовал падению большевиков»[793].

Надежды эсеров и социал-демократов на успешное развитие восстания не оправдались, а после его подавления (17–18 марта) и отступления остатков восставшего гарнизона и корабельных команд в Финляндию стремление к руководству бывшими повстанцами выразили военная эмиграция и политические структуры, преемственно связанные с Белым делом (Совещание послов, командование Русской армии и др.). Показательно, что во время восстания в письмах к генералу Врангелю Гучков предупреждал Главкома от незамедлительной политической поддержки кронштадтцев: «В интересах как этого революционного движения, так и репутации «Белого» дела необходимо, чтобы Вы и мы… не отождествлялись с руководителями движения… демократический, рабочий, солдатско-матросский характер, какой носит Кронштадтская и Петроградская революция, должен быть сохранен без примести белогвардейского и буржуазного элемента».

Следовало ограничиться продовольственной помощью и декларативными заявлениями о готовности оказать содействие, вплоть до совместных военных действий (в Константинополе рассматривались проекты переброски части подразделений Русской армии из Галлиполи и о. Лемнос в Прибалтику и в последующем – в Кронштадт). Полагая, что «процесс разложения большевистской центральной власти и красной армии» будет «неудержимо продолжаться», а в обозримом будущем «надо ждать ряд восстаний на окраинах – Кавказе, Украйне, на Дону, на Дальнем Востоке, в Сибири», Гучков считал необходимым сохранить «ячейку государственной власти и горсть настоящей армии».

Сам же Врангель не исключал возможности использования «более 10 тысяч русских людей» в качестве основы «для неизбежной, в недалеком будущем, борьбы с Советской властью, в широком масштабе, имеющей своим основанием не партийную рознь, а общенациональный единый порыв». Показательно обращение Врангеля к своему представителю в Финляндии, члену ЦК кадетской партии и редактору газеты «Новая Русская жизнь», бывшему ректору Петроградского университета профессору Д. Д. Гримму. В письме от 31 марта 1921 г., отправленном из Константинополя, Главком просил его выяснить «доминирующие настроения» среди кронштадтцев, определить возможность их использования в качестве «сплоченной войсковой единицы»[794].

Готовность сотрудничать с «военной реакцией», а не с недавними «социалистическими союзниками» (эсерами и меньшевиками) выражали и сами, оказавшиеся в Финляндии, руководители восстания. За подписью генерала Козловского, Петриченко, а также секретаря Ревкома, бывшего штурмана Э. Кильгаста, начальника штаба крепости, бывшего капитана Е. Н. Соловьянова и начальника оперативного отдела крепости, бывшего подполковника Б. А. Арканникова было составлено два обращения к Коменданту Карельского Военного сектора с просьбой предоставить им статус «интернированных со всеми правами, присвоенными лицам этой категории по законам Финляндской Республики». Аналогичное обращение было также отправлено к Гримму. От имени Петриченко, командира бригады лагеря форта Ино Иванова, командира 560-го крепостного пехотного полка П. Краснекова, бывшего командира линкора «Петропавловск» С. Христофорова и командира морского батальона Курвоизье было сделано заявление о готовности «объединиться со всеми противобольшевистскими группами» для «скорейшего свержения коммунистов». Непременными условиями подобного объединения выдвигались три пункта: «закрепление земли» за крестьянами в собственность, «свобода профсоюзов для рабочих», «признание самостоятельности окраинных государств».

В тактическом отношении признавался и «опыт трехлетней борьбы с коммунистами» и «опыт кронштадтского восстания», подтвердивший эффективность «популярного» лозунга «Власть Советам, а не партиям!» – в качестве «удобного политического маневра, вызвавшего раскол в среде коммунистов». «Кронштадтские повстанцы» были готовы «принимать указания» и «пользоваться информацией» от белоэмигрантских структур, но при этом требовали «свободы действий – в смысле активного выступления в Петрограде или другом месте». Отдельным пунктом в тактике борьбы признавался отказ от «наплечных погон», ставших признаком «исконных врагов» в понимании «несознательной массы».

Эти пункты отражали эволюцию политической программы антибольшевистского движения после кронштадтских событий. Можно отметить, что принципиально важный лозунг «Власть Советам, а не партиям!» – увязывался с формулой: «впредь, до победы над коммунистами». Данные тезисы были обозначены также в письме к Врангелю (31 мая 1921 г.): те же «авторы» (Петриченко, Иванов, Краснеков, Христофоров, Курвоизье) заявляли, что «восстание единственно стремилось к свержению коммунистической партии, не будучи ограничено никакими партийными программами или связью с противобольшевистскими организациями», и «не имело в виду навязывать остальному населению России какой-либо формы государственного управления, считая, что по свержении коммунистов русский народ сам свободно решит вопрос о том или ином способе управления государством». Развивалось положение и о тактической оправданности лозунга «Власть Советам, а не партиям!», обусловленного «целями объединения всех противобольшевистских партий и народных масс». Этот лозунг, по мнению авторов письма, «вырывал из рук коммунистов оружие, которым они ловко прикрываются для проведения коммунистических идей в якобы «народных советах»», обеспечивал «уход части рядовых коммунистов из партии» и получал «широкий отклик среди рабочих и крестьянского населения».

В подтверждение своей готовности «продолжать активную борьбу для свержения коммунистического и чекаского (ВЧК. – В.Ц.) ига» Петриченко и его соратники особенно подчеркивали, что среди кронштадтского гарнизона большинство составляли «давнишние противники большевиков, ранее служившие в добровольческих армиях… у Деникина». Авторы письма заявляли, что в борьбе с советской властью допустимы «всякие возможные способы»: «интервенция, приход русских добровольческих армий или восстание внутри России». В соответствии с планами организации повстанческого движения кронштадтцы предполагали возможность формирования в Финляндии «надежной воинской части» (из числа интернированных), могущей «составить ядро для успешного развития борьбы с большевиками»[795].

Врангель позитивно оценил обращение к нему «кронштадтцев» – настолько, насколько это совпадало с его планами организации «сопротивления» в Советской России в условиях отсутствия «белых фронтов». В письмах Гримму (17 и 18 августа 1921 г.) Главком признавал, что «при нынешней фазе борьбы… мы не можем отвергать ничьего содействия, продиктованного желанием спасти нашу Родину, и способствующего скорейшему свержению большевизма». При этом полностью поддерживались пункты о крестьянской земельной собственности, о свободе профсоюзов, подчеркивалось, что решение «национального вопроса» должно проходить в условиях провозглашенного в программе Белого дела курса на «непредрешение»: «Сама жизнь и экономическая связь Центральной России с ее окраинами подскажет правильное решение пункта… о взаимоотношениях центрального российского правительства и окраин». Свое отношение к лозунгу «Власть Советам, а не партиям!» Врангель также высказывал в духе «непредрешения»: «Ни одна политическая группа, даже сколь бы значительна и сильна она ни была, не может предопределять форм государственного устройства России… Таковая форма может выявиться лишь путем свободного волеизъявления народа, по освобождении его от красного ига…; лозунг этот приемлем и как прием борьбы, если он сможет найти себе отклик в массе населения»[796].

Подчеркнув отсутствие принципиальных разногласий с заявлениями кронштадтцев, Врангель наметил дальнейшие пути практического взаимодействия с ними. Предлагалось создание разветвленной подпольной структуры, которая заменила бы собой разгромленные ЧК летом – осенью 1919 г. отделения Национального Центра в Петрограде, и сплотила еще «имевшиеся в Петрограде активистские организации». «Схема» образования нового «Центра» имела специфические, вызванные обстановкой 1920–1921 гг., особенности в процессе создания подпольных структур. Гельсингфорсская группа профессора Гримма взяла на себя роль координатора связи между Константинополем, где размещался Русский Совет Врангеля, и красным Петроградом.

В письмах Главкому от 27 июня и 4 октября 1921 г., подводивших итоги попыток организации белого подполья, Гримм отмечал, что «работу предполагалось вести в двояком направлении»: «отправка в Петроград нескольких матросов, особо рекомендованных Петриченко» с целью установления местных контактов в рабочей и матросской среде и «организация ячеек для активных выступлений» (не менее 8 групп), а также формирование «из оставшихся в лагере (в Финляндии. – В.Ц.) надежных элементов… боевой группы» в составе пехотного полка и морского батальона. Общую координацию «Петроградской боевой организации» (как стала называться новая подпольная структура) осуществлял коллега Гримма по Петроградскому университету профессор географии В. Н. Таганцев. В 1919 г. он участвовал в работе Национального Центра (в «академической группе») и сохранил достаточно широкие связи среди городской интеллигенции и военных.

В организации контактов с группами рабочих и матросов должны были участвовать также офицеры армии и флота (полковник В. Г. Шведов, подполковник П. П. Иванов, лейтенант П. В. Лебедев). Предполагалось также использовать «самые дружеские отношения с местными финскими чинами и заведующими делами разведки» в Финляндии. Был налажен пропуск курьеров подполья через границу. Контакты с финской разведкой вел бывший офицер, северо-западник Ю. П. Герман. Использовались контакты с разведслужбами бывшей Северо-Западной армии, в частности с генерал-лейтенантом А. В. Владимировым (Новогребельским). Началось формирование трех «отделов», отчасти характерных для подпольных «центров» периода 1918–1919 гг.: «офицерского» (кадры для будущего руководства повстанческими группами) во главе с подполковником П. П. Ивановым; «академического» (разработка политических и экономических законопроектов) во главе с ректором Петроградского университета, профессором права Н. И. Лазаревским и профессором химии М. М. Тихвинским; «матросского» (связь с экипажами Балтийского флота, рабочими Петрограда и бывшими кронштадтскими «повстанцами»), при участии еще одного участника петроградского Национального Центра В. И. Орловского. Финансирование предполагалось за счет средств, имевшихся у Гучкова и Гримма, а также Всероссийского Союза торговли и промышленности в Константинополе, князя Д. И. Шаховского и, очевидно, за счет разведотдела финского Генштаба.

Нужно учитывать, что петроградское белое подполье оказалось серьезно ослабленным еще летом 1919 г. и, после массовых репрессий со стороны Петроградского ЧК, значительная часть потенциально возможных участников антисоветской деятельности отошла от нее, и требовалось немало усилий по их вовлечению в подпольную работу. В период осеннего наступления Северо-Западной армии на Петроград ожидавшегося «восстания изнутри» так и не удалось подготовить (в отличие от московского подполья, готовившегося к образованию специальных военных отрядов). Проводилась лишь эпизодическая передача сведений о дислокации и численности частей РККА (члены групп Б. П. Берга и И. Р. Кюрца). Известный британский разведчик П. Дюкс работал в Петрограде еще до начала операции Юденича (покинул город в августе 1919 г.), выполняя, в большей степени, роль информатора Лондона о положении дел в бывшей советской столице, чем организатора подполья.

В 1921 г. все планы по созданию «линий», «связей» и «групп» провалились. Бывшие повстанцы-матросы согласились сотрудничать с Петроградской ЧК, и все планы, а также значительная часть членов создававшейся «Боевой организации» оказались раскрыты. 31 августа 1921 г. в Известиях ВЦИК от имени ВЧК, ПетроЧК и Особого Отдела Петроградского военного округа было опубликовано сообщение «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти». Данное сообщение, по оценке Гримма, «несмотря на ряд погрешностей… свидетельствует о том, что некоторые из участников заговора дали весьма полные показания и раскрыли многие подробности».

В отличие от «дела Национального Центра» (август – сентябрь 1919 г.), «дело Таганцева» оказалось гораздо более «раскрытым», что свидетельствовало как о возросшем профессионализме сотрудников ЧК, так и о слабости в организации белого подполья, о явных ошибках в вербовке сотрудников и налаживании контактов. Согласно данным, опубликованным ВЧК, первоначально «задачей организации становилось образование конспиративных ячеек для противодействия коммунистическим коллективам». После кронштадтского восстания открылась «неожиданная перспектива массового движения», потребовавшая «быстрой организации распыленных до этого времени сил». Стремясь к расширению сети ячеек, руководство организации рассчитывало и на перспективу крестьянских восстаний. Показательно, что Таганцев был арестован в своем бывшем имении в Тверской губернии «за антисоветскую агитацию», которую он вел среди крестьян.

Но планы создания организации – преемника Национального Центра не осуществились. Как отмечал Гримм, главной причиной провала стала «провокационная деятельность первых матросов-предателей» М. А. Комарова (руководителя «Объединенной организации кронштадтских моряков», установившего также контроль над «матросской» группой в Петрограде) и Паськова. При их содействии ПетроЧК удалось раскрыть контакты по линии «офицерской организации» и практически полностью ликвидировать зарождающиеся структуры Петроградской боевой организации. 61 человека, из общего числа обвиняемых в организации белого подполья (более 200), приговорили к расстрелу. Среди них были, в частности, известный поэт Н. С. Гумилев, обвиненный в «активном содействии составлению прокламации контрреволюционного содержания», профессора Лазаревский и Тихвинский, скульптор князь С. А. Ухтомский, князь Д. И. Шаховской, а также «верхушка» «офицерской» и «матросской» групп (Шведов, Лебедев, Орловский). Не удалась и работа по созданию в финских лагерях «повстанческой армии» из интернированных кронштадтцев.

Произошел «раскол» на «офицерскую» группу (из бывших военспецов) и «группу Петриченко», преимущественно из матросов и солдат. В итоге, как признавал Гримм, «использовать при сложившихся обстоятельствах матросов для подготовительной работы – разведочной и активистской, где требуются определенные индивидуальные свойства и прежде всего доверие к человеку – оказалось немыслимо».

Показательно, что в 1923 г. Петриченко сам написал «покаянное письмо», в котором отмечал «случайно-стихийный» характер восстания в Кронштадте, ссылался на свою политическую неопытность, обличал «эмигрантские сплетни, грызню» и писал о своем «ходатайстве перед советским консульством о возвращении на Родину». «Пока что большевики слушают, да Россию кушают, – разочарованно отразил в своем дневнике эмигрантские настроения Савич, – а мужик если кое-где и бунтует, но в общем большевика поддерживает»[797].

После столь беспощадного «разгрома» петроградского подполья Гримм признавался Врангелю в бесперспективности дальнейшей работы по сплочению остатков повстанческих групп в Советской России, их финансированию и убеждал в необходимости перенесения всей работы в Зарубежье. «В списке расстрелянных, – отмечал Гримм, – значится целый ряд лиц, несомненно принадлежавших к существовавшим в Петрограде активистским организациям. Насколько отдельные, не связанные между собой, ячейки уцелели – сейчас нельзя сказать, но как бы там ни было, дабы не подвести эти сохранившиеся остатки, необходимо временно соблюдать большую осторожность и на некоторое время приостановить всякую деятельность, пока бдительность большевистского сыска не будет несколько усыплена».

Врангель согласился с предложениями Гримма отметив, в письме от 4 декабря 1921 г., что судьба петроградского подполья и «состояние и настроения русских антибольшевистских элементов в Финляндии еще больше убеждают… что сохранившиеся в Галлиполи и на Лемносе кадры Русской Армии являются, если не единственной, то, во всяком случае, главнейшей реальной противобольшевистской силой… Условия рассредоточения контингентов Армии в славянских странах таковы, что при наступлении благоприятного времени Армия может вновь образовать единое мощное целое и пополнить свои ряды всеми, кто по тем или иным причинам должен был покинуть Армию. Близость расположения Армии к границам России еще более увеличивает ее ценность». Очевидно, что после 1921 г. Врангель окончательно убедился (в отличие, например, от генерала А. П. Кутепова), что надежды на «взрыв изнутри» в условиях укрепления советской власти – преждевременны, и все внимание следует перенести на укрепление структур бывшей Русской армии – посредством создания Русского Общевоинского Союза. Это, отчасти, объясняет упорное нежелание Главкома идти на сближение с членами созданной ВЧК – ОГПУ «Монархической организации Центральной России» в ходе разработанной советскими спецслужбами операции «Трест»[798].

Судьба «уцелевших ячеек» в России оказалась плачевной. Об одной из них известно из сохранившейся переписки с дипломатическими представительствами в Лондоне и Париже. Это т. н. «О.К.» («организация адмирала Колчака»), активно сотрудничавшая с британской разведкой (при поддержке будущего Верховного Правителя России) в годы Первой мировой войны. В отличие от Национального Центра и «группы Таганцева», О.К. не стремился к расширению своих связей и «линий», закономерно опасаясь провокаций и ориентируясь на привлечение доверенных офицеров флота. Очевидно, было установлено взаимодействие с некоторыми из участников «Азбуки» Шульгина. С июня 1921 г., в период создания организации Таганцева, структуру О.К. пытались использовать в качестве одной из основ офицерской группы.

В письмах членов О.К. отмечалось отсутствие «людей, могущих руководить движением», хотя для связи с Гельсингфорсом и Лондоном организация направила капитана 2-го ранга Л. В. Сахарова. Если участники организации Таганцева предполагали использовать для начала восстания момент сбора продналога осенью 1921 г., то члены О.К. рассчитывали на антибольшевистские настроения среди многочисленных стихийных переселенцев, беженцев из губерний, охваченных голодом. Известно, что только по официальным данным в 1920–1921 гг. из одной Саратовской губернии ушли «в сытые места» до 350 тыс. чел. Поэтому Сахаров в своих отчетах подчеркивал, что период конца лета – начала осени 1921 г. наиболее благоприятен для выступления (письмо от 17 августа 1921 г.). 1 сентября 1921 г. член О.К. констатировал, что «организация профессора Гримма разгромлена», однако «мы задеты слегка». О.К. успела сохранить распадавшиеся линии связи и восстановить контакты через Гельсингфорс, Ригу и Ковно. И хотя удар по белому подполью был нанесен серьезный, организация была готова к тому, чтобы снова «приступить к подготовительной работе» и, в частности, провести «срочную перестройку линий связи», «наметить новые линии, привлечь новых людей на местах», а также решить «вопрос помощи арестованным и их семьям». «Дольше оттягивать решение о дальнейшем существовании линий связи и помощи работе организаций в России – совершенно невозможно».

Но, как отмечалось в кратком «меморандуме», составленном членами О.К. для дуайена российского дипкорпуса М. Н. Гирса 22 сентября 1921 г., для этого требовалось «теперь же категорически решить вопрос финансирования… все зависит лишь от степени желания действительно попытаться вести активную борьбу». Если же решения о финансировании необходимых для организации затрат не будет принято, тогда «даже остатки организаций, цельные организации и существующие линии связи развалятся за отсутствием средств… а восстановление их будет сопряжено с большими затруднениями и излишними затратами».

Однако определенного обещания по финансированию О.К. в России получить не удалось. Роковым для О.К. оказалась не деятельность ВЧК – ОГПУ, а сугубо финансовые проблемы, разрешить которые не смогли ни сами члены организации, ни их зарубежные «союзники». Главным стало не столько само отсутствие финансирования из-за границы (О.К. предполагала временно использовать и собственные средства), сколько отсутствие реального интереса Зарубежья к подпольной работе в РСФСР. В результате работа О.К. прекратилась, а ее члены стали (согласно сообщениям «Азбуки») «по-сменовеховски» пытаться «объяснить загадку дальнейшего изменения Ленинского курса» в связи с переходом к НЭПу.

В свою очередь, в эмигрантской среде с лета 1921 г. распространяется убеждение в неизбежности «внутренней контрреволюции» в Советской России, формирование которой начнется, в первую очередь, среди комсостава РККА. Истоки подобных надежд заключались в сведениях, которые получались не только от приезжавших за границу представителей советской номенклатуры и военспецов, но и, в частности, от действовавших в РСФСР агентов – корреспондентов Гучкова. Савич отмечал (запись от 7 июля) возможность добиться признания красной армией как монархических лозунгов, так и власти нового монарха: «Есть другой, более скорый путь спасения Родины. Именно – соглашение популярного в народных низах кандидата с какой-либо сильной военной организацией красной армии. Тогда восстание ее в пользу определенного претендента, заранее сговоренного, вступление его на русскую землю в качестве правителя с манифестом мира и примирение со всей красной армией. Тогда возможна измена сразу всей красной армии большевикам и переход ее на сторону претендента. Но таким претендентом может быть сейчас только Н.Н. (Великий Князь Николай Николаевич. – В.Ц.) как широко популярный у солдат Великий Князь».

Оптимизм эмиграции не поколебался даже после прямых указаний на неготовность красной армии к антисоветским выступлениям, полученных от приехавшего в Лондон в 1921 г. начальника Морской академии А. Н. Крылова (запись в дневнике Савича от 12 июля). По его оценке «дисциплина в красной армии превосходная, государственный аппарат очень крепок», хотя «производительность доведена до низкого уровня, города вымирают и предстоит страшный голод». Но «нет надежды, чтобы страна собственной силой сбросила режим». Кроме того, как отмечал академик, «среди офицерства, особенно штабного, весьма отрицательное отношение ко всему Белому движению, отношение, граничащее с ненавистью». Подобные сведения сообщались и в письмах, получаемых эмигрантами из Советской России: «Настроение в России скверное для нас. Недовольны большевиками, но довольны, что нет царя, нет панов, нет буржуев, что они – низы – правят и составляют господствующее сословие, старого порядка не хотят ни под каким соусом, стали определенными республиканцами». Более очевидными для тех, кто сообщал сведения из РСФСР эмигрантам, представлялись разногласия внутри правящей партии: «Кроме сплоченного когда-то ядра, в партию проникло много постороннего элемента, ей органически враждебного. Это грабители по натуре, шкурники, политические противники, пошедшие в партию, чтобы разлагать ее изнутри».

Однако «большевики сознают эту опасность и предпринимают «чистку партии». Многие в эмиграции были уверены в том, что НЭП обусловлен влиянием «соглашательской» позиции, свойственной «группе Ленина – Красина» (якобы «франкофилы»), тогда как «Троцкий и военное его окружение», не говоря уже о группе «Дзержинский и ЧК» (якобы «германофилы») выступают «против всяких уступок, против концессий иностранцам и «нового курса».

И все же (по записям Савича от 20 сентября 1921 г. и 11 марта 1922 г.) «правительственный аппарат еще силен, власти на местах ему подчиняются. Большевики обладают силой воли, еще непоколебимой, сильной жаждой власти и стремлением к борьбе. Они не падут сами собой, если их не сбросят силой…, внутреннего недовольства мало, нужен толчок извне». «Ненависть (крестьян) активна, но они слабы числом, разрозненны и безоружны. Крестьянство считает себя виновным в том, что свергло Царя, что допустило убийство Государя и его родных». Однако говорить о возврате к монархии в результате успешного антибольшевистского восстания было бы преждевременно. Хотя «вся страна объединена общей ненавистью к большевистской власти», «отсутствует организованное общественное мнение и партии», «замечается полное неумение вести конспиративную работу, благодаря чему большевики легко предупреждают всякую попытку борьбы». «Романовы мало популярны, и поэтому сейчас идти в Россию с определенным именем было бы большой ошибкой. Имя должно быть провозглашено на Учредительном Собрании… Неизбежна военная диктатура, но нужно, чтобы будущий диктатор заявил о своем отказе добиваться или принимать верховную власть, если ее ему предложат». Для 1921–1922 гг. был очевиден также заметный «рост религиозного настроения», связанного с развернутой кампанией по «изъятию церковных ценностей» и гонениями на Святейшего Патриарха Тихона, имеющего «громадный авторитет».

В условиях тяжелого сельскохозяйственного кризиса, страшного голода, охватившего российские губернии летом 1921 г., начал свою работу Всероссийский общественный Комитет помощи голодающим (Всеропомгол). В его состав входили бывшие участники либерального движения, деятели кадетской партии, супруги С. Н. Прокопович и Е. Д. Кускова, Н. М. Кишкин. Несмотря на подчеркнутую аполитичность, его члены не исключали существенной эволюции режима в сторону «термидора», политического переворота, обеспечивающего даже возвращение «буржуазного строя». «Голод начинает разрушать советскую власть вернее белых армий и интервенции, – отмечал в своем дневнике Савич, – под угрозой неслыханного ужаса, надвигающегося на Поволжье, начинается ряд уступок, которые в корне разрушат основы советской власти. К продовольственной кампании приглашают старых земцев – бывший цензовый элемент».

Показательна оценка деятельности Помгола в переписке Бахметева с Маклаковым. В письме от 10 августа 1921 г. Маклаков подчеркивал, что «в будущем вероятна его (Комитета. – В.Ц.) борьба с властью», а это, в свою очередь, потребует создания разветвленной сети местных организаций: «Комитет может вырасти в большое дело, если сохранит независимость и создаст аппарат на местах. Желательна поддержка Комитета из-за границы, требование и охрана его независимости». В отношении сотрудничества наиболее перспективным становилась координация усилий в снабжении продовольствием РСФСР American Relief Administration (ARA) во главе с Г. Гувером, организации, которая, по мнению Бахметева, могла бы способствовать объединению «неполитических и беспартийных русских организаций». В письме от 27 августа Бахметев высказался за расширение представительства «русских кругов, поддержавших Гувера» («участие промышленников, учредиловцев, кооператоров, земцев» – эмигрантских организаций), отмечал важность составления «обращения» к ARA, в котором следовало отобразить, что «голод – следствие большевистской системы», наступивший в результате партийной политики, что «усиливать большевиков» недопустимо и следует оказывать «беспартийную помощь» при условии «отказа от преследования политических целей».

Примечательно, что аналогичный документ еще раньше (4 мая 1919 г.) был составлен от имени Русского Политического Совещания в Париже в ответ на намерение комиссара по России Ф. Нансена дать продовольственную помощь РСФСР. В документе Совещания говорилось о продовольственной помощи только при отказе от сотрудничества с советским правительством. Аналогичная позиция, как отмечалось выше, высказывалась в эмиграции во время восстания в Кронштадте. Тем самым повторялась известная «схема» обеспечения продовольственным снабжением в «обмен» на политические уступки, которые можно было бы расценивать как эволюцию «советского строя». Всеропомгол мог стать структурой, совмещавшей общественную инициативу и государственные планы оказания продовольственной помощи. Однако политический вектор оказался сильнее. В конце августа 1921 г. бывшие кадетские деятели, входившие в состав Помгола, были арестованы по обвинению в «стремлении завязать связи с контрреволюцией» и в 1922 г. (Прокопович и Кускова) высланы из РСФСР[799].

Показательна эволюция эмигрантских представлений к лету 1923 г. После окончательной ликвидации организованных военно-политических центров Белого движения в России надежды на антисоветские выступления в РККА все же сохранились. По оценке Гучкова (запись Савича от 1 июля 1923 г.), армия позволила бы объединить красных и белых: «Перед умственным взором красной армии нужно ставить власть, вышедшую из их собственной среды, помочь им объединиться на ком-либо из них самих и сделать это при помощи Врангеля. Если такого среди красных нет, надо вести им Врангеля». Сам Главком «знал» о «планах» Гучкова и вел с ним переписку, хотя и «тайную даже от своих генералов». По оценке Савича «Врангель отлично учитывает свое положение, отношение окружающих и понимает, что мечта о бонапартизме есть конченое дело, она погребена на Перекопе».

Поддерживалась идея важности создания нескольких активных центров в Зарубежье с последующей активизацией их работы против Советской России. Савич отмечал (запись от 18 июля 1923 г.) важность «устройства организации», ориентированной на «объединение зарубежной общественности». В середине 1923 г. «определенно наметилась необходимость создания двух таких организаций: одной тайной из лидеров разных организаций и второй явной из значительного числа делегатов от всех организаций. Первая должна вести секретную работу по пропаганде в России идей, способствующих организации там движения с целью свержения большевиков, а вторая быть ширмой для первой и внешним проявлением единого лица русской эмиграции. Так как в обеих лидеры одни и те же, то иногда, когда нужно, вторая может играть роль первой, например при сношении с иностранцами.

В соответствии с этим и направлялись усилия, большую роль сыграли военные, а также имя В. К. Николая Николаевича. Именно на нем объединились, как на будущем правителе, и левые, и правые, т. е. от кадет до монархического блока. Сейчас вырабатывают программу для второго объединения-ширмы… Конечно, все группы в будущем сохранят свою свободу действий, но пока что впредь до свержения большевиков о многом они будут молчать. Когда придем в Россию, там разберем. А пока что пустим эту программу-прокламацию внутрь России как агитационный листок». Но, несмотря на столь оптимистичные планы, ни одна из запланированных общеэмигрантских организаций не была создана из-за выявившихся политических разногласий[800].

История создания Петроградской боевой организации Таганцева – характерный пример попыток «оживить» работу белого подполья в условиях завершения гражданской войны. Таганцев и Гримм ориентировались, главным образом, на контакты в среде городского населения и военных; но не менее перспективными казались контакты с крестьянами-повстанцами, в том числе с участниками крупнейшего в 1920–1921 гг. Тамбовского восстания. В исследование не входит изучение особенностей повстанческих организаций, программных лозунгов восставших, характера их выступлений. В данном разделе монографии рассматриваются прежде всего проблемы взаимодействия повстанческих отрядов и их лидеров с теми или иными структурами белых армий и правительств, а также с Зарубежьем. Следует отметить достаточно большое количество исследований по данной теме.

В частности, в работе М. Френкина давалась обобщающая характеристика крестьянских восстаний в России, на Украине и в Средней Азии за период 1918–1921 гг.; В. Г. Ященко, описывающего восстания крестьян в Нижнем Поволжье и на Среднем Дону; Н. Н. Кабытовой и П. С. Кабытова о повстанчестве в Самарской губернии; Д. А. Сафонова – о крестьянском повстанчестве в 1920–1921 гг. на Южном Урале. В. В. Телицын исследовал крестьянское повстанчество с точки зрения совокупности общественно-политических настроений, экономических условий и идеологических предпочтений. Из числа работ, увидевших свет за последнее время, следует отметить монографию А. А. Куренышева, в которой в обобщающей форме обоснована специфика организации и деятельность крестьянского повстанчества в различных регионах России и на Украине.

Одной из распространенных историографических оценок повстанчества является его определение как некоей «третьей силы» в гражданской войне: «ни с белыми, ни с красными». В подтверждение этой точки зрения аргументировалась, в частности, общность политических установок, политических программ большинства антибольшевистских выступлений 1919–1921 гг. Указывалось на лозунги «Долой продразверстку», «Долой комиссародержавие» и знаменитый – «Советы без коммунистов». Отмечался и тезис об отрицании как реставрационных устремлений Белого движения, так и большевистского «военного коммунизма». Приводились аргументы за создание самостоятельных структур управления, возрождение сельских общин, сельских «республик», заменяющих собой безвластие на местах.

Однако сводить значительную часть антибольшевистских повстанческих движений к проявлению однородной «третьей силы» было бы неправомерно. Следует различать социальную базу, их порождающую, ход и последствия тех или иных выступлений. Их разнообразие весьма велико. Здесь и подготовленные заранее выступления с участием крупных подпольных организаций (Ярославское, Ижевско-Воткинское восстания), и операции, проведенные совместно с другими силами – противниками советской власти (действия так называемой Русской Народной Добровольческой армии, числившейся одновременно 3-й армией в составе Русской армии генерала Врангеля). Здесь и стихийные акции протеста, переросшие впоследствии в массовые движения (Тамбовское, Западно-Сибирское восстания), и единичные, разрозненные акции сопротивления, особенно типичные для периода окончания гражданской войны. Однако найти в них отражение общей, завершенной политической и экономической программы невозможно.

Нельзя ставить знак равенства между, например, полубандитскими действиями дезертиров, стихийными выступлениями крестьян, доведенных до отчаяния продразверсткой, и отдельными организованными операциями тамбовских и сибирских повстанцев. Различны были и требования восставших, все разнообразие которых обобщенно можно было свести к протесту против власти в целом. Не менее важны для исследователей проблемы социального состава контингентов восставших. Не следует давать однозначные определения: «крестьянские», «рабочие», «солдатские», «казачьи» восстания. Почти в каждом регионе имелись противники большевиков среди различных социальных групп населения. Они ожесточенно сопротивлялись диктатуре «комиссародержавия», но их действия были разрозненными, разновременными и, в конечном счете, безуспешными[801].

Анализируя взаимодействие Белого дела с т. н. антоновщиной, нужно отметить, что еще в 1919 г. командование белых армий стремилось установить контакт с отрядом бывшего начальника милиции Кирсановского уезда Тамбовской губернии А. С. Антоновым в целях использования его для подрывных действий в советском тылу во время «похода на Москву» ВСЮР. По воспоминаниям сотрудника разведывательного отдела штаба Донской армии есаула А. П. Падалкина, накануне «Мамантовского рейда» были получены сведения, что «где-то в районе города Задонска формируется большевиками Донской Казачий корпус под командой Войскового Старшины Миронова, и что казаки его корпуса настроены против коммунистов» и «в лесах Пензенской губернии скрывается много тысяч местных крестьян, не пожелавших идти в Красную армию по объявленной большевиками мобилизации… Когда 4-й Донской Казачий корпус стал готовиться к историческому «Мамантовскому рейду», Начальник Штаба Донской армии генерал Кельчевский просил Начальника Отделения Особой Части Отдела пропаганды ВСЮР при штабе Донской армии Д. Афанасьева командировать специальных агентов в Пензенские леса и в район города Саранска. В Отделении Особой части на должности офицеров для секретных поручений состояли А. Падалкин и П. Ак… (инициалы не расшифрованы. – В.Ц.). Падалкин, кроме того, читал лекции на агитационных курсах о «технике агитации». Для поездки в Пензенские леса Афанасьевым был назначен А. Падалкин, а в Саранск П. Ак… Первый получил задачу: разыскать в лесах «дезертиров» и в зависимости от их настроений «связать» их с корпусом генерала Мамантова путем, который установить по соглашению с генералом Мамантовым. Второму была дана задача: разыскав корпус Миронова, выяснить его настроение, если возможно «поднять» его против советской власти и связать его с корпусом генерала Мамантова для совместных действий… С генералом Мамантовым было установлено, что за движением его корпуса Падалкин будет следить по советской печати, а разыскав «дезертиров», если можно рассчитывать на их помощь, привезти к генералу Мамантову их представителей, с которыми он и договорится о дальнейших совместных действиях. При этом генерал Мамантов уполномочил «обещать дезертирам» вооружить их и не вмешиваться в их внутренние распорядки. Тут же генерал Мамантов просил генерала Коновалова оказать Падалкину содействие в переходе фронта…».

Однако (как уже отмечалось во второй книге монографии), миссия Падалкина окончилась неудачей, и установить контакты, как с казаками Миронова, так и с крестьянами-повстанцами ему не удалось. Тем не менее, во время рейда 4-го Донского корпуса генерала Мамантова проводилась активная раздача крестьянам оружия с захваченных казаками складов Южного фронта РККА (к генералу сам Антонов отправил для этого специальную команду). Очевидно, эпизодические контакты с представителями белых армий существовали у Антонова и до лета 1920 г. Но говорить о тесном сотрудничестве не приходится.

Имеются свидетельства, что в августе 1919 г. от имени «зеленой армии Чуевского леса» на связь с частями ВСЮР были направлены В. Якимов и Н. Санталов, получившие «небольшое количество оружия и условный знак для встречи аэроплана, который прилетал в Кирсановский уезд». По утверждению тамбовского краеведа Б. В. Сенникова, ссылающегося на материалы личного архива, активная подготовка восстания развернулась только после прошедшего 14 июня 1920 г. в селе Синие Кусты Борисоглебского уезда «совещания ста» (33 офицера и 67 местных руководителей повстанчества)[802].

Но дополнительных свидетельств о решениях данного «совещания» пока не обнаружено. Известно, что штаб Русской армии летом 1920 г. действительно был заинтересован в координации действий с крестьянами-повстанцами, но в первую очередь – на Украине и в Новороссии. Что касается Центральной России, то информация о росте здесь повстанчества получалась, главным образом, из советской официозной прессы, перепечатки из которой публиковались в крымских газетах. И только с конца 1920 г., после эвакуации Русской армии из Крыма, можно говорить о контактах между бывшими офицерами ВСЮР, членами уцелевших подпольных групп и крестьянами-повстанцами.

В марте 1921 г. в Константинополе были опубликованы брошюры: «Как тамбовские крестьяне борются за свободу» и «Как черноморское крестьянство боролось за свою свободу». Не лишенные фактических неточностей, обе брошюры в целом объективно оценивали ситуацию, сложившуюся среди восставших к началу весны 1921 г., содержали материалы о подготовке восстаний, политических требованиях повстанцев. Согласно этим сведениям, до ноября 1920 г. говорить об организованном сопротивлении не приходилось, а восстания в селах Каменке и Хитрово в середине августа 1920 г. (это считается моментом начала Тамбовского восстания) носили стихийный характер борьбы с продразверсткой. Милицейский отряд Антонова в этих условиях ориентировался на отдельные диверсии, самостоятельную деятельность.

Примечательно, что местные структуры эсеровской партии в это время, следуя принципам «отказа от вооруженной борьбы с большевиками», отстранялись от поддержки восставших», настаивали на создании сети Союзов трудового крестьянства (СТК), опираясь на которые, они рассчитывали организовать только политическое противостояние советской власти и РКП(б). Военное противодействие не встречало поддержки со стороны эсеров, и на районных, уездных крестьянских съездах выносились решения «против немедленного выступления», требования «воздерживаться» от выступлений, «ввиду явной безнадежности открытой вооруженной борьбы с большевиками при отсутствии достаточной организованности крестьян в других районах и уездах». Вообще первый период движения (август – ноябрь 1920 г.) отличался значительной стихийностью. После присоединения к восставшим сел Каменка, Хитрово и др. отряда во главе с Антоновым (с сентября 1920 г.) в движении наметился организационный перелом. Бывшему начальнику уездной милиции удалось, сократив численность повстанцев и оставив «в строю» только вооруженных огнестрельным оружием, добиться создания первых «полков», построенных по территориальному признаку (характерный способ формирования милицейских отрядов) и названных, согласно наименованиям восставших деревень и сел (Каменский, Низовский, Верхоценский, Нару-Тамбовский и др.).

Согласно сводке штаба Врангеля, «антоновские отряды – временные, можно сказать даже «кратковременные» образования. Немедленно же по выполнении порученной им операции они распадаются и исчезают в мужицком море. От одного нападения до другого участники «антоновских» отрядов ничем не выделяются из деревенской массы… Получив боевое задание, «антоновцы»… из мирных пахарей вновь превращаются в грозных мстителей». По существу, с конца 1920 г. местные структуры СТК уже не ждут указаний от эсеров, а переходят к самостоятельной борьбе. Так, согласно «Инструкции по организации районных, волостных и сельских комитетов СТК и их обязанностях» (утверждена Борисоглебским уездным съездом 26 декабря 1920 г.) при комитетах «должны быть организованы вооруженные команды внутренней охраны: при районных – 10 человек, при волостных— 5 человек и при сельских – 2 человека…, члены комитетов должны быть вооружены по мере возможности». Комитеты обязывались «следить за передвижением красных войск и шпионажем… мелкие неприятельские отряды, если таковые под силу местной охране, пресекать в корне», а также «не пропускать для продажи из восставшего района в другие местности лошадей и хлеб». В подразделениях СТК утверждались строгие дисциплинарные нормы («судить как бандитов» всех «замеченных» в «грабежах, убийствах и пожарах», «строго преследовать лиц, занимающихся варкой самогона» и «охранять народное имущество»).

Новый, наиболее организованный и опасный для советской власти период в «антоновщине» наступил с января 1921 г., когда на губернском военном совещании (15 января) были сформированы две повстанческие армии и отдельная конно-партизанская армия из донских казаков. Было утверждено и командование повстанцами, среди которого преобладающее значение имели бывшие офицеры. Официальной документации не сохранилось, но по ряду источников известно, что Главнокомандующим и командующим второй армией антоновцев стал поручик П. М. Токмаков, заместителем командующего первой армии – штабс-капитан А. В. Богуславский, начальником штаба первой армии стал капитан И. А. Губарев, а сам Антонов принял должность начальника штаба второй армии. Это хронологически совпадает с обозначенным в докладе генерала Потапова временем попыток объединения усилий уцелевшего белого подполья и крестьян-повстанцев. Взаимодействие с подпольем, контакты с военспецами способствовали созданию собственных разведывательных органов.

В одном из докладов Н. Е. Какурина (начальник штаба командующего карательными войсками М. Н. Тухачевского) отмечалось, что «многочисленные сторонники повстанцев-бандитов проникают во все поры военного организма, разведывая, ведя незаметную агитацию и нанося вред совершенно неожиданно там, где меньше всего можно было бы ожидать». По установленным ВЧК данным у восставших существовала связь с Москвой, через посредство бывшего тамбовского присяжного поверенного Д. Ф. Федорова и «начальника контрразведки» Н. Я. Герасева[803].

Очевидным стало стремление повстанцев не только расширить территорию восстания, но и занять крупный городской центр, вокруг которого можно было бы приступить к организации власти и самоуправлению. Доклад генерала Потапова отмечал даже готовность Антонова идти «на Москву», хотя и занятие Тамбова, и создание «крупного объединяющего центра» уже могло «вызвать выступления врагов режима в других местах». В январе – феврале 1921 г. Антонов предпринимал рейды в уезды соседних с Тамбовской – Саратовской, Воронежской и Пензенской губерний, рассчитывая на пополнение своих армий.

В частности, в Воронежской губернии активно участвовало в повстанческом движении крестьянство Валуйского, Богучарского, Павловского, Бобровского, Новохоперского уездов. Уже летом 1920 г. здесь началось формирование отрядов, в которых действовали и бывшие военнослужащие ВСЮР, в первую очередь – Донской армии. Примечательно, что в противодействии советской власти оказывались рядом и бывшие «белые» и «красные». Большое значение имели действия конно-партизанского отряда (позднее преобразованного в армию) под командованием бывшего командира РККА, казачьего вахмистра И. С. Колесникова, координировавшего свои операции с Антоновым.

Однако все попытки «занять город» завершились поражением. 1–2 сентября 1920 г. был разгромлен крестьянский «поход на Тамбов», 22 марта 1921 г. неудачей завершилась вторая попытка захватить губернский центр, а 25–26 апреля повстанцы потерпели поражение в боях за уездный центр – Кирсанов (место прежней службы Антонова). В то же время многие столкновения с карательными отрядами и регулярными частями РККА в сельской местности заканчивались «победами» антоновцев (у с. Рассказово в апреле 1921 г. и др.).

По-видимому, не без влияния со стороны белого подполья Антонов с весны 1921 г. пытается выработать особую политическую программу, достаточно разноплановую по содержанию. К этому времени относится и текст широко известной прокламации «Красноармейцы», подписанной самим Антоновым как «Командующим всенародным ополчением»). Вообще идеологические позиции восставших длительное время не определялись, что доказывает отсутствие должной степени организации. Лозунги были довольно разнообразными: от «общедемократического» «Да здравствует Учредительное Собрание» до «партийного» «В борьбе обретешь ты право свое».

С конца зимы 1921 г. «общим правилом стало устройство в занятых антоновскими отрядами селах митингов с речами на темы об Учредительном Собрании, социализации земли и свободах, тогда как раньше вообще никаких митингов не устраивалось». В прокламации «Красноармейцы» содержался призыв к «избавлению от красных самодержцев, засевших как соловей-разбойник в Москве белокаменной, опоганивших наши святыни, наши иконы с святыми мощами, проливших море невинной крови отцов и братьев наших, обративших в пустыню наше сильное и богатое государство». Красноречиво был выражен мотив национального сопротивления «безбожной власти»: «Встрепенись же, русский красноармеец, пробудись русский богатырь! Отечество зовет тебя на подвиг». Обращение отмечало наличие у Антонова 120-тысячной армии и предупреждало красноармейцев от напрасного кровопролития и собственной «бесславной погибели», призывало присоединяться к повстанческому «всенародному ополчению». Четко говорилось и о перспективах «похода на Москву»: «За мной, на выручку Москвы! С нами Бог и Народ! Ко мне, в Тамбов!». По мнению секретаря местного губкома РКП(б) Б. А. Васильева (выступление на VII губернском Съезде Советов в декабре 1921 г.), это свидетельствовало об «эволюции» восстания от «эсеровского-бандитского» к «кадетско-монархическому» типу.

Если в обращении к красноармейцам заметны характерные для идеологии Белого дела тезисы (созыв нового Учредительного Собрания, призыв к защите Православия, напоминание о возрождаемых «полчищах народных Минина и Пожарского»), то в дальнейшем эти лозунги стали озвучиваться и с другими призывами, более характерными для социал-демократических программ: «В борьбе обретешь ты право свое!» Что касается повстанческой системы самоуправления, в какой-либо форме ее создать не удалось, и в губернии преобладала «государственная пустота». Как отмечалось в константинопольской брошюре, «своих же органов власти «антоновцы», не сумевшие закрепить за собой ни одного клочка определенной территории и беспрерывно передвигающиеся под давлением карательных отрядов, пока не в состоянии создать». Тем не менее, основой предполагаемой будущей власти могли стать отделения СТК.

В «Программе Союза Трудового Крестьянства» (подписано Тамбовским Губернским СТК) указывалось, что «впредь до созыва Учредительного Собрания» произойдет «установление временной власти на местах и в центре, на выборных началах, союзами и партиями, участвующими в борьбе с коммунистами». Это уже не были столь известные в событиях 1920–1921 гг. «Советы без коммунистов», а новые структуры управления. Само «советовластие», как одна из форм представительной демократии, очевидно, не исключалась, а такие ее элементы, как, например, право отзыва депутатов, сохранялись и в будущей системе власти.

Программа СТК четко отделяла «трудовластие» от «народовластия», выражением которого становилось Учредительное Собрание. Российскую Конституанту предполагалось созвать заново, на основе «всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, не предрешая его воли в выборе и установлении политического строя, с сохранением за избирателями права отзыва представителей, не выражающих воли народа». Вывод, содержавшийся в константинопольской брошюре, определял, что «трудовой народ, если хочет устраивать свою судьбу не из-под палки, должен взять власть в свои руки и разрешить все дела – и в деревнях, и в городах – выборными людьми…, и через свободно выбранных людей везде установить подлинное народовластие. Местное самоуправление будет ведать местными хозяйственными делами. А свободно избранные народом представители в Учредительное Собрание установят законы для всего государства». Уездные, районные отделения СТК созывались на волостных сходах, а местные комитеты Союза устанавливали систему представительства на районных съездах (по 2 человека от каждых 100 жителей). Комитеты контролировали наличие скота у крестьян, следили за выполнением мобилизационных мероприятий (призыв мужчин от 19 до 40 лет). Сформированные местными СТК отряды развертывались в крестьянские полки.

Программа СТК содержала обширный перечень прав и свобод, среди которых: «политическое равенство всех граждан, не разделяя на классы, за исключением Дома Романовых (невозможность восстановления династии. – В.Ц.), свобода слова, совести, печати, союзов и собраний, проведение в жизнь закона о социализации земли – в полном его объеме… – утвержденного бывшим Учредительным Собранием…, свободное самоопределение народностей и населения бывшей Российской Империи». Предполагалась «частичная денационализация фабрик и заводов» при сохранении государственной собственности на «крупную промышленность» и «рабочего контроля и надзора над производством». «Немедленное восстановление политических и торгово-экономических сношений с иностранными державами» сопровождалось «допущением русского и иностранного капитала для восстановления хозяйства, военно-экономической мощи страны». Считалось, что «партизанские и добровольческие отряды» могли войти в основу будущей регулярной армии, поскольку их роспуск не предполагался «до созыва Учредительного Собрания и разрешения вопроса об армии».

Программным установкам тамбовских повстанцев не довелось осуществиться. В июне – июле 1921 г. антоновские армии были разгромлены частями РККА. Несмотря на то, что ряд мелких отрядов повстанцев продолжали сопротивление до весны 1922 г., создать новое организованное ядро им не удалось. Тамбовское восстание могло стать примером союза антибольшевистских сил с представителями Белого движения, однако несмотря на ряд попыток установить взаимодействие между ними окончательного сотрудничества так и не сложилось, хотя из всех крестьянских антисоветских выступлений в 1920–1921 гг. Тамбовское оказалось одним из наиболее сильных и организованных[804].

Надежды на использование повстанческого движения для создания нового антибольшевистского фронта возлагались и на Западно-Сибирское восстание. Здесь, в отличие от Тамбовского восстания, одним из элементов движения стали остатки частей Восточного фронта адмирала Колчака, в частности, бывших Южной и Сибирской армий. Попытки «организовать» повстанчество предпринимались в течение осени 1919 г., накануне отступления от Омска и во время Сибирского Ледяного похода, причем инициатива исходила и от военных и даже от информационного агентства «Русское бюро печати». В 1920–1921 гг. в районе Петропавловска действовали отряды под руководством подъесаула Сибирского казачьего войска А. А. Карасевича. Крестьянской Народной армией в горном Алтае командовал бывший помощник начальника Войскового осведомительного отдела Сибирского казачьего войска подъесаул Д. Я. Шишкин.

И хотя это восстание (как и Тамбовское) началось в связи с продразверсткой (в конце января – начале февраля 1921 г. в Ишимском, Ялутворском, Тюменском и Курганском уездах Тобольской губернии, ставших главными центрами восстания), оно быстро переросло в массовое движение, достаточно разнообразное по своему составу. Повстанцам удалось занять обширную территорию (Тобольская губерния, часть Томской, Оренбургской и Пермской губерний), овладеть такими крупными городами, как Тобольск и Петропавловск, создать структуры местного самоуправления. Белые отряды, оставшиеся в советском тылу, стали одной из опор восстания. Как и в Тамбовском восстании, в Западной Сибири была очевидна тенденция к расширению контролируемой территории (хотя призывов к «походу на Москву» здесь не выдвигалось). Повстанцы пытались пробиться к Челябинску и Екатеринбургу, успешно действовали в степном Алтае, продвинулись к Семипалатинску.

В Тобольске, занятом восставшими в ночь с 20 на 21 февраля 1921 г., был создан Временный Городской Совет во главе с секретарем Бюро Тобольских профсоюзов А. Е. Коряковым. Но вскоре было решено создать коалиционный Крестьянско-городской совет[805]. 25 февраля он был избран на основе «всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». Его Председателем стал служащий местного кооператива А. П. Степанов, а его заместителями крестьяне Щербаков и Кориков. В Президиум вошли Коряков и Бронников (от города), Пальнов и Вахрушев (от крестьян). Состав Совета включал 18 депутатов от города, главным образом членов профсоюзных организаций с «совещательным голосом» и 13 депутатов, уполномоченных восставшими волостями. Начальником тобольского гарнизона стал бывший фельдфебель В. М. Желтовский, осуществлявший во время военного положения также военно-судебные полномочия. 14 марта 1921 г. аналогичный Крестьянско-городской совет был создан, по указанию из Тобольска, в Сургуте (во главе с А. Кондаковым).

Сохранялась и советская система, однако ее состав становился уже «без коммунистов». Как и в 1918 г., в период расцвета «областничества», активной политической антибольшевистской силой стали кооперативы, профсоюзные, бывшие земско-городские структуры. В соответствии с «законами военного времени» Совет подчинялся военному командованию, была объявлена мобилизация в Тобольскую Народную армию (все горожане от 18 до 35 лет). Предполагалось активизировать работу волостных и сельских органов самоуправления, проводить в них регулярные совещания и собрания. К февралю 1921 г. в Западной Сибири действовало уже несколько повстанческих соединений, управлявшихся из Главного штаба Сибирского фронта в Тобольске (Ишимская народная армия, Тобольская народная армия, Курганская дивизия и др.) во главе с поручиком В. А. Родиным, начальником штаба поручиком Н. Н. Силиным, начальником секретно-оперативного отдела штаба поручиком Б. Ф. Сватошем. Силин возглавлял также гарнизонное собрание Тобольска, считавшееся высшим органом военной власти. Именно по его настоянию были проведены выборы Крестьянско-городского совета, заменившего собой Временный городской совет. В Тюмени была предпринята попытка офицерского заговора (организация корнета Лобанова). Участие в восстании бывших военнослужащих армии Колчака было особенно заметным в районах, заселенных сибирскими казаками (в Петропавловском уезде Омской губернии действовали кадры 1-й Сибирской казачьей дивизии). Их воззвания нередко содержали национальные, а не социальные лозунги («Идите же, граждане, к нам, освобождайте себя, спасайте Россию»). В станице Больше-Нарымской (в июле 1920 г.), во время восстания были восстановлены прежние структуры станичного самоуправления, создан Военный штаб из числа бывших офицеров.

В феврале 1921 г. был образован Главный штаб объединенного Сибирского казачьего войска и началось восстановление прежних, «расказаченных» структур. Активное участие в поддержке повстанцев принимало православное духовенство, пользовавшееся неизменным авторитетом, в частности священнослужители Тобольской епархии, многие из которых приняли мученическую кончину после подавления восстания. Не случайно в Тобольском совете был торжественно установлен Чудотворный образ Пресвятой Богородицы «Абалакская» (очевидно, список с иконы)[806].

Примечательно, что восстание в Сибири приветствовал Дальневосточный Комитет Сибиряков Областников, активно работавший во Владивостоке после ликвидации здесь власти Дальневосточной Республики (см. приложение № 13). В статье «Нужны новые пути», в газете «Дальневосточная жизнь» известный деятель «областничества» И. А. Якушев усматривал в сибирском повстанчестве событие «мирового значения»: «Россия и Сибирь охвачены новой волной антибольшевистского движения. Живой организм сопротивляется… Пусть кремлевские клеветники кричат о предателях социалистах и поддержке их Антантой… В борьбе с большевизмом нельзя опираться на вооруженную интервенцию… Но мы верим, что международная солидарность трудящихся классов может выдвинуть в интересах русской демократии иные, разумеется не вооруженные формы поддержки русского дела освобождения, что, конечно, не являлось бы ни в какой мере нарушением принципа невмешательства во внутренние дела России… Большевизм – мировая проблема. Но разрешение этой проблемы внутри каждой страны может быть делом только величайших усилий самой демократии, ее организованной воли к действию и сопротивлению. Разумная и успешная борьба с советской властью должна вестись во имя восстановления демократического строя – упрочения политических и гражданских свобод, разрешения земельного вопроса в интересах крестьян и создания для рабочих нормальных условий труда».

В выходившей в Тобольске газете «Голос Народной армии» (издавалась с 27 февраля по 7 апреля 1921 г.) публиковались обращения, которые можно считать отражением программных требований части восставших. 10–11 марта были опубликованы «Воззвание к товарищам красноармейцам» и статья «Основные принципы организации новой власти», составленные при участии лидера тобольских профсоюзов Корякова. В воззвании, подписанном «народными представителями от 22 волостей», опровергалась любая связь с «остатками колчаковской банды» (хотя в реальности таковая имела место) и отмечалось: «Мы хотим восстановить Рабоче-Крестьянскую Советскую власть из честных, любящих свою опозоренную, оплеванную, многострадальную Родину… Разве мы не можем выбрать в Советы беспартийных, тех, которые всегда были с народом воедино и страдали за него? Помните, что вы проливаете кровь не помещиков, офицеров и генералов, а свою чисто родную – крестьянскую».

Что касается «организации новой власти», то ее основой должен был стать принцип «истинного народовластия», при котором необходимо проведение выборов на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, восстановление прежней структуры судебной вертикали, однако большее внимание следует уделять суду присяжных. Частная собственность на землю и промышленные предприятия должна была быть сохранена, но: «Свобода спекуляции, простор разнузданной эксплуатации человека человеком, ненасытная жажда до наживы – все эти печальные плоды нашего общественного прошлого должны быть безвозвратно похоронены». «Мы не можем, не смеем думать, – отмечал Коряков, – о возврате старых хищнических приемов ведения народного хозяйства. Нужно определенно и твердо установить, что частные интересы отдельных лиц и групп должны быть подчинены интересам общества в целом». Помимо создания новых выборных структур власти, Коряков отстаивал идею широкого участия профсоюзов в управлении, активизации кооперативных объединений. Выступая на совещании кооперативных работников Тобольского Севера, он отмечал: «Трудовик-крестьянин является основой благополучия страны, а кооперация – хозяйским разумом и экономической волей середняка-крестьянина».

Новые условия гражданского противостояния, опыт гражданской войны диктовал необходимость изменений политических программ. По мнению Кобякова: «Без ясно осознанных политических и экономических целей и идеалов трудно вести даже внешнюю войну; гражданская же революционная борьба без ярких, всем понятных лозунгов просто немыслима»[807]. И все же ведущим в области будущего государственного строительства по-прежнему оставался лозунг созыва всероссийской Конституанты (на основе «четыреххвостки»), что не исключало появление в среде восставших даже таких оригинальных лозунгов, как «С нами Бог и Царь Михаил II». Сторонниками «национальной власти» были прежде всего представители военного командования, Повстанческого штаба.

По сведениям тюменской ЧК, восставшие крестьяне верили в «чудесное спасение» Великого Князя Михаила Александровича, а также адмирала Колчака. Подобная модель будущей власти, сочетавшая монархические принципы с демократическими органами управления, представляла собой эволюцию распространенных еще в 1919–1920 гг. идей возрождения «народной монархии» под лозунгом «Царь и Советы без коммунистов».

Примечательна символика повстанческого движения. Использовалось и традиционное бело-зеленое знамя сибирского областничества, но были также и «черные, с надписями белыми буквами «С нами Бог и царь Михаил 2-й» и даже «трехцветное знамя», сочетавшееся с «требованием привести князя Михаила Александровича к власти». Распространенным было «изображение двуглавого орла без атрибутов царской власти». По оценке сибирского историка В. Цыся это отражало «попытки установления преемственности с политическим режимом февраля – октября 1917-го… в данном случае символика повстанцев носила не региональный, а общероссийский характер». «Указание на то, что военные силы тобольских повстанцев являются лишь «северным отрядом» Народной армии, демонстрирует стремление позиционировать себя как часть большого антибольшевистского движения».

Единого, общепризнанного центра сопротивления тем не менее организовать не удалось, организационной дисциплины, военного опыта не хватало, и к середине лета 1921 г. очаги повстанческого движения были жестоко подавлены. Сохранившиеся отряды повстанцев стали отходить к китайской границе, в Монголию. На Алтае, в Южной Сибири еще сохранялись центры сопротивления, в частности, действовали отряды т. н. армии Горно-Алтайской области под командованием есаула А. П. Кайгородова. Его предшественником в деле организации «армии» был капитан Д. В. Сатунин, незадолго до падения Омска получивший от Колчака «особые полномочия» для создания белых партизанских отрядов в Горном Алтае.

Политическая программа Кайгородова отличалась большим «демократизмом», чем программные требования тобольских восставших. В газете «Наш Вестник», издававшейся штабом армии, была опубликована программа, согласно которой «все завоевания революции должны остаться неприкосновенными и закрепленными основными законами»; отказываться следовало лишь от «крайностей и исключительных положений революционного времени». Допускалась известная степень социализации предприятий (там, где «это представляется возможным и выгодным для народного хозяйства»), а по отношению к коммунистам – призывы «пойти по пути примирения»[808].

Подавляющее число бывших военнослужащих ВСЮР среди участников повстанчества на Северном Кавказе – характерная черта движения на Кубани и Тереке в 1920–1921 гг. После Новороссийской эвакуации, капитуляции большей части Кубанской армии на Черноморском побережье, в плавнях и предгорьях Лабинского, Майкопского, Баталпашинского отделов, оставалось немало незначительных по численности, но достаточно активных отрядов из офицеров и казаков (полковника Крыжановского, сотника Дьяченко, полковника Посевина и др.). Как правило, они стремились уйти в горы Карачая, Теберды для возможного затем «отступления в Грузию», через перевалы и ущелья. А с Терека на Кубань переходили отряды казаков и офицеров, не успевших отступить за границу.

По воспоминаниям генерал-майора М. А. Фостикова, первые кадры будущих повстанческих подразделений не отличались организованностью и дисциплиной: «Некоторые партии действительно вели борьбу, а многие просто занимались разбоем, грабя всех, кто попадался им под руку. Но казаки во всех этих партиях (шайках) были отборные в отношении храбрости и боеспособности. Это время на Кубани можно сравнить с «атаманщиной». К июню 1920 г. их численность существенно выросла. Произошло объединение в рядах «Армии Возрождения России», состоявшей из бывших казачьих полков ВСЮР, с собственным «штабом», включавшем оперативный, административный и политический отделы. В воззваниях «Армии» говорилось о «борьбе за изгнание большевиков-коммунистов, за твердую власть на местах, прекращение насилия, грабежей, за охрану религии и Учредительное Собрание». В конце июня 1920 г. Фостикову удалось полностью захватить горный район Теберды, в станицах были выбраны атаманы и назначены коменданты, действовали станичные суды. При станичном атамане утверждались должности двух помощников, один из которых был казаком, а другой – иногородним. В станице Упорной Лабинского отдела прошел объединенный съезд казаков и иногородних. Было восстановлено ношение погон. В июле удалось установить контакт с действовавшим в Грузии самостийным «Комитетом спасения Кубани и Черноморской области» (через полковника Налетова) и со штабом Русской армии (через генерал-майора В. В. Муравьева), с целью соединения с десантом из Крыма (предполагалось, что высадка возможна в районе Туапсе). Соединиться с главными силами десанта не удалось, хотя несколько отрядов повстанцев присоединились к нему.

В начале сентября, после тяжелых боев с превосходящими силами РККА, большая часть «Армии Возрождения России» отступила к границе с Грузией, перешла ее и разместилась в районе Адлера, в Абхазии. «Комитет» во главе с И. П. Тимошенко склонялся к тому, чтобы «армия» Фостикова продолжала повстанческую деятельность на Кубани, ориентируясь исключительно на «осуществление автономии Кубани и Черноморья», признавая верховенство «Комитета спасения» и отказываясь от сотрудничества с «реакционным врангелевским Крымом». Остаться, чтобы «бороться за идеалы свободной Кубани», призывал Фостикова также и. о. войскового атамана Иванис. Фостиков же, напротив, стремился к эвакуации казаков в Таврию и к максимально возможному сближению с Правительством Юга России, «работая для Кубани и России». С этой целью в Крым из Сухуми выехала делегация во главе с полковником Г. З. Семенихиным. 21 сентября отступавшими с Кубани повстанцами были заняты Сочи и Хоста, от которой подразделения «армии», перейдя границу с Грузией, вошли в Гагры. В этот же день к Фостикову на американском миноносце прибыл начальник штаба Русской армии генерал Шатилов, сообщивший об отправке Врангелем пароходов для эвакуации казаков в Крым. Испытывая крайний недостаток в людских пополнениях, Русская армия стремилась использовать кадры повстанческой армии, состоявшей из бывших чинов ВСЮР. Что же касается «Комитета» Тимошенко, то его попытки руководить повстанчеством на Северном Кавказе при поддержке «демократического правительства Грузии» удавались в гораздо меньшей степени, чем у штаба Русской армии.

Можно по-разному оценивать решение Фостикова, отказавшегося от продолжения повстанческой борьбы на Кубани (отказался эвакуироваться в Крым и продолжал действовать в горах у ст. Преградной только отряд полковника Васильева, разбитый в конце 1922 г.), но нельзя не признать, что в данном случае казаки стремилось объединиться с наиболее сильным центром противостояния советской власти, каковым в 1920 г. был белый Крым. Фостиков «окончательно убедился, что «Комитет спасения» состоит из беспомощных авантюристов, которые завязали какую-то связь с грузинами и никто, по существу, им не доверял и не помогал». Представители Грузии, в свою очередь, требовали разоружения казаков и их перехода на положение беженцев. Несмотря на это, в начале октября 1920 г. все казаки, пожелавшие эвакуироваться в Крым, были отправлены туда пароходами из Адлера и вошли отдельным подразделением в состав Русской армии.

Подводя итог своей деятельности на Кубани, Фостиков отмечал, что повстанческое движение не получало необходимой поддержки от штаба Врангеля, в его «Армии» «не было офицеров Генерального штаба» и «не было старших офицеров на высших командных должностях». Движение не отличалось достаточной организованностью и сплоченностью, не оправдались расчеты на поддержку горцев, не удалось осуществить взаимодействие с десантом из Крыма (вместо удара от Туапсе на Лабинский и Майкопский отделы десант наступал от Приморска-Ахтарского на Екатеринодар, т. е. в совершенно ином направлении). Решающим фактором стало численное превосходство советских войск. Однако отмечалось и другое: «Атаманы некоторых станиц плохо проводили мобилизацию, трусили перед красными. Иногородние не шли на помощь, а некоторые казачьи станицы повернули против восстания и норовили быть солидарными с советской властью». С подобными настроениями уже нельзя было рассчитывать на успех[809].

Кроме «Армии» Фостикова на Северном Кавказе действовали многочисленные отряды, группы казаков, оставшихся после отступления ВСЮР в Крым (в лазаретах, в станицах, горных селениях). Отряд офицера Донской армии Л. Н. Листова проводил диверсии в районе Таманского полуострова, объединившись здесь с дезертировавшими из красноармейской бригады казаками под командованием бывшего полковника Сухенко, а также с отрядами капитана Миловидова и полковника Кузнецова. Вместе данные подразделения составил т. н. Отряд доно-кубанских зеленых орлов, в августе объединившийся с частями врангелевского десанта. В 1921–1922 г. в станице Николаевской Лабинского отдела действовала группа братьев Ламановых, в районе станицы Уманской – группа есаула Рябоконя[810]. На Тереке также действовали отряды из числа бывших чинов ВСЮР. В течение лета 1920 г. часть отрядов терских казаков отошла на Кубань, присоединившись к «Армии» генерала Фостикова.

Осенью 1920 г. в Пятигорском районе действовали остатки 1-го и 2-го Волгских полков, объединенных под командованием войсковых старшин Кулакова и Сапкуна. В сентябре – декабре 1921 г. в Георгиевском и Железноводском районах проходило восстание казаков во главе с полковником Лавровым. Однако все эти восстания, хотя и отличавшиеся большей степенью организованности и дисциплины, в отличие от крестьянских повстанческих отрядов не смогли составить единого боевого центра и были разгромлены в течение 1922–1923 гг. Отдельные участники сопротивления скрывались в горах, лесах и плавнях даже до начала 1930-х гг.[811].

Роль центра организации повстанческого движения на Северном Кавказе попытался взять на себя вышеупомянутый «Комитет спасения Кубани и Черноморской области», рассчитывавший на успешную организацию движения после крымской эвакуации в ноябре 1920 г. В Тифлисе продолжали работу члены бывшего Верховного Круга Дона, Кубани и Терека. В конце 1920 – начале 1921 г.

Грузия фактически осталась единственным центром, поддерживавшим антибольшевистские структуры на Юге России. Комитет, возглавляемый И. П. Тимошенко, стремился вовлечь в свои ряды также делегатов от Терека (их представлял Г. Ф. Фальчиков) и от горских народов и крестьян Черноморской губернии.

В ноябре 1920 г. на Кубань и Терек (по Военно-Грузинской дороге) были отправлены «партии разведчиков», снабженных деньгами и оружием. Их целью была подготовка новых (взамен эвакуировавшихся в Крым «Армии» Фостикова) ячеек для повстанческой борьбы, однако обе группы безрезультатно вернулись в Тифлис. Согласно воспоминаниям бывшего члена Верховного Круга Н. А. Бигаева, в начале 1921 г. Комитет планировал «мобилизовать свои силы…, активно выступить против большевиков в составе грузинской армии…, чтобы в удобный момент свои вооруженные силы перебросить на Северный Кавказ для его освобождения».

Расширяя представительство, Комитет был переименован в «Комитет освобождения Кубани и Терека» и включал в свой состав уже две фракции (кубанскую: И. П. Тимошенко (председатель), А. Адамович, В. И. Налетов, И. В. Горбушин, Белашев и Роговец, и терскую: Г. Ф. Фальчиков (председатель), Е. И. Васильев, Г. А. Орлугин, В. Ф. Крючков, Немцов, Базалий, Черкасов). Был создан и т. н. Горско-Азербайджанский комитет во главе с Г. Бамматовым, включавший: А. Цаликова, Султан Шахим Гирея. С началом военных действий РККА против Грузии в феврале 1921 г. Комитет объявил о формировании кубанского, терского и горско-азербайджанского отрядов из добровольцев и беженцев. Предполагалась их переброска в составе грузинской армии в район Поти, с последующим выходом на Кубань и ведением партизанской борьбы в советском тылу («пятый Кубанский поход», в оценке Тимошенко). Правительство Грузии заявило об официальном признании фракций Комитета (за исключением Терской) «законными правительствами Кубанской и Горско-Азербайджанской республик».

19 февраля 1921 г. в тифлисских газетах было опубликовано циркулярное распоряжение главы грузинского МВД абхазскому комиссариату, особоуполномоченному по Батумской области. В нем подтверждалось, что «Горско-Азербайджанский Комитет признан истинным выразителем воли народа Азербайджанской и Горской республик, и ему следует «оказывать содействие… в деле призыва в свои войска граждан Азербайджана и Горской республик». Согласно опубликованной тогда же программе Комитета, после «освобождения Кубани и Терека от советской власти» следовало добиться «создания независимой Кубанской республики» и «установления федеративной или конфедеративной связи с соседними государственными образованиями, признающими Кубанскую республику». Предполагалось при этом «установление федеративной связи с Центральной Россией, организованной на началах истинного народоправства», создание «Кубанской народной армии», лишенной каких-либо привилегий, а также полное уравнивание в политических правах «казачьего и неказачьего населения», создание выборных (на основе «четыреххвостки») органов самоуправления. Что касается Терека, то здесь программа не только устанавливала границы «Терского края» (из Кизлярского, Моздокского, Пятигорского и Сунженского отделов), но и гарантировала «создание условий для свободного определения всем населением Терека своего положения между соседними республиками Северного Кавказа». Торжественно декларируя защиту интересов всех кавказских народов, программа категорически отвергала «всякое сотрудничество и связь с идеями, вождями и организациями типа Добрармии, адмирала Колчака и генерала Врангеля». Так же категорично отвергалась необходимость «всероссийского масштаба борьбы с большевиками» («это дело и задача Центральной России»), но, в случае перенесения военных действий за пределы Северного Кавказа, предполагалось «всяческое содействие демократическим силам внутри России».

При этом признавалось «самое широкое привлечение иностранных финансовых и экономических сил» для восстановления отечественной экономики, однако «вооруженное вмешательство иностранных держав» исключалось. Одновременно с этим Комитет обратился к «казакам красной армии», призывая их перейти на сторону «грузинской демократии».

Помимо планов создания Кубанской республики тифлисские политики (А. Цаликов и Султан Шахим Гирей) разработали план создания Горско-Азербайджанской федеративной республики и особого отряда (во главе с полковником С. Урумовым) в составе грузинской армии, призванного стать основой для будущих вооруженных сил этого «государства». Аналогичный отряд из казаков (три сотни кубанцев и одна – терцев) формировал Тимошенко. Примечательно, что представители Осетии (семь делегатов во главе с Бигаевым) не были приглашены в состав руководящих структур Комитета, хотя и входили в состав Терской сотни. 17 февраля 1921 г. началась запись в этот отряд, однако не закончив формирования (было создано только две сотни кубанцев, а терская «сотня» насчитывала лишь 17 человек), он был отправлен на фронт – в район Сухуми.

3 марта началось общее отступление грузинских войск, и подразделения отряда отступили к Поти, эвакуировавшись в конце месяца в Константинополь. Планы обширной повстанческой борьбы не осуществились. Показательно, что вскоре после падения «меньшевистской Грузии» большинство руководителей Комитета (сам Тимошенко, Адамович, Белашев, Немцов, Базалий, Черкасов) стали активными «сменовеховцами» и вернулись в Советскую Россию[812].

Рассматривая подпольную и повстанческую работу, проводимую в последний период истории Белого движения в России, нельзя не отметить начало деятельности созданного Б. В. Савинковым в Польше и Белоруссии «Народного Союза Защиты Родины и Свободы» (НСЗРиС), ставшего своеобразным преемником «Союза Защиты Родины и Свободы» 1918 года. После окончания советско-польской войны и формальной ликвидации 3-й Русской и Народной Добровольческой армий в планах Савинкова возобладала идея продолжения повстанческой борьбы, выразившаяся в попытках создания разветвленной сети подпольных ячеек, вокруг которых можно было организовать новые антибольшевистские группы.

В «краткой схеме» создания структур Союза оптимистично отмечалось, что «Россия накануне свержения большевистской власти» в результате «внутреннего восстания» или «внутреннего разложения». Для того чтобы избежать неизбежного после этого «периода анархии», необходимо создание «организации», способной стать прототипом новой, постбольшевистской власти. Дееспособность создаваемого «Центра» обуславливалась тем, что его «гражданская часть» опиралась на различные по своим особенностям территориальные районы. «Карельский плацдарм», например, отличался «отсутствием русских белых организаций» (за исключением формировавшейся группы Таганцева), но в то же время «абсолютным антибольшевистским настроением». Эстонско-Латвийский плацдарм, напротив, обладал «сильными белыми организациями» (остатками белых армий) и «определенными монархическими настроениями», а также выгодным расположением, близостью к Петрограду и к Москве. «Белорусско-Украинский плацдарм» считался приоритетным для повстанческой работы, так как имел благоприятные продовольственные и транспортные возможности, отличался «очень большой подготовленностью населения на восстание», а также «монархическими настроениями в широких слоях населения».

В целом проект исходил из очевидного роста «общих монархических настроений», «желания определенной, независимой власти» и «большого разочарования в социализме». Следовало подготовить основу для руководящего центра среди военного командования Русской армии в Константинополе и в Галлиполи, привлечь к сотрудничеству «центральные органы правых организаций». Что касается «Главы Центра», то, несмотря на свое автономное положение, он должен был согласовывать все свои распоряжения с Врангелем. Тем самым руководящий «стержень» Белого дела сохранялся и после 1920 года.

Политическая программа НСЗРиС акцентировалась на якобы возможное в скором времени «вооруженное восстание русского народа, при полном отрицании вооруженного вмешательства иностранцев». Форма правления декларировалась как «Республика», подтвержденная волей избранного по «четыреххвостке» Учредительного Собрания. «Всякие попытки восстановить Царя и старый порядок» встречали со стороны «Союза» «решительную борьбу». Земельный вопрос решался вполне в духе реформ Врангеля: «Оставление земли во владении обрабатывающих ее», утверждение «принципа частной мелкой собственности» и «распределение свободных земель» через посредство «местных выборных земельных органов». Завершалась краткая программа пунктами – декларациями об «установлении демократического правового строя на началах народовластия» и «признания государственной самостоятельности за всеми народами и областями… создавшими или создающими собственную государственность».

Аналогичные НСЗРиС структуры должен был иметь создаваемый в 1922 г. «Украинский повстанческий комитет», руководимый Головным атаманом Тютюником, под контролем Центральной Рады. Планировалось «повсеместное восстание на Украине», для чего ее территория разделялась на пять районов, связанных друг с другом и «с польской и румынской контрразведками». Создавались подпольные каналы передачи оружия и боеприпасов и налаживались «службы разведки против коммунистов». Однако благодаря действиям ВЧК повстанческое движение на Украине не смогло развернуться в предполагаемых масштабах[813].

Разгром повстанческого движения, переход к НЭПу, исчезновение крупных региональных центров Белого движения в России существенно изменили понимание стратегии и тактики «борьбы с большевизмом». Надеяться на рост повстанческого движения можно было теперь в связи с углублением экономического кризиса и продолжением политики «военного коммунизма», основанной на чрезвычайных, принудительных мерах по отношению к российскому обществу. Нэповские «уступки» руководства большевиков привели к явному снижению оппозиционных настроений среди населения. Н. В. Савич отмечал в своем дневнике (запись от 12 сентября 1921 г.): «Сведения из России благоприятны большевикам. Повстанческое движение повсюду раздавлено, партизаны идут с повинной… Ясно, что наступило падение сопротивляемости деревни. Деревня наконец умерла и будет отныне покорным рабом всякой власти. Период революционного угара и молодецкой удали сменяется периодом ползания на коленях перед каждым, кто палку в руках держит»[814].

Старые «линии» контактов между участниками белого подполья и их связи с повстанческими центрами стали прекращаться («засыпать», как было принято говорить среди эмигрантов). Но в то же время в Советской России оставалось немало тех, кто при благоприятных условиях мог бы снова принять участие в антибольшевистском сопротивлении, участвовать в работе новых подпольных центров. По оценке известного эмигрантского писателя Ф. А. Степуна, принужденное служение советской власти приучало бывших представителей «царской бюрократии» к своеобразному «защитному двуличию»: «под коммунистическим френчем всегда была заговорщическая жилетка». Особенно ярко это проявилось во время «похода на Москву» Деникина, когда у многих «чувствовалась… полная невозможность разобраться: какое же из своих лиц – «товарищеское» или «заговорщическое» – они действительно ощущают своим». Но и после разгрома белых армий, «на почве одновременного оскудения как революционного, так и контрреволюционного идеализма», происходил «процесс лицемерного «перепуска» революции в контрреволюцию и обратно»[815].

Нельзя не учитывать, что опасения активизации потенциальных «заговорщических жилеток» побуждали репрессивные органы использовать жесткие меры противодействия в борьбе с т. н. пятой колонной, в том числе и среди членов ВКП(б). А активные поиски эмигрантской агентурой лиц из командного состава РККА, способных оказать сопротивление большевистской власти, прямо или косвенно служили поводом к политическим репрессиям против армейских «верхов» в 1937–1938 гг.[816].

Таким образом, в период 1920–1921 гг. антибольшевистское повстанчество стало рассматриваться в качестве «потенциальной силы», поддерживающей остатки белых армий и еще сохранившиеся на окраинах бывшей Империи белые фронты. На повстанческие отряды можно было опереться во время боевых действий для проведения разведки и диверсий (как это имело место на Украине, в Польше в 1920 г. и позднее в 1921–1922 гг. в Забайкалье и в Приморье), однако рассчитывать на них, как на силу, способную самостоятельно «свергнуть большевизм», не приходилось. Существенной опорой для Белого дела повстанческие выступления не стали, хотя и повлияли на формирование следующих направлений «активизма» эмиграции: идеи осуществления новой «революции сверху» (изменение политического строя путем «термидора», т. е. внутреннего перерождения самой партии большевиков или посредством «военного заговора» в РККА), «революции изнутри» (свержение большевистской власти посредством крупного восстания, объединяющего силы как города, так и деревни) или «революции извне» (смена строя при опоре на военно-политические силы эмиграции, среди которых особое значение получали военные (Русская армия в Турции и в Болгарии) и монархические структуры). Показательно, что в 1921–1922 гг., после очевидных провалов внешнеполитических расчетов прежних белых правительств практически исключался вариант военной интервенции как главного условия для борьбы с советской властью.

Тогда как повстанческое движение в провинциях возникало на почве недовольства крестьянства политикой «военного коммунизма», организация белого подполья в городской среде могла проводиться только убежденными, активными антибольшевиками при достаточном финансировании, получаемом от белых правительств или штабов белых армий, а после разгрома белых фронтов – из Зарубежья.

В политической направленности повстанческого движения прослеживалась приверженность к дальнейшей демократизации властных структур: фактически сочетались две принципиальные идеи – установление власти новоизбранного Учредительного Собрания и сохранение местных советов, также переизбранных на новых основаниях, то есть создание представительных структур, избираемых на основе многопартийности и коалиционности. При всей незавершенности, неопределенности программных заявлений повстанцев (например, «Царь и Советы без коммунистов») тенденция к сохранению демократических «завоеваний революции», усилению роли местного самоуправления, созданию новой власти и армии была очевидной. Это не могли не учитывать представители Белого дела в России и в Зарубежье, и такое положение оказывало далеко не последнее влияние на эволюцию их политических позиций.

Глава 3

«Рабочий вопрос» и Белое движение.

«Рабочий вопрос» в том виде, как он существовал в годы «второй русской смуты», не мог не отразиться в законодательных разработках белых правительств. Претендуя на выражение «общегосударственных интересов» и Особое Совещание при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России и Северо-Западное правительство и, особенно, Российское правительство адмирала А. В. Колчака, считали необходимым отразить проблемы положения рабочего класса и в своих программных заявлениях, и в отдельных законопроектах. Однако следует помнить, что проблемы рабочего законодательства считались белыми политиками менее актуальными в сравнении, например, с аграрно-крестьянским курсом, успешная реализация которого позволила бы, как представлялось тогда, не только накормить фронт и тыл, наладить экспорт зерна и товарообмен с городом, но и обеспечило бы широкую социальную базу для Белого движения. Законодательная история Белого движения показывает нам гораздо большее число проектов по земельному вопросу. А отношение к рабочей политике было довольно четко высказано Главкомом ВСЮР генерал-лейтенантом А. И. Деникиным во время его выступления на судоремонтном заводе в Одессе в сентябре 1919 года: «…Свобода свободой, но сначала надо обеспечить жизнь и положение рабочих… Рабочие составляют лишь 10 % всего населения, между тем свободы необходимы всему населению. Мы сами желаем восстановить свободы и чрезвычайно рады бы сделать это возможно скорее, но сейчас обстановка этого еще не позволяет…»[817].

Действительно, в «рабочем вопросе» Белое движение выдвигало гораздо меньшие по объему и содержанию программы, чем в «аграрном вопросе». Отчасти это объяснялось отсутствием на территории, контролируемой белыми правительствами промышленно развитых регионов, за исключением Урала и Донбасса. Положение промышленности в этих районах было тяжелым. Так, в Донбассе на ряде шахт к августу 1919 года среднемесячная добыча угля упала по сравнению с довоенным уровнем на 85 %[818]. В условиях острого товарного и производственного кризиса, спекуляции, безудержного роста цен и инфляции оживление промышленности, улучшение материального положения рабочих было крайне затруднено.

Практически во всех декларациях белых правительств говорилось прежде всего, о необходимости восстановления производства, после чего возможно будет говорить о разрешении других социальных и политических вопросов. Так, в пунктах «Декларации по рабочему вопросу» генерала Деникина отмечалось: «Повышение всеми силами производительности труда», «Установление государственного контроля за производством в интересах народного хозяйства», «Всемерное содействие восстановлению предприятий и создание новых в целях прекращения безработицы, а также принятие других мер для достижения той же цели»[819]. Решение сугубо производственных вопросов связывалось и с восстановлением нарушенных прав бывших владельцев. Это условие стояло первым пунктом в «Декларации» Деникина: «Восстановление законных прав владельцев фабрично-заводских предприятий и вместе с тем обеспечение рабочему классу защиты его профессиональных интересов»[820].

Лишь после этого считалось возможным введение 8-часового рабочего дня, социального страхования, повышение заработной платы и т. д. Отделом пропаганды Особого Совещания была издана специальная брошюра («Производительность труда и задачи Добровольческой армии в рабочем вопросе»). В ней разъяснялась позиция деникинского правительства по отношению к рабочей политике[821]. Суть ее сводилась к следующему: «При дружном сотрудничестве предпринимателей и рабочих (а возможность такого сотрудничества доказана примерами в Западной Европе и Америке), при взаимном уважении чужих прав, при повышении производительности труда до степени, вызывающейся неудовлетворенными за время войны и анархии потребностями, Россия сумеет легко и безболезненно справиться с финансовыми затруднениями, найдет капиталы, необходимые для восстановления промышленной деятельности, обеспечит правильное и целесообразное развитие сельского хозяйства и, самое главное, даст хороший заработок и, следовательно, поднимет благосостояние тех масс, которые почему-то склонны считать себя обездоленными…»[822].

Следуя принципу «непредрешения основных вопросов государственной жизни до победы над большевизмом и созыва Национального Собрания», деникинское правительство считало целесообразным заниматься почти исключительно разработкой проектов аграрного и рабочего законодательства. Их предстояло лишь обсудить, а утверждать следовало только после «окончания междоусобной войны». С этой целью после опубликования в марте 1919 года «Декларации по рабочему вопросу» была образована специальная комиссия под председательством (что подчеркивало ее значимость) сопредседателя Особого Совещания, председателя Всероссийского Национального Центра (ВНЦ), известного деятеля кадетской партии М. М. Федорова.

Уже к началу июля данная комиссия разработала целый комплекс законопроектов о профессиональных союзах, о рабочих комитетах, об органах охраны труда, о 8-часовом рабочем дне, о примирительных камерах, страховании рабочих и пенсионном законодательстве. Этот пакет законопроектов обсуждался дважды – первое заседание состоялось в августе, в Ростове-на-Дону, второе – в ноябре 1919 года. В обсуждении принимали участие как представители предпринимателей (акционерных обществ «Донуголь», «Донского торгово-промышленного и угольного товарищества», Таганрогского отделения Русско-Балтийского завода, Правления Южных железных дорог, железоделательных заводов Новороссийского общества и др.), так и наиболее мощной профсоюзной организации белого Юга – Профессионального объединения Юга России (Югпрофа), образованного в результате слияния Крымского Совета профессиональных союзов и Северокавказского исполнительного бюро профессиональных союзов[823].

Давая оценку рабочим законопроектам, необходимо отметить их компромиссный характер. По существу требовалось найти вариант, который мог бы устроить всех – рабочих в лице профсоюзов, предпринимателей и правительство. Эта компромиссная позиция проявилась в законопроекте о введении 8-часового рабочего дня. Декларированная еще Временным правительством и подтвержденная ген. Деникиным продолжительность рабочего дня сохранялась. Однако большая часть представителей предпринимательского класса считала невозможным соблюдение 8-часовой нормы в условиях «крайне низкой производительности труда российского рабочего и технической отсталости российских фабрик»[824].

Выход представлялся в введении сверхурочных работ (до 400 часов в год или до 40 часов в месяц за дополнительную плату по соответствующей тарификации)[825].

Итогом стал следующий паллиатив: «Норму сверхурочных работ не указывать, но если главнокомандующий не согласится с этим, то указать на права начальников военного и морского управлений определять сверхурочные работы для заводов, работающих на оборону…». 8-часовой рабочий день не распространялся на сельскохозяйственных и строительных рабочих, железнодорожников, торгово-промышленных служащих, рабочих кустарных артелей, лечебных заведений, прислугу, вспомогательных рабочих. Помимо этого в проекте сокращалось и количество праздничных дней[826].

Законодательство о страховании ограничивалось созданием «особых присутствий», построенных на принципе пропорционального представительства от рабочих, промышленников и государственных чиновников-контролеров.

Немало времени комиссия Федорова уделяла проблеме профсоюзов, участию рабочих в решении производственных вопросов. Особое Совещание не выделило в своем составе специального «рабочего» ведомства (в отличие от Омского правительства адмирала А. В. Колчака, где решение рабочих проблем составило компетенцию специально созданного министерства труда). Правительство Деникина полагало, что профсоюзы должны исключить из своей работы всякую политическую борьбу, а их деятельность должна сводиться лишь к «беспристрастному решению возникающих споров между рабочими и работодателями»[827]. Позицию белой власти по рабочему вопросу хорошо отражала речь ген. Деникина, произнесенная им на митинге в Одесских мастерских РОПиТа (сентябрь 1919 г.): «…Я понимаю, что рабочим нужно одеваться, кушать и кормить детей – вот на это должно быть обращено главное внимание профессиональных союзов. А разрешение волнующих государственных вопросов пускай возьмет на себя народное представительство – Учредительное собрание»[828].

Югпроф, практически все руководство которого составляли члены РСДРП, с самого начала своей деятельности ориентировался на взаимодействие с белой властью, но на условиях «признания демократических завоеваний Февраля 1917 года». Не случайно участие Югпрофа в заседаниях комиссии Особого Совещания с самого начала носило, по существу, характер политической демонстрации, а не реального сотрудничества в разрешении рабочего вопроса. На августовском заседании комиссии рабочие депутаты ограничили свое участие прочтением заранее подготовленной декларации, в которой недвусмысленно говорилось, что «лишь при режиме демократической республики… для рабочего класса и его организации открывается возможность успешной борьбы как за ближайшие, так и за конечные цели рабочего движения и создаются условия действительной охраны интересов трудящихся…»[829]. Исходя из этого, участие рабочих в любых правительственных структурах белого Юга фактически признавалось бессмысленным. Югпроф явно стремился встать «над схваткой», занять позицию «постольку-поскольку», во многом типичную для РСДРП за все время «второй русской смуты». В ответ на подобную демонстрацию М. Федоров лишил делегатов слова, профсоюзные деятели удалились и больше на заседаниях комиссии не присутствовали.

Отношение к проблемам рабочего класса в России со стороны белых законодателей было неоднозначным. Многие из политиков и военных белого Юга априори были убеждены в том, что «рабочий класс развращен революцией», что «переделывать» в этом что-либо бесполезно. «Одним из самых трудных вопросов, с которым нам придется считаться при восстановлении частноправового порядка, является рабочий вопрос… Трудности эти усугубляются тем обстоятельством, что значительная часть рабочих развращена двухлетним бездельем и существованием на казенных пайках. Угодить этой части рабочих не сможет никакое правительство, и потому найти такую политику, которая не вызывала бы оппозиции в кругах, настроенных революционно-социалистически, совершенно бесполезно»[830]. Возможно, что именно в силу подобного предубеждения рабочая комиссия Особого Совещания оказалась не столько конструктивным работоспособным органом, сколько очередным «полем битвы» между представителями южнорусских профсоюзов и правительственными чиновниками. Но, несмотря на это, уже в начале 1919 года, до «похода на Москву», рабочий вопрос активно обсуждался на заседаниях южнорусского Национального Центра.

Так, накануне опубликования «Декларации генерала Деникина» 30 января 1919 года в рамках протокольных заседаний проходило обсуждение возможности сохранения такого важного социального завоевания российских рабочих как 8-часовой рабочий день. Одним из аргументов против его сохранения определялся невозможностью четкого его определения для всех без исключения отраслей промышленности и рабочих специальностей. Начальник Управления путей сообщения Э. П. Шуберский отмечал, что «в железнодорожном деле есть ряд видов работ, которые по самому своему характеру и не могут быть ограждены никакими сроками, как, например, сезонные строительные работы, дежурства стрелочников, машинистов и т. п.»[831]. Проект «Декларации» в принципе делал в этом отношении оговорку, что 8-часовой рабочий день сохраняется лишь для «квалифицированных рабочих» и «рабочих промышленных предприятий» (примечательно, что данная оговорка появилась не без прямого участия представителей торгово-промышленных кругов Юга России, «полагавших, что без этого нечего и думать о возрождении промышленности).

Видный деятель кадетской партии, будущий министр колчаковского правительства А. А. Червен-Водали также говорил, что «в применении к предприятиям металлургическим и мануфактурным вопрос о квалифицированности труда не вызывает споров». Начальник Управления торговли и промышленности Особого Совещания при ГК ВСЮР В. А. Лебедев также «находил указание на 8-часовой рабочий день необходимым», отмечая при этом, что термин «квалифицированные» рабочие представляется неясным, так как в России такой строго очерченной категории рабочих нет. Лучше было бы сказать, что 8-часовой день сохраняется для промышленных предприятий. Однако Шуберский полагал, что из «Декларации» следует убрать слова о 8-ми часовом рабочем дне, как «ценном приобретении рабочего класса», так как это «результат захвата и потому не может быть назван «приобретением», нельзя его считать и «ценным», так как он привел к понижению производительности труда». Очевидно, что позиции Шуберского и Лебедева, как представителей правительства, оказали решающее влияние и в окончательном тексте «Декларации» заявление о продолжительности рабочего дня осталось в весьма обобщенном виде. Пункт 4 утверждал «установление 8-часового рабочего дня в фабрично-заводских предприятиях», не конкретизируя при этом каких-либо условий или категорий работников или предприятий[832].

Характерна позиция председателя НЦ М. М. Федорова, высказанная во время заседания. Он вполне резонно возразил Лебедеву, что «по мнению самих предпринимателей, рабочие каждой отрасли производства прекрасно разбираются в вопросе о квалифицированности труда, несмотря на то, что это понятие действительно не имеет у нас определенных формальных признаков». Подводя итоги дискуссии Федоров остановился на точке зрения и. о. начальника управления иностранных дел Особого Совещания бывшего товарища министра иностранных дел царского правительства А. А. Нератова. Последний в своем выступлении выделил два определяющих для рабочей политики деникинского правительства момента, которые необходимо было бы отметить в проекте: «необходимость ограждения прав предпринимателей» и «необходимость допустить участие не только рабочих, но и предпринимателей в разработке рабочего закона»[833]. В итоговом тексте «Декларации» говорилось о «всемерном содействии восстановлению предприятий и созданию новых в целях прекращения безработицы, а также принятие других мер для достижения той же цели (посреднические конторы по найму)»[834].

Общим лейтмотивом белогвардейских законопроектов в отношении 8-часового рабочего дня становилась его прямая зависимость от состояния производства, уровня производительности труда. В продекларированном решении о его сохранении следовало исключить любую политизацию. Вообще и в «Декларации» и в большинстве законодательных актов, принятых на белом Юге по рабочему вопросу, на первое место всегда ставилась проблема экономического роста, возрождения промышленного потенциала России. Решение этой проблемы должно было бы обеспечить и все остальные социальные вопросы. Так, в приветствии Национального Центра Омскому правительству Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака 23 января 1919 года (за два месяца до публикации «Декларации») отмечалось: «…восстановление производительности труда есть дело долгого процесса оздоровления России от постигших ее тяжелых бедствий. Однако и в настоящее время необходимо установить на фабриках и заводах такие условия, при которых была бы осуществима производительная работа промышленности. Но восстановление промышленности невозможно без усилий и напряжения как со стороны промышленников, так и со стороны рабочих…»[835].

«…Высокая заработная плата и короткий рабочий день могут удержаться только тогда, когда сильно увеличится и производительность труда рабочего…, рабочие ничего не достигнут, если их домогательства будут препятствовать хозяйственной жизни страны» – отмечалось в брошюре, изданной для харьковских рабочих летом 1919 года[836].

«Декларация по рабочему вопросу» по существу стала лишь началом для разработки последующих законопроектов. «…Временная власть открывает подготовительные работы по законодательному урегулированию рабочего вопроса во всех его отношениях, с привлечением к участию в этих работах представителей, как предпринимателей, так и рабочих…» – такая цель объявлялась в «Основных положениях Национального Центра» (программном документе этого политического блока). С этой целью, как уже отмечалось во второй книге монографии, при Особом Совещании была создана специальная комиссия, деятельностью которой руководил сам М. М. Федоров. Ее работа должна была продемонстрировать возможность единства интересов правительственной власти, предпринимателей и рабочих. Представительство последних обеспечивалось приглашенными делегатами от крупнейшего профсоюзного объединения Юга России – Югпрофа[837]. Правда, социал-демократы из Югпрофа не стали искать путей соглашения и покинули заседание комиссии[838].

Поведение лидеров «Югпрофа» во многом объясняется общим отношением руководства РСДРП к Белому движению вообще и к Особому Совещанию при ГК ВСЮР, в частности. Поскольку в составе правительства не было ни одного представителя левых партий («Союз Возрождения России» – наиболее близкий к РСДРП блок левоцентристской ориентации имел в 1919 году очень незначительное влияние на принятие политических решений на белом Юге), то, по мнению многих меньшевиков, белая власть выражала только интересы «правой реакции», «реакционного генералитета».

Представители «Югпрофа» ориентировались на резолюцию, принятую в Харькове, в начале августа, накануне первого заседания комиссии Особого Совещания. Резолюция, ставшая результатом особого «Совещания профессиональных союзов Юга России», однозначно утверждала, что «…на всей территории, занятой Добровольческой армией, попираются элементарные основы гражданских свобод» и поэтому «…задачей рабочего класса остается по-прежнему борьба за полную свободу профсоюзов, стачек, собраний, рабочей печати…». «Имея в виду, что рабочий класс сумеет добиться защиты своих интересов, лишь сплотившись вокруг своих рабочих организаций, поручает избранному центру – Югпрофу – вести борьбу за эти требования от имени всего организованного рабочего класса Юга России»[839].

Проявлением подобного рода «борьбы от имени всего организованного рабочего класса юга России» и стал бойкот работы правительственной комиссии. Несмотря на широкий резонанс данной акции, решение представителей профсоюзов следует, очевидно, считать политически ошибочным, ведь разработка рабочего законодательства, тем самым, полностью передавалась правительственным чиновникам и предпринимателям и зависела теперь исключительно от их отношения к разбираемым проблемам. «Голос рабочих организаций» не был услышан.

В то же время деятельность очень многих профсоюзных организаций на белом Юге проходила в русле общей поддержки деникинского политического курса. Относительно перспектив профсоюзного движения достаточно показательными могут считаться мнения, высказываемые на страницах киевской рабочей печати. Так, в газете «Путь рабочего» осенью 1919 года нередко публиковались статьи б. члена группы «Единство» и некоторое время даже члена РСДРП(б), одного из активных деятелей киевского профдвижения И. А. Киселева (расстрелян в ЧК после отступления белых из Киева). В одной из них, озаглавленной «Задачи профессионального движения», указывалось на «громадную ответственность, которую в данный момент берут на себя лица, становящиеся во главе профессионального движения», говорилось о необходимости приоритетного разрешения двух задач: «решить вопрос о безработных» и «вопрос культурно-просветительской деятельности», «усиленная работа по просвещению масс», для чего «перед профессиональными организациями появится вопрос о реальной связи с интеллигенцией…»[840].

Образовавшиеся в Киеве в сентябре 1919 года профсоюзы трамвайщиков, металлистов и работников водного транспорта в числе наиболее важных своих целей ставили «подачу декларации прав рабочих в Особое Совещание», осуждали тактику Югпрофа и предлагали заменить его новым профсоюзным объединением, заинтересованным в сотрудничестве с белой властью[841].

Деятельность южнорусских профсоюзов во время гражданской войны – проблема, практически неисследованная и она должна стать предметом отдельного исследования.

Несмотря на конфликты с социалистическими профсоюзами, работа над законопроектами по рабочему вопросу продолжалась, и к осени 1919 года можно было подвести уже первые итоги. Одним из наиболее интересных и показательных законопроектов был проект о примирительных камерах. Он содержится в фонде Уполномоченного Российского Красного Креста (РОКК) при Верховном Правителе России адмирале А. В. Колчаке (фонд 6088).

Сама по себе идея создания структур, регулирующих отношения работника и работодателя, не была новой, примирительные камеры существовали и в России, и в других странах. Новым можно было бы считать их введение на всей территории России, соответственно не на уровне отдельных фабрик и заводов, а на уровне административно-территориальном. Предполагалось создание примирительных камер в каждом уездном, губернском и областном городах. Общее руководство должен был осуществлять Высший Совет по делам примирительных камер при министерстве торговли и промышленности. Он же являлся и высшей кассационной инстанцией по отношению к губернским примирительным камерам.

Соподчиненность административно-территориальных уровней была достаточно жесткой и предусматривала четкую иерархию от уездных к губернским примирительным камерам и далее к Высшему Совету.

Круг рассматриваемых вопросов был достаточно широк и различался на уездном и губернском уровнях соответственно. Направление деятельности примирительных камер заключалось в налаживании взаимодействия между рабочими коллективами и предпринимателями. Так, ведению уездной примирительной камеры подлежали дела, связанные с «установлением новых условий труда… выработки нормальных тарифных договоров… утверждение отдельных тарифных договоров по предприятиям… рассмотрение конфликтов, возникающих на почве споров, вытекающих из условий найма и правил внутреннего фабрично-заводского распорядка, когда споры касаются не отдельных лиц, а целой группы рабочих того или иного фабрично-заводского предприятия данного уезда… собирание и разработка сведений о фабрично-заводских предприятиях для осведомления рабочих организаций уезда…»[842].

К ведению губернской примирительной камеры относилось: «…разрешение конфликтов, возникающих на почве споров, вытекающих из условий найма и правил внутреннего фабрично-заводского распорядка, когда споры касаются целой отрасли промышленности данной губернии… собирание и разработка сведений о фабрично-заводских предприятиях для осведомления рабочих организаций губернии», а также руководство уездными камерами[843].

Для достижения «паритета» между рабочими и предпринимателями предполагалось осуществление принципа «равного представительства». Состав участников уездной и губернской камер был выборным (на 2 года), по линии Министерства торговли и промышленности назначались лишь председатели. Члены камеры делились на три категории: представители от рабочих различных предприятий данного уезда или губернии, представители от владельцев фабрично-заводских предприятий и от технического персонала. Однако провозглашенный «паритет» являлся относительным, поскольку при общем числе заседателей уездной камеры в 13 человек (один – председатель), 5 представляли предпринимателей, 2 – технический персонал и 5 собственно выборных от рабочих (правда, в проекте содержалась статья, что заседания считаются действительными только при равном количестве представителей от рабочих и от владельцев предприятий). В губернских камерах, при общем числе членов в 36 человек, включая председателя, 15 представляли фабрично-заводские предприятия, 5 – технический персонал и 15 – рабочих[844].

Для достижения объективного результата члены уездных и губернских примирительных камер, непосредственно заинтересованные в исходе разбираемого дела, не могли участвовать в слушаниях, и их представляли заместители от той или иной категории членов. А в случае, если в ходе слушаний интересы спорящих сторон резко расходились (между предпринимателями и рабочими), то председатель не имел права определять исход дела и отправлял его на рассмотрение в Высший Совет, предоставляя, тем самым, право разрешать конфликты самой государственной власти.

Выборы рабочих представителей, разработанные в отдельном приложении к данному законопроекту, производились по схеме, во многом сходной с избранием депутатов военно-промышленных комитетов, а также депутатов Государственной Думы по куриям. Это были двухступенчатые выборы, в соответствии с которыми первоначально избирались выборщики от предприятий (пропорционально численности работающих), а затем из своей среды они избирали членов камеры и их заместителей. Участие в выборах примирительной камеры должно было бы стать для рабочих проявлением их «гражданской активности», свидетельством заинтересованности в защите своих прав.

Содержание примирительных камер полностью брало на себя Министерство торговли и промышленности, что также свидетельствовало о возросшей заинтересованности власти в сотрудничестве с рабочим движением.

Предполагалось, что заседания будут проходить открыто, с последующей публикацией результатов работы в губернской и уездной периодической печати[845].

Создание примирительных камер во всероссийском масштабе и их активная поддержка со стороны власти была определяющим, во многом, фактором внутриполитического курса Белого движения. Разработчики этого, равно как и других рабочих законопроектов исходили из того, что истоки гражданской войны в России заключаются в различных социальных конфликтах, среди которых противостояние рабочих и предпринимателей, «труда и капитала» занимало одно из основных мест. В противоположность большевистским идеологическим установкам на обязательное установление государства в форме «диктатуры пролетариата», белая власть в своих законодательных инициативах следовала идее компромисса, социального сотрудничества. Выборные камеры могли бы стать в какой-то степени своеобразным вариантом местного рабочего самоуправления.

В этом же фонде ГА РФа, в приложении к законопроекту о примирительных камерах имеется довольно интересный документ: «Дополнение к проекту об организации примирительных камер», своего рода особое мнение. К сожалению, его авторство не представляется возможным установить, и можно лишь предположить, что его автором также был кто-то из деятелей Всероссийского Национального Центра. В «Дополнении» давалась критика законопроекта с точки зрения слишком широкой компетенции примирительных камер: «…компетенция примирительных камер… чрезвычайно широка и обнимает по существу различные задачи. Прежде всего из нее необходимо выделить разрешение конфликтов (которые) …должны ведаться административными судами… не может быть также вверено примирительным камерам установление новых условий труда, выработка коллективных договоров. Последние должны вырабатываться, с одной стороны, союзами предпринимателей, а с другой – профессиональными союзами рабочих, занятых в данной отрасли производства…»[846]. При отсутствии профсоюзов они могли быть заменены представителями фабрично-заводских комитетов, что принципиально отрицалось законопроектом о примирительных камерах.

Автор «Дополнения» был уверен, что отраслевой принцип организации гораздо более рациональный, чем территориально-производственный, и предлагал в состав камер включать «представителей предпринимателей, рабочих, занятых именно в данной отрасли производства», поскольку «в конфликте, происшедшем на прядильной фабрике, должны участвовать представители текстильных рабочих организаций и соответственных союзов предпринимателей…». К тому же «ввиду крайне неравномерного распределения фабричной и заводской промышленности по различным частям России невозможно приурочивать примирительные камеры к уездам, а к особым районам»[847]. Представительство в камерах должно было быть равным для рабочих и для предпринимателей (равное количество членов), а председатель – выборным, а не назначаемым министерством. Гласность процессов, «обращение к местной прессе» могли бы привести к «давлению на заинтересованную сторону».

Отдельным пунктом «Дополнения» оговаривалось, что «за рабочими должна быть сохранена свобода стачек, но начатие стачки без обращения в примирительную камеру со стороны рабочих освобождает предпринимателя от обязанности уплачивать им за тот срок, который установлен при увольнении рабочих». Кроме того, «указанная свобода стачек не простирается на рабочих железнодорожных, а также занятых в предприятиях государственных и муниципальных». Для защиты их профессиональных интересов предполагалось издать отдельное законоположение[848].

Большинство профсоюзов занимало по отношению к Белому движению пассивно-нейтральную позицию, в то же время часть рабочих организаций активно поддерживала белых, даже участвуя в создании военных подразделений из рабочих на Юге России (дружины инженера Кирсты в Киеве и Одессе). Вообще «кирстовщина», как ее называли противники белых, явление само по себе во многом показательное, поскольку в данном случае инициатива в поддержке белой власти исходила «снизу».

Инженер Кирста, участник Первой мировой войны, георгиевский кавалер сумел использовать негативное отношение киевских рабочих к бездеятельному меньшевистскому Киевскому бюро профессиональных союзов. Им была предпринята попытка создания системы альтернативных профсоюзов, ядро которой составили союзы работников водного транспорта и трамвайных служащих. В октябре 1919 года Кирста сформировал т. н. «рабоче-офицерскую роту», чины которой неоднократно отмечались в приказах по Войскам Киевской Области как «доблестные защитники», «преданные Белому делу». Рота отступила в декабре 1919 года в Новороссию, где, пополнив свои ряды добровольцами-рабочими, продолжала участие в боях в составе ВСЮР. Кирста издавал собственную газету («Путь рабочего»), организовал несколько кооперативов и касс взаимопомощи[849].

Опыт сотрудничества белой власти и рабочих организаций не ограничивался Киевом. Рабочие коллективы Одессы, Ростова-на-Дону, Царицына, Севастополя по собственному почину выполняли сверхурочные заказы на оборону, даже снаряжали за свой счет броневики и бронепоезда (Курск, Новороссийск)[850].

Тем не менее нельзя не отметить, что профсоюзные организации являлись организаторами многочисленных забастовок под экономическими и политическими требованиями. Особую активность в этом проявляли профсоюзные организации Харькова (серия забастовок на заводе Гельферих-Саде), Николаева (судоремонтные мастерские), Таганрога и Екатеринослава. Профсоюзы нередко становились прикрытием для большевицкого подполья, поддерживали нелегальные контакты с Москвой[851].

В белом Крыму в 1920 году оппозиция профсоюзов была жестоко подавлена еще в феврале, когда по инициативе генерала Слащова было произведено расследование деятельности Крымпрофа. Белой контрразведкой было установлено, что многие его активисты не только непосредственно участвовали в подготовке политической забастовки на севастопольских и симферопольских заводах, но и намеревались поднять вооруженное восстание. 14 человек (членов подпольного Крымревкома и Крымпрофа) были казнены, а печатный орган профсоюзов «Прибой» закрыт[852].

Правительство Юга России, в отличие от Особого Совещания, уже не предпринимало попыток разработать сколько-нибудь полную систему рабочего законодательства. В апреле новым Главкомом ВСЮР ген. Врангелем был издан специальный приказ. Рабочим гарантировались повышение сдельной и тарифной заработной платы, снабжение одеждой, обувью и продовольствием из армейских запасов, открытие потребительских лавок, где продукты и мануфактуру можно было бы приобрести по льготным ценам (до 10 % от месячной заработной платы)[853].

На этом рабочую политику врангелевского правительства можно было бы считать законченной. Основное внимание белая власть стала уделять реализации аграрно-крестьянской реформы. И лишь незадолго до эвакуации белого Крыма, 12 (25) октября Врангель в приказе, подводившем итоги проведенной правительством за полгода работы, отметил: «…Положение рабочих требует серьезнейшего внимания и участия…»[854]. Этим единственным предложением завершилась рабочая политика белогвардейских правительств Юга России. Однако документальные материалы показывают сочувственное отношение рабочих Севастополя к белым, в частности во время эвакуации Крыма в ноябре 1920 года. Созданные по инициативе профсоюзов рабочие комитеты в тесном контакте с городским самоуправлением помогали посадке военных и гражданских лиц на корабли, организовали дежурство по охране города от мародеров и, как оказалось впоследствии, стали первыми жертвами «красного террора» победителей[855].

Следует признать, что трудовое законодательство Белого дела в целом сохраняло принципиальные положения «демократических завоеваний» 1917-го и предшествующих лет. Но при этом категорически отрицалась возможность вмешательства профсоюзов в политику, и, тем более, их противодействие существовавшей власти, пусть даже в форме митингов или забастовок (не говоря уже о попытках вооруженных выступлений). В условиях гражданской войны подобная позиция считалась безальтернативной.

Особое Совещание за все время своей работы (до декабря 1919 г.) так и не смогло выработать единого законопроекта, который бы определял перспективы развития рабочей политики. Гораздо большее внимание уделялось принятию законопроекта по аграрному вопросу, который, следует отметить, также не был окончательно утвержден (хотя к концу 1919 года в деникинском правительстве имелось уже несколько вариантов довольно подробных проектов по аграрно-крестьянской политике). В условиях гражданской войны более востребованными становились законы так называемой «текущей политики», регулирующие, по преимуществу одномоментные отношения между рабочими, предпринимателями и государством. Тем не менее, можно с уверенность предположить, что в случае более продолжительного времени Белое движение смогло бы разработать достаточно стройную систему законодательных актов, отражающих все стороны «рабочего вопроса». При этом рабочее законодательство, как было показано выше на анализе проекта о примирительных камерах, носило бы отнюдь не «реставрационно-реакционный» характер, а стало бы довольно гибким и определенно выгодным для российского рабочего класса.

Глава 4

Финансовые проекты Белой России.

Финансовая политика российского Белого движения – одна из малоизученных страниц его истории. Специалистов, как правило, интересуют особенности налогообложения, системы таможенных тарифов и акцизов, масштабы инфляции и ценовые колебания в различных регионах, контролируемых белыми правительствами. Бонистов-профессионалов и художников интересуют варианты дензнаков, облигаций и прочих денежных сертификатов, разнообразие которых в годы гражданской войны превосходило, пожалуй, любой другой период в российской истории.

В отечественной историографии преобладает «военный подход» к Белому движению, что, безусловно, правомерно. Но без анализа экономических проблем белого тыла невозможно понять причины неудач белого фронта. Вовремя полученный кредит на закупку вооружения и снаряжения, своевременно выплаченное жалованье солдатам и офицерам, низкие цены на хлеб и мануфактуру – все эти факторы существенно влияли на исход боевых операций гражданской войны. Не менее важной представлялась и долгосрочная финансовая политика. Несмотря на войну и развал экономики, Белое дело обращалось и к перспективным финансовым проектам. Каким же предполагалось развитие финансового сектора в будущей, «освобожденной от большевизма», России?

Долгожданное окончание войны в Европе принесло не только мир. Нужно было обсудить пути дальнейшего развития экономики и финансов. Уходили в прошлое стабильные фунты, франки, марки. Им на смену шел американский доллар. Но тяжелее всего оказалось положение российского рубля. В Советской России финансовые проекты не внушали оптимизм: рубль предполагалось вообще отменить в качестве платежного средства. Белые правительства занимались вопросами эмиссии, новыми налогами и акцизами. Проблемы долгосрочной финансовой стратегии почти не обсуждались. В этой связи важное значение получала деятельность Финансово-экономической комиссии при Русском Политическом Совещании в Париже в 1918–1919 гг.

Русское Политическое Совещание (РПС) работало с ноября 1918 г. по август 1919 г. (его политико-правовая деятельность рассматривалась во второй книге данной монографии). Во время Версальской мирной конференции, обсуждавшей проблемы устройства послевоенной Европы, РПС призвано было «предотвратить всевозможные недоразумения», «представлять и защищать интересы России перед собравшимися в Париже союзниками»[856].

Совещание обсуждало вопросы государственного долга России, режима Черноморских проливов, государственного статуса Польши и других государств, образовавшихся после распада Российской Империи, предоставления военной и финансовой помощи белым армиям. Но, пожалуй, наиболее активно работала Финансово-экономическая комиссия при РПС, включавшая в свой состав цвет российской бизнес-элиты, известных экономистов, ученых. Достаточно сказать, что в нее входили: российский премьер-министр и министр финансов граф Владимир Николаевич Коковцов, министр финансов Петр Леонидович Барк, министр торговли и промышленности Временного правительства Александр Иванович Коновалов, посол России в США Борис Александрович Бахметев, председатель правления Русско-Азиатского банка Алексей Иванович Путилов, председатель правления Петроградского международного банка Александр Иванович Вышнеградский, председатель правления Московского акционерного коммерческого банка и председатель Всероссийского Союза торговли и промышленности Павел Павлович Рябушинский, председатель Всероссийского общества льнопромышленников и председатель Московского биржевого комитета, внук известного мецената Сергей Николаевич Третьяков, замечательный русский мыслитель и политик Петр Бернгардович Струве, председатель правления Азовско-Донского коммерческого банка Борис Абрамович Каминка. Возглавлял работу комиссии старейший экономист, издатель ежегодника «Le Marche financier», агент Министерства финансов во Франции – Артур Германович Рафалович[857].

Первоочередной целью Комиссия определила «разработку финансово-экономических вопросов, возникающих в связи с окончанием войны, и установление основных принципов, к осуществлению которых необходимо стремиться, имея в виду воссоздание единства России, ее кредита и экономического могущества»[858]. И хотя сделанные на заседаниях доклады носили «рекомендательный характер» для будущей общероссийской власти, анализ их содержания позволяет представить себе всю сложность обсуждаемых проблем, глубокий, высокопрофессиональный подход к их решению. В докладах и «мемориях» формулировалась финансовая система постсоветской России, причем как внутри страны, так и применительно к зарубежным партнерам.

Одними из самых ярких, эмоциональных выступлений на парижском форуме стали доклады А. И. Путилова, сделанные им на совещаниях 21 декабря 1918 г. и 22 января 1919 г. о перспективах денежного обращения в России. Обличая «большевицких финансистов», он подчеркивал бессмысленный характер бесконечного «печатания денег» и считал положение российского рубля катастрофическим. Объем бумажных денег, выпущенных в обращение с 1914 года и многократно увеличенный как советским правительством, так и различными «краевыми» антибольшевистскими правительствами (по данным Путилова – от 70 до 100 миллиардов «бумажных» рублей), полностью подорвал доверие к отечественной валюте. В обороте находилось бесчисленное количество фальшивых денег. «…Большевики продолжают печатать билеты всех образцов… печатают их старыми клише, со старыми годами, повторной нумерацией и с подписью бывшего управляющего Государственным Банком (И. П. Шипова)…»[859].

Можно ли было подорвать советские деньги и укрепить «белогвардейские рубли», используя часть российского золотого запаса, оказавшегося в распоряжении Российского Совета Министров в Омске? Эта точка зрения имела сторонников и в «общественных» и в «торгово-промышленных сферах», ее поддерживали многие белые министры[860]. При этом в расчет принимались не только находившиеся в подвалах Омского казначейства 43 тысячи пудов золота и 30 тысяч пудов серебра на 800 миллионов, но и 320 миллионов золотых рублей, переданных Советской Россией Германии по условиям Брестского мира и депонированных после капитуляции Берлина в Banque de France. Путилов же относительно перспектив золотовалютного обращения высказывался скептически: «…Золотой фонд, который может поступить в распоряжение будущего Русского Правительства, является весьма малой величиной по сравнению с тем количеством кредитных билетов, которые имеются ныне в обращении…». Да и вообще, в послевоенной Европе ни одна из валют не могла похвастаться стабильным золотым обеспечением. Вряд ли следовало надеяться и на «сырьевое обеспечение» рубля. Промышленность находилась в упадке, а крестьяне не собирались продавать хлеб за обесцененные рубли.

План «финансового возрождения России» сводился Путиловым к двум этапам. Первый сводился к укреплению рубля посредством его «привязки» к иностранной валюте»: «…чтобы заставить рабочих возобновить работу, а крестьян выпустить хлеб из рук – единственное средство – или вернуть рублю его покупательную способность (чего сделать нельзя пока Экспедиция Заготовления Государственных Бумаг в руках большевиков), или завести новую монету с паритетом на какую-нибудь одну иностранную валюту и, организовав одновременно с ее введением ввоз в освобожденные районы товаров и вывоз продуктов из них…»[861].

Обеспеченные валютой рубли и импортные товары стабилизировали бы торговлю и финансы, разрешили проблему «товарного голода» и, самое главное, привлекли на сторону белых армий крестьян и горожан, обеспечивая победу не только на военном, но и на финансовом фронте. Путилов ссылался, в частности, на пример Северного фронта, где британское экспедиционное командование ввело в обращение рубли, обеспеченные фунтами (1 фунт стерлингов – 40 рублей)[862].

После «победы над большевизмом» на втором этапе «лечения русского денежного обращения» предполагалось «радикальное хирургическое средство – девальвация». Путилов признавал необходимость «понижения рубля», при том условии, что новые деньги будут по-настоящему полноценными. При этом считалось возможным постепенное восстановление золотовалютного рублевого стандарта, которое произойдет также с помощью иностранных государств, поскольку «если Союзниками будет сохранено золотое основание денежного обращения, то на этой базе Россия едва ли будет в силах одна без их помощи привести в порядок свою денежную систему, ибо тот золотой запас, который останется в ее распоряжении, будет несомненно недостаточен для обеспечения количества денежных знаков, необходимых для правильной экономической жизни страны…»[863].

Таким образом, иностранная помощь путем прямого участия как в восстановлении платежеспособности российского рубля, так и золотовалютного обращения признавалась Путиловым необходимой для отечественных финансов.

«Российскому Круппу» принципиально возражал Б. А. Каминка. В своем «особом мнении», переданном Комиссии, директор Азовско-Донского банка резонно отмечал, что «новые знаки исчезнут из обращения», сделавшись для потенциальных товаропроизводителей перспективным средством накопления, а не ожидаемым средством обращения. Кроме того, «обесценение рубля», оправдываемое Путиловым с точки зрения подрыва «финансовой мощи большевиков», нанесло бы удар не столько по Ленину и Троцкому, сколько по большинству населения. Ведь зарплаты и другие выплаты в советских учреждениях и на советских заводах производились в рублях, с крестьянами также расплачивались пусть и ничего не стоящими, но все-таки рублями. И уж тем более, с точки зрения Каминки, не стоило радоваться иностранной поддержке российской денежной системы. Он «решительно возражал против той поспешности, с которой Русское Государство признается впадающим в несостоятельность должником, делами которого должен заниматься уже не он сам, а его кредиторы»[864].

Каминка считал, что более предпочтительным и, самое главное, более выгодным для финансовой независимости России является проект введения государственного займа: «…Только путем принудительного обращения всех или большей части циркулирующих кредитных билетов в долгосрочный Государственный заем может быть достигнуто существенное оздоровление нашего финансового положения…». При этом можно было бы «…установить двоякого рода облигации Государственного займа: одни с большей доходностью процента и погашения, а другие – с меньшими нормами…»[865]. Девальвация же «по-путиловски», по мнению Каминки, была невозможна уже потому, что вместо одного «упавшего» рубля появился бы новый «падающий» рубль, связаннный с колебаниями курса какой-либо иностранной валюты. «…При создавшихся условиях девальвацию произвести невозможно, ибо это была бы не девальвация, а позорное банкротство, которое выбило бы Россию навсегда из строя великих держав…»[866]. Ведь без оздоровления экономики, насыщения рынка товарами и стабилизации производства невозможна и нормальная финансовая система, так как «в каком бы виде денежная реформа ни была произведена, она лишь тогда сможет увенчаться успешным результатом, если международный торговый баланс будет для нас благоприятен…».

Что касается иностранных валютных «вливаний», то «вопрос о том, нужна ли нам будет вообще и при каких пределах помощь Союзников для восстановления нашего денежного обращения, должен оставаться открытым… Иностранные капиталы нам нужны будут, но они должны приходить по собственной инициативе и при свободной конкуренции», – заявлял Б. А. Каминка[867].

Весьма интересные предложения содержались в докладах о путях возвращения российского государственного долга. Так называемые «царские долги» долгое время были «камнем преткновения» в вопросе признания России иностранными государствами «де-юре» и «де-факто». В докладе А. Г. Рафаловича, единодушно поддержанном всеми участниками «парижского форума», указывалось, что от своих долгов перед иностранными кредиторами Россия отказываться не собирается (в отличие от позиции большевиков, заявивших, что они отвечать за «долги старого режима» не будут): «…всякое Национальное правительство несомненно немедленно озаботится производством платежей по обязательствам России, руководствуясь при этом как соображениями личной выгоды, требующими восстановления кредита Государства и всего народа, так и соблюдая интересы своих кредиторов»[868]. Однако опытный финансист заметил безосновательность требований о возвращении «царских долгов» исключительно Россией. Получившие независимость Прибалтийские государства, Царство Польское, Финляндия и Бессарабия (Кавказские республики и Украину Рафалович независимыми не считал) должны были нести «бремя долга» пропорционально плотности населения и созданному за годы их пребывания в составе Российской Империи экономическому потенциалу[869].

Не менее актуальной представлялась и позиция по отношению к восстановлению в России золотого рублевого стандарта. По мнению большинства участников Комиссии, не следовало рассчитывать на быстрое возвращение золотого паритета рубля для производства расчетов на внутреннем и внешнем рынках. Ведь «всякий, кто знаком с современной теорией и практикой денежного обращения, согласится, что как в настоящее смутное время, так и в ту пору, когда наступит экономическое устроение страны, роскошь золотого запаса натурой России не нужна и не по средствам. Ей нужны и будут нужны финансовые эквиваленты золота, повышающие коэффициент его экономической энергии…»[870]. Валютный паритет признавался для рубля перспективнее золотого.

Укрепление золотовалютных резервов, строгое следование принципам «единства бюджета» и помощь зарубежных финансовых структур предполагали возрождение российской банковской системы. Перспективы представлялись как в восстановлении операций старых банков, так и в создании новых кредитных учреждений. Одним из них должен был стать Международный Эмиссионный банк. Выдвигалось три проекта будущей финансовой структуры. По мнению А. Г. Рафаловича, следовало акционировать Госбанк, оставив лишь часть его акций в распоряжении государства, и одновременно создать «при участии наших английских и американских друзей и при поддержке Российского правительства коммерческий Банк, который занялся бы валютными операциями и до окончания денежной реформы выпускал бы валютные коммерческие сертификаты, служащие исключительно для облегчения товарообмена». Этот банк способствовал бы товарообороту между Россией и иностранными государствами, а также стал эталоном в организации ведения финансовых расчетов, но при этом не допускал обращения валютных сертификатов на внутреннем рынке[871].

Второй проект, выдвинутый финансовым уполномоченным Российского правительства в Нью-Йорке В. И. Новицким и экспертом Парижского банка П. Гольцингером, предусматривал учреждение банка «для внешней торговли», «распределяющего валюту», которая будет поступать на его счета в качестве кредитов от «союзников». «Новое учреждение, имеющее выпустить знаки для торговли, будет по своему характеру являться расчетной палатой по торговле, предоставляющей импортерам в обмен на привозимые товары новые знаки, разменные на иностранную валюту…»[872]. При том условии, что внутри страны иностранная валюта не имела бы хождения, а выступала бы только в качестве эквивалента для товарообмена, а золотой запас следовало сделать основой для денежного обращения.

Пока Москва и Петроград были советскими, предполагалось открыть банк в Париже или в Лондоне и передать ему не только операции по кредитованию товарного рынка, но и использовать для финансирования поставок вооружения белым армиям. В Правление банка следовало бы ввести представителей от всех белых правительств, признающих власть Верховного правителя адмирала Колчака, и, таким образом, банк становился бы еще и полноправным финансово-политическим органом, представлявшим интересы России в Зарубежье.

Третий проект принадлежал Путилову. Уже в декабрьском (1918 г.) докладе он говорил о готовности заграничных отделений Русско-Азиатского банка передать свои капиталы в распоряжение российского Совещания Послов, считая данную организацию единственной законной преемницей российской общегосударственной власти. Вообще Русско-Азиатский банк оставался и после большевистской национализации банков коммерческим банком, продолжавшим финансовые операции, правда, только благодаря своим заграничным отделениям в Париже, а также в городах Китая и Японии. Функционировало Правление банка, в котором ведущую роль по-прежнему играл Алексей Иванович. Во многом благодаря финансовой поддержке банка получали жалованье служащие и рабочие российского управления Китайско-Восточной железной дороги.

Как отмечалось в первой книге монографии, Путилов играл активную роль в составе т. н. «делового кабинета», созданного летом 1918 г. генералом Хорватом. Имеются также и сведения о финансовой поддержке банком будущего Верховного Правителя России адмирала Колчака, возвращавшегося в Россию через Китай летом 1918 г. и занявшего должность начальника штаба российских войск в полосе КВЖД. При поддержке Путилова функционировало и Парижское РПС, получая из «Путиловской кассы» ежемесячно 200 тысяч франков.

Авторитет Путилова как делового человека, финансиста-практика был весьма высок. Он не ограничивался «прожектами» и «благими намерениями». В начале 1919 г. Путилову удалось достичь принципиального согласия Banque de France на создание русско-французского Эмиссионного Банка с уставным капиталом в 1,5 млрд франков для подготовки введения «русского франка» и начала «первого этапа» денежной реформы (за образец Путилов предлагал взять Exchange office, созданный англичанами в Архангельске, а также французский Индо-Китайский банк во Владивостоке). С его помощью предполагалось не только финансировать французские воинские контингенты в России, но и «вытеснить местные русские деньги», ликвидировать т. н. денежную неразбериху[873].

О проектах Комиссии сообщили в Омск, но, вопреки ожиданиям, из столицы Белой России последовал довольно сдержанный ответ премьера П. В. Вологодского, согласованный с министром финансов И. А. Михайловым. Оба, хотя и признавали необходимость иностранной помощи, выражали беспокойство, что создание подобного банка встретит противодействие отечественных предпринимателей и финансистов, и приведет к зависимости России от иностранных капиталов[874]. Для представителей Российского правительства гораздо важнее было не создание новых банков, а поддержка рубля посредством увеличения «внутренних накоплений», повышения прямых и косвенных налогов. Нужны были своевременное взимание акцизов, казенная монополия на алкоголь, дальнейшее развитие добычи золота и платины в Сибири и на Урале.

Несмотря на скептицизм официальной белой власти большинство членов Комиссии согласилось с возможностью создания подобного банка. Оставалось только добиться его учреждения и признания. Но этого не произошло.

Работы Финансово-Экономической Комиссии завершились в мае 1919 г. Реальным результатом стало лишь принятие нескольких деклараций. Написанные на французском и английском языках, они предназначались для демонстрации «союзникам» перспектив промышленного и банковского секторов «освобожденной от большевиков России». Констатируя слабость текущего хозяйственного положения России, эти документы, тем не менее, выражали уверенность в будущем «Русском Возрождении». Однако оптимизм деклараций сводился к одному, важнейшему для российского Белого движения, условию. Только в случае международного признания адмирала Колчака Верховным Правителем Российского государства можно рассчитывать и на оздоровление российского бюджета. Экономическая стабильность напрямую зависела от стабильности политической. Не случайно Новицкий отмечал в своем письме в Париж, что «думать о возможности выпуска денег, разменных на иностранную валюту и служащих одновременно для правительственных платежей, – это значит рассчитывать на международную гарантию прочности режима национальных правительств и на обязательство союзников сальдировать наш торговый баланс»[875].

А Путилов не высказывал уверенности, что белые правительства будут в глазах населения обладать значительной степенью легитимности и, следовательно, любые финансовые обязательства, выпускаемые ими, будут цениться ниже валютных сертификатов и «русских франков». Позиции Каминки выглядели более «патриотично» в том смысле, что заявленный им обязательный государственный заем мог иметь успех лишь при доверии «белой власти», признанной властью общероссийской.

Как показала история, стать «де-юре» общероссийским, правительство Колчака не смогло, следовательно, и полномочия Русского Политического Совещания и Финансово-Экономической Комиссии оставались, по сути, номинальными.

Парижские проекты российской бизнес-элиты отправились на полки Русского Заграничного исторического архива в Праге, откуда в 1946 г. были перевезены в Москву и до 1988 г. были практически недоступны исследователям.

Вряд ли о трудах Финансово-Экономической Комиссии при РПС знал советский наркомфин Г. Я. Сокольников, но в своей знаменитой реформе 1922 г. он повторил многое из того, о чем говорилось на заседаниях Комиссии. Ведь введение советского червонца с золотым обеспечением, запрет на внутреннее обращение валюты, проведение государственных займов напоминало проекты Каминки, Рафаловича и Путилова. В сущности, любая власть, столкнувшись с проблемой финансовой стабилизации, использовала бы подобные способы.

Глава 5

Кооперация в истории Белого дела

Среди проблем истории Белого дела в России немаловажное значение имеют исследования не только «фронтовых» операций, но и положения «тыла» противостоящих армий. Немаловажное значение имеет проблематика аграрно-крестьянской истории, в частности истории южнорусской кооперации, получившей здесь заметное развитие в начале ХХ столетия, особенно в период реализации аграрной реформы П. А. Столыпина. Кооперативное движение в других регионах также рассматривалось в различных разделах данной монографии. Немаловажное значение имели претензии кооперативных союзов и организаций на участие не только в экономике, но и в политической системе антибольшевистских режимов. И все же экономическое значение их деятельности оставалось главным.

Источники по кооперации на Юге России достаточно обширны. Это прежде всего журналы, бюллетени, издаваемые различными кооперативными организациями. «Бюллетень кооперации Юга России» (выходил в Ростове-на-Дону в ноябре – декабре 1919 г.) претендовал на выражение политических позиций кооперативных кругов, а издания «Мир труда», «Южнорусский потребитель» (Харьков), «Союз», «Юго-восточный Хозяин» (Екатеринодар), «Торгово-промышленный Вестник» (Ростов-на-Дону) сосредотачивались на анализе хозяйственного положения кооперативов, проблемах финансов и рынков. А журнал «Кубанский кооператор» (Екатеринодар) отражал на своих страницах не только положение на товарных рынках, но и отстаивал «самостийные» настроения кубанцев.

Деятельность южнорусской кооперации в период гражданской войны сосредотачивалась на восстановлении разрушенных старых хозяйственных структур и создании новых, а также на стремлении усилить свое влияние на принятие определенных экономических (введение новых налогов, отмена таможенных границ и др.) и политических (особенно в аграрной политике) решений, принимаемых Особым Совещанием и Правительством Юга России в 1919–1920 гг. Кооперация активно участвовала в продовольственной политике деникинского правительства, хотя при этом ее интересы зачастую были сугубо коммерческими и далекими от бескорыстной помощи Добровольческой армии.

Военные действия в 1918 – начале 1919 гг. проходили на территориях Кубанской области, Ставропольской и Черноморской губерний. Этот район отличался развитой сельскохозяйственной коопераций, и война крайне неблагоприятно сказалась на его положении. Так, на Кубани сумма убытков кооперативов от реквизиций воинскими частями, контрибуций и грабежей составила с июля 1918 по март 1919 г. – 1 млн 272 тыс. рублей[876]. Ставропольская кооперация, сохранившая высокие темпы роста в 1917 – начале 1918 г. (к июлю 1918 г. число потребительских обществ достигло 220 с 85 тыс. членов), пострадала от военных действий. Почти полностью прекратилось производство и переработка шерсти, выращивание овец-мериносов[877].

Вместе с тем потребности в дальнейшем развитии сельскохозяйственной кооперации были очевидны. На состоявшемся съезде кооперативных союзов Юга России (6–8 марта 1919 г.) в г. Екатеринодаре особо оговаривалось, что интересы сельского и городского потребителя, а также и воссоздание промышленности требуют усиленного снабжения крестьянства инвентарем, развития широкой агрономической помощи и кредита[878].

Восстановлению и дальнейшему развитию кооперации препятствовали, в частности, ограничения в регистрации кооперативов. С июля 1918 г., когда Добровольческой армией был взят Ставрополь, уставы кооперативных обществ должны были утверждаться губернатором. Для этого требовались, в частности, предоставление справок о «благонадежности» учредителей, бюрократическая процедура утверждения устава была длительной. В августе кооперативные союзы Ставрополья обратились к генералу А. И. Деникину (в ноябре аналогичное обращение было направлено в Особое Совещание) с ходатайством о восстановлении в силе кооперативного закона Временного правительства от 20 марта 1917 г.[879]. Журналом от 22 января 1919 г. за № 29 Особое Совещание восстановило действие этого закона «на территории, находящейся под управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России» (в том числе и в части упрощенной регистрации)[880]. Таким образом, в Ставропольской, Черноморской губерниях и занимаемых Вооруженными Силами Юга России новых районах регистрация кооперативов должна была производиться путем утверждения уставов в соответствующих отделениях Окружных Судов.

По мере продвижения Добровольческой армии по Югу России, занятия крупных губернских и уездных центров в них восстанавливались правления кооперативных товариществ. Восстановил свою работу Московской Народный Банк. 6–8 августа 1919 г. в Харькове состоялся съезд управляющих южнорусскими отделениями Московского Народного Банка (далее МНБ). Было принято решение об образовании Временного Управления Отделений МНБ. Открывались отделения в Киеве, Новороссийске, Екатеринодаре[881]. На съезде акционеров МНБ (в конце сентября 1919 г.) товарищ председателя Совета МНБ профессор А. Н. Анциферов отмечал, что «залогом возрождения России является возрождение сельского хозяйства». С этой целью МНБ предполагал расширить кредитование крестьянских хозяйств, даже несмотря на очевидные в условиях войны кредитные риски.

Создавались и новые формы сельскохозяйственной кооперации – союзы сельскохозяйственных кооперативов. Такое решение было принято на съезде Харьковского Общества сельского хозяйства (в августе 1919 г. преобразованного в Харьковский Областной Союз сельскохозяйственных кооперативов). Отмечалось, что уездные сельскохозяйственные общества стали переходить на новые уставы паевых кооперативных товариществ[882]. Стремление к созданию более крупных кооперативных объединений было характерно для южнорусской кооперации летом – осенью 1919 г. О своей интеграции заявляли кооперативы Крыма. Уполномоченные Севастопольского союза кооперативов, а также Ялтинский, Перекопский, Симферопольский, Евпаторийский союзы создали в августе 1919 г. комиссию для решении вопроса о Крымском Союзе[883].

Война стимулировала синдицирование кооперативных сил. 4 июля 1919 г. по соглашению Совета Юго-восточных Кооперативных съездов и Харьковского Областного Совета кооперативных съездов был создан Временный Комитет Кооперации Юга России во главе с А. И. Никитиным. По инициативе Комитета планировалось созвать съезд всех кооперативных Советов районов, занимаемых ВСЮР. Данная организация не замедлила заявить и о своих претензиях к власти. На съезде предполагалось рассмотреть, в частности, «отношение местных и центральных властей к кооперативным организациям», «стеснение свободы передвижения, товарообмена, отсутствие правопорядка». Одновременно с этим Совет Харьковских Кооперативных Съездов направил Управляющему Отделом Торговли и Промышленности Особого Совещания А. Лебедеву докладную записку, в которой отмечал необходимость правительственной поддержки крестьянским хозяйствам в получении сельскохозяйственного инвентаря, ограждения их от незаконных реквизиций.

Выдвигались предложения о «должном регулировании продовольственного рынка в общегосударственном масштабе» и «равномерном распределении продуктов по территории всей страны». Надзор призван был обеспечить «недопущение спекулятивного повышения цен», но при этом не носить характера «мелочной регламентации», «полицейских мер борьбы со спекуляцией». Победа над спекулятивным оборотом могла быть достигнута прежде всего путем предоставления значительных льгот кооперативам и доверия власти к «общественным учреждениям»[884].

Южнорусские кооперативы очень болезненно переживали обусловленные военными действиями реквизиции и конфискации имущества. Об этом, а также о необходимости укрепления связи Белой власти с кооперацией шла речь во время встречи Главкома ВСЮР генерала Деникина с делегацией «Временного Комитета» 23 октября 1919 г. в Таганроге. «Кооперация страдает от незаконных действий местных органов власти, которые не только тормозят работу кооперативов, но иногда угрожают самому существованию их»[885] (в качестве основной причины подобного отношения властей кооператоры указывали на связь Центральных Правлений кооперативов, находящихся в Советской России, с периферийными органами на территории ВСЮР, особенно в районах Черноземного Центра и Правобережной Малороссии недавно освобожденных от большевиков).

В поданной записке на имя Главкома ВСЮР говорилось, что «закрытие ряда кооперативов в Харькове, Киеве, Симферополе, Одессе является результатом неправильного метода ликвидации той связи, которая поневоле возникла между кооперацией и большевистской властью за почти двухлетний промежуток времени»[886]. Отмечалось, что закрытие кооперативных союзов местными властями вызывало паралич системы сельскохозяйственной кооперации – от местных сельских кооперативов до губернских, краевых союзов. Так, по мнению авторов записки, запрет с санкции Екатеринославского губернатора С. С. Щетинина, деятельности Екатеринославского Отделения Украинского Кооперативного Банка и «Союза Споживчих Товариств» поставил в очень трудное положение крестьян Екатеринославской губернии, «приезжающих массами ежедневно в союз за товарами, сельскохозяйственными машинами и принадлежностями и тормозил деятельность других соседних кооперативных организаций»[887]. Об этом шла речь и во время проходившего 23–26 ноября 1919 г. кооперативного съезда в Ростове-на-Дону[888].

Данный съезд был весьма широк по своей представительности (на нем присутствовали делегаты от всех губернских кооперативных Союзов Юга России, многих уездных и окружных советов, ряда кооперативных комитетов и банков). В работе съезда приняли участие такие видные деятели отечественной кооперации и агрономии, как проф. А. Н. Анцыферов, глава Временного Комитета А. М. Никитин, проф. А. И. Челинцев, позднее введенный в состав Временного Комитета. На съезде шла речь о том, что «работа кооперативных организаций на местах проходит в крайне тяжелых и неблагоприятных условиях. Разного рода товары, имеющиеся на складах, конфискуются, как большевистские». Местная власть напрямую обвинялась в действиях, которые «нередко вызывают к себе враждебное отношение как со стороны интеллигенции, так и со стороны простого народа»[889].

Для обеспечения стабильности в хозяйственной деятельности кооперации признавалось необходимым более активно участвовать в политической жизни. Позиция невмешательства в политику, в которой заверяли Главкома кооператоры, постепенно сменялась позицией интенсивного влияния на внутриполитический курс правительства прежде всего в целях «самозащиты» кооперации. Но политическая активность не ограничивалась ходатайствами о либерализации рынка, о прекращении незаконных конфискаций и реквизиций. Съездом, например, были приняты резолюции об «отношении к еврейскому вопросу» с требованием прекратить распространение антисемитизма в Белом движении. Поскольку будущее в русской государственной жизни по убеждению участников съезда «будет принадлежать не правым и не левым партиям, а крестьянству», то необходимым признавалось «создание специального Министерства по кооперации», и именно «при такой государственной структуре кооперация, объединяющая и возглавляющая миллионы крестьянства, сможет ставить во главе министерства по кооперации людей из своей среды»[890].

В докладе представителя Центрального Украинского кооперативного комитета И. М. Подольского отмечалось, что обвинения в сотрудничестве Украино-банка, Днепросоюза, Централа с деятелями Украинской Народной Республики, в финансировании петлюровской армии и администрации, безосновательны. «Украинская кооперация не отвечает за те или иные убеждения отдельных кооператоров», а «по отношению к Добровольческой армии украинская кооперация вполне лояльна».

Показательна позиция представителей южнорусской кооперации по земельному вопросу. Именно здесь обвинения в реакционности всей аграрной политики Особого Совещания были особенно сильны. В докладе проф. А. И. Челинцева, в прениях по этому докладу отмечалось, что «нынешняя власть не левого направления и при разрешении земельного вопроса она будет руководствоваться во всяком случае не интересами крестьянства. Если считать, что земельный вопрос должен быть разрешен Учредительным Собранием, то уверены ли кооператоры, что Учредительное Собрание, созванное нынешней властью, будет таким, каким хотелось бы его видеть кооператорам» Так делался вывод, что «перед кооперацией в настоящий момент только одна задача: способствовать отчуждению в пользу народа максимального количества помещичьих земель»[891].

Основные положения кооперативной позиции по земельному вопросу были изложены в «Тезисах к докладу комиссии по разработке земельного вопроса»: «Полное разрешение земельного вопроса будет принадлежать Учредительному Собранию, однако существующая ныне власть должна… взять на себя инициативу в деле подготовки общей земельной реформы». При этом следовало бы исходить «из фактически сложившегося ныне землепользования в том его виде, как оно регулировано Временными Правилами о сдаче в аренду полевых угодий» от 21 сентября с. г. (т. е. наиболее либеральными законами в отношении признания прав «захватчиков» частновладельческих земель. – В.Ц.), арендованные земли должны будут подлежать обязательному отчуждению в пользу крестьянства, а проектированные комиссией Особого Совещания нормы оставляемого за владельцами количества земли (проект В. Н. Челищева – А. Д. Билимовича) должны быть уменьшены приблизительно до 1/3 предположенного их размера в целях приведения этих норм в соответствие с обычными размерами средних хозяйств… т. е. хозяйств полутрудового, полукапиталистического типа…». В отношении тезиса о необходимости сохранения крупных товарных хозяйств – производителей сахарной свеклы, картофеля, табака кооператоры отмечали, что «хотя площадь частновладельческих плантаций должна быть большей в сравнении с остальными помещичьими владениями, все же представляется необходимым постепенный переход к такому положению, при котором свекла получалась бы из мелких и средних хозяйств», а частные плантации картофеля могли бы отчуждаться «наравне с прочими». В отношении земельного рынка кооператоры считали нецелесообразным «допущение частных сделок по передаче подлежащие отчуждению земель… все такие земли должны закрепляться за приобретателями не иначе, как при посредстве государственной власти». Предлагалось сократить сроки подготовки к отчуждению имение и «при разрешении земельного вопроса исходить из потребности поднять производительность массового крестьянского хозяйства, имея при этом в виду содействие развитию сельскохозяйственной кооперации[892]. Таким образом, в разрешении аграрного вопроса кооперация тесно примыкала к левым кругам, представителям земств и городов Юга России, а также «Союза возрождения России».

Аполитичность кооперации уже не соответствовала действительности осенью 1919 г. Поэтому вполне объективной представляется оценка роли южнорусской кооперации в «обустройстве тыла», данная Главкомом ВСЮОР во время встречи с кооператорами 23 октября 1919 г.: «Конечно в кооперации есть целый ряд элементов антигосударственного характера, и эти элементы должны быть устранены, но самих кооперативных организаций это не должно касаться. Лишь по отношению к закупочным отделениям северных организаций (т. е. организаций на территории Советской России. – В.Ц.) должен быть поставлен вопрос о существовании их, ибо здесь не исключена возможность работы по указаниям, исходящим из правлений, а последние, находясь в совдепии, работают по директивам советской власти, и личный состав их проверить невозможно, кроме того, при колеблющейся линии фронта невозможно позволить заготовки для севера в местностях, близких к фронту… считать полезным создание особой междуведомственной комиссии, которая совместно с представителями кооперации могла бы рассмотреть всю совокупность возникших в настоящее время вопросов в жизни кооперации, требующих разрешения органов власти»[893].

По вопросу о репрессиях в отношении отдельных кооперативов и союзов Главком объяснил, что «пока кооперация в целом или отдельные ее деятели являются политически нейтральными, всякого рода репрессии и аресты являются произволом местных властей и не найдут себе оправдания в правительстве. Но, когда деятельность кооперации принимает политическую окраску, притом несогласную с задачами Добровольческой армии, или когда отдельные кооператоры выступают на политическом поприще в направлении противоположном тем же задачам, правительство вправе и обязано бороться с такими выступлениями».

После отступления ВСЮР от Москвы критика внутриполитического курса Особого Совещания со стороны кооперативных кругов заметно усилилась. Главными обвинениями стали теперь – «реакционный курс на возрождение старых порядков», «преследование демократических представителей и организаций», «антисемитизм», политика «помещичьих шарабанов» и восстановления помещичьей собственности. Журналы «Юго-восточный Хозяин» и, особенно, «Кубанский кооператор» стали активно отстаивать позиции «кубанской самостийности», образования в виде «Юго-восточного Союза» нового государственного объединения казачьих областей Дона, Кубани, Терека, а также Ставрополья и Черноморья, построенного на началах широкой автономии (как противовес «Единой, Неделимой России, пропагандируемой деникинским правительством) и демократической внутренней политики»[894]. Это течение возглавил представитель кооперативных кругов Кубани, депутат Краевой Рады И. П. Тимошенко[895]. В этом «походе на власть» слева кубанские самостийники имели поддержку со стороны украинских кооператоров, которые, несмотря на заверения в «лояльности» к Добровольческой армии, продолжали поддерживать связи не только с деятелями Украинской Народной Республики, но и с более влиятельными сферами.

В секретной сводке Отдела пропаганды № 188 (от 13 июля 1919 г.) приводился доклад председателя партии «Поалей-Цион» Л. Раппопорта. В нем в частности отмечалось, что «Украина должна органически войти в орбиту нашего экономического строительства». С этой целью предполагалось «синдицирование мелкой торговли через создание кооперативных синдикатов мелких торговцев». Преодоление «оппозиционных конвульсий радикально-украинских кооперативных организаций (Украинбанка, Союзбанка, Днепросоюза и др.) не «составило особого труда для нас». С этой «вялой и пассивной оппозицией» легко справились комитеты служащих, избранные под нашим ближайшим влиянием, хотя и невидимым для тех, кто не знает и знать не должен наших основных задач и целей. Так, назначение т. Маргулиеса Главным Комиссаром Украинского Банка (основного банка, финансировавшего кооперацию Украины. – В.Ц.) было встречено служащими с полным удовлетворением. В докладе Л. Раппопорта говорилось и о проведении синдицирования мелкой торговли путем организации кооперативов[896]. Особенно устойчивыми позиции «еврейского капитала» признавались в сахарной промышленности, синдицированной через посредство «Центросахара», где членами Совета были тт. Якобсон, Барац, Койс, Гаммерман и Блимме[897]. В качестве главных кооперативов, контролируемых «Поалей-Цион», указывалось на потребительские и закупочные кооперативы «Жизнь», «Труженик», «Протофис»[898].

Далее в докладе отмечалось, что «украинская интеллигенция нами окончательно терроризирована при помощи русских националистов (!), чтобы не могла помешать нам в неуклонном проведении наших планов». Возможно, что знакомство с этой и другими аналогичными сводками дало повод Деникину заявить о нежелательности активизации именно политической деятельности южнорусских кооперативных союзов. Примечательно, что правый «Союз русских национальных общин» (близкий по позиции к Всероссийскому Союзу земельных собственников) провозглашал в числе прочих лозунгов «национальную, свободную от инородческого капитала и участия кооперацию», выступая с планами «покрытия всей южной России, Сибири и Европы русскими национальными общинами», «взяв за образец организации Всемирный Еврейский Кагал»[899].

Что же касается неоднократно упоминаемой в официальных сообщениях деникинского правительства связи южнорусских кооператоров с советскими центрами, то таковая действительно существовала, хотя, безусловно, в меньшей степени, чем это представлялось Главкому и Особому Совещанию. Помимо «Центросоюза» крупные филиалы в южнорусских городах и селах имел образованный 18 декабря 1918 г. (по инициативе профессора А. В. Чаянова и активном участии МНБ) «Сельскосоюз» (Всероссийский Закупочный Союз сельскохозяйственной кооперации). Еще до занятия Добровольческой армией городов Харькова, Одессы, Екатеринослава в них были созданы и работали отделы «Союза», а с октября 1919 г. приступило к работе Ростовское отделение. Одним из первых его действий стала закупка у Ставропольских кооперативов 15 тыс. пудов шерсти для продажи за границу для получения валютной выручки «с целью закупки средств сельскохозяйственного производства по заказам местных союзов». Подобное распространение влияния «Сельскосоюза» было возможно, так как согласно п. 9 его Устава членами «Союза» могли стать любые «областные и краевые кооперативные объединения, занимающиеся переработкой и сбытом продуктов сельского хозяйства… а также и вообще операциями по оказанию содействия сельскому хозяйству».

Это положение Устава позволяло включать в орбиту крупнейшей кооперативной организации России местную сельскохозяйственную кооперацию, проводить ее синдицирование, что вызывало беспокойство и настороженность руководства ВСЮР, видевшего угрозу сотрудничества «Сельскосоюза» с кооперативными центрами Советской России.

Опасения руководства ВСЮР нельзя признать необоснованными. Так, например, после занятия белыми Крыма и Северной Таврии в июне – июле 1919 г. были задержаны многие представители кооперативных объединений, имевшие крупные денежные суммы наличными (свыше 3 млн руб., в том числе весьма ценившимися в то время «николаевскими деньгами», представления рекомендации от МНБ и Центросоюза для производства поставок таврического зерна «на нужды Красной армии» и по нарядам Наркомзема). О том, что связи южнорусских кооперативов с советскими центрами позволяли осуществлять переброску подпольщиков под видом кооператоров, а также большевистской литературы, оружия и денег вспоминали позднее сами участники подполья[900].

В августе – сентябре 1919 г. активно проводились «закупочные дни» ПОЮРом (Обществом потребителей Юга России, центральные органы которого размещались в Харькове). В отчете по торговой деятельности ПОЮРа за январь – сентябрь 1919 г. отмечалось, что «Союз» участвовал на рынках Харькова, Одессы, Ростова-на-Дону, Киева, Бахмута, Славянска и Кременчуга. После занятия ВСЮР ряда районов Юга России основным направлением работы ПОЮРа стало снабжение городского и сельского населения северных уездов Малороссии и Центрально-Черноземной России необходимыми товарами и продуктами, избытки которых были на складах «Союза». Важное значение имели закупки мануфактуры для Харьковской и Екатеринославской губерний, хотя она так и не дошла до потребителей, будучи реквизированной воинскими частями Добрармии. Но, несмотря на это, торговые обороты за 1919 г. превысили 180 млн руб., а по сравнению с 1918 г. увеличились на 137 млн руб. Предполагалось, что заложенный в смете оборот «Союза» (более 200 млн руб.) будет перевыполнен. Перевыполнение запланированного оборота, как отмечалось в отчете, было достигнуто за счет проведения «закупочных дней»[901].

Крупные хлебные заготовки проводились Харьковским кредитным Союзом кооперативов. Так, с Мелитопольским Союзом был заключен договор на поставку 10–15 млн пудов хлеба, из которого, однако, к октябрю 1919 г. было вывезено лишь 200 тыс. пудов. Как отмечалось на состоявшемся собрании уполномоченных Союза (13 октября), при нем учреждался кустарный отдел, организовывалась агрономическая помощь населению, разрабатывался вопрос о выдаче ссуд крестьянским хозяйствам на приобретение племенного скота[902]. Постановлением «Союза» было решено выделить 25 тыс. руб. на создание «образцовой крестьянской школы».

Кооперативы пытались активно выходить на внешний рынок. Для координации экспорта кооперативной продукции в условиях правительственной политики, ориентированной на монополизацию внешней торговли, на Съезде кооперативных союзов Юга России (6–8 марта 1919 г.) был образован «Южный Совет кооперации по внешней торговле» («Юскавет»). Обоснованием его создания стал отказ Управления торговли и промышленности Особого Совещания представителям кооперации участвовать в совещаниях по заготовке и вывозу за границу сельскохозяйственных товаров и неудачные попытки создать особое «Южнорусское акционерное товарищество по внешней торговле» с участием кооперативов, наделенное правами вывоза за границу сельскохозяйственного сырья.

В задачи «Юскавета» входила, в частности, организация вывоза через посредство местных и иностранных отделений Центросоюза и МНБ. «Юскавет» должен был стать новой торгово-закупочной структурой, координирующей деятельность кооперативных объединений в операциях на внешнем рынке. Отмечалось, что «предметами заготовок должны быть продукты сельского хозяйства, ранее экспортировавшиеся за границу, или такие, сбыт коих теперь совершенно обеспечен на иностранных рынках». Цены на заготовленные товары, условия их приема и количество находилось под контролем «Юскавета»[903].

В осуществлении внешнеторговых операций «Юскавет» нередко сталкивался с конкуренцией других кооперативных союзов. Так, на сентябрьском заседании «Юскавета» отмечалось, что сепаратные торговые договоры с Английским Обществом Оптовых Закупок «Доката» (Ростовского краевого союза потребительских обществ) показали невозможность для последнего выполнять взятые обязательства. Поэтому «Юскавет» считал необходимым принять на себя все обязательства по договорам «Доката». Аналогичную попытку действовать независимо от «Юскавета» предпринял «Ювосс» (Юго-восточный союз кредитных кооперативов) – заключить договоры о товарообмене с представителями Чехословакии. «Юскавет» принял решение обратиться к собранию уполномоченных «Ювосса», считая его действия «нарушениями кооперативной дисциплины»[904].

Факты заключения договоров с иностранными государствами в обход монопольного «Юскавета» имели место в 1919 г. Так, например, в конце октября в Харьков прибыли представители «Кооперативного Общества оптовых закупок в Манчестере» для налаживания товарообмена с русскими кооперативными организациями. А в Ростов-на-Дону в это же время прибыла делегация из Чехословакии (20 человек во главе с профессором Крамаржем) с аналогичной целью – установить прямую связь с Управлением торговли и кооперативами Юга России[905].

Большое значение имела кооперативная помощь сельскохозяйственному производству Юга России. В резолюции о состоянии сельского хозяйства в Ставропольской губернии и Терской Области мартовский съезд кооперативных союзов Юга России констатировал, что «грозное состояние сельского хозяйства выдвигает перед кооперацией… необходимость развития широкой агрономической помощи и кредита сельскохозяйственному производителю… организацию крупных культурных кооперативных хозяйств». В резолюции съезда намечались ближайшие перспективы развития кооперации. «Воссоздание промышленности требует усиленного снабжения сельского производителя как инвентарем, так и предметами личного потребления, каковое снабжение при современном состоянии южной промышленности возможно «осуществить только путем организации внешней торговли…».

Но если в отношении импорта необходимых предметов сельскохозяйственного машиностроения кооператоры стояли на позициях его всемерного поощрения, то в отношении экспорта съезд считал необходимым «учреждение Государственного общественного органа по регулированию вывоза». В специальной резолюции съезда «о сборе и сбыте шерсти» особо оговаривалось, что в связи с разорением крупный частновладельческих хозяйств производство шерсти перешло к хозяйствам мелких овцеводов, поддерживаемых местной Ставропольской операцией, следовательно, «сбор и сбыт шерсти означенных хозяйств принадлежит только кооперации, и ни в коем случае таковой сбор монопольно не должен предоставляться крупным овцеводам или фабрикантам»[906]. Однако Особое Совещание осталось на позициях государственной монополии в сбыте шерсти, о чем свидетельствовало правительственное распоряжение от 21 декабря 1918 г.[907].

Южнорусская кооперация участвовала в восстановлении предприятий сельскохозяйственного машиностроения. Так, Харьковский Союзбанк имел в собственности 3 завода «Древометалл» (по изготовлению мебели и ремонту сельскохозяйственных машин), «Луч» (производство и ремонт сельскохозяйственных машин) в Харькове и завод «Матиас» в Бердянске[908]. На ноябрьском съезде южнорусских кооперативов было заявлено о закупке в Чехословакии сельскохозяйственных машин и инвентаря на общую сумму 60 млн руб.[909]. Кооперативный союз в г. Одессе приобрел в ноябре 1919 г. в собственность завод сельскохозяйственных машин. На нем предполагалось возобновить работу с января 1920 г. и произвести для потребителей Херсонской губернии 30 тыс. плугов[910].

В условиях экономической нестабильности особое значение имело развитие кооперативного страхования. В Харьковской губернии вводилось страхование животных при кредитных товариществах. Например, по инициативе Люботинского кредитного товарищества предполагалось создать центр страхования при Харьковском кредитном союзе с выдачей страхового вознаграждения в размере 80 % с оценки застрахованных животных[911].

Не удовлетворяясь ролью посредника при снабжении своих членов семенами, Харьковский уездный сельскохозяйственный кооператив приступил к устройству специальных семенных плантаций общей площадью до 100 дес.[912].

Немалой была и роль кооперации в организации просвещения на селе. В Ставрополе еще в августе 1915 г. был открыт «Союз культурно-просветительных обществ» и «Союз Народных Университетов». В их задачи входило устройство образовательных и профессиональных курсов, лекций, выставок, читален, народных домов и др. А в Харькове в сентябре 1919 г. проходила выставка по просветительской деятельности кооперации в губернии. Предполагалось открыть «постоянную областную кооперативную выставку-музей, один из разделов которой следовало посвятить кооперации[913]. 29–30 августа в Харькове проходил съезд кооперативов по вопросам просвещения. На нем впервые было высказано положение о необходимости открытия особых, финансируемых кооперативами «крестьянских школ», где наряду с общеобразовательными предметами большое значение придавалось бы преподаванию агрономических дисциплин. В выступлении члена Харьковского Кредитного Союза кооперативов А. А. Евдокимова отмечалось, что «несмотря на ужасы пятилетней Мировой войны и на ужасы Гражданской войны, не только не падает интерес к знанию, а наоборот, никогда еще наша деревня не стремилась так к свету, как именно сейчас». В этой связи докладчик говорил о необходимости открытия в деревнях «школ для взрослых, клубов, народных домов», выставок, лекций и т. д.[914].

В Новочеркасске осенью 1919 г. открылся Юго-восточный кооперативный техникум, учрежденный Советом Юго-восточных краевых кооперативных съездов и группой профессоров Донского политехнического института. В частности в техникуме действовало механическое отделение (по специальности сельскохозяйственное машиностроение), сельскохозяйственное (специализация животноводство и молочное хозяйство). Курс обучения длился 2 года и после его окончания и 2-летней практики учащимся присваивались звание техника по соответствующей специальности[915].

Вообще осень 1919 г. ознаменовалась широким распространением просветительских обществ, курсов, открываемых при содействии и непосредственном участии кооперативов. И в этом очень активную работу вело Товарищество потребительских Обществ Юга России (ПОЮР). Так, в Ахтырске (Харьковской губернии) в октябре 1919 г. было открыто коммерческое училище, в которое принимались «дети селян всего уезда»[916].

Таким образом работа южнорусской кооперации в 1919–1920 гг., несмотря на тяжелые условия гражданской войны, хозяйственной разрухи, проходила достаточно интенсивно. Продолжался процесс создания крупных кооперативных объединений, охватывающих все звенья сельскохозяйственного производства, сбыта и кредитования крестьянских хозяйств. Это позволяло сделать кооперацию более разветвленной, более доступной крестьянским хозяйствам-производителям и одновременно усиливало ее позиции в конкурентной борьбе с частным капиталом на продовольственном рынке. Синдицирование кооперации в то же время далеко не всегда преследовало чисто экономические цели. Правления кооперативных союзов в течение всего 1919 г. и особенно осенью, в связи с быстрым продвижением ВСЮР к Москве, активно пытались участвовать в политической жизни белого Юга России. Наиболее активно представителями кооперации обсуждались незаконные реквизиции и конфискации, проводимые военными, аграрно-крестьянская политика Особого Совещания, ограничения «свободы рынка» местными властями, национальная политика (еврейский, украинский «вопросы»).

Очевидно, что эти аспекты внутренней политики деникинского правительства касались кооперации в наибольшей степени. Однозначно осуждая «незаконные реквизиции», даже вызванные чрезвычайными обстоятельствами войны, представители кооперации принципиально не соглашались с идеями военной диктатуры, государственного монополизма на рынке, пусть даже и в незначительной степени, национальной политики, построенной на односторонне понимаемых принципах «Единой, Неделимой России». Не высказываясь прямо по отношению к тем или иным направлениям деникинской внутренней политики, представители кооперации на своих съездах принимали резолюции критического характера. Так, в резолюции по «украинскому вопросу», принятой на съезде акционеров МНБ (октябрь 1919 г.), отмечалось, что «во многих местах Украины началась травля украинской национальности… преследование украинского языка», поэтому совещание акционеров МНБ «призывает бороться с подобными явлениями, как мешающими скорейшему установлению прочной государственности и порядка».

В особой резолюции «по поводу еврейских погромов» говорилось, что «в последнее время (т. е. осенью 1919 г.) на юго-западе России (т. е. территории, занятой ВСЮР в октябре – ноябре 1919 г.) прокатилась волна еврейских погромов, беспримерных даже в истории еврейского народа… Совещание акционеров МНБ Юга России выражает свое возмущение этим позорным явлением и заявляет еврейскому народу, что русский народ неповинен в пролитой невинной крови»[917].

Власть поддерживала кооперацию, когда видела в ней выгодного партнера при производстве закупок и поставок перед частным капиталом, но отнюдь не была склонна к поддержке политических требований кооперации. В составе Особого Совещания так и не начал функционировать кооперативный отдел, о чем говорилось во время встречи кооператоров с Деникиным (23 октября 1919 г.). Несмотря на заявления Особого Совещания о широком сотрудничестве правительства с кооперацией («Правительство Добрармии будет оказывать кооперации всяческое содействие и, в случае равных условий, будет оказывать ей предпочтение перед частными предпринимателями…, предполагается использовать кооперативные организации при распределении прибывающих товаров из-за границы для того, чтобы избежать спекуляции»), в действительности наладить тесного взаимодействия не удавалось[918]. Реквизиции, конфискации существенно отражались на экономическом положении южнорусских кооперативов. Но и в этих условиях работа кооперации в целом и особенно кооперации сельскохозяйственной, была весьма велика и полезна.

В 1919 г. продолжались процессы, обозначившиеся в структуре кооперации еще до 1917 г. Продолжалось создание кооперативных союзов, охватывавших не только местные уездные или губернские рынки, но и целые районы Юга России. Так, большую сеть торгово-закупочных, кредитных и сельскохозяйственных кооперативов имели Харьковский «ПОЮР», Кубано-Ставропольский «ЮВОСС», «Кубсоюз», киевские «Днепросоюз» и «Споживач». В условиях, когда государственный аппарат снабжения села необходимыми товарами почти отсутствовал, а частные торговцы преследовали спекулятивные цели, сельская кооперация являлась практически единственным источником для крестьянства в получении сравнительно дешевых семян, удобрений, сельскохозяйственного инвентаря, запасных частей к сельскохозяйственным машинам, топлива, мануфактуры и др. Совместно с земствами кооперативы принимали участие в борьбе с эпидемиями и эпизоотиями.

Проведение самостоятельных закупочных операций на селе, внешнеторговая деятельность кооперативов (особенно на Кубани и Ставрополье, Новороссии, издавна ориентированных на вывоз сельскохозяйственной продукции) позволяли им значительно увеличивать основные и оборотные капиталы, хотя из-за отсутствия полного объема статистических данных составить исчерпывающую картину оборота капиталов у конкретных кооперативов Юга России весной – осенью 1919 г. не представляется возможным. Кооперативы Ставропольской губернии, Харьковской, Киевской, Полтавской губерний оказывали помощь в снабжении продовольствием формировавшихся в тылу запасным батальонам Добровольческой армии, строевым частям на фронте[919]. Отмечая это, следует, однако, помнить и о заинтересованности кооперативов, с одной стороны, в подчеркивании своих заслуг перед армией, а с другой – в чисто коммерческих интересах получения выгодных правительственных заказов для снабжения фронта.

Наконец большое значение имела культурно-просветительская деятельность южнорусской кооперации. Открывались новые сельскохозяйственные курсы, школы, училища. Кооперативные печатные органы (газеты, журналы) были широко распространены на Юге России. В целом кооперативное движение становилось сильным и действенным фактором в повседневной жизни южнорусского села, с влиянием которого считаться было необходимо любой власти.

В 1920 г. положение кооперации изменилось. Во-первых, территория, на которой ей приходилось действовать, ограничивалась только Северной Таврией и Крымом. Это повлияло на резкое сокращение торгово-закупочных операций, проводимых кооперативами. Во-вторых, значительно уменьшалось влияние кооперации на политический курс врангелевского правительства. Поэтому деятельность кооперации сводилась преимущественно к чисто хозяйственной работе.

Сельскохозяйственная кооперация, имевшая в Таврической губернии прочные устои еще с 1902 года, за годы войны сократила финансовые операции по кредитованию хозяйств. Наряду с этим расширилась экономическая, хозяйственная деятельность местных кооперативных товариществ. Кредитные центры были разграблены (касса «Общества взаимного кредита» в Терпениевской волости Мелитопольского уезда, контора Константиновского кредитного общества, Петровский волостной кредит того же уезда и др.)[920]. С установлением в Крыму и Северной Таврии белой власти сельскохозяйственная кооперация приняла деятельное участие в поддержке ряда правительственных актов, в частности земельной реформы Правительства Юга России.

Наиболее устойчивые позиции в кредитной кооперации продолжал сохранять Мелитопольский союз учреждений мелкого кредита, Бердянский кредитный союз наладить работу за короткий срок пребывания Русской армии в уезде не успел. По данным газеты «Крестьянский путь», Мелитопольский союз (16 тыс. членов в 1920 г.) через посредство открытых в уезде касс расширял свои финансовые операции. В сентябрьской сводке работы Союза отмечалось, что за последние три месяца им были приняты вклады на общую сумму 33 млн 611 тыс. руб., а выдано лишь 9 млн 370 тыс. руб. Подобное сокращение кредитов объяснялось «незаинтересованностью» крестьян в дополнительных расходах, неоправданных в условиях нестабильного рынка. Отмечался рост заключенных договоров по страхованию скота. За месяц был заключен 21 договор на общую сумму 8 млн 760 тыс. руб. Сводка объясняла это поднятием ставки страхования по минимуму до 500 тыс. руб., а также опасениями крестьян потерять рабочий скот от военных действий и эпизоотий.

В заслугу кооперативу ставилась организация лавок, где «по доступным ценам продавались нитки, мануфактура для уезжающих на фронт, по особым удостоверениям»[921]. В середине августа Правление Союза обратилось с предложением к главе Управления торговли и промышленности В. С. Налбандову о разрешении вывоза за границу 1 млн пудов хлеба «для обмена на товары»[922]. Однако в этом Союзу было отказано. Примечательна мотивировка отказа – Налбандов заявил, что «предоставлять особые льготы кооперативам иди вообще кому-либо при организации вывоза хлеба я не считаю возможным. Закупка хлеба и его сбыт должны находиться под контролем правительственных чиновников… Для Союза имело бы большую выгоду направить закупленное зерно на снабжение армии и населения»[923].

Помимо финансовой деятельности Мелитопольский союз пытался наладить сельскохозяйственное производство, восстановить некоторые производственные объекты, организовать снабжение продуктами и товарами по доступным ценам. Так, совместно с волостным советом в волостном центре Терпение был открыт небольшой маслобойный завод, продукция которого направлялась на снабжение воинских частей, жителей близлежащих волостей. Сводка работы Союза отмечала намерение открыть в ближайшее время в уезде три кожевенных завода, один мыловаренный, одну крупорушку и маслобойню[924]. В августе 1920 г. Союзом были арендованы несколько частных мельниц, которые предполагалось после предварительного ремонта также сдавать в аренду крестьянам уездных сел[925]. В начале сентября инструкторский отдел Союза организовал краткосрочные курсы по кооперации, товарообмену и бухгалтерскому учету. Курсы были рассчитаны на 100 слушателей, полностью содержащихся кооперативом[926].

Правительственные органы оказывали помощь сельскохозяйственной кооперации. В целях привлечения средств в сельское хозяйство в конце октября в Симферополе Управлением финансов Правительства Юга России был зарегистрирован «Сельскохозяйственный Банк» («Сельскобанк») с уставным капиталом 100 млн руб. Банк был призван «обслуживать сельские и промышленные хозяйства и кооперативы». Одной из первых финансовых операций Банка стал выпуск 20 тыс. акций по номиналу 5 тыс. руб. (т. е. на весь уставной капитал Банка) для распространения их через сеть кредитных кооперативов[927].

Работа Мелитопольского союза учреждений мелкого кредита происходила преимущественно на уровне уезда. В 1920 г. для крестьянских хозяйств была весьма важной работа небольших кооперативов, по объему проводимых операций, не выходивших за пределы ограниченных территорий одной или нескольких волостей. Один из них – Ортомамайский сельский кооператив Феодосийского уезда. К 1 июля численность кооператива составляла 472 члена. Он обслуживал 55 селений с общим числом 5 тыс. 655 дворов. Основной источник доходов – плата за обмолот зерна на мельнице кооператива (до 10 млн руб.), а также обязательные вклады членов кооператива натурой – от 10 до 50 пудов пшеницы в зависимости от занимаемой в кооперативе должности. Расход за июль включал суммы, отпущенные кооперативом на строительство «Народного дома» с помещением для библиотеки и читального зала[928].

Кооператив «увечных воинов», существовавший с 1917 г., к 1920 г. насчитывал 4672 чел. (35 % местное татарское население). Кооперативом были открыты пекарни в с. Казанская Слобода Перекопского уезда. Обороты кооператива росли: с 7 млн руб. в апреле до 24 млн руб. в июле. Прибыль распределялась следующим образом: с 1 млн оборота 1 тысяча шла на помощь местному татарскому населению, 46 тыс. – на строительство воспитательного дома для сирот, на культурно-просветительские цели – 50 тыс. руб., обществу попечения о еврейских детях – 10 тыс. руб. Кооператив реализовывал промышленные и продовольственные товары в своих лавках по ценам ниже рыночных (фунт манной крупы, например, стоил в лавке кооператива 200 руб., в то время как на рынке – 350 руб., коробок спичек – 150 руб., на рынке – 225 руб., фунт соли – 50 руб. в кооперативе – 100 руб. на рынке)[929].

Культурно-просветительская работа в селах и волостях составляла постоянную долю отчислений от прибыли многих кооперативов. Так, сельскохозяйственные кооперативы Евпаторийского уезда на собрании членов Правлений 15 сентября постановили в частности отремонтировать школы в ряде сел уезда, открыть пункты агрономической помощи и курсы крестьянского права[930].

Имеются свидетельства о предложениях крымских кооперативов в Управление земледелия и землеустройства. Мелитопольским союзом в начале октября было внесено предложение об отпуске средств, строительных материалов из складов Управления торговли и промышленности для организации в уезде «образцовых селений», повторявших, очевидно, общие черты типичных для Таврии немецких колоний (200–500 дворов, школа, церковь, широкие улицы и большие усадьбы, небольшой завод, опытное поле)[931].

Однако не все сельскохозяйственные кооперативы отличались заботой о земледелии. «Крестьянский путь» несколько раз публиковал пример, когда кооперативы существовали только «на бумаге», получая кредиты под несуществующие проекты, действовали со спекулятивными целями[932]. Характеризуя работу крымской кооперации, следует отметить, что попытки каким-либо образом наладить нормальную сельскохозяйственную жизнь, помочь в земледельческих работах, организовать культурно-просветительскую деятельность не дали значительных результатов.

Сам характер, например, тех же финансовых операций Мелитопольского союза свидетельствует о стремлении таврического крестьянства сохранить то, что уже имелось (рост страхования имущества и скота), осторожно подходя к кредитам на хозяйственные цели, не ожидая скорого покрытия их и понимая, что прибыль от обесценивавшихся денег Правительства Юга России будет гораздо меньшей, чем можно было бы ожидать в действительности, в случае нормальных рыночных отношении и хозяйственных связей.

Несмотря на чисто хозяйственную деятельность большинства таврических кооперативов, местные структуры «Центросоюза», «Днепросоюза» продолжали поддерживать связи с Советской Россией. Политическую сторону подобных связей обрисовал в своих мемуарах генерал П. Н. Врангель: «Еще в период 1919 г., когда во власти Добрармии находились города Одесса, Киев, Харьков, было документально установлено, что «Центросоюз», «Центросекция» и «Днепросоюз» являются контрагентами советского правительства… Осмотром книг «Центросоюза» и Харьковского отделения Московского Народного Банка было установлено, что «Центросоюз» получил 50 млн рублей от советского правительства, а в местных складах «Центросоюза» были обнаружены товары, заготовленные для Советской России.

Из других кооперативных организаций особенным вниманием советской власти пользовались «Центросекция» (кооператив для рабочих), «Днепросоюз» и «Здравсоюз», которые получали крупные субсидии от советов. В «плане общей работы на 1920 г.» («Центросоюза») …были указаны следующие задачи: 1. закупка сырья и отправка такового в необработанном виде в северные губернии и за границу; 2. выработка фабрикатов и отправка их на север для дальнейшей обработки на фабриках «Центросоюза»; 3. окончательная обработка продуктов и отправка их в готовом виде в Северную Россию… Декретом Советского правительства от 20 марта 1920 года все кооперативные организации советской России обращены были в «потребительские коммуны». Та же участь постигла и главное управление «Центросоюза», находящееся в Москве, которое было обращено в главный орган снабжения Советской России… на некоторое время сохранила свою самостоятельность лишь заграничная организация этого союза («Иноцентр»), находящаяся в Лондоне и возглавляемая Беркенгеймом, Зальгеймом и Ленской, а также и контора, находящаяся в Крыму.

При таких условиях казалось бы естественным, хотя бы во имя сохранения остатка кооперации от полного поглощения ее большевиками, обращение лондонского «Иноцентра» к сотрудничеству с Русской армией. На деле вышло обратное, и Беркенгейм при приезде в июне 1920 г. в Лондон советской делегации, возглавляемой Красиным, Ногиным и Разумовским, вошел с ними в соглашение и предложил оказать содействие в заключении торгового договора с Советской Россией.

Этот последний факт выявил политическую физиономию «Центросоюза», крымские представители которого заверяли в преданности своей Правительству Юга России. Им же объясняется скрыто недоброжелательный отпечаток, который лежал на так называемой неторговой деятельности «Центросоюза», на которую сей последний ассигновал 1/2 % со всех своих торговых оборотов. Эта «неторговая» деятельность выражалась в организации библиотек, просветительных лекций, в книгоиздательстве и приняла довольно широкие размеры.

По оставлении нами Родины, некоторые из лиц, игравших видную роль в учреждениях «Центросоюза», обосновавшихся на территории, принадлежащей ВСЮР и Русской армии и пользовавшихся влиянием в общественных кругах, как то: Марк Ефимович Кузнецов (старый деятель «Центросоюза») по партийной принадлежности «меньшевик», Бронислав Юльевич Кудиш (член «Днепросоюза» и представитель центрального союза кооперативов «Центросоюза»), по партийной принадлежности большевик-коммунист, подвергшийся аресту в 1919 г., Евгений Федорович Филиппович (член «Днепросоюза» и староста украинского «Центросоюза») по партийной принадлежности с. д. – украинец, оказались в составе советского представительства в Константинополе, а коллеги их по тому же «Центросоюзу» заполнили собой места советских представителей, начиная от Трапезунда и Зундгулака до Лондона включительно. 25 сентября было приступлено к расследованию деятельности этих лиц и произведен был ряд выемок, вызвавший среди упомянутых кругов сильный переполох…»[933].

Таким образом, и в «крымский период» Белого движения на Юге России, как и в 1919 г., деятельность кооперации проходила как бы на двух уровнях. На первом, низовом уровне местных (сельских, волостных, уездных) кредитных, торгово-закупочных, сельскохозяйственных кооперативов оказывалась большая, зачастую бескорыстная помощь таврической деревне. На втором уровне, уровне центральных правлений кооперативных союзов, главное направление работы заключалось не только в деятельности, нацеленной на удовлетворение потребностей сельскохозяйственных производителей, но и на политическую работу, что в целом было вполне объяснимо в условиях противостояния Гражданской войны, когда социально-экономические и военно-политические проблемы становились тесно связанными друг с другом.

Раздел 3

Завершающий период военно-политической истории российского Белого движения на Востоке России. Российский Дальний Восток. Март 1920 – ноябрь 1922/июнь 1923 гг.)

Глава 1

Организация власти в Забайкалье в 1920 г.

Преемственность верховного правления в деятельности атамана Г. М. Семенова. Представительная власть (Краевое Народное Собрание) в системе управления.

История Белого движения в Забайкалье на завершающем этапе гражданской войны изучена еще в недостаточной степени сравнительно, например, с периодом 1920 г., относящимся к белому Югу России (врангелевскому Крыму). Среди работ, отражающих региональные военно-политические аспекты, следует особо выделить монографии В. И. Василевского и работы В. Г. Кокоулина. Отдельные проблемы военно-оперативной истории Белого движения в Забайкалье исследовались в монографии П. А. Новикова. Несколько изданий было посвящено личности и боевой биографии атамана Г. М. Семенова. Однако многие вопросы политико-правовой истории остаются до сих пор малоизученными.

В условиях крушения Восточного фронта, гибели большей части белых армий во время Сибирского Ледяного похода в ноябре 1919 – марте 1920 г., а также падения белой власти в Прибайкалье и Приморье (январь 1920 г.) единственным центром Белого движения на территории бывшей Российской Империи в 1920 г. оставалось Забайкалье. Здесь права и полномочия верховной власти были сосредоточены у генерал-лейтенанта Г. М. Семенова. Получение им верховной власти формально происходило на основе «преемственности», выраженной в последних законодательных актах Верховного Правителя России. После завершения «конфликта» Семенова с Омском, вызванного его протестом против утверждения адмирала Колчака Верховным Правителем и отмены (приказом № 136 от 25 мая 1919 г.) приказа Колчака об отстранении Семенова от должности командира 5-го Приамурского корпуса, новый правитель Забайкалья стремился укрепить свои позиции как в военной иерархии, так и среди казачества, хотя это происходило не так просто и последовательно, как ему представлялось. В Забайкалье Белое движение организовывалось во многом аналогично другим белым регионам. В 1917 г. есаул Семенов был назначен на должность комиссара по формированию ударных батальонов из волонтеров тыла в Иркутском, Приамурском военном округах и в полосе отчуждения КВЖД (первоначально полномочия были получены от Верховного Главнокомандующего (приказ № 856 от 21 августа 1917 г.) и затем подтверждались приказом по войскам Иркутского военного округа № 1059 от 16 ноября 1917 г.).

На ст. Березовка под Верхнеудинском началось формирование конного Монголо-бурятского полка, и 12 ноября 1917 г. он впервые участвовал в бою против местного «революционного» гарнизона. Барон Р. Ф. Унгерн фон Штернберг, есаул барон А. И. Тирбах, поручик Г. Е. Мациевский, сотник Бурундуков, вахмистр Бурдуковский, служившие ранее в штабе Азиатской дивизии, составили впоследствии ближайшее окружение Семенова. В начале 1918 г. на пограничной ст. Маньчжурия КВЖД (9 января 1918 г.), на основе полка развернулось формирование Особого Маньчжурского отряда (ОМО), начальником – «атаманом» которого был избран Семенов («инициатор и организатор отряда из командиров Монголо-бурятского полка превратился в Начальника отряда, которому в силу местных казачьих обычаев было присвоено звание Атамана»).

Даурия стала центром сопротивления в регионе. Несмотря на неоднократные попытки ликвидировать «гнездо контрреволюции», в течение января-февраля 1918 г. отрядам красной гвардии не удавалось нанести ОМО решающего поражения. Чины отряда из окружения Семенова поддерживали контакты с офицерскими подпольными организациями в Иркутске и в Чите, рассчитывая на взаимодействие с ними в случае восстания. По признанию самого Семенова, он стремился «подготовить базу в Монголии в полосе отчуждения КВЖД, так как верил», что он в будущем «не останется одиноким в своем стремлении организовать вооруженный отпор захватчикам власти». О своих полномочиях он заявлял в приказе по ОМО (№ 125 от 5 июня 1918 г.): «Единственный законоуполномоченный агент Временного правительства по организации армии на территории России»[934].

Очевидной для Семенова становилась необходимость расширения властных полномочий в отношении немногочисленных и территориально разобщенных казачьих войск Дальнего Востока. 31 октября 1918 г. после встречи в Хабаровске атаманов Амурского, Уссурийского и Забайкальского казачьих войск (Г. М. Семенова, И. М. Гамова и И. П. Калмыкова) Семенов был избран походным атаманом амурских и уссурийских строевых частей[935]. Но признание авторитета Семенова в его «родном» Забайкальском войске осложнялось. Следует отметить, что еще в апреле 1917 г. на 1-м Войсковом съезде, под давлением делегатов-социалистов (во главе с П. П. Пумпянским) и при отсутствии делегатов-«фронтовиков», было принято решение по упразднению забайкальского казачества, отмененное затем распоряжением Керенского.

2-й Войсковой съезд в августе 1917 г., работая в расширенном составе, подтвердил недействительность подобного «саморасказачивания». Было утверждено Положение об управлении Забайкальским казачьим войском, избран Войсковой атаман – полковник В. В. Зимин и Войсковое правительство. Были утверждены войсковые кандидаты во Всероссийское Учредительное Собрание: председатель войскового съезда, Забайкальский областной комиссар, член II и IV Государственных дум, член ЦК кадетской партии С. А. Таскин и генерал-майор И. Ф. Шильников. Таскин был хорошо известен в Забайкалье. В 1902 г. за организацию студенческой сходки он был исключен из Санкт-Петербургского университета, однако во время событий Февраля 1917 г. ему вместе с В. Н. Пепеляевым удалось взять под охрану Арсенал в Петрограде и предотвратить неконтролируемую раздачу оружия «отрядам Красной Гвардии». Военно-политическое руководство в условиях военных действий по линии КВЖД и в Даурии сосредотачивалось в штабе ОМО, включавшем оперативный, инспекторский, интендантский, а также целый ряд самостоятельных «гражданских» отделов.

Следующим этапом создания областной власти стало составляться на ст. Борзя формирование Временного правительства Забайкальской области во главе с начальником ОМО атаманом Семеновым и его заместителями – Таскиным и Шильниковым (по гражданской и военно-административной части, соответственно). Подобная структура своеобразного «триумвирата» (глава власти и его «военный» и «гражданский» заместители) была впервые осуществлена в Забайкалье в 1918 г., а в 1920 г. она была воспроизведена, когда Семенов стал уже главой Российской Восточной окраины. По оценке Таскина, «Семенов держал на своем фронте большевистских сил тысяч до двадцати». «Никаких диктаторских наклонностей» у атамана «не замечалось» и он «делил власть» между своими заместителями, несмотря на то, что «для войск его воля имела исключительное значение».

28 апреля 1918 г. был обнародован состав правительства и опубликована правительственная программа, принципиально не отличавшаяся от аналогичных программных заявлений антибольшевистских правительств в 1918 г. В ней прокламировались созыв (на основе «четыреххвостки») Сибирского Учредительного Собрания, восстановление органов местного самоуправления, существовавших до октября 1917 г., восстановление «судебной, финансово-денежной и хозяйственной систем», защита «свободы совести», «профсоюзной деятельности», «кооперативного движения». Отделы штаба Отряда являлись основой создания областной власти – Временного правительства Забайкалья.

Тем не менее тенденция к сохранению собственных властных полномочий оказалась не столь заметной, и 10 августа «триумвират» заявил о сложении с себя полномочий и «предоставлении себя и всех своих ресурсов в распоряжение Верховного командования противогерманских союзных сил». Сам Семенов не заявлял об однозначном подчинении какой-либо структуре из числа действовавших в 1918 г. в Сибири и на Дальнем Востоке. Например, Временное правительство автономной Сибири, также признанное Семеновым, декларировало, что атаман является командующим Отдельной Восточно-Сибирской армией, основу которой должны были составить имевшиеся в его распоряжении воинские части. Подчинения ОМО и его начальника требовал генерал Хорват.

Однако при «соприкосновении с частями Временного (Сибирского. – В.Ц.) правительства», 1 сентября 1918 г., Семенов заявил о подчинении Временного правительства именно ему: «Совместной работой мы, все русские, объединимся в дружном стремлении к достижению общей цели спасения Родины» – приказ № 198 от 7 сентября 1918 г., – получил при этом чин полковника, полномочия командира 5-го Приамурского армейского корпуса и начальника Приамурского военного округа (приказы командующего Сибирской армией генерала Иванова-Ринова от 6 и 10 сентября 1918 г.). Еще раньше – 26 августа о признании Временного Сибирского правительства заявил Съезд представителей городского и сельского управлений, проходивший в Забайкальской областной земской управе. Осенью 1918 г. в регионе началось восстановление центрального и местного управления и самоуправления. Забайкальский атаман полковник Зимин приступил к восстановлению ликвидированных советской властью войсковых структур.

Войсковое правление наделялось «неотъемлемым правом» организации и передвижения воинских частей в Забайкалье. В сентябре Читинская уездная земская управа выступила с распоряжением о восстановлении волостных и станичных земских управ, однако представители казачества отказались войти в состав областной земской управы. 14 апреля 1918 г. было разрешено создание самообороны под контролем станичных правлений и земских управ. Был создан Забайкальский областной отдел милиции. Семенов признал власть Омска и обязался проводить боевые операции на всей территории Забайкалья, а позднее в Приамурье и Приморье (в оперативном отношении он подчинялся полковнику А. Н. Пепеляеву)[936].

Подобное доверие со стороны Сибирского правительства не снижало актуальности оценки деятельности «забайкальской власти» со стороны уполномоченных Совета министров уже Временного Всероссийского Правительства, действовавших по указанию Уфимской Директории. Правда, их выводы оказались в целом благоприятными для Семенова. В частности, в докладе Е. Е. Яшнова отмечалось, что отдельные «незаконные явления, которые имели место в Забайкалье», вызваны «недавним свержением большевизма», временным отсутствием «полной схемы административного управления», а также действиями «не столько Семенова, сколько некоторых наиболее экспансивных из его подчиненных».

Нельзя не принять во внимание того факта, что при всех имевшихся возможностях для утверждения режима единоличной власти Семенов отнюдь не стремился к ней, а напротив, заявлял о готовности сотрудничать с местной общественностью. Эта черта его политического курса проявится и позже, в 1920 г. «Семенов производит хорошее впечатление, – отмечал Яшнов, – он пытается опереться на кадетов, но сам, видимо, более правых убеждений и относится к Всеправительству (Всероссийскому Временному правительству. – В.Ц.) и Сибправительству (Временному Сибирскому Правительству. – В.Ц.) с некоторой долей сомнения, опасаясь в них скрытых социалистических тенденций». Тем не менее, утверждал Яшнов, «с заменой осадного положения военным и с проведением закона о военных районах, общественная жизнь вводится в законное русло»[937].

Весной и летом 1918 г. правовая основа деятельности ОМО строилась на «законах военного времени». Белое движение в Забайкалье (равно как и на Дальнем Востоке в целом) стало ярким примером формирования здесь т. н. атаманщины. Примечательна ее характеристика генералами Н. Н. Головиным и В. Г. Болдыревым. Атаманы Семенов, Калмыков, Анненков отличались «личной храбростью, авантюризмом, некультурностью и отсутствием элементарного понимания начал законности». Однако наряду с «нравственным уродством и анархичностью» многие «атаманские части» отличались «своеобразным идейным служением стране» и были «наиболее дисциплинированными» с точки зрения преданности своему «вождю», отличаясь специфической «дисциплиной» гражданской войны[938].

Показательно, что термин «атаманство» («атамановщина») имел вполне официальное признание. В феврале 1919 г. в интервью («Задача момента») газете «Русский Восток» Семенов объяснял его как центр («твердыню, укрепляющейся русской государственной идеи»), состоящий из «отдельных кадров борцов за русское дело, связанных с именем своих творцов-вождей, – казачьих атаманов». Семенов говорил о защите «русской национально-государственной идеи» и, во вполне традиционном для программы Белого дела значении заявлял о преждевременности определения форм правления («монархическом или республиканском»). Право выбора «венца здания русской государственности» принадлежало народу, но прежде следовало убрать все, что «затемняло народный разум», «расчистить путь народному самосознанию». «Народу надо вернуть его самообладание, его способность к самооценке. А этого можно достичь только одним путем – путем оздоровления внешних условий его жизни, путем водворения в стране порядка и законности. Только в атмосфере этих двух условий жизни народ может быть самим собой».

Но несмотря на столь определенные заявления, правовая основа «атаманства» Семенова долго не получала завершенного оформления и, в силу постоянно менявшихся военно-политических условий, отличалась дробностью и противоречивостью. А это способствовало правонарушениям. Несмотря на наличие при штабе ОМО юридического, судебно-административного инспекторского, финансового, политического отделов, ввиду недостатка профессиональных кадров и явного преобладания «военного диктата», практически отсутствовало соблюдение чинами отряда элементарных правовых норм не только во внутренней дисциплине, но и в служебной субординации[939].

Этим отчасти объясняется натянутость в отношениях между Семеновым и начальником штаба Российских войск в полосе отчуждения КВЖД вице-адмиралом Колчаком при вполне законных требованиях последнего добиться полного подчинения ОМО указаниям единого командования. Именно эти разногласия были отражены впоследствии атаманом в его «протесте» против прихода к власти Верховного Правителя (телеграмма от 23 ноября 1918 г.), несмотря на то, что 19 ноября находившийся в Омске представитель войска полковник Лапшаков подписал вместе с остальными делегатами казачьих войск Востока России заявление о поддержке Колчака. Но Семенов был иного мнения: «Адмирал Колчак… всячески старался противодействовать успеху моего отряда, и благодаря ему отряд остался без обмундирования и припасов». Помимо заявлений в защиту сибирских казачьих офицеров, арестовавших членов Уфимской Директории, настойчивого указания на необходимость выбора на пост Правителя кого-либо из «Деникина, Хорвата или Дутова», Семенов заявлял и о готовности ввести особый территориальный статус контролируемого им района: «Если в течение 24 часов… я не получу ответа…, я временно, впредь до создания на Западе для всех приемлемой власти, объявляю автономию Восточной Сибири… Никаких личных целей в этом случае я не преследую, и как только будет передана власть одному из указанных кандидатов (но не Колчаку. – В.Ц.), я немедля и безусловно ему подчинюсь». Сам Семенов объяснял свое недоверие Колчаку тем, что, будучи «весьма способным администратором», патриотом, «готовым на всякие жертвы» ради «любви к Родине», адмирал мог не «справиться с ролью Всероссийского диктатора в той сложной обстановке столкновения самых противоречивых интересов и стремлений, которая создалась в Омске», излишнее доверие Колчака к «нашим западным союзникам» могло оказаться опасным для национальных интересов России. О солидарности с Семеновым заявили также Гамов и Калмыков, а состоявшийся 20–24 ноября бурятский съезд обсуждал проект Монголо-Бурятской автономии (подробнее об этом в следующем разделе)[940].

Подобные заявления из Читы, явно «сепаратистского характера», не могли, конечно, остаться без внимания со стороны Российского правительства, всячески стремившегося к утверждению своего общегосударственного суверенитета. В Читу из Омска был командирован генерал-майор В. И. Волков с полномочиями генерал-губернатора Забайкальской и Амурской областей, с непосредственным подчинением Верховному Правителю. Следовало «привести в повиновение всех неповинующихся Верховной власти, действуя по законам военного времени». В Омске оказалось также немало материалов, отражавших весьма сложную ситуацию в «соблюдении законности и правопорядка» в Забайкалье и указывавших на систематическое «самоуправство» как самого атамана, так и особенно его подчиненных.

В итоге, 6 февраля 1919 г. циркулярным распоряжением по Министерству юстиции (№ 9) была сформирована «Чрезвычайная следственная комиссия для расследования сообщений, донесений и жалоб на противозаконные и неправильные по службе действия бывшего командира 5-го Приамурского корпуса полковника Семенова и подчиненных ему военных и гражданских чинов», возглавляемая известным сибирским ученым и общественным деятелем генерал-лейтенантом Г. Е. Катанаевым, в составе генерал-лейтенанта В.В. фон Нотбека, товарища прокурора Иркутской судебной палаты С. И. Киселева и члена палаты Д. И. Миляшкевича (заменен А. А. Балуевым), и. о. военного судьи Иркутского военно-окружного суда полковника Н. И. Рудькова. В работе Комиссии должны были принять участие представители британской и французской военных миссий[941]. Встретившись с Катанаевым, Семенов потребовал «своей реабилитации», однако глава Комиссии указал на необходимость подчинения Колчаку и содействия расследованию. Этой же точки зрения («примирение двух патриотов» – Колчака и Семенова – ради столь важного в начале 1919 г. «признания адмирала «в ближайшем будущем Всероссийским законным Правителем») придерживались и представители японского командования в крае.

Однако по свидетельству Катанаева, в Забайкалье «сознание общности интересов и единства с остальной внесоветской Россией и Сибирью уже в то время было значительно слабее, чем в Иркутске. «Всероссийского» как такового, можно сказать, не существовало, было только «Омское» правительство с Колчаком во главе, приказы которого забайкальцы вообще и казенные читинские учреждения в частности, правда, исполняли, но лишь в той мере, в какой это приемлемо было для еще более фактически сильного правительства атамана Семенова, объявившего все Забайкалье на военном положении и подводящего ввиду этого все, что ему вздумается, под законы этого положения. Общественная жизнь, гражданские взаимоотношения обывателей, финансы, пресса – все это в описываемое мною время было под строгим надзором военной власти; все, в случае надобности, подлежало военно-полевому суду со всеми последствиями его юрисдикции». Военное положение в крае и удаленность от «омской юстиции» делали возможными многочисленные правонарушения со стороны подчиненных Семенова: «Обычным средством их воздействия на непокорных и «заблуждающихся» являлось не убеждение, а расстрел, нагайка и порка».

В начале работы Комиссии не подтверждалась виновность полковника «в государственной измене» (ввиду недостатка фактов и ограниченных полномочий у следствия), но отмечались «умышленная непосылка войск на Западный фронт (где в это время начиналось наступление белых армий. – В.Ц.)», а также «сношения Семенова с иностранными представителями, которые недопустимы для русского подданного». В то же время, «по имеющимся материалам» не устанавливался, например, «факт задержки воинских грузов для армии Западного фронта», также не был «установлен злонамеренный перерыв телеграфных сношений» с Омском. При этом Катанаев отмечал недостаток свидетельских показаний, невозможность проводить обыски и выемки материалов. В своем окончательном вердикте Комиссия отмечала: «Даже оставляя в стороне преступные деяния уголовного характера, деятельность Семенова и чинов его отряда нужно признать, безусловно, антигосударственной и направленной во вред Родине».

«Обвинениями» в адрес атамана Семенова явились также сообщения судебных чиновников о весьма своеобразном понимании «юстиции» в Забайкалье, в т. н. Даурском застенке. Юридический отдел штаба ОМО подчинялся комендатуре, что существенно сужало его компетенцию. В сохранившемся очерке-отчете «Семеновщина» (автор В.Н. – офицер делопроизводитель военно-полевого суда Азиатской конной дивизии) говорилось, что «в политически вымершей Чите» практически отсутствовала практика объективного вынесения судебных приговоров; в каждом из них «фигурировали подложные документы, подписи задним числом, заведомо ложные обвинения, уничтожение оправдательных документов, подставные свидетели и т. д.». «Все это касается судных дел, имеющихся налицо, но сколько людей погибло, расстреляно, замучено и забито насмерть палками – этого даже не сосчитать. За три месяца моего пребывания в Даурии, таких наберется несколько сотен. На них даже и судебных дел не составляли, т. к. все эти люди маленькие и никому не интересные». Нельзя, с другой стороны, утверждать, что с подобными нарушениями не велась никакая борьба. По делам о служебных злоупотреблениях регулярно проводились расследования и виновные (в большинстве – из числа рядовых правонарушителей) подвергались наказаниям.

«Оправданием» деятельности Семенова стал представленный Колчаку доклад генерал-майора П. П. Иванова-Ринова (от 29 марта 1919 г.), также рассматривавшего обвинения против атамана. В докладе, в частности, обстоятельно анализировались причины «умышленной непосылки» войск на «Уральский фронт», указывалось на недостаток мобилизационных ресурсов в области и на необходимость привлечения воинских частей к борьбе с ростом партизанского движения. Атаман сибирских казаков отмечал как «само собой разумеющийся» тот факт, что «атаман Семенов, безусловно, как… верноподданный, состоящий на военной службе, подчиняется Верховному Правителю адмиралу Колчаку и возглавляемому им Правительству».

Вскоре и сам Колчак, не дожидаясь окончания расследования, принял решение «примириться» с Семеновым и отменил действие приказа № 61 от 1 декабря 1918 г., «ознакомившись с материалами следственной комиссии по делу полковника Семенова и не найдя в деяниях названного штаб-офицера состава государственной измены». В ответной телеграмме (опубликована 27 мая 1919 г.) Семенов заявил о «безусловном признании и подчинении Российскому правительству, возглавляемому Верховным Правителем». «Инцидент», казалось, можно было считать исчерпанным[942].

Позиции атамана усиливались. 9 июня 1919 г. на заседании 3-го круга Забайкальского казачьего войска (проходил с 20 мая по 22 июня) Семенов (большинством в 3/4 голосов) был избран войсковым атаманом (еще ранее – 23 апреля 1919 г. Семенов стал походным атаманом Забайкальского войска, совместив, таким образом, аналогичные должности по всем трем дальневосточным войскам), а перед «центральной властью» казаками-делегатами было возбуждено ходатайство о производстве полковника Семенова в генерал-майоры. Получив производство в генеральский чин (18 июля 1919 г.), Семенов одновременно был назначен помощником главного начальника Приамурского края и помощником командующего войсками Приамурского округа. 30 августа, после прошедшего в Омске Съезда казачьих войск Востока России, скорректировавшего Положение о Походном атамане, Семенов приказом адмирала Колчака получил окончательное утверждение в должности Походного атамана Дальневосточных казачьих войск (Забайкальского, Амурского и Уссурийского, до этого, с октября 1918 г., он занимал должность Походного атамана Амурского и Уссурийского казачьих войск).

Этот статус подтвердило также постановление казачьей конференции от 2 августа 1919 г. Одновременно Семенов был назначен Помощником командующего войсками Приамурского военного округа и Главным начальником Приамурского края, с правами генерал-губернатора Забайкальской Области. Таким образом, к осени 1919 г. атаман сосредоточил в своих руках высшую военную и гражданскую власть. Именно эти, фактически губернаторские, полномочия делали возможным управление через систему военного положения и влиять на степень сепаратистских настроений в Области. Как отмечалось в официозной прессе, «Забайкалье для каждого здравомыслящего, благодаря работе Г. М. Семенова, в наши дни всеобщего хаоса, всегда являлось наиболее спокойным и благоустроенным районом…, нашу Область и называли не раз цитаделью государственности… Предоставление генерал-майору Семенову прав военного генерал-губернатора, когда ему становится подчиненным все управление областью – как военное, так и гражданское, – дает нам уверенность в том, что жизнь Области во всех ее проявлениях быстрее войдет в нормальную колею»[943].

10 ноября 1919 г. Семенов получил назначение на должность командующего войсками Читинского (с 5 декабря – Забайкальского) военного округа, выделенного из состава Приамурского военного округа в качестве военного района в сентябре 1919 г., сменив на этом посту генерал-лейтенанта В. В. Артемьева. Теперь на него возлагались обязанности по подготовке пополнений для фронта и формированию новых воинских частей.

К моменту падения Омска военно-политическое положение Семенова существенно укрепилось. В его подчинении были воинские подразделения, составлявшие не менее 15 тысяч бойцов. Это позволяло рассчитывать на образование в Забайкалье нового центра сопротивления наступавшим советским войскам, а в перспективе – возможного политического антибольшевистского центра.

Сам атаман в интервью газете «Русский Восток» заявлял: «Я проникнут одним желанием – создать вполне здоровую обстановку для правильного народного мышления, омраченного стихией большевистской смуты. Моя цель – уничтожить влияние на народные массы крайних левых, антигосударственных элементов и поставить народ в рамки нормальной жизни, когда он может вернуть себе трезвость понимания, самообладание и продиктовать свою волю о желаемой форме правления. Мое стремление – воздвигнуть часть того фундамента, на котором может быть снова воссоздано великое и сильное Российское государство».

Немаловажное значение для «забайкальской государственности» имел и тот факт, что проходящий здесь участок Транссибирской железной дороги контролировали (согласно т. н. железнодорожному соглашению) подразделения японской армии (формально – от Верхнеудинска до Владивостока, фактически – от Иркутска до Владивостока, включая гарнизоны в Приморье и на о. Сахалин). Сотрудничество с японским командованием обеспечивало поддержку Семенову. Незадолго до восстания Политцентра в Иркутске, предусматривая необходимость единоличной власти не только в Забайкалье, но и во всем Дальневосточном регионе (включая Прибайкалье), Колчак запросил Главнокомандующего союзными войсками на Дальнем Востоке генерала Оой о возможности введения диктаторского правления (Главнокомандующий тыла): «Общее военное и политическое положение вызывает необходимость объединения всех вооруженных сил и тыла армий в одних руках, авторитетных также и в глазах японского командования. Ввиду необходимости полного согласования в действиях в тылу русских и японских войск, я предполагаю объединить Забайкальскую Область, Приамурский и Иркутский военные округа под властью одного лица с правами Главнокомандующего. Мой выбор останавливается на Атамане Семенове. Мне было бы желательно знать Ваш взгляд на это назначение. Не откажите также телеграфировать – могу ли я рассчитывать на Вашу поддержку, если бы назначение Атамана Семенова встретило противодействие со стороны каких-либо держав».

В ответе генерала Оой ясно указывалось на желательность признания Семенова носителем верховной власти в крае, хотя и делалась оговорка в отношении «полноты прав» в сфере гражданского управления: «Я ничего не имею против назначения Главнокомандующего тыла… В случае возникновения вопросов среди союзников относительно новой обстановки на Дальнем Востоке я, по соображениям совместных действий, буду поддерживать новоназначенного Главнокомандующего. В делах же гражданских, исправляемых Главнокомандующим на Дальнем Востоке, я буду поддерживать его в том случае, когда его взгляд совпадет со взглядом нашего командования. В случае же возникновения вопросов, превышающих мою компетенцию, буду поступать согласно инструкций своего правительства (примечательная ссылка на правительство Японии, а не на верховное главнокомандование союзными войсками (генерала Жанена) или на международный арбитраж. – В.Ц.)».

Стремление к сотрудничеству с Японией проявлялось забайкальскими политиками и военными еще с 1918 г. Представители японского командования, по оценке Катанаева, «поддерживали порядок в крае», в частности, в отношении железнодорожных перевозок. Кроме того, патроны, ружья, артиллерийские снаряды, следовавшие в помощь сибирским войскам, были в большинстве японскими. Японцы же, а не кто-либо другой из иностранных союзников России, участвовали в боях «с вооруженными большевиками в Дальневосточной Сибири, жертвуя для этого нередко сотнями жизней своих солдат и офицеров».

Об этом же писал в своих воспоминаниях и сам Семенов. В отличие от Колчака, который, «подозревая японское правительство в агрессивных замыслах против России, строил все свои расчеты на широком использовании наших западных союзников», атаман «никогда не верил в то, чтобы помощь с их стороны могла быть сколько-нибудь существенной. Со стороны же Японии я (Семенов. – В.Ц.) не видел никаких поползновений на ущемление наших интересов на Востоке, и оказываемая японским правительством мне помощь никогда не обуславливалась какими-либо обязательствами с моей стороны»[944].

В самой Японии отношение к поддержке Белого движения нельзя назвать однозначным. С одной стороны, официальный Токио был связан обязательствами с другими странами – участниками военных экспедиций в Россию и должен был вывести войска из Приморья и Забайкалья вскоре после распада белой власти адмирала Колчака. Но с другой – многие японские политики и, в особенности, военные, среди которых выделялся глава военного ведомства (будущий премьер-министр) Тэцуо Танака (т. н. военная партия), оценивали важность сохранения японского влияния в регионе и отнюдь не торопились выводить воинские контингенты. Немаловажное экономическое значение имели для Японии перспективы концессий на лесные заготовки и рыбные промыслы на Дальнем Востоке (главным образом в озере Байкал). Тогда как еще осенью 1919 г. министр финансов Российского правительства Гойер отмечал опасность создания подобных «финансово-экономических зон», которые «могут превратиться в политические», Семенов не считал японское влияние в крае угрожающим интересам России. Танака подчеркивал значимость военного «протектората» над теми дальневосточными землями, где отсутствует советская власть, и гарантировал сохранение помощи Семенову в случае продолжения военных действий с частями РККА.

Можно отметить также, что представители японского командования были готовы предоставить убежище Колчаку в момент его выдачи Иркутскому Политцентру. И хотя Колчак подозревал японцев в неискренности, фактически именно командование «экспедиционных сил» Японии обеспечило относительно прочное положение белого Забайкалья в течение весны – лета 1920 г. В Чите действовало генеральное консульство Японии, располагались штабы последовательно менявшихся 3-й и 5-й дивизий Императорской армии, работали японские коммерсанты[945].

Исходя из сложившейся ситуации, 23 декабря 1919 г. приказами №№ 240/а и 241 Колчак определил новый статус Семенова: «С целью объединения всех вооруженных сил Дальнего Востока и Иркутского военного округа («неблагополучное» в политическом отношении Прибайкалье подчинялось атаману. – В.Ц.), для обеспечения государственного строя и порядка в глубоком тылу армии», Верховный Правитель «повелевал» командующему ЗабВО Семенову «вступить в Главнокомандование войсками Забайкальского, Приамурского и Иркутского военных округов на правах Главнокомандующего армией, с подчинением ему Командующих войсками названных округов» (приказ № 240/а). Следующим приказом (№ 241) Семенов производился в чин генерал-лейтенанта.

Нельзя не отметить склонности атамана к «решению» вопросов всероссийского масштаба. Так, еще в октябре 1919 г. им был представлен Верховному Правителю «особый» военно-политический план, предусматривавший «признание независимости» Польши, Финляндии и республик Прибалтики, после чего следовало «заключить с ними договора для совместной борьбы с большевиками». В это время части Восточного фронта должны были отойти к Енисею и закрепиться на этом рубеже и на главной магистрали КВЖД (от Читы до Владивостока, через Маньчжурию). Правительство предполагалось переместить в Иркутск или в Читу и «очистить от вредных элементов». После этого Семенов предлагал «начать подготовку для одновременного наступления с четырех окраин России к ее центру, приурочив таковое к весне 1921 г., использовать оставшееся время для подготовки частей».

Семенов, полагая, что возврат к унитарной Империи невозможен, рассчитывал на некий «союз равноправных партнеров» в общем антибольшевистском движении. Свой план атаман фактически начал осуществлять с весны 1921 г., после того как Азиатская дивизия Унгерна попыталась развернуть наступление на Дальневосточную республику, а во Владивостоке произошел «переворот», приведший к власти правительство братьев Меркуловых[946].

Сразу же после получения приказов Правителя Семенов издал свой приказ-декларацию (№ 2 от 24 декабря 1919 г.), в котором заявил: «Твердо уверен, что все подчиненные мне, от генерала до солдата, забыв всякие дрязги, ссоры и личные выгоды, отдав все свои силы, знание и опыт, честно исполнят свой долг перед Родиной». Приказом № 12 (25 декабря 1919 г.) Семенов объявил о созыве в Чите Представительного Собрания путем делегирования представителей от различных организаций. Правда, полномочия данного Собрания имели исключительно совещательный характер и должны были касаться прежде всего экономических вопросов (аналогично Государственному Экономическому Совещанию): «Образовать в Чите совещание из представителей органов самоуправлений, общественных, профессиональных и экономических объединений для обсуждения мероприятий по поднятию экономического благосостояния населения Дальнего Востока и для разрешения, в полном соответствии с интересами населения, вопросов, связанных с создавшимся положением в гражданской жизни Края». В соответствии с приказом, созыв Собрания возлагался на Главного Начальника Снабжений по принципу: «По два делегата от органов казачьего самоуправления на каждую область (губернию) и по одному от органов земского, городского самоуправлений, от торгово-промышленных Палат, областных кооперативов и областных профессиональных союзов». Таким образом, предполагалось, что в Читу (к 15 января 1920 г.) приедут делегаты от Амурской, Приморской, Камчатской и Сахалинской областей, от Иркутской губернии (фактически уже контролировавшейся эсеро-большевистским Политцентром) и «столица Забайкалья» станет правомочным антибольшевистским центром всего Дальневосточного региона.

Созыв представительного совещания тем не менее не означал отказа от уже неоднократно апробированного в различных белых регионах военно-полевого порядка управления. Приказом № 31/а от 10 января 1920 г. Семеновым было сформировано краевое Управление (правительство), возглавил которое он сам, а помощниками по военной и по гражданской части назначил начальника штаба Походного атамана генерал-майора М. И. Афанасьева и С. А. Таскина. Введение краевого Управления обосновывалось ссылкой на статью 94 «Положения о полевом управлении войск в военное время»: «Главнокомандующий армиями фронта, руководствуясь указаниями Верховного Главнокомандующего, направляет усилия подчиненных ему армий и флота к достижению поставленной цели, всеми способами, кои он признает нужными».

В качестве причины такой «самостоятельности» назывался ставший реальностью после практически полной изоляции адмирала Колчака в Нижнеудинске, а правительства – в Иркутске, «перерыв сношений и связи со Всероссийским правительством, которое, благодаря восстанию против него в Иркутском районе…, временно лишено возможности в полном составе осуществить Государственную власть». По этой причине, а также ввиду «происходящего вследствие этого нарушения в нормальном разрешении вопросов Государственного управления», Семенов решился «принять чрезвычайную меру и временно, впредь до восстановления нарушенной связи, взять на себя осуществление Государственной власти во вверенном районе», руководствуясь приказом Верховного Правителя от 23 декабря № 240/а.[947].

Но заявленная как временная организация спустя десять дней стала постоянной. 19 января 1920 г., тогда, когда Российское правительство прекратило свое существование, а Колчак был арестован представителями Политцентра, Семенов получил доставленный ему с немалыми трудностями подлинник последнего Указа Верховного Правителя России от 4 января 1920 г. (полный текст см. приложение № 6.). По этому Указу статус Верховного Правителя России передавался Главкому ВСЮР генералу Деникину. Семенову же, «в целях сохранения в нашей Российской Восточной окраине оплота Государственности на началах неразрывного единства со всей Россией», передавалась «вся полнота военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной окраины, объединенной Российской Верховной властью».

Принципиально важным являлось упоминание в тексте акта, в целях сохранения единства Российской Государственности, о необходимости исполнения Семеновым «указаний», получаемых от генерала Деникина, что предполагало определенную степень подчиненности Дальневосточного региона белому Югу. Последний указ Колчака, таким образом, не вводил новую должность, а лишь подтверждал уже сложившуюся систему объединения военной и гражданской власти в одних руках. По толкованию сущности этого акта самим Семеновым был принят титул Верховного Руководителя Российской Восточной Окраины и Главнокомандующего всеми Вооруженными Силами Российской Восточной Окраины. В полном соответствии с указаниями Колчака, 31 января 1920 г. Семенов по каналам дипломатической почты (через Сазонова и парижское посольство) отправил Деникину пакет с копиями всех полученных от Колчака телеграмм. И хотя никаких указаний от Деникина генерал так и не получил, он считал себя подчиненным южнорусским правителям, о чем заявил и преемнику Деникина генералу Врангелю в октябре 1920 г.[948].

Таким образом, созданное временное Управление фактически обретало статус постоянного правительства. По предложению Таскина, «организация краевой власти по типу министерств была признана нежелательной, как слишком громоздкая и сопряженная с большими расходами». Структура власти в Крае во многом походила на сложившуюся в тот же период военизированную структуру власти белого Крыма. В Чите были созданы «особые управления на правах министерств, возглавляемые отдельными начальниками, подчиненными Помощникам Главнокомандующего по принадлежности». Правда, вместо пяти намеченных управлений первоначально было сформировано два: Внутренних дел и объединенное Управление торговли, промышленности, труда и продовольствия».

Начальником управления внутренних дел стал бывший (до 1917 г.) губернатор Забайкальской области и помощник Таскина в должности управляющего областью, «опытный администратор», по оценке Семенова, – А. В. Волгин. Но введение военно-полевого порядка отнюдь не означало отказа от ранее намеченного созыва представительного совещания. 21 марта 1920 г. был создан Политический отдел, возглавлявшийся генерал-майором Д. Н. Сальниковым и объединивший отделения по внутренней, внешней политике, и осведомительное[949]. В первых же приказах Семенова, как носителя единоличной власти, проявилось его стремление показать себя не как неограниченного правителя, осуществляющего власть по собственному произволу, а как главу власти, стремящегося получить должную общественную поддержку. В этом проявилась специфическая для последнего периода Белого движения концепция – диктатура, опирающаяся на представительные структуры.

Отдельные оценки личности атамана Семенова нуждаются в уточнении. Вопреки мнению об атамане Семенове как о диктаторе и «безоговорочном монархисте», нельзя не отметить, что в его политических ориентирах, в частности, допускалось признание республиканской формы правления. Так, в телеграмме лидеру сибирских областников Потанину, отправленной в декабре 1917 г., Семенов заявлял: «Всецело разделяя Ваши стремления создать жизнь сибиряков на принципе свободных начал, приветствую Вас от имени своего отряда, который вышел на защиту завоеванных свобод всех народностей Сибири, их самоопределения от наглого посягательства предателей родины – большевиков. Да здравствует Российская Федеративная Республика! Да здравствует казачество, вставшее на защиту самоопределения народов!»

В первоначальных политических заявлениях Семенова подчеркивалась необходимость передачи власти Учредительному Собранию, а офицерам отряда запрещалось в публичных местах демонстрировать свои монархические убеждения. 18 марта 1920 г. в опубликованном интервью Семенов предупреждал об опасности партийно-политических разногласий и установлении беспартийной, «всенародной» власти: «Братоубийственная война будет продолжаться до тех пор, пока мы не устраним от власти эти партии и не образуем такую власть, которая будет отстаивать одинаково интересы всего русского народа»[950].

Проект реорганизации управления в Сибири, составленный Семеновым незадолго до его назначения на должность Верховного Руководителя Российской Восточной Окраины при активном сотрудничестве с органами представительной власти, выражал отказ от излишнего «централизма». В конце декабря 1919 г. в переехавшей в Иркутск официозной газете «Русское дело» был опубликован т. н. «Читинский проект» атамана Семенова (перепечатка его интервью, данного полномочному представителю Чехословакии майору Кошеку в газете «Ческий Денник» 2 декабря 1919 г.). Развивая идеи своего, еще «октябрьского», проекта, отправленного на имя Верховного Правителя, атаман обосновывал важность «смены курса» Российского правительства в условиях падения Омска, быстрого сокращения фронта и соответствующей перестройки аппарата управления. Показательно, что Семенов при этом подчеркивал свое стремление «быть с чехословаками в самом дружеском контакте», несмотря на то, что «в политическом отношении имеются точки разногласия» с ними.

Атаман отмечал, что он «не ожидает ровным счетом ничего» от реформированного в ходе «административной революции» правительства Пепеляева, поскольку «Омское правительство все еще не хочет понять того, что в данный момент нет смысла централизовать власть, и боится широкой автономии». «Централизм… убивает идею возрождения России, которая может быть восстановлена в своем былом величии лишь малыми частями». Заранее отвергая подозрения в «сепаратизме», Семенов утверждал, что «удобные случаи» заявить «полную автономию» в отношении «Русского правительства» ему «предоставлялись неоднократно», однако он их отвергал. Суть же нового, отправленного на имя Колчака проекта заключалась в разделении Сибири на «западную и восточную области», во главе которых будут находиться главноначальствующие, наделенные «самыми широкими правами» и «подчиненные непосредственно адмиралу Колчаку». «Доверяя» главноначальствующим, Колчак, в свою очередь, мог делегировать в области своих уполномоченных представителей. Семенов считал, что власть должна опираться на «общественность»: «При каждом из обоих управляющих областями должен быть создан известный совещательный орган, составленный из представителей центральной власти, местных самоуправлений, кооперации, промышленников, земства, отдельных народностей (бурят), а в Забайкалье, кроме того, и одного представителя от магометан». Исполнительная власть в областях осуществлялась бы специальными «малыми канцеляриями», которые «самостоятельно управляют областью», в частности определяют структуры расходов и доходов местного бюджета. Такую систему «государственного управления» атаман считал «необходимой для Сибири», поскольку «обе области отличаются одна от другой экономически», а в условиях «экономического кризиса» терять время и ждать указаний из «центра» становилось совершенно нецелесообразно.

Кандидатами на должности главноначальствующих Семенов предлагал генерала Пепеляева (Западная область с Иркутском) и себя самого (Восточная область с центром в Чите). Довольно оригинальными, но по-своему точными выводами завершал Семенов свое интервью: «Наилучшее оружие против большевиков – правильное снабжение, ибо сытый человек не тянется к революции». «Японцам следует опасаться дальнейшего продвижения большевиков…, потому что, если только они проникнут в Китай, то за свежие отпечатанные романовки они навербуют десятки тысяч китайцев, которые, не говоря уже о Корее, могли бы стать для Японии угрозой смерти».

Таким образом, стремления к максимально возможной в рамках единой белой государственности краевой (областной) автономии были отличительной чертой политических проектов Семенова, его своеобразным политическим «кредо» накануне принятия от Колчака верховных полномочий на Востоке России. Официальная реакция правительства в Иркутске не заставила себя ждать, и уже на следующий день после публикации интервью в «Русском деле» его редактор Н. Устрялов заявил, что подобные проекты ведут «к расколу всей Сибири надвое», а имеющееся недоверие правительству Пепеляева выглядит «удручающим». По мнению Устрялова, «децентрализации» Семенова необходимо противопоставить, напротив, объединение всех областей и регионов, чтобы помешать «продвижению большевиков до Байкала»: «В то время, когда с запада надвигается сила, побеждающая именно своим единством и волевой напряженностью (большевики и РККА. – В.Ц.), мы стали бы свидетелями лишь новой разноголосицы, нового распада в стане Национальной России». Устрялов выступал против широко распространенных в это время идей «федерализации», отчасти отразившихся и в «читинском проекте». И хотя он не отрицал очевидную необходимость передачи «всероссийской власти» белому Югу, в условиях «падения Новониколаевска и Томска» сама идея «западно-сибирского государства» весьма утопична. «Теперь менее чем когда-либо уместен путь «федерализации». По мере того как мы отдаляемся от «всероссийских масштабов» и замыкаемся в себя, должна уплотняться ткань восточной государственности. Разумеется, всероссийскому центру уже не место ныне на востоке – он должен переместиться на Юг России… Но тем более важно, чтобы произошло «взаимопроникновение» всех антибольшевистских сил на свободной от большевиков территории Восточной России»[951].

Но как бы ни критиковать «читинский проект», он отражал военно-политическую модель, сложившуюся в условиях кризиса Белого движения конца 1919 – начала 1920 г. – времени, когда на смену объединенным (хотя бы и формально) белым правительствам, приходили режимы, опиравшиеся на местные, региональные структуры, типичными примерами которых стали политические режимы и белой Таврии, и белого Забайкалья. От этих региональных центров предполагалось и центростремительное движение по возрождению Единой России. Характерные для периода 1919 г. упреки в адрес Семенова с подозрениями в сепаратизме нельзя считать обоснованными. Даже наиболее распространенная критика его проектов создания особого Монголо-бурятского государства (подробнее об этом – в следующем разделе) не может считаться объективной, исходя из сложившейся тенденции тяготения ряда региональных элит к сильному соседнему центру, каковым в начале ХХ века закономерно становилась Россия.

В то же время не стоит недооценивать достаточно активную политику Семенова во второй половине 1919 г., направленную на соблюдение прежде всего общегосударственных интересов (участие в противодействии эсеровскому подполью и партизанскому движению в крае, попытки подавить выступление Иркутского Политцентра и т. д.). Тот факт, что Забайкальское казачество и Забайкальский округ не отправили на фронт сколько-нибудь значительных контингентов, отчасти может быть оправдано необходимостью иметь силы для поддержания порядка в тылу. Дислокация войск в Забайкалье дала возможность Семенову в 1920 г. создать т. н. читинскую пробку и, при военной поддержке со стороны Японии, удерживать эту территорию под своим контролем до ноября 1920 г.

Реальным проявлением «самостийности» можно считать чрезвычайно распространенную систему назначения на руководящие должности своих непосредственных соратников и друзей (таких как Таскин, барон Унгерн, Тирбах и др.). Но после окончания Великого Сибирского Ледяного похода и перехода в Забайкалье значительного числа военных («каппелевцы») и чиновников-беженцев из Сибири, становилось естественным создание новой структуры власти, сочетавшей местные интересы с общегосударственными.

По воспоминаниям самого атамана, Колчак в январе 1920 г. намеревался не только утвердить его в должности Главкома, но и «предупредил о возможности передачи всей полноты государственной власти в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке». Сам адмирал «предполагал… выехать за границу для переговоров с иностранными политическими деятелями, с целью склонить в пользу возобновления борьбы с красными в более широких масштабах». Для спасения адмирала Семенов по телеграфу передал ему предложения о возможности воспользоваться старым трактом на Урянхай, при условии отказа Колчака от союзной «охраны». Однако Правитель этим предложением не воспользовался[952].

Утвердившись в статусе единоличного правителя Забайкалья, Семенов выступил со своей политической программой, опубликованной им 25 января 1920 г. в форме «Обращения к народу». В ней заявлялось о получении верховной власти от Колчака и декларировались главные тезисы идеологии и принципиальные позиции Белого движения. Говорилось о «непоколебимой вере в возрождение нашей истерзанной Родины», о «неуклонном стремлении видеть ее, возрожденную через Национальное Собрание, по-прежнему единой, свободной и могучей». «С первых же дней моей деятельности считаю необходимым заявить глубокую благодарность союзным державам за их благожелательное отношение к нашей исстрадавшейся Родине; со своей стороны сочту первейшим долгом соблюдать и выполнять все обязательства, данные союзникам законной Российской властью».

Подчеркивалось, что «затянувшаяся на Дальнем Востоке гражданская война, подтачивающая в корне народное хозяйство, повелевает мне силой оружия принять самые решительные меры к окончанию ее (т. е. путем «победы над большевизмом». – В.Ц.)». Продолжение войны требовало организованной армии: «Приняв от Верховного Правителя и поставив своей неуклонной задачей борьбу с большевиками, как и раньше главной задачей буду считать создание крепко спаянной, дисциплинированной и боеспособной армии, могущей, когда потребует этого долг, защитить честь и достоинство русского имени».

Вторым по значению элементом в политической программе признавалось восстановление судебной системы. Еще 29 декабря 1920 г. атаманом был издан приказ об амнистии всем военнопленным. Им предоставлялось право оставаться в лагерях впредь до подыскания им соответствующей службы. 20 января 1920 г. Семенов запретил подвергать наказаниям всех добровольно сдавшихся партизан и красноармейцев, которым следовало дать подписку об отказе дальнейшего сотрудничества с советской властью. Был заявлен характерный для Белого движения тезис о следовании традициям, установленным судебной реформой 1864 г.: «Приму все меры, дабы оставить в полной неприкосновенности все законоположения, касающиеся установлений судебного ведомства, права и преимущества, по роду службы чинам этого ведомства присвоенные, дабы они могли свободно осуществлять задачи правосудия согласно началам, положенным в основу Судебных Уставов 1864 г.». Гарантировалось (правда, без должного законодательного подтверждения) неприменение репрессий ко «всякому добровольно сложившему оружие» красноармейцу.

Последнее указание было весьма кстати, учитывая, что в 1918–1919 гг. Забайкалье получило известность региона, в котором постоянно нарушались законы, устанавливаемые центральной властью, жизнь шла по неписанным «законам гражданской войны», а с правонарушениями велась борьба лишь после получения непосредственных указаний из Омска, причем велась она лишь с «демонстративными» методами, а отнюдь не с намерениями соблюдения законности»[953].

Важное значение в программе Семеновым придавалось соблюдению законности в работе местного самоуправления «рабочих организаций». Как следовало из программы, атаман предполагал существенно ограничить административное вмешательство в их деятельность: «Мною будут преподаны указания всем органам власти не вмешиваться в осуществление функций органов городского и земского самоуправлений, казачьих и национальных самоуправлений, предоставленных им законоположениями, до сего времени изданными, в твердой уверенности, что все эти органы самоуправления не встанут на путь активной борьбы с государственной властью…, власть сочтет своим долгом оказывать всяческое содействие профессиональным организациям в осуществлении ими деятельности по удовлетворению нужд и интересов рабочего класса на основе существующих норм». Заявлялось также о необходимости наладить работу народного хозяйства, упорядочить транспорт, финансы, обеспечить продовольственное снабжение».

Первым шагом на пути к осуществлению провозглашаемых задач признавался созыв «представительного органа», до начала работы которого следовало обеспечить правомерную деятельность «административных лиц», обязанных «бережно относиться к гражданским свободам населения». Семенов заявлял, что он уже отдал «приказ о невмешательстве военных властей в гражданские правоотношения».

Завершал свое обращение Семенов пафосным призывом: «Являясь прямым правопреемником на Российской Восточной Окраине Государственной власти, я глубоко верю, что в своей деятельности найду поддержку во всех слоях населения, для которых слова «Великая Россия» и «Национальное достоинство» – не пустые звуки, а восстановление нарушенного правопорядка, устранение хозяйственной разрухи и возрождение политической и экономической мощи Родины – являются неотложными и насущными задачами момента». В приказе от 17 января 1920 г. Семенов и Таскин подтверждали «неуклонное исполнение неоднократных распоряжений о невмешательстве военных начальников в гражданские правоотношения. Право и закон должны быть обязательны для всех без исключения». «Виноватые» привлекались «к ответственности»[954].

15 февраля 1920 г. начало работу предварительное Совещание, созванное Семеновым во исполнение его заявления от 25 декабря 1919 г. При его подготовке атаман отказался от партийно-представительного принципа. В одном из своих интервью, еще в декабре 1919 г., он подчеркивал преимущества организационно-представительной системы перед партийной – не только при созыве регионального Собрания, но и в будущей Российской Конституанте (от необходимости созыва которой он не отказывался): «В истории Государства еще не было примера, чтобы в основу государственного устройства и порядка была бы положена программа только одной политической партии. Да это и невозможно, потому что в каждом государстве существует много различных политических партий и учений, и принятие программы одной из них несомненно вызовет борьбу, которая в некоторые моменты жизни Государства приводит к гражданской войне между политическими противниками… Следовательно, нужно стремиться к такому построению государственного правопорядка, который был бы приемлем для всего народа или большей части его, к чему и стремится все государственно-мыслящее население России… Я же, стоя на страже Российских национальных интересов, здесь не допущу никакого насилия ни левых, ни правых политических элементов при свободном решении народов России о форме правления и государственного устройства». Принцип созыва представительного собрания на основе делегирования от различных организаций получил позднее развитие при созыве Приамурского Земского Собора во Владивостоке в 1922 г.

В феврале 1920 г. в Чите удалось собрать представителей тех организаций, которые легально работали в 1918–1919 гг. и стремились к сотрудничеству с властью, в том числе от т. н. цензовой общественности, от профессиональных и национальных организаций. В Совещании участвовали представители областного и уездного земства, городского самоуправления, Совета съезда кооперативов, Торгово-промышленной палаты, Биржевого комитета, Союза учителей, Совета кооператива служащих правительственных и общественных учреждений, кооператива учителей, Союза печатников, Союза железнодорожных служащих и профсоюза рабочих железнодорожных мастерских, а также Еврейского общества и Союза украинцев. Выступивший на открытии Совещания Семенов заявил о решении «создать представительный орган с правами законодательной власти», также основанный на непартийном представительстве: «Государственность должна строиться вне политической партийности, конструкция законодательного органа власти не должна опираться на партийные организации, разность политических взглядов служит разжигающим средством». Примечательна оценка Семеновым роли периодической печати: «Печать должна быть свободной, но в то же время аполитичной; пусть будет критика действий Правительства, но она не должна быть средством агитации и науськиваний против Правительства». Сделав еще несколько многообещающих заявлений (о кооперации, которую следовало привлечь «к разработке мероприятий Правительства», о возможности обращения с жалобами на действия местной администрации в личную Канцелярию генерала и др.), Семенов сообщил о создании комиссии по предварительному рассмотрению «Положения о Краевом народном Совещании». Комиссия работала под руководством Таскина и Волгина.

К середине апреля проект был подготовлен и официально опубликован 21 апреля 1920 г. (см. приложение № 7). Вопреки намерению Семенова, Совещание утверждалось не в качестве законодательного, а лишь в качестве законосовещательного органа, характерного для большинства представительных учреждений, создаваемых белыми правительствами в 1919 г., и в плане компетенций во многом повторял нормы, разработанные еще осенью 1919 г. в Омске Российским правительством для Государственного Земского Совещания, которое, в свою очередь, опиралось на нормы «Учреждения о Государственной Думе». Читинское Положение утверждало, что «Совещание собирается для обсуждения законодательных предположений, восходящих на утверждение Главнокомандующего всеми Вооруженными силами Российской Восточной окраины». Как и в случае с Земским Совещанием, начало работы, продолжительность сессий и собраний устанавливались Главкомом, а Краевое Совещание могло создавать необходимые комиссии и самостоятельно определять их состав и «предметы ведения». Для принятия правомочных решений требовалось «присутствие не менее одной трети наличного числа членов Краевого Народного Совещания». Совещание избирало Председателя и двух его заместителей («товарищей»). При решении организационных вопросов Председатель мог создавать Совет под своим руководством (в него входили его «товарищи», секретарь и «товарищ секретаря»). Секретарь и его товарищи продолжали работать и в перерыве между сессиями. Члены Совещаний обладали неприкосновенностью, освобождались от воинской повинности и могли отдаваться под суд только с согласия самого Совещания. Его работа финансировалась из казны, и если членами становились лица, состоявшие «на государственной гражданской службе», то они сохраняли за собой прежние должности, но теряли должностной оклад. Как и в Государственной Думе, порядок во время заседаний обеспечивала специальная часть приставов.

Подобно Земскому Совещанию, в компетенцию Краевого Совещания входило предварительное рассмотрение законодательных актов, связанных главным образом с финансово-экономическими вопросами. Сюда входило утверждение бюджета и сверхплановых расходов – «государственная роспись доходов и расходов вместе с финансовыми сметами по отдельным ведомствам», рассмотрение «дел о постройке железных дорог», учреждение акционерных компаний, а также обсуждение «всех дел, вносимых на рассмотрение Краевого Народного Совещания по особым распоряжениям» Главкома. Совещательная роль читинского собрания заключалась в праве «выносить пожелание об отмене или изменении действующих и издании новых законов, а также о принятии необходимых мер в различных областях Государственного управления».

Помимо этого, как и в компетенции Земского Совещания, Краевое Совещание имело право запроса по рассматриваемым законопроектам («обращаться к Начальникам отдельных ведомств и к Помощникам Главнокомандующего за разъяснениями, непосредственно касающимися рассматриваемых ими дел»), а также в случаях совершения чиновниками должностных правонарушений или любых действий, порочащих авторитет власти. Однако ведомственные чиновники могли «отказаться от сообщений Совещанию разъяснений по таким предметам, кои по соображениям государственного порядка не подлежат оглашению».

В отличие от Положения о Государственном Земском Совещании, Положение о Краевом Народном Совещании гораздо более развернуто рассматривало порядок делопроизводства, чем напоминало законоположения о Государственной Думе. Предполагалось, что законопроекты, как правило, вносятся в Совещание с личного согласия Главкома его «особым распоряжением»; кроме того, проекты могли вноситься и Начальниками ведомств (причем даже не полностью, а «основными положениями»), но только после предварительного одобрения этого проекта одним из Помощников Главкома. Но «законодательная вермишель» («дела, подлежащие ведению Краевого Народного Совещания, но не имеющие принципиального значения и не затрагивающие существенных вопросов государственной жизни») могла и не вноситься на обсуждение Совещания, что в известной мере сужало его компетенцию.

Предполагалось также снятие с обсуждения законопроектов («в обратном порядке»), «если Краевым Народным Совещанием не вынесено еще по ним мнения». Подобно думской практике «в случаях, не терпящих отлагательства», законодательные акты могли вводиться и без согласия Совещания, с условием их последующего рассмотрения Совещанием на очередной сессии. Не исключался и порядок утверждения законодательных актов в порядке т. н. Конституции 18 ноября 1918 г.: «В обстоятельствах чрезвычайных и по предметам, перечисленным в части 2 ст. 3 Положения о временном устройстве государственной власти в России от 18 ноября 1918 г.». Имелось в виду принадлежащее Верховному Правителю право «принятия чрезвычайных мер для… комплектования и снабжения вооруженных сил и для водворения гражданского порядка и законности». В подобных случаях акты подписывались Главкомом с последующей «скрепой подлежащего Помощника Главнокомандующего». Председатель Совещания получал право единоличного распоряжения ходом работы сессий, порядком заседаний. Он утверждал все протоколы заседаний. На заседания допускались представители печати, за исключением случаев, когда «дело, подлежащее рассмотрению Совещания, по соображениям государственного порядка не должно подлежать оглашению». Для публикации было необходимо согласие Председателя Совещания и Помощника Главкома.

Решения по обсуждаемым законопроектам принимались простым большинством голосов. В случае равного голосования оно проводилось повторно, а если снова сохранялся паритет, то голос председателя считался решающим. Последующий порядок предоставления дел был таков: «Мнение Совещания по рассматриваемым им делам направляется председателем Совещания одному из Помощников Главнокомандующего по принадлежности, по роду дела». После этого, в случае согласия Помощника, законодательные акты подписывались самим Главкомом, и при этом обязательным становилось указание, что «такое постановление состоялось в согласии с мнением Краевого Совещания». В случае несогласия Помощника с мнением Совещания законопроект направлялся в Согласительную комиссию, составленную на паритетных началах из членов Краевого Правительства и членов Совещания. После рассмотрения в комиссии проект поступал на вторичное обсуждение в Совещание. Если же и после этого проект не получал одобрения Помощника или Совещания, то его утверждение (с учетом «мнения Совещания») производилось Главкомом, который мог его и отклонить. Таким образом, совещательные функции краевого представительства хотя и были ограничены, но признавались довольно весомыми в общей системе управления белого Забайкалья. Помощники Главнокомандующего должны были отвечать на запросы Совещания, если только при этом отсутствовал риск разглашения «общегосударственной тайны».

Не менее значимым в политико-правовой истории Белого движения вообще и белого Забайкалья в частности представляется Положение о выборах в Краевое Народное Совещание, утвержденное одновременно с Положением о Краевом Народном Совещании. Выборы проводились по куриальной системе (как и Земского Совещания). К определенному Главкомом сроку в Совещание следовало избрать представителей «от сельского крестьянского населения, от городского населения, от казачьих войск, от бурят и от профессиональных рабочих организаций». Лишались избирательного права по возрастному цензу (не достигшие 25 лет), иностранцы, по образовательному цензу (неграмотные и учащиеся), военнослужащие, а также недееспособные, осужденные или состоящие под следствием. Примечательно, что отдельным пунктом оговаривалось лишение избирательных прав для «лиц, содержащихся под стражей или отбывающих наказания или ссылку по постановлению Следственной Комиссии за причастность к бунту, возникшему в октябре 1917 г.». Следовательно, лица, содействовавшие советской власти, от выборов отстранялись (позднее подобное ограничение будет применено при выборах в Приамурское Народное Собрание).

Выборы проходили под контролем начальника Управления Внутренних Дел. От «сельского крестьянского населения» выборы предполагались двухступенчатые – по схеме, принципиально схожей с принятой для выборов Земского Совещания в 1919 г. На первой ступени выборов избирательной ячейкой становились волостные сходы, избиравшие выборщиков («уполномоченных волости») по одному от каждой волости. Сход собирали Председатель волостной земской управы (если в районе сохранялось волостное земство), Волостной старшина или сельский староста («села, в коем происходит сход»). В самом сходе участвовали председатель Волостной земской управы или Волостной старшина, волостные судьи, сельские старосты и «десятидворцы» (выборные от сельских обществ, для участия в волостном сходе по одному из 10 дворов), а также «выборные от лиц, приписанных к волостям». Сход считается состоявшимся при участии в нем не менее половины от общего числа лиц, имеющих право участия в сходе.

На второй ступени выборов в Краевое Совещание – при выборах «уполномоченных волости» – использовалась мажоритарная система, построенная на основе получения лицами, обладавшими активным избирательным правом (именно они допускались к голосованию), «простого большинства» при тайном голосовании. Приговоры волостных сходов утверждались Председателем уездного съезда уполномоченных. Данный уездный съезд избирал одного члена Краевого Совещания. Контроль за выборами осуществлялся начальником Управления внутренних дел, при посредстве чиновников судебной магистратуры Окружного суда.

Съезд считался правомочным при участии в нем «не менее половины подлежащих волостных уполномоченных». Если этого количества к намеченному сроку достичь не удавалось, то спустя три дня съезд открывался «при всяком наличии прибывших уполномоченных». Избрание члена Совещания проводилось тайным голосованием и также основывалось на мажоритарном признаке (избранным считался тот, кто получал «более половины голосов уполномоченных, принимавших участие в выборах»). Допускалась перебаллотировка и избрание по жребию (если перевыборы не давали большинства кандидату).

Уполномоченные от волостей, населенных бурятами, проводили свой съезд для избрания пяти членов Краевого Народного Совещания.

От городского населения члены Совещания избирались городскими думами «из своей среды» (т. е. избранные думские депутаты могли стать и членами Совещания) напрямую. Количество членов устанавливалось пропорционально численности населения: в городах, насчитывавших от 6 до 50 тысяч жителей, избирался один депутат, а в городах с населением свыше 50 тысяч – два (города с населением менее 6 тысяч человек не избирали членов Совещания). Действительными считались думские собрания, на которых присутствовало не менее половины гласных. Контролировал выборы в городах начальник Управления Внутренних Дел.

От «профессиональных рабочих организаций» члены Совещания избирались на уровне «губернских (областных) союзов профессиональных организаций» по принципу – «два от каждой губернии (области)», также большинством голосов.

В первичную основу делегирования включались также «больничные кассы», объединение которых («рабочие группы советов больничных касс») выдвигало одного члена. Также одного члена выбирали «все профессиональные организации рабочих каждой железной дороги».

Наконец, от казачества члены Совещания избирались в зависимости от численности населения в данном казачьем войске (по одному на «каждые 45 тысяч душ населения»). Для казаков делалось исключение в плане наделения пассивным избирательным правом, так как здесь принимались те же критерии, что и на выборах депутатов Войскового Круга. В случае, если избранный членом Совещания уже состоял на действительной военной, гражданской или выборной службе, то после исполнения своих делегатских обязанностей он получал полное право возвращения на занимавшуюся до выборов должность. Выборы членов Совещания проходили на сессиях Войсковых кругов[955].

Такова была избирательная система, разработанная в Забайкалье для созыва представительного собрания. По оценке Семенова, «сейчас в Забайкалье закладывается фундамент государственности – два основных его устоя: сильная патриотическим духом армия и орган народного волеизъявления. На первом устое зиждется уверенность в возможности нормальной работы, на втором – воздвигается стена народного доверия». Несмотря на отсутствие прямых, равных и всеобщих выборов, данную систему можно было считать вполне типичной и соответствующей тому политическому курсу, который стремилось проводить Белое движение в поиске путей расширения своей социальной базы. В белом Крыму создание представительных структур на куриальной (землевледельческой и землепользовательской) основе выразилось в создании земельных советов и волостного земства; следующим за этим этапом происходило создание уездного земства, в которое входило представительство от городов (также по отдельной курии), а также представительство от православных приходов и других исповеданий.

В Забайкалье практиковалось более широкое представительство с законосовещательными функциями, что объяснялось статусом созываемого собрания – общего для всего края. Позднее данные принципы организации представительной власти были приняты при созыве Приамурского Земского Собора. Поскольку проведение выборов по «четыреххвостке» оказалось невозможным на нестабильной территории в условиях продолжавшейся гражданской войны, более целесообразным признавалось использование избирательных курий, восстановление которых в 1920 г. еще было невозможно. На рубеже 1919/20 г. в этом не усматривалось каких-либо «ограничений демократии». Напротив, Семеновым усматривалась возможность создания на основе подобного рода представительства новых органов власти, стоящих вне границ партийных образований. Сословное, национальное и профессиональное представительство, как считалось, позволяло избегать разногласий, характерных для партийно-представительных собраний.

Однако в ходе осуществления проекта введения представительной власти в Забайкалье Семенову пришлось столкнуться с серьезными проблемами в управлении, и вместо ожидавшейся политической стабильности в крае наступил политический кризис.

Хотя выборы не были завершены (предстояли еще выборы от бурятских и некоторых крестьянских волостей) 5 июня 1920 г. Краевое Народное Совещание все же было открыто. При его открытии епископом Мелетием был отслужен молебен. Председателем стал преподаватель местной гимназии, бывший редактор газеты «Забайкальская новь», член местного отдела кадетской партии А. Г. Василевский. На открытии выступили: Главком Семенов, командующий объединенной Дальневосточной армии генерал-лейтенант Н. А. Лохвицкий (после перехода в Читу частей Восточного фронта произошло их объединение с подразделениями Забайкальского округа), заместитель Таскина, начальник управления внутренних дел А. В. Волгин, представитель японского командования генерал Судзуки, а также делегаты от Союза украинцев, Старообрядческих общин, Всероссийского Крестьянского Союза (организации, аналогичной Крестьянскому Союзу России в Крыму). Показательны были выступления от казачества: Сибирского (войсковой Атаман генерал-лейтенант П. П. Иванов-Ринов) и Донского (генерал-лейтенант Б. Р. Хрещатицкий). В своей речи Семенов обратил внимание собравшихся на особую важность укрепления судебной системы: «Краевое Народное Совещание, не сомневаюсь, окажет поддержку краевой власти в деле поднятия на должную высоту судебных установлений, дабы каждый мог найти в них прочную защиту своих прав, и дабы всякий проступок, независимо от ранга и положения лиц, его совершающих, не остался бы безнаказанным». Подтверждалась идея созыва Конституанты, несмотря на очевидную проблематичность этого деяния: «Я верю, что наступит тот счастливый момент, когда русский народ снова увидит свою страну единой, свободной и возрожденной через Национальное Собрание, созванное в сердце России – в Москве». В духе полной поддержки политики Главкома были приняты и первые резолюции Собрания (7 июня 1920 г.). В документе «По вопросу о борьбе с большевизмом» отмечалась необходимость продолжения вооруженного сопротивления советской власти: «В тяжелое время гражданской войны, когда большевизмом разрушено благополучие страны, расшатаны все устои государственности и Россия брошена в бездну позора и унижения, Краевое Совещание выражает полную готовность оказать краевой власти поддержку для борьбы с советской властью и создания стойкой боеспособной армии, без которой еще большие бедствия и унижения угрожают Восточной Окраине».

В резолюции «По вопросу о помощи Японии» говорилось о важности вооруженной поддержки, оказываемой Японией Дальневосточной армии: «Сознавая чрезвычайные трудности Восточной Окраины в противостоянии армии советского правительства, набранной под угрозой кровавого террора и значительно превосходящей численность армии Краевого правительства, Народное Совещание выражает надежду, что дружественная нам Япония, которой собственные интересы диктуют остановить продвижение советских войск до ее границ, будет продолжать совместные действия с правительственными войсками для охраны Восточной Окраины от порабощения советской властью»[956].

Безоговорочная поддержка проводимого Главкомом курса однако оказалась недолгой. Как можно было ожидать, Совещание выступило с напоминанием о получении законодательных прав, обещанных ранее Семеновым. 21 июня 1920 г. была принята декларация о «присвоении Краевому Народному Совещанию законодательных функций» в целях «утверждения авторитета представительного органа и умиротворения края». Одновременно высказывалось пожелание о переходе к нормальному, «гражданскому» управлению краем. Ответ «власти» последовал незамедлительно и полностью поддержал инициативу представительного форума. Управляющий отделом внутренних дел Волгин в докладе, сделанном на сессии Совещания по поручению Семенова, отметил «живейшую радость по поводу полного совпадения в понимании предстоящих нам великих целей и общих задач». Подчеркнув важность принятых Собранием деклараций о «борьбе с советской властью» и о «союзе с Японией», Волгин пообещал, что в ближайшее время будет «выработан соответствующий законопроект, который, с одной стороны, расширял бы объем законодательных функций Совещания, а с другой – представлял бы ему права законодательной инициативы… В такой же мере, – заверял Волгин, – краевая власть готова идти навстречу и другому важнейшему пожеланию Народного Совещания о реконструировании правительственного аппарата на более стройных и законных началах. В ближайшем будущем предстоит реорганизация органов власти по типу ведомств с ясно очерченной сферой деятельности каждого… Полное единогласие власти и народных представителей в этих двух основных вопросах нашей жизни дает залог к успешному и скорому созданию прочной государственности в крае»[957].

Своеобразным итогом государственного строительства стало утвержденное Указом Главкома от 24 июля 1920 г. «Положение о временном устройстве Государственной власти на территории Российской Восточной окраины». Этот документ, по его декларативности, можно вполне считать «Конституцией» белого Забайкалья (полный текст см. приложение № 7.). В нем заявлялось, что «Восточная окраина России составляет неразъемную часть Государства Российского». Утверждались правопреемственность власти Главкома Семенова и его диктаторские полномочия: «Вся полнота Верховной власти…, на основании Указа Верховного Правителя от 4 января 1920 г., изданного согласно ст. 5 положения 18 ноября 1918 г. о временном устройстве Государственной власти в России (речь шла о статье, устанавливавшей порядок утверждения актов Верховного Правителя. – В.Ц.), скрепленного Председателем Совета Министров Пепеляевым, принадлежит Главнокомандующему всеми Вооруженными силами и Походному Атаману всех казачьих войск Российской Восточной окраины генерал-лейтенанту Г. М. Семенову».

Как и в «Конституции 18 ноября», продолжавшей традиции Свода Законов Российской Империи, полнота исполнительной власти сосредотачивалась у Главкома, а часть полномочий делегировалась подчиненным административным структурам: «Власть управления во всем ее объеме принадлежит Главнокомандующему. В делах управления… определенная степень власти вверяется, согласно закона, подлежащим местам и лицам». При этом не исключалась возможность принятия чрезвычайных мер, обусловленных положением на фронте: «Главнокомандующему принадлежит в особенности принятие чрезвычайных мер для обеспечения комплектования и снабжения вооруженных сил и для водворения гражданского порядка и законности».

Разрабатывались сообразные единоличному правлению законодательные акты – Указы, издаваемые «в порядке Верховного Управления…, для устройства и приведения в действие различных частей государственного управления». Главком осуществлял высшее военное управление («устройство Вооруженных сил», «дислокацию войск», «перевод на военное положение»), а также решал вопросы назначения и смещения с должности лиц командного состава (правда, после консультаций со специально создаваемым Военным Совещанием) и высших государственных служащих. Главком наделялся правом конфирмации судебных решений, правом помилования, смягчения наказания и «общего прощения совершивших преступные действия». Главкому же принадлежала прерогатива в определении внешнеполитического курса: «Главнокомандующий есть Верховный руководитель всех высших сношений… с иностранными державами. Ему принадлежит право заключать договора с иностранными государствами, право объявления войны и заключения мира».

Должности Помощников по военной и гражданской части, введенные в рамках «Положения о полевом управлении», упразднялись. Осуществился переход к ранее апробированным структурам правительственной власти. В непосредственном подчинении Главкома находились теперь структуры Совета Управляющих Ведомствами, состоявшего из ведомств: «внутренних дел, юстиции, иностранных дел, финансов, торговли, промышленности и продовольствия, народного просвещения и вероисповеданий, земледелия и государственных имуществ, военного и морского, путей сообщения и Государственного контроля. Примечательно, что основой для определения полномочий Совета Управляющих стали уже неоднократно использовавшиеся белыми правительствами «Учреждения Совета Министров» из I тома Свода Законов Российской Империи. Исполнительные структуры получали полномочия, аналогичные Российскому правительству в 1919 г. Совет Управляющих осуществлял «общее направление и объединение действий Главных начальников Ведомств по предметам как законодательства, так и высшего государственного управления».

Заседания Совета Управляющих Ведомствами происходили «под председательством одного из членов Совета по выбору самого Совета», а приказы Главкома, подготовленные «в порядке верховного управления», подлежали обязательной скрепе «надлежащих управляющих Ведомствами». В общем политико-правовая система белого Забайкалья на протяжении 1920 г. представлялась по своей сущности в виде, характерном для многих белых регионов: консервативно использовался предшествующий правовой опыт дореволюционной России, а также правовые новации, вызванные «революционными переменами» после 1917 г. В числе последних были не только нормы правотворчества Российского правительства адмирала Колчака, чем обеспечивалась правопреемственность власти Семенова, но проявлялись и «новые» подходы организации власти, учитывавшие необходимость создания политических коалиций и блоков. В отношении структуры судебной власти никаких принципиальных перемен не производилось, хотя это было бы важно для Забайкалья, лишенного нормально работающей судебной системы в предшествующий (1918–1919 гг.) период и испытывавшего вследствие этого серьезные проблемы, связанные с многочисленными правонарушениями как военных, так и гражданских чинов[958].

Весьма важными были положения о функционировании законодательной власти. Теперь, в соответствии с пожеланиями Народного Совещания, она должна была «осуществляться Главнокомандующим в единении с Краевым Народным Собранием» (Совещание было переименовано в Собрание, чем подчеркивался его новый, уже не «законосовещательный» характер). Главкому принадлежало право пересмотра краевой «Конституции» («Положения о временном устройстве государственной власти…»). С другой стороны, определялось, что «никакой новый закон (именно – закон, а не «Указы» или «Приказы» в «порядке верховного управления». – В.Ц.) не может последовать без одобрения Краевого Народного Совещания и восприять силу без утверждения Главнокомандующего» (формула, характерная для определения статуса законодательных палат в Российской Империи).

Тем самым можно было говорить о формально провозглашенном принципе наделения Совещания «правами законодательства». И хотя в перерыве между сессиями Совещания предполагалось возможным принятие законов и волей Главкома, однако они не могли касаться изменений в избирательном законе и «Положении о Краевом Народном Собрании». Важный принцип выражался пунктом: «Закон не может быть отменен иначе, как только силою закона, посему, доколе новым законом положительно не отменен закон существующий, он сохраняет полную свою силу». Вопросы утверждения бюджета Главком обязан был согласовывать с Краевым Собранием[959].

Окончательное утверждение властных структур выражено в приказе Главкома и Походного атамана (характерно одновременное упоминание должностных статутов) от 26 июля 1920 г. Здесь Семеновым были установлены должностные назначения. Председателем Военного Совещания при Главкоме назначался бывший Главнокомандующий армиями Восточного фронта и будущий Правитель Приамурского края генерал-лейтенант М. К. Дитерихс. Ему же поручалось временно возглавить Военное и морское управление. Генерал-лейтенант Хрещатицкий был назначен на должность начальника Отдела внешних сношений с одновременным освобождением его от обязанностей Начальника штаба Походного Атамана казачьих войск Восточной окраины.

Отсутствие у Хрещатицкого опыта работы в дипломатических структурах, очевидно, компенсировалось наличием его контактов в Харбине (с мая по ноябрь 1918 г. он был начальником штаба Российских войск в полосе КВЖД) и его должностью «инспектора иностранных формирований русской службы» в 1919 г. Таскин получал назначение на должность управляющего ведомством земледелия и государственных имуществ и вр.и.о. управляющего ведомством народного просвещения и вероисповеданий. Бывший помощник Таскина Волгин утверждался в должности управляющего внутренних дел и вр.и.о. главы управления юстиции. Генерал-майор С. Н. Меди, бывший командир отряда «Защиты Родины и Учредительного Собрания» назначался вр.и.о. главы управления путей сообщения. Инженер В. В. Мономахов получил должность управляющего ведомством торговли, промышленности и продовольствия. В белом Забайкалье (в не меньшей, если не в большей степени, чем в Омске в 1919 г.) наблюдался «кадровый голод», при котором назначения на различные должности приходилось принимать лицам военным, а гражданским чиновникам – совмещать посты в правительстве.

В целях укрепления авторитета своей власти и объединения остатков войск Восточного фронта («каппелевцев») с наличными вооруженными силами в Забайкалье Семенов принял решение о создании Войск Российской Восточной окраины под командованием генерал-майора С. Н. Войцеховского. Настроения «каппелевцев», прошедших Ледяной поход, были бескомпромиссными в отношении к советской власти. В приказе-воззвании от 12 марта 1920 г. (№ 24), изданном вскоре после прибытия в Забайкалье, говорилось: «Солдаты и офицеры! Крепче возьмите винтовку – враг беспощаден и хитер. Теснее сомкните ваши ряды. Не дайте себя разъединить. Пока мы не достигли своей цели, пока в России царствует советская власть, нашим лозунгом должен оставаться по-прежнему лозунг борьбы, а не спасения». 27 апреля 1920 г. эти войска были переименованы в Дальневосточную армию, командующим которой стал генерал-лейтенант Н. А. Лохвицкий, известный прежде как начальник 1-й Особой дивизии русских экспедиционных сил во Франции и командующий 2-й армии Восточного фронта летом – осенью 1919 г. Войцеховский выехал в белый Крым. Верный традициям военных уставов и правил, Лохвицкий стремился к утверждению «порядка и законности» в Забайкалье. Отношения его с «каппелевцами» были непростые. По воспоминаниям Семенова, «эта незначительная по численности группа войск изображала из себя три армии, кои путем больших усилий мне удалось свести в два корпуса. Сразу же после этой реформы против меня началась кампания со стороны высшего генералитета армии… Генерал-лейтенант Дитерихс, генерал-майор Акинтиевский, генерал-майор Пучков, генерал-майор Сукин стояли во главе этой кампании, направленной как против меня, так и против порядков, заведенных в Чите».

Интересную характеристику отношений внутри армии давал один из участников Великого Сибирского Ледяного похода С. Марков. По его оценке, после отъезда на белый Юг генерала Войцеховского и вступления в должность командарма генерала Лохвицкого «сразу создалось разделение армии на «каппелевцев» и «семеновцев», отношения между которыми стали холодными, а иногда даже враждебными. Причиной такого антагонизма было не только вынужденное подчинение атаману Семенову, но еще и расхождение во взглядах на политическую платформу нашей борьбы с большевиками. Мы продолжали борьбу, мысля, что будущее России и, в частности, вопрос правления решит сам русский народ, то есть стояли на политической платформе всего Белого движения. Семеновцы же стояли за монархию и считали бунтарями всех не согласных с ними. Начало этому антагонизму положили не мы, а семеновцы, и если не было открытой между ними вражды, то только потому, что нас объединяла борьба с общим врагом… Население Забайкалья в то время насчитывало около 250 тысяч человек, из которых даже Забайкальское казачество не полностью поддерживало своего же атамана Семенова: половина войска держала «нейтралитет», а четверть стояла открыто за красных. Местные старожилы, так же как и буряты, были тоже нейтральны, а новые переселенцы, рабочие и крестьяне, и ссыльно-поселенцы поддерживали партизан. Таким образом, мы имели в Забайкалье лишь незначительное количество сторонников нашей борьбы с большевиками»[960].

Нельзя сказать, что атаман не рассматривал заслуг «каппелевцев» в военно-политическом отношении как «носителей общегосударственной идеи». Семенов полагал возможным использовать опыт генералитета бывшего Восточного фронта, привлечь его к сотрудничеству, командующий Дальневосточной армией (представитель «каппелевцев») становился одновременно начальником штаба Главнокомандующего. Семеновым также формировалось Военное Совещание во главе с бывшим Главнокомандующим Восточным фронтом генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом, в компетенции которого находилось «разрешение всех вопросов армейского хозяйства и жизни», а также «контроль над расходованием золотого запаса». Были разработаны «определенная схема военного аппарата со всеми его частями и начала сокращения различных ненужных учреждений», а также «меры обеспечения пайками военнослужащих», «пенсионный Устав». Постановления Военного Совещания утверждались Семеновым. Однако подобная система все же не была совершенной.

Конфликтные ситуации сохранялись, и сложившаяся в Забайкалье в 1918–1919 гг. система власти оставалась неустойчивой. По свидетельству генерал-майора П. П. Петрова, «атаман… не всегда выдерживал, а потом и вовсе перестал считаться с постановлениями Совещания». Предполагалось, что в Чите «для управления всеми армейскими вопросами будет один штаб…, но все же оставался как бы другой штаб – помощник атамана по военной части генерал-юрист Афанасьев и, кроме того, начальник личной канцелярии атамана Власьевский. Через этих приближенных атаман развил такую систему назначений, наград и чинопроизводства, что окончательно развратил военнослужащих. Всякий, кто хотел и умел, мог добиться производства за неведомые заслуги… Были такие недоразумения, что давали повод думать, будто атаман не понимает пределов своей власти и не считается с военными узаконениями»[961].

Действительно, утверждение Семенова в статусе главы Российской Восточной Окраины способствовало не только реорганизации аппарата управления в Забайкалье, но и переменам в наградной системе и чинопроизводстве. Приказами № 73 (от 22 января 1920 г.) и № 180 (от 25 февраля 1920 г.) Семенов (со ссылкой на Указ Верховного Правителя от 4 января 1920 г.) узаконил «все награды и производства офицеров, военных чиновников и врачей, условно (то есть, возможно, и с отступлением от установленных порядков. – В.Ц.) награжденных и произведенных в следующие чины» за период осуществления им всех властных полномочий – от «атамана Особого Маньчжурского отряда» до «Главнокомандующего Войсками Дальнего Востока и Иркутского военного округа». Узаконивались также «все награды и производства по Монголо-Бурятским войскам».

По аналогии со «Знаком отличия 1-го Кубанского похода» (приказом Главнокомандующего войсками Восточного фронта генерал-майора Войцеховского от 11 февраля 1920 г.) была утверждена награда участникам Великого Сибирского Ледяного похода. Однако в отличие от белого Юга, это был не просто «Знак отличия», а «Знак отличия военного ордена «За Великий Сибирский поход». Его получили все участники похода «с берегов Иртыша на Байкал», перешедшие через Байкал и вышедшие в район г. Мысовска. Уже этот факт изменял установившийся с XVII века порядок награждения Георгиевским крестом за отдельные воинские подвиги (хотя в истории Российской Императорской армии были примеры и «коллективных» наград знаками, близкими по статусу Георгиевским крестам). Знак, утвержденный Войцеховским, стал самой массовой наградой среди тех, кто служил ранее в составе частей Восточного фронта, поскольку уже летом 1920 г. (приказ войскам Дальневосточной армии № 307/а от 13 июля 1920 г.) «право ношения знака» предоставлялось «всем, служившим в добровольческих Российских войсках и армиях адмирала Колчака с 1918 г. по день кончины адмирала Колчака 7 февраля 1920 г. и сражавшихся с большевиками в Сибири». Показательно, что инициатором этого решения был генерал Дитерихс, стремившийся, очевидно, к определенному обособлению «ветеранов» Белого дела от всех настоящих и будущих его участников.

Общероссийская символика проявилась не только в геральдике и сфрагистике (двуглавый орел, хотя и без символов «царской власти»), но и в таком своеобразном решении, как замене лент на орденах Святого Великомученика Победоносца Георгия, Георгиевских крестах и медалях на «ленты Национальных цветов». 18 июня 1920 г. Военное Совещание, отражая тенденцию данного периода гражданской войны, рекомендовало Главкому «прекратить награждения военнослужащих императорскими орденами за гражданскую войну». Семенов тем не менее не стал полностью отказываться от подобной практики. 10 июля 1920 г. (приказом № 17/а) он запретил награждение «императорскими орденами», но предписал «полученные за время гражданской войны ордена носить не на орденских, а на «Национальных цветах». Примечательно переименование Ордена Св. Георгия, Георгиевского оружия и Георгиевских крестов, «выданных за гражданскую войну», в «Национальные военные» награды. В то же время «все права и преимущества, предусмотренные Георгиевским статутом», сохранялись. Продолжала работать объединенная Георгиевская Дума. Предполагалось учреждение «Особого Краевого ордена» (возможно, по аналогии с орденом «Освобождения Сибири» или орденом Святителя Николая Чудотворца в белом Крыму). Но приказом Семенова (уже в качестве «Главнокомандующего всеми вооруженными силами и Походного атамана всех казачьих войск») от 7 октября 1920 г. полностью восстанавливалось «награждение военнослужащих императорскими орденами за выдающиеся отличия при исполнении ими своего долга». Термин «Национальные военные» награды при этом не употреблялся[962].

Немаловажное значение в поддержке политического курса атамана Семенова имела деятельность общественных организаций, в особенности – Всероссийского Крестьянского Союза. Его Устав был утвержден Главкомом 26 апреля, а 4 мая 1920 г. началась работа Союза в Чите. Однако история организации начиналась раньше, еще с 1918 г. По свидетельству главы Русского информационного агентства («Руснион») Л. Ф. Магеровского, «в 1918 г. на Волге и Урале начинается возрождение ВКС (Всероссийского Крестьянского Союза. – В.Ц.). В начале 1919 г. в Пермской губернии русские крестьяне, видя гибель своего исконного государства, образовали Всероссийское крестьянское правительство. Правительство это разослало повсюду, по Волге, по Уралу, в Сибирь ходоков-делегатов с воззванием к земледельцам организовываться всем, вне партий, вне неясных крестьянству политических формул в единый Крестьянский Союз». После возобновления его работы в Чите вновь были посланы ходоки в Европейскую Россию и по Сибири. Кроме того, Союз послал делегатов за границу для связи с иностранными земледельческими организациями и для организации русских земледельцев за границей». При непосредственной поддержке Союза Семеновым удавалось наладить хлебную торговлю, а печатные издания Союза отпечатывались в походной типографии атамана. Сам атаман сообщал в марте 1920 г.: «В старом Нижнем Новгороде на великой кормилице русского народа реке Волге собрался четыре месяца тому назад Всероссийский крестьянский съезд и выбрав свое правительство из крестьян, постановил: немедленно приступить к образованию по всей России, не обращая внимания на красные, белые, зеленые и другие фронты, Всероссийской Крестьянской партии» (см. приложение № 8)[963].

Семенов, «как простой казак-крестьянин», был избран почетным председателем Союза, а в его Правление вошли бывший председатель Омского блока, известный кооператор А. А. Балакшин, представитель крестьянского блока Г. Т. Улитин, полковник А. Е. Котомкин, отправленный позднее делегатом в Крым к Врангелю и в славянские страны. В уставе организации отражались основные принципы будущей земельной реформы, принципиально схожей с реформой Правительства Юга России в 1920 г. Семенов подчеркивал, что в составе Союза «могут сходиться и работать люди разных партий, лишь бы деятельность их направлялась одним вождем и они были бы объединены одной цепью.

Отмечалась необходимость «наделения мелких хозяйств землей на праве собственности за счет земель казенных и кабинетских и за счет крупного частного землевладения, существование которого должно допускаться только в виде государственной и общественной собственности и только в исключительных случаях (образцовые, культурные хозяйства)». Запрещалось иметь и приобретать земельные участки «более установленного законом количества десятин земли на одну семью (от 5 до 10 десятин. – В.Ц.)». Девиз Союза был: «Крестьянство – основа России, нам нужна Национальная, Крестьянская Россия». Декларировалось, что в составе всекрестьянской организации «могут сходиться и работать люди разных партий, лишь бы деятельность их направлялась одним вождем и они были бы объединены одной целью». В Уставе довольно своеобразно проводилась идея восстановления монархии в ее «крестьянской», а не «абсолютистско-бюрократической» форме: «Старая жизнь России и жизнь во время революции обнаружила, что единственной возможной для России формой правления является наследственный Крестьянский Царь или Крестьянский Правитель, избираемый на срок или пожизненно… из образованных крестьян или казаков».

Таким образом, в белом Забайкалье проявилась идея о возможности создания выборной монархии, взаимодействующей с представительной властью. Избранный на этой основе Глава Государства считался бы «Верховным вождем армии и флота», ему принадлежало бы право «объявления войны и заключения мира», «созыва и роспуска Государственной Думы и Государственного Совета», «назначения и смены министров», «утверждения законов, выработанных Государственной Думой», «контроля за тем, чтобы законы применялись справедливо ко всем гражданам России». При этом местное управление предполагалось Крестьянским Союзом в форме «своей крестьянской власти, начиная с деревни и кончая городом, то есть везде провести своих членов – крестьян на все должности власти, безразлично, будь-то земства, советы и коммерческие органы». Показательным свидетельством монархических настроений в Забайкалье стало сообщение 16 июня 1920 г. о проекте создания Русского правительства, в состав которого должны были войти Великие Князья Михаил Александрович и Дмитрий Павлович Романовы. Таким образом, идеи «Крестьянского Царя» были не столь безосновательны, особенно на последнем этапе Белого движения[964].

Добиваясь формального возвращения к нормам законодательства Российской Империи периода «думской монархии» и «Конституции 18 ноября», забайкальская общественность тем не менее не останавливалась на достигнутом уровне «демократизации власти». Главком, со своей стороны, полагал необходимым усилить «консервативное крыло» Собрания. С этой целью, еще в июне, он предложил ввести в состав Совещания представителей от оказавшихся в Забайкалье оренбургских, сибирских, енисейских и иркутских казаков. 3 августа 1920 г. Семенов утвердил внесенное ранее Собранием дополнение в избирательный закон от 23 апреля 1920 г. В соответствии с новыми нормами, в Собрание вводилось представительство «цензовой общественности» («торгово-промышленного класса»), кооперации и тюрко-татар. Избирались по одному представителю от каждой торгово-промышленной палаты и по одному – от общих собраний членов биржевых обществ.

Представитель от кооперации избирался в порядке, «установленном для избрания должностных лиц Совета Съезда кооперативных организаций области». Если выборы из-за «военных или других чрезвычайных обстоятельств» провести не удавалось, тогда интересы кооперации представлял сам «Председатель или член Съезда кооперативных организаций по избранию совета Съезда». Избрание «от тюрко-татар» должно было проводиться «по правилам, установленным законодательным порядком». По аналогии с дополнениями избирательных правил Земского Совещания увеличивалось представительство от крестьян: «до двух членов от каждого уезда». Персонально в состав Собрания включались, на правах его членов: представитель Хоринского Аймака, член Аймачной Думы Д. Цыдынов и гласные Областного земства Р. Гармаев и Ж. Галсанов. Делегирование было временным – «впредь до избрания членов Собрания от бурят порядком, установленном в Положении о выборах».

Предстояло также включить в состав Собрания уже избранных «кандидатов в члены от крестьян Читинского и Нерчинского уездов, по одному от уезда, временно – впредь до избрания членов от крестьян порядком, установленным Положением». Корректировался и мажоритарный принцип избрания в волостях. По новой редакции, в случае получения абсолютного большинства голосов несколькими лицами, избранным считался тот, кто «получил наибольшее число голосов», а остальные зачислялись «кандидатами в порядке старшинства полученных баллов». Если кто-либо из членов Собрания выбывал из его состава, то «очередной кандидат приобретал звание члена Собрания».

Однако процесс «демократизации» и на этом не закончился. Более того, 9 августа 1920 г. Собрание впервые отказалось от идеи продолжения вооруженного противостояния с советской властью. Была принята резолюция, в которой говорилось о необходимости прекращения гражданской войны. Впервые было сказано о возможности объединения Дальнего Востока на основе слияния Забайкалья с Приморьем. От Главкома потребовали обеспечить «широкие демократические свободы населения», «разработать закон о введении в крае политических, гражданских свобод». Это касалось отмены цензуры, снятию ограничений на деятельность общественно-политических организаций. Но на этот раз Главком отказался идти на уступки, объясняя это осложнением положения на фронте: «отмену существующих ограничений о свободе слова, печати, собраний и союзов считаю несвоевременной и несоответствующей настоящему моменту, в особенности в связи с перегруппировкой войск». Семенов заявил о необходимости переезда («ввиду приближения фронта») Краевого Собрания из Читы на станцию Борзя, ближе к маньчжурской границе.

Правомерно считать, что столь быстрая эволюция власти в Забайкалье происходила под влиянием столь же быстрых внешних изменений. С февраля 1920 г. во Владивостоке власть перешла к Приморской Областной Земской управе во главе с эсером А. С. Медведевым. Должности управляющих отделами в правительстве Приморья заняли представители социалистических партий, а Экономический Совет возглавил большевик П. М. Никифоров. В апреле 1920 г. Никифоров возглавил правительство (Совет управляющих ведомствами). 20 июня во Владивостоке начало работу Народное Собрание, созванное на основе избирательного закона во Всероссийское Учредительное Собрание 1917 г. (всеобщие, прямые, равные, тайные выборы на пропорциональной основе, с участием политических партий). Из партийных фракций в нем были представлены: кадеты и «цензовики» – 25 человек, энесы и эсеры – 15 человек, левые эсеры и коммунисты – 21 человек и свыше ста «беспартийных» крестьян.

Владивостокское Собрание сразу же стало «примером для подражания» многим сторонникам «демократизации режима» в Забайкалье. По оценке бывшего управляющего отделом финансов Областного Правительства Урала, кадета Л. А. Кроля, в борьбе за национальные интересы России, против чрезмерно агрессивных намерений Японии, во Владивостокской Земской Управе смогли объединиться большевики и «цензовики». «Приморье становилось на демократический путь. Ставилась задача создать на Дальнем Востоке демократический буфер. Созывалось народное представительство – «Народное Собрание» – с обширными правами. Учитывалось, что при существовавших настроениях буржуазия имеет мало шансов на представительство, избираемое в городах по пропорциональной системе. Поэтому 10 депутатских мест предоставили выборным от торгово-промышленной палаты, уравновесив их 10 депутатами от профсоюзов. Приморье становилось на путь парламентаризма, с ответственным перед парламентом кабинетом»[965]. В это же время, 6 апреля 1920 г., на Учредительном съезде трудового населения Прибайкалья было провозглашено образование Дальневосточной Республики со столицей в Верхнеудинске.

Первоначально Семенов заявил о категорическом неприятии приморской «демократии». 24 мая 1920 г. им был опубликован приказ (№ 385-2), гласивший: «Образовавшееся во Владивостоке 30 января сего года т. н. Временное Правительство на Дальнем Востоке (Областная Земская Управа) захватило власть путем насилия и существовало до 4 апреля сего года совместно с представителями Советской России (имелись в виду большевики в составе правительства, которые тем не менее остались в правительстве и после выступления японских войск 4–5 апреля и даже усилили свои позиции во власти. – В.Ц.)». Далее шло перечисление обвинений владивостокского правительства в распродаже «принадлежащего Русскому народу имущества», «заключении концессионных договоров с иностранцами на эксплуатацию рыбных, горных и лесных богатств края» и «даже в территориальных уступках».

Провозглашая себя «законным преемником власти Верховного Правителя в пределах Восточной Окраины», «ответствуя за управляемый мною край перед всем народом России», Семенов объявлял «так называемое Временное правительство на Дальнем Востоке несуществующим, а «все сделки, заключенные т. н. Временным правительством на продажу Государственного имущества иностранцам, все договоры на горные, лесные и другие концессии, аренды и прочие акты, имеющие монопольный характер, и тем более заключающие в себе территориальные уступки, – недействительными». Семенов подчеркивал необходимость установления единой власти на всем Дальнем Востоке, но с центром не во Владивостоке или, тем более, в Верхнеудинске, а только в Чите. При этом следовало добиться передачи всей власти представителям Главкома и областное земство подчинить администрации. Приказ заканчивался указанием: «Для проведения принципа представительства законной власти на местах мною будет назначен Главный Начальник Края: Приморской, Сахалинской и Камчатской областей, а Приморской Областной Земской Управе, как учреждению, долженствующему стоять вне политики, предлагаю – для пользы общего дела и представительствуемого ею местного населения обратиться к исполнению своих прямых обязанностей». Официозные издания поспешили огласить, что «русский народ естественно подойдет к тому, что Д.В. окраина будет возглавлена великим народным вождем Атаманом Семеновым. Гастролирующее во Владивостоке Правительство не имеет под собой почвы и совершенно не связано никакими нитями с народом. Внезапно выросшее, оно так же внезапно погибнет»[966].

Однако распространить свою власть на Приморье Семенову не удалось. Напротив, ему приходилось считаться с забайкальской «демократической общественностью», не склонной к конфронтации с другими дальневосточными областями и требовавшей усиления роли представительных структур, а эволюция политического курса белого Забайкалья шла в сторону увеличения влияния и полномочий таковых.

Существенно ухудшило положение решение японских войск эвакуироваться из Забайкалья. Союзническая военная помощь, определенная в соответствии с соглашениями о поддержке Чехословацкого корпуса и т. н. Железнодорожным соглашением, фактически теряла свое изначальное предназначение. 7 февраля 1920 г., в день расстрела Колчака и Пепеляева, между Реввоенсоветом 5-й Красной армии и представителями чешского командования в с. Куйтун было заключено соглашение, согласно которому из России беспрепятственно эвакуировались все подразделения Чехословацкого корпуса, а также воинские части Румынии и Югославии. Месяцем ранее, 5 января 1920 г., генерал Грэвс получил предписание эвакуировать из России все американские войска (не позднее 1 апреля 1920 г.).

В ноте от 10 января 1920 г. уточнялось, что пребывание воинских частей САСШ диктовалось необходимостью «помощи чехословацким войскам» и «укреплением всяких стремлений к самоуправлению, в защите которых сами русские пожелали принять общесоюзническую помощь». Если первая задача считалась полностью выполненной, то в отношении «второй цели» повторялись, по существу, те же претензии к белой власти, которые высказывались еще в чешском «меморандуме» в ноябре 1919 г.: «Правительство САСШ… склонно думать, что дальнейшая военная помощь русским в борьбе за самоуправление в их теперешнем положении может создать еще большие осложнения и дать результаты, совершенно противоположные и препятствующие желаемому оздоровлению». В этих условиях полная эвакуация не только «иностранных военных сил», но и «железнодорожных экспертов» представлялась неизбежной.

Иным было положение с японским контингентом. Начальник 5-й дивизии генерал Судзуки и начальник японской военной миссии в Чите полковник Куросава отрицали возможность ухода японских войск из Забайкалья. В сообщении от 30 марта 1920 г. Дипломатический совет в Токио заявил об «эвакуации чехов», тогда как «японские силы» хотя и «сократят зону охраны», будут «охранять порядок в Сибири и следить за деятельностью большевиков». Это объяснялось отсутствием условий «мира и порядка». 31 марта Токио официально разъяснил свою особую позицию «по вопросу о сибирской политике». В специальном сообщении и декларации в адрес Приморской Областной земской управы отмечалось, что «благодаря своему различному от других держав географическому положению по отношению к Сибири Япония не может не занять особой позиции в вопросах, касающихся этой страны…; политическое положение в Сибири непосредственно влияет на Маньчжурию и Корею…; существующие сейчас в Сибири условия таковы, что они лишают большое число проживающих там подданных нашей Империи возможности заниматься мирным трудом, не будучи уверены в безопасности их жизни и имущества. Ввиду этих обстоятельств Императорское правительство не признает возможности отозвать в настоящее время свои экспедиционные силы». Тем не менее заявлялось, что «пребывание» японских войск «не имеет никакого политического замысла по отношению к России», поэтому «когда политическая обстановка в крае настолько урегулируется, что нечего будет опасаться за мир и спокойствие в Корее и Маньчжурии, жизнь и имущество наших подданных будут вполне обеспечены, а также будет восстановлена достаточная провозоспособность путей сообщения, то после окончания эвакуации чехословацких воинских частей наши войска возможно скорее будут эвакуированы из Сибири».

Исходя из этого тезиса, Япония продолжала военное участие в дальневосточных делах. После т. н. Николаевского инцидента, во время которого (12–15 марта 1920 г.) партизанским отрядом анархиста Я. И. Тряпицына (командующего Охотским фронтом) был полностью уничтожен японский гарнизон г. Николаевска-на-Амуре, а также чины японского консульства, гражданские чиновники, коммерсанты и их семьи (около 700 человек), Императорское правительство санкционировало безусловное применение вооруженной силы против «русских вооруженных групп» (под данным термином следовало понимать бойцов революционного войска Приморской областной земской управы и участников партизанских отрядов). 5 апреля 1920 г., под предлогом «нападений» на японские патрули и военные объекты, многочисленных обстрелов японских солдат и офицеров и «мирного населения» генерал Оой потребовал провести разоружение виновных как обязательное условие начала «переговоров с русскими властями».

Комиссия от Приморского земства, не отрицая действий партизан и революционных войск, в свою очередь обвиняла японское командование в провокации, подчеркнув, что обстрелы были инициированы самими японцами («японские войска… одновременно были и нападающими и обороняющимися») с целью проявить свои действия как «завоевателей в завоеванной и оккупированной стране». Подтверждением стала открытая оккупация японцами Северного Сахалина, проведенная в апреле 1920 г., и не предусматривавшая никакого взаимодействия с русской администрацией или создания органов управления на коалиционной основе, с участием русских и японских военных и гражданских чинов. Ее мотивы были «аргументированы» главой японской делегации на Вашингтонской конференции 1921 г. бароном Сидехарой: «Оккупация некоторых пунктов в русской Сахалинской области носит совершенно иной характер как по существу, так и по происхождению, чем присутствие войск в Приморской области. История знает мало случаев, подобных происшедшему в 1920 г. в Николаевске, где более семисот японцев… были подвергнуты жестоким пыткам и убиты. Ни один уважающий себя народ не мог бы оставить без ответа столь явную провокацию. Японское правительство не могло также не считаться с взрывом народного негодования в Японии в связи с этим инцидентом… Япония была поставлена перед необходимостью занять в виде репрессивной меры некоторые пункты в Сахалинской области, в которой произошли вышеуказанные насилия, впредь до установления в России ответственной власти, с которой Япония имела бы возможность вступить в переговоры о должном удовлетворении».

Недвусмысленно отмечалась и готовность поддержки в будущем российского правительства: «С глубокой благодарностью Япония вспоминает блестящую роль, сыгранную Россией в интересах цивилизации во время первой стадии Великой войны. Японский народ уже неоднократно проявлял и будет впредь проявлять всякое дружеское участие к усилиям русских патриотов, стремящихся к единству и восстановлению своей Родины. Военная оккупация русской Сахалинской области есть лишь временная мера и, естественно, будет немедленно отменена, как только станет возможным удовлетворительное разрешение вопроса по соглашению с прочным Российским правительством».

Эти же позиции озвучил командующий экспедиционным отрядом полковник Томань, ссылавшийся не только на «николаевский инцидент», но и на необходимость урегулирования общеполитической обстановки в крае: «Японское правительство оставило войска в Сибири для защиты своих подданных и, вместе с тем, чтобы помочь русскому здравомыслящему народу поддержать порядок и дать возможность спокойно заниматься мирным трудом». Согласно «Декларации об оккупации» японского правительства (от 3 июля 1920 г.), распоряжение командующего экспедиционными войсками в Сахалинской области генерал-лейтенанта С. Козимы (от 25 и 26 августа 1920 г.), на Северном Сахалине «упразднялась администрация русских властей» и «административное деление», существовавшее прежде – тем самым, установленная Портсмутским мирным договором 1905 г. граница по о. Сахалин упразднялась. Поскольку на Сахалине «не признавались никакие русские власти», то с конца августа было сформировано особое Военно-административное управление во главе с К. Цуно. Рыбные промыслы в Сахалинской области объявлялись «находящимися в ведении японского командования», русским судам запрещался выход в море. Российское законодательство отменялось, и вводились нормы уголовной и административной ответственности по законодательству Японии (31 октября 1920 г., например, генералом Козимой была объявлена амнистия «ввиду высокоторжественного дня рождения Его Императорского Величества Императора Японии»).

Спустя год после фактического начала оккупации (21 марта 1921 г.), в специальном «Обращении к населению» повторялись все те же «обоснования» оккупации: «Японские войска будут занимать важные пункты в Сахалинской области до тех пор, пока в России не будет образовано законное правительство и не будет удовлетворительно разрешен вопрос о варварском избиении японцев в Николаевске». И несмотря на то, что весной 1921 г. с разрешения военного командования на Северном Сахалине вводилось «гражданское управление для водворения спокойствия и порядка», становилось очевидным, что бывшая российская территория рассматривается официальным Токио в качестве части суверенной Японии. Только после заключения 20 января 1925 г. Конвенции об основных принципах взаимоотношений между СССР и Японией было принято решение о полном выводе японских войск с Северного Сахалина к 15 мая 1925 г. и восстановлении границы по условиям Портсмутского мира[967].

Тогда как оккупация Северного Сахалина отвечала намерениям «территориального расширения» Японской Империи, давала ей заметный экономический эффект (эксплуатация рыбных промыслов и камменоугольных копей) и не требовала значительных финансовых и экономических затрат, продолжение военно-политического участия Японии в Забайкалье в 1920 г. не представлялось оправданным. Под давлением внешнеполитических обстоятельств и растущих военных расходов Япония была вынуждена пойти на вывод войск из региона. Однако военные действия с участием японских войск еще продолжались в течение апреля – мая, когда ими совместно с частями Дальневосточной армии были отбиты наступления войск Народно-революционной армии ДВР и красных партизан на Читу во время 1-й (10–13 апреля) и 2-й (25 апреля – 5 мая 1920 г.) Читинских операций. Только благодаря поддержке японцев белые войска в Забайкалье могли действовать достаточно активно.

По воспоминаниям участников весенних боев под Читой, «Белое движение пришло в Забайкалье уже выдохшимся, и идея была побеждена. Оставалась масса людей, которые не хотели примириться с коммунизмом. Искусственным образом, при помощи японцев мы смогли продержаться в Забайкалье, перед тем как рассыпаться по всему свету, почти год. Ушли японцы, и наступил конец… Надо сказать, что японцы относились к нам весьма покровительственно, и потому мы инстинктивно тянулись за ними. Они очень неохотно, под давлением требований международной политики, главным образом сильного влияния со стороны САСШ очищали нашу Восточную Окраину»[968].

Однако обстоятельства оказались сильнее, и с 24 мая по 15 июня 1920 г. начались предварительные переговоры между Японией и ДВР. 17 июля 1920 г. японское командование подписало с представителями Дальневосточной Республики т. н. Гонготское соглашение о прекращении военных действий, введении нейтральной полосы между войсками Японии и ДВР (от Владивостока до Хабаровска и Сучана) и о выводе (с 25 июля 1920 г.) японских войск из Читы и Сретенска. В подписанном протоколе по политическим вопросам высказывалось намерение создать демократическое «буферное государство» с единым правительством, которое следовало сформировать на конференции с участием представителей всех областей края. При этом гарантировалось, что «буферное государство не положит коммунизм в основу своей социальной системы». Очевидно, то «законное русское правительство», о котором заявлялось в японских сообщениях в марте – апреле 1920 г., было наконец образовано.

Показательно, что генерал Оой заявлял, что «при обсуждении вопросов образования на русской территории Дальнего Востока буферной полосы, он не может не считаться с правительством Семенова». В это же время командование Дальневосточной армии разработало план самостоятельной (без участия японцев) операции по разгрому наступавших на Читу частей Народно-революционной армии и красных партизан. Отнюдь не видя перспектив в создании единого «буферного» государства, командованием Дальневосточной армии было решено за счет существенного сужения фронта нанести сильные удары по флангам наступавших по линиям Забайкальской железной дороги и КВЖД революционных войск и партизан. Операция завершилась успешно, что повлияло на ход переговоров[969].

Так или иначе заключение соглашения Японии с ДВР и готовность признать Республику «де-юре» ставило существование белой государственности в Забайкалье под прямую угрозу. Просьбы Главкома и обращения Краевого Собрания о приостановке эвакуации японских войск были проигнорированы. 11 июля Семенов обратился к наследнику японского Императора с просьбой об отсрочке эвакуации на четыре месяца для того, чтобы «развить военный и политический успех момента». Но в ответном сообщении (3 августа) военного министерства Японии было заявлено, что эвакуация войск и всех японских подданных неизбежна, положение самого Семенова «с каждым днем слабеет», поэтому продолжение военных действий теряет смысл. В сложившейся ситуации Главкому в Забайкалье оставались, по существу, две альтернативы: попытка опоры на собственные силы при сохранении Краевого Собрания и поддержки со стороны антибольшевистской общественности, или начало переговоров с ДВР, признание военного поражения и подготовка к отступлению в Маньчжурию или Монголию. Анализ происходивших в июле – августе 1920 г. событий показывал, что Главком стремился одинаково использовать обе альтернативы. В первом направлении были предприняты меры по реформированию системы управления, приданию законодательных полномочий Краевому Собранию и реорганизации правительства. Главкомом предпринимались также попытки вступить в переговоры с Приморьем и ДВР. Когда в начале июля Приморское правительство заявило о созыве конференции дальневосточных государственных образований во Владивостоке, туда 28 июля прибыла весьма представительная делегация из Читы (в составе С. А. Таскина, А. Г. Василевского, Г. И. Перфильева и бурятского деятеля Джамбалова). Однако эти переговоры остались без результата.

29 июля из Владивостока в Верхнеудинск с проездом через Читу выехала особая «Делегация Народного Собрания по объединению Дальнего Востока» в составе 7 депутатов (2 большевиков, 2 «цензовиков», 2 крестьян и 1 социал-демократа). Наказ для нее предусматривал: «Добиться прекращения на Дальнем Востоке гражданской войны; договориться, ввиду повелительно диктуемых международным положением требований, об условиях образования единой Дальневосточной республики, тесно связанной со всей Россией; обусловить, что такая Республика должна быть демократической и иметь своей главной задачей развитие производительных сил края на основах буржуазного капиталистического строя»[970]. Двусторонние переговоры с ДВР завершились подписанием 19 августа 1920 г. соглашения, в соответствии с которым «Семенов и его правительство не признавались за сторону при решении вопроса о власти русского Дальнего Востока и не допускались к участию в деле создания власти ни от себя, ни от населения» («цензовые» делегаты С. П. Руднев, бывший юрисконсульт Министерства юстиции Российского правительства и И. И. Еремееев, член владивостокской торгово-промышленной палаты, опротестовывали подобное решение).

После этого «делегация», возвращаясь из столицы ДВР, 24 августа на станции Хадабулак подписала соглашение с Семеновым (против чего были делегаты-большевики И. Г. Кушнарев и Б. А. Похвалинский). В соответствии с этим соглашением предполагалось объединение Забайкалья и Приморья под властью реорганизованного Приморского правительства. Намечалось проведение выборов депутатов от Забайкалья и бурят в Народное Собрание во Владивостоке, но уже по «четыреххвостке», а не по избирательному закону Главкома. Семенов должен был сложить с себя власть Правителя Российской Восточной Окраины и сохранить лишь должность Главкома и Походного атамана. С другой стороны, исполнительная власть во Владивостоке (Совет управляющих ведомствами) должна была формироваться уже на основе коалиции с «цензовыми элементами», причем предполагалось, что премьером станет, конечно, не большевик.

В течение августа делегаты читинского Собрания по собственной инициативе вели переговоры с командирами партизанских отрядов в Восточном Забайкалье. Командиров убеждали в слабости власти Семенова и в готовности Собрания взять в свои руки «полноту власти». В этих условиях, под предлогом усиления «коммунистического влияния» в читинском «парламенте», 21 августа Семенов принял решение о перерыве в работе Собрания и о возобновлении сессии только с 1 октября 1920 г. Одновременно Главком назначил генерал-лейтенанта А. В. Сыробоярского, считавшегося убежденным монархистом, на должность вр.и.о. начальника военного и морского управления. А вместо ушедшего в отставку генерала Лохвицкого, крайне недовольного слабостью политических позиций Главкома, его «заигрываниями с демократами» и, особенно, его попустительством по отношению к правонарушениям «семеновцев» (чинов Азиатской дивизии Унгерна), командующим армией (с 22 августа 1920 г.) стал генерал-лейтенант Г. А. Вержбицкий, получивший указание укрепить дисциплину и устранить бессистемность в организации отдельных частей и крупных войсковых соединений. И хотя Вержбицкий, в отличие от Лохвицкого, был готов к компромиссам с Краевым Собранием, становилось очевидным, что вооруженное сопротивление войскам ДВР будет продолжаться несмотря на соглашение с Владивостоком[971].

Но положение на фронте не улучшалось, а политический кризис в Забайкалье был налицо. Главком Семенов, принимая условия Хадабулакского соглашения, решился подписать акт, окончательно ликвидировавший его диктаторские полномочия. Вся полнота гражданской власти в крае передавалась им Народному Собранию, он же сохранял за собой верховное командование войсками и полномочия Походного атамана. Свои приказы Семенов отдавал теперь от имени «Главнокомандующего вооруженными силами» (без территориальной конкретизации) и «Походного атамана казачьих войск Дальнего Востока».

Созванный в Чите 30 августа 1920 г. Чрезвычайный съезд представителей дальневосточных казачьих войск подтвердил доверие Семенову и просил «принять самые энергичные меры к скорейшей ликвидации отдельных правительств Востока и всех антигосударственных сил». Несмотря на то, что в распоряжении «походного атамана» находилось специальное управление из мобилизационного, инспекторского, хозяйственного и инородческого отделений, «Конституция 24 июля», возрождавшая традиции «третьеиюньской монархии», просуществовала ровно месяц[972]. Подписанию акта о передаче гражданской власти Собранию сопутствовал особый манифест-обращение «К русским людям Забайкалья и войскам», написанный В. С. Завойко (бывшим адъютантом генерала Корнилова) 25 августа 1920 г. (в Харбине Завойко возглавлял отделение созданной в САСШ Лиги свободы и прав человека). В нем весьма красноречиво говорилось о подписанном соглашении и о подготовке объединения с Приморьем, недвусмысленно заявлялось о необходимости прекращения гражданской войны: «Довольно нам быть безвольной болванкой в руках тех или иных интервентов. Довольно быть безмозглыми дураками на пользу и радость всех нас окружающих… Вы – крестьяне, казаки, буряты и граждане городов! Вы – действительные хозяева Земли Русской и ее далекой окраины – Дальнего Востока. Не следует учить вас ни слева, ни справа никому, ни большевикам, ни монархистам и слугам бывшего царского режима, как вам жить надлежит. Вы сами знаете, как вам жить следует, и как жить вы хотите. Преступно, пользуясь вашим долготерпением, забитостью и невежеством – наследием павшего режима – навязывать вам те или иные формы государственного устройства и жизни. Преступно и подло делать это как со стороны большевиков, так и со стороны обломков старого строя… Вперед – под сень власти и мощи полноправного Русского Народа!».

Этот «Манифест» кроме Семенова подписали генералы Вержбицкий и Сыробоярский. В приказе войскам Главком отмечал, что соглашением о «слиянии в единое целое Приморской и Забайкальской областей… заложен первый камень фундамента строящейся российской государственности на Дальнем Востоке». Вообще идеи новой «государственности» оказались тесно связаны с идеями «федерализации» России, разделения на «штаты» (по аналогии с САСШ), которые разделял Завойко.

С другой стороны, по сведениям участника партизанского движения на Дальнем Востоке П. С. Парфенова (Алтайского), Семенов (как и Врангель летом 1920 г. в Крыму) пытался наладить сотрудничество с командирами партизанских отрядов Якимовым, Серышевым и Шиловым, обещая им должности командиров корпусов и чины генерал-майоров, если они присоединятся к его войскам для совместной борьбы с большевиками. Во время допроса арестованный в Дайрене и вывезенный в СССР Семенов (5 сентября 1945 г.) отмечал, что одновременно с «Хадабулакским актом» им велись «переговоры с советским правительством» через посредство вышеназванного Завойко.

Японские войска и тыловая администрация, отступая из Забайкалья, не исключали возможности одновременного вывода в Маньчжурию русских войск и беженцев. Однако Семенов, очевидно, рассчитывал на перспективы продолжения военных действий. К осени 1920 г. после успешно проведенных операций против красных партизан были заняты Нерчинск, Сретенск, Нерчинский Завод. Основной коммуникационной линией, вдоль которой располагались части трех корпусов Дальневосточной армии, стала линия Транссибирской магистрали и КВЖД от Читы до Даурии. На ней располагались крупные города и железнодорожные станции Забайкалья. Однако сил для того, чтобы не только прикрыть пути отхода в Маньчжурию, но и попытаться перейти в контрнаступление, у Белой армии уже не было. Всего 25 тысяч бойцов на более чем 400-верстный участок фронта с трудом сдерживали фронтальные и фланговые удары, наносившиеся силами армии ДВР и красных партизан[973].

Готовность к продолжению вооруженной борьбы была характерна для «каппелевцев». По оценке генерала Петрова «хадабулакский акт» и обращение к населению («пьяный манифест», по мнению «каппелевцев». – В.Ц.) у многих вызвали недоумение и способствовали только дальнейшему расколу в войсках. Генерал Лохвицкий, из Харбина, заявил, что этим актом Атаман Семенов уничтожает силу указа Верховного Правителя от 4 января, и потому он с армией отказывается дальше признавать Атамана как Главнокомандующего… В армии начинаются еще большие недоразумения».

Выражая настроения «каппелевцев», генерал Петров считал, что поступок атамана в определенной степени объясняется сугубо политическими «расчетами», хотя и не оправдывает его. «Атаман, созывая Народное Собрание, совершенно не склонен был выпускать из своих рук ни Армию, ни золотой запас; он предполагал «возглавлять». На этом начались первые и серьезные разногласия. Правительство, учитывая отсутствие в своих руках реальной силы, решило пойти на компромиссы с тем, чтобы постепенно завоевать намеченные позиции; оно понимало, что в нем нуждаются для успокоения Забайкалья.

Таким образом, работа Народного Собрания и выделенного из него Правительства началась в атмосфере недоверия к Атаману. С другой стороны, и Атаман Семенов и Командование Армии не могли довериться вполне Народному Собранию и отдать в его распоряжение силы и финансы, чтобы не повторить событий, бывших зимой в Иркутске. Создалась почва, весьма благоприятная для политиканства.

Армия в лице временно Командующего армией генерала Вержбицкого и командиров корпусов отказалась по призыву генерала Лохвицкого после Хадабулакского соглашения порвать открыто с Атаманом и заявила о своем единстве перед лицом общей опасности, но, конечно, едина не была – это было тактическим шагом, не более. Хадабулакский акт уронил престиж Атамана даже у Забайкальцев и потому Командование армией, заявив о единении, всячески старается забрать все в свои руки. Атаман, не имея поддержки ни в Командовании, ни в Армии, всеми силами старается сойтись с Армией и идет навстречу ей во всем. Командующий армией генерал Вержбицкий и командиры каппелевских корпусов становятся господами положения и добиваются различных мер по обеспечению армии на случай ухода из Забайкалья. Внешне получается как бы полное согласие, – на самом деле борьба за власть, за влияние в армии, наконец, за план действий – продолжается».

Несомненно, негативное впечатление от «хадабулакского акта», какими бы «соображениями» он ни прикрывался, сыграло свою роль и в дальнейшем, особенно во время острого конфликта между атаманом Семеновым и «каппелевцами» в Приморье летом 1921 г.

Принимая во внимание неблагоприятное военно-политическое положение, было принято решение об отводе тылов Дальневосточной армии и эвакуации части правительственных учреждений в Даурию и за р. Онон, к границе с Маньчжурией. Отход армии должен был завершиться к 20 августа, хотя сам Семенов еще не считал отступление от Читы окончательно решенным. 19 августа из города отступили подразделения 5-й японской дивизии. Но после того, как в течение нескольких дней в оставленный город не вошла ни одна воинская часть, 23 августа он был снова занят «каппелевцами»[974].

Примечательна характеристика белого Забайкалья, данная российским диппредставительством в Зарубежье в период лета – осени 1920 г. Его оценка сводилась к следующему: атаман Семенов осуществляет власть на Востоке России, но при этом должен координировать свои действия с генералом Врангелем, как фактическим преемником всероссийской власти; наиболее важная задача Семенова – не допустить ограничения российских интересов в Монголии и в северо-западной Маньчжурии. Некоторое непонимание вызывали и переговоры с представителями ДВР. Однако в этом не содержалось серьезных противоречий. Российский посол в Токио В. Н. Крупенский телеграфировал Гирсу (8 октября 1920 г.) о специфике ситуации, в которой происходило «признание Семеновым генерала Врангеля». По его оценке, переговоры, которые велись с делегацией ДВР, выглядели как «простой маневр, имевший целью облегчить ему вывести армию из опасного растянутого положения и сосредоточить ее между Маньчжурией и Читой, что теперь выполнено». Будучи осведомленным о японских планах в отношении Дальневосточного региона, Крупенский отмечал, что «отношение к Семенову японцев стало отрицательным, так как они теперь явно поддерживают владивостокское правительство и стремятся к объединению его с верхнеудинским с целью образования буферного государства». Еще в 1918–1919 гг. российский посол выражал необходимость развития сотрудничества Омска с САСШ, вопреки японским интересам на Дальнем Востоке.

Другой проблемой, отмеченной Крупенским, являлось недовольство «каппелевцев» политикой Семенова: «Генералы Лохвицкий и Дитерихс, само собой разумеется, настроены против атамана»[975]. Специфика интриги «каппелевцев» состояла еще и в том, что один из ее инициаторов, генерал Лохвицкий, проживая в Харбине, представлялся в качестве «назначенного Врангелем командующего Русскими войсками». Военный представитель при Врангеле, майор Такахаси предупреждал, что такое «раздвоение военной власти на Дальнем Востоке неизбежно отразится пагубно на нашем деле». 23 октября 1920 г. из Харбина в посольство в Пекине и далее, по каналам дипломатической почты, было отправлено заявление-обращение к Врангелю, подписанное генералами Хорватом и Дитерихсом, а также «представителем командарма» генералом Лохвицким и председателем Восточного государственного объединения С. В. Востротиным (бывшим Представителем Верховного Уполномоченного на Дальнем Востоке в высших государственных установлениях), выражавшим интересы «несоциалистической общественности». Обращение исходило из тезиса, что «после падения правительства Колчака на Дальнем Востоке единой власти нет. Пять областей края (Приморская, Амурская, Камчатская, западное и юго-восточное Забайкалье. – В.Ц.) различны в своей политической власти».

В отношении власти Семенова отмечалось, что он, «согласно акта Колчака от 4 января, принял от него полноту гражданской и военной власти на Дальневосточной окраине, впредь до распоряжений генерала Деникина, ныне – преемственно – Ваших (т. е. Врангеля. – В.Ц.)». Вместо того чтобы, как считали подписавшие обращение, полностью координировать свои действия с белым Югом (фактическим центром всероссийского Белого движения), атаман начал переговоры с «социалистами-коммунистами и передал гражданскую власть Читинскому Областному Народному собранию с преобладающим социалистическим составом, чем внес смущение в ряды армии и, в связи с его прошлой незакономерной деятельностью, вызвал недоверие к себе антибольшевистских группировок и отрицательное отношение многих представителей союзных стран».

Реальной силой для «борьбы с большевиками» могла бы стать армия (около 20 тысяч человек), отступившая в Забайкалье, проживавшие в полосе отчуждения КВЖД солдаты и офицеры, которых можно было «свести в войсковые части», «крестьяне и казаки края», хотя и отличавшиеся «небольшевистским настроением», но «восстановленные против власти системой управления в минувшие годы Семенова, Калмыкова, Розанова и их сподвижников». «Во всех областях, – отмечалось в обращении к Врангелю, – несоциалистические цензовые элементы весьма значительны, но не сплоченные и, в связи с отсутствием объединяющего центра, желают единовластия, основанного на провозглашенных вами принципах (программе врангелевского правительства. – В.Ц.)». Это означало политический курс, основанный на взаимодействии «твердой власти» и «населения». По оценке «каппелевского» генералитета, Дальневосточная армия, не доверяя Семенову, стремилась «быть частью армии» генерала Врангеля (за исключением «незначительных и ненадежных воинских частей, главным образом, бурят и монголов», верных атаману). В организационном отношении признание власти Врангеля существенно укрепляло бы Белое движение на Дальнем Востоке. «Для объединения действий всех элементов, признающих Вас главой общегосударственной власти, необходимо присутствие на Дальнем Востоке вашего представителя, который… являлся бы проводником объявленных Вами государственных начал и центром группирующихся здесь вокруг Вашего имени элементов для выполнения Ваших предначертаний».

Однако добиться ожидаемого признания со стороны Врангеля «каппелевцам» не удалось. Не последнюю роль сыграла в этом позиция Крупенского. Российский посол сообщал (26 октября 1920 г.), что телеграмма Хорвата, Дитерихса, Лохвицкого и Востротина, «верно характеризуя отдельные областные правительства…, дает неправильное освещение положения, занятого Семеновым и Забайкальской (так в тексте. – В.Ц.) армией». 29 октября с аналогичной «поддержкой» Семенова выступил Совет Русского Комитета в Японии. В Европу, в качестве официального представителя атамана, отправился полковник Э. Г. Фрейберг (в 1921 г. он принимал деятельное участие в работе Рейхенгалльского монархического съезда).

В результате Главком Русской армии поддержал Семенова (подробнее об этом см. в разделе «Правитель Юга России и Правительство Юга России (август – октябрь 1920 г.). Специфика взаимоотношений с южнорусским казачеством и «государственными образованиями» (Украина, Северный Кавказ, Дальний Восток). Всероссийское признание: ожидания и реальность»). Можно считать, что признание Семенова руководителем Белого движения в Забайкалье со стороны белого Крыма (фактически утверждавшегося осенью 1920 г. в качестве нового всероссийского центра) как бы ставило атамана выше местных политических процессов, существенно поднимало его «статус» не только в отношении недовольных им «каппелевцев», но и применительно к участникам переговоров по ДВР. С учетом принятия политического курса Врангеля («левая политика правыми руками») «демократизация» белого Забайкалья не выглядела бы неприемлемой для представителей Верхнеудинска и Владивостока[976].

Но несмотря на признание полномочий атамана белым Югом, в сентябре – октябре 1920 г. политическая жизнь Забайкалья фактически шла уже без контроля со стороны Семенова. Единственным способом возвращения им своих диктаторских полномочий было бы объявление области на военном положении, с одновременным роспуском Собрания. Но Семенов на это не пошел. Вместо Краевого Собрания, работать в котором отказались представители профсоюзов, было создано Временное Восточно-Забайкальское Народное Собрание, начавшее работу 12 сентября. Его председателем был избран энес К. С. Шрейбер, а в состав вошли три представителя земства, два представителя казачьего управления, один бурят, один – от городского управления, двое – от торгово-промышленников, четверо железнодорожников, один представитель профсоюзов и четверо представителей партийных комитетов: кадетов, энесов, эсеров и социал-демократов (меньшевиков). Был реорганизован Совет управляющих ведомствами, во главе которого стал кадет А. А. Виноградов. Продолжались поиски коалиционного соглашения, которое предполагалось провести на конференции по объединению областей Дальнего Востока.

Тем не менее Собрание фактически стало центром оппозиции Семенову. В октябре 1920 г., на встрече с главой ДВР А. М. Краснощековым, делегатам читинского Собрания было заявлено, что единственным условием объединения следует считать «низложение» атамана Семенова и полную демобилизацию Дальневосточной армии. Читинскому Собранию предлагалось объединиться с Народно-революционным комитетом Восточного Забайкалья. Хотя эти требования отклонили, дни Народного Собрания были сочтены. В октябре – начале ноября начались последние бои войск Семенова с наступавшими на Читу под видом партизанских отрядов подразделениями армии ДВР. 21 октября в бывшем читинском официозе «Казачье эхо» было опубликовано сообщение от Народного Собрания: «Мы должны идти до конца по объединению с армией на демократической линии… Наша линия – средняя демократическая линия – наиболее соответствует демократическому облику армии»[977].

Собрание заявляло, что ничего общего с атаманом Семеновым не имеет, но готово вести переговоры с генералом Вержбицким. В тот же день, опасаясь ареста, Семенов на аэроплане вылетел из Читы на пограничную станцию Даурия. 25 октября в Читу переехало правительство ДВР. 26–28 октября 1920 г. в ходе совместных заседаний Временного Восточно-Забайкальского Собрания и военно-революционного комитета г. Нерчинска было принято решение о слиянии власти. 3 ноября Народное Собрание самораспустилось, а 21 ноября 1920 г. части народно-революционной армии ДВР заняли Даурию.

Создание Краевого Народного Собрания и проведение на его основе политики «коалиций с общественностью» для поддержки Белого дела, могло быть оправдано (что подтвердил позднее опыт белого Приморья) только при наличии достаточно сильных позиций «несоциалистических» общественных и партийно-политических структур. В Забайкалье 1920 г. они оказались недостаточно организованы и ослаблены внутренними конфликтами (противостояние сторонников «каппелевцев» и «семеновцев»). В результате вектор политической активности летом – осенью 1920 г. довольно быстро сместился «влево» и привел к созданию органов власти и политических структур, принципиально отказавшихся от важнейшего для Белого движения лозунга – продолжения «борьбы с большевизмом».

После этого, в ноябре 1920 г., Семенов уже стремился отказаться от своих прежних заявлений и объяснял свои «уступки демократии» как временные и вынужденные. В приказе войскам Главком подчеркивал: «Стремясь к примирению враждующих, но в действительности национально настроенных групп русского населения… я в то же время ни одной минуты не думал о прекращении борьбы с коммунизмом, которую ведет сейчас весь народ России. Мир с большевиками был бы хуже самой ужасной гражданской войны, ибо он равносилен полной гибели нашего края… Три года я боролся с большевизмом, буду и впредь бороться с ним до конца». Бывший Главком отнюдь не оказался в полной политической изоляции. В Харбине организовалось Русское Национально-экономическое объединение во главе с бывшим председателем Временного Областного правительства Урала, кадетом П. В. Ивановым, деятелями Крестьянского Союза Балакшиным и Улитиным. К концу 1920 г. Семенов переехал в Порт-Артур, откуда стал готовиться к возможному «восстановлению» своей власти на Дальнем Востоке[978].

Понимая, по собственному признанию Семенова, что при сложившихся военно-политических условиях Забайкалье как центр Белого движения «обречено» («фактическая обстановка после падения Омска и разгрома Сибирской армии, как внешняя, лишившая… возможности иметь необходимое для борьбы снаряжение, так и внутренняя, не оставляла никаких шансов в отношении возможности продолжения борьбы в Забайкалье»), в январе 1921 г. он разработал новый план стратегических действий на Дальнем Востоке, ставший развитием его же октябрьского, 1919 г., проекта. Однако теперь план получил более детальное стратегическое и военно-политическое обоснование благодаря участию в его разработке начальника штаба Семенова, генштабиста, генерал-лейтенанта Г. И. Клерже.

Осенью 1919 г. Клерже осуществлял работу по политическому контролю, возглавляя Осведомительный отдел Верховного Правителя России (Осведверх), был причастен к идее организации партизанских отрядов в тылу наступающих войск РККА. Озаглавленный довольно претенциозно, этот «План мировой борьбы с большевизмом» проект предполагал «образование единой международной организации для борьбы с большевизмом – Белого Интернационала – в противовес Красному». План предполагал наличие «железной спайки, единой армии, единой международной организации…, единой воли», управляющей на всех фронтах борьбы и во всех пунктах пропаганды» у большевиков и «совершенно самостоятельной», проникнутой «провинциальными интересами» деятельности командования белых армий. Семенов не верил в какую-либо эволюцию советской власти, большевистского режима. Поэтому продолжение борьбы, по его убеждению, становилось неизбежным: «Русские армии, спасенные от гибели, должны быть устроены за границей, вооружены, подготовлены к новой борьбе под единым русским командованием». «Политическая работа» должна была проводиться как «в русских заграничных кругах», так и «в бывших областях России, образовавших самостоятельные государства», и «в самой России с целью сгруппировки реальной силы, направленной против советской власти». Эффективности «новой борьбы» должна способствовать также «агентурно-разведочная работа в России и за границей».

Но главное – создание «Русского Центра», «представляющего собой новую сильную политическую партию, имеющую план будущего устройства России и договаривающуюся, исходя из оснований этого плана, о будущих международных отношениях». Накануне предполагаемой «операции» следовало иметь уже разработанную «политическую часть операции». Нужно будет учесть ошибки периода 1919–1920 гг. в отношении ведения пропаганды, создания представительных органов центрального и местного уровней: «Орган пропаганды и осведомления, с огромным запасом литературных материалов, должен быть развернут немедленно по вступлении на родную территорию. Выборы представительного органа от населения должны быть проведены в момент расцвета операции, в момент, так сказать, восторга народного, а не тогда, как это практиковалось до сих пор, когда власть рушится и к органической связи с населением прибегали, как к последнему средству спасения. Также должно быть поступлено с опубликованием законов, кои, по мнению власти, должны закрепить за ней симпатии населения. Власть должна быть революционной и должна идти впереди, угадывая справедливые потребности масс, а не откладывая все больные вопросы «до Учредительного Собрания».

План Семенова – Клерже во многом соответствовал распространенным среди Белого движения в России и в эмиграции в 1920 – начале 1921 г. настроениям и надеждам на сохранение единых вооруженных сил и создание общих военно-политических структур, способных при первой же возможности выступить «против большевизма» и объединить вокруг себя всех антибольшевиков, в том числе и из среды повстанческого движения[979].

Таким образом, к концу 1920 г. перед Семеновым и отступившими в Маньчжурию белыми войсками представлялась возможная перспектива продолжения борьбы, но никакой опоры для этого на территории бывшей Российской Империи уже не было. Тем не менее, Семенов и его ближайший соратник генерал-лейтенант барон Р. Ф. Унгерн предприняли попытку создания нового центра Белого движения, используя для этого территорию, ресурсы, а также основы политической и духовной жизни соседнего государства. Опыт создания военно-политической модели Белого движения на основе возрождения «Азиатской Империи» можно считать уникальным в истории гражданской войны. Этот вариант полностью вписывался в расчеты Семенова о возможном скоординированном выступлении всех антибольшевистских военных и политических сил. В подобную «схему» вписывались, в частности, планы активации антибольшевистских сил в Приморье в мае 1921 г. Стратегический план Семенова – Клерже стал реальностью завершающего этапа истории Белого дела в России.

История белого Забайкалья свидетельствует, что здесь, вопреки устоявшимся представлениям о Белом движении как об исключительно авторитарном по своей сути, впервые активно работали представительные структуры, созданные на основе широкой коалиции – от казачества до профсоюзов. Тем не менее создание Краевого Народного Собрания и его деятельность не принесли ожидаемой поддержки белым. Проведение на основе краевого «парламента» политики «коалиции с общественностью» оправдалось бы при наличии достаточно сильных «несоциалистических» общественных и партийно-политических структур, но они оказались неорганизованны, ослаблены внутренними конфликтами («каппелевцев» и «семеновцев», в частности). В итоге вектор политической активности Забайкалья летом – осенью 1920 г. неизбежно сместился «влево» и привел к поражению принципиальной идеи Белого движения – «борьбы с большевизмом».

Глава 2

Военно-политическое положение Белого движения на территории Монголии; попытки организации новых центров антибольшевистского сопротивления (1918–1921 гг.)

В историографии гражданской войны не последнее место занимают проблемы, связанные с попытками организации центра Белого движения в Монголии. Правда, нередко изучение исторических особенностей данной проблемы отличается повышенным вниманием к личности барона Романа Федоровича Унгерна фон Штернберга и его легендарной Азиатской дивизии, обретая даже некий мистический оттенок. Начальник дивизии Дальневосточной армии представляется воином, обладавшим особым даром повелевать, вершить судьбы людей и государств, возрождать из небытия давно ушедшие «Великие Империи». Пророческими оказались слова бывшего министра Временного Сибирского правительства И. И. Серебренникова: «О действиях барона Унгерна в его противобольшевицкой борьбе написано довольно много. Его имя, ушедшее теперь в историю, окутывается уже разными легендами, были перепутываются с небылицами, и трудно сейчас отсеивать одно от другого. Быть может, поэты будущих лет воспользуются этими легендами, как сюжетами для баллад о «белом бароне»[980].

Однако реальные действия Унгерна важно рассматривать в контексте конкретной политической ситуации, сложившейся на Дальнем Востоке в первой четверти ХХ века. Общий ход событий, а также многочисленные подробности «унгерниады» изложены в книге Л. Юзефовича «Самодержец пустыни» и в фундаментальных исследованиях Е. А. Белова. Очень большое прикладное и академическое значение имеют книги, вышедшие в издательстве КМК, в серии «Сфера Евразии». Это сборники документальных материалов: «Легендарный барон: неизвестные страницы», «Барон Унгерн в документах и мемуарах», а также монография их составителя и редактора С. Л. Кузьмина «История барона Унгер-на: опыт реконструкции». Можно также отметить работы М. Демиденко «Барон Унгерн. Белый рыцарь Тибета», а из последних по времени – изданную в 2013 г. в серии «Путь русского офицера» издательства «Вече» монографию А. В. Жукова «Барон Унгерн».

Несмотря на ряд серьезных исследований, увидевших свет за последние годы, во многих изданиях еще преобладает, к сожалению, описательный подход, а значение действий барона Унгерна оценивается преимущественно в контексте его религиозно-мистических представлений и пристрастий[981].

В начале ХХ столетия Монголия рассматривалась многими политиками и военными в качестве перспективного региона для укрепления российского влияния на Дальнем Востоке, особенно после поражения в Русско-японской войне 1904–1905 гг. и потери ряда стратегических пунктов в Китае. Однако события, предшествующие Первой мировой войне, на время перевели внимание государственной власти с восточных рубежей на европейские, не поддерживал «азиатское» направление в ущерб «европейскому» и глава МИД С. Д. Сазонов[982].

В октябре 1911 г. в результате Синьхайской революции в Китае была свергнута династия Циней, установился республиканский строй. Сам по себе акт ликвидации монархии не вызывал одобрения Императорской России, но с подобным положением пришлось считаться. «На революционной волне» в ноябре 1911 г. о своей независимости заявила Халха – наиболее крупная провинция Монголии со столицей в г. Урге (нынешний Улан-Батор). Ее правитель Джебцзун-Дамбахутухта был провозглашен Великим Ханом Монголии. Стремительное развитие событий поставило Россию перед выбором: признать независимость «Внешней Монголии» (Халха и Кобдо (Западная Монголия) и столкнуться с Китаем, не признававшим отделения своей бывшей провинции, или найти компромисс во имя спокойствия дальневосточных границ в ожидании «Европейской войны». Князья Халхи, посетившие Санкт-Петербург еще в августе 1911 г., привезли с собой заранее подготовленный акт о признании Россией независимости Монголии. Николаю II нужно было, как надеялись монголы, лишь поставить Высочайшую подпись.

Но российская дипломатия делать выбор не спешила. Лишь 3 ноября 1912 г. в Урге было заключено русско-монгольское соглашение. В первой же статье документа Россия обещала Монголии «помощь к тому, чтобы сохранялся установленный ею автономный строй», однако о независимости не говорилось. Вторую статью можно было считать «дипломатическим прорывом», в ней утверждалось, что «другим иностранным подданным не будет предоставлено в Монголии более прав, чем те, которыми пользуются там русские подданные». Специальный протокол закреплял за подданными Российской Империи право беспошлинной торговли, свободы проживания и передвижения по всей территории Монголии. Русские коммерсанты получали право заключать сделки, приобретать или арендовать земельные участки, эксплуатировать горные и лесные ресурсы, рыбные промыслы и даже заниматься скотоводством. В Урге работало Российское консульство, а численность русских колонистов к 1917 г. достигла 15 тысяч. Благодаря соглашению, в монгольских городах стало расти «российское влияние», появились русские аптеки, мануфактурные лавки.

Росли обороты кооперативов, особенно крупнейшего в России «Центросоюза», контролировавшего рынок мяса и кож. Начал свои операции Монгольский банк с русскими управляющими. Оказывалась помощь оружием. С 1912 г. в Урге действовали пулеметные, радиотелеграфные курсы, на которых преподавали русские инструкторы. Позднее Монголо-бурятское военное училище, призванное обеспечить офицерскими кадрами «будущую монголо-бурятскую армию», было организовано на станции Даурия[983]. Русские офицеры и казаки служили в монгольских войсках. В их числе был и сотник Унгерн, служивший в 1913 г. в Кобдо[984].

Но «Ургинское соглашение» не устраивало Китай. 5 ноября 1913 г. в Пекине было подписано компромиссное русско-китайское соглашение, согласно которому Россия признавала, что Монголия «находится под сюзеренитетом» Китая. Начало Первой мировой войны окончательно определило позицию России. В войне против Четверного Союза Китай, с его огромным населением, считался важным союзником. 7 июня 1915 г. в г. Кяхта состоялось заключение трехстороннего (русско-многоло-китайского) соглашения. Внешняя Монголия подтвердила свою автономию, сохранив финансово-экономические привилегии России, но Джебцзун-Дамба-хутухта лишался фактической власти, оставив за собой лишь символический титул хана Внешней Монголии. Важнейшим пунктом Кяхтинского соглашения стало условие, запрещавшее размещение иностранных войск (за исключением охраны консульств) на территории Внешней Монголии – русских и китайских, в первую очередь. Монголия формировала собственные вооруженные отряды[985].

Кяхтинский договор стал основой политического курса Белого движения в отношении Монголии. Распад Российской Государственности после 1917 г. привел к тому, что «Белый Царь» больше не мог покровительствовать монгольской автономии. «Революция вторглась в беспредельные монгольские поля и холмы и своим ревом нарушила торжественный покой монгольских кочевий, необозримых степных просторов и цепей холмов»[986]. Хотя здесь и не сформировались органы советской власти, но многие из колонистов не только сочувствовали большевикам, но и участвовали в создании подпольных марксистских кружков в Урге, Маймачене и Кобдо.

Кооператоры из «Центросоюза» поддерживали контакты с советской Москвой. Т. н. «монгольская экспедиция» по заготовке мяса и шерсти подозревалась в сотрудничестве с красными партизанами. При поставках для нужд белого фронта служащие «экспедиции» постоянно нарушали сдаточные нормы, отправляли некачественную продукцию, что явилось предметом расследования специальной правительственной комиссии[987].

Тем не менее многие монголы, по мнению одного из современников, «считали «красных» своими врагами, потому что красные «кончили» того «Белого Царя», под покровительством которого находилась молодая, неопытная монгольская независимость… В период революции симпатии монголов, раньше принадлежавшие русским вообще, перешли всецело на «белых»[988].

События «Русской Смуты», как уже отмечалось выше, не могли миновать Забайкалье. Забайкальское казачество, одно из самых «молодых» среди казачьих войск Российской Империи, к 1917 г., охраняло российско-китайскую границу и помогало полиции в осуществлении надзора за порядком в области. Тесные связи были у казаков с бурятами и монголами. Однако ни буряты, ни монголы, как этносы в целом, казачьего статуса не имели. Забайкальцы сражались на фронтах Русско-японской и Великой войны. Но 1917 г. разрушил казачье единство. Если 1-й Читинский полк, прибыв с фронта, начал разоружать Красную гвардию, то прибывший с Кавказского фронта 2-й Читинский полк, наоборот, участвовал в установлении советской власти в Чите в феврале 1918 г.[989].

Пожалуй, наиболее известными в Забайкалье новыми политическими фигурами к началу 1918 г. стали Семенов и Унгерн. Они вместе служили в 1-м Нерчинском казачьем полку и были убежденными противниками большевиков, знали тонкости «восточной психологии» (Семенов вырос среди бурят, хорошо говорил по-монгольски, был знаком с буддизмом; известен был также интерес Унгерна к монгольской истории и буддизму.) В июле 1917 г. Семенов получил мандат уполномоченного комиссара Временного правительства по формированию добровольческих частей на Дальнем Востоке. Используя полученные права, Семенов приступил к созданию Монголо-бурятского полка. По убеждению атамана, для этого необходимо было иметь «наличие боеспособных, не поддавшихся разложению частей, которые могли быть употреблены как мера воздействия на части, отказывающиеся нести боевую службу в окопах»[990]. Отмечалось также и общественно-политическое значение формируемой воинской части. В создании полка «заключалась глубокая государственная мысль: подойти к этим инородцам, как к русским гражданам, прилечь их к общерусской работе и постепенно уничтожить то средостение, которое, в силу исторических условий, существовало раньше между русскими и инородцами»[991].

Не миновала Забайкалье и тенденция создания новых государственных образований. В 1917–1918 гг. началось обсуждение возможности бурят-монгольской автономии, имеющей собственные вооруженные силы. Это намерение было санкционировано, в частности, 1-м общенациональным съездом монголов и бурят Забайкальской области и Иркутской губернии (проходил 7—15 октября 1917 г.), призвавшим органы местного управления (аймачные комитеты) всячески содействовать призыву добровольцев в конный Монголо-бурятский полк.

После 1917 г. в регионе было восстановлено хошунное (волостное) и аймачное (уездное) управление, в Чите начала работу Бурятская Народная Дума. В специальной докладной записке Председателя Народной Думы бурят-монголов Восточной Сибири Д. Сампилона на имя главы Совета министров Российского правительства П. В. Вологодского (9 февраля 1919 г.) отмечалось, что «переворот 1917 года… дал возможность бурят-монголам организоваться на началах местного национального самоуправления… Такое самоуправление, беря начало с мест, образовало сельское самоуправление – «сомон», затем волостное – «хощун» и, наконец, уездное – «аймак», которые объединялись наверху общим с прочим населением земством: в пределах Забайкальской Области – Областным, а в Иркутской губернии – губернским. Только в аймаках, в отличие от русских уездов, имеются хошунные и аймачные суды. В целях же согласования и руководства работами национальных учреждений был организован Центральный Национальный Комитет в Чите с отделом в Иркутске. Кроме того, общенациональным съездом на Национальный Комитет возлагалась масса работы культурно-национального и просветительского характера, вследствие чего Комитет должен был существовать и существует ныне в лице Народной Думы со многими отделами: школьным, земским, административным, горнопромышленным и др., – на правах постоянного органа культурно-национальной автономии бурят-монгольского населения Восточной Сибири. При нем и его иркутском отделе были организованы Училищные Советы, в ведении коих должны были находиться все бурят-монгольские школы (начальные, высшие начальные и т. д.), с казенными кредитами, отпускаемыми на них и на все культурно-просветительское дело бурят-монгол». В записке подчеркивалось, что структуры местной власти опираются на тысячелетние традиции самоуправления бурят и монголов[992].

Вслед за полком Семенова формировался Особый Маньчжурский отряд с целью объединить в себе подразделения из всех родов войск (пехоты, кавалерии, артиллерии), имевшихся в регионе. Кстати, по своему национальному и социальному составу ОМО нельзя назвать вполне «азиатским». В нем служили не только буряты, монголы, китайцы, японцы, но и русские казаки, демобилизовавшиеся солдаты, гимназисты-добровольцы, даже сербские солдаты и офицеры.

Сосредоточившись на пограничной станции Маньчжурия, «семеновцы» успешно сражались против красногвардейских отрядов и «красных казаков», возглавлявшихся С. Лазо, и в результате 1 сентября 1918 г., с помощью частей Чехословацкого корпуса, заняли Читу.

Полученные от Верховного Правителя России полномочия делали Семенова теперь «диктатором Забайкалья»[993]. Сосредоточив под своим командованием достаточно сильную боевую группировку (одних бронепоездов в составе Забайкальского фронта было 7), Семенов противодействовал партизанскому движению. Ставка Главковерха понимала необходимость действий Семенова в Забайкалье, и он сам подчеркивал, что его войска «держат тыл», будучи «мостом» между Сибирью, российским Дальним Востоком, Маньчжурией и Монголией[994]. Помимо борьбы с партизанами, Семенов тем самым пытался выполнять определенную «политическую задачу». Правительство Колчака, имея «де-факто» статус Всероссийского, стремилось добиться подтверждения его «де-юре»: омский МИД (его 4-й, Восточный отдел), бдительно наблюдая за событиями в Монголии и Китае, регулярно составлял Колчаку отчеты; в Пекине продолжала работу российская дипмиссия во главе с князем Н. А. Кудашевым, а в Урге трудился аппарат консула А. А. Орлова.

Сазонов, находясь в Париже, считал, что все договора и обязательства России, заключенные до Октября 1917 г., нужно сохранять и защищать. Применительно к Монголии и Китаю признавалось необходимым следовать «духу и букве» Кяхтинского соглашения, хотя сохранение «status quo» для Дальнего Востока было присуще Сазонову, отнюдь не стремившемуся к расширению российского влияния в этом регионе. В отношении попыток «сыграть на противоречиях» между Японией и Китаем, министр считал, что содействие усилению Китая в противовес Японии не только «создаст непосредственно на нашей границе новую опасность, но неизбежно приведет нас вторично к вооруженному столкновению с Японией, которая усмотрит угрозу себе в создании военной силы Китая руками России». Однако действительность требовала перемен, а те, кто представлял Белую Россию в Омске, Владивостоке и Чите, становились нередко объективнее находившихся в Париже или Нью-Йорке политиков.

В начале 1919 г. на страницах омского журнала «Иртыш» появилась серия статей, посвященных российско-монгольским отношениям. Авторами были русский журналист из ургинской колонии М. Волосович и казачий офицер Е. Сергеев, служивший в охранной сотне русского консульства в 1912–1914 гг. В статьях высказывалась серьезная тревога из-за утраты российского влияния в Халхе и Кобдо, рисовалась довольно безотрадная перспектива: усиление влияния «революционного» Китая, оккупация им Внешней Монголии, поддержка китайской администрацией большевистской агентуры в Монголии и поддержка партизан Забайкалья и Семиречья – все это параллельно с ростом экономического и финансового влияния Японии. В качестве выхода из этой ситуации предлагалось всемерное усиление «российского влияния» не только в рамках Кяхтинского соглашения, но и путем ввода российских войск в Монголию[995].

Можно утверждать, что подобные взгляды разделялись многими в колчаковском правительстве, но еще ближе они были атаману Семенову. В качестве противовеса «антироссийским силам» он решил реализовать идею образования монгольского государства под протекторатом Белой России. В феврале 1919 г.

на станции Даурия проходила конференция князей и правителей ряда областей Монголии и Бурятии. Информация об этом собрании была закрытой, и сведения о его решениях недостаточно полны (только сообщения, полученные от начальника Войскового штаба Забайкальского войска войскового старшины И. Х. Шароглазова, включенные в доклад Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию деятельности атамана Семенова). На конференции говорилось о создании «Великой Монголии», претендующей на преемственность от державы Чингисхана, а также был озвучен проект создания Бурят-Монгольской республики, предложенный членом Бурятского национального совета Цыдеповым. Соображения о том, что Халха, не прислав своих представителей на съезд, тем самым проигнорировала его, нельзя считать бесспорными. В сообщениях Войскового Штаба, правда, отмечалось присутствие на конференции уполномоченных от Халхи, но, очевидно, только в качестве наблюдателей. Перед началом работы конференции атаман получил письмо из Тибета от далай-ламы, поддерживавшего планы по созданию суверенного государственного образования[996].

Решением Даурской конференции «Великая Монголия» объявлялась федеративной монархией во главе с одним из авторитетных духовных лидеров – Нэйсэ-гэгэном (полный текст протокола о создании Монгольского государства – см. приложение № 9.). В нее должны были войти Внутренняя и Внешняя Монголия, а также Барга (Северо-Восточная Монголия, находившаяся в составе Китая) и, очевидно, Бурятия (именно это и вызвало недовольство белого Омска). Столицей предполагалось сделать г. Хайлар (центр Барги). Было сформировано Временное правительство монгольского государства, конкретная работа которого, правда, так и не началась. Семенова избрали Верховным Уполномоченным Монголии. По словам С. А. Таскина, «Семенов пользуется большим почетом у бурят и монголов.

На съезде монголов в Чите Семенову поднесен титул «Цинвана» – Светлейшего князя. Кроме того, они подарили Семенову шюхадца – белую выдру, которая по монгольским преданиям родится один раз в сто лет. Такие подарки делаются самым высоким людям. Семенов из выдры пошил шапку, и это очень нравится монголам. Такое уважение к Семенову я объясняю тем, что во время борьбы с большевиками, которые преследовали монголов и бурят, он оказывал последним покровительство, и они находили у него приют»[997]. Таким образом, наметилась схема устройства политической власти в Монголии – теократическая монархия, «вторым лицом» которой, командующим вооруженными силами, должен стать представитель российского Белого движения (в 1919 г. это был Семенов, а в 1921 г. им станет Унгерн).

Семенов незамедлительно решил отправить делегацию в Версаль, чтобы на проходящей в это время мирной конференции «добиться признания самостоятельности Монголии, предъявить и утвердить флаг Монголии в древнейшем его виде». В этом его поддерживал и Унгерн, уверенный, что послать во Францию нужно «представителей Тибета, Бурятии и т. д., одним словом – Азии». В качестве посредников для передачи предложений о создании нового государственного образования предполагались представители САСШ. Декларация о «независимости Монголии» и послание главы Даурского правительства, адресованное президенту Вильсону, направлялись начальнику разведотдела штаба американских экспедиционных сил во Владивостоке полковнику Барроу, однако он отказался принять эти документы[998]. Создание нового государственного образования предполагалось во взаимосвязи с созданием «единого антибольшевистского фронта». Атаман стремился доказать, что «большевистский пожар» из России рано или поздно охватит Европу и Америку, большевизм в Китае или в Индии взорвет весь мир. Поэтому независимая Монголия могла бы стать защитой Азии от «большевистской болезни», оплотом стабильности в регионе.

Однако призывы атамана не встретили поддержки Антанты. Тем не менее Семенов считал решения Даурской конференции принципиально важными. Прежде всего, он получал теперь возможность комплектовать свои воинские части монголами, так как они «отличаются большой храбростью в боях и совершенно не поддаются большевистскому воздействию». Образовавшиеся таким образом резервы предполагалось отправить на помощь Колчаку, на Урал и в Сибирь. Семенову поручалось также контролировать создание собственно монгольской армии, что позволяло существенно укрепить российское военно-политическое влияние в регионе. Кроме этого атаман мог эффективно контролировать поставки монгольского продовольствия, поскольку в связи с массовой убылью скота за время мировой и гражданской войн в Забайкалье «значение монгольского мясо-сырьевого рынка стало колоссальным»[999].

Неправомерно утверждать, что создание «Великой Монголии» – всецело заслуга Семенова, хотя ему (а не Унгерну) принадлежит первенство в формировании монгольской контрреволюционной государственности. В своем исследовании Л. Юзефович приводит суждение казачьего офицера Гордеева: «Семенов мечтал – в интересах России – образовать между ней и Китаем особое государство. В его состав должны были войти пограничные области Монголии Барга, Халха и южная часть Забайкальской области. Такое государство, как говорил Семенов, могло бы играть роль преграды в том случае, когда бы Китай вздумал напасть на Россию ввиду ее слабости»[1000].

Планы создания независимого монгольского государства – «панмонголизм» как идеология – возникали задолго до 1919 г. Проблема заключалась в том, кому раньше и эффективнее удастся использовать стремление монголов к независимости. В этом атаман Семенов и монгольская элита действовали заодно. Что касается бурятской автономии, то омских дипломатов не устраивала ее форма – вхождение Бурятии в состав «Великой Монголии» означало бы выход ее из состава «Единой, Неделимой России» (см. приложение № 10). Более перспективным и безопасным для целостности государства, а также выгодным с военной точки зрения колчаковскому правительству представлялся вариант Бурятии как отдельного казачьего войска. Об этом в секретном докладе Колчаку высказывался генерал-майор Иванов-Ринов (29 марта 1919 г.). По его убеждению, в «монгольском вопросе» Семенов «держал нити всего международного значения Монголии» и являлся «буфером» от «проникновения туда иностранцев». Для укрепления российского военного влияния в Забайкалье следовало «оказачивать» местное население и создавать специальные воинские части по национальному признаку: «Самоуправление бурят и тунгусов необходимо организовать по образцу самоуправления казачьего и влить в состав Забайкальского казачьего войска…; части Туземной дивизии комплектовать тунгусами и бурятами». Подобные идеи вполне разделяли многие делегаты состоявшихся в Чите в сентябре и ноябре 1919 г. Национальных бурятских съездов, выразивших «полное доверие» атаману Семенову и, в частности, постановивших провести дополнительную мобилизацию 2000 всадников для Бурятского отряда. Однако несмотря на поддержку со стороны Семенова, отношение к политике Российского правительства в Бурятии нельзя было назвать однозначно позитивным.

Определенные осложнения вызывали разногласия между Российским правительством в Омске и местными политическими структурами относительно пределов полномочий местного самоуправления и забайкальской власти. Поскольку Семенов стремился к диктатуре, и его в этом поддерживали казачьи политики, то хошунно-аймачному самоуправлению нужно было отстаивать свои привилегии на автономию. В этом отношении характерно поведение атамана 1-го Военного отдела Забайкальского казачьего войска генерал-майора И. Н. Толстихина. Еще осенью 1918 г. он активно выступил против структур самоуправления, полагая, что они могут стать реальной основой для отделения от России территорий, заселенных бурятами. Ситуация усугублялась тем, что к хошунно-аймачному самоуправлению (Селенгинский аймак) присоединились забайкальские станицы 1-го отдела, населенные бурятами, переведенными в казачье сословие. Этим, как считал Толстихин, усиливается неправомерное стремление к широкой автономии, что может привести к сепаратизму, «государственной измене». В октябре – ноябре 1918 г. несколько членов самоуправления были арестованы и казнены по его указанию.

В упомянутой выше докладной записке на имя российского премьера Вологодского деятели Бурятской думы настаивали на «правильном» понимании роли национальных представительных органов. Отмечая свою «этнографическую и историческую близость» к «Чингизханской Монголии», они тем не менее считали весьма перспективным создание бурятского государственного образования для последующей интеграции с независимой Монголией, дружественно настроенной к России: «…Мы, как народ, не можем не сочувствовать своим сородичам монголам, не можем не помочь им в деле укрепления монгольской автономии и объединении всей зарубежной этнографической Монголии на основе общности языка, религии и исторического прошлого. Мало того – в настоящее время, когда престиж и влияние Русского государства в Монголии силою вещей свелось к нулю, и в то же время, когда создание в центре Азии буферного государства в целях защиты государственной границы, благожелательно настроенного к Сибири и России является очередной и неотложной задачей российской дипломатии, на обязанности всех сознательных бурят-монгольских общественных деятелях лежит высокая задача, святой долг перед Родиной работать в Монголии и для монголов и тем самым сохранять симпатии их к России, что несомненно важно для всех русских людей без различия политических убеждений…».

В отношении военной службы считалось перспективным создание «туземного казачества» на основе бурят-монгольских поселений, а также тунгусского населения, как «обрусевших православных тунгусов», так и «буддистов-кочевников». Тем самым проводилась процедура «оказачивания», уже применявшаяся в ряде российских казачьих войск, в частности в Сибирском казачьем войске. Это не только давало казачьи привилегии бурятам и тунгусам, но и обязывало их к несению военной службы, позволяло проводить мобилизации, что было весьма важно в условиях недостатка воинских контингентов весной – летом 1919 г.

Тем не менее опасения колчаковской администрации относительно бойкотирования воинских мобилизаций оправдывались. Так, в период напряженных боев под Омском в начале ноября 1919 г. Иркутский Губернский Бурятский съезд отказался поддержать призыв губернатора П. Д. Яковлева к отправке в армию добровольцев. Бурятия (в лице делегатов от аймаков и Национального комитета) настаивала на признании за ней права «невмешательства в гражданскую войну»: «Решено было категорически протестовать против приказа (о мобилизации. – В.Ц.), а в случае такового считать это насилием большой нации над малой и стремиться к полному национальному самоопределению, впредь до создания Монголо-Бурятского государства с подчинением Японии, указывая на родственность расы, бывшую когда-то единой (во времена Чингисхана, в переводе – Великое Царство)». 2 ноября 1919 г. Иркутский съезд принял резолюцию, упоминавшую традиционное правило, согласно которому «малые народности» (буряты считались таковыми) были «полностью освобождены от воинской повинности» (в частности, из-за опасности «вымирания» народа, не подготовленного «к казарменной жизни и изменению пищевого режима»), поэтому буряты на военной службе «не принесут пользу Государству». Одновременно с этим были приняты решения о «полной автономии бурятского земства», о создании в Бурятском Национальном комитете школьного, медико-санитарного, продовольственного и других отделов», а также ходатайство о «прекращении переселения бурят в Монголию». Показательно, что при отсутствии намерений поступать на службу в строевые части армий Восточного фронта (добровольно или по мобилизации), буряты активно пополняли ряды Азиатской дивизии, очевидно, видя в ней основу для формирования будущих вооруженных сил своей автономии.

Несмотря на то что в ноябре 1919 г. участники национальных съездов высказывали явные симпатии большевикам и советской власти («во время большевиков с них не брали ни копейки податей, а теперь берут почем зря»), мартовский (1920 г.) бурятский съезд высказался в отношении Белого дела в Забайкалье и Монголии уже иначе (была заслушана делегация представителей «Западной части Забайкальской области», занятой советскими войсками): «Главное ходатайство бурят, томящихся под игом большевизма…, заключается в просьбе о скорейшем распоряжении о высылке Правительственных (Дальневосточной армии. – В.Ц.) и японских войск для очищения нашего района от большевиков… Все буряты залог спасения видят только в помощи Правительственных и японских войск». Подобное высказывание вполне соответствовало распространявшемуся в 1920 г. представлению о важности взаимодействия с антибольшевистским повстанчеством и создания новых центров сопротивления в советском тылу.

Весной 1919 г., надеясь на скорое признание мировыми державами колчаковского правительства в качестве всероссийского, официальный Омск не спешил оказывать поддержку намерениям Семенова в отношении Монголии. Управляющий МИД И. И. Сукин поспешил отмежеваться от Даурской конференции, заявив о приверженности Кяхтинскому соглашению. В письме в Омск 28 марта 1919 г. кн. Кудашев писал, что панмонгольское движение может спровоцировать Китай на ввод своих войск во Внешнюю Монголию, что у Китая никогда не ослабевало «вожделение возвратить обращенные Россией в буферные государства Халху и Баргу под свое непосредственное управление». Оценивая позицию Омска, следует все же иметь в виду, что непримиримых оппонентов идеям Семенова о создании в Забайкалье «буфера» против «революционного» Китая тогда не было. Существовали лишь разногласия по статусу Бурятии и Урянхайского края.

Атаман не видел серьезных препятствий для «оказачивания» местного населения и широкого развития Монголо-Бурятской автономии. Косвенным свидетельством «радикализма» Семенова служил факт его сотрудничества с «фанатичным бурятским националистом» (по оценке министра И. И. Серебренникова) Дорджи Ринчино, бывшим министром народного просвещения в составе Временного Сибирского правительства, «готовым, ради сохранения бурятских национальных учреждений, работать где, как и с кем угодно, и мечтавшим о возрождении монгольской славы, которую разнес когда-то по всему миру знаменитый полководец и завоеватель Чингисхан».

В отличие от Семенова, представители Российского правительства считали возможным развитие «автономных» тенденций, но под контролем со стороны центральной власти. Примером решения подобных проблем была принятая по инициативе главы МВД В. Н. Пепеляева «Инструкция должностным лицам Урянхайского края». Данный регион, вместе с Усинским округом Енисейской губернии, выделялся в отдельную административную единицу. Исполнительные структуры власти представлялись комиссаром края, имевшим полномочия Управляющего губернией, согласно Временному Положению о губернских, областных и уездных комиссарах 1917 г., и его помощником, Советом при комиссаре, а также окружными комиссарами и «ведомственными должностными лицами».

Местное самоуправление (аймачные и хошунные структуры) сохранялись, признавались и нормы местного «обычного права», а комиссар был обязан «оказывать туземному населению содействие в организации учреждений на основании его обычного и иного местного права». Верховное управление краем осуществлялось по линии МВД, глава которого утверждал «туземных правителей» – хошунов. Остальные местные чиновники утверждались комиссаром. Менялся и порядок признания верховной духовной власти. Теперь глава Ламаистской церкви в Бурятии назначался на свою должность Главноуправляющим по делам вероисповеданий после согласования с главами МВД и МИД. Представителям этих двух ведомств краевой комиссар должен был также доносить про «все вопросы – пограничные и касающиеся взаимоотношений русского и туземного населения… (равно как и о деятельности Китая и Монголии)». Краевой комиссар обязывался «оказывать законную защиту и поддержку» местному населению в самых разнообразных сторонах правовой, экономической помощи, в системе безопасности, землеустройстве русских поселенцев, а также в «делах, требующих соглашения урянхов с русскими, равно как и укрепления взаимных между ними отношений». Функции милиции мог выполнять как Конвой краевого комиссара, так и «воинские части, имеющие пребывание на территории ему подведомственной».

Совет при комиссаре выполнял совещательные функции и состоял из помощника комиссара, одного из окружных комиссаров, заведующего устройством русского населения в Урянхае, товарища прокурора окружного суда в Урянхае, а также председателя краевой земской управы, городского головы столицы Урянхая – г. Белоцарска, представителей «туземного населения» (по одному от каждого хошуна). Совет, в частности, контролировал законоприменительную практику в крае, уточнял и корректировал законодательные акты применительно к региональной специфике. Окружные комиссары контролировали «деятельность всех окружных правительственных учреждений гражданского ведомства» (за исключением судов и Государственного контроля), и так же, как краевой комиссар, оказывали содействие «местному туземному населению» в организации учреждений «на основании местного обычного права». Особое значение приобретала деятельность Переселенческого управления в крае, ответственного за «содействие русскому и туземному населению в его культурно-хозяйственной деятельности», в частности в области сельскохозяйственного освоения земель.

Разработанная инструкция призвана была снять целый ряд проблем в организации местной власти, усилении российского влияния в регионе. Подобные перспективы разделялись многими участниками Белого движения, сторонниками расширения автономных прав в решении «национального вопроса», однако реализовать положения документа на практике не удалось. Реальным результатом изменения статуса высших лиц автономного управления стало назначение Ширетуй-ламы Дашипунцеглынского дацана (буддийского монастыря) Гебиш Хамбо Гелун Чжамцо на должность Бандидо-Хамбо-Ламы – главы Урянхайского ламаистского духовенства. Соответствующий указ об этом был подписан Верховным Правителем после визита в Омск Ширетуй-ламы 21–22 июля 1919 г. и посещения им Колчака и главы МВД Пепеляева. Чжамцо подарил адмиралу большой голубой платок, что, по воспоминаниям генерала для поручений М. А. Иностранцева, означало у монголов «знак высшего расположения и показатель глубокого почтения и преданности». В ответ Колчак наградил главу ламаистского духовенства орденом Св. Анны 1-й степени, личным портретом, а также моторной лодкой для поездок по Енисею.

По оценке Иностранцева, «глава ламаистского духовенства этого края имел огромное влияние на всех исповедующих ламаистскую религию». Во время приема Колчак особо отмечал, что «ему приятно видеть у себя главу ламаистского духовенства, и притом известного своей любовью и преданностью к России». Адмирал «просил его передать и монгольскому народу, что Россия всегда считала монголов своими друзьями и готова помогать им в чем будет в силах». Глава МВД смотрел на назначение Бандидо-Хамбо-Ламы с точки зрения перспектив противостояния красным партизанам и Китаю, о чем свидетельствовала запись в дневнике Пепеляева (от 22 июля): «У меня был с визитом Бандидо-Хамбо-Лама, глава Урянхайского духовенства. У них тоже борьба партий. Хамбо-Лама хочет подкрепить свой авторитет русским шариком (шарик – статусный знак иерерахии власти, принятый у китайских чиновников. – В.Ц.) …Большевики прорвались туда (в Урянхай. – В.Ц.), нужно разрушить это гнездо непременно. Китайцы там не страшны».

Указ Колчака о назначении Ламы был опубликован в Правительственном вестнике (№ 190 от 22 июля 1919 г.), и тем самым в международной практике установился новый порядок (отличный даже от принятого в Российской Империи), когда глава Урянхайского духовенства утверждался непосредственно Российским правительством. Немаловажным являлся также факт согласования указа Колчака с Главным Управлением по делам вероисповеданий. Профессором Л. Писаревым был разработан проект финансирования расходов Бандидо-Хамбо-Ламы из казны (20 тыс. рублей ежемесячно).

Российское правительство предполагало также провести реформу местного самоуправления в крае. Предполагалось создать местный сейм, а по существу – восстановить традиционный для края съезд князей-нойонов. Председатель съезда (Чулган-дарга) должен был согласовывать свои действия с белым Омском. Возрождалась хошунная и сумонная система территориального деления, при которой правитель хошуна (нойон) создавал исполнительный орган (Чазан) из советников, полицейских и писарей. Сумон возглавлялся заведующим (цзангой) и в его административный аппарат предполагалось введение двух советников (мейринов), один из которых осуществлял административную, а другой – судебную власти. Назначение на должности контролировалось омским МВД.

Процедура утверждения Ламы и его будущая деятельность не только повышали статус «ведомства исповеданий», но и свидетельствовали о том, что теократическая форма государственности, характерная для местных традиций, не только не отвергалась новой российской властью, но и поддерживалась в качестве оптимальной в деле управления регионом. Вполне возможно, что подобного рода теократии, сложившиеся в других регионах бывшей Империи и на ее окраинах, получали бы поддержку со стороны правительства будущей России, учитывавшего не столько их военно-политическое, сколько, в первую очередь, религиозно-политическое значение. Как уже отмечалось в предыдущих разделах, многие белые правительства стремились к восстановлению исторически сложившихся структур власти на национальных окраинах бывшей Империи с расчетом на получение поддержки в противостоянии советской власти.

При этом Омск сохранял и контроль исполнительной «вертикали». Генерал-лейтенант В. Л. Попов, признанный знаток местных традиций и обычаев Урянхайского края, был назначен Колчаком на должность Краевого комиссара, а его помощником стал военный чиновник П. Федоров. Тем не менее укрепить свою власть в регионе Бандидо-Хамбо-Лама не смог. Белоцарск был захвачен отрядами красных партизан во главе с известными командирами А. Д. Кравченко и П. Е. Щетинкиным, отступавших после разгрома в Енисейской и Иркутской губерниях. В Урянхайском крае развернулись военные действия, и глава ламаистского духовенства был «вынужден силой обстоятельств скитаться по разным местам Восточной Сибири»[1001].

В стороне от происходящих в Бурятии, Туве и Монголии событий не мог остаться и Китай. Пока Омск, Чита, Урга и Париж обменивались телеграммами, щепетильно опасаясь нарушить «кяхтинские конвенции», Пекин начал действовать. Еще в июле 1918 г. в Ургу был введен батальон китайской пехоты. Это стало первым, по существу беспричинным, нарушением Кяхтинского соглашения со стороны Китая, ведь никто со стороны России не посягал тогда на суверенитет Халхи. Занятая внутренними проблемами Белая Россия отреагировала на это лишь протестом управляющего МИД Временного Сибирского правительства Ю. В. Ключникова. Российский консул Орлов получил заверения со стороны министра иностранных дел Монголии Цэрэн-Доржи в верности соглашению 1915 г. Инцидент замяли, но китайские солдаты в Урге остались.

Новым поводом для китайских властей стала Даурская конференция. Принимая декларативные заявления Семенова и монгольских князей за официальную позицию России, Пекин заявил о готовности ввести дополнительные воинские контингенты во Внешнюю Монголию. Таким образом, Кяхтинские соглашения оказались проигнорированными. На запрос князя Кудашева в китайский МИД от 2 апреля 1919 г. был получен недвусмысленный ответ: Внешняя Монголия – часть китайской территории, и отправка туда китайских войск есть «рациональная мера» со стороны пекинского правительства[1002].

Китайская пресса развернула кампанию по дискредитации Кяхтинских соглашений. В качестве основания выдвигался все тот же «бродивший по Азии» «призрак» панмонголизма. Китайские дипломаты утверждали о готовящемся вторжении войск атамана Семенова в Монголию. Официальным заявлениям омского МИДа не верили или «делали вид», что не верят, а 18 июля 1919 г. президент Китая Сюй Шичан назначил генерала Сюй Шучжэна на должность комиссара северо-западной границы. В «границу» включалась и территория Внешней Монголии, что мотивировало для генерала свободу действий в регионе. Кудашеву же объяснили, что оккупация вызвана «опасностью ожидаемого вторжения семеновских войск во Внешнюю Монголию и обязанностью Китая помочь Монголии в охране порядка».

Российское правительство адмирала Колчака имело все основания для адекватного ответа на этот вызов, Омск мог бы отдать приказ о вводе войск в Монголию, воспользовавшись для этого или силами Приамурского военного округа, или силами (хотя еще весьма малочисленными) Даурского правительства Нэйсэ-гегена. Однако этого не было сделано. Ни один вооруженный белый солдат или казак не пересек в 1919 г. российско-монгольскую границу.

В конце лета 1919 г. по всей линии Восточного фронта шли упорные бои с наступающими на Петропавловск и Омск советскими войсками. Начальник Штаба Главковерха генерал-лейтенант М. К. Дитерихс требовал отправки на фронт всех резервов. Сам Семенов в августе – сентябре продолжал операции против красных партизан в Забайкалье. В этой ситуации ввод каких-либо войск на территорию Монголии был невозможен. Пекин воспользовался этим: в октябре, в момент решающих боев белых армий под Москвой, Петроградом и Петропавловском, численность китайских войск в Монголии была доведена до 4 тысяч бойцов. Правда, в начале осени 1919 г. еще сохранялась уверенность в скорой «гибели большевизма» и установлении в России «единой, законной власти», которая, разумеется, не оставила бы безнаказанными действия китайских военных. В октябре 1919 г. произошел т. н. амурский инцидент, во время которого китайские канонерские лодки пытались пройти по российскому фарватеру Амура и Сунгари, не получив на это соответствующего разрешения из Омска. В результате в районе Хабаровска по приказу уссурийского атамана Калмыкова корабли были обстреляны артиллерийским огнем и вернулись в Николаевск. Колчак одобрил действия уссурийского атамана несмотря на то, что в это же время (конец сентября 1919 г.) ухудшились отношения русской администрации с союзниками во Владивостоке). Но позднее именно это решение было вменено в вину Калмыкову китайскими властями при его аресте.

Омский МИД по-прежнему ограничивался нотами протеста. Так, 2 ноября 1919 г. Сукин в очередной раз напомнил, что «Россия никогда не примирится с нарушением Китаем его договорных обязательств относительно Монголии». В ответ Кудашеву вручили уведомление, что декретом президента Китая отменены все договоры с Россией о Внешней Монголии. Напоминание российского МИДа, что договоры между государствами «не могут быть расторгнуты единоличным распоряжением одной стороны» и должны «считаться незыблемо существующими и не подлежащими никакому посягательству до тех пор, пока не последует согласия правомочного и признанного Русского Правительства на их отмену», было проигнорировано. Китайское руководство знало о поражениях белых армий. Безрезультатными оказались и попытки Сазонова в Париже «повлиять на Китай» через посредство представителей Антанты.

Нельзя забывать также, что и сама монгольская элита, оказавшись перед лицом китайской угрозы, неожиданно быстро капитулировала. В этом отношении примечательна позиция одного из видных монгольских чиновников Цэрэн-Доржи. Всячески заверяя Орлова в верности Кяхтинскому соглашению, он еще с лета 1918 г. вел секретные переговоры с Пекином об условиях возвращения Монголии в состав Китая. В результате на свет появился договор из 64 пунктов, озаглавленный довольно своеобразно: «Об уважении Внешней Монголии правительством Китая и улучшении ее положения в будущем, после самоликвидации автономии». Предполагалось аннулирование Кяхтинского и всех других соглашений с Россией, возврат Внешней Монголии статуса провинции Китайской республики, ликвидация местного самоуправления и армии. После того как 14 ноября 1919 г. красные войска вступили в Омск, Цэрэн-Доржи заявил, что «России больше не существует».

Монгольская знать оказалась расколотой. Если Богдо-гэгэн пытался протестовать против отхода от Кяхтинского соглашения, то большинство правящей элиты склонялось к союзу с Китаем. Глава правительства Бадам-Доржи принял предложения Пекина. Чувствуя уступчивость Урги, генерал Сюй-Шучжэн решил усилить давление на монголов, требуя безоговорочной самоликвидации автономии. «Маленький Сюй» угрожал немедленным арестом Богдо-гэгэна и Бадам-Доржи, если до вечера 15 ноября он не получит акта о самоликвидации монгольской автономии и «добровольном возвращении» в состав Китая. 8 ноября на совещании высших монгольских чиновников многие выступали за соблюдение Кяхтинских соглашений, сожалели о том, что в свое время не заключили союз с Семеновым.

Однако Богдо-гэгэн уступил требованиям Китая. И хотя под требуемой монгольской петицией он так и не подписался, ее текст вполне удовлетворил китайских военных. Вскоре прошла унизительная процедура разоружения едва зародившейся монгольской армии. Две тысячи цэриков сдали оружие, полученное от России, китайские солдаты заняли столичный телеграф и блокировали резиденцию Богдо-гэгэна. 1920-й год Монголия встретила снова в составе Китая[1003].

В ноябре – декабре 1919 г., в условиях, когда власть Верховного Правителя стала осуществляться в «военно-походном порядке», Совет министров в Иркутске, вступив в период т. н. административной революции Пепеляева, утратил контроль за внешнеполитической обстановкой; центр российского влияния в Монголии окончательно утвердился в Забайкалье. В официозе «Русское дело» было опубликовано сообщение о состоявшемся в конце ноября 1919 г. совещании общественных организаций по «монгольскому вопросу». В газете отмечалось, что «правительство Северного Китая вводит в Халху (Внешняя Монголия. – В.Ц.) свои войска вопреки смыслу Кяхтинского тройного русско-китайско-монгольского соглашения 1912 года. Ввод этот… своей несомненной целью имеет – путем давления на правящие круги Халхи принудить последние отказаться от автономного управления».

Кроме того, военное вмешательство Китая создавало непосредственную угрозу и Урянхайскому краю. Еще 23 октября 1919 г. от управляющего российским консульством в Кобдо было отправлено донесение в Омск, в котором отмечалось, что официальные представители Пекина в Кобдоском округе заявляли о принадлежности земель Урянхайского края Китаю на том основании, что «урянхайцы кочуют на территории подведомственной Алтайскому Ду-туну». Китайское командование готовилось выслать из Урги в Урянхай особый отряд якобы против красных партизан, не согласуя этих решений с Российским правительством. Отсутствие причин для ввода китайских войск в Урянхай, – отмечалось в донесении, – было тем более очевидным, что «в настоящее время (октябрь 1919 г. – В.Ц.) никакая опасность округу со стороны Чуйского тракта не угрожает. Правительственные войска (под командованием генерала Попова. – В.Ц.) успели вовремя подавить мятеж, и на тракте был восстановлен порядок». В то же время было ясно, что «китайцы – под видом борьбы с большевиками – создадут себе в Кобдо кадры для поддержки своих частей в Урянхайском крае». Серьезные угрозы возникли для экономических интересов русских в Монголии. Как указывалось в том же донесении, «китайцы твердо решили воспользоваться удобным случаем отнять у русских часть факторий хотя бы силой».

Таким образом, состоящее из представителей земско-городского самоуправления, забайкальского казачества, кооперации, научно-культурных учреждений, местного отделения кадетской партии Читинское общественное совещание приняло резолюцию, в которой достаточно твердо заявлялось о защите национального суверенитета и выражался «протест против попрания государственных интересов нашей Родины и интересов местного населения». Высказывалась «твердая уверенность, что Российское правительство, как бы ни было тяжело положение наших внутренних дел, найдет в себе мужество… возвысить голос в защиту русских интересов в Монголии». Особо указывалось, что в случае, если «Правительство встанет в защиту русских интересов и русского достоинства, то оно встретит в населении Забайкалья единодушную моральную и реальную (!) поддержку, несмотря на все разделяющие в данный момент это население политические разногласия и расхождения».

Но катастрофа Белого движения в Сибири не позволила своевременно защитить российские интересы. 7 февраля 1920 г. Колчак и Пепеляев были расстреляны по приговору Иркутского ВРК. Однако преемственность власти сохранилась. Как известно, 4 января 1920 г. Колчак подписал Указ о передаче «Верховной Всероссийской Власти» Деникину и наделении Семенова «всей полнотой военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной Окраины, объединенной Российской Верховной властью». Примечательно, что Семенов предлагал адмиралу «бросить поезд» и от Нижнеудинска «двигаться на лошадях в Урянхай», где предполагалось встретить его «надежным отрядом монгол и казаков, под охраной которого Верховный Правитель мог бы выйти снова на линию железной дороги восточнее Байкала». Колчак, первоначально согласившийся с этим планом, позднее отказался от него[1004].

Весь 1920-й год продолжалось строительство забайкальской государственности, ставшей своего рода «дальневосточным Крымом», по аналогии с режимом генерала Врангеля, верховенство которого Семенов признал. В Чите, в составе Дальневосточной армии, объединились казачьи части, остатки армий Восточного фронта и местные отряды бурят и монголов из состава Азиатской дивизии Унгер-на. К этому времени конные «туземные» отряды, сформированные бароном еще в начале 1918 г., были переформированы в «Туземный корпус», который можно было бы считать основой вооруженных сил будущей «Великой Монголии». В Азиатской дивизии значительное большинство составляли харачины – участники антикитайского восстания 1916 г. В целом, среди подчиненных Унгерна преобладали настроения противников каких-либо соглашений с официальным Пекином. В письме к атаману Семенову (27 июня 1918 г.) Унгерн отмечал возможность использования этих племен в войне против Китая, тогда как «китайские войска на твоей (Семенова. – В.Ц.) службе воевали с большевиками».

Но официальный Омск опасался упреков в нарушении Кяхтинского соглашения и «самодеятельности в воинских формированиях», поэтому очень осторожно относился к созданию любых воинских частей, помимо военного министерства, а когда очевидной стала угроза китайского вторжения в Монголию, в Даурии не оказалось достаточного количества сил, способных оперативно ему противостоять. В 1919 г. барон имел под своим командованием не более 2 тыс. солдат и офицеров, «боевой опыт» которых нередко сводился лишь к умению владеть холодным оружием. Эти части хорошо зарекомендовали себя в операциях против красных партизан, особенно в карательных походах, но направить их против хорошо вооруженной и численно превосходящей китайской армии Унгерн, не имея на это официальных указаний, не мог – предстояла большая работа по их организации и обучению. Лишь к середине 1920 г. Азиатская дивизия стала относительно управляемой силой, способной к самостоятельным боевым операциям.

До лета 1920 г. никаких боевых операций против китайских войск со стороны Забайкалья не предпринималось. Семенов твердо «держал фронт» под Читой и, благодаря поддержке японских войск, дважды (в апреле и мае) отражал наступление со стороны Дальневосточной Республики. Только 150 казаков появились под Ургой в сентябре. Сведения об этом отряде разноречивы. О нем часто упоминается как об авангарде войск Семенова, разведотряде Унгерна. 150 казаков действительно ехали в Ургу, но по собственной инициативе, без оружия, намереваясь поселиться в русской колонии. Все они были арестованы китайскими властями, их деньги и имущество конфискованы, а их самих отправили на принудительные работы и затем выдали в Советскую Россию. В течение 1920 г. жизнь русских колонистов в Монголии резко ухудшилась. Во время китайской оккупации консульство в Урге официально прекратило существование, русское население оказалось бесправным. Колония потеряла прежние экономические привилегии. Кооперативы, банковские конторы, лавки, мастерские закрывались, их имущество раздавали китайским солдатам.

Особую важность приобретал вопрос о статусе КВЖД, над которой Китай стремился установить свой контроль. Бывший Временный Правитель России и Верховный Уполномоченный Российского правительства на Дальнем Востоке генерал-лейтенант Д. Л. Хорват безуспешно пытался отстаивать в отношении КВЖД принципы российского суверенитета.

Положение в Забайкалье изменилось после ухода японцев. В результате наступления войск ДВР в октябре «Читинская пробка» (как ее называли красные командиры) оказалась выбитой. Дальневосточная армия белых отступила в Маньчжурию. Нужно было создавать новую базу для «борьбы с большевизмом». Китай не поддерживал «русских белых». Солдаты и офицеры, перешедшие границу Маньчжурии, разоружались и нередко выдавались красным. Об этом сообщалось в телеграмме, отправленной князем Кудашевым Гирсу 15 июля 1920 г.: «Отношение к нам китайцев осторожное, и в междоусобице нашей они стараются сохранить нейтралитет. Спасающихся на китайскую территорию «белых» они разоружают, кормят; рядом с этим в Кульдже, несмотря на протест консула, допущен был советский агент…, китайцы ныне озабочены захватом Китайской Восточной железной дороги. Стараясь противодействовать этому, при помощи Русско-Азиатского банка, поддерживаемого французской миссией, находящейся в Пекине, Хорват участвует в выработке modus vivendi на дороге на время отсутствия власти в России. Переговоры идут медленно, ибо мы твердо стоим на недопущении нарушения договорного статуса, чего добиваются китайцы… В общем, соблюдая по отношению к нам осторожность, китайцы стараются извлечь для себя пользу из нашего положения». САСШ (по телеграмме Бахметева Гирсу от 23 сентября 1920 г.), не будучи заинтересованными в усилении позиций Японии или Китая на Дальнем Востоке, «высказывались самым категоричным образом в пользу неприкосновенности прав России в Китае». «Альтернатива продолжения покровительства нашего представительства» представлялась Америкой и в форме «установления международной охраны русских интересов». Надежды на поддержку со стороны САСШ и особенно Франции были связаны с тем, что обе страны активно поддерживали Правительство Юга России в качестве фактического «всероссийского центра».

Реальность оказалась, однако, далека от намерений защитить «российский суверенитет», которые пытались осуществить представители Белого движения в Забайкалье и Маньчжурии. 23 сентября Крупенский из Токио телеграфировал Гирсу о «невозможности защиты русских интересов в Китае» Францией, готовой лишь оказать содействие в «защите союзными державами» от посягательств китайцев участка русской миссии в Пекине и русских концессий в Тяньцзине и Ханькоу». Остальные концессии и фактории оставлялись беззащитными. МИД Японии вполне определенно заявлял, что он «не видит, какие шаги могли бы быть предприняты державами, если бы китайцы… насильственным образом заняли русские концессии». Незаконные действия китайских властей не заставили себя ждать. Специальным декретом от 23 сентября 1920 г. российский посланник и консулы были лишены дипломатического статуса.

На следующий день Хорват сообщал Врангелю о «лишении русских права экстерриториальности» китайским правительством, о требованиях «прекращения деятельности дипломатических и консульских представителей», как «представителей Императорского Российского правительства» (не действительного). Русские концессии захватывали, документы опечатывали, и над ними были подняты китайские флаги. Князь Кудашев заявил протест, но ничего не помогло. Хорват подчеркивал: «Русские граждане, концессии и город Харбин обречены на китайский произвол». Выходом могло стать, по мнению генерала, немедленное заявление Врангеля о «распространении влияния на Дальний Восток и принятия русских в Китае» под защиту белого Крыма. В ответ на «поддержку» со стороны Франции Хорват уверял Врангеля в скорой поддержке со стороны «каппелевцев» генерала Лохвицкого (но, как известно, Врангель заявил о поддержке «семеновцев»).

Что касается реакции на переговоры в Чите о создании дальневосточного «демократического буфера», то они вызывали опасения у Пекина, из-за возможного усиления «влияния Японии» на создаваемое государство. 24 апреля 1920 г. китайская военно-дипломатическая миссия в Верхнеудинске заявила, что не допустит в Китай и Монголию «банд Семенова». 6 мая Верховный военный совет Китая отправил в Москву делегацию во главе с генералом Чжан Сы-лином. В сентябре 1920 г. в советской столице прошли переговоры, завершившиеся протоколом о намерениях установления дипломатических отношений. Хотя Чжан Сы-лин и не имел полномочий на подписание договоров столь высокого ранга, при личной встрече с Лениным (2 ноября 1920 г.) генерал получил заверения в том, что «связь между Китаем и Советской Россией будет упрочена, ибо эти две страны объединяют общие цели борьбы с игом империализма»[1005].

В то время, когда в ДВР утверждалось социалистическое по существу правительство, Япония выводила войска из Забайкалья, а в Китае и Монголии развернулись масштабные преследования и изъятие концессий у подданных бывшей Российской Империи, Атаман Семенов решил сконцентрировать усилия на новой военно-политической акции. Им был разработан стратегический план одновременных ударов по приграничным районам ДВР и РСФСР с целью свержения образуемых здесь социалистических, советских структур. Из-за неимения собственно российской территории, эти удары наносились бы Семеновым из Маньчжурии и Монголии.

Поскольку поддержка политиков социалистического руководства Китая исключалась, была предпринята попытка получить помощь со стороны «диктатора Маньчжурии» – губернатора Чжан-Цзо-лина. Как вспоминал об этом сам Семенов, «для противодействия красной пропаганды в Китае я задумал привлечь к делу борьбы с коминтерном представителей китайской общественности, и лучшие генералы армии Чжан Цзо-лина примкнули к проектируемому мною плану». Среди генералитета выделялись Чжан Куй, Гын Юй-тин и Чжан Хайпын, среди «общественных деятелей» – Ло Чжу-юй, Се Чже-ши и Кан Ю-вей. Среди подчиненных Чжан Цзо-лину генералов Семенов «нашел горячих сторонников в вопросах борьбы с коммунизмом и реставрации монархического строя в Китае. Уже тогда, в 1919–1920 гг., многие из передовых маньчжур понимали, что восстановление императорской власти в Китае является единственной возможностью благополучно ликвидировать тот хаос, который когда-то заварил доктор Сун Ят-сен и с которым сами китайцы до сего времени не могут ничего поделать». Пользуясь значительной свободой в области регионального управления, губернаторы провинций могли проводить самостоятельную политику в отношении взаимодействия с местными общественными структурами.

Однако не стоит переоценивать степень поддержки Белого дела со стороны китайских правых. В лучшем случае речь могла идти лишь о временной поддержке, обусловленной военно-политическими успехами самого Белого дела. По планам атамана «Азиатский корпус (Унгерна. – В.Ц.) фактически был предназначен к роли авангарда моего (Семенова. – В.Ц.) движения, ибо вслед за ним должен был выступить я с остальными кадровыми частями Дальневосточной армии». Трудно сказать, насколько реально было подчинение большинства частей Дальневосточной армии («каппелевцев»), хотя бы временное, верховному командованию Семенова, но так или иначе решение о начале продвижения в Монголию и создании там нового центра антибольшевистского сопротивления было принято. Официальный же «разрыв» отношений Пекина с представителями Белого движения делал его представителей на Востоке формально и фактически свободными (насколько они это понимали) в их действиях в отношении Китая. Если в 1919 г. от военных конфликтов с китайскими властями старались отстраняться, то теперь они были неизбежны.

Подразделения Унгерна еще в начале августа 1920 г. покинули Даурию и направились вдоль границы с Монголией на Запад, к г. Акша. Неправомерно считать этот поход бегством от наступающих красных хотя бы потому, что в августе положение Семенова в Забайкалье еще не было катастрофичным. Неубедительно выглядит и версия о том, что Унгерн якобы начал, наконец, осуществлять свою «заветную мечту» – строительство «Великой Монголии», некоей «Азиатской сверхдержавы». Не совсем объективен и Семенов, когда пишет о том, что Унгерн выполнял исключительно его единоличное указание о подготовке в Монголии базы для отступающих частей белой армии[1006].

Возможно, этот поход первоначально был запланирован как глубокий рейд в тыл наступающим на Читу войскам Красной армии. Для этого планировался переход через Яблоновый хребет с последующим наступлением на Троицкосавск и даже на Верхнеудинск. В августе начался вывод японских войск из Читы и Сретенска (по Гонготскому соглашению от 17 июля), и такой удар конной дивизии был бы важным стратегическим решением. Естественно, все детали этого плана держались в секрете, для чего понадобилась дезинформация об «исчезнувшей дивизии» и даже о «самоуправстве» барона.

В своих воспоминаниях Семенов подчеркивал этот факт: «Обстановка последних дней моего пребывания в Забайкалье была настолько тяжела, что предполагаемое движение Азиатского корпуса необходимо было тщательно скрывать не только от красных, но и от Штаба армии… В интересах той же маскировки истинных целей движения, после выхода последних частей корпуса из пограничного района Акша-Кыра, я объявил о бунте Азиатского конного корпуса, командир которого, генерал-лейтенант барон Унгерн вышел из подчинения командованию армии и (якобы. – В.Ц.) самовольно увел корпус в неизвестном направлении». Следует, однако, учитывать, что в отличие от остальных частей Дальневосточной армии Азиатская бригада напрямую подчинялась самому Семенову как Главкому Российской Восточной окраины, минуя командование армии.

Однако в ходе операции, после поражения войск Дальневосточной армии в середине октября, цели корпуса Унгерна изменились. Барону пришлось принимать самостоятельное решение и вместо потерявшего смысл рейда по красным тылам двинуться на Ургу, защищавшуюся сильным китайским гарнизоном (15 тыс. чел.). Впрочем, еще в июле 1920 г. он предполагал вывести свои подразделения из Забайкалья. Теперь перед Унгерном возникла перспектива сделать Монголию антибольшевистским центром. Только в случае занятия Урги, по оценке современников, «отряд Унгерна освобождался от достаточно приставшей клички «степных кочевников» и приобретал правительственный центр». Что же касается политической ориентации, то для барона и «республиканский Китай» (за исключением маньчжурского правителя Чжан Цзо-лина), и РСФСР, и ДВР были одинаково враждебны. Будучи в Даурии, барон приобрел значительный авторитет среди бурят и монголов, называвших его «своим князем». По воспоминаниям сослуживцев, он имел благословение от нескольких настоятелей буддийских монастырей на «освобождение Монголии». «Освобожденная Монголия может спасти Россию от коммунистического разрушения. В противоположность многим, считавшим, что рука помощи может быть нам протянута с Запада, он (Унгерн. – В.Ц.) базировался на Восток. Как мы увидели в дальнейшем, и то, и другое мнение (о «внешней помощи» вообще. – В.Ц.) было ошибочным, но, во всяком случае, его идея была оригинальнее и имела больше органической связи в совокупности всего исторического развития России, чем первая («западническая». – В.Ц.)»[1007].

Первый штурм Унгерном Урги (26 октября 1920 г.) представлял собой операцию, рассчитанную скорее не на стратегические, а на психологические преимущества. В этом отношении вполне правдоподобно выглядит полулегендарный эпизод, когда Унгерн открыто проехал по улицам города и прогнал китайского часового. Барону необходим был «имидж» непобедимого, «хранимого небом» военачальника. Но следует иметь в виду, что и без этого «имиджа» Унгерна и его дивизию ожидали многие: для монголов он был провозвестником возрождения независимости, а русским колонистам нес освобождение от «китайского произвола». Тщательно продуманная и исполненная операция по освобождению арестованного китайскими властями Богдо-гэгэна окончательно убедила командование китайского гарнизона в серьезной силе «русских белых», мстивших, как казалось, за китайское вторжение в Ургу год назад. И если первый штурм монгольской столицы был с трудом отбит, то до начала второго штурма (3 февраля 1921 г.) китайский гарнизон решил отступить из города. Бойцам Унгерна оставалось лишь выбить небольшие заставы к востоку от Урги и разгромить отряды, охранявшие т. н. консульский городок. Очевидно, что барону удалось достичь такого успеха не без должной «психологической подготовки».

Восстановление власти Богдо-гэгэна сопровождалось для Унгерна и его сторонников стремительным ростом авторитета и популярности как среди монгольской элиты, так и среди большинства населения. В феврале 1921 г. особым указом Правитель Монголии наградил барона титулом «потомственного Великого Князя Дархан-Хошой Цин-вана», одновременно с присвоением весьма красноречивого звания «Дающий Развитие Государству Великий Батор-Генерал Джанджин». Богдо-гэгэн одновременно наградил титулами «Потомственного Великого Князя Цин-вана» генерал-майора Б. П. Резухина и союзных Унгерну монгольских дворян – Жигмита Жамболона, Лувсан-Цэвэна и Батор-гуна. Несомненным военно-политическим успехом Унгерна следовало считать также указ Правителя Монголии, предоставлявший барону обширные полномочия: «Реставратор Монгольского государства, великий богатырский полководец… Унгерн имеет выдающиеся заслуги в деле разгрома гаминов (китайцев. – В.Ц.) и восстановления нашего Государства… Поэтому правители местных уделов, чиновники и араты должны оказывать ему всеобщее уважение и немедленную помощь в деле мобилизации в армию и реквизиции скота для разгрома китайских милитаристов на разных участках границ Монголии, с честью выполняя приказы Цин-вана барона Унгерна». Правда, в указе шла речь только о противодействии китайским военным, а не о поддержке планов барона по «борьбе с большевизмом».

Но несмотря на эти немаловажные успехи, антибольшевистским центром Монголия так и не стала, а в июле 1919 г. в дальневосточной дипломатической системе появился новый участник – Народный Комиссариат иностранных дел во главе с Г. В. Чичериным. 25 июля Советское правительство направило официальное обращение в Пекин, в котором отмечалось: «Советская Россия и советская Красная Армия… идут на Восток через Урал не для насилия, не для порабощения, не для завоеваний… Мы несем освобождение народам от ига иностранного штыка, от ига иностранного золота, которые душат порабощенные народы Востока и в числе их, в первую очередь, – китайский народ. …Если китайский народ хочет стать, подобно русскому народу, свободным…, пусть он поймет, что его единственный союзник и брат в борьбе за свободу есть русский рабочий и крестьянин и его Красная Армия»[1008].

Этим обращением НКИД заявил о безоговорочном отказе от всех договоров, заключенных между Россией и Китаем до октября 1917 г. На следующий день аналогичное обращение от НКИД последовало в Монголию: «Русский народ отказался от всех договоров с японским и китайским правительствами относительно Монголии. Монголия есть свободная страна. Русские советники, царские консулы, банкиры и богачи, державшие силой и золотом в своих руках монгольский народ и выжимавшие из него последние соки, должны быть выгнаны из Монголии. Вся власть и суд в стране должны принадлежать монгольскому народу. Ни один иностранец не вправе вмешиваться во внутренние дела Монголии»[1009].

Советская Россия заручалась «дружественным нейтралитетом» Китая. В сентябре 1920 г. советское правительство направило в Пекин официальное обращение, имевшее важное международно-правовое значение: «Правительство РСФСР объявляет не имеющими силы все договоры, заключенные прежним царским правительством России с Китаем, отказывается от всех русских концессий в Китае и возвращает Китаю безвозмездно и на вечные времена все, что было хищнически у него захвачено царским правительством и русской буржуазией». Отказом от «царских договоров» советская Москва наносила удар прежде всего по Кяхтинскому соглашению. Тем самым НКИД по сути «развязал руки» Китаю в его политике ликвидации монгольской автономии и лишения дипломатического статуса структур бывшей Российской Империи, преемственно признанных Российским правительством Колчака. НКИД удалось убедить и Пекин, и Ургу, что «законная Россия» находится не в белом Омске, а в красной Москве.

В октябре 1920 г., когда армии Врангеля и Семенова уходили из России, а дивизия Унгерна шла на штурм Урги, в Москву прибыла монгольская делегация. Ленин лично встретился с посланцами Халхи и на вопрос о позиции России в отношении независимости Монголии дал понять, что для этого необходима «объединенная организация сил, политическая и государственная». При этом желательно, чтобы подобная организация проходила под красным знаменем[1010].

1—3 марта 1921 г. в г. Маймачен (переименованном в Алтан-Булак) прошел учредительный съезд Монгольской народной партии, было создано Временное народно-революционное правительство, открыто провозгласившее союз с РСФСР и ДВР. Премьер-министром и министром иностранных дел стал Бодо, представитель монгольской интеллигенции (правда, уже на следующий год объявленный «контрреволюционером»). Монгольской народно-революционной армией командовал Сухэ-батор (правильнее – Сухбаатар) – храбрый воин, красный офицер, организатор первого марксистского кружка в Урге. Заместителем Сухбаатара, «комиссаром», стал его «земляк» Чойболсан, выходец из «революционного» Цэцэнханского аймака. Примечательно, что многие из новой монгольской элиты учились в России или на курсах, где работали русские инструкторы. Сухбаатар окончил пулеметные курсы в Урге; Чойболсан несколько лет учился при Иркутском педагогическом институте, а премьер Бодо преподавал в школе переводчиков при русском консульстве. Учитывая специфику своей страны, ни народная партия, ни Временное народное правительство не торопились брать на себя высшее руководство, и до своей кончины в 1924 г. Богдо-гэгэн считался главой государства. После этого Монголия была провозглашена Народной Республикой, в которой началось «строительство социализма, минуя капитализм».

Естественно, что с начала 1921 г. сторонники Бодо, Сухбаатара и Чойболсана рассчитывали на то, чтобы Россия поддерживала монголов в их стремлении к независимости. Таким образом, в начале 1921 г. в регионе в той или иной форме сталкивались интересы нескольких государств и военно-политических структур: РСФСР, ДВР, пробольшевистской Монголии, Китая, антибольшевистской Монголии и Белого движения, представленного командованием Азиатского корпуса генерала Унгерна. Его заслуга заключалась в том, что именно он фактически восстановил не просто автономный статус Монголии, как территории подконтрольной России или Китаю, а добился для нее статуса независимого государства, хотя и не признанного еще «мировым сообществом».

Немаловажной для понимания специфики Белого движения в Дальневосточном регионе в 1920–1921 гг. становилась оценка собственно политической позиции Унгерна. Оставив в стороне предположения об искренности его «буддийских пристрастий», можно заметить, что судьба барона представляла редкий пример в истории, когда русский генерал вошел в политическую элиту другой страны, оставаясь при этом представителем России. Неправомерно будет считать, что «барон-дайджин», как его называли в Урге, стал едва ли не «диктатором Монголии». Следует учитывать, что формально он не был ни главнокомандующим, ни военным министром правительства Богдо-гэгэна. Во главе отрядов монгольской армии находились местные князья. Но реальная военная сила находилась в его подчинении. Планы операций, стратегические расчеты разрабатывались русскими штабными офицерами. Пожалуй, никто из военных не обладал большим авторитетом в Монголии 1920 года, чем этот остзейский дворянин, потомок старинного рыцарского рода.

По оценке Ф. Оссендовского (одного из участников «унгерниады», автора известных воспоминаний «Люди, звери и боги», изданных в Риге в 1925 г.), Унгер-на следовало считать ярким «защитником желтой веры», человеком, прекрасно разбирающимся во всех тонкостях Востока. Но имело место и такое обстоятельство, о котором упоминал атаман Семенов: «С занятием Урги и установлением непосредственной связи с правительством хутухты начались недоразумения между монголами и бароном, которые были вызваны диктаторскими тенденциями последнего…; прибывший в мае 1921 года из Урги князь Цебен жаловался мне, что барон Унгерн совершенно не желает придерживаться вековых традиций монгольского правящего класса, игнорируя их со свойственной ему прямолинейностью»[1011].

В специфической обстановке, сложившейся в Монголии весной 1921 г., поведение Унгерна воспринималось порой как поведение актера, игравшего роль «непобедимого белого князя», несущего прагматичной Европе «свет с Востока». Ради достижения поставленной цели, как он был убежден, роль «бога войны» была нелишней, хотя без нее можно было бы и обойтись, так как для Монголии он был нужен как начальник реальной военной силы, а не как «небесный воин». Барон, который смог фактически создать кадры армии независимого государства, при этом оставался противоречивой личностью. Мемуаристы отмечали честность, решительность барона, наряду с немалой долей безрассудства, граничившего подчас с авантюризмом, и особенно «крайнюю непоследовательность»: «Его громадная энергия и фантазия, громадные задания, которые он брал по собственной инициативе себе в руки, не давали ему покоя, он метался от одной идеи к другой: все хотел сделать сразу, одним росчерком пера в своем приказе»[1012].

Неправомерна также оценка Унгерна как некоего «мистика», «неврастеника», «неуравновешенного фаталиста». Его биография опровергает это мнение. Во время допросов в Новониколаевске он ясно излагал свои взгляды, просто, даже с некоторой долей иронии, отвечал на вопросы следователей. Обладая фанатичной убежденностью в правоте своих действий, барон даже мог вызывать у современников сомнения в адекватности восприятия им действительности. Большие нарекания вызвала излишняя жестокость в действиях контрразведки и комендатуры Урги во главе с полковником Л. Сипайло и хорунжим Е. Бурдуковским[1013]. Сам Унгерн так объяснил эти проявления «террора» в одном из пунктов своего программного приказа № 15 от 21 мая 1921 г.: «Суд над виновными может быть или дисциплинарный, или в виде применения разнородных степеней смертной казни. В борьбе с преступными разрушителями и осквернителями России надо помнить, что по мере совершенного упадка нравов в России и полного душевного и телесного разврата, нельзя руководствоваться старой оценкой. Мера наказания может быть лишь одна – смертная казнь разных степеней. Старые основы правосудия изменились. Нет «правды и милости». Теперь должна существовать «правда и безжалостная суровость». Зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить Божественное начало в душе человеческой, должно быть вырвано с корнем. Ярости народной против руководителей, преданных слуг красных учений, не ставить преград. Помнить, что перед народом стал вопрос «быть или не быть». Единоличным начальникам, карающим преступников, помнить об искоренении зла до конца и навсегда и о том, что справедливость в неуклонности суда»[1014].

После взятия Урги Унгерн провел мобилизацию среди русских колонистов. Благодаря этому численность дивизии выросла до 5 тысяч, однако наряду с хорошо подготовленными колонистами из казаков и бывших военных в ней оказались и откровенные проходимцы, а также, несомненно, красные разведчики. Показательно, что после перехода монгольской границы Унгерн намеревался оставить в дивизии лишь кадровых бойцов, избавившись от всех тех, кто, по его мнению, «позорит священную миссию освобождения от большевизма».

Внешне дивизия отличалась дисциплиной. По впечатлениям начальника штаба отряда есаула А. П. Кайгородова и полковника В. Ю. Сокольницкого, встретившего дивизию на марше к российско-монгольской границе: «Войска шли в блестящем порядке, и я как-то невольно перенесся мыслью к доброму старому времени. Равнение было как на параде. Не было отставших. Длинная колонна из конницы и артиллерии мощно оставляла за собою версты, идя на неведомое: победить или умереть!». Едва ли Унгерн смог бы добиться подобного порядка без жестокой требовательности. Был и авторитет у подчиненных, за глаза называвших 35-летнего Унгерна «наш дедушка». Но внешнее повиновение не спасло барона от предательства[1015].

Хотя история не рассматривает ситуации, связанные с «если бы», тем не менее барон имел бы шансы на развитие своих успехов, оставаясь в Монголии. Авторитет «освободителя», «спасителя Богдо-гэгэна» еще долго ставил бы его «выше критики» у большинства монголов и русских колонистов. Данный статус следовало для этого всячески поддерживать и не торопиться «железной рукой» наводить порядок в столице. Нельзя признать обоснованной точку зрения, что барон и его воины стали «в тягость» монголам из-за того, что требовали для своего содержания слишком много мяса – вряд ли они «потребляли» больше продуктов, чем экспедиционный корпус 5-й советской армии в 10 тысяч человек или 15-тысячный китайский оккупационный отряд, учитывая и то, что цены на мясо в Монголии были заметно ниже, чем в ДВР или Северном Китае. Неправомерна и господствовавшая в советской историографии точка зрения, согласно которой монгольский народ сразу поддержал революционное правительство в Алтан-Булаке. Конечно, отталкивали излишняя резкость и грубая прямолинейность барона и его подчиненных, а на этом «фоне» росла привлекательность его противников – «красных монголов» и стоявшей за ними Советской России, но образ «национального героя» вряд ли мог замениться образом «врага» за несколько месяцев.

Вполне возможно, что и Урга, и Азиатский корпус могли стать новыми военно-политическими центрами Белого движения. Ведь Унгерну подчинялись и отступившие в Монголию части бывшего Семиреченского и Туркестанского белых фронтов, и повстанцы – участники Западно-Сибирского восстания (отряды Кайгородова, Бакича, Казагранди, Кузнецова, Шубина, Тапхаева и др.). По точной оценке начальника Осведотдела войск Горно-Алтайской области поручика К. Носкова, «в приграничной полосе Китая, пользуясь защитой международных законов и в то же время нарушая их, стали формироваться мелкие партизанские отряды для борьбы с большевиками. Эти отряды, появляясь в русских приграничных районах, сильно тревожили большевиков, парализовали все их торговые сношения с Китаем и являлись постоянным возбуждающим ферментом для сибирского населения приграничной полосы и даже во внутренних областях Сибири».

Помимо Центральной и Восточной Монголии, определенные надежды возлагались в 1921 г. на Западную Монголию и Северо-Западный Китай (Синьцзянский округ). Сюда после поражения Восточного фронта в январе 1920 г. перешли остатки Отдельной Семиреченской армии под общим командованием генерал-майора, атамана Б. В. Анненкова. Несмотря на очевидность военных неудач, атаман семиреченских казаков в своем приказе (№ 14 от 1 января 1920 г.) отмечал возможность продолжения вооруженной борьбы, связывая ее с ростом повстанческого движения в России: «Успех красных на нашем Восточном фронте еще не означает полной победы большевизма. Сибирь еще не испытала и не узнала, что такое большевизм. Центральная Россия почти два года несет иго большевизма, и почти ни одно перехваченное радио большевиков не пропускает упомянуть о крупном восстании то в одном, то в другом конце Европейской России…, о полном падении советской власти в Ферганской области…, что японцы уже начали свои действия против большевиков. Пусть каждый из нас помнит, что мы боремся за восстановление Права и Закона, и пусть каждый помнит, что в этом деле с нами Бог».

Семиреченская армия и тысячи беженцев из России отступили на территорию китайской провинции Синьцзян и там вынуждены были разоружиться, но для Анненкова это еще не означало окончания сопротивления. Отличавшийся характерной для многих бывших младших командиров Российской Императорской армии, выдвинувшихся на командные посты в период гражданской войны, инициативностью, Анненков с первых же месяцев пребывания в Синьцзяне стремился к проведению военных акций на территории РСФСР. В апреле – мае 1920 г. анненковцы захватили и удерживали стратегически важный горный перевал Сельке Джунгарского Ала-Тау на границе Советской России и Китая. Летом 1920 г., разместившись в г. Урумчи, Анненков добился от губернатора Синьцзяна Ян-Цзун-Сина, депутата центрального парламента Ли-Чжун-цина, ощутимых гарантий по части снабжения и финансирования своих отрядов (за исключением сохранения оружия).

Хотя местная русская колония и консул Г. Дьяков не могли поддерживать анненковцев, атаман (как и Унгерн) рассчитывал на объединение всех перешедших на территорию Западной Монголии из России повстанческих отрядов и остатков частей белого Восточного фронта. С этой целью Анненков намеревался продвинуть свои отряды либо к Афганистану (для удара на Фергану или Семиречье), либо в район г. Кобдо для развития боевых действий в направлении на Алтай. В итоге был выбран второй путь, и в ноябре 1920 г. Анненков выступил из Урумчи на восток. Серьезных препятствий к передвижению со стороны китайской администрации вначале не встречалось; однако вскоре произошло несколько провокационных конфликтов с губернской властью Синьцзяна, связанных с самочинным вооружением интернированных бойцов Семиреченской армии и разгромом китайского гарнизона в крепости Гучен, что привело к аресту атамана и его штаба. Анненков содержался в китайском плену до 1923 г. Тем не менее большая часть казаков все-таки смогла в течение 1921–1922 гг. выйти в белое Приморье.

Принципиальная выгода от сложившейся в Монголии ситуации для белых заключалась в том, что ее территория в начале 1921 г. оказалась единственной, где располагались организованные вооруженные силы (пехота, кавалерия и артиллерия) противников советской власти. Хотя Монголия так и не получила в тот момент мирового признания и ее трудно было назвать формальным «субъектом международного права», здесь не приходилось, в отличие от Китая, связанного соглашениями с РСФСР, прибегать к разнообразным способам сокрытия оружия и его нелегального перемещения в районы дислокации бывших воинских частей. Повсеместно белые войска разоружались сразу же после перехода границы с Китаем. Поэтому план атамана Семенова, рассчитывавшего именно в Монголии сосредоточить разоруженные кадры Дальневосточной армии для восстановления их боеспособности, казался весьма перспективным. Унгерну удалось сохранить не одну лишь политическую или правовую преемственность от Белого движения в России (завершившегося «крымской эвакуацией» и «эвакуацией Забайкалья» в ноябре 1920 г.), но и преемственность военной организации, перешедшую в 1921–1923 гг. к белому Приморью и Якутии. Сосредоточение на границе с ДВР и РСФСР вооруженных «белогвардейских банд» не могло не беспокоить советскую Москву. Борьба с «унгерновцами» предстояла серьезная и бескомпромиссная.

Расчет на антисоветские восстания в Забайкалье и в Сибири не представлялся ошибочным весной 1921 г. Унгерн знал о восстаниях в Кронштадте, Западной Сибири, в Тамбовской губернии, рассчитывал на их успех и рост повстанческих «армий». В Урге находилась мощная радиостанция, и связь с внешним миром поддерживалась регулярно. Получались сообщения из Харбина, Владивостока. Имелись, хотя и неустойчивые, контакты с Семеновым, убеждавшим своего бывшего соратника в надеждах на успех Белого дела в Приморье. Перешедший границу отряд есаула А. П. Кайгородова (переформированный в 1-ю Сибирскую Народную дивизию) подтверждал рост повстанчества в Западной Сибири.

Вероятность восстаний повлияла и на направление ударов во время майского наступления. Силы, подчиненные Унгерну, разделялись на отдельные направления-«сектора»: на Иркутск предполагалось наступление отряда полковника Н. Н. Казагранди; в Урянхайский край двигались сотни И. Г. Казанцева – наказного атамана Енисейского казачьего войска; Кайгородов и Тапхаев наступали на родные им Алтай (вниз по Иртышу) и Бурятию. Расчет строился на то, что советским войскам не удастся равномерно прикрыть границу, что в указанных районах развернется массовое повстанческое движение, а дивизия, обрастая пополнениями белоповстанцев, быстро выйдет на линию Транссиба, перерезав ее под Верхнеудинском. Не случайно в приказе № 15 не только указывалась модель создания военных «секторов», но и говорилось о восстановлении органов местного самоуправления «в освобожденных от красных местностях», на основе привлечения «лиц лишь по их значению и влиянию в данной местности и по их действительной пригодности для несения службы» по «должности гражданского управления».

Примечательно, что в случае контактов с партизанскими антибольшевистскими отрядами (большими по численности) командование от назначенных Унгерном начальников переходило к повстанческим командирам. Программный приказ емко, хотя и довольно хаотично, формулировал основные положения политической программы Унгерна. В его первом пункте отмечалась важнейшая для политико-правовой программы Белого дела периода 1920–1922 гг. идея единства Российской Государственности на региональной основе, что подтверждалось и историческим опытом: «Россия создавалась постепенно, из малых отдельных частей, спаянных единством веры, племенным родством, а впоследствии – особенностью государственных начал». Поэтому – «Россию надо строить заново, по частям». Объективно Монголия становилась основой, «естественным исходным пунктом для начавшегося выступления против красной армии в советской Сибири».

Стратегически план Унгерна повторял основное положение плана Семенова: «Русские отряды находятся во всех городах, хурэ и шаби вдоль монгольско-русской границы. И, таким образом, наступление будет происходить по широкому фронту». Военное командование и высшее гражданское управление сосредоточивались в «секторах». Один из них сложился в Западной Монголии, где довольно эффективно действовал командир Отдельного Оренбургского корпуса генерал-лейтенант А. С. Бакич. В начале июля 1921 г. ему удалось разбить китайские гарнизоны в Шара-Суме, Чонкуре и занять весь Алтайский округ. Бакич, в отличие от местных партизанских командиров, понимал важность формирования состава местного самоуправления из монголов и киргизов, весьма реалистично оценивая шансы Белого дела в регионе. С этой целью им было направлено обращение к представителю ургинского правительства Хатам-Батар-Вану с просьбой о «скорейшей посылке монгольских войск в Алтайский округ, дабы закрепить за независимой Монголией этот край». В конце июля он направил письмо Унгерну (см. приложение № 12), в котором очень четко обозначал как обширные перспективы развития боевых операций, так и сложные проблемы внутри- и внешнеполитического порядка. Успехи «русских, сделавшихся освободителями Монголии» от «китайского владычества», гарантировали, по мнению Бакича, «довольно благожелательное отношение к нам населения, как киргиз, так и монгол». Очевидной становилась перспектива формирования в Монголии «широкого стратегического фронта» против РСФСР и ДВР с использованием территории Монголии в качестве плацдарма, на котором можно было бы «сорганизоваться» антибольшевистским вооруженным силам.

Еще более усиливала бы положение белых отрядов реализация международного признания Монголии, к чему следовало приложить все усилия, как русских военных, так и монгольской политической элиты, при возможной поддержке Японии. Ведь в случае решения «иностранными державами признать самостоятельность Монголии, хотя бы даже под видом автономии, при которой Китай не будет держать и посылать сюда свои войска, будут определены границы государства», и тогда вероятным для белых становилось их «принятие в полном составе, хотя бы временно, на монгольскую службу». По собственной инициативе, полагаясь на опыт предшествующих лет, Бакич приступил к организации местного управления «из аборигенов в Алтайском округе». На 25 июля Бакичем был намечен съезд «всех киргизских и монгольских правителей округа для обсуждения положения дел в крае». Приходилось считаться с «племенной рознью», с «политической неразвитостью даже правителей» и соглашаться с «общим взглядом на среднеазиатские народности, что они будут подчиняться сильнейшему». Накануне (24 июля) Бакич получил грамоту от одного из правителей Шарасуминского округа (Чин-Ван-олина), в которой тот просил «оказывать моему народу покровительство» и информировал об отправке в штаб корпуса своих представителей. Так решалась важнейшая для Белого движения проблема тыла – территории, базы, опираясь на которую можно было развивать дальнейшие операции.

Однако Бакич видел и другую перспективу. Указания, полученные от барона из Урги (приказ № 15 (см. приложение № 11), не отличались последовательностью и представлялись скорее «предварительным распоряжением для самостоятельных выступлений отдельных партизанского характера отрядов», чем планом стратегической операции. Действительно, указания о направлениях ударов по территории РСФСР и ДВР не выглядели последовательными (по «приказу № 15», «конечной» линией наступления должен был стать Транссиб на протяжении от Нижнеудинска (приблизительно) до ст. Маньчжурия), хотя и представлялись обоснованными. Следовало перерезать магистраль в наиболее важных ее пунктах – в Прибайкалье и Забайкалье – и блокировать Приморье, обеспечив успех антисоветского выступления во Владивостоке. Одновременно предполагалось получить поддержку со стороны западно-сибирских повстанческих отрядов, которые могли взять под контроль участки Транссиба в районе Омска – Петропавловска. Бакич сознавал опасность, заключавшуюся в отсутствии согласованности действий и, самое важное, в отсутствии «объединяющего центра, как военного, так и политического». Таковой центр предполагался в Урге, и Унгерн должен был взять на себя роль «общего руководителя работ на монгольском фронте», признанного (хотя бы и не формально, но фактически) всеми антибольшевистскими силами. Барон при этом считал себя «подчиненным атаману Семенову» (в соответствии с его статусом, определенным еще Колчаком) и обосновывал свое право старшего как «военачальника, не покладавшего оружие в борьбе с красными, и ведущего ее на широком фронте».

Таким образом, белые отряды в Монголии могли оказаться перед перспективой войны на несколько фронтов: против китайских войск, «красных» монголов, РККА и Народно-революционной армии ДВР. Из-за недостатка сил и средств для борьбы любое преждевременное выступление, как полагал Бакич, становилось обреченным, хотя примечательно, что успехи корпуса Бакича были достигнуты в то время, когда основная часть сил Унгерна была уже разбита и Урга оказалась занятой объединенными советско-монгольскими войсками. Кобдо, возможно, и мог бы стать новым центром притяжения остатков антибольшевистских формирований, но преодолеть вовремя значительное расстояние от Кяхты до Кобдо подразделениям Унгерна оказалось делом нереальным.

Сам барон хорошо представлял необходимость создания единого фронта «борьбы с большевизмом». Упрек Бакича Унгерну в отсутствии последовательности изложения плана операций отчасти объясняется безрезультатностью обширной переписки, которую вел барон с представителями монгольской и китайской знати, с командирами антибольшевистских отрядов в Монголии и Маньчжурии и даже с авторитетными (как барону представлялось) общественными деятелями Сибири и Дальнего Востока России. Сразу после освобождения Урги Унгерн написал письмо к А. П. Кайгородову, призывая того, как «человека, посвятившего жизнь свою борьбе с большевиками» и имеющего авторитет среди населения Алтая, «для пользы общего дела нашего… согласовывать свои действия с моими, исходя из непогрешимого военного закона, что только в единении сила». Кайгородову предписывалось «наступать в глубь Алтая» в целях занятия Улясутая и «уничтожения здесь всех китайских революционеров».

А в листовке «Воззвание к гражданам России о восстании против большевиков», напечатанной в Осведотделе отдельного конного Урянхайского отряда, особо подчеркивалась необходимость антисоветских выступлений во взаимодействии с общим планом широкомасштабного наступления: «Мы поведем наступление сразу со всех концов, сил у нас для этого больше, чем хватает, но вы должны тотчас же присоединиться и идти с нами против наших общих врагов… Если вы хотите иметь все то, что вы имели до революции, и жить так, как прежде жили, тогда не задумывайтесь и не дожидайтесь, чтобы вас прокляли ваши дети, а присоединяйтесь к нам при первом мощном нажиме Белой армии».

Весьма примечательно письмо барона к одному из авторитетных деятелей сибирского областничества В. И. Анучину («единственному человеку, широко популярному в Сибири» после смерти лидера областничества Г. Н. Потанина, «единственному, который может объединить вокруг себя многих»). Унгерн не скрывал своих намерений наступать в Сибирь и «просил» адресата «принять на себя тягостное бремя управления Сибирью на первое время», поскольку «так или иначе, но через два месяца (характерная самонадеянность. – В.Ц.) в Сибири советская власть перестанет существовать», и «на первое время необходимо сорганизовать какую-то новую (власть. – В.Ц.), дабы страна не попала в еще более худшее состояние анархии, смуты и еврейских погромов». Тем самым барон заведомо предлагал Анучину обширные полномочия в области гражданского управления, ссылаясь на «единогласное решение» всех воинских командиров белых отрядов. Очевидно, при дальнейшем успешном наступлении белых сил в Прибайкалье и Сибири, Унгерн мог возвратиться к модели управления, уже апробированной в Белом движении, – единоличная военная власть во взаимодействии с единоличной властью гражданской в лице «заместителя» по гражданской части. Анучину предлагалось самостоятельно решить вопрос о «форме правления, составе правительства и персональных приглашениях».

Вполне вписывалась в политические проекты Унгерна «идея об Азиатской федерации», прежде выдвигаемая Анучиным. Однако эти иллюзорные планы не оправдались. В коротком ответном письме (от 15 марта 1921 г.) Анучин заявил о категорическом отказе от занятия каких-либо должностей в реализации предстоящего наступления унгерновцев, сославшись на то, что «совершенно отошел от политической деятельности с намерением никогда к ней не возвращаться».

Не оставлял без внимания Унгерн также и возможные контакты с командованием отступившей в Маньчжурию Дальневосточной армии. В письме каппелевскому генералу В. М. Молчанову от 18 мая 1921 г. (более обширная переписка с генералом маловероятна из-за негативного отношения «каппелевцев» к «семеновцам» и, тем более, к «унгерновцам») барон извещал о своем плане «выступления на север», и «таким образом, мы с Вами опять будем рука об руку бороться против наших общих ненавистных врагов». В мае 1921 г. Унгерном были отправлены письма представителям казахской Алаш-Орды, «вождям киргизского народа», с призывом оказать поддержку Богдо-гэгэну в его создании «могущественного Срединного государства», «возглавляемого императором из кочевой Маньчжурской династии». Здесь речь велась уже о создании некоего «единого антибольшевистского фронта» правительств Центральной Азии. Неоднократно барон писал местным монгольским и маньчжурским князьям, призывая последних оказать ему помощь не только ради «объединения монгол» (Внутренней и Внешней Монголии), но и для «восстановления Цинской династии».

Примечательно, что данная идея не находила ожидаемой поддержки со стороны монгольских правителей, гораздо важнее для них была перспектива создания единого суверенного государства, ориентированного даже на возможное сотрудничество с монгольской революционной партией, если бы это послужило укреплению национальной государственности. Главным упреком в адрес монгольских революционеров со стороны правительства в Урге было недовольство их готовностью к взаимодействию с китайскими военными («жестокими китайскими гаминами»). В то время как Унгерн обращался к монгольской и маньчжурской элите в расчете на создание «единой монархической власти», председатель Совета министров Халхи Джалханцза-хутухта уже предпринимал попытки наладить с этой целью контакты с представителями народно-революционной партии[1016].

Тем не менее подготовка к объединенному наступлению продолжалась, и ведущая роль в этом по-прежнему оставалась у атамана Семенова. 28 февраля 1921 г. он информировал Ургу о намерениях губернатора Чжан Цзо-лина поддержать Унгерна (3000 всадников двинулись из Маньчжурии к Халхин-голу). В письме указывалась перспектива сотрудничества с Японией, а также возможность признания Монголии Ирландией, САСШ и Мексикой. Отмечалась вероятность выступления отрядов атамана Анненкова (из провинции Ганьсу), якобы подчинившегося Семенову. Однако сам атаман, как «автор» плана одновременных и разнонаправленных ударов по РСФСР и ДВР весной 1921 г., изменил свои первоначальные намерения и вместо продвижения «авангарда» антибольшевистских сил из Маньчжурии в Монголию, решил переместиться в Приморье, для того чтобы там, опираясь на уссурийских казаков, «каппелевцев» и еще остававшиеся японские воинские контингенты, подготовить переворот и свергнуть Земское правительство.

Унгерну оставалось руководствоваться лишь письменными указаниями своего «начальника» и собственными, далеко не всегда продуманными, а подчас и вовсе авантюрными, планами в организации «борьбы с большевизмом». Оставалось выбрать «знамя», под которым можно было бы объединить достаточно разнородные силы сопротивления. «Панмонголизм», привлекавший внимание Унгерна и Семенова в 1918–1919 гг., мог бы стать этим знаменем, в силу довольно специфической национальной позиции и территориальной ограниченности – только в Халхе и в части регионов Прибайкалья и Забайкалья. Лозунги социал-демократии, даже в их трансформированном виде («левая политика правыми руками») вряд ли устраивали самого Унгерна, несмотря на их популярность в ДВР. Поэтому более приемлемым представлялся принципиально новый лозунг «восстановления законных династий». Первоначально он должен был относиться к регионам Азии (Монголия и Маньчжурия – в качестве центра), а затем должен был распространиться и на другие территории Евразии.

В 1921 году действительно отмечался рост монархических настроений, особенно в среде русской эмиграции. Одной из основных причин неудачи Белого движения представлялось отсутствие четкой политической программы, порочность лозунгов «непредрешения». Для правых политиков и части военных единственно приемлемым оставался лозунг «За Веру, Царя и Отечество», – в отличие от 1917 года их уже не смущали обвинения в «реакционности». Напротив, монархия казалась наиболее близкой и понятной русскому народу формой правления. Кризис «либеральной идеологии», породившей, по их убеждению, и Февраль, и Октябрь 1917-го, казался неоспоримым. Поэтому и в будущем восстановленная монархия должна была бы стать абсолютной, а не ограниченной «европейским парламентаризмом», способствовавшим революции. Из трех разных вариантов монархических систем: восточный богдыхан, британский король (который «правит, но не управляет»), «Православный Русский Царь», – для Унгерна, очевидно, были приемлемы первый и последний.

Из кандидатов для России наиболее подходящей казалась фигура Михаила Александровича Романова. Это был законный преемник Императорского Престола, в пользу которого отрекся Николай II. Его судьба была еще менее известна, чем судьба Царской Семьи, и вероятность его «чудесного спасения» признавалась весьма большой, неоднократно в различных белых регионах возникали слухи о «чудесном спасении» Великого Князя. Например, в марте 1919 г. (ориентировочно) на белом Юге распространялся т. н. Высочайший Манифест к «Великому русскому народу», обращенный будто бы от его имени: «Божией Милостью и волею русского народа Мы, Михаил Александрович Император и Народный посадник Всероссийский и проч. и проч. и проч.». В «Манифесте» говорилось, что Михаил прибыл «в Царьград и 17 марта» высадится «на Землю Русскую» в Севастополе и вручит «начальствование над всеми без исключения русскими силами» – как ВСЮР, так и РККА (!) – «Нашему дяде, Верховному Главнокомандующему Великому Князю Николаю Николаевичу».

В политическом контексте «Манифест» предполагал «изъявление воли народа» через Государственную Думу, созванную «из намеченных членов всех прежде бывших Дум». По истечении же года «после Нашего вступления в Москву и по водворению спокойствия и порядка в России» Михаил Романов обязался созвать Всероссийское Учредительное Собрание, призванное утвердить Его или «иное лицо» в качестве «Первого Посадника в Русской республике». Отдельными пунктами новый «Император» предоставлял «амнистию всем русским людям за все совершенное ими до времени Нашего прибытия в Царьград» и предполагал создание «одной русской партии» взамен многопартийной системы. Подобное сочетание двух представителей Дома Романовых (Михаила Александровича в качестве «Императора и Народного посадника Всероссийского» и Николая Николаевича в качестве Главковерха) было довольно популярным среди южнорусских монархистов (например, у последователей «монархической республики» А. Суворина (А. Порошина).

Конечно, «самозванство» подобного рода документов дискредитировало монархическую идею в не меньшей степени, чем пропагандистские лозунги большевиков. Однако подобные проявления должны рассматриваться в качестве показательных примеров несомненной эволюции, трансформации монархической идеологии в условиях революции и гражданской войны. Популярность идей восстановления монархии, опирающейся на решения Всероссийского Учредительного Собрания («Земского Собора» в лозунгах 1920–1921 гг.) не ослабевала. С другой стороны, поскольку многие монархисты были убеждены, что возрождение Империи должно сопровождаться проведением глубоких социальных реформ (в частности, аграрной), то Михаил Романов как нельзя лучше соответствовал роли нового «крестьянского царя», не связанного ни с прежней бюрократией, ни с парламентской «общественностью». Именно эти идеи широко распространялись среди повстанческих отрядов в Сибири, на Южном Урале в конце 1920–1921 гг. Итак, желтое знамя с вышитым на нем вензелем «М II» (Император Михаил II) развернулось над полками Азиатской дивизии, направлявшейся в поход на Советскую Россию…

Русские монархисты в Зарубежье приветствовали действия Унгерна, возлагая большие надежды на возможность скорого восстановления центра Белого движения на Дальнем Востоке и в Сибири. В статьях выходившего в Берлине «Двуглавого орла» давалась также примечательная характеристика геополитических причин и последствий выступления Унгерна: «Центр тяжести борьбы с большевизмом на Дальнем Востоке – сейчас в Монголии. Сами большевики прекрасно сознают это, придавая огромное значение Монгольским событиям. Они понимают, что в ближайшем будущем Монголия явится той дружественной базой, опираясь на которую, антибольшевики перейдут к решительным действиям… Монгольский «живой Будда» Хутухта, воспользовавшись помощью прибывшего с отрядом барона Унгерна, создал монгольскую армию и провозгласил независимость Монголии. Китайские войска были вытеснены. Издавна существовавшие дружеские чувства между монголами и русскими содействовали этому непонятному на первый взгляд сотрудничеству Хутухты и Унгерна… Чтобы понять, почему резидентам Монголии и Китая не оставалось другого выхода, как принять участие в монгольском движении, достаточно вспомнить действия Китайского Правительства по отношению к русским антибольшевикам: выдача красным интернированного в Маньчжурии и разоруженного отряда Атамана Калмыкова; дружественные переговоры Пекинского правительства с большевистским послом Юриным; заточение в тюрьму китайскими войсками русских резидентов в Урге и невероятные притеснения русских в Маньчжурии… Личность самого Унгерна встречает огромную оппозицию в некоторых интернациональных кругах Дальнего Востока и в части прессы. Причина – определенный идейный антисемитизм барона Унгерна, основанный на убеждении, что большевизм и еврейство – одно и то же».

В отношении Японии отмечалось: «Муссируются слухи об участии Японии в монгольском движении; но, по-видимому, реальной почвы эти слухи под собой не имеют; в частности, едва ли Монголия и Унгерн испытывали бы в последнем случае такой недостаток в оружии. Слухи об участии Японии являются скорее средством возбудить китайские массы против монгольского движения».

Журнал «Двуглавый орел» так оценивал перспективы белой борьбы: «1921-й год – полное торжество красных: фронтов нет, сопротивляться некому… Красное море успокоилось и лед затянул завороженную страну… Но оттолкнувшиеся от берегов океана разбитые белые волны обращаются вновь назад, принимая отовсюду вливающиеся свежие ручьи. Ушедший на время в Монголию и за это время сделавший ее самостоятельной, один из ближайших сподвижников Атамана Семенова, генерал барон Унгерн-Штернберг, вышел оттуда и идет на Иркутск. Семеновские отряды, обходя Читу, двигаются к Верхнеудинску. Волна за волной катятся на запад возвращающиеся белые волны, и не может сдержать их рыхлеющий еще красный лед. Светлеет на Востоке небо, скоро взойдет солнце, а навстречу ему трещит лед по всей России: там и здесь вспыхивают крестьянские восстания и несется измученный, голодный и могучий вопль: «Царя!». И хочется верить, что Атаман не повторит ошибку всех прежних водителей белых войск, не будет обманывать народ, и скоро с Востока мы услышим твердый голос: «За Веру, Царя и Отечество».

Не стоит, однако, считать всех «союзников» Унгерна, волею обстоятельств оказавшихся на обширной территории Монголии, убежденными сторонниками возведения на Престол Великого Князя Михаила Александровича Романова. Политические заявления Кайгородова и Бакича были гораздо более близки к программе Белого движения периода 1920 г. с его лозунгами сотрудничества с «народовластием», разрешением аграрных и рабочих проблем, широкой программой федерализации. Бакич заявлял в своем «Воззвании к землепашцам Великой и богатой Сибири, крестьянам, казакам, киргизам и татарам» о защите «народа и народовластия», при котором «сам народ избирает желательный для него образ правления». «Все национальности Великой России» должны были «свободно развиваться на основе равенства и братства».

Более актуально формулировался традиционный для Белого дела лозунг «защиты правопорядка»: «Да здравствует право, справедливость и народовластие!» Актуально звучали также лозунги земельной политики: «Широкое наделение трудящихся крестьян и казаков землей за счет помещичьих, кабинетских и прочих земель – в полную собственность». Провозглашались «демократические свободы» (свобода совести, слова, печати, союзов и собраний), а также необходимость «рассчитывать» в борьбе с «коммуной и комиссародержавием» «исключительно на силы русского народа, без вооруженной помощи иностранцев». По мнению Серебренникова, «умеренные принципы демократизма нашли официальное признание со стороны Бакича».

Весьма неопределенными выглядели политические лозунги т. н. отряда атамана Корюкова, составленного из казаков, беженцев, русских колонистов – служащих «Центросоюза» и перешедших к белым красноармейцев (с марта 1921 г. командование над ним принял бывший командир 16-го Ишимского стрелкового полка армии Колчака Н. Казагранди). По инициативе бывшего офицера, полковника Плевако (взявшего себе псевдоним «атаман Корюков»), отряд собирался перейти к активным действиям на стыке границ РСФСР с ДВР с таким расчетом, чтобы после совершения «набегов» на советскую территорию, захвата пленных и имущества, быстро уходить обратно на территорию Монголии. В декларациях, составленных самим «атаманом», говорилось о «походе на Русь», «с верой в Бога и с мечом в руке – против большевиков», но не более того. В расчете на восстановление местных органов власти при дивизии в походе участвовал министр Бурятского правительства Цурюхаев.

Собственно, и у самого Унгерна не было столь жесткой последовательности в «предрешении» политических лозунгов. Если в «приказе № 15» он заявлял о восстановлении на престоле Михаила Романова, то в упомянутом выше письме Анучину барон вполне соглашался с формулой «непредрешения» формы правления. Здесь уместно отметить проявление бароном – в тех условиях – политической тактики, которой, правда, ему далеко не всегда хватало, но среди части эмиграции действия Унгерна вызывали положительную оценку, пробуждали вполне конкретные надежды. Как отмечалось выше, журнал «Двуглавый орел» в начале июля 1921 г. полагал, что Монголия «в ближайшем будущем» может стать «той дружественной базой, опираясь на которую, антибольшевики перейдут к решительным действиям». Считалось, что «дружеские чувства между монголами и русскими содействовали… сотрудничеству Хутухты и Унгерна», совместными усилиями создавшими «монгольскую армию» и обеспечивающими «независимость Монголии».

От имени Рейхенгалльского монархического съезда его председателем А. Н. Крупенским были отправлены приветственные телеграммы Семенову и Унгерну. В них говорилось о готовности «всемерно поддержать» Белое дело на Дальнем Востоке: «Счастье и победа да сопутствуют Вашим славным знаменам на благо восстановления могучей Монархической и Великодержавной России». В сущности, монархический «сценарий» для Монголии признавался Семеновым еще в конце 1919 г. После переговоров с Чжан Цзо-лином (в сентябре 1919 г.) атаман в принципе не возражал против намерений официального Пекина установить и признать в Халхе власть одного из губернаторов близлежащих провинций (говорилось, в частности, о губернаторе провинции Гирин Тугуне) с тем, чтобы его полномочия напоминали самодержавные.

Однако Унгерн, отрицая эти намерения, восстановил власть местной, национальной династии. Конечно, нельзя отрицать и определенного влияния мистических представлений Унгерна о своем предназначении как «защитника династий». Согласно воспоминаниям его собеседников (И. Голубев, А. Ивановский и др.), идея «восстановления в Китае Маньчжурской династии» возникла у него еще во время Синьхайской революции, в 1912 г.: «Он носил идею восстановления в Китае Маньчжурской династии…, в свою идею он свято верил и думал о ней на протяжении целого ряда лет, что когда-нибудь его мечта… примет реальную форму… Кроме того, он намеревался восстановить Монголию и видеть ее правящей, а не угнетенной Китаем и Россией. По его мнению, страна, давшая несколько веков назад Чингисхана и его непобедимые полчища, не должна сойти с политического горизонта, а должна постепенно переходить к прежнему величию. В такую мечту он верил и вложил в нее цель своей жизни».

При всей сложности военно-политической ситуации, сложившейся в Монголии весной 1921 г., однозначным становилось одно: движение Унгерна и Семенова отнюдь не ограничивается «местными интересами» и явно стремится к «общероссийским» целям «борьбы с большевизмом».

Боевые действия отрядов Унгерна весной – летом 1921 г. достаточно хорошо известны. Начиная свои операции против ДВР и Советской России в мае 1921 г., Унгерн сильно рисковал. Независимо от того, насколько велики были перспективы антибольшевистского повстанчества в Сибири и на Дальнем Востоке, жертвовать относительно прочным положением в Халхе во имя «создания Центральноазиатской империи» и «уничтожения большевизма» в России было неразумно. Своим переходом границы ДВР и РСФСР Унгерн дал повод для вооруженного вмешательства Советской России в дела Монголии, а «красные монголы» могли теперь рассчитывать на официальную поддержку РККА.

16 июня 1921 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принял решение об оказании военной помощи монгольскому народу в борьбе с отрядами Унгерна и о вводе войск на территорию Монголии. В обращении Реввоенсовета к 5-й советской армии заявлялось: «Военные действия на монгольской границе начали не мы, а белогвардейский генерал и бандит барон Унгерн, который в начале июня месяца бросил свои банды на территорию Советской России и дружественной нам Дальневосточной Республики… Красные войска, уничтожая барона Унгерна, вступают в пределы Монголии не врагами монгольского народа, а его друзьями и освободителями… Освобождая Монголию от баронского ига, мы не должны и не будем навязывать ей порядки и государственное устройство, угодные нам. Великое народное собрание всего монгольского народа само установит формы государственного устройства будущей свободной Монголии».

До этого момента против Унгерна и монгольской армии планировалось наступление китайских войск, дополнительные контингенты которых отправлялись из Центральных губерний страны. И если результат операций против китайских войск возможно, мог быть успешным для белых и союзных им монголов, то в новых условиях Унгерн столкнулся с объединенными, многократно превосходившими его силами армии ДВР, РККА, «красными монголами» и китайскими отрядами.

Унгерн, по существу, подставил своих союзников из правительства Богдогэгэна, многих монгольских князей и лам под удар «красных монголов» и советских войск. Барон увел в поход почти весь состав дивизии и подчинившиеся ему отряды. В Урге остались малочисленная и небоеспособная комендантская команда полковника Сипайло и наспех собранные полувоенные отряды русских колонистов под командованием есаула Немчинова. Этим не замедлило воспользоваться советское командование. В результате стремительного рейда от Алтан-Булака на юг 6 июля 1921 г. Урга была занята без боя, а 11 июля сюда уже переехало монгольское народно-революционное правительство. Впоследствии, на допросе, Унгерн утверждал, что в столице он «не мог твердо чувствовать» себя, так как монголы «тянули на сторону Советской России». Но этим не объясняется авантюрность решения генерала. Ведь на его стороне сражались сотни «белых монголов» из отрядов Баяр-гуна, Жамболона (военного министра правительства Богдо-гэгэна), Сундуй-гуна, Ундермерина, Цампилова и других, и, казалось, выступать в столь масштабный поход можно было с полной уверенностью в успехе. Унгерн, очевидно, не только верил в свою «звезду» (победу ему нагадали ламы), но и имел информацию о готовящихся крупных восстаниях против советской власти. Иначе не появились бы в приказе № 15 столь категоричные слова: «Сомнений нет в успехе, так как он основан на строго продуманном и широком политическом плане».

Думается, что еще могут появиться дополнительные документы, подтверждающие контакты Унгерна не только с представителями китайской и монгольской контрреволюции, но и с антисоветской агентурой в Забайкалье. То, что барон на допросе отрицал наличие осведомителей в красном тылу, не означало их реальное отсутствие. В частности, Семенов отмечал в «воспоминаниях», что сведения о готовящемся восстании красной конницы в Троицкосавске повлияли на преждевременное решение Унгерна наступать на Забайкалье вопреки первоначальному плану наступления на Калган (Внутреннюю Монголию, входившую в состав Китая), на соединение с «китайскими монархистами».

В последнее время появились интересные исследования о действиях повстанческих отрядов в Прибайкалье. Не менее 20 повстанческих отрядов действовали в июне 1921 г. на территории Иркутской губернии, особенно в Бодайбинском и Киренском уездах. Особенно активным был т. н. «Крестьянский повстанческий отряд защиты прав трудящихся» (его эмблемой были серп и меч) под командованием Д. П. Донского. Именно от отряда Дмитрия Донского в Монголию к Унгерну были отправлены делегаты, получившие полномочия, необходимые для организации крупных повстанческих центров в губернии. Однако установить более прочные контакты с повстанцами не удалось. Донской продолжал действовать самостоятельно и был разгромлен только в 1923 г.[1017].

В действительности вместо сотен «белоповстанцев» количество пополнений исчислялось, в лучшем случае, десятками, в основном из мобилизованных и пленных. Вместо дезорганизованных красных партизан Унгерну пришлось сражаться с многочисленными, хорошо вооруженными войсками ДВР и 5-й Советской армии. Ни один из прорывов границы не увенчался успехом. А после потери Урги Унгерн лишился и стратегической базы, и политического центра.

Возможно, в случае продвижения в глубь советской территории, выхода к Байкалу и Транссибу Унгерн получил бы серьезные пополнения и компенсировал бы уход из Монголии. Но советские войска оперативно блокировали районы действий дивизии, и после решающего сражения у Гусиноозерского дацана (крупнейшего ламаистского монастыря в Бурятии) 24 июля 1921 г. для барона стала очевидной безнадежность дальнейшего наступления в Забайкалье. Можно было бы использовать тактику «набега», при которой стремительная и опустошительная атака территории «противника» (РСФСР и ДВР) сменялась бы таким же быстрым отступлением на заранее подготовленные позиции в тылу (существенное преобладание конницы в частях Унгерна, его опыт кавалерийского начальника, казалось бы, способствовали этому).

Но и эта, не гарантирующая стратегического успеха, тактика не была осуществлена. Оставив Ургу и не прорвавшись к Транссибу, подразделения «унгерновцев» стали отступать по разным направлениям, что уже никак не походило на продуманную стратегию. Проявились результаты отсутствия командного единства, непризнания верховенства власти генерала даже командирами отдельных белых отрядов на территории Монголии, не говоря уже о формально автономных войсках правительства Богдо-гэгэна. Кайгородов, например, признававший вначале фактически сложившуюся военную власть Унгерна, еще в мае 1921 г. отказался следовать указаниям барона и в резком по форме письме обвинил его в неоправданной жестокости и бессмысленной реакционности, решительно заявив: «Нет, господин барон, с вами нам, революционерам, не по пути». Отряды русских колонистов под командованием Казагранди отказались продолжать боевые операции по приказу Унгерна. За это полковник Казагранди был жестоко казнен. А 20 августа собственными казаками был убит один из ближайших соратников барона генерал Резухин. В довершение всего в «дисциплинированной» дивизии возник заговор против «дедушки-генерала», «самодержца пустыни».

Версий пленения Унгерна несколько. В целом они сводятся к трем: заговорщики захватили его и выдали красным[1018]; заговорщики захватили барона, но, не выдавая красным, намеревались сами судить его[1019]; заговорщики захватили Унгерна и бросили на произвол судьбы, а «спас» его разъезд красных разведчиков[1020]. Вообще сам по себе арест подчиненными своего командира (вполне в духе ненавистного барону 1917 года) – вещь, с точки зрения воинской дисциплины, абсолютно недопустимая. Но подчиненные потеряли веру в своего командира (после очевидного провала похода в Забайкалье), его прямолинейная жестокость и непредсказуемость стали раздражать, а это в условиях гражданской войны – достаточные основания для неповиновения.

Показательно, что арестовали Унгерна «белые монголы» из отряда Сундуйгуна (в ночь на 22 августа 1921 г.). Для них пленение недавнего кумира – своеобразная реакция на уход барона из столицы. Можно сказать, что Унгерн по существу сам «подготовил» свой арест. По словам Сундуй-гуна, «мы вынуждены были под гнетом белых идти за пределы русской границы, воевать и убивать, и участвовали много раз в боевых действиях… Я, Сундуй, был во главе многих монгольских солдат, мы не хотели воевать за пределами своей страны»[1021].

Представители монгольской знати не исключали для себя возможности возобновления сотрудничества с Китаем. Подобная двоякая политика отразилась, в частности, в ноте 2 марта 1921 г. от имени «Монгольского правительства правительству Китая». В ней говорилось: «Монгольское Правительство сознает, что монгольский народ исторически неразрывно связан с судьбами Срединной монархии (в Китае в это время был уже республиканский строй. – В.Ц.) и что Автономная Монголия только под суверенитетом Китая может процветать и улучшать свое благосостояние». Все оккупационные по существу действия китайских военных (генерала Го Сунлина и др.) объяснялись как носившие самочинный характер, никак не связанный с политикой правительства в Пекине, а действия «русских войск» Унгерна объяснялись как вынужденные, но временные, не имеющие негативных последствий для монголо-китайских отношений.

Да и сам барон, если верить сообщениям дальневосточной прессы, заявлял в начале июля «о прекращении боевых действий» против Китая, о готовности начать «мирные переговоры на условиях, чтобы китайское правительство предоставило свободу действий русским противобольшевистским группировкам в полосе отчуждения КВЖД».

Маловероятно, что монголы арестовали Унгерна, чтобы ценой его жизни купить себе прощение у новой власти. Еще менее убедительно выглядит версия, что белогвардейцы убедились в силе Красной армии и бесполезности борьбы против нее, а потому, раскаиваясь в «преступлениях против трудового народа», решили арестовать своего командира. Солдаты и офицеры Азиатской дивизии не собирались прекращать борьбу с советской властью. Фактически лишь малая часть (в основном монголы) сдалась в плен. Многие ушли в Китай, а ушедшие в Приморье летом – осенью 1922 г. сражались в составе Земской Рати генерала Дитерихса, также провозгласившего своим лозунгом возрождение династии Романовых. И позднее, в эмиграции, бойцы Азиатской дивизии оставались непримиримыми противниками советской власти, а судьба их командира была предрешена: несмотря на официальную амнистию и отмену смертной казни для «белогвардейцев», по приговору Чрезвычайного ревтрибунала в Новониколаевске Унгерн был расстрелян 15 сентября 1921 г.

На допросах барон подтверждал наличие плана широкомасштабного «наступления на север», но отмечал, что его осуществление было бы возможным только «при широком сочувствии населения и при поддержке Японии». Оба эти фактора отсутствовали весной 1920 г. Особенно существенным стало для барона разочарование в повстанческом движении, расчет на рост которого был в основе принятия решения о «наступлении» («рассчитывал на переход красных войск на его сторону и на всеобщее восстание населения против советской власти…, сведения же о несочувствии к нему населения были слишком редки»). Унгерн ссылался на недостоверность информации об антисоветских настроениях в Сибири и на отсутствие должной связи с Семеновым («написал» ему письмо, «но ответа не получил»).

Барон повторял традиционные для политической программы Белого дела лозунги: «Я формировал отряды для борьбы за монархию, а Семенов – за Учредительное Собрание. Я был уверен, что Учредительное Собрание перейдет в монархию». Унгерн «стремился к военной диктатуре… – единоличному командованию», которое и «приведет к монархии». В свою очередь, Семенов подтверждал в «воспоминаниях», что барон действительно имел с ним контакты, хотя и редкие, но не смог выдержать времени, необходимого для объединения с готовыми выступить к нему на помощь частями уссурийских казаков из Приморья[1022].

Так завершились попытки создания антибольшевистского центра в Монголии. Вместо этого она стала страной, где началось «строительство социализма, минуя стадию капитализма». Тем не менее в современной Монголии Унгерна правомерно считают одним из тех, кто способствовал возрождению монгольской государственности. Как отмечалось в интервью чрезвычайного и полномочного посла Монголии в Российской Федерации С. Баяра, «в 1911 г. Монголия была провозглашена самостоятельным государством. Однако, с точки зрения международного права ее независимость не считалась легитимной. Противовес агрессивному китайскому давлению духовный и светский владыка Монголии, богдыхан, и его окружение видели в России… Начавшаяся Первая мировая война, а затем революционные события в России вновь обострили ситуацию вокруг Монголии. Столица страны оказалась под контролем одной из китайских военных клик. Именно в это время на территории Монголии оказался со своим отрядом барон Унгерн. Исторически это фигура неоднозначная. Барон мечтал о создании великой буддийской империи и сам, по-видимому, был рьяным буддистом. Как бы то ни было, Унгерн помогал освобождать Монголию от китайских оккупационных войск, и богдыхан был благодарен ему»[1023]. Следует также заметить, что статус богдыхана не был затронут и новым народно-революционным правительством, и он продолжал правление до своей кончины.

Но что касается военно-политических позиций в Монголии, Унгерн не использовал в полной мере тот шанс, который давали ему освобождение Урги и провозглашение независимости Халхи. Деятели Белого движения дважды ошиблись в отношении Монголии. Первый раз – в 1919 г., когда, стремясь к международному признанию, правительство Колчака предпочло соблюдать «букву» Кяхтинского соглашения и не стало отвечать на военный вызов Китая, хотя имело основания для адекватного ответа. Второй раз – в 1921 г., когда в авантюрной погоне за иллюзией «возрождения династий» и «широкого повстанческого движения» Унгерн бросил все свои силы в роковой для них поход на Советскую Россию, закончившийся тяжелым поражением.

Своеобразным «финальным аккордом» в оценке «унгерниады» стала статья в газете «Русская армия», опубликованная под псевдонимом «Уфимец», вскоре после окончания боевых действий в Монголии. Отсутствие должного «единения армии», раздробленность, рассредоточенность действий атамана Семенова, Унгерна, повстанцев на территории ДВР и в Советской России – привели к потере весьма хороших шансов на продолжение «антибольшевистского сопротивления»: «После занятия Монголии бароном Унгерном положение внешнего фронта могло резко измениться, но и здесь вмешательство Семенова и преждевременное наступление Унгерна все погубили… Основной вывод, вытекающий из положения, – это отказ от всяких надежд на возрождение внешнего фронта. То, что группируется вне границ Советской Сибири, слишком ничтожно в сравнении с внутренними антибольшевистскими силами, потрясающими основы советского бытия. Пути возрождения России предопределились, точно так же, как и силы, коими большевизм будет свергнут. Задача всех, кто остается врагом коммунистов, отказаться от миражей, вернуться к действительности и слить свои устремления и свои пути с этими сокрушающими силами»[1024].

Глава 3

Особенности положения «белой власти» в Маньчжурии и Приморье в конце 1919 – начале 1920 гг. Генералы Хорват и Розанов

Оставшиеся центры Белого движения на Востоке России в значительной степени должны были учитывать предшествующий опыт политического строительства, его преимущества и ошибки. В течение 1920–1922 гг. возникло несколько военно-политических моделей, сводившихся по существу к двум принципиальным схемам: а) единоличная власть, опирающаяся на представительные структуры и эволюционирующая в сторону передачи части своих полномочий представительным органам, стремящаяся к сотрудничеству с «общественностью» (как правило, «несоциалистической»); или б) власть основанная на коалиции, «коллегиальная диктатура», стремящаяся, тем не менее, использовать представительные структуры для поддержки своего политического курса. При этом существенно изменялись принципы избирательной системы – от всеобщего избирательного права, основанного на нормах, принятых еще в период выборов во Всероссийское Учредительное Собрание 1917 г., до попыток восстановления сословного, профессионального представительства, характерного для исторических традиций российских Земских Соборов. В этом отношении дальневосточный политико-правовой опыт весьма показателен для истории Белого движения в России.

Первая система управления была характерна для белого Забайкалья в 1920 г. и в определенной степени (для белого Приморья лета – осени 1922 г.), вторая – для Приморья периода мая 1921 – июня 1922 гг. – времени существования здесь власти Временного Приамурского правительства. В том и другом случаях уже отсутствовал характер прежней, единоличной диктатуры, не стремившейся к компромиссам и уступкам в отношении представительной власти.

Но было бы неправомерно утверждать, что в политико-правовой системе Белого движения произошел некий возврат к практике 1918 г., ко времени т. н. демократической контрреволюции. Прежде всего изменился характер представительства в 1920–1922 гг. Здесь уже не был преобладающим партийно-политический принцип, а преобладало представительство общественно-политических структур и профессиональных, национальных организаций. Не было и указаний на преемственность от Всероссийского Учредительного Собрания 1917 г. Напротив, говорилось о важности новой Конституанты, сроки созыва которой представлялись в весьма отдаленном будущем. Переходя к описанию военно-политического положения в белом Приморье в 1921–1922 гг., представляется необходимым дать обобщенное описание истории центров Белого движения, оставшихся после падения власти адмирала Колчака в Маньчжурии и Приамурском крае в конце 1919 – начале 1920 г. (военно-политическая история белого Забайкалья в 1919–1920 гг. описывается в первом разделе данной главы).

В конце 1919 – начале 1920 г. положение Белого дела в Маньчжурии считалось относительно прочным. Бывший первый Всероссийский диктатор, «Временный правитель России» еще до Колчака, генерал-лейтенант Д. Л. Хорват, имевший статус Верховного Уполномоченного Российского правительства на Дальнем Востоке (с ноября 1918 г. до июля 1919 г.), а также директора-распорядителя Правления общества КВЖД (с апреля 1918 по ноябрь 1920 г.) с 6 мая 1919 г. занимал также должность командующего войсками Приамурского военного округа. Под его руководством действовали местные административные структуры, работало Дальневосточное Краевое финансово-экономическое совещание, в составе которого участвовали как представители власти (сам Хорват, министр путей сообщения Л. А. Устругов, помощник Хорвата по морской части контр-адмирал С. Н. Тимирев и др.), так и представители краевой «деловой общественности» (председатель Амурской Областной Земской управы А. Н. Алексеевский, управляющий Владивостокским отделением Сибирского Торгового банка В. С. Голембиовский, уполномоченный Съезда золотопромышленников Амурского округа П. Я. Румарчук и др.)[1025]. Однако со стороны Омска к Харбину имелось немало претензий, сводившихся, к недостаточно активной защите национальных интересов в полосе КВЖД, ошибкам в области военной организации, контроля над транспортными перевозками. Летом 1919 г. в официозной прессе отмечалось: «Когда только еще возникло Российское Правительство, начались бесконечные переговоры с Хорватом о полном слиянии подчиненной ему области с остальной частью освобожденной России. Но генерал Хорват был недостаточно сговорчив, а средств принуждения у Российского Правительства на таком отдаленном расстоянии еще не было. Тогда во имя интересов государственного объединения всей Сибири остановились на учреждении чего-то вроде наместничества – именно должности Верховного Уполномоченного на Дальнем Востоке.

Таковым и был назначен генерал Хорват, фактически сохранивший за собой значительную часть той неограниченной власти, которой он пользовался раньше. Дальний Восток… имеет огромное значение, через него мы сейчас получаем воинское снаряжение, машины, орудия, паровозы, вагоны и всевозможные товары… Это наше «окно» в Европу и в Америку. И вот вся деятельность генерала Хорвата, а вернее… его бездеятельность, отнюдь не могла способствовать поднятию русского престижа… Никакого правопорядка не устанавливалось в области; власти творили всевозможные беззакония; взяточничество, самая безудержная вакханалия спекуляции царили вовсю. Происходила самая бессовестная игра с рублем, которая сильно задерживала нормальное повышение наших денежных знаков… Не прилагалось почти никаких усилий к тому, чтобы организовать русскую армию, которая постепенно заменила бы японские войска…». В этой ситуации вполне оправданным считалось решение правительства от 18 июля 1919 г. об упразднении должности Верховного Уполномоченного на Дальнем Востоке с последовавшей 13 августа 1919 г. передачей всей полноты власти в крае генерал-лейтенанту С. Н. Розанову (получивший должность Начальника Приамурского края 18 июля 1919 г.). «Эта реформа, – отмечалось далее, – упрощает дело сношения центра с местами, дает возможность государственной власти непосредственно соприкасаться с отдельными областями государства, что обеспечивает и единство политической мысли. Дальний Восток, таким образом, приобщен теперь к единому государственному организму, что не может не привести к оздоровлению этой окраины, а следовательно, и к дальнейшему укреплению Возрожденной России»[1026].

После упразднения должности Верховного Уполномоченного, несмотря на существенное ограничение, таким образом, полномочий, Хорват особой Грамотой Российского правительства был назначен сенатором и Главноначальствующим над всеми русскими учреждениями в полосе отчуждения Восточно-Китайской железной дороги, что предоставляло «возможность пользоваться опытом и знанием» генерала «на поприще служения государственного». Статус Главноначальствующего был типичен для белых регионов в 1919 г. Хорват стремился поддерживать общерусское влияние в регионе. Об этом, в частности, свидетельствует отправленное им 7 октября 1919 г. письмо Главкому ВСЮР Деникину. В нем Хорват писал о «желании восстановить на нашей Родине порядок и дожить до того момента, когда она вновь станет Великой и сильной». Особо Хорват отмечал, что «нас всех восхищает…, что Вы, имея в Ваших руках власть, меньше всего заботитесь о себе лично (указание на признание Деникиным верховной власти Колчака в июне 1919 г. – В.Ц.) и что Вами не руководят честолюбивые замыслы, а единственно любовь к Родине»[1027].

В условиях распада всероссийской власти Хорват с 14 января 1920 г. попытался восстановить полноту своей власти, заявив о своих полномочиях Главноначальствующего над русскими учреждениями в полосе отчуждения КВЖД, что, безусловно, повышало его статус. Немаловажное значение имела и работа местного российского консульства и особенно Пограничного окружного суда, существовавшего в Харбине с февраля 1906 г., оказывавшего покровительство и правовую помощь военным и гражданским беженцам, поток которых возрос после падения власти Колчака.

Хорват подтверждал свою приверженность идеям «единства государства», хотя и с определенными уступками «условиям времени». В интервью газете «Вестник Маньчжурии» генерал выражал «до боли мучительное чувство грусти, когда видишь, как Родина, создавшая тысячелетнюю свою государственность, развалилась в течение двух с половиной лет благодаря опьянению от лозунгов и несбыточных обещаний… Эта рознь, отсутствие единства и действий породили ужасающую слабость, которая дает другим народам возможность почти совсем не считаться со страной, насчитывающей свыше полутораста миллионов населения и имеющей тысячелетнюю историю». Но идеи объединения вокруг одного лидера, составлявшие основу идеологии Белого дела, вполне разделялись и Хорватом: «Я верю, что появится человек, как некогда появился Минин-Сухорук, который властным, осененным мановением свыше голосом призовет всех к единению, и сольются тогда воедино разрозненные ныне политической борьбой партии, восстановится Русь и по-прежнему будет великой и славной».

Иное дело, что в сложившейся на Дальнем Востоке обстановке генерал подобных «лидеров» не видел. Он подчеркивал свое «на равных» положение при отсутствии политических разногласий с двумя другими представителями Белого движения – атаманом Семеновым и Главным начальником Приамурского края генерал-лейтенантом С. Н. Розановым: «Могу уверить Вас, что никакой вражды с моей стороны в отношении генерала Розанова и атамана Семенова нет и не было… Я всегда и всем, чем только мог, содействовал тем, кто боролся с анархией».

Но при этом Хорват настаивал на приоритетах экономических интересов КВЖД, что в условиях транспортного кризиса и требований Забайкалья и Приморья о чрезвычайных мерах на железных дорогах могло привести к разногласиям с Семеновым и Розановым. Кроме того, генерал не признавал «верховной власти» атамана Семенова даже после ссылок последнего на пост, полученный Указом Верховного Правителя от 4 января 1920 г.: «Я всей душой, всеми своими силами стремлюсь к возрождению русской государственности и, конечно, всемерно и неизменно буду содействовать и ген. Розанову и атаману Семенову в их работе в этом направлении, но, с другой стороны, я не могу допустить вмешательства в управление железной дорогой, так как вся ответственность за благосостояние дороги лежит исключительно на администрации дороги и, в частности, на мне как на директоре-распорядителе… Железная дорога обслуживала нужды соседних областей, насколько это было в ее силах, но ведь железная дорога существует исключительно на собственные средства, без каких бы то ни было субсидий от казны, и поэтому, при настоящих чрезвычайно тяжелых экономических и финансовых условиях, дабы не прекращать своего существования она вынуждена повышать тарифы, отказывать в льготных перевозках, в предоставлении внеочередных нарядов на вагоны и т. п.; все это могло явиться стеснительным для Забайкалья и Приморской области и на этой почве могли произойти те или другие трения, но и только. Трения на деловой почве всегда могут быть устранены путем переговоров и тех или других соглашений, и ни о какой вражде не может быть и речи».

Свой особый статус Хорват обосновывал также и ссылкой на внешнее окружение полосы КВЖД, на необходимость сотрудничества с властями Китая. Как следовало из интервью, это имело для него даже большее значение, чем взаимоотношения с любой «русской властью», поскольку и административный статус КВЖД, как разъяснял генерал, способствовал этому. «Дорога является частным торгово-транспортным предприятием, – подчеркивал Хорват, – оперирующим, в силу нашего договора с Китаем, на иностранной территории. Это предприятие чисто-русское, и я, будучи в течение ряда лет сперва управляющим дорогой, а затем директором-распорядителем общества таковой, в основу своей деятельности неизменно полагал всемерное ограждение русских интересов…, но, вместе с тем, я глубоко всегда сознавал, что дорога может успешно функционировать лишь при благожелательном отношении местного населения, интересы коего обслуживаются дорогой. Неуклонное проведение в жизнь этих начал дало возможность дороге заручиться дружбой Китая. Административное устройство гражданской жизни в полосе отчуждения принадлежит управляющему дорогой, русская же власть непосредственного касательства к полосе отчуждения не имеет».

Общий вывод программного интервью Хорвата звучал вполне определенно: «Я всей своей душой, всеми своими силами стремлюсь к возрождению русской государственности и, конечно, всемерно и неизменно буду содействовать и ген. Розанову и атаману Семенову в их работе и в этом направлении; с другой стороны, я не могу допустить вмешательства в управление железной дорогой, так как вся ответственность за благосостояние дороги лежит исключительно на администрации дороги и, в частности, на мне, как на директоре-распорядителе»[1028].

Как правомерно утверждал Хорват, китайские власти объективно становились гарантом стабильности на КВЖД. Бывший глава Совета министров Российского правительства П. В. Вологодский, успевший покинуть охваченный антиколчаковским восстанием Иркутск и прибывший в Харбин 29 января 1920 г., так характеризовал ситуацию, сложившуюся к этому времени: «Мы приехали в Харбин, когда здесь готовилась профсоюзами политическая демонстрация, когда рабочие через свою делегацию предъявили Хорвату ряд требований политического и экономического характера, освобождения из-под стражи политических, избрание различных комитетов и советов. Поэтому наше настроение было тревожное, однако все названные лица, а также некоторые знакомые из торгового и банковского мира нас успокаивали, что здесь нельзя опасаться хозяйничанья большевиков, – до этого не допустит китайская военная власть. И действительно, вскоре профсоюзы отменили назначенную демонстрацию, собравшиеся же на митинги были распущены китайским генералом с предупреждением, что он и впредь никаких митингов русских не допустит. Это нас успокоило…».

Вологодский и прибывшие в Харбин члены бывшего Российского правительства (Управляющий делами Г. К. Гинс, министры: внутренних дел А. Н. Гаттенбергер, земледелия Н. И. Петров, военный М. В. Ханжин, морской М. И. Смирнов, товарищ министра снабжения и продовольствия Н. А. Мельников, помощник военного министра по делам казачьих войск Б. И. Хорошхин) намеревались продолжать свою политическую работу, опираясь на поддержку Хорвата. По воспоминаниям Вологодского, после переговоров с генералом 29 января было «решено, что Совет министров ни Указом Верховного Правителя от 4 января, ни вступлением атамана Семенова во всю полноту власти, не упразднен и что необходимо от лица уцелевших членов правительства издать какой-нибудь акт, свидетельствующий о прекращении его существования; но прежде всего необходимо сделать по целому ряду вопросов управления распоряжения. Решено поручить особой комиссии разработать проекты этих распоряжений и акт о ликвидации деятельности Совмина».

Но реального продолжения деятельность бывших российских министров не получила, хотя при поддержке генерала была образована «Комиссия по урегулированию финансовых вопросов правительственных учреждений» во главе с чиновником управления Главноначальствующего Е. В. Арефьевым. Ее работа сводилась, в частности, к финансовой помощи многочисленным чиновникам и офицерам – беженцам из белой Сибири и Приамурья. В конце февраля было решено создать при Пограничном суде отделение совета присяжных поверенных. Что касается статуса «белой власти», то игнорировать фактически действовавшие акты адмирала Колчака о передаче верховной власти генералу Деникину, равно как решения о наделении атамана Семенова верховными полномочиями на Дальнем Востоке, становилось невозможным.

16 февраля в харбинских газетах было опубликовано сообщение о расстреле в Иркутске адмирала Колчака и премьера Пепеляева. Также ранее газеты сообщили о смерти генерала Каппеля и о переходе остатков армии в Забайкалье. 25 февраля все оказавшиеся в Харбине бывшие министры приняли участие в прошедшей в Свято-Никольском кафедральном соборе панихиде «по убиенному воину Александру», а 1 марта по заказу бывших министров была отслужена панихида «по убиенном председателе Совета Министров» Викторе Пепеляеве. Об оставшихся в Иркутске членах последнего состава правительства было известно, что они арестованы, находятся во власти Иркутского ревкома и над ними остается угроза расстрела. Старые правительственные структуры оказались обезглавленными…»[1029].

Политическое положение на КВЖД все более осложнялось, и хотя и не привело к падению «белой власти», но повлияло на ее существенную трансформацию. Хорват, по сути, оставаясь представителем России, начавший свою службу на КВЖД задолго до революции, мог бы претендовать на роль того самого лидера, о котором он заявлял в интервью. Но расположение КВЖД на территории Китая, ее положение «государства в государстве» (по фамилии Главноначальствующего современники называли эту территорию «Хорватией») в условиях распада Белого движения не могло быть настолько прочным, чтобы гарантировать генералу необходимый «суверенитет». Несмотря на статус Главноначальствующего, именно зависимое положение от китайских властей делало его положение непрочным. И уже в марте 1920 г. местные власти изменили отношение к «русским белым».

Падение «белой власти» в Приморье и установление здесь власти социалистической Областной Земской управы не укрепляло положение Хорвата. Назревал неизбежный конфликт. 12 марта генерал отказался признать власть уполномоченного владивостокского земства Н. П. Пумпянского, а уже 13 марта в Харбине началась политическая забастовка с требованием отставки Хорвата и перехода КВЖД под управление Приморской Земской управы. Движение поездов от станции Манъчжурия до станции Пограничная прекратилось. Сославшись на «паралич движения», в полосе КВЖД глава администрации китайский генерал Бао Гуйцин 15 марта 1920 г. предложил Хорвату сдать свои полномочия. На следующий день китайские войска разоружили немногочисленную Охранную стражу КВЖД, арестовали военного коменданта генерал-майора М. М. Иванова и фактически прекратили существование здесь «белой власти». 16 марта 1920 г., в соответствии с соглашением китайских властей, администрацией КВЖД, профсоюзами и социалистическим правительством Приморья, административные полномочия в «полосе отчуждения» передавались Управляющему генеральным консульством в Харбине Г. К. Попову. Правда, Хорват до ноября 1920 г. сохранял свой статус директора-распорядителя Правления общества КВЖД, а после 6 ноября 1920 г. до 11 октября 1924 г. состоял Высоким советников Правления общества КВЖД. Но и такая передача полномочий гражданской власти еще не гарантировала соблюдения «российских интересов» в течение лета – осени 1920 г. (как это отмечалось в главе о действиях Азиатской дивизии барона Унгерна).

Большая степень зависимости от китайских властей, готовых к сотрудничеству с социалистическими структурами Приморья, не давала возможности создать в Маньчжурии действенный антибольшевистский центр. История Белого движения в 1920–1922 гг. подтверждала, что лишь на самой российской территории, причем достаточно обширной, может сохраниться возможность не только создания новых военно-политических структур, но и возникнет перспектива их дальнейшего укрепления при поддержке местного населения и всех недовольных советской властью. В 1920 г. этим «центром» на Дальнем Востоке стало Забайкалье, в 1921 г. – подобный «центр» пытался создать барон Унгерн в Монголии (с перспективой возвращения в Забайкалье), а с мая 1921 г. Белое дело стало восстанавливаться в Приморье. Кроме того, необходимо учитывать, что относительную прочность Белого движения могла гарантировать только собственная вооруженная сила. Создать же ее в Маньчжурии или в Монголии было весьма затруднительно. Русское население, несмотря на свою многочисленность, отнюдь не стремилось к продолжению гражданской войны, а бывшие чины армии Колчака не могли иметь статус «вооруженной силы», находясь на территории иностранного государства.

В Приморье период «колчаковского правления» в конце 1919 – начале 1920 гг. характеризовался относительной стабильностью. Здесь, в отличие от Восточной Сибири и Прибайкалья, не сформировалось значительного повстанческого движения, и отряды красных партизан из Сучанских рудников не отличались заметной численностью и организованностью. Помимо местных гарнизонов, уссурийских казачьих станиц и команд Сибирской флотилии борьбу с партизанскими отрядами вели подразделения союзных государств (преимущественно Японии и САСШ). Серьезным испытанием прочности белой власти стал антиправительственный «Гайдовский путч» во Владивостоке, в ноябре 1919 г. (о нем – в главе 1 книги 1 «Белое дело в России. 1920–1922 гг.»). Представители союзного командования не проявили активных мер по противодействию выступлению генерала Гайды, и все действия правительственных сил должен был координировать Командующий Войсками Приамурского военного округа и Главный Начальник Приамурского Края генерал-лейтенант С. Н. Розанов. Назначенный на эту должность после проведенных им летом 1919 г. жестоких операций против партизан Енисейской губернии, он, как считали многие, должен был бы «проявлять власть» и активно противодействовать малейшим попыткам оппозиции в Приморье. Однако в ноябре 1919 г. его действия трудно было назвать решительными.

Донесения японской разведки и агентов атамана Семенова, отправленные в Омск на имя главы МВД Пепеляева, свидетельствовали, что Розанов вел переговоры с «опальным» Гайдой, допускает сотрудничество с местной «демократической общественностью» (в частности с кооперативными деятелями) и «своей политикой, явно соглашательской, внушает глубокое беспокойство и способствует усилению начавшегося колебания и недоверия в существование и прочность действительной твердой власти». Высказывались также подозрения в готовности Розанова (равно как и Хорвата) объявить себя «Наместником на Дальнем Востоке», особенно после оставления Омска белыми войсками[1030].

В первый день мятежа, 17 ноября, Розанов допускал возможность мирного разрешения конфликта и только к вечеру, убедившись в бесперспективности переговоров с повстанцами и опасаясь расширения их влияния на рабочих и контактов с партизанами, отдал приказ, опубликованный на следующий день в экстренных выпусках местных газет. «Переживаемые минуты таковы, – отмечалось в приказе, – что всякий вред, приносимый Правительству как преступной агитацией, так и попытками остановить работу Государственного механизма путем забастовок и демонстраций – есть измена делу Родины». Розанов предупреждал, что «всякие попытки подобного рода будут с полной беспощадностью подавляться оружием», вооруженные повстанцы будут «расстреляны на месте без суда», а «зачинщики предаваться полевому суду». С помощью юнкеров Учебной Инструкторской школы и гардемаринов мятеж был подавлен[1031].

Последующие действия Розанова свидетельствовали о его верности правительственному курсу, четкому следованию указаниям Колчака (до тех пор, пока существовала связь с Российским правительством) и отсутствием намерений к «сепаратизму». Объективно Розанов во Владивостоке с начала января 1920 г. представлял собой один из последних центров Белого движения на Востоке России.

Конечно, общий кризис власти, падение адмирала Колчака и арест правительства не могли не отразиться на ситуации в Приморье. В дальневосточных новогодних газетах публиковались статьи, прямо и косвенно призывавшие к смене политического курса. В статьях в газете «Голос Родины» (автор писал под именем «Новиков-Сибирский») отмечались ошибки Белого движения во внешней и национальной политике. «Уже самая первая идея, с помощью которой этот лагерь хотел восстановить Великую Россию – преодоление большевиков при помощи иностранной силы, – в себе самой носила отрицание начал государственного и национального верховенства, во имя которых поднято было знамя борьбы с большевизмом… И в процессе борьбы, на знамени которой стояла «Великая Россия», постепенно и последовательно антибольшевистские круги отрекались то от одной, то от другой части России… Адмирал Колчак признал независимость Финляндии (только «де-факто». – В.Ц.), несмотря на все протесты Сазонова, бывшего в то время в Париже. Лианозов признал независимость Прибалтики, считая это ценой за обладание Петроградом. Деникин заявил, что Восточная Галиция его не интересует и должна быть предоставлена Польше… Все однако же усилия антибольшевиков опереться на окраины и иностранцев кончились в 1919 г. плачевно. Окраины шли вместе с антибольшевиками только до тех пор, пока им (окраинам) не удавалось порвать фактические связи с Россией.

Иностранцы же, под влиянием демократических элементов их стран, в конце истекшего года совершенно отказались от какого-либо вмешательства в русские дела и тем похоронили всю антибольшевистскую систему воссоздания Единой России при помощи иностранных сил.

При таких условиях для обеих сторон все яснее становится необходимость искать новые пути для возрождения Великой и Единой России и достижения блага и свободы населения ее областей…»[1032].

Схожую позицию против возможного расширения японского военного присутствия на Дальнем Востоке и в Сибири выражала декларация, принятая на заседании Владивостокской городской думы 28 января. 18 января 1920 г. «Бюро кооперативных организаций во Владивостоке» приняло резолюцию, в которой заявлялось, что «из настоящего переходного состояния временной слабости и раздробленности на отдельные части Россия выйдет на путь единства, а также экономического и духовного возрождения только своими собственными силами, при непременном условии вооруженного невмешательства во внутренние дела ее других стран… Несмотря на свои внутренние распри русский народ никогда не примирится с отторжением какой-либо части России ее экономическим порабощением, а потому оккупация Японией Восточной Сибири неминуемо приведет к вооруженному столкновению с новыми миллионами человеческих жертв и разрушением богатств края… Кооперативное Бюро заявляет, что кооперация, объединяющая миллионы трудового населения, будет самым решительным образом протестовать и бороться всеми доступными для нее, как хозяйственной организации, средствами против оккупации Восточной Сибири со стороны Японии»[1033].

Но были и противоположные позиции. Другое мнение было выражено на страницах газеты «Дальний Восток», активно выступавшей с идеей поддержки атамана Семенова как единственного преемника всероссийской власти адмирала Колчака в Приморье. Здесь, напротив, отмечалась важность сотрудничества с Японией, как, по существу, единственного союзника, заинтересованного в поддержке антибольшевистского сопротивления в крае (хотя бы это и было сопряжено с экономическими и территориальными осложнениями).

«Одна из самых демократических стран – Япония, в интересах своего народа сделавшая больше всех прочих стран мира успехи, не может оставаться инертной в то время, когда большевизм направляется победоносно к ее берегам, и вполне естественно ее стремление поставить карантин на границе Байкала… Отхватив у соседа кусок земли (имелась в виду обсуждавшаяся в то время вероятность оккупации Японией российской территории. – В.Ц.), в последнем приобретаешь себе непримиримого врага, а сегодняшняя измученная междоусобицей, разоренная большевиками, Россия не будет же такой через десяток-другой лет… Россия в конце концов поймет, что в национальном лишь единении она найдет спасение. Тогда опять возродится былая сила, с которой нельзя не считаться, и дальновидный культурный народ не может не считаться с подобными перспективами. Япония это понимает. Больше того, для Японии нужен сильный сосед, с которым она могла бы найти общую линию содружества, и таким соседом, единственным, является Россия. Дружба с русским народом даст неизмеримо больше пользы, чем отхваченный кусок земли… Для Японии, любящей свою Родину, глубоко национальной, большевизм недопустим. Поэтому Япония вполне сознательно устанавливает военный карантин и тем спасает ту часть России, которая ближе прочих к ней и благополучие которой небезразлично для благополучия ее государства (имелась в виду дислокация японских войск на Дальнем Востоке. – В.Ц.)»[1034].

В начале января генерал Розанов еще не проявлял активности по упрочению статуса собственной власти. Вполне признавая (в отличие от Хорвата), будучи Главным начальником Приамурского военного округа, верховенство власти атамана Семенова, он отнюдь не стремился к диктаторским методам управления. Формально полномочия Розанова распространялись на Приамурский край в составе Приморской, Амурской, Сахалинской и Камчатской областей. Однако несмотря на обширность территории, в силу слабости местного административного аппарата и разлаженности связи между отдельными областями, степень его власти по существу оказалась ограничена ближайшим к Владивостоку районом.

Пытаясь найти «согласие» с общественностью, в своем приказе № 1 «по гражданской части» (17 января 1920 г.) Розанов распорядился бесплатно предоставить «нуждающимся жителям Владивостока» земельные участки «под огороды и посевы», для чего предполагалось использовать «все без исключения свободные земли крепости и города». Городская управа и Американский Красный Крест должны были оказать содействие агрономической помощью[1035]. А 23 января Розановым был издан весьма примечательный для Белого движения и для него, как для военачальника, имевшего репутацию «жестокого генерала», приказ «Об амнистии» (№ 4 «по гражданской части»).

В соответствии с этим приказом генерал, подавлявший партизанское движение в Енисейской губернии летом 1919 г. и лишь несколько месяцев до этого разрешавший «расстреливать на месте без суда» во время «путча Гайды», приказывал «даровать полную амнистию всем лицам, входящих и входившим в состав повстанческих отрядов, ведущих и ведших вооруженную против нас борьбу, гарантировав им полное забвение всего содеянного…». Из тюрем предполагалось освободить «политических красноармейских заключенных». Приказ предусматривал также «освободить из лагерей всех красноармейцев, за коими не числится деяний общего уголовного характера», и «предоставить им полное забвение всего содеянного и полную свободу передвижения и подыскания заработка». Из бывших пленных предполагалось сформировать «рабочие команды», содержащиеся по «общему войсковому режиму».

Показательно и то, что бывшим партизанам («крестьянам и хуторянам, возвращающимся к мирному труду») сохранялось их оружие, как «необходимое им для промысла и самоохраны от разбойников». Правда, трехлинейные винтовки и пулеметы Розанов призывал сдавать на склады, заменяя их берданками с патронами. Приказ заканчивался выражением надежды на то, что «население края… приложит все усилия к тому, чтобы немедленно приступить к созидательной работе по восстановлению порядка и государственности и что все лица, получающие ныне амнистию, теперь же обратятся к мирному труду на пользу Родины и родного им края».

Принятию «приказа об амнистии» предшествовало, по воспоминаниям бывшего военного министра Российского правительства, генерал-лейтенанта барона А. П. Будберга, занимавшего при Розанове должность начальника штаба округа, «единогласное решение совещания, в котором участвовали комендант крепости Владивосток генерал Вериго со своим штабом и прибывшие из Никольск-Уссурийска генерал Маковкин и командир 33-го Сибирского стрелкового полка полковник Евецкий». Амнистия «признавалась участниками совещания весьма действенным средством для возвращения из партизанских отрядов местных контингентов, туда заманенных или увлеченных насильно»[1036].

Следующим актом (приказ № 5 «по гражданской части») предполагалось «восстановление волостного земства», структуры которого устанавливались в крае еще по законодательству Временного правительства 1917 г. Розанов считал необходимым «тесное единение между военной и невоенной частью населения страны», особенно на низовом, «земском уровне»: «…К гражданскому управлению должны быть привлечены люди, единственной целью которых является экономическое благосостояние страны, путем водворения в ней порядка и спокойствия». Отмечая важность поддержки власти союзниками и, в первую очередь, Японией, Розанов утверждал: «Если мы установим порядок, если мы будем вместе работать на пользу нашей Родины, то нет основания никому вмешиваться в наши дела… Сам народ при помощи своих выборных людей, которым он доверяет, должен помочь установлению порядка. Такими выборными доверенными людьми являются крестьяне, избранные в волостное земство. Поэтому приказываю: теперь же возобновить деятельность волостных земств, а для этого немедленно приступить к выборам. Областному земству немедленно оказать денежную помощь волостным из передаваемых мною сумм»[1037].

Перечисленные акты, призванные наладить «сотрудничество с общественностью» и касавшиеся наиболее часто критикуемых действий «белой власти» («репрессивная политика» и «подавление самоуправления»), были характерны для политического курса Белого движения в кризисные моменты (аналогичные акты принимались, например, на белом Севере в то же самое время). Но своевременность их оказалась относительной. Стабильность власти не возросла. Напротив, оппозиция усмотрела в них очевидную «слабость» положения начальника Приамурского Края. Не получили поддержки эти решения и у атамана Семенова, настаивавшего на отмене приказа об амнистии. Не считали эти акты необходимыми и многие из представителей офицерства, правых кругов, ориентировавшиеся в большей степени на «твердую, волевую политику».

Представители местной правой «общественности» рассчитывали на поддержку «союзников» и особенно, Японии. В единогласно принятом 22 января постановлении Владивостокского комитета несоциалистических организаций «По текущему моменту» отмечалось, что именно японские войска, «содействующие русским властям», помогают сохранению «личной и имущественной безопасности, возможности спокойно работать русскому и иностранному населению», «охраняют культуру и государственность от уничтожения их анархией, которую несут с собой большевики-интернационалисты». Тем самым любая агитация «против интервенции», в чем активно участвовали, в частности, социал-демократы в Городской думе, признавалась способствующей установлению власти большевиков[1038].

Владивосток жил накануне восстания, и 25 января о своем неповиновении властям заявил личный конвой генерала – егерский батальон, избравший солдатский комитет. Незамедлительно эти действия были поддержаны партизанами, занявшими 26 января Никольск-Уссурийский. Активизировались подпольные структуры большевиков и эсеров. Воинские подразделения «союзников» заявили о своем «нейтралитете», а городская дума, в которой ведущую роль стали играть представители демократических фракций, приняла резолюцию «против интервенции». Поддерживала оппозицию и Областная Земская управа. Рассчитывать приходилось только на собственные силы. В этот же день Розанов попытался стянуть во Владивосток оставшиеся верными воинские части. Большие надежды возлагались на уже проявивших свою лояльность во время подавления «Гайдовского путча» юнкеров Артиллерийского училища и Учебной Инструкторской школы на о. Русском, а также Приморский драгунский полк и гардемаринов Морского училища. Однако юнкера и офицеры отнюдь не стремились поддерживать существующую власть, считая, что генерал Розанов недостаточно активно противодействует начинающемуся «бунту», и даже не исключали возможности ареста штаба округа[1039].

28 января крепость Владивосток была объявлена на военном положении, но еще за десять дней до этого начальник гарнизона генерал-майор Л. В. Вериго издал приказ (18 января 1920 г. № 5), в котором, отмечая, что «долг спасти Отечество лежит на каждом честном гражданине», предупреждал: «Всех тех, кто явится нарушителем предначертаний Главнокомандующего, путем ли открытых выступлений или злостной провокации…, я, стоя на страже законности и порядка, вынужден буду карать… самым беспощадным образом по законам военного времени»[1040]. На следующий день Розанов отменил свой приказ об амнистии партизанам, сохранив его силу «только для тех, кто сдаст оружие к 1 февраля» и подтверждая, что он по-прежнему «признает только власть Атамана Семенова и будет поддерживать ее всеми своими силами».

Примечательные эпизоды приводил в своих «Воспоминаниях» бывший Главнокомандующий Российской армией в период Уфимской Директории генерал-лейтенант В. Г. Болдырев, вернувшийся во Владивосток из служебной командировки в Японию незадолго до «падения белой власти». По его оценке Розанов был «настроен воинственно», возлагая надежды на «активное содействие Японии». Однако данный «расчет недостаточно верный, особенно, если принимать во внимание противодействие американцев и чехов, симпатии которых… всецело на стороне Земства…». «Розанов в разговоре заявил, что он видит только два выхода из создавшегося положения: или большевики, или «Боже, Царя храни» и что он всецело за второе», что поддерживалось «крайне правой местной общественностью»[1041].

Однако «белая власть» не смогла противостоять восстанию. И если еще 28–29 января были перспективы его оперативного подавления, то уже 30 января часть верных Розанову войск заявила о своем нейтралитете, а 31 января открыто поддержала восставших. Часть юнкеров оставила город, а часть, арестовав офицеров, также поддержала восстание. С представителями городской думы начала переговоры делегация большевиков из Никольска-Уссурийского. В ночь с 30 на 31 января гардемарины Морского училища и офицерские семьи гарнизона покинули город на борту вспомогательного крейсера «Орел» и посыльного судна «Якут». Генерал Розанов, до последнего момента считавший возможным «противодействовать бунту», с офицерами своего штаба и енисейскими казаками конвоя вынужден был под обстрелом вступивших в город партизан пробиваться в расположение японских войск. Здесь он заявил, что «ввиду дальнейшей невозможности сопротивляться нападению вторгшихся в город красных банд он вынужден интернироваться под защитой Союзного командования и просит об оказании немедленной соответственной помощи всем военнослужащим и их семьям». До 7 февраля Розанов находился на борту японского броненосца «Хидзен» (бывший броненосец «Ретвизан» 1-й Тихоокеанской эскадры), стоявшего на Владивостокском рейде, а затем отплыл в Японию[1042].

Примечательна позиция «союзников» и, в частности, японского командования, на которое возлагались большие надежды. Главнокомандующий союзными войсками во Владивостоке маршал Оой заявлял о недопустимости каких-либо вооруженных столкновений в городе и в то же время не считал возможным противодействовать вступавшим в город партизанским отрядам. Части американского воинского контингента открыто поддержали партизан, и японские военные могли лишь содействовать эвакуации офицерских семей из крепости.

Власть во Владивостоке, таким образом, перешла к «революционным силам». 31 января были образованы «Оперативно-революционный штаб» и «Военно-революционный штаб», в составе которых участвовали большевики. Было сформировано Временное правительство – Приморская Областная Земская Управа. Возглавил правительство председатель городской управы эсер А. С. Медведев. Комендантом крепости стал участник «Гайдовского путча» эсер подполковник А. А. Краковецкий (примечательно, что именно он активно участвовал в свержении советской власти в Сибири в 1918 г. и занимал пост военного министра в составе Временного правительства автономной Сибири). Большевик П. М. Никифоров возглавил Финансово-экономическое бюро (Экономический Совет). 1 февраля 1920 г. над крепостью были подняты красные флаги. Тем самым был ликвидирован остававшийся в Приморье центр бывшей «колчаковской власти».

Теперь «белая власть» на Востоке России сохранялась (до ноября 1920 г.) только в Забайкалье.

Коалиционный («эсеро-большевистский») состав новой власти делал перспективным эволюцию в сторону «большевизма», но в то же время можно было рассчитывать и на сохранение, хоть и в незначительной степени, правых структур, ставших позднее, в 1921 году основой нового антибольшевистского центра.

Глава 4

Антибольшевистские силы в Приморье в период Дальневосточной республики. Амурское и уссурийское казачество в 1918–1921 гг. «Майский переворот» 1921 г. во Владивостоке. Формирование структур управления в белом Приморье летом 1921 г. (Временное Приамурское правительство, Приамурское Народное Собрание, судебная власть и местное самоуправление), Несоциалистический съезд, его значение в общественно-политической поддержке власти.

После того как власть в Приморье перешла к Областной Земской управе, необходимость дальнейшей «советизации» края, установление здесь теперь советской власти рассматривалась как очевидная перспектива многими местными большевиками. Эти намерения укрепились особенно после того, как в апреле 1920 г., на Съезде трудового населения Прибайкалья в г. Верхнеудинске, было провозглашено создание Дальневосточной республики в составе Забайкальской, Амурской, Приморской, Сахалинской и Камчатской областей, а владивостокский большевик Никифоров возглавил правительство ДВР – Совет управляющих ведомствами. Однако планы немедленной «советизации» отрицались Москвой. Советское руководство считало, что в условиях наличия японских войск в крае, поддерживавших власть атамана Семенова, а также значительного авторитета других социалистических партий в Приморье, следует более гибко подходить к решению «вопроса о власти». Гражданская война продолжалась, очевидны были перспективы возобновления активных боевых действий против частей ВСЮР, сосредоточившихся в Крыму, а также борьбы с Польшей, чьи войска занимали значительную территорию Правобережной Белоруссии и Украины, и с частями армий Восточного фронта адмирала Колчака, располагавшимися в Забайкалье (в советской пропаганде эту территорию называли «черным буфером», отделявшим Советскую Россию от «демократического» Приморья). «Отъезжающему сегодня в Сибирь Предсибревкому Смирнову, – телеграфировал 10 апреля 1920 г. заместитель Наркома иностранных дел РСФСР Л. М. Карахан уполномоченному народного комиссариата иностранных дел в Сибири, – даны указания об организации власти на Дальнем Востоке, в смысле… создания буфера или хотя бы союзного нам государства наподобие Украины, но с режимом не вполне советским, допускающим некоторый компромисс в отношении частной торговли, частного владения… Полагаем, что такое решение вопроса даст возможность правительству вновь организовавшегося государства договориться с японцами от своего имени…».

По мнению исследователя гражданской войны на Дальнем Востоке Э. М. Щагина, «чтобы предотвратить столкновение с японскими интервентами и не допустить втягивания страны в войну на два фронта, Советское правительство вынуждено было приостановить дальнейшее продвижение советских войск за Байкал и взять курс на создание в этом районе своеобразного «буферного», формально независимого от РСФСР, государства – Дальневосточной республики (ДВР). Она мыслилась как государство демократического типа, где вместо Советов должны быть органы власти, построенные на коалиционных началах, с участием представителей от всех слоев населения и от разных политических партий…»[1043].

«Демократический» статус ДВР предполагал избирательную систему, лишенную «классового характера». Начавшее работу в конце июня во Владивостоке Народное Собрание было созвано на основе всеобщих, прямых, равных, тайных выборов с участием различных политических партий. В результате выборов в Собрании были представлены как левые эсеры и большевики, так и кадеты и «цензовики». Владивостокское Собрание, как уже было отмечено в разделе по истории белого Забайкалья, становилось своего рода «образцом для подражания» для Читинского Народного Собрания, оказывавшего влияние на атамана Семенова. В условиях роста симпатий к «демократической системе» Приморья, а также очевидного нежелания японского командования поддерживать активные, наступательные действия Дальневосточной армии, Семенов был вынужден искать компромиссы.

После того, как между Японией и ДВР в июле 1920 г. было подписано соглашение с представителями Дальневосточной Республики о прекращении военных действий и установлении нейтральной полосы между войсками Японии и ДВР, началась подготовка и к политическим изменениям. Поскольку в протоколе подписанного соглашения говорилось о создании единого демократического государства с единым правительством, в «повестку дня» был поставлен вопрос о формировании власти на коалиционной основе. Представители Семенова начали переговоры с представителями ДВР, завершившиеся, несмотря на противодействие большевистских делегатов, подписанием 24 августа на станции Хадабулак соглашения, в соответствии с которым предполагалось объединение Забайкалья и Приморья под властью новообразованного Приморского правительства. Семенов соглашался с тем, что теперь ему принадлежала лишь военная власть в Забайкалье, а Приморье фактически оставалось территорией, на которой установление советской власти не признавалось возможным.

Во Владивостоке после подписания Верхнеудинского и Хадабулакского соглашений были неизбежны изменения политической системы. Схема власти, действовавшая здесь, основывалась на установлениях «коллегиальности». Согласно Конституции ДВР, высшая законодательная власть в крае была представлена Народным Собранием, с «президентскими полномочиями». Исполнительная власть была представлена Советом Управляющих ведомствами, ответственным перед Народным Собранием. Премьер избирался Временным Правительством и единолично составлял кабинет, назначая управляющих ведомствами. Правительство следовало формировать на основе коалиции с «цензовиками», которым передавались должности управляющих Иностранных дел (им стал бывший член Уфимской Директории и участник Государственного Экономического Совещания при Колчаке, член кадетской партии В. А. Виноградов), финансов (член Владивостокской Торговой палаты И. И. Циммерман), Торговли и промышленности (учредитель российско-китайской компании «Бриннер и Ко» Б. Ю. Бриннер) и Государственного Контроля (управляющий отделением Русско-Азиатского Банка во Владивостоке, ученый-экономист В. Я. Исакович).

Выражая мнение «цензовиков», Виноградов заявлял: «Пока правительство останется верным принципам провозглашенной демократической программы, несоциалистический блок пойдет вместе с ним и отдаст все силы на защиту русских национальных интересов». До тех пор, пока «владивостокская власть» следовала заключенным соглашениям, «цензовики» были готовы к сотрудничеству. На посту премьера большевика Никифорова заменил бывший помощник присяжного поверенного и член солдатской секции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов в 1917 г. меньшевик М. С. Бинасик, что продемонстрировало готовность соблюдать «демократическую программу», принятую Народным Собранием.

Подобная «трансформация» власти не могла не привлекать внимания и у представителей Белого движения, небезосновательно рассчитывавших на перспективы восстановления здесь антибольшевистских центров. Это отражено, в частности, в переписке российских послов в Японии и в Китае. В письме Гирсу (26 июля 1920 г.) из Пекина князь Кудашев отмечал: «Одной из мер, предшествующих созданию проектируемого буферного государства, было образование во Владивостоке коалиционного правительства, которому, Владивосток надеется, подчинятся остальные поместные власти. В состав нового правительства вошли три цензовика, в том числе Виноградов в качестве министра иностранных дел. Он – кадет, был членом Директории в Уфе. Привлечение цензовиков имело целью вселить доверие к правительству со стороны иностранцев». Однако то же сообщение не скрывало и опасений: «Практика по деловым сношениям с миссией указывает, однако, на преобладание влияния коммунистов»[1044].

1920-й год завершился очевидным поражением Белого движения в России. После отступления белых войск из Забайкалья и Крыма в ноябре 1920 г. на территории бывшей Российской империи не оставалось уже организованных воинских подразделений и военно-политических структур, которые могли бы претендовать на роль выразителей будущей всероссийской власти, с программой и идеологией Белого движения. 15 декабря 1920 г. в советской прессе была опубликована последняя сводка о «положении на фронтах» гражданской войны. Это позволило В. И. Ленину в декабре 1920 г. отметить: «…Мы имеем не только передышку, мы имеем новую полосу, когда наше основное международное существование в сети капиталистических государств отвоевано»[1045].

Однако оказавшись на территории иностранных государств подразделения белых армий, белые политики и военные не собирались прекращать «борьбу с большевизмом». Расчет теперь делался уже не столько на собственные силы и на «помощь союзников», сколько на внутреннюю «эволюцию» советской власти в сторону «нормального» государственного порядка, либо, что казалось более перспективным, на рост повстанческого движения на территории России и других советских республик (подробнее об этом – в разделе о повстанческом движении данной книги) и возможность создания в повстанческих центрах соответствующей военно-политической организации.

Несомненную помощь могли бы оказать остатки белых армий, оказавшиеся в Зарубежье: на территории Монголии находилось единственное хорошо вооруженное подразделение бывших белых армий – Азиатская конная дивизия барона Унгерна; рассматривалась даже вероятность переброски частей Русской армии генерала Врангеля, находившихся в Галлиполи, в какой-либо район бывшей Российской империи, где появится возможность создания очага антибольшевистской власти, со своей территорией и вооруженными силами (хотя осуществить это, как будет показано далее, было практически вряд ли возможно (без помощи транспортов и при отсутствии помощи союзников).

Таким районом в первой половине 1921 г. стало Приморье. Формирование антибольшевистских структур здесь происходило с расчетом на возможную перспективу захвата власти. Использовались любые легальные формы работы, прежде всего общественно-политические структуры, близкие по своему составу и перспективам к Белому делу и, в особенности, те из них, вокруг которых можно было бы сосредоточить все недовольные политикой ДВР по тем или иным причинам слои местного населения. Создавались структуры, способные в условиях малейшего кризиса власти в ДВР и при любой возможности внешней поддержки направить общественное недовольство в «нужное русло».

Местные антибольшевистские силы по существу готовили почву для вооруженного восстания, учитывая как объективные условия – экономический кризис, обострение внутренних и внешних проблем – так и субъективные факторы – наличие «партии», способной возглавить недовольство и образовать новую власть.

Основой для продолжения Белого дела в Приморье стал т. н. Несоциалистический блок, организовавшийся в то время во Владивостоке и в Харбине, охватывая, таким образом, территории Приморья и полосы отчуждения КВЖД. Блок включал в свой состав фракции Торговой палаты, Совета частных банков, Прогрессивно-демократическую, Союза домовладельцев, Союза рыбопромышленников и Биржевого Общества. С. П. Руднев писал: «…мозгом нашего блока я бы назвал В. Я. Исаковича, а «магистром» парламентских правил, обычаев и традиций – Л. А. Кроля – бывшего члена Восточного Комитета кадетской партии, главу Управления финансов Временного Областного правительства Урала и одного из авторитетных участников Уфимского Государственного Совещания и Государственного Экономического Совещания в 1919 г. В конце 1920 г. в идеологии блока еще преобладало влияние Кроля и Виноградова – противников не только «большевистской», но и «военной» диктатуры, сторонников «коалиции». Решения блока фактически санкционировали участие «цензовиков» в Совете управляющих.

Среди членов Народного Собрания заметно выделялись братья Меркуловы – Спиридон и Николай Дионисовичи (первый – выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета, юрисконсульт Владивостокского городского самоуправления, второй – владелец пароходства на Амуре, член Владивостокского биржевого комитета и Приморской торгово-промышленной палаты). По оценке С. П. Руднева Н. Д. Мерекулов был «убежденный правый» и, будучи членом Народного Собрания, пользовался заметным политическим влиянием в среде несоциалистических организаций Приморья, тогда как его брат С. Д. Меркулов «играл первую скрипку среди Торгово-промышленной фракции».

Позднее, уже во время «возглавления» Меркуловыми «приморской государственности» Руднев отмечал их сильные волевые качества, чего так не хватало прежним политикам Белого дела (но при этом и «постоянную неискренность, грубую хитрость», которые, впрочем, можно отчасти объяснить той «деловой средой» Приморья, в которой братьям приходилось жить и работать). «Это были настоящие, убежденные и непримиримые борцы с коммунизмом и коммунистической интернациональной властью; это были подлинные Русские Националисты, захватившие власть не ради сласти власти, а чтобы при помощи ее – в меру своего понимания умения – творить общее Русское Дело»[1046].

«Коалицию с социалистическим блоком» в правительстве удавалось поддерживать лишь в течение четырех месяцев 1920 г. (с июня по октябрь), тогда как в Народном Собрании немногочисленная фракция «несоциалистов» работала в течение почти года (с июня 1920 до мая 1921 гг.), будучи «чрезвычайно серьезным тормозом, задерживавшим внедрение коммунизма под тем или иным видом». 13 октября 1920 г. Несоциалистический блок выразил протест против закрытия Российских («колчаковских») диппредставительств в Китае (Указ Президента Китая от 24 сентября 1920 г.), проводимого при явном попустительстве со стороны НКИД РСФСР и с молчаливого согласия руководства ДВР. Закрытие российских диппредставительств затрагивало коммерческие интересы членов Владивостокской Торгово-промышленной палаты, развивавших «бизнес» в Маньчжурии и Центральном Китае, поэтому «цензовики», несмотря на возражение Кроля, вышли в отставку, заявив, что заключенное соглашение нарушает условия их участия в Совете управляющих.

К осени 1920 г. к Несоциалистическому блоку примкнуло также Русское Обновленческое общество во главе с К. С. Мякининым и Русское Студенческое Общество под председательством члена Научного общества Восточного института во Владивостоке, студента М. Я. Домрачева. Таким образом, создавалась коалиция общественных сил, готовых поддержать, при необходимости, правую оппозицию владивостокской власти.

Еще одной легально действующей организацией стал Национально-Демократический Союз, образованный по инициативе братьев Меркуловых, а также бывшего редактора омской газеты «Заря», члена Омского биржевого комитета и Владивостокской торгово-промышленной палаты Д. И. Густова и редактора газеты «Слово» (издававшейся «Союзом») Н. А. Андрушкевича. Следует отметить, что в период конца 1920 – начала 1921 гг. общественно-политическая жизнь в Приморье проходила в условиях практически неограниченной свободы слова, печати, собраний и союзов, во многом напоминая период после Февраля 1917 г. Даже тогда, когда премьером снова стал большевик В. Г. Антонов, местный учитель, один из учеников «академии М. Горького» на о. Капри, в крае легально регистрировались и действовали антисоветские организации, что безусловно способствовало подготовке «переворота 26 мая 1921 г.» (даты за 1921–1922 гг. приводятся уже по новому стилю, Григорианскому календарю).

В декабре 1920 г. была предпринята попытка объединения Приморья и Забайкалья в составе ДВР. В ноябре был выработан окончательный проект соглашения между правительством Республики и Приморской Областной Земской управой. 4 декабря оно было принято Конференцией по объединению, несмотря на отсутствие санкции со стороны Владивостокского Собрания. По условиям соглашения Земская управа передавала свои полномочия Правительству ДВР в Чите и возвращалась к выполнению «земских» обязанностей. Дальневосточное Народное Собрание, сохраняя свой прежний состав, обязано было согласовывать принимаемые законы с Читинским правительством («впредь до утверждения или отмены их»). Владивосток формально ставился в подчинение руководству ДВР в Чите, но фактически большинство законодательных актов, «ввиду дальности Читы и невозможности сноситься с нею часто», принимались Приморским Народным Собранием самостоятельно.

Во Владивосток из Читы был направлен комиссар по иностранным делам, большевик Р. А. Цейтлин, участвовавший в переговорах «русско-японской комиссии» в апреле 1920 г. После «закона 4 декабря» произошли перемены и в руководящих структурах. Место ушедшего в отставку Бинасика занял коммунист Антонов, а Председателя Народного Собрания эсера Ф. С. Мансветова заменил бывший городской голова г. Никольск-Уссурийска эсер М. К. Прокофьев. 9—11 января 1921 г. в Приморье, как и по всей ДВР, прошли всеобщие выборы в Дальневосточное Учредительное Собрание, а затем – в Приамурское Народное Собрание.

Тем временем в южном Приморье началось сосредоточение подразделений Дальневосточной армии, отступивших из Забайкалья в Маньчжурию и разоруженных по требованию китайской стороны. «Каппелевцы» и «семеновцы», находившиеся на положении «интернированных», с конца декабря 1920 г. стали перебрасываться по линии КВЖД для, как считалось официально, «расформирования и перехода на мирное положение». Они сосредоточивались в Гродеково (1-й корпус), Никольск-Уссурийске (2-й корпус) и на ст. Раздольная (3-й корпус). Их формальный статус был «беженский» (многие «каппелевцы» и казаки-«семеновцы» прибывали с семьями), и им разрешалось принимать участие в выборах.

К избирательной кампании, используя все легальные возможности, подготовились и организации Несоциалистического объединения, выступавшие «тремя списками»: от Торгово-Промышленного блока (его возглавлял прибывший в Приморье из Забайкалья командующий Дальневосточной армией генерал Вержбицкий), Демократического Союза (в нем наиболее известными были Кроль, кандидат богословия, редактор газеты «Вечер» В. Г. Павловский, а также бывший Верховный Главнокомандующий Российской армией, член Уфимской Директории генерал-лейтенант В. Г. Болдырев) и Национально-Демократического Союза (список возглавляли братья Меркуловы, Руднев и Густов). Выборы показали существенный рост поддержки избирателями «правых сил», достигнутый, как считалось, за счет участия в выборах «каппелевцев» и «семеновцев». Несоциалистический блок на выборах получил около 40 %, и членами Учредительного Собрания стали Меркуловы, Руднев, Густов, Кроль, генералы Вержбицкий и Болдырев. Однако в Читу они не поехали, оставшись во Владивостоке.

Участие военных в выборах (хотя бы и на формально «гражданском» положении), их «победы» в избирательных блоках свидетельствовали не только о возросшей за время гражданской войны политической роли армии, но и очевидно подтверждали рост «несоциалистических» предпочтений «электората». Например, по свидетельству генерала Болдырева в январе 1921 г. в результате «выборов по Владивостоку в Читинское Учредительное Собрание коммунисты получили 15 мест из 26, остальные – оппозиция с преобладанием правого крыла (Меркуловский список – национал-демократы). В Хабаровске неожиданный успех имели правые эсеры. Неважные для коммунистов результаты и в Чите – там они получили всего 35 % общего числа мест. Вообще чувствуется какой-то перелом. Во что он выльется – сказать пока трудно… Несомненно одно: коммунисты рано взяли бремя власти – она выскальзывает у них из рук. Обещать легче, чем давать, а давать скоро будет нечего. Богатые запасы Владивостока на исходе. Налоговый пресс почти недействителен в области. Промышленные богатства края, благодаря длительному хаосу, далеко не дают того, что могли бы дать…»[1047].

Можно предположить, что в случае проведения выборов в Национальное Учредительное Собрание (по закону, разработанному в 1919 г.), военные, наделенные пассивным избирательным правом, получили бы поддержку многих российских избирателей.

Примечательна оценка перспективам военно-политического развития антибольшевистского движения, данная на страницах легально выходившей в Никольск-Уссурийске газеты «Уссурийское слово». В анонимной новогодней передовой статье подводились итоги 1920 года и говорилось о будущем: «Прошел еще один год борьбы с большевизмом, год чрезвычайно роковой для антибольшевистского движения, год, в который антибольшевикам нанесен сильный удар, настолько сильный, что советское правительство могло в конце года разослать телеграмму, в которой сообщалось, что в истории советовластия настал исключительный момент, когда нет ни одного фронта».

Причиной неудач Белого дела называлась «роль тыла», допустившего «вакханалию казнокрадства, продажности и интриг». Однако как отмечалось далее:

«Радость советов, что сейчас нет ни одного фронта – преждевременна. Это затишье перед бурей, та тишина, которая, чем она глубже, тем сильнее будет буря. Прошедший же двадцатый год говорит нам, что сильна будет буря, что велика ненависть русского народа, потерявшего надежду свергнуть большевизм организованным вооруженным натиском и потому вынужденного выйти на путь неорганизованной борьбы в виде восстаний. Бесспорно, наступающий новый год будет богат подобными восстаниями, особенно, когда наступит весна и партизаны широко воспользуются теплым временем и возможностью жить в лесу…»[1048].

Наиболее ярким выражением готовности «несоциалистических» элементов к взятию власти в Приморье стало проведение 20–31 марта 1921 г. Несоциалистического съезда («Несосъезда»), или Съезда Государственных Национальных объединений. В нем участвовали делегаты, представлявшие различные правые и правоцентристские организации Приморья и полосы КВЖД. Заметную активность проявили представители общества «Воссоздание России», «Русского обновленного общества» из Спасска и др. Съезд получил даже «неформальное» наименование Земского Собора. После молебна протоиерей Василий Демидов отметил, что «только православное правительство может быть крепким», чем был изначально задан православный, монархический лейтмотив заседаний.

На постоянно действующей основе был избран Совет Съезда, в состав которого вошли: братья Меркуловы (С. Д. Меркулов стал председателем Совета), И. И. Еремеев (товарищ председателя Совета) – бывший городской голова Владивостока (в 1919 – январе 1920 гг.), известный своими монархическими убеждениями князь, предводитель дворянства Казанской губернии А. А. Кропоткин, монархист, сторонник борьбы с «политическим масонством», бывший присяжный поверенный Казанской судебной палаты и будущий глава Совета управляющих ведомствами Приамурского правительства В. Ф. Иванов, Густов, Руднев, доверенный фирмы «Братья Пьянковы» Е. М. Адерсон, бывший Амурский тюремный инспектор Н. М. Соколов (секретарь Совета Съезда).

В резолюции «О характере власти», принятой на Съезде, говорилось: «Впредь до восстановления законной верховной власти в России временно верховная власть на Дальнем Востоке принадлежит всему русскому населению, которому принадлежит право избрания особого органа, как выразителя верховной власти русского народа на Дальнем Востоке, обнимающего собой все функции управления и управляющего краем через подчиненные ему органы. Съезд не мыслит управления верховной властью без законодательного народного представительного собрания, созванного на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». В резолюции, во-первых, подчеркивался временный характер власти в дальневосточном регионе, указывалось на перспективу «восстановления власти» (в форме новоизбранного Учредительного Собрания). Во-вторых, признавалось, что любая власть не может не опираться на структуры представительного характера, при обязательном выборном характере (хотя указания на «четыреххвостку» – очевидная «дань времени»). В-третьих, подобной власти должна принадлежать полнота исполнительно-распорядительных функций. Таким образом, в резолюции Съезда вполне определенно выражалась необходимость создания власти по образцам, осуществлявшимся в Белом движении в последние периоды его истории (Южно-Русская власть, «административная революция» Пепеляева при опоре на Государственное Земское Совещание, Правительство Северной области при опоре на Земско-Городское Совещание, Совет управляющих в Забайкалье и Краевое Собрание). Так или иначе, но налицо было заметное «поправение» Несоциалистического блока в сравнении с настроениями осени 1920 г.

Эмигрантская монархическая пресса внимательно следила за политическими переменами на Дальнем Востоке. В берлинском журнале «Двуглавый орел» задачи Съезда оценивались так: «…создать в пределах Приморья национально-демократический центр с областной верховной властью и народным представительством; создать в этом центре устойчивый правовой порядок, наладить хозяйственную жизнь и защищать русские национальные интересы. Никакими широкими задачами ведения борьбы с большевиками в Сибири съезд не задавался, ограничиваясь стремлением создать культурно-правовой уголок на русском Дальнем Востоке».

Краткое содержание принятых на Съезде резолюций определялось так: «Возрождение русской мощи невозможно без участия Православной Церкви в Государственном строительстве; непримиримое отношение к большевизму и большевистскому авангарду на Дальнем Востоке – к Правительству Дальневосточной республики; охрана имущественного права, труда и свободы личности; впредь до восстановления законной верховной власти в России – временная верховная власть на Дальнем Востоке принадлежит всему русскому населению; ему принадлежит право избрания особого органа, управляющего краем; Съезд не мыслит верховной власти без народного представительного собрания; для административного управления краем – создание простого, делового аппарата, подчиненного центру и оканчивающегося на местах властями, избранными населением; земля крестьянам дается в частную собственность; по вопросу внешней политики – дружеское сотрудничество и принятие помощи от Держав, не заинтересованных в расчленении России; непременное условие – территориальная неприкосновенность (к Японской интервенции отношение Съезда сочувственное); конечной целью Съезд мыслит – восстановление Единой, Великой и Свободной России, в которой Русскому народу будет обеспечено спокойное и свободное выражение своей воли через Учредительное Собрание… Главнейшая задача Съезда – объединение сил – безусловно была выполнена. Создавшийся постоянный центральный орган во Владивостоке – «Совет Съезда представителей несоциалистического населения Дальнего Востока» – имел целью координировать работу несоциалистических группировок. Этот Съезд должен был поставить широкую, правильную информацию, привлекать к объединению новые группы, быть на страже русских национальных интересов в Приморье и вступать в связь с другими русскими организациями везде…».

При этом, как руководство Съезда, так и отдельные участники понимали, что в условиях существования ДВР малейшие подозрения в подготовке к насильственному захвату власти будут истолкованы против «Несосъезда» и послужат поводом к «разгрому правых», существенному ослаблению потенциально важных для продолжения Белого движения легальных структур в Приморье. Поэтому Съезд избегал принятия конкретных решений политических проблем и тем более указаний к формированию каких бы то ни было «альтернативных кабинетов». Подготовка к «захвату власти» все-таки проводилась вне и параллельно с работой Съезда[1049]. В этом отношении немаловажное значение имело настроение размещенных в Приморье чинов бывшей Дальневосточной армии, хотя и разоруженных, но «готовых к новым боям».

В середине апреля 1921 г. в эмигрантской прессе был опубликован характерный документ, очевидно полученный по каналам дипломатической почты «Призыв воинов Белой Дальневосточной армии», который давал достаточно четкое представление о том, как «офицеры и солдаты, каппелевцы и семеновцы» представляли себе перспективы антибольшевистского сопротивления (полный текст см. приложение № 14.). Заявлялось о неприемлемости «лживых и лицемерных» призывов «сложить оружие и вернуться к родным местам». «Мы смело можем смотреть в глаза, и наша совесть чиста перед Богом и Родиной. Наша борьба не против русского народа, а за русский народ – против комиссаров, предателей и изменников, тиранов и палачей нашей Родины. Эти бездушные интернационалисты затеяли гражданскую войну, разорили все государство, залили кровью и слезами русскую землю… Это их распоряжением открыто гонениe на Православную веру и священнослужителей… Это они осквернили наши святыни и разорили наши Православные храмы… Это они захватили весь русский народ в цепи рабства и неволи, это они бьют, вешают, гноят по тюрьмам русских людей… Мы останемся стойки до конца и не предадим Россию! Лучше муки и лишения боевого похода, наши страдания и слезы, чем власть кучки комиссаров, которые смеются над стонами и слезами русских людей! Лучше смерть, чем позорная Россия! Наша цель – великая Россия! Наше знамя – свобода и мирный труд для русского народа! Мы сознательно идем к своей цели – вернуть былую славу и величие России! Наш путь – тернистый путь. В Сибирской тайге мы оставили тысячи своих боевых товарищей… Эти светлые борцы-герои завещали нам крепко держать русское знамя, и мы не выпустим его из своих рук… Мы много страдали, мы потеряли своих близких и родных, но мы не откажемся от борьбы, пока не завершим своего дела. К единению, братья, на жизнь и смерть!»

Примечательно, что еще раньше, в середине августа 1920 г. Владивосток посетил эмиссар атамана Семенова генерал Дитерихс, заявивший об обязательных критериях признания Дальневосточной Российской армией какой-либо политической власти: «Армия признает правительство национальное, некоммунистическое и независимое от ныне существующей советской власти в Европейской России… армия подчиняется только главе правительства, сохраняет свою автономную организацию и руководствуется Положением о полевом управлении войск в военное время…»[1050].

Так готовилась идеологическая основа для проведения «переворота 26 мая 1921 г». «Непримиримая вооруженная борьба с большевизмом» – один из основных принципов идеологии Белого движения за все годы Гражданской войны в России, сохранялся и отстаивался, несмотря на отсутствие боевых фронтов. Подобные настроения военной силы – «каппелевцев и семеновцев» существенно влияли на политическую обстановку в Приморье в 1921 году.

«Сценарий» самого «майского переворота» во Владивостоке был весьма показателен. В отличие от «переворота 18 ноября 1918 г.», носившего, по существу, характер перемен в составе верховного управления при сохранении правопреемственности от Уфимской Директории в Приморье, в мае 1921 г. переворот носил уже все признаки выступления против существовавшего правительства с целью смены политического курса. В данном случае гораздо больше сходства было с выступлением большевиков в октябре 1917 г. Действительно, воспользовавшись политическими свободами в «ДэВээРии» (схожими с послефевральской 1917 г. Россией), радикально настроенные круги готовили «захват власти». Несоциалистический съезд, помимо обоснования идеологии, обеспечил, как казалось многим, необходимую степень легитимности будущего управления. В канун 26 мая, под непосредственным руководством прибывшего из Харбина генерал-лейтенанта Д. А. Лебедева, был сформирован Национальный Революционный Комитет, взявший на себя задачу «низложения пробольшевистского правительства Антонова» и выражавший интересы наиболее активной части политической оппозиции.

Бывший активный руководитель Союза офицеров армии и флота в 1917 г., сподвижник Корнилова, отправлявшийся генералом Алексеевым в Москву, Поволжье и Сибирь для координации антибольшевистского подполья, первым заявивший о признании власти Колчака со стороны белого Юга, начальник штаба Верховного Главнокомандующего, разработавший план «весеннего наступления» Восточного фронта в 1919 г., Дмитрий Антонович Лебедев являлся, несомненно, одним из наиболее влиятельных деятелей Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке. Не случайно, уже находясь в эмиграции, он пытался восстановить активность подпольных центров в Советской России, усилить позиции крайне правых сил в Зарубежье и, при до сих пор невыясненных обстоятельствах, был убит в 1928 г. в Шанхае.

По оценке Руднева, «предполагалось, что устройство переворота будет приписано этому, несуществующему, кроме работавшего с Советом генерала Лебедева, Революционному Комитету, а он уже, вырвав власть у «Антоновского» правительства, очистит таким образом место для власти, созданной Несоциалистическим Съездом».

А по воспоминаниям непосредственного участника «переворота» полковника А. Г. Ефимова «в Раздольном и Никольске-Уссурийском, где квартировали части белых армий, местные большевистские власти и их милиция давно уже боялись проявить какую-либо враждебность к чинам армии. Фактически эти пункты принадлежали им не больше, чем красным, и сбросить красную власть не стоило большого труда в любую минуту. В казачьем районе вокруг Гродекова, где расположились кавалерийские части, не было даже номинально красной власти: наши части имели и открыто носили сохранившееся оружие… К генералу Лебедеву приходили русские, чехи, японцы, китайцы и другие дельцы и вели таинственные переговоры, сговаривались, доказывали тем или иным путем существование оружия, брали задатки на первоначальные расходы и чаще всего после этого бесследно исчезали… Офицеры по очереди бродили по городу, знакомясь с различными районами, где предстояло действовать. Город они изучили отлично и попутно доставали сведения о красных частях, о расположении милицейских участков и постов, о прибытии к красным подкреплений»[1051].

Ревком, руководимый Лебедевым, привел части расквартированных в окрестностях Владивостока «каппелевцев» и с их помощью захватил ключевые пункты в городе. Правительство было низложено, Антонов и Цейтлин смогли, заручившись поддержкой японцев, покинуть Владивосток. Подразделения городской милиции и рабочие отряды во главе с большевиком Лепехиным оказали сопротивление, но затем оставили город и перешли к партизанской борьбе в районе станции Анучино. Народное Собрание прервало свои работы еще 2 апреля, и временно, до начала новой сессии, работал только Президиум Собрания, ограничившийся словесным протестом против «переворота». Представители японской военной администрации дали указание разоружать «каппелевцев» и рабочие отряды, однако это не повлияло на ход «переворота».

Над городом и крепостью были спущены флаги ДВР, подняты трехцветные национальные флаги Белого движения, а в официальных учреждениях снова зазвучал национальный гимн, признанный таковым правительством Колчака, «Коль славен».

Чрезвычайные структуры свою задачу выполнили, и теперь предстояло сформировать легально действующие органы управления, опирающиеся на уже подготовленные к этому структуры. 27 мая 1921 г. Национальный Ревком заявил о временной передаче власти Совету Съезда представителей несоциалистического населения Дальнего Востока. В обращении к населению осуждались изъяны предшествовавшей власти и намечались цели нового правительства: «Тяжелое наследие от свергнутой власти коммунистов осталось на долю населения Владивостока и Приморской области. Все расхищено, растрачено и уничтожено. Государственная казна, имевшая 31 января 1920 г. свыше 25 миллионов золотом, окончательно опустела… Государственные учреждения дезорганизованы, значительная часть трудового населения развращена преступной демагогией свергнутой коммунистической власти и не способна уже к производительному, полезному труду… При таких невыносимо трудных и безотрадных условиях Совет Съезда представителей несоциалистического населения Дальнего Востока временно принимает от Национального Революционного Комитета в свои руки государственное управление. Только полное сознание со стороны всего русского населения Окраины всей тяжести условий и необходимости единодушия в общей борьбе по спасению от надвигающейся гибели, да твердая вера в Божию помощь дадут возможность Совету положить начало оздоровлению жизни».

В обращении декларировались основные принципы строительства новой «приамурской государственности», как осуществление «цепочки» – от Национального Ревкома к Совету Съезда, который в свою очередь декларировал свое отношение к будущим органам управления: формирование правительства и назначение перевыборов Народного Собрания. Первым пунктом провозглашалось непримиримое отношение к большевикам и сочувствовавшим им «левым партиям»; устанавливалась категория «государственных преступлений»: «Совет, как беспартийное учреждение… будет одинаково относиться ко всем гражданам без различия их партийных убеждений. Исключением признается партия большевиков – коммунистов и все, ей сочувствующие, каковые объявляются противогосударственными и преступными, и принадлежность к которым почитается государственным преступлением, строго наказуемым по суду».

Провозглашалось сохранение Народного Собрания, очевидно, в целях некоей «преемственности», но ограничивались его права: «Народное Собрание, как орган исключительно законодательной власти, сохраняется с отменой закона 4 декабря 1920 г. о праве его издавать законы без утверждения Верховной Власти (т. е. прекращалась зависимость от Читинского правительства ДВР. – В.Ц.), с привлечением к участию в нем организаций и партий, не допускавшихся свергнутым правительством (крайние правые группы. – В.Ц.)». Сам Совет Съезда брал на себя исполнение полномочий правительства и верховной власти в крае: «Совет Съезда, как орган временной Верховной Власти на Дальнем Востоке, переименовывается во Временное Приамурское правительство, которое, впредь до избрания органа Верховной власти всем некоммунистическим населением окраины, является носителем ни от кого независимой Верховной Власти. По избрании постоянного, впредь до восстановления Всероссийского Правительства, Приамурского Правительства…, настоящее Временное правительство слагает ее означенному, избранному населением, правительству». Заявлялась и позиция Дальневосточной армии, вернувшей свой формальный статус: «Дальневосточная армия, во главе с командующим ее генерал-лейтенантом Вержбицким и всем командным составом ее, признала вышеозначенное Временное правительство и изъявила полную готовность стать на защиту ее демократического правового государства».

Таким образом, Приморье провозглашалось как исходный пункт восстановления будущей, антибольшевистской России, а не как часть ДВР. Временное Приамурское правительство предполагало действовать в качестве органа, наделенного полнотой власти, хотя и сотрудничающего с представительными структурами, но независимого от них. Сравнительная «легкость» произошедшего «переворота», по справедливой оценке Руднева, стала следствием того, что «в сознании жителей Приморья и, в частности, его столицы – Владивостока… – переворот уже созрел…, главное условие таких явлений, как перемена власти в революционном порядке, – это как-то сразу и всеми сознаваемая не только возможность или необходимость такой перемены, а прямо-таки – неотвратимость ее, хотя бы на стороне заменяемой власти (правительства Антонова. – В.Ц.) были и сила, и право».

Итак, из Совета Несоциалистического Съезда создалось Временное Приамурское правительство. Его председателем стал С. Д. Меркулов, а членами Н. Д. Меркулов, И. И. Еремеев, А. Я. Макаревич, Е. М. Адерсон, Н. М. Соколов. Управляющим делами стал С. П. Руднев[1052].

Поскольку реально действующая представительная власть во Владивостоке на момент «переворота» отсутствовала, практически все законодательные акты правительства оформлялись как указы (по образцу издаваемых «в порядке Верховного управления»), постановления и приказы. Указы устанавливали, как правило, общие принципы управления. Постановления следовало считать аналогом законов (хотя «законы» подверстывались под тексты указов, в качестве развивающих их приложений). Приказы относились преимущественно к кадровым назначениям. Указ № 1 от 26 мая 1921 г. определял список управлений, подчиненных Совету Съезда, ставшему Временным Приамурским правительством и фактически осуществлявшему функции «коллегиальной диктатуры», внешне схожей с Директорией (собственно говоря, «меркуловское» Правительство так и называли).

Сохранялись ведущие управления: внутренних дел (состоявшее из административно-милицейского отдела, отдела городского и земского самоуправления, отделов народного просвещения, почтово-телеграфного и общественного призрения), финансово-экономического (отделы Государственного казначейства, Государственного банка, прямых и косвенных налогов, торговли и промышленности, путей сообщения и государственных имуществ), юстиции, иностранных дел и Государственного контроля. Управляющим ведомством внутренних дел стал В. Ф. Иванов, управление финансов было возложено на управляющего местной казенной палатой Н. Н. Витковского, управляющим юстиции стал бывший товарищ прокурора В. П. Разумов, первым управляющим отделом иностранных дел стал начальник коммерческого отдела правления КВЖД М. П. Куренков, но затем его заменил бывший представитель Самарского военно-промышленного комитета В. С. Колесников, хотя переговоры о занятии данной должности велись также с приезжавшим во Владивосток Г. К. Гинсом). Государственным контролером стал Б. В. Данилевич. Приказом Временного правительства № 36 от 31 мая 1921 г. командующему Дальневосточной армией генерал-лейтенанту Вержбицкому поручалось командование «всеми вооруженными силами Приморской области». Он и командующий Сибирской флотилией контр-адмирал Ю. К. Старк непосредственно подчинялись Временному правительству. Позднее, указом от 19 июля 1921 г., в состав высшей исполнительной власти вошел атаман Уссурийского казачьего войска генерал-майор Ю. А. Савицкий, с правами главы Управления по делам казачьих войск.

В том же указе заявлялось о незамедлительном восстановлении прежнего («колчаковского») состава городского самоуправления (действовавшего до 31 января 1920 г.). При этом предписывалось «городским думам немедленно приступить к подготовке новых выборов городских гласных на срок 2 года» (при этом можно было использовать списки по выборам в Учредительное Собрание 1917 г.). Во Владивостоке представители левых партий заявили о нелегитимном характере возобновляемой думы в силу ее «назначенного» (генералом Розановым в 1920 г.), а не «выборного» состава. Восстановление прежней областной земской управы не планировалось, а взамен предполагался созыв «Учредительного съезда Приморской области» для выборов постоянного Приамурского Правительства».

Окончательное формирование исполнительной структуры произошло после выборов Народного Собрания. 5 июля 1921 г. указом № 25 было утверждено «Положение об учреждении Совета управляющих ведомствами Временного Приамурского правительства». Совет, как сугубо исполнительный орган, объединял и координировал деятельность ведомств, не имевших права принятия «никаких, имеющих общее значение мер управления», законодательных актов. Председатель Совета и его члены назначались и смещались Правительством. В соответствии с общепринятой практикой «Советов министров» решения принимались простым большинством голосов, но при равенстве голосов, голос председателя Совета становился решающим. Совещательным голосом наделялись представитель Государственного контроля и приглашенные на заседание Совета эксперты. Принятые решения представлялись на утверждение Правительству и затем уже оформлялись соответствующими категориями законодательных актов, но уже со скрепой Председателя Совета управляющих ведомствами. Но самостоятельная законодательная деятельность исключалась из ведения Совета управляющих (в чем было принципиальное отличие от, например, статуса Совета министров Российского правительства 1918–1919 гг.).

Не вполне определенным был и вопрос об ответственности Совета управляющих. В первоначальном варианте закона Совет отвечал за свою работу как перед Правительством, так и перед Народным Собранием. Но в окончательной, опубликованной редакции, ответственность предполагалась перед будущим Учредительным Съездом края (статья 13 гласила: «Рассмотрение и принятие… законов, касающихся образования верховной власти, органов высшего управления и законодательства и определения публичных прав граждан (политических прав и гражданских свобод) и основных вопросов государственного устройства (социального строя), как относящихся к основным законам, имеющим подлежать ведению Учредительного Съезда»). Из компетенции Совета изымались «дела, касающиеся иностранной политики» и «государственной обороны». Подобные изменения, по заключению ряда оппозиционных политиков Приморья, возрождали традиции «дореформенного Совета Министров Российской Империи». Однако эти заключения вряд ли могут быть оправданны. Ведь состояние гражданской войны и неизбежного «противостояния большевизму» никто не исключал, а законодательные полномочия Народного Собрания не отменялись.

В первой половине сентября 1921 г. персональный состав Совета управляющих (его теперь стали называть Советом министров) несколько изменился. После почти двухмесячного руководства Советом В. С. Колесникова главой кабинета снова стал В. Ф. Иванов. В. С. Колесников и Б. В. Данилевич сохранили свои посты. Иванов рекомендовал на должность министра финансов бывшего Хабаровского городского голову, заместителя Председателя Народного Собрания К. Т. Лихойдова. Профессор Уральского горного института, горный инженер С. Н. Петров стал министром торговли, а управляющим юстиции, стал, по рекомендации Руднева, бывший товарищ прокурора Казанской судебной палаты Н. П. Николаи (по совместительству прокурор Владивостокской судебной палаты и Генерал-прокурор)[1053].

Перемены в высших структурах оценивались позднее как некий «кризис власти». По характеристике сотрудника Отдела информации Правительства Всеволода Никаноровича Иванова, «борьба кандидатов на пост премьера В. С. Колесникова и В. Ф. Иванова в сентябре 1921 г. является, в сущности, борьбой между Правительством и Советом Съезда. Дело в том, что если В. С. Колесников, как один из ближайших сотрудников переворота, являлся вполне подчиненным Правительству, то В. Ф. Иванов являлся ставленником Совета, имея за собой группу, на которую он мог опираться, при помощи которой он производил некоторые выгодные для этой группы комбинации». Вс. Иванов считал, что выбор Лихойдова (по рекомендации В. Ф. Иванова) привел к тому, что из казны начались «бесконтрольные и бездокументальные выдачи Совету»[1054].

Что касается представительных структур, то их будущее определял приказ № 3 от 30 мая 1921 г. В отношении действовавшего Народного Собрания отмечалось, что его полномочия истекают 20 июня 1921 г., а «переживаемые события создали такие условия, при которых сколько-нибудь нормальная работа законодательного учреждения невозможна». Поскольку «за период времени фактического господства коммунистической власти в 1920–1921 гг., настроение уже резко изменилось», то «состав Народного Собрания не может выявить истинную волю населения». Кроме того, «по поступившим к Правительству сведениям, группа Народного Собрания ведет усиленную агитацию, чтобы Народное Собрание взяло на себя функции и права Верховной Государственной власти, каких прав даже по законам павшего правительства о Народном Собрании ему не принадлежит (по аналогии с действиями Съезда Членов Учредительного Собрания после 18 ноября 1918 г. – В.Ц.)».

Исходя из этого, Временное правительство решило «Народное Собрание настоящего состава распустить», но сохранить полномочия Президиума Народного Собрания, работавшего в перерыве между сессиями, для «приведения в порядок канцелярии» и для участия в разработке нового избирательного закона. Одновременно с этим указом предусматривалось созвать новое Собрание (не позднее 1 июля 1921 г.). Комиссию по подготовке к выборам возглавил Еремеев, восстановленный в должности Владивостокского городского головы. Однако подобный «статус» совершенно не устраивал Президиум Собрания, и член Президиума, кадет Виноградов (повторив свою позицию члена Уфимской Директории в отношении «переворота 18 ноября 1918 г.») заявил о категорически неприемлемом «насилии» над демократически избранным парламентом. После этого правительство указом № 7 от 3 июня 1921 г. ликвидировало Президиум Собрания, передав все делопроизводство дальневосточного представительного органа управлению внутренних дел[1055].

Тем не менее созыв нового Собрания не стали откладывать на «неопределенную перспективу». Указом № 13 от 14 июня 1921 г. правительство («стремясь выявить подлинную волю народа, живущего в крае») постановило утвердить «Положение о выборах в Приамурское Народное Собрание» и провести выборы во Владивостоке и Никольске-Уссурийском 1–3 июля 1921 г., а в остальных местностях – не позднее чем через 4 дня после опубликования избирательных списков. При этом сроки ознакомления избирателей с кандидатами и их программами оказались предельно сжатыми (днем начала составления списков избирателей было объявлено 21 июня, с 23 по 26 июня следовало представить кандидатские списки и 28 июня списки объявлялись «во всеобщее сведение»). Очевидно, что на небольшой территории Приморья население имело достаточно хорошее представление обо всех политических структурах, действовавших в крае (этому способствовал известный «политический демократизм» периода ДВР). Датой открытия Приамурского Народного Собрания во Владивостоке было решено считать 12 июля 1921 г. («при условии прибытия в него не менее 50 человек»). Но указом от 13 июля 1921 г. из-за незавершенности выборов в сельских районах открытие было перенесено на 21 июля.

Представители власти не без гордости заявляли, что в Приморье будет восстановлена демократическая избирательная система, повторяющая порядок выборов в Учредительное Собрание 1917 г. Однако без изменений не обошлось. Действительно, в «Положении» формально провозглашался принцип всеобщности избирательного права. Активное право получали «русские граждане обоего пола» с 21 года, а пассивное право наступало с 25 лет. Но помимо возрастного существовал также т. н. партийно-политический ценз, в соответствии с которым активного и пассивного права лишались те, кто «принадлежал к противогосударственным партиям, каковыми считались: коммунисты, анархисты, социал-революционеры-интернационалисты и максималисты, а также лица, хотя и не числящиеся в списках этих партий, но разделяющие и осуществляющие их политическую и социальную программу, проводившиеся в какие-либо общественные или государственные учреждения по спискам перечисленных политических партий и лица, пытающиеся пройти в члены Народного Собранияпод каким-либо иным наименованием, как то: беспартийные и т. п., осуществляющие политическую и социальную программу вышеуказанных партий путем противогосударственной борьбы средствами и мерами, запрещенными законом».

Таким образом, толкование вышеизложенной нормы могло стать весьма широким, и от участия в выборах отстранялась не такая уж незначительная часть населения Приморья. Лишались избирательного права осужденные и находящиеся под следствием. Следует напомнить, что лишение избирательных прав предусматривалось законом «О бунте», разработанном в Омске в 1919 г.

Имевшие право голоса составляли специальные избирательные списки, которые затем регистрировались. Те, кто по какой-то причине не заявлял себя в списке, подвергались штрафу по решению районной избирательной комиссии (до 50 руб. золотом). Подобного рода решением предполагалось преодолеть «абсентеизм» населения. И в этом показательном «наказании» демократические круги усматривали серьезное отличие от выборов 1917 г. Выборы объявлялись прямыми, при тайном голосовании. В городах, помимо «избирательных», составлялись также «кандидатские списки», включавшие в свой состав как отдельных лиц, выдвигавшихся группой избирателей, так и представителей политических партий и организаций. Каждый список подписывался не менее чем 25 лицами, имевшими право голоса по данному району. Списки регистрировались. «Положение» содержало расписание представительства, по которому общее число членов Собрания от Приморской области составляло 140 человек, а малонаселенные Сахалинская и Камчатская области выдвигали по 5 членов каждая. Из «полосы отчуждения КВЖД» предполагалось избрание 10 членов. Примечательно, что выборы предполагалось провести и от города Хабаровска и от Хабаровского сельского округа, находящегося на тот момент в составе ДВР. В городах утверждалась пропорциональная система выборов, при которой «избиратели в городах проставляли в избирательной записке номер или название того кандидатского списка, за который они голосуют».

Далее использовалась «математическая формула», вводившая «избирательный знаменатель» («число голосов, поданных во всем районе за все списки, разделенное на число депутатов, подлежащих избранию в данном районе»). «Число членов Народного Собрания, приходящееся на каждый список, определялось путем деления числа голосов, поданных за данный список, на избирательный знаменатель. Если при таком распределении мест членов Народного Собрания между кандидатскими списками последнее место приходилось на два или несколько списков, то предпочтение отдавалось кандидату по тому из этих списков, за который было подано наибольшее число голосов. При равенстве голосов вопрос решался жребием».

Из избирательного законодательства 1917 г. была заимствована правовая норма, допускавшая «соединение списков». Это было актуально для тех политических сил, которые не считали свое представительство в будущем Собрании достаточно большим, а также позволяло «блокироваться с родственными группами». По мнению лидера приморских кадетов Л. А. Кроля, «в смысле количественного результата на выборах соединение списков не может дать группировкам, идущим в соединении списков суммы меньше, чем если бы они шли единым списком». При этом «при соединении списков избиратель голосует за один, наиболее ему подходящий список… избиратель знает, что голос, поданный им, не пропадет, а пойдет в пользу родственной группировке, вошедшей с его списком в соединение».

В отличие от выборов 1917 г. в сельских районах действовала мажоритарная система. Районная избирательная комиссия на основании протоколов участковых избирательных комиссий производила общий подсчет голосов, поданных по всему району за каждого из кандидатов, и избранными считались те, кто получил «большинство избирательных записок». Положение вводило обширный перечень правонарушений, недопустимых на избирательных участках, в числе которых были, в частности, агитация на избирательных участках в день выборов, подделка избирательных списков, «угощение избирателей с целью склонить их к голосованию в пользу свою или других лиц» и, что было особенно актуально в условиях, когда оппозиция стремилась помешать голосованию, – срыв выборов, «посредством насильственных действий, угроз, беспорядков, повреждения избирательных списков, записок или ящиков, либо посредством насилия над личностью членов Избирательной Комиссии».

Выборы прошли в сжатые сроки (во Владивостоке и Никольск-Уссурийске они были перенесены с 1, 2 и 3 июля на 5, 6 и 7 июля). Идя навстречу избирателям и, очевидно, в целях активизации политического участия жителей края, Правительство пошло на осуществление принципа «свободы собраний». Было принято постановление: «Для устройства предвыборных собраний предварительных разрешений не требуется, необходимо только не позднее как за 6 часов до начала собрания уведомить о нем милицию». Правительство заявляло о том, что на собраниях «гарантирована полная свобода мнений по поводу того или иного желательного политического строя, способах его достижения; также разрешается говорить и о достоинствах или недостатках тех или иных кандидатов; разрешается критиковать и деятельность правительства, но (примечательная оговорка. – В.Ц.) без оскорблений и клеветы по адресу правительственных органов». При этом «безусловно запрещалось» «призывать к неподчинению распоряжениям Временного Правительства, в том числе к бойкоту выборов в Народное Собрание, и к ниспровержению его власти».

Принятое еще 8 июля 1921 г. «Положение о Приамурском Народном Собрании» четко определяло статус приамурского парламента и других государственных структур белого Приморья:

«Приамурское Народное Собрание осуществляет законодательную власть совместно с Временным Приамурским Правительством; ни один закон не может восприять силу без принятия его Народным Собранием и без одобрения его Временным Приамурским Правительством; право законодательной инициативы принадлежит Временному Приамурскому Правительству, Народному Собранию и Совету Управляющих Ведомствами».

Подчеркивалось, что положение Собрания, равно как и Правительства, – временное, поскольку Собрание не получало прав Конституанты. Таковые могли принадлежать исключительно будущему Дальневосточному Учредительному Собранию (Съезду), созыв которого еще не был определен (некоторую аналогию можно увидеть здесь с событиями 1917 г. – «переворот», затем установление власти Временного правительства, опирающегося, правда, на представительные структуры, и подготовка созыва Конституанты). Поэтому Собрание не могло вести законодательную работу по вопросам, относящимся к общественному и государственному устройству Приморья, к политическим и гражданским правам граждан.

Законодательные права сохраняло за собой и Правительство, утверждавшее рассматриваемые Собранием акты. Законопроекты могли рассматриваться на сессиях Собрания до трех раз, но Правительство имело право вносить предложение о «прекращении прений». Что касается «текущего» законодательства, то Положение провозглашало, что ни один закон не может быть издан без предварительного рассмотрения и одобрения Собрания. Ему принадлежали весьма важные права утверждения краевого бюджета, утверждения договоров с иностранными державами, а также иные вопросы, предоставляемые на утверждение Собрания, которые в будущем будут предоставлены парламенту Учредительным Собранием края.

Однопалатное Собрание избиралось на год и работало по сессиям (очередным и внеочередным). Право созыва и роспуска Народного собрания принадлежало Приамурскому правительству. Открытие внеочередных сессий проводилось или по требованию Правительства или по требованию не менее 50 членов Собрания. Сроки работы сессии не устанавливались. Законодательная инициатива принадлежала членам Народного собрания (группе не менее 10 членов), Правительству и Совету управляющих ведомствами. Собрание, согласно регламенту, имело право трижды обсуждать законопроект, но Правительство могло настоять и на прекращении прений. Нормативные акты, принимаемые в перерыве между сессиями, затем лишь утверждались Собранием[1056].

Для понимания специфики политического курса показательны последние заявления членов прежнего Народного Собрания, оппонентов «несосов» (т. н. «оппозиции слева»), стремившихся и после «майского переворота» сохранить свое влияние в новой приморской государственности. 6 июня от имени созданного из прогрессивно-демократической фракции «Собрания Совещания демократических партий и организаций Владивостока» (будущей основы блока «Дальневосточный Демократический Союз», в который вошли несколько правых эсеров, народных социалистов и кадет) правительству было направлено обращение. В нем отмечалось, что «верховная власть преобразовывается, по соглашению с общественными группировками, с правом персонального отвода отдельных кандидатов». При этом исполнительная власть (Совет управляющих ведомствами) должна стать ответственной перед Народным Собранием, выборы которого должны пройти по «четыреххвостке» («всеобщее, прямое, равное и тайное голосование»). Сама «верховная власть» сосредоточивается у т. н. Совета Верховной власти, образуемого на основании коалиции: «из 7 лиц, в том числе не менее 2 – от несоциалистических группировок, 2 – от крестьян, 1 – от казаков».

Относительно политического курса заявлялась необходимость декларирования в нем трех принципиально важных положений: «Необходимость установления истинно-демократического строя; недопущение на территории Временного Правительства атаманщины, кем бы она ни возглавлялась; недопустимость агрессивной политики и инициативы действий в отношении ДВР». Военное противостояние с ДВР не предполагалось. Представители «демократов» настаивали на замене наименования «Приамурское правительство» наименованием «Приморское правительство», поскольку «присвоенное Меркуловыми название носит признаки агрессивности в отношении ДВР, считающего Приамурье своей территорией»[1057].

Тем самым предполагалось, что в Приморье сохранится коалиционная, «коллегиальная» форма правления, внешне похожая еще на Уфимскую Директорию 1918 года, при которой приоритет принятия решений останется за представителями «общественности». Очевидно, что для представителей «несоциалистических организаций», равно как и для самих Меркуловых, подобная модель власти была малоприемлемой.

Другой, еще более актуальной, проблемой стало для новой власти решение вопроса о признании полномочий атамана Семенова, стремившегося восстановить свою верховную власть на Дальнем Востоке, опираясь на Указ Колчака от 4 января 1920 г. (т. н. оппозиция справа). В конце мая 1921 г. к атаману, проживавшему в Порт-Артуре, приезжали из Харбина его бывшие ближайшие соратники, члены Русского национального экономического союза Таскин, Иванов и Улитин. В соглашении с ними (22 мая) предполагалось успешно осуществить план скоординированных антибольшевистских выступлений во Владивостоке, Монголии и Забайкалье, а также создать новые структуры власти. Как уже отмечалось в главе по истории Белого Забайкалья, инициатива в разработке данного плана принадлежала генерал-лейтенанту Г. И. Клерже, бывшему начальнику штаба атамана. По оценке журнала «Двуглавый орел», «соглашением 22 мая была намечена следующая схема: Атаман – Верховный Правитель на Дальнем Востоке, Законодательное Собрание и Совет министров – ответственны перед Народным Собранием. Все министры были намечены. В Штабе Атамана был разработан план борьбы с большевиками всеми боевыми группами, находящимися на Дальнем Востоке. Одновременно велась подготовка переворота во Владивостоке и Приморье, назначенного на 23–26 мая. Так оно и случилось, но сейчас же по перевороте Совет несоциалистических организаций во Владивостоке во главе с Меркуловым объявил себя Приамурским правительством; генерал Вержбицкий, Молчанов, его начальник штаба полковник Ловцевич и ряд других сейчас же признали Приамурское правительство и встали в оппозицию к Атаману, вероятно опасаясь за свое положение… А между тем обстановка для борьбы на Дальнем Востоке являлась вполне благоприятной: везде по югу Дальнего Востока есть силы, есть фронт, и только требовалось все объединить и всем руководить, к чему и стремился Атаман Семенов»[1058].

4 июня во Владивосток на японском пароходе «Киодо-Мару» прибыл сам Семенов. По предварительной договоренности с С. Д. Меркуловым, атаман не должен был предъявлять каких-либо притязаний на власть, мог поселиться в г. Посьете и – неофициально – заниматься подготовкой «похода в Забайкалье» и наступления на Хабаровск. Ему должен был содействовать специально создаваемый «Комитет по борьбе с большевиками» во главе с генералом Лебедевым и самим Семеновым. Это принципиально подтверждал в своих мемуарах и сам Семенов, утверждавший, что его целью становилось «выполнение плана, связанного с намеченными шагами барона Унгерна в Халхе».

Однако атаман не собирался при этом ограничиваться положением рядового военачальника. В своем приказе от 4 июня он не замедлил заявить не только о своих правах верховного главнокомандующего, скором продолжении вооруженной «борьбы с большевизмом», о безусловной координации своих действий с антибольшевистским повстанчеством, но и о перспективах создания новой государственной власти: «…Я прибыл на русскую территорию и вступил в непосредственное командование всеми вооруженными сухопутными и морскими силами Российской Восточной окраины… в этот ответственный час, час новой открытой героической борьбы с нашими народными врагами – большевиками; все должны забыть взаимные раздоры и подать друг другу руку помощи… Русский народ, задыхаясь в когтях кровавой деспотии большевиков, ждет от нашей армии защиту: на право верить в Бога, на право иметь Верховную Национальную Русскую власть, избранную свободно достойными сынами своего Отечества, на право иметь собственность, защищенную твердыми законами, на право свободно трудиться на любом поприще и на нерушимости семейного очага… Я жду, что обещавшие мне покорную помощь народные представители и избранники (очевидное указание на антибольшевистские государственные структуры Приморья. – В.Ц.) облегчат мне эту трудную задачу и честно поработав на благо дорогого нам Отечества, создадут необходимый для успеха общего дела подъем национального народного духа, опираясь на который радостные ряды Русской армии смело двинутся вперед, поддерживая устои выдвинутой народом власти».

«Не пролития крови русского народа я требую, – завершал свой экспрессивный приказ Семенов. – Я хочу, чтобы русский народ, при виде моего единения с избранными его представителями, скорее услышал весть о своем спасении и с приближением авангардов нашей армии сам сбрасывал путы красного интернационала и открыто встречал нас, как своих освободителей…».

Не дожидаясь признания своих полномочий, Семенов, высадившись на берег, прибыл затем в расположение казачьих частей в Гродеково, надеясь на поддержку преданных ему забайкальцев и сибиряков. В своих воспоминаниях Семенов отмечал, что «переворот во Владивостоке был совершен частями гродековских войск (что не вполне соответствовало действительности, поскольку в «перевороте» немалую роль сыграли части «каппелевцев», а не «семеновцев», расположенных в Гродеково. – В.Ц.) под командой доблестного полковника Буйвида (Валериана). Но благодаря малой распорядительности генерала Савельева и ближайших его помощников – генерала Глебова и генерала Нечаева, возглавлявших войска Гродековской группы, они не смогли подчинить себе обстановку, и переворот был использован нашими противниками. Во главе правительства стали братья Меркуловы, которые приложили все старания к тому, чтобы помешать мне создать противосоветский фронт в Приморье»[1059].

Действия бывшего Правителя Российской Восточной Окраины, бескомпромиссно стремившегося к немедленному продолжению вооруженной борьбы, стали вызывать опасения у Правительства и армейского командования, опасавшегося раскола в войсках. 8 июня о своей поддержке атамана заявили «семеновцы» – начальники воинских частей, расположенных в Гродеково. 8 июня в обращении на имя «Консульского корпуса», тесно сотрудничавшего с правительством Меркуловых, «командиры частей Гродековской группы войск» заявляли: «…Атаман Семенов с самого начала противобольшевистского движения принимал активное участие в борьбе за Возрождение Родины. В настоящем перевороте Атаман Семенов принимал деятельное участие, опираясь на части Гродековской группы войск и субсидируя антибольшевистские группировки, в том числе и Съезд несоциалистических организаций, о чем свидетельствуют неоднократные поездки к Атаману Семенову видных общественных деятелей, в том числе и некоторых членов Временного Правительства… Политика Атамана Семенова – простого казака, близкого к народу, несомненно демократична и идет рука об руку с общественностью… Приезд Атамана Семенова ни в коем случае нельзя рассматривать как принятое определенное решение захватить власть в свои руки, а потому резкую оппозицию, принятую Временным Правительством по отношению к приезду Атамана, можно рассматривать не с государственной точки зрения, а как следствие личных трений между некоторыми лицами командного состава и агитации, ведущейся на этой почве против Атамана Семенова… Сообразуясь… с настроениями населения Забайкальской и Амурской Областей и всего казачества вообще, ожидающего прихода Атамана Семенова, с настроением общественности, мы, командиры частей Гродековской группы не мыслим широкого противобольшевистского движения без участия Атамана Семенова…».

Командиры «гродековской группы» отмечали и правовой статус атамана, особо подчеркивая следующее: «…Атаман Семенов является выборным походным Атаманом всех казачьих войск, и об его праве находиться на территории, освобожденной от большевиков, говорить не приходится, так как Походный Атаман должен находиться среди своих казаков».

Обращение подписали практически все командиры казачьих частей, оказавшихся в Приморье: «Командующий Гродековской группой войск Генерал-Майор Савельев, Начальник первой конной дивизии Генерал-Майор Глебов, Начальник отдельного добровольческого отряда Генерала Корнилова Генерал-майор Петухов, Командир отдельного сводного стрелкового полка генерал-майор Малинин, Командир отдельного стрелкового Маньчжурского Атамана Семенова дивизиона Полковник Главков, Начальник инженерной части Гродековской группы Полковник Вдовенко, командир сводного стрелкового Уссурийского дивизиона Подполковник Белых, командир отдельного личного Атамана Семенова конвойного дивизиона Полковник Буйвид, начальник отдельной Забайкальской бригады Генерального Штаба Полковник Федоров, командир инженерно-технического дивизиона Подполковник Бойко, командир 1-го Забайкальского казачьего полка Полковник Сорокин».

Под угрозой раскола оказался не только военный, но и единый политический «фронт» правых сил в Приморье. Семенов не без оснований мог рассчитывать на поддержку целого ряда организаций, поддерживавших прежде Несоциалистический блок. 23 июня Семенов принял депутатов от различных общественно-политических структур, заявивших о своем полном согласии с позицией атамана по отношению к советской власти. Среди них были депутации: от городской думы г. Никольска-Уссурийского, Союза домовладельцев Никольска-Уссурийского, фракции правых депутатов Несоциалистического съезда, от Братства в честь Иверской иконы Пресвятой Богородицы, от Владивостокского Обновленного общества, от профсоюза Амурского речного судоходства, от Харбинского Общества Воссоздания России и др.

Положение еще более ухудшилось после вооруженного инцидента, произошедшего между «каппелевцами» и «семеновцами» у ст. Раздольная 13–14 июля. Отряд под командованием генерала Малакина и полковника Бековича-Валуйского (около 200 казаков и солдат и 22 офицера), продвигаясь из Владивостока в Гродеково с «захваченным имуществом» (несколько автомобилей, казенные кассы, реквизированные лошади), был остановлен у Раздольной охранными заставами полковника Савчука. Последний руководствовался предписанием генерала Вержбицкого, гласившим: «Осмотреть отряд генерала Малакина и отобрать, согласно приказа Правительства, казенное имущество и все награбленное по дороге, а генерала Малакина, как отрешенного ранее от командования своей частью, арестовать и препроводить во Владивосток для предания суду». Малакин отказался подчиниться и в результате произошло столкновение, в ходе которого 6 человек с обеих сторон были убиты и более 20 ранены. Японские подразделения в Раздольном держали вооруженный нейтралитет. Отряд Малакина был вначале разоружен, причем часть казаков и солдат присоединилась к «каппелевцам», а его командир скрылся в японском штабе. Позже «семеновцев» пропустили в Гродеково, вернув оружие, но изъяв «казенное имущество».

Начинающийся раскол угрожал очень серьезными последствиями для последнего центра Белого движения в России. Поскольку обоюдные уступки оказались неприемлемыми, то преимущество должно было перейти к одной из сторон. Более прочными оказались все же позиции Приамурского правительства, поддержанного «каппелевцами». Итогом почти месячного противостояния стали правительственные указы № № 43, 44 и 46 от 29 июня 1921 г.

В первом из них отмечалось, что для правительства генерал Семенов является только «простым гражданином, не имеющим никакого права именовать себя на территории Правительства Главнокомандующим и вмешиваться в распоряжения Правительства и верховной власти», поэтому все изданные им приказы в качестве Главкома считались «ничтожными», а те, кто подчинялся им, объявлялись правонарушителями. Все производства в чин выше полковника, сделанные Семеновым как в Забайкалье, так и в Гродеково, считались «ничтожными» (правда, признавалось производство в чины «до полковника»). Так, например, отказался от чина генерал-лейтенанта В. М. Молчанов, будущий командующий Белоповстанческой армией на Дальнем Востоке. Развернутые обвинения «в государственных преступлениях» предъявлялись Семенову в отношении его деятельности еще с 1918 г. (что дополнительно подчеркивало правопреемственность Приамурского правительства от Российского правительства Колчака).

Атамана обвиняли «в гибели национального дела в 1918 г.» из-за несвоевременного признания власти Верховного Правителя России, саботирования мобилизационных мероприятий для фронта, распространении оппозиционной Омску пропагандистской литературы. Отдельными пунктами ему ставили в вину: «Безрассудный террор и бесконечные, под видом реквизиций, грабежи частных и государственных грузов, повлекшие за собой полный развал государственности»; «гибель от голода многих тысяч русских жизней, которые могли бы быть спасенными за счет десятков миллионов рублей золотого запаса (данное обвинение легче было бы объяснить только «присвоением» части золотого запаса» и «желанием ради достижения исключительно своих честолюбивых замыслов и власти отторгнуть в пользу одной из иностранных держав, по его предложению, русской территории»).

Указом № 77 от 20 июля 1921 г. за «предательское соглашение, заключенное с врагами русского населения – шайками китайских разбойников», – Семенов объявлялся «государственным преступником перед русским народом». А 6 июля 1921 г. Семенов был лишен еще одной своей официальной должности. Конференция казачьих представителей постановила снять с него полномочия Походного атамана Дальневосточных казачьих войск, отказавшись, тем самым, от идеи создания единого антибольшевистского казачьего фронта в крае. Показательны оценки действий атамана, данные т. н. Комитетом Спасения Русского Дальнего Востока, опиравшемся на эсеровские группы (см. приложение № 15.)[1060].

Таким образом, с начала лета 1921 г. политический курс «Меркуловского правительства» формировался не только под воздействием установок «Несоциалистического съезда», но также и с учетом других небольшевистских структур, будущего «Демократического союза». Правительству и армии невозможно было игнорировать ту немалую одиозность, которую имела в Приморье личность атамана Семенова, олицетворявшего для многих образ агрессивной и неуправляемой «атаманщины», казачьей «вольницы», неспособной к компромиссам. В эмиграции считалось, что причиной разногласий Меркуловых и Семенова стало разное отношение к перспективе возобновления боевых действий с ДНР. Также и сам Семенов писал в своих мемуарах, что «Меркуловы, захватив власть в городе, объявили себя правительством и заявили о прекращении вооруженной борьбы с большевиками и о решении правительства заняться устройством мирной жизни Приморской окраины. Что касается меня, то мое желание продолжать вооруженную борьбу с красными было выставлено как преступное стремление к пролитию братской крови…»[1061].

Весьма выразительно и кратко высказал обобщенное отношение к атаману Семенову со стороны «каппелевцев» бывший начальник Ижевской отдельной стрелковой бригады (в 1919 г.), начальник гарнизона Владивостока в июне 1921 г. генерал-майор В. М. Молчанов: «…Атаман Семенов… хотел приехать в Приморье, но мы это не поддержали. Он бежал от нас из Читы, и мы совершенно не хотели его видеть во Владивостоке. Мы в нем не нуждались, и мы все перестали признавать его Верховным Правителем и преемником Колчака»[1062].

Примечательно, что в противостоянии Семенову говорилось даже о возможном взаимодействии с войсками ДВР. В начале июня в крае стали распространяться слухи о якобы имевшей место инициативе начальника гарнизона г. Никольска-Уссурийского, бывшего командира 2-го Сибирского стрелкового полка генерал-майора И. С. Смолина, проводившего переговоры с делегацией ДВР из Анучино. Последней предлагался план «мирного слияния войск ДВР с войсками каппелевской армии», при условии, в частности: «полной ликвидации Семенова и его войск», «скорейшей эвакуации японских войск из Приморья», «снятия погон и знаков военного отличия», «недопущения работы Несоциалистических организаций», «восстановления Народного Собрания». Однако данные предложения оказались слишком «смелыми» и даже не рассматривались в качестве приемлемых. А 30 июня генерал Смолин выступил с официальным опровержением подобных сведений, заявив в приказе по гарнизону: «Разговор… относительно каких-то соглашений и совместных действий с партизанами Анучино и войсками ДВР против Семенова… от начала до конца является сплошным злостным вымыслом с целью подрыва доверия в армии и населении к Правительству и поставленному им старшему командному составу»[1063].

Правда и простого недовольства прошлогодними (летом – осенью 1920 г.) уступками Семенова «общественности» было недостаточно для того, чтобы принять его в качестве носителя «верховной власти». Атаман категорически настаивал на срочном переходе к военным действиям против ДВР. В своем выступлении перед прибывшими к нему делегациями «правых» организаций Семенов заявлял следующее: «Меркулов мне говорил, что они решили не бороться с большевиками, а мирно изжить большевизм, проповедуя какой-то глупейший способ непротивления. Мало этого, когда я заявил, что отнюдь не собираюсь вмешиваться ни в политическую, ни в административную жизнь, он к моему безграничному удивлению потребовал от меня шестимесячного перерыва борьбы с большевиками, т. е. определенного уничтожения и ликвидации красными восстаний и разгрома группировок по частям. Это глупое выбалтывание со стороны Меркулова раскрыло мне глаза на то, что тут зреет определенное предательство и может быть явная провокация и измена делу возрождения России…»[1064].

Действительно, руководство Приморья не стремилось заявить о своей готовности к противостоянию с ДВР, хотя подобная перспектива и не исключалась. Генерал Болдырев вспоминал, что Меркулов в выступлении на открытии заседаний Народного Собрания отметил: «…Мы полагаем необходимым по возможности вести мирную борьбу (с «коммунистической властью»), принять все усилия к тому, чтобы тут, у нас, жизнь устроить неизменно лучше, чем там, у них: чтобы они, видя это лучшее, имели самый убедительный факт, во-первых, и, во-вторых, чтобы те, которые в этом уже убедились, почерпали мужество для дальнейшей борьбы… Но… если нас вынудят, мы, стремясь к защите населения, к самообороне, вынуждены будем в таком случае нарушить также принципы мирной борьбы и пойти, против своего желания, с оружием в руках защищать безопасность и порядок»[1065].

Очевидно, что именно стремлением сохранить политическую стабильность в только что сформировавшейся системе власти в Приморье, а не одними лишь интригами в «борьбе за власть», «непомерным честолюбием» братьев Меркуловых, следовало объяснить однозначный отказ Временного Приамурского правительства от сотрудничества с дальневосточным атаманом. Правда, по прошествии нескольких месяцев под влиянием ряда внешних и внутренних факторов политический курс приамурской государственности стал сдвигаться «вправо», уже полностью соответствуя традиционным принципам идеологии Белого движения.

Впрочем, при выполнении широко задуманного плана восстановления фронта Белого движения на Востоке России, не только «раскол» среди будущих участников этого фронта, но простая задержка во времени имела роковые последствия. Семенов вспоминал, что ему не удалось добиться скооординированного выступления с Унгерном, силы которого представлялись в качестве «ударной группы» в предстоящем плане создания нового «антибольшевистского фронта»: «…Надо было искать какой-то выход из созданного Меркуловыми тупика. Я срочно отправил к генералу барону Унгерну монгольского князя Цебена с указанием о прекращении движения на запад и о необходимости связаться с генералом Чжан-Куй-ю и монголами Внутренней Монголии, имея в виду выработанный нами план совместных с китайскими монархистами действий. К несчастью, к этому времени Азиатский корпус уже начал операции в направлении Байкала, на Мысовск, и вернуть его не представлялось возможным».

Показательно, что после этого Семенов пытался добиться вывода казачьих частей Гродековской группы в наступление на Хабаровск. Предполагалось сделать «альтернативной» столицей Никольск-Уссурийский. Но и эти попытки (Семеновский «недоворот») закончились неудачно. Тем самым ожидавшейся координации выступлений не произошло, «поход на Запад» Унгерна превратился в вооруженную авантюру, и действовавший в одиночку барон был разбит в боях в Забайкалье[1066].

Правда, перспективы возобновления вооруженной борьбы в Забайкалье и в Приморье заметно повлияли на активизацию боевых сил Русского Зарубежья, рассчитывавших на переброску из Европы на Дальний Восток. Не следует забывать, что именно в это время был решен вопрос о постепенной ликвидации Галлиполийского лагеря и переводе частей Русской армии в другие страны. Особую поддержку эта идея получила со стороны генерала Врангеля, его бывшего премьера А. В. Кривошеина и А. И. Гучкова. В дневнике Н. В. Савича (запись от 16 июня 1921 г.) отмечалось: «Есть известие, что Унгерн из Монголии вторгся в Забайкалье и двигается уже к Иркутску. Многочисленные депутации встречают семеновцев, упрашивая их скорее очищать Амурскую область. В Совдепии несомненная растерянность, связей с Дальним Востоком нет, так как вся сибирская дорога не работает вследствие многочисленных восстаний в Западной и Центральной Сибири, поднятых эмиссарами Семенова. Унгерн тоже работает в связи с ним и под его общим руководством. Образовался кружок под председательством Кривошеина для выяснения вопроса о возможности перебросить часть армии Врангеля на Восток и для изыскания средств на эту цель. Намечены разговоры с Черчиллем и японским представителем».

Не осталась в стороне от ожиданий приезда «врангелевцев» и приморская общественность. Владивостокская пресса отмечала факт получения «телеграммы от генерала Врангеля на имя Председателя Временного Приамурского Правительства об условиях переброски армии на Дальний Восток… указывается на повышение настроения его подчиненных в связи с возможностью вновь участвовать в борьбе с большевиками». При этом, правда, опровергались сведения о якобы имевшем место «выходе Черноморской эскадры» на Дальний Восток.

Однако этим планам не суждено было осуществиться и уже через десять дней (запись от 28 июня) Савич отмечает безуспешность подобных намерений, из-за, по его мнению, позиции Японии: «Врангель писал Гучкову, что японский представитель заявил о нежелательности перевозки 4000 человек из Галлиполи на Дальний Восток. Не хотят, очевидно, появления на этой окраине элементов общенациональной ориентации. Это заявление несколько расходится с телеграммой из Токио от Крупенского, гласящей, что Меркуловское правительство приветствует прибытие хотя бы и всей армии, но не имеет средств на перевозку, а запрошенное по сему поводу японское правительство ответило, что денежной помощи на перевозку войск ждать от Японии нельзя. Тут прямого отказа нет, но вообще, нельзя полагаться на японцев».

«В Правительстве, – отмечали владивостокские газеты, – обсуждается вопрос о переброске в Приморье армии Врангеля… Правительство согласно на такую переброску только в том случае, если армия эта будет обеспечена достаточными средствами для своего содержания, ибо у Правительства таких денег нет». На имя Маклакова в Париж был отправлен запрос от имени Управления иностранных дел по поводу возможной «переброски Врангелевской армии в Приморье». Однако ответа получено не было.

Подводя итог несостоявшегося плана переброски войск, Савич приводил, в частности, весьма показательное в отношении конфликта Семенова с Приамурским правительством мнение А. И. Гучкова (запись от 2 июля): «…произошел полный разрыв между Семеновым и Меркуловым… При таком положении возможно междоусобие, особенно если японцы этого не желают. В заседании под председательством Кривошеина все же было решено не оставлять идеи переброски войск на Восток, а вести свою линию, тем более что в Женеве англичане яростно отстаивали идею репатриации, отправки галлипольцев на родину. Вот этим и решено воспользоваться, но отправить только не на юг к Советам, а на восток к Меркулову.

Гучков того мнения, что прибытие свежих людей и войск с нейтральными в местных дрязгах генералами во главе, да еще облеченными ореолом передоверия Врангелем своих прав, может внести умиротворение в стан белых на Дальнем Востоке. Борьбу Меркулова против Семенова он считает здоровой реакцией еще не загнивших сил против зачумленной атаманщины. Я немного не согласен: провозглашение чисто мирной политики бок о бок с советской властью могли сделать либо по-прежнему зараженные эсерской психологией никчемные интеллигентские кружки, либо купцы, заручившиеся поддержкой японских штыков, под защитой коих они стремятся отсидеться и выгодно устроить свои делишки. А принятие мирной программы рядом с совдепами значит или образование японской колонии, отрезанной от России, или быструю гибель. В междоусобной войне выигрывает только наступление, оборона обречена. Программа Меркулова обозначает крест на русском деле на Востоке…»[1067].

Исследуя конфликт Семенова с правительством, нельзя обойти вниманием позиции не только Забайкальского, но и Амурского и Уссурийского казачьих войск. Они были одними из самых молодых казачьих войск России (если не считать учрежденных Колчаком в 1919 г. Иркутского и Енисейского казачьих войск), не отличались многочисленностью и главную боевую нагрузку в период гражданской войны выполняли, проводя карательные экспедиции против красных партизан в Приморье и Приамурье. Как и в других казачьих войсках весной 1917 г., здесь состоялись выборы органов самоуправления. На 2-м Войсковом Круге Уссурийского казачьего войска (апрель 1917 г.) был избран Войсковой атаман (есаул Н. Л. Попов) и Войсковой Совет (правительство).

Но параллельно с этим часть казаков стала настаивать на т. н. «расказачивании», уравнении в правах с остальным населением Приморья, с крестьянством. Было принято решение о введении на войсковой территории земского самоуправления. Примечательно, что в том же году с аналогичными резолюциями выступали делегаты 2-го съезда Амурского казачьего войска (март 1917 г.) и 1-го съезда Забайкальского казачьего войска (апрель 1917 г.). Однако данные настроения не стали преобладающими и не привели к принятию решений, ликвидировавших дальневосточное казачество.

В октябре 1917 г. дальневосточные войска заявили о непризнании советской власти и стали важным элементом общего антибольшевистского движения в Приамурье. Войсковой атаман Амурского казачества И. М. Гамов (бывший депутат IV Государственной Думы от Амурского и Уссурийского казачества) 27 октября выразил «полную поддержку» Временному правительству. Решение атамана поддержал и 4-й Войсковой Круг Амурского казачества, принявший резолюцию о том, что вся полнота государственной власти в крае должна принадлежать Учредительному Собранию. Отмечалось также, что «Амурское казачество всеми мерами будет бороться против всяких посягательств на узурпацию прав городского и земского самоуправления». 11 декабря 1917 г. представители земств и городов Дальнего Востока в Хабаровске приняли власть от комиссара Временного правительства А. Н. Русанова, и в тот же день краевое земское бюро выехало в Благовещенск вместе с командующим Приамурским военным округом генерал-майором К. Н. Хагондоковым (поздее выехал на белый Юг России)[1068].

6 марта 1918 г., по инициативе Гамова, в столице амурского казачества Благовещенске был арестован местный областной Совет рабочих и солдатских депутатов, провозгласивший установление в Амурской области советской власти. Но местные большевики, получив существенную поддержку отрядами Красной гвардии из Хабаровска и Владивостока и от матросов Амурской флотилии, 12 марта блокировали город и вынудили отступить отряды Гамова за Амур, в Китай. Здесь, в г. Сахаляне, начало работу т. н. Бюро самоуправлений Амурской области, готовившееся к антибольшевистскому выступлению.

Более сложная ситуация сложилась в Уссурийском крае. Здесь в январе 1918 г. по инициативе большевика К. А. Суханова 3-й областной крестьянский съезд одобрил роспуск Учредительного Собрания и провозгласил установление советской власти. В ответ 4-й Войсковой Круг уссурийского казачества большинством голосов объявил о признании Учредительного Собрания в качестве всероссийской власти, а на период до его нового созыва вся власть в войске должна принадлежать Войсковому правительству. Временно исполняющим обязанности Войскового атамана стал подъесаул И. П. Калмыков.

Формально и фактически решение Круга выразило достаточно типичную для первой половины 1918 г. ситуацию, при которой непризнание советской власти и в то же время отсутствие единого всероссийского антибольшевистского центра приводило к созданию местных органов власти, осуществлявших свои полномочия достаточно широко, но только до того момента, пока в России не будет создан единый центр «борьбы с большевизмом». Правда, в этом положении весьма легко можно было перейти и к сепаратистским лозунгам, установке на полное отделение от России (что имело место на Украине, на Дону, в Закавказье). Но российский Дальний Восток все же не проявлял очевидного стремления к самостоятельности.

Сам атаман Калмыков на протяжении всего 1918 года заявлял об определенной поддержке лозунга Учредительного Собрания как «верховного хозяина земли Русской», а также о защите органов местного самоуправления (как земско-городского, так и казачьего). Эта позиция отчасти повлияла на формирование мнения о его «демократических убеждениях», приверженности эсеровским, социалистическим установкам. Однако последующие его действия в качестве фактического «диктатора» Приамурья отнюдь не свидетельствовали о «демократизме».

Удержать свои верховные полномочия в войске Калмыкову вначале не удавалось. В начале марта в Гродеково и Имане прошли казачий сход и казачье-крестьянский съезд, признавшие советскую власть. Атамана собирались арестовать, и Калмыков был вынужден бежать в Китай. На станции Пограничная, расположенной на линии КВЖД, он приступил к формированию Особого Уссурийского казачьего отряда (ОКО), во многом аналогичного Особому Маньчжурскому отряду (ОМО) атамана Семенова.

Активная военно-политическая поддержка со стороны Японии существенно помогли антибольшевистскому движению амурских и уссурийских казаков. 23 апреля Калмыков отправил со станции Пограничная циркуляр о том, что полномочия войсковых структур управления (Войскового правительства и его, как атамана) остаются неизменными. Данное заявление оказалось весьма актуальным, поскольку 5-й («ликвидационный») Войсковой Круг все же принял решение: «Во избежание гражданской войны» «признать» советскую власть и приступить к объединению казаков и крестьян, хотя при этом отмечалась важность созыва Всесибирского Учредительного Собрания.

Что же касается признания «всероссийского центра власти», Калмыков так и не заявил о своем подчинении ни Временному правительству Автономной Сибири (П. Я. Дербера), ни Временному Сибирскому правительству (П. В. Вологодского), ни заявившему о своих полномочиях «Временного Правителя России» генералу Хорвату. Только в отношении сугубо военной субординации Калмыков выразил готовность подчиниться атаману Семенову, как начальнику Приамурского военного округа (с сентября 1918 г.). Атаман считал, что политические вопросы признания сибирской государственности должны решаться уполномоченным на то Войсковым Кругом, причем собранным без какого-либо постороннего давления (прежде всего, со стороны советской власти). Именно по этой причине решения «ликвидационного» 5-го Круга были позднее признаны недействительными, и после свержения советской власти в крае с октября 1918 г. начал работу новый, также 5-й по счету, Войсковой Круг.

В мае – июне 1918 г., воспользовавшись поддержкой Чехословацкого корпуса, ОКО атамана Калмыкова начал военные действия. Был образован т. н. Гродековский фронт, и 4 июля отряд занял Гродеково. 7 июля части ОКО вступили в Никольск-Уссурийский. Но уже в Гродеково Калмыков подтвердил свою позицию по отношению к Учредительному Собранию, а также заявил о продолжении войны против Германии и Австро-Венгрии (в условиях Дальнего Востока это означало, в частности, поддержку Чехословацкого корпуса и противодействие отрядам интернационалистов из бывших военнопленных). Свои полномочия войскового атамана Калмыков подтвердил как временные, действительные до созыва нового Войскового Круга.

Спустя месяц, 6 августа 1918 г., численно увеличившийся ОКО (со 150 до 1500 казаков) выступил на фронт и совместно с бойцами Чехословацкого корпуса, а также подразделениями 12-й японской дивизии, начал наступление в направлении Хабаровска. 5 сентября авангардные части ОКО вошли в город, приветствуемые возобновившей свою работу городской думой. Здесь произошли первые конфликты атамана с органами гражданской власти.

В Хабаровске – столице Уссурийского казачества, с 17 сентября Калмыков занял должность начальника гарнизона, с подчинением ему всех городских военных учреждений. По его мнению, в городе и его окрестностях следовало провести серьезные «чистки» против оставшихся представителей советской власти и сочувствующих им. С этой целью, пренебрегая подчас формальными процедурами, Калмыков активно проводил аресты, использовал свои полномочия начальника гарнизона, не считаясь со структурами городского самоуправления. Комендатура гарнизона подменяла собой судебные органы и репрессивные меры, хотя и эффективные в отношении части эсеро-большевистского подполья, далеко не всегда оправдывались обстановкой. Это вызывало естественное недовольство со стороны представителей «общественности», требовавшей проведения расследований обоснованности проводимых атаманом арестов, однако серьезно повлиять на его поведение не могло. И хотя 29 сентября Калмыковым был издан приказ о наказании тех чинов ОКО, кто оказался причастен к воинским преступлениям, а в середине октября чины т. н. юридического отдела отряда, уличенные в злоупотреблениях полномочиями были расстреляны, самочинные действия «калмыковцев» в Хабаровском крае продолжались.

Жертвами подобных расправ стали даже иностранные подданные – представители Норвежского Красного Креста Опшауг и Хедблом. Позднее данные о репрессиях дали повод считать подобные действия Калмыкова и его подчиненных ярким выражением «белого террора», стремлением обойтись без правовой поддержки, в худших традициях т. н. атаманщины.

Примечательные оценки самоуправства в Уссурийском крае содержал рапорт чиновника вышеупомянутого юридического отдела, коллежского советника М. М. Михайлова на имя адмирала Колчака, написанный в мае 1919 г. В нем, в частности, отмечалось, что «в партизанском отряде отдел незаконен», но в штабе атамана «на отдел смотрели как на кухню, где должны были создаваться под известным соусом дела, оправдывающие все беззакония и убийства, совершаемые под видом законности. Атаман Калмыков не постеснялся при моем представлении напутствовать меня словами: «Смотрите, мне нужен такой юрист, чтобы, когда я расстреляю, сумели бы отбрехаться… При приеме мною юридического отдела гауптвахта была переполнена массой задержанных. Многие при моем опросе даже не знали, за что сидят, и после справок 48 человек были мною освобождены. В наличии оказалось только 67 дел, на большинстве которых была пресловутая резолюция «расстрелять». Ознакомившись с делами и убедившись, что все дела не имеют степени обоснованности юридического характера, а статьи, выставленные на них, совершенно не по существу и даже фантастичны».

Обращаясь к Колчаку, Михайлов писал: «Хочу обратить Ваше внимание на все безобразия и преступления до сего времени безнаказанные, происходящие в отрядах атаманов, задач, которых, казалось бы, кристаллизуя государственный организм, восстановить порядок, законность и престиж власти, но отнюдь своими действиями и террором не заставлять население вспоминать с сожалением недавнее ужасное большевистское прошлое в крае, которому, казалось бы, положен конец»[1069].

Ну а летом 1918-го года казачьи части при поддержке чехов и японцев продолжали наступление вдоль Амура по линии Транссибирской железной дороги и 18 сентября заняли Благовещенск. 20 сентября здесь образовалось Временное правительство Амурской области во главе с правым эсером А. Н. Алексеевским, а в состав правительства вошли атаман амурских казаков Гамов и председатель Областной земской управы Н. Н. Родионов. Политическая программа нового правительства в целом повторяла основные положения антибольшевистского движения на Востоке России (Комуча, ВПАС), включая пункты об аннулировании всех декретов Совнаркома и о признании власти будущего Учредительного Собрания. Были также восстановлены земские учреждения, милиция, судебные структуры, но от профсоюзов требовалась перерегистрация. К концу сентября 1918 г. советская власть была ликвидирована уже на всей территории Дальнего Востока.

Создание на Уфимском Государственном Совещании осенью 1918 г. всероссийского антибольшевистского центра, а затем приход к власти адмирала Колчака не остались без внимания со стороны дальневосточного казачества. 5-й Чрезвычайный Большой Войсковой Круг, начавший свою работу в Хабаровске 21 октября 1918 г., не только подтвердил полномочия Калмыкова как атамана, но и произвел его из подъесаулов в генерал-майоры. Полнота власти в войске принадлежала по-прежнему атаману и правительству, причем Калмыков снова заявил в отдельном приказе по Войску (№ 34 от 1 ноября 1918 г.) следующее: «Признавая над собой и членами Правительства власть Круга, я ответственен только перед Кругом…». Начальником Войскового штаба стал и. о. начальника штаба ОКО есаул Ю. А. Савицкий, ставший затем преемником Калмыкова на посту войскового атамана. Атаман со штабом разместились в Хабаровске, а правительство – во Владивостоке[1070].

С 9 по 17 октября 1918 г. в Благовещенске прошли заседания 5-го Войскового Круга Амурского казачьего войска. На нем была высказана поддержка правительству Алексеевского, принято решение воссоздать структуры 1-го Амурского казачьего полка, а также высказано важное предложение о создании Союза дальневосточных казачьих войск. Это свидетельствовало об объединительных перспективах среди дальневосточного казачества. При наличии подобных объединенных структур проще стало бы говорить об объединении вокруг всероссийского центра. 30 октября о предложениях амурцев на заседании Круга выступил Калмыков.

Круг принципиально поддержал инициативу соседей, и уже 31 октября в Хабаровск прибыл атаман Семенов, рассчитывавший на признание именно своих верховных полномочий, как уже ранее произошло применительно к признанию его старшинства в должности командира формирующегося 5-го Приамурского корпуса (предполагалось, что он включит в свой состав части дальневосточных казачьих войск (ОМО, Забайкальскую казачью дивизию, Сводно-казачью дивизию из частей Амурского и Уссурийского войск, а также регулярную 9-ю стрелковую дивизию).

Но помимо прерогатив командира корпуса, Семенову удалось убедить амурских и уссурийских казаков в важности установления единства власти и 31 октября в Хабаровске было решено создать объединение трех казачьих войск. При этом (как уже отмечалось в разделе о Белом движении в Забайкалье) атаману Семенову вручались права Походного атамана. Данный статус позволял укрепить единоначалие и добиться приоритета военной власти над гражданской. Однако окончательное решение об объединении должен был принять представительный орган – Краевой казачий съезд, проведение которого предполагалось в Чите. Созыв съезда так и не состоялся, поэтому объединение Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачества происходило только в рамках подчинения Семенову. Подобное решение имело принципиально важное значение еще и потому, что в 1921 г., как уже отмечалось, произойдет существенное изменение отношений краевого казачества к своему строевому руководителю, и Семенов не получит ожидаемой поддержки не только в качестве «правопреемника Колчака», но и Походного атамана.

1 марта 1919 г. произошло признание власти адмирала Колчака как Верховного правителя на 6-м Войсковом Круге Уссурийского казачьего войска, хотя принятию этого решения предшествовали события, связанные с попытками атамана Семенова в конце 1918 – начале 1919 гг. противодействовать установлению единой власти Белого движения на Дальнем Востоке. Еще раньше (10 ноября 1918 г.) в соответствии с решениями Уфимского Государственного Совещания Временное Правительство Амурской области передало свои полномочия всероссийской власти. ОКО должен был отправиться на фронт во главе с Калмыковым. Гарантированно восстановленным органом местного самоуправления стали станичные сходы. К тому же в Приморье усиливалось партизанское движение, поэтому сохранение ОКО в Хабаровске имело и свои, внутренние причины, а отнюдь не только субъективное желание Калмыкова остаться вместе с отрядом в крае или, наоборот, выдвинуться на фронт, к Уралу. В мае 1919 г. атаманом было принято решение о создании дружин местной (поселковой, станичной и войсковой) самообороны. Данные подразделения охраняли тыловые коммуникации, а в случае необходимости могли объединяться в сводную дивизию, подготовленную к отправке на фронт.

В течение мая – июня 1919 г. уссурийцы и амурцы провели несколько удачных операций против партизан, в результате которых их отряды отступили в тайгу, а в Хабаровске контрразведке удалось разгромить структуры местного эсеро-большевистского подполья. В июне 1919 г., несмотря на определенные разногласия, 7-й Войсковой Круг снова выразил доверие Калмыкову как атаману, подтверждены были и полномочия Войскового правительства. Региональная иерархия власти была подтверждена во время приезда на Дальний Восток Походного атамана всех казачьих войск генерал-лейтенанта А. И. Дутова, лично принимавшего участие в антипартизанских операциях[1071].

В августе в связи с предполагаемым проведением наступления войск Колчака на р. Тобол снова встала необходимость переброски резервов с Дальнего Востока на фронт, причем речь шла не только о казачьих частях, но и о регулярных войсках, стрелковых и кавалерийских частях, формируемых из добровольцев и, главным образом, из мобилизованных. На это особенно рассчитывал начальник штаба Главковерха генерал Дитерихс. Однако как и весной, отправка казачьих частей под Омск не состоялась.

В историографии довольно распространенной является точка зрения, согласно которой отсутствие казачьих частей на фронте свидетельствовало о серьезных сепаратистских настроениях дальневосточных атаманов, прежде всего Семенова. Не отрицая важности переброски резервов в Сибирь, следует отметить также и то, что на огромном пространстве российского Дальнего Востока – от Забайкалья до Приамурья и Камчатки – других сколько-нибудь крупных формирований, необходимых для защиты Транссиба и поддержания власти Российского правительства по существу не было. Расчеты же на помощь союзных контингентов (подразделения японских, чешских и американских войск) не оправдывались, поскольку осенью 1919 г. среди иностранного командования все больше утверждалось мнение о невмешательстве в «русские дела» и о «недемократичности колчаковского режима»[1072].

После назначения на должность командующего войсками Приамурского военного округа генерала Розанова (18 июля 1919 г.) его официальным помощником стал Семенов, сохранив при этом должность Походного атамана Дальневосточных войск. Лидеры дальневосточного казачества укрепили свои полномочия, получив дополнительные должности в иерархии краевого управления. Приоритетным направлением деятельности в тылу становилось укрепление власти на местах и борьба с партизанским движением, и 29 августа Розанов назначил нового Войскового атамана Амурского казачьего войска полковника А. Д. Кузнецова на должность Уполномоченного командующего войсками Приамурского военного округа по охране государственного порядка и общественного спокойствия в Амурской области и начальником Амурского военного района.

Приказом № 624 от 8 сентября 1919 г. по Амурскому казачьему войску это назначение уточнялось и конкретизировалось. Следует отметить, что к этому времени атаман Гамов отказался оставаться на посту атамана амурского казачества, и на 6-м Войсковом круге (21 февраля – 6 марта 1919 г.) его преемником был избран командир Амурского казачьего полка А. Д. Кузнецов. Показательно, что в прощальном приказе по войску (28 февраля 1919 г.) Гамов отмечал, что причины его отставки сугубо личные, а не политические интриги или разногласия: «После непрерывной почти двухлетней службы на благо родному войску я вынужден оставить Атаманскую булаву, ибо чувствую, что здоровье мне изменило. Невероятно тяжелые условия, при наличии коих мне пришлось работать, не прошли для меня бесследно. Будучи избранником 4-х войсковых Кругов, я прилагал все свои силы, все свое разумение, дабы поднять благосостояние войска и упрочить его положение. Уходя, я могу смело сказать, что оставляю моему преемнику уже налаженное дело, что на его долю выпадает лишь забота об улучшении его, а самое главное – уже сделано»[1073].

Семенов издал приказ о развертывании ОКО в Отдельную Уссурийскую атамана Калмыкова бригаду. А 2 сентября приказом генерала Розанова аналогичную Кузнецову должность получил и Калмыков, будучи назначенным Уполномоченным по охране государственного порядка и спокойствия в Хабаровском и Иманском уездах. Тем самым казачьи атаманы становились, по существу, единоличными распорядителями тыловой жизни в пределах предоставленной им компетенции по «охране порядка». В условиях борьбы с партизанским движением в крае эти полномочия могли быть использованы и в противовес структурам земского и городского самоуправления, а это не могло не вызвать обвинений в «реакционности».

Но нужно иметь в виду, что Российское правительство адмирала Колчака стремилось в это время не только к улучшению положения на фронте, но и к укреплению «вертикали» власти, не без оснований усматривая в дальневосточном казачестве одну из наиболее надежных социальных групп поддержки Белого движения. Помимо этого, Колчак рассчитывал на укрепление российского влияния в регионе, отличавшемся большим сосредоточением союзных военных контингентов (прежде всего японских и американских). В сентябре – начале октября произошло два вооруженных инцидента с союзниками: на Имане, где местной администрацией были задержаны «за вызывающее поведение», но затем отпущены два американских военнослужащих, и у Хабаровска, когда по приказу Калмыкова были обстреляны две китайские канонерки, пытавшиеся без разрешения русской администрации пройти по Амуру в Сунгари[1074]. Оба инцидента, равно как и произошедший в сентябре демарш союзной администрации, протестовавшей против усиления русского гарнизона Владивостока, вызвали безусловную поддержку со стороны Российского правительства и самого Колчака, считавшего действия иностранцев неправомерными.

В сентябре 1919 г. постановлением Совета министров было принято решение о временной передаче из казенного фонда во владение Амурского и Уссурийского войск земельных участков, выделенных еще в 1894 г. для расселения казаков, переселявшихся из Европейской России на Дальний Восток (т. н. отвод генерала Духовского). Также Калмыкову был предоставлен беспроцентный кредит на закупку продовольствия для нужд казаков сроком по 1 января 1922 г. По инициативе Калмыкова в Хабаровске был образован Союз казачьих кооперативов, призванный облегчить продовольственное снабжение города и района[1075].

Общее ухудшение положения на Восточном фронте, отступление войск Колчака от Омска, не могли не сказаться в Приамурье. В начале ноября 1919 г. в Приамурском военном округе проходила мобилизация, и мобилизованные, а также часть бывших военнопленных шли на пополнение Уссурийской бригады. Однако общая боеспособность воинских частей снижалась. Уссурийский казачий полк был переброшен в Забайкалье, в г. Нерчинск, где участвовал в антиповстанческих операциях в составе войск атамана Семенова. В свою очередь, Семенов еще в октябре перебросил в Гродеково 3-й Забайкальский казачий полк. 17 ноября 1919 г., во время т. н. «Гайдовского путча», бронепоезд калмыковцев оказал поддержку правительственным частям, подавлявшим действия мятежников. Но уже в конце ноября были отмечены переходы на сторону партизан стрелков из состава формировавшейся Уссурийской бригады. Усилилась оппозиционная агитация в крае. Структуры земского и городского самоуправлений все чаще выражали свое несогласие с действиями Калмыкова и Кузнецова. В конце 1919 г. в Амуpском казачьем полку был создан нелегальный революционный комитет, установивший контакты с местным большевистско-эсеровским подпольем.

Учитывая угрозу роста повстанческого движения, Калмыков объявил в декабре временную мобилизацию казаков 1908–1917 гг. призыва. Таким образом, уссурийское казачество переходило уже к полной мобилизации всех боеспособных контингентов. 30 декабря 1919 г. Семенов назначил Калмыкова своим помощником по должности Походного атамана. А 1 января 1920 г. Калмыков отдал приказ о переформировании Уссурийской бригады в Сводную Уссурийскую дивизию под своим собственным командованием.

Но остановить рост антиколчаковского повстанчества не удавалось. В течение января 1920 г. положение белой власти в крае ухудшалось, а провозглашенное Розановым «сотрудничество с общественностью» не приносило ожидаемых результатов. Мобилизация уссурийского казачества срывалась, борьба с партизанским движением была безуспешной, наоборот – 18–21 января на съезде «рабочих, крестьянских, казачьих и партизанских депутатов» Хабаровского уезда было принято решение о создании объединенного уездного Совета и о фактическом окончании «братоубийственной войны» в крае.

Тем не менее атаман Калмыков надеялся на поддержку очередного, 8-го по счету, Войскового Круга, работа которого началась 19 января 1920 г. Ему удалось добиться поддержки проводимой мобилизации и осуждения казаков-«дезертиров». Немалую роль сыграл в этом будущий преемник Калмыкова на посту атамана – начальник Южно-Уссурийского отряда войсковой старшина Ю. А. Савицкий[1076].

Но падение белой власти в крае произошло стремительно. 26 января партизанами и перешедшими на их сторону казаками были заняты Никольск-Уссурийский и Гродеково, а на следующий день почти вся территория Уссурийского войска была объявлена подконтрольной революционной власти. Войсковое правительство и атаман объявлялись низложенными. 31 января во Владивостоке пришло к власти правительство Приморской областной земской управы.

Ликвидировалась белая администрация и в Амурской области. В февpале 1920 г. японские части начали эвакуацию и заключили с паpтизанами соглашение о нейтpалитете. В свою очередь, еще 7-й Войсковой Круг Амурского казачества, начавший свою работу 16 декабря 1919 г., определенно поддержал идею Российского правительства о созыве Государственного Земского Совещания и высказался за то, чтобы в условиях «погибающей» государственности добиться создания единого антибольшевистского фронта, в котором объединились бы как казаки, так и крестьяне. Как и в других белых регионах, надежды на восстановление стабильности связывались с созданием представительных структур с широкой «общественной поддержкой».

Однако в течение декабря 1919 – января 1920 гг. положение белой власти в крае продолжало ухудшаться. Фактически прекратилась борьба с партизанским движением, а 22 декабря на объединенном совещании представителей областного земства, 7-го Войскового Круга и Благовещенской городской думы было решено добиваться прекращения междоусобной войны и о создании новой власти на основе «народоправства». Предполагалось создание единого «общественного управления» на основе представительства от органов самоуправления и профсоюзов. В итоге 3 февраля атаман Кузнецов передал свои полномочия местному земству и профсоюзам, была объявлена амнистия всем политзаключенным. 4 февраля 1920 г. отрядами партизан был занят Благовещенск. В апреле Амурское казачье войско было ликвидировано[1077].

Таким образом, в начале февраля 1920 г. последним крупным центром белой власти в Приамурском крае оставался лишь Хабаровск. В сложившейся ситуации Калмыков решил пойти на уступки «общественности», повторяя, по сути, поведение оставшихся на местах представителей колчаковской администрации в январе 1920 г. Приказом от 4 февраля по Хабаровскому военному району он прежде всего заявил о фактическом отделении Хабаровского уезда (Хабаровского военного района) от остальной территории Дальнего Востока, на которой к этому моменту белая власть оказалась ликвидированной. В создаваемое гражданское управление вошли бы представители от Хабаровской и Иманской уездных земских управ, и Хабаровской и Иманской городской думы (по одному делегату от каждой структуры местного самоуправления), представители торгово-промышленной палаты и профсоюзного бюро Хабаровска.

В ведение создаваемой структуры передавались вопросы обеспечения «гражданского порядка» и «разрешения экономических вопросов». Руководство гражданским управлением должен был осуществлять управляющий Хабаровским уездом М. П. Плахов, а представителем Калмыкова в создаваемой структуре должен был стать начальник Хабаровского военного района генерал-майор И. П. Суходольский. Подобная попытка «разделения полномочий» между военной и гражданской властью с целью получения поддержки «общественности» и расширения ее участия прежде всего в экономической области была характерной для военно-политического курса Белого движения на Востоке России в конце 1919 – начале 1920 гг.

Лавируя между сотрудничеством с «общественностью» и стремлением усилить собственную власть, Калмыков не отказывался и от укрепления имевшихся у него военных полномочий. Для этого использовались проведенные атаманом еще в сентябре 1919 г. военно-административные преобразования, в соответствии с которыми Приамурье разделялось на три военных района: Хабаровский (во главе с полковником (на тот момент) Суходольским), Иманский (во главе с начальником гарнизона Имана войсковым старшиной А. Г. Ширяевым) и Гродековский (во главе с начальником гарнизона Гродеково войсковым старшиной Н. И. Савельевым). Подобные действия не отличались последовательностью и, конечно, могли в дальнейшем привести к усилению уже имеющиеся разногласия между военной и гражданской властями.

Тем не менее, в обстановке активизации партизанского движения в крае и фактического вооруженного нейтралитета японского командования атаман решил вернуться к сугубо диктаторским методам управления. Еще 4 февраля, небезосновательно опасаясь роста большевистских настроений среди моряков, Калмыков отдельным приказом включил в состав войск вверенного ему района Амурскую военную флотилию, а 8 февраля, учитывая, что на данный момент белая власть во Владивостоке была уже свергнута, переподчинил себе все части, подчинявшиеся ранее штабу Приамурского военного округа. 12 февраля приказом по Хабаровскому военному району Калмыков заявил о принятии на себя всей полноты военной и гражданской власти (к этому моменту объявленное атаманом новое гражданское управление так и не сформировалось) и объявил о введении на подконтрольной ему территории военного положения.

К этому моменту его собственный статус атамана уже не был столь незыблемым как год назад. 8 февраля станичное собрание Бикина заявило о признании власти Приморской земской управы об исключении Калмыкова из списков Уссурийского казачьего войска и его аресте. Конечно, это решение трудно было назвать легитимным, поскольку подобные акты входили в полномочия Войскового Круга, но оно вполне выражало стремление уссурийского казачества к самосохранению в условиях падения белой власти. Атаман и сам не питал иллюзий в отношении контрреволюционных настроений среди своих казаков, и поэтому, заявив о «гнилости» дальневосточного казачества, принял решение создать новое казачье сословие на принципах добровольного вооруженного противостояния «заразе большевизма». Войсковое и дивизионное знамена были отправлены им атаману Семенову в Читу.

Не надеясь на прочность подчиненных ему воинских частей, Калмыков приказал распустить всех мобилизованных и на основе Отдельной сводной Уссурийской дивизии создал Особый атамана Калмыкова Уссурийский отряд (ОКО) исключительно из добровольцев. Здесь проявилось своеобразное стремление атамана вернуться ко временам первых месяцев борьбы с советской властью, когда из подобных добровольческих формирований создавались первые звенья антибольшевистского фронта.

13 февраля отряд во главе с Калмыковым выступил из Хабаровска. Помимо казаков в него добровольно вошли офицеры, воспитанники Хабаровского кадетского корпуса, моряки Амурской флотилии под командованием капитана 1 ранга В. В. Безуара и даже подразделение из добровольцев сербов. Формально атаман заявил о том, что им предстоит разгромить приближавшиеся к городу партизанские отряды. На время своего отсутствия все властные полномочия передавались им начальнику штаба Хабаровского военного района полковнику М. А. Демишхану.

На деле, однако, белая власть не просуществовала и нескольких дней. Вскоре после выхода ОКО из города, 14 февраля 1920 г. делегаты городского и земского самоуправлений объявили о создании объединенного управления, подчиненного Приморской земской управе, а полковник Демишхан, придя на заседание земско-городского управления, сложил с себя полномочия, данные ему атаманом. 16 февраля революционные отряды вошли в Хабаровск[1078].

Отряд Калмыкова, в течение 16–17 февраля довольно успешно действовавший против партизан, после получения известий о падении белой власти в Хабаровске и ввиду отсутствия сколько-нибудь прочного «тыла», двинулся по направлению к китайской границе. Атаман рассчитывал пробиться в полосу отчуждения КВЖД, где на тот момент еще существовала власть генерала Хорвата. 22 февраля отряд Калмыкова перешел границу по р. Уссури и вскоре был практически полностью разоружен китайскими властями. Партизанское командование потребовало выдачи атамана. В вину Калмыкову ставилось то, что накануне отъезда ОКО из Хабаровска он забрал из кассы местного отделения Государственного банка несколько десятков пудов золота (оно было передано атаманом японскому командованию с условием последующего возвращения законному Российскому правительству), а также проход вооруженного отряда по китайской территории и вмененный в вину атаману обстрел китайских канонерок под Хабаровском в октябре 1919 г. (об этом инциденте говорилось выше). 8 марта китайская администрация санкционировала арест Калмыкова и офицеров его штаба. Еще раньше большая часть ОКО была выдана китайцами революционным властям Приамурья.

Оказавшись в китайской тюрьме в г. Гирине, Калмыков продолжал заявлять о незаконности установившейся в крае власти ДВР, о своем подчинении исключительно атаману Семенову и о неправомерности действий местных властей. Ожидаемой поддержки со стороны японских военных и дипломатов он не получил, хотя и его отправка во Владивосток задерживалась. В июле 1920 г. при непосредственном содействии местного российского консульства (консула В. А. Братцова и вице-консула К. В. Лучича) атаману удалось совершить побег и скрыться на квартире консула. Однако во время обыска Калмыков был обнаружен, вновь арестован 25 августа 1920 г. и после этого китайские власти намеревались выдать его в ДВР. При переезде по железной дороге из Гирина Калмыков снова бежал и погиб в перестрелке с китайскими конвоирами.

Помощь российских дипломатов уссурийскому атаману не помогла. Напротив. В сентябре – октябре 1920 г. это соучастие в побеге стало одной из причин, по которым китайское правительство решило полностью ликвидировать российские посольства и консульства в стране. Несмотря на протесты российского посла князя Кудашева, решительно осудившего поведение своих подчиненных в Гирине, дипломатические представительства были закрыты и положение многочисленных российских беженцев и служащих КВЖД серьезно ухудшилось[1079].

Такова была история антибольшевистского движения в среде дальневосточного казачества в 1918–1920 гг., на поддержку которого рассчитывал в своем противостоянии с «Меркуловским кабинетом» атаман Семенов. Нельзя сказать, что подобные расчеты были безосновательны. Калмыков, называя дальневосточное казачество «прогнившим», не был объективен. Ведь и в условиях существования правительства Приморской областной земской управы и под непосредственной властью ДВР уссурийское казачество смогло отстоять свой статус. Хотя Конституция Республики (принята 27 апреля 1921 г.) и другие законодательные акты ДВР провозглашали все земли общенародным Республиканским фондом и отменяли сословное деление (что напрямую касалось казачества), структуры казачьего самоуправления не признавали данных решений. Еще 9-й Войсковой Круг, состоявшийся в Гродеково в июле 1920 г., утвердил незыблемость станичного самоуправления и, более того, официально объявил о признании Семенова Походным атаманом дальневосточного казачества, подтвердил полномочия Калмыкова (уже арестованного в это время в Китае), его помощника председателя Войскового правительства Ю. А. Савицкого и ходатайствовал перед Семеновым о содействии освобождению Калмыкова из «китайского плена». Казаки, участвовавшие в работе Народного Собрания во Владивостоке, были отозваны[1080].

Не заявляя открыто о восстановлении собственных войсковых подразделений, Круг разрешил формирование войсковой самообороны, тем самым исподволь проводя подготовку к вооруженному выступлению против ДВР. Прикрываясь статусом самообороны, в Гродеково и окрестных поселках проходило формирование отрядов не только из казаков, но и из бывших каппелевцев, юнкеров и офицеров. Накануне «владивостокского переворота» в мае 1921 г. среди уссурийского казачества усиливались контрреволюционные настроения. В апреле 1921 г. в Гродеково прошли заседания 10-го Чрезвычайного Войскового Круга, на котором были подтверждены оценки предыдущего Круга по политическим и экономическим проблемам уссурийского казачества, а также прошли выборы нового войскового атамана. Им стал генерал-майор Ю. А. Савицкий.

Важно также отметить, что 26 апреля 1921 г. в Гродеково приступила к работе казачья конференция, созывавшаяся до этого времени в Омске осенью 1919 г. В ней принимали участие представители от девяти казачьих войск Востока России (Оренбургского, Уральского, Сибирского, Енисейского, Семиреченского, Иркутского, Забайкальского, Амурского и Уссурийского). Конференция принципиально укрепила статус Семенова, признав его Походным атаманом всех казачьих войск Российской Восточной окраины. Для работы по различным направлениям внутренней и внешней политики были сформированы политическая, экономическая, казачья комиссии. Таким образом, дальневосточное казачество становилось на все более и более явные антибольшевистские позиции[1081].

После «переворота» уссурийское казачество упрочило свое влияние в крае. 1 июня 1921 г. Войсковое правительство заявило о своей поддержке Приамурского правительства, но при обязательном условии скорого созыва краевого представительного органа. 9 июня Войсковое правительство признало недопустимым дальнейшее пребывание Семенова в Приморье, а на следующий день аналогичное решение принял съезд представителей казачьих войск Востока России. Поддержка Семенова сужалась почти исключительно до представителей строевых частей. Не случайно, что, пытаясь заручиться поддержкой «фронтовиков», атаман переехал в Гродеково и в начале июля предпринял попытку создания здесь отдельного правительства, оппозиционного «меркуловскому» и ориентированного на возможные военные действия против Владивостока. Попытка оказалась безуспешной, а стремление атамана к любой, вплоть до применения военной силы, форме утверждения своих властных полномочий, не могло не вызвать отторжения среди военных и политиков. Дальневосточные газеты изобиловали заголовками статей наподобие – «Гражданская война начинается». 27 июня Уссурийское Войсковое правительство переехало во Владивосток, и войсковой атаман генерал Савицкий, уже безоговорочно, поддержал Временное Приамурское правительство, заявив в воззвании к офицерам-казакам, служившим у Семенова, – что подлинно национальные интересы отстаивает не бывший забайкальский атаман, а правительство, ведущее подготовку к созыву краевого представительного собрания.

А после того, как 4 июля съезд представителей Восточных казачьих войск принял решение лишить Семенова звания Походного атамана всех казачьих войск, положение бывшего казачьего лидера становилось весьма шатким. Ведь именно поддержка казачества была для Семенова наиболее желательна и перспективна. Ни среди «каппелевцев», ни среди крестьянского населения, ни даже среди «демократической общественности», а также среди городского и земского самоуправлений и профсоюзов Семенов не пользовался существенной поддержкой. Поэтому и потеря доверия со стороны казачества означала для атамана, по существу, бесперспективность дальнейших попыток обосновать преимущество своего статуса по отношению к владивостокской власти[1082].

Затянувшееся противостояние Гродеково и Владивостока, Семенова и Меркуловых не имело перспектив. К концу лета 1921 г. стала очевидной и финансовая несостоятельность Семенова как начальника, способного удовлетворить содержанием воинские подразделения в Гродеково. Не было и поддержки со стороны Японии, на что, безусловно, рассчитывал атаман. Семенов ожидал поддержки деньгами и вооружением в расчете на предоставление Японии существенных льгот в Приморье. Но еще 6 июня японские представители во Владивостоке заявили о стремлении к стабильности в регионе, ожидая от Семенова готовности идти на компромиссы с Меркуловыми и «каппелевцами». 20 июня при их посредничестве (полковник Гоми) прошли переговоры (правда, безрезультатные) Семенова и Меркуловых. В конце месяца в прессе было опубликовано официальное разъяснение японского консула Кикучи об отношении к атаману Семенову, в котором, в частности, отмечалось: «Японское командование, заинтересованное в поддержании политического спокойствия и общественного порядка… посоветовало Семенову уехать из Владивостока…, японские войска ни в коем случае не поддержат семеновцев и унгерновцев». В июле средства Семенова, размещенные в японских банках, оказались замороженными.

11 августа 1921 г. Семенов заявил о своем признании Временного Приамурского правительства. Возобновились его переговоры с С. Д. Меркуловым и генералом Молчановым. Результатом стал долгожданный компромисс. Семенов заявил о готовности подчиниться решениям правительства. Признававшие атамана казачьи воинские части в Гродеково также заявили о подчинении Владивостоку, и 12 сентября правительство приняло постановление об их включении в состав Дальневосточной армии (командующим казачьей группой был назначен сибирский казак генерал-лейтенант Ф. Л. Глебов). Семенов получал денежное содержание от правительства на пять лет, но при этом должен был покинуть пределы Приморья и также обязался не проживать на территории Японии или в японских колониях. 14 сентября Семенов покинул Приморье и отправился в Шанхай. Каких-либо репрессий в отношении бывшего Правителя не последовало, и длившийся несколько месяцев конфликт завершился[1083].

Следует отметить, что сам Семенов свое согласие на компромисс с меркуловским правительством объяснял, в частности, провалом «порт-артурского сценария», согласно которому весной 1921 г. антибольшевистские выступления, скоординированные с повстанческим движением в Советской России, привели бы к восстановлению широкого фронта Белого движения. В этом случае имел смысл масштабной военной операции против Хабаровска, Благовещенска и Читы, во главе которой встал бы сам атаман и его сподвижники (прежде всего, барон Унгерн). Однако после поражения Белого дела в Монголии и явной невозможности вести наступление лишь казачьими частями Гродековской группы, Семенов изменил свое решение. «Принимая во внимание, – вспоминал он, – что к этому времени я получил сведения, что движение барона Унгерна к Мысовску потерпело неудачу (сведения в Гродеково поступали с запозданием. – В.Ц.) и положение в Халхе складывалось не в нашу пользу, я решил, что дальнейшее мое упорство не может привести ни к чему, а потому вступил в переговоры с меркуловским правительством и японским командованием о ликвидации создавшегося положения и о готовности моей обсудить всякое предложение, которое будет мне сделано»[1084].

Оценка причин и последствий противостояния «Семенов – Меркуловы» принципиально важна для истории Белого движения. Это не просто наличие «разногласий в антисоветском лагере», свидетельствующее о его «разложении» (как это отмечалось в советское время). Конфликт показал, прежде всего, что многие эпизоды гражданской войны, во время которых провозглашаемые в программных заявлениях Белого дела принципы «законности и правопорядка», хотя бы и ограниченные условиями военных действий, неизбежно входили в явное противоречие с теми формами и методами, которыми руководствовались на местах многие «исполнители» политической воли белых правительств. Это проявлялось и в эксцессах «атаманщины», и в явном нарушении единства правовой системы белого тыла, и в порочности применения методов «подавления большевистских восстаний» любой ценой. Подобные действия вызывали неприятие как со стороны гражданских властей (Приамурское правительство), так и со стороны военных («каппелевцы»).

В 1920–1922 гг. Белое движение явно эволюционировало в сторону новой системы управления. Органы исполнительной власти стремились опереться на структуры представительные, хотя бы и ограниченные в своих полномочиях, но тем не менее выражавшие настроения относительно широких общественных групп. В Приморье эту роль брал на себя Несоциалистический съезд, а после «владивостокского переворота» подобные функции должны были перейти к Народному Собранию и, в перспективе, к Учредительному Съезду (Собранию) края. В этих условиях полностью игнорировать «мнение общественности» становилось невозможным. Кроме того, белым правительствам нужно было соблюдать хотя бы «внешнюю» демократичность. Ведь в случае международного признания (на что рассчитывали многие военные и политики во Владивостоке), равно как и в условиях возможного расширения территории края, подконтрольного правительству, следовало продемонстрировать населению свою готовность к сотрудничеству.

Если, как утверждалось в официозных органах, Советскую Россию отличает «показное», «фальшивое» стремление к демократии (в условиях начавшейся «Новой экономической политики»), то на территории белых правительств любые проявления «недемократичности» (в частности, поведение атамана Семенова) осуждаются и пресекаются. Нельзя было бы при этом рассчитывать на какое-либо взаимодействие с повстанческим движением, лидеры которого заявляли о «народном» характере своих отрядов и о «народной» поддержке своих действий.

Компромисс Семенова с правительством означал также и то, что существовавшие прежде т. н. цепочки правопреемственности, типичные, например, для белого Юга в 1917–1920 гг. в отношении военного и политического лидерства (например: Алексеев – Корнилов – Деникин – Врангель) и для белого Востока (от Уфимской Директории – через Колчака к Семенову), уже не имеют того значения, которое им придавалось ранее. Гораздо важнее «цепочек» правопреемственности становились новые формы взаимодействия власти и общества. На смену военной диктатуре, основанной на жестких принципах господства и подчинения, приходили элементы легитимности, выборности структур власти. И здесь полномочия Временного Приамурского правительства, сосуществовавшего с Народным Собранием, получали дополнительное политико-правовое обоснование. Теперь важнее становился не «последний указ», «политическое завещание» Колчака в отношении своего преемника на «Российской Восточной окраине», а получение власти хотя бы и «революционным» путем «переворота», но при последующей опоре на легитимные представительные структуры.

Сразу же после заявлений правительства о созыве краевого Собрания эти решения приветствовались. «Адмирал Колчак намеревался довести страну до Учредительного Собрания. А в наши дни даже «семеновцы», именующие себя «общественностью, стоящей на точке зрения активной борьбы с большевиками», собираются вручить законодательную власть Народному Собранию. Тем более, конечно, демократизм обязателен для правительства С. Д. Меркулова, которое опирается на каппелевцев»[1085].

Сложившаяся в Приморье представительная власть стала, по сути своей, антибольшевистским блоком. Он не отличался достаточной прочностью, но для истории гражданской войны, в ходе которой Белое движение далеко не всегда шло на компромиссы и сотрудничество с возможными союзниками по антибольшевистскому лагерю, это был показательный, хотя и не типичный, пример. К доминированию общественно-политических настроений более всех стремился Несоциалистический съезд и связанные с ним правые и правоцентристские структуры. «Голоса» правых в Приморье оказались гораздо «слышнее» их потенциальных союзников по «борьбе с большевизмом» в центре и слева.

После компромисса с Семеновым, Меркуловы, казалось бы, могли рассчитывать на достаточную прочность собственной власти. Действительно, общественная поддержка Правительства летом 1921 г. оставалась достаточно стабильной. Еще в разгар противостояния с атаманом, с 16 по 25 июня во Владивостоке состоялась вторая сессия Несоциалистического съезда. Примечательно, что в первый же день работы делегаты предложили переименовать Несоциалистический съезд в Антибольшевистский или Антикоммунистический, подчеркивая тем самым стремление перевести обсуждение политических вопросов от внутренних, краевых проблем в плоскость противостояния с советской властью и «большевистским режимом».

Представители владивостокской организации кадетской партии (от участия в работе съезда, в отличие от делегации кадет из Харбина и Хабаровска, они воздержались) считали предлагаемое переименование уместным, поскольку в этом усматривалась перспектива «объединения всех общественных течений, не приемлющих коммунизма». При этом, в отличие от своих харбинских товарищей по партии, владивостокские кадеты не поддерживали идеи возобновления вооруженной борьбы с советской властью. Приморская общественность, принципиально поддерживая важность проведения подобных форумов, настаивала на реальном «расширении съездом своей представительной основы». Лидер владивостокских кадетов Л. Кроль отмечал, что «переименование будет полезно потому, что позволит войти в его состав группировкам, которым неудобно войти в него, пока он подчеркнуто именуется «несоциалистическим». Возможность вступления в Съезд социалистам-антибольшевикам не должна быть отрезана. Если бы это и не дало серьезных практических результатов, это показало бы, что Съезд ведет борьбу только с коммунистами и что он не намерен вести такой же борьбы с социалистами».

Предполагаемого переименования не произошло, но сам по себе факт «расширения» представительства имел место. Среди организаций, впервые принимавших участие в съезде «несосов», оказались, в частности, структуры, связанные с православными приходами, а также известные своим участием в становлении Белого движения еще в 1917 г.: Союз Георгиевских кавалеров Российской Восточной окраины, правление местного Союза увечных воинов Российской Восточной окраины, Братства в честь Иверской иконы Пресвятой Богородицы, Союз приходов Владивостока, представители благочинных округов. Территориальное представительство расширялось за счет беженских организаций (беженцев Амурского казачьего войска, мусульман-беженцев, уральских беженцев). От Владивостока и Никольск-Уссурийска, помимо представителей городского самоуправления (по 5 делегатов от каждого города), присутствовали отдельные, персонально утвержденные делегации. «Представительство национальностей» осуществлялось через делегатов от Восточно-национального управления башкир, Корейского общества Владивостока.

Отмечалось участие в работе съезда влиятельного Русского национального экономического союза из Харбина. Численность участников второй сессии возросла по сравнению с первой (мартовской) со 170 до 308 делегатов. Примечательно, что съезду прислали свои приветствия представители европейской эмиграции: члены только что созданного в Париже Русского Национального Комитета А. Ф. Карташев и В. Л. Бурцев, а 6 июня 1921 г. Съезд Русского Национального объединения направил приветственную телеграмму С. Д. Меркулову.

Следует помнить и то особое значение, которое имела в белом Приморье Православная Церковь, и до, и после «майского переворота» активно участвовавшая в общественно-политической жизни. Характерно и единство настроений военных и православных священнослужителей. Как вспоминал генерал Молчанов, «мы подготовили переворот очень просто: развернули широкую пропаганду, в особенности через церкви, где священники начали читать проповеди с сочувствием к нам. Они все нам сочувствовали… У нас было много священников, особенно пожилых, но был и один молодой, он был военным священником в нашей дивизии (о. Леонид Викторов. – В.Ц.). Мы хотели, чтобы он был у нас Главным священником. Мы знали, что он прекрасно говорил и был хорошим администратором, и мы могли бы с ним работать. Генерал Вержбицкий приказал мне обратиться к архиепископу Михаилу, главе местной епархии, и поговорить с ним о назначении этого молодого священника на ту церковную должность, которую мы хотели». Таким образом, при активной поддержке военных о. Леонид Викторов был назначен Главным военным священником армии и флота. Во время выборов делегатов съезда священники призывали оказать поддержку власти, а в случае пассивности местного крестьянства посылали делегатов от благочинных округов. Владивостокские газеты отмечали факт мученической кончины о. Александра Торопова (с. Дмитровка Спасского района), убитого красными партизанами за активную агитацию во время избирательной кампании.

При закрытии Несоциалистического съезда 25 июня с яркой речью выступил епископ Камчатский Нестор (он же служил молебен и на открытии заседаний), отметивший необходимость преодоления политических разногласий, призывая к единству ради будущего спасения не только Приморья, но и всей России: «В настоящее время мы обязаны прекратить распри, обязаны достичь полного умиротворения всех верных сынов России. Мы должны выявить чистый, сильный патриотизм и должны делать свое прямое дело укрепления освобожденного от врагов края и спасения гибнущих братьев наших в России, полоненной сатанистами… Хотя в Православной Руси сатанистами поруган Христос, поруганы святыни, но верующий многострадальный народ горячо молится Богу, и в этой молитве теплится надежда его на скорое избавление от антихристианского ига… Священный долг обязывает нас принести в жертву этому делу все, чем мы одарены от Бога: несите Веру, разум, чистую совесть, силу и все свои материальные достатки. Помогите в борьбе нашему Христолюбивому Воинству, душу свою полагающему за гибнущий народ. Только в единении между собой вы сбережете русское воинство, а с ним и край наш, освобожденный от врага. Только в полном единении мы достигнем нашей цели – освобождения Родины».

Овациями участников было встречено выступление бывшего проповедника в 3-й армии Восточного фронта осенью 1919 г., старообрядческого священника о. Иоанна Кудрина, представителя старообрядческих общин полосы отчуждения КВЖД. «Начатое дело освобождения страны от коммунистов, – выражал он монархические стремления собравшихся, – послужит прочным фундаментом для раскрепощения всей России. Пусть отсюда раздается громкий голос, что поруганный Царский Трон не будет пуст, разорванная Царская Порфира будет вновь сшита и крест снова будет висеть на Помазаннике Божием»[1086].

Внимание прессы привлекли заявления от имени «рабочих волжан, ижевцев, воткинцев и уральцев» и от Дальневосточной армии. Генерал Молчанов зачитал приветствие съезду, гласившее: «Власть коммунистов в пределах Приморской Области пала… Выражаем твердую уверенность, что эта сессия съезда будет последовательным продолжением начавшейся первой сессии для собирания всех антикоммунистических сил, для скорейшего торжества идеи освобождения и объединения Родины. Она предостережет и отметет все себялюбивые элементы, являющиеся помехой для достижения этой идеи». В. Ф. Иванов на первом же заседании заявил о ближайшем будущем времени, когда рост «антикоммунистических группировок достигнет размеров, обеспечивающих успех борьбы с большевизмом». Полковник Клерже, стремясь усилить военно-политическую значимость атамана Семенова, в своем докладе особенно отметил, что атаман «в настоящее время имеет связь с большинством, если не со всеми, из повстанческих групп, оперирующих на огромном фронте по границе всей Монголии на линии почти в 4 тысячи верст. Все эти повстанческие группы связаны также и между собой и подчинены генералу Унгерну, который в свою очередь подчиняется атаману Семенову».

Конфликт Правительства с атаманом Семеновым не мог не отразиться на работе съезда. Сторонники атамана надеялись на то, что съезд обеспечит поддержку идее вооруженного противостояния с ДВР. Незамедлительной поддержки военных действий требовали «семеновцы». В информационной сводке, составленной ими после окончания работы Съезда, отмечалось: «Приморцы-меркуловцы стояли за прекращение гражданской войны, прекращение вооруженной борьбы с большевиками. Их идеология сводилась к тому, что гражданская война изжита, что нужно создать хорошие экономические условия для населения и тогда, будто бы, соседние области из зависти к хорошей жизни приморцев сбросят у себя большевиков сами, что надо пропагандировать у соседей взрыва изнутри, а не освобождать их силой, что всякая армия обуза и должна быть распущена, что Приморье защищается интервентами и за их барьер залезать не нужно, – и таким образом Атаман, как «беспокойный» элемент идет будто бы вразрез с «объективной» обстановкой.

В то же время «активисты, сторонники Атамана, стояли на точке зрения необходимости объединить армию и дать ей возможность поддержать из Приморья вооруженной силой движения барона Унгерна в Забайкалье и атамана Амурского казачьего войска Сычева в Амурской области. Активисты считали, что раз антибольшевистское движение идет под знаком добровольчества и никаких мобилизаций не предвидится, то нельзя запрещать добровольцам сражаться за освобождение Родины и нельзя их лишить признаваемого ими главы их Атамана Семенова и не использовать Приморья как территориальной базы для борьбы». Однозначно утверждалось, что «вся обстановка на Дальнем Востоке за последнее время с очевидностью показывает, что борьба с большевизмом далеко не изжита, что никакое соглашательство с Дальневосточной республикой ни к каким позитивным результатам привести не может, а поведет лишь к окончательному краху антибольшевистского движения… Вся сумма сведений о боевой подготовке красных на Дальнем Востоке против антибольшевистских сил настойчиво указывает на настоятельную необходимость скорейшего объединения всех антибольшевистских групп и на скорейшую их организацию для вполне планомерных и согласованных действий под одним общим командованием».

Но в результате, по мнению авторов сводки, «Правительство добилось своего. Психология «непротивления»… победила. Была вынесена бездарная, пацифистская, безыдейная, обезличивающая съезд резолюция, в которой ни слова не говорилось о борьбе и в которой съезд превратился из активного центра национальной борьбы в подсобное правительству агитационное учреждение. Активисты были побеждены, но не духовно, а задавлены массой, стадным, «шкурным» большинством. Атаман Семенов не получил возможности при посредстве съезда подойти к участию в национальной борьбе, правительство пока победило, но более всего пострадало оно само».

До конца работы съезда «семеновцы» не доработали: демонстративно покинули заседания представители амурского казачества, и еще около 30 других делегатов, сторонников атамана и крайне правые. При этом казаки-«приморцы» были вполне лояльны к Правительству.

Важное значение имело отношение крестьянства. Но если Всероссийский Крестьянский Союз, поддерживавший Семенова, фактически вошел в состав харбинского Русского Национально-Экономического Объединения и утратил «прямое» влияние на Владивосток, то проведенный 15–17 июня 1921 г. Съезд представителей сельских сходов Приморья заявил о непризнании полномочий Семенова и о своей поддержке правительственного курса лишь в том случае, если власть будет опираться на созванное Народное собрание, органам местного самоуправления будут гарантированы широкие полномочия, а правительство будет стремиться к сохранению «гражданского мира». Участие в работе Несоциалистического съезда оговаривалось условиями его «демократизации» («Несоциалистический съезд как таковой не является выразителем воли народа, как воли большинства, так как в нем не представлены широкие слои населения») и обязательного проведения выборов в новое Народное Собрание.

В Никольск-Уссурийском уезде проходили выборы делегатов на съезд на сельских сходах, и это, несомненно, укрепляло правительственные позиции среди местного населения, а во Владивостоке, на основе крестьянской фракции бывшего Народного Собрания, был образован новый Крестьянский Союз. В конфликте с атаманом Семеновым крестьяне, вместе с поддержавшими их представителями Уссурийского Войскового правления и делегатами от Полтавского станичного округа, приняли резолюцию, гласившую, что «не только власть атамана Семенова, но и пребывание его в Приморье и на всей русской территории вновь пробуждает в народе воспоминание о кровавой деятельности его и его сподвижников, временах пыток, расстрелов и народных страданиях. Нет и не может быть возврата к диктатуре групп и отдельных лиц, противопоставляющих свою волю воле народа».

Далее отмечалось: «С момента Созыва Учредительного Съезда верховная власть должна принадлежать только ему» (то есть Правительство должно подчиниться представительной власти), а «гарантией созыва Народного Собрания 7 июля и созыва Учредительного Съезда 1 сентября нам будет служить Каппелевская Армия». После оглашения данной резолюции представители крестьянской группы покинули заседания съезда, заявив о подготовке к участию в выборах Народного Собрания. Аналогичную позицию бойкота съезда заняли профсоюзы Приморья, за исключением представителей профсоюза Амурского судоходства и отдельных рабочих коллективов (паровозные бригады депо Никольска-Уссурийского, Общество русских тружеников печатного дела).

В итоге съезд принял оглашенную Председателем Совета съезда Н. Андрушкевичем резолюцию, в которой ясно говорилось, что действия атамана Семенова «являются актом неповиновения законной русской власти края», «попытка атамана Семенова поставить свою волю выше всех слоев населения, неоднократно ясно выраженной, является преступной», «стремление атамана Семенова, не обладающего ни средствами, ни сочувствием населения, начать немедленно вооруженную борьбу с большевиками – обречено на явную гибель», «вся деятельность атамана Семенова при подобных обстоятельствах является вредной для общего русского национального дела». Исходя из этого «Совет съезда приглашает граждан к спокойной творческой работе и выражает твердую уверенность, что Временное Правительство принимает все меры как к воссозданию здоровой мирной жизни края, так и для борьбы с анархией, откуда бы эта анархия ни исходила (даже со стороны преемника власти Колчака. – В.Ц.)».

Сам глава приамурской власти С. Д. Меркулов трижды выступал на его совещаниях. Им был сделан закрытый доклад, характеризующий сложное финансовое положение в крае. В выступлении 17 июня он отметил, в частности, что вопрос о «майском перевороте» был решен «еще до открытия первой сессии Несоциалистического съезда, и тогда же каппелевское командование предложило группе Меркулова свою поддержку. Когда на съезде выбирали Совет, знали, что выбирают будущее правительство».

В заключительной речи при закрытии съезда, 25 июня, он говорил: «Если первая сессия, совершившая огромное дело по сплочению несоциалистического населения, дала в результате существующее Правительство, то вторая сессия, насчитывающая в своем составе значительно большее количество организаций, чем в первой сессии, с достаточной очевидностью показала, что дело Возрождения Родины дорого очень и очень многим. Новые организации влились в наш съезд, и общее великое дело имеет теперь за собой уже достаточно прочную и верную опору. Несоциалистический съезд представляет огромную массу, являющую собой население и отражающую его интересы. Старания оппозиционных газет опорочить съезд ни к чему не привели».

«Родина в опасности, и Бог нам помогает, – призывал помнить Меркулов. – Я смотрю оптимистически на будущее, исходя не из практических результатов, а уповая на Бога и надеясь на лучшее будущее».

Старейший делегат съезда князь Кропоткин в ответной речи заявил, что «все взоры направлены на Восток, и может быть с Востока пойдет заря освобождения всей России». Кропоткин вошел в обновленный состав Совета съезда, в него также были избраны генерал Лохвицкий и премьер Иванов.

Лейтмотив съезда, как и следовало ожидать, оказался довольно «правым». Это позволяло делать выводы о том, что ожидания в отношении широкого «антикоммунистического» вектора работы съезда не оправдались. Редактируемая бывшим председателем Сибирской Областной Думы, известным деятелем сибирского областничества И. А. Якушевым, «Дальневосточная жизнь» писала, что «съезд, упорно именующий себя «несоциалистическим», несомненно представляет собой в массе правые группировки… Произносимые под бурные рукоплескания членов съезда речи о тронах и царской порфире приводят к выводу, что он не столько по существу «антикоммунистичен», сколько скорее «антидемократичен». Такое название, по нашему мнению, более всего и приличествует ему… Но само правительство может ли претендовать на наименование его демократическим?.. Демократическое правительство без демократии – еще небывалый в истории пример».

И все же несмотря на разгоревшиеся во время собрания споры относительно «распри» между Правительством и атаманом Семеновым и несмотря на отсутствие поддержки со стороны крестьянства и профсоюзов Приморья, резолюция, вынесенная Съездом, не только подтверждала позитивный факт свершившегося «переворота», но и намечала дальнейший курс политических преобразований (полный текст см. приложение № 16.). Сессия подчеркивала: «Свержение большевиков идейно было подготовлено Мартовским Съездом, точно формулировавшим цели и задачи движения и выдвинувшим его исполнителей; прочным фундаментом для власти в данный момент может быть только однородная, внепартийная, тесно спаянная идеологически общественность; никакая партийная коалиция в данный момент и при данных условиях невозможна; до созыва Учредительного Собрания власть никакому преобразованию подлежать не может».

Таким образом утверждалась новая правопреемственность, имевшая на этот раз основанием факт не столько «переворота», сколько «революционного» (по сути) захвата власти. Но последующая легитимация режима посредством созыва Народного Собрания и Учредительного Собрания (Съезда) сохранялась и была весьма важной для белого Приморья, так как в этом случае «переворот» получал вполне законное обоснование в форме «народного волеизъявления».

На упреки в отсутствии «демократизма» ответил В. Ф. Иванов, заявивший на заключительном заседании: «Съезд сумел привлечь в свои ряды даже «срединные силы», такие как корейское общество, прогрессивно-демократическую группу, Русское национальное экономическое общество Харбина, хотя и не принимавшие участия в первой сессии. В нашей среде находятся рабочие, железнодорожники и крестьяне. Это ли не показатель того, что съезд отражает настроение всего населения? Все более и более растут к нам симпатии. Обвинения в реакционности, бросаемые по адресу съезда, совершенно несостоятельны, так как Правительство ни на шаг не отступило от своей декларации, в чем сказался глубокий демократизм власти. Если же есть реакционность, то она не у власти, а в умах масс, которые, изверившись во всяких «высоких идеях» интернационалов, постепенно, через национальное уничижение, шаг за шагом идут к национальному возрождению и подъему. Если мы не увидим светлых идеалов, к которым стремимся, то во всяком случае заслуга наша велика уже и в том, что мы оказали поддержку устремленным на нас взорам и надеждам, идущим из Советской России и из-за границы».

Значение работы съезда заключалось, помимо демонстрации доверия Правительству, в том, что во время его выборов и последующей работы прошла эффективную апробацию система представительства, основанная не на принципах «четыреххвостки», а на делегировании от конкретных общественно-политических структур. Эта система позволяла проводить «отбор» делегатов наиболее лояльных власти. Элементы этой же системы будут использованы через год, во время политического кризиса в Приморье летом 1922 г., завершившегося созывом краевого Земского собора. С полным основанием можно считать Несоциалистический съезд своеобразным преддверием, «фундаментом» будущего монархического форума. А оппозиционные антибольшевистские структуры стали готовиться к выборам в Народное Собрание и к созданию в нем активно работающих политических групп[1087].

Что касается местного управления и самоуправления, то Правительство уже 26 мая 1921 г. назначило Уездных уполномоченных, предоставив им право контролировать деятельность земских собраний. 17 июня 1921 г было принято решение о создании при Управлении внутренних дел смешанного «административно-земского» Совещания по проблемам местного самоуправления (в его состав вошли шесть представителей земств). Общим пожеланием земцев стало сохранение норм земского законодательства периода 1917 г. Против этого выступил глава управления юстиции Б. П. Разумов, повторивший характерную для белых правительств точку зрения, что сосредоточение у земско-городского самоуправления административных функций нецелесообразно. Кроме того, управляющий справедливо заметил, что в результате излишней политизированности приморского земства к власти смогло прийти просоветское правительство Антонова. Для Разумова предпочтительным был вариант восстановления власти старшин и старост, содержание которых производилось бы за счет местных бюджетов.

На основании заявленных принципов было введено в действие «Временное Положение о личных правах и управлении сельских обывателей». «Сельским обывателем» считался каждый член сельского общества, поселка или деревни, обладавший определенными правами и обязанностями. В селе утверждался возврат к традиционным формам самоуправления – сельскому сходу, состоявшему из совершеннолетних сельских обывателей-домохозяев (равноправно мужчин и женщин). Сход признавался правомочным при явке не менее половины его членов. Созывал и распускал сход сельский староста. Помимо этого он продолжал исполнять традиционные административно-полицейские функции (наблюдение за земельным размежеванием, содержание дорог, мостов, сбор налогов и недоимок, проведение мобилизаций).

Указом № 36 от 24 июня 1921 г. заведование уездной милицией возлагалось на председателя съезда волостных старшин, «действовавшего через начальника милиции». Уезд разделялся на «милицейские районы», в каждом из которых власть принадлежала начальнику районной милиции. Волостное правление включало в свой состав всех сельских старост, членов Волостного правления и возглавлялось волостным старшиной. Предусматривалось проведение регулярных уездных съездов волостных старшин под контролем Управляющего уездом (его полномочия соответствовали законодательным нормам Российского правительства 1919 г., в частности, «Временному Положению об управлении губерниями и уездами»).

В январе 1922 г. началась подготовка к выборам органов местного самоуправления. Согласно «Временным правилам для производства выборов волостных, уездных и губернских земских гласных», срок их полномочий составлял три года (1922–1925 гг.), а количество членов устанавливалось Земским собранием в зависимости от численности населения. Каждая волость (город) образовывала избирательный округ, делившийся на избирательные участки. Как и в 1919 г. сохранялся возрастной ценз (21 год – для активного и пассивного избирательного права) и ценз оседлости (проживание в данной местности более года).

Несколько скорректированным оказалось законодательство о городском самоуправлении, учитывающее немногочисленность населения в городах Приморской, Сахалинской и Камчатской областей. Указом № 74 от 20 июля 1921 г. в Правила о производстве выборов гласных городских дум Российского правительства от 27 декабря 1918 г. вносились изменения. Первоначально восстанавливались структуры городского самоуправления последнего, т. н. розановского, состава периода Белого движения в крае, после чего предполагалось провести новую избирательную кампанию. Сохранялись всеобщие выборы при возрастном цензе (21 год для активного и 25 лет для пассивного права), но сокращался «ценз оседлости» – с одного года до 6 месяцев. Ограничение численности гласных в одном избирательном округе, вводившееся 8-й статьей Правил (не более 30 и не менее 10), отменялось. До 50 тысяч жителей (вместо 20 тысяч) увеличивались пределы минимальной численности населения одного избирательного округа в «городском поселении». Временно восстанавливалось введенное еще в 1917 г. подчинение милиции городскому самоуправлению.

В то же время, предполагая возможность «мирной борьбы с большевизмом», представители ведомства внутренних дел считали, что данное «противостояние» должно «базироваться на доверии к населению, на поддержке развития его самодеятельности, на уважении к личным и политическим правам граждан». Эти права «должны выявиться в участии населения в законодательной деятельности по самому демократическому выборному закону, а также – в широкой самодеятельности в органах местного самоуправления»[1088].

Перемены произошли и в организации судебной вертикали. Указ № 4 от 2 июня 1921 г. устанавливал порядок судебной власти в крае, опиравшейся на «возвращение к Судебным Уставам 1864 г.». Из всех судебных учреждений, «находящихся на территории Временного Приамурского Правительства», следовало создать «Округ Судебной палаты». Владивостокская судебная палата выделялась из прежних структур Иркутской судебной палаты и опиралась как на служащих бывшего Владивостокского окружного суда, так и на прибывших из белой Сибири юристов. Палата (возглавляемая бывшим сенатором Гражданского департамента омских Присутствий Правительствующего Сената П. О. Куркутовым) состояла из Гражданского (во главе с бывшим членом Совещания при Министре юстиции в 1919 г., известным в белой Сибири правоведом, профессором В. А. Рязановским), Уголовного департамента (его возглавлял Куркутов), и департамента административной юстиции. Прокурором Палаты стал управляющий ведомством юстиции Н. П. Николаи.

Новая Судебная палата, входящая в состав общего собрания департаментов, принимала на себя функции, которые при других белых правительствах исполнял Правительствующий Сенат – «высшая кассационная инстанция». Общие собрания окружных судов могли избирать кандидатов на должности судебных следователей, административных судей, членов и товарищей Председателя Окружного суда, а кандидаты на должности Председателей Окружных судов, члены и Председатели департаментов и сам Председатель судебной палаты избирались Общим Собранием судебной палаты, с последующим утверждением Временным правительством. Мировые судьи назначались на должности управлением юстиции.

Указом № 8 от 8 июня 1921 г. устанавливались полномочия суда присяжных заседателей по нормам, принятым Постановлениями Совета министров Российского правительства от 10 января 1919 г. о введении суда присяжных заседателей в губерниях и областях Восточной Сибири и от 15 сентября 1919 г. (о ведении судебного заседания присяжных с одним председательствующим). В организационном отношении в компетенцию Владивостокского Окружного Суда (указ № 13-а, от 13 июня 1921 г.) передавались дела из Петропавловского Окружного суда, действовавшего на территории Камчатской и Сахалинской областей.

Указом № 17 от 24 июня 1921 г. определялся статус дел, передаваемых в департамент административной юстиции (изменения в законе Временного правительства от 30 мая 1917 г.). В этом департаменте могли обжаловаться решения местных органов власти, должностных лиц «управления и самоуправления» (за исключением «законодательных и судебных органов»). Наконец, Указом № 41 от 16 сентября торжественно провозглашалось открытие во Владивостоке (20 сентября 1921 г.) первой сессии Окружного суда с участием присяжных заседателей. Работа «судов народной совести» считалась крайне важной в условиях того, что «в крае почти совершенно утрачено всякое уважение к закону и правопорядку» и «только участие представителей самого народа в отправлении правосудия способно поднять уважение к Суду и народное правосознание на должную высоту».

Не обошлось и без применения репрессивных мер в отношении политических противников. По указу № 2 «все бывшие члены» прежних правительств (действовавших после 31 января 1920 г.) предавались суду по формулировке: «За расточение народного состояния за период времени с 1 февраля 1920 г. по 25 мая 1921 г.», и им запрещалось занимать какие-либо должности «как по назначению, так и по выборам». В то же время указом № 4 от 31 мая 1921 г. Правительство, «не признавая политической мести и желая восстановить в крае закономерность (так в тексте. – В.Ц.) и правопорядок, постановило немедленно освободить из-под стражи всех лиц, которые были арестованы по политическим соображениям во время падения коммунистической власти как во Владивостоке, так и вообще на территории подведомой Временному Приамурскому правительству».

Борьба с «государственными (политическими) правонарушениями» предполагала не только преследования за членство в левых партиях, но и наказания за «неуважение к власти, призывы к ниспровержению ее, клевету и злостно-неправильное толкование действий и распоряжений» правительства. В этом отношении указом № 11 от 13 июня 1921 г. предполагалось привлечение к ответственности авторов и редакторов «повременных изданий». Данный указ вызвал сильный резонанс в местной прессе, считавшей его «покушением на свободу слова». Примечательно, что наибольшую критику указа вели издания, близкие к левым и левоцентристским структурам («Дальневосточная жизнь», «Рабочий»). Формальной цензуры не вводилось, но Указом № 29 от 15 июля 1921 г. создавался особый «Временный суд по делам печати», состоявший из трех мировых судей, утвержденных управляющим юстиции, и созданный для борьбы со «злоупотреблениями печатным словом».

В целях усиления борьбы с ростом преступности и бандитизма Правительство санкционировало применение смертной казни. Дела по данным преступлениям передавались на рассмотрение «военно-окружных судов и судов равных им по власти, по законам военного времени» (указ № 23 от 29 июня 1921 г.). Указом № 69 от 14 июля 1921 г. Правительство, восстанавливая силу законов Российского правительства от 11 апреля и 1 июля 1919 г., изменило содержание ст. 1 закона о «большевистском бунте». Теперь в качестве наказания применялась «высылка из пределов территории Временного Приамурского Правительства». Ей подлежали «лица, принадлежащие к коммунистической партии, а равно – к партиям анархистов, социал-революционеров-интернационалистов и максималистов», а также «содействующие своей активной деятельностью» данным партиям. Высылка применялась в случаях участия в подпольной работе, «разглашении вымышленных, порочащих Правительство слухов» и в случаях «борьбы путем восстаний, террора и т. п.». Сравнивая данный указ с аналогичным законодательством белого Юга, можно заметить разницу в характере репрессий.

Врангелевское правительство не допускало высылку в качестве наказания за «восстания» и «террор», хотя и применяло ее в других случаях, причем независимо от партийной принадлежности виновных. Высылка «за пределы государственной территории» могла расцениваться в контексте утверждаемого суверенитета последних белых правительств гражданской войны: Советская Россия признавалась враждебным государством, а сражавшиеся с ней белые правительства территориально самоопределялись в качестве суверенных государственных образований[1089].

Таким образом, в отношении правопреемственности, Приамурское правительство принципиально следовало идее восстановлениязаконодательства Российского правительства адмирала Колчака и даже, в отдельных случаях, возвращения к нормам Свода законов Российской империи. При этом, конечно, допускалась их соответствующая корректировка. Вообще, в освещении истории российского Белого движения Приамурская государственность 1921–1922 гг. пока занимает недостаточное место. Это вполне объяснимо в контексте изучения гораздо более заметных государственных образований, таких как белая Сибирь 1918–1920 гг. или белый Юг в 1917–1920 гг. Но нужно учитывать, что белое Приморье представляло собой регион, в котором силы, заинтересованные в создании новой модели управления, стремились к такому ее построению, которое максимально учитывало бы как прошлый опыт Белого движения (в том числе и негативный, что сказалось в отношении к «атаманщине»), так и условия противостояния «большевизму». Как уже отмечалось в разделах, посвященных истории белой Таврии 1920 г., это было типичным явлением на завершающем этапе Белого движения в России.

В 1921–1922 гг. положение для противников «советовластия» существенно осложнялись тем, что на территории РСФСР начался период НЭПа и велась активная подготовка к созданию нового типа государственности – Союза советских социалистических республик. Поэтому помимо сугубо экономических лозунгов о «свободе торговли» в Приморье и скором «хозяйственном крахе» Советской России (что для региона не звучало столь актуально как, например, для Центральной России), в программных заявлениях белой власти и в прессе часто звучали тезисы об «отсутствии подлинной демократии» в РСФСР, декларировались примеры «политического насилия», вплоть до «ужасов красного террора».

В этой связи характерна редакционная статья «Несколько слов об эволюции большевизма», опубликованная на страницах официоза «Русская армия», выходившего во Владивостоке после «майского переворота». В ней отмечалось: «Слишком многие живут опасными иллюзиями, приписывая большевизму какую-то эволюцию в направлении к социальному строю нормального типа. Основываясь на том, что московские диктаторы вынуждены обстоятельствами пожертвовать – для вида – некоторыми своими принципами, а также на том, что они признали за крестьянами право частной собственности (это не соответствовало действительности, признавалось только право аренды земли. – В.Ц.) и, как говорят, подумывают о передаче фабрик капиталистам иностранных государств (концессии НЭПа. – В.Ц.), – стали воображать, что они отказываются от коммунизма и что на этом основании с ними можно вступать в сношения – признать их правительство и завязать с Советской Россией торговые сношения, ожидая возобновления отношений политических. Нельзя себе представить ничего более ложного. Большевики не раскаялись ни в одной из своих ошибок, но, стоя перед лицом своего бессилия и несомненного крушения своей доктрины, они вынуждены прибегать к разным средствам в целях сохранения своей чудовищной тирании в поисках материальных ресурсов… Большевизм не переживает никакой эволюции, и конечной целью Московского правительства остается мировой пожар…, так называемые торговые агенты Московского правительства являются в действительности агентами революционной пропаганды. Им даны инструкции организовывать забастовки и вызывать беспорядки, расстраивать общественную жизнь Запада для того, чтобы толкнуть его к большевизму, то есть к разрушению, нищете и позору всевозможных тираний»[1090].

Не менее важным, особенно для военных, было следование «памяти павших героев», «погибших бойцов белых армий», продолжение их дела. Так, одним из первых распоряжений Командующего Войсками Временного Приамурского Правительства генерала Вержбицкого стал приказ (№ 20 от 16 июня 1921 г.) об «установлении отличительного нарукавного знака для чинов «Каппелевской» Армии, совершивших «Великий Сибирский Поход» (знак «из Георгиевской ленты, сложенной углом», носился выше локтя на левой руке). Хотя, конечно, здесь не следует забывать и об известном противостоянии «каппелевцев» и «семеновцев», что могло быть отмечено и внешними различиями[1091].

На страницах «Русской армии» регулярно публиковались статьи, воспоминания, посвященные боям белых армий, отмечались годовщины памяти генералов Алексеева, Корнилова, адмирала Колчака.

Учитывая опыт сравнительно активной общественно-политической жизни Приморья в 1920–1922 гг., белая власть также искала «широкой общественной поддержки». Здесь реальной перспективой стало бы формирование антибольшевистской, антикоммунистической коалиции, возможности для которой создавались, в частности, во время подготовки к выборам и в последующей работе представительного Народного Собрания. По оценке современного исследователя Гражданской войны на Дальнем Востоке Ю. Н. Ципкина, «меркуловское правительство стало единственным Белым правительством в России, которое провело парламентские выборы» (если не учитывать выборов представительных органов в казачьих областях)[1092]. Но с учетом того фактора, что белая власть в Приморье во многом была обязана своим возникновением Несоциалистическому съезду и в основном разделяла взгляды его участников, логика политической жизни неизбежно вела к усилению правых сил. Союзники же из числа правых эсеров и кадет не могли уже вернуть ведущие позиции в антибольшевистском и Белом движении, как это имело место в 1918 г. (когда лидерство в антибольшевистском лагере принадлежало социалистам) и в 1919 г. (когда безусловными лидерами Белого дела были кадеты).

Причина заключалась не столько в слабости данных партийно-политических сил на Дальнем Востоке (весьма сильны были позиции, например, сибирских областников), сколько в общей тенденции развития гражданской войны. Неизбежность же ее возобновления была очевидна для многих местных политиков и военных. Это способствовало тому, что на ведущие позиции выдвигались наиболее активные, наиболее последовательные и непримиримые в своих действиях в отношении «борьбы с большевизмом» военные и политические силы.

В свою очередь, политическая программа правых приняла близилась к принятию в качестве главной основы российской государственности уже не принципы «военной диктатуры», как это было типично для Белого движения в 1917–1920 гг., а принципы откровенно монархические, хотя и скорректированные реалиями прошедших после марта 1917-го лет революции и Гражданской войны. Это и произошло в Приморье уже в будущем, 1922 году.

Глава 5

Действия белой власти в Приморье летом – осенью 1921 г. Дипломатические усилия и возобновление вооруженной борьбы с ДВР, Хабаровский поход Белоповстанческой армии зимой 1921/22 г., его последствия для политического положения в крае, политический кризис весны 1922 г.

После торжественного молебна, совершенного епископом Приморским и Владивостокским Михаилом в праздник Казанской иконы Пресвятой Богородицы 21 июля 1921 г., Народное Собрание приступило к работе. «Приморский парламент» призван был не только стабилизировать обстановку в крае, переведя политические разногласия в русло парламентской работы, но и создать относительно стабильный для правительственной политики фундамент, существенно расширенный по сравнению с представительством Несоциалистического съезда и в то же время без участия «радикалов» – революционных партий и организаций.

Представители местной кадетской группы заявляли: «Задачи нашего края, имеющего возможность пользоваться благами свободной жизни, мы видим в безусловном воздержании от всяких авантюр воинственных «активистов» и в тщательном оберегании той политической свободы, в условиях которой только и возможно в настоящее время мирное строительство жизни. Исходя из этого, в созыве Народного Собарния мы видим положительное явление, ибо каково бы ни было отношение к нему и к создающей его власти, необходимо признать, что существование законодательного представительного собрания внесет необходимую здоровую струю и умерит пыл с обеих сторон».

«Демократический Союз» (список № 8) ориентировался на политическую программу Уфимской Директории, декларируя на первых позициях своих предвыборных деклараций лозунги – «Ни коммунизма, ни реакции», «обеспечение за гражданами действительного пользования своими правами», «борьба – путем запросов – с нарушениями свободы слова, печати, собраний, союзов», «отстаивание демократического строя, местного, городского и земского самоуправления и независимости кооперативных и профессиональных организаций», «государственное регулирование отношений между капиталом и трудом».

Тем не менее нельзя было не отметить фактов бойкота выборов (несмотря на официальную позицию запрета подобных заявлений) со стороны целого ряда организаций. Например, представитель крестьянско-казачьего съезда в Никольске-Уссурийском Г. П. Грачев призывал: «Крестьянство должно обязательно принимать участие в выборах и обязательно должно послать своих представителей, чтобы власть не была в руках отдельных лиц, а в руках всего населения». Неоднократно призывали к участию в выборах деятели кадетской партии, не говоря уже о представителях лояльных к власти структур.

Примечательно, что несмотря на неоднократно заявленный в годы гражданской войны тезис о вредности участия армии в политике и о порочности введения избирательного права в армии в 1917 г., солдаты и офицеры Дальневосточной армии в приморских выборах участвовали, хотя и не вносили своих представителей в какие-либо кандидатские списки. Политическая позиция «каппелевской армии» была озвучена так: «Каппелевская армия с первых дней своего существования заявила о поддержке народоправства и со своей позиции не сошла… Армия отдаст голоса 5-му, 7-му и части 8-го спискам (Прогрессивные демократы, Национально-демократический блок и Демократический Союз – соответственно. – В.Ц.). Четвертому списку, то есть эсерам, армия не отдаст ни одного голоса. Недавнее прошлое еще не изжито в памяти каппелевцев». «Мы ждем от Народного Собрания, – заявляли военные, – полного умиротворения края, дабы оно могло выйти на путь плодотворной, созидательной работы, ведущей Приморье к нашей заветной мечте – истинному Учредительному Собранию». В отличие от «каппелевцев», «семеновцы» игнорировали выборы, называя будущее Собрание «малым совдепом».

Но вот в «рабочих кругах» Никольска было принято решение «участия в выборах не принимать». Это объяснялось, в частности, тем, что «Временное Правительство есть продукт присутствия интервенции…, попирает все законы, изданные избранными трудящимися Областными и Центральным правительствами (ДВР. – В.Ц.)», а главное – «изданные законы для выборов в Приамурское Народное Собрание неприемлемы для трудящихся Приморской области, так как лишают трудящихся свободно выражать свое мнение в защиту своих трудовых интересов». По итогам голосования на конференции профсоюзов в Никольске (81 – «за», 15 – «против») решено было «от выборов в Приамурское Народное Собрание воздержаться».

Это, безусловно, сужало «базу легитимности» приморской власти, однако говорить о «самозванстве» Временного правительства также не было оснований[1093].

Отметим официальные итоги «самых демократических» (как называли их в белой прессе) выборов по наиболее активно участвовавшему населению Владивостока: «По всем избирательным участкам Владивостока голосовало 19 289 граждан, из них военных – 6517». По количеству голосов, поданных за конкретные списки, их расположение (по нисходящей) было следующим: «Список № 7 (национал-демократы) – 10 538, список № 8 (Демократический Союз) – 3327; список № 4 (эсеры) – 1957; список № 3 (правые) – 846; список № 5 (прогрессивные демократы) – 735; список № 1 (кадеты) – 804; список № 2 (инвалиды) – 402; список № 6 (беспартийные крестьяне и рабочие) – 399; список № 10 (еврейский) – 281. При коэффициенте k – 551 и присоединении остатков по 1 депутату к спискам № № 7,8,4 и 3, на первом месте мы имеем список № 7—20 кандидатов, № 8–7 кандидатов, № 4–4 кандидата, № 3–2 кандидата, № 5–1 кандидат, № 1–1 кандидат. Списки № № 2, 6, 9 и 10 не провели ни одного кандидата в Народное Собрание».

Сравнивая выборы в «меркуловское» Собрание с выборами в Собрание ДВР, политические обозреватели отмечали: «Общее число граждан, принимавших участие в избирательной кампании, несколько превышает цифру 14 000 граждан, т. е. по сравнению с выборами в распущенное Народное Собрание (ДВР. – В.Ц.) …мы имеем уменьшение избирателей ровно на 10 000 граждан… Число граждан, принявших участие в выборах, если исключить из этого числа 6517 военных, не превышает 13 тысяч, что, конечно, нельзя признать цифрой «высокой» для города Владивостока». В оценке партийно-политических предпочтений населения говорилось о «победе национал-демократов, собравших совместно с голосами военных 10538 или 54 % всех голосов поданных по г. Владивостоку, следовательно, на долю оппозиции демократической (Дем. Союз, каде и прогр. дем.) и социалистов приходится 6823 или около 34 %… За национал-демократами очевидная победа, второе место по числу поданных голосов за список принадлежит Демократическому Союзу…, заявившему себя крупной политической величиной, способной к быстрому росту и усилению своего влияния на городские массы». Отмечался также «провал прогрессивно-демократической партии и партии кадетов и показательный рост эсеров, получивших вместо 1300 голосов на прошлых, на этот раз, 1900 голосов, при крайне неблагоприятных для выборов условиях».

Несколько отличным от столицы «Белого Приморья» было голосование в Никольске-Уссурийском. Здесь зарегистрировались для участия в выборах 12 488 чел. (из них 4 тысячи военных), и, по свидетельствам наблюдателей, «по городу расклеено три кандидатских списка (1-й – «внепартийный», 2-й – «демократический» и 3-й «домовладельческий». – В.Ц.), из которых 2-й список оказался самым левым благодаря бойкоту выборов со стороны левых группировок… Из 13 кандидатов в члены Народного Собрания – 11 мест получили «внепартийный и домовладельческий списки», то есть правительственные. Оппозиция в лице Демократического Союза – 2 места».

Результаты выборов продемонстрировали вполне ожидаемую победу организаций, поддерживавших правительство. «Несоциалисты» получили большинство – 57 % (только по Владивостоку Национал-демократический блок, в составе которого числились С.Д. и Н. Д. Меркуловы, С. П. Руднев получил 22 места). Ведущими были также: правый блок Несоциалистического Съезда (князь А. А. Кропоткин, П. В. Оленин, казак В. П. Донченко) и центристский Демократический Союз, актив которого представляли бывшие деятели аппарата Уфимской Директории (беспартийный генерал Болдырев, энес С. Ф. Знаменский, правые эсеры М. Н. Павловский и А. Н. Кругликов). «Левый сектор» был представлен оратором и публицистом, эсером Д. И. Поздняковым (как писал Руднев «искренним человеком, свободно и красиво владеющим словом и единственным, кажется, ответственным в партии лицом, оставшимся на Дальнем Востоке, тогда как все его однопартийцы уехали в Европу»). Однако заметного участия на заседаниях Собрания он не проявлял. Совместно с Демократическим Союзом выступала на выборах группа Дальневосточного комитета сибиряков-областников. По точному замечанию Руднева, «строго говоря, все направо от Демократического Союза были и правыми, и – в большинстве – монархистами». Работала в Собрании и казачья секция из 7 делегатов. Осенью именно дополнительные голоса казаков гарантированно обеспечивали «несоциалистам» превосходство при голосовании. Кадетскую группу представляли известные деятели, активно участвовавшие в антибольшевистском движении еще с 1918 г., – Л. А. Кроль, В. А. Виноградов.

По неписаной парламентской традиции первое заседание было открыто старейшим членом – князем А. А. Кропоткиным, назвавшим Народное Собрание Государственной думой. Председателем Собрания был единогласно избран К. Т. Лихойдов. Товарищем Председателя стал генерал Болдырев, а Секретарем – С. М. Широкогоров. С 21 октября, в связи с переходом Лихойдова на работу в Правительство (на пост управляющего государственными финансами), должность Председателя была занята получившим большинство (37 – «за», 24 – «против») редактором газеты «Блоха», активным деятелем «Съезда несоциалистических организаций» Н. А. Андрушкевичем. Первоначально необходимый для принятия решений кворум установился, по предложению Руднева, следующим образом: «Для законного состава заседания (кворума) Народного Собрания требуется присутствие не менее трети (по аналогии со статьей 7-й из «Положения о Государственной Думе. – В.Ц.) всего числа членов Собрания… Поэтому перед началом каждого заседания приставской частью на листе записи явившихся членов, сверху обозначивается число избранных ко дню заседания членов, и… делением этого числа на три устанавливается кворум для данного заседания»[1094].

«Демократизм» приморской парламентской модели заключался, как традиционно считалось в российской политической идеологии, в системе взаимоотношения исполнительной и представительной систем: «Хотя Народное Собрание лишено права переизбрания правительства, тем не менее в прениях можно будет подробно осветить всю широту уклона вправо от возвещенных демократических свобод. Не имея права касаться вопроса о составе правительства, как такового, Народное Собрание должно выделить из своей среды Совет управляющих ведомствами и настоять на ответственности перед ним названного Совета. Иначе наш «парламентаризм» будет таким же куцым, как и «конституции 17 октября». Кроме того, следовало озаботиться возможностями расширения сотрудничества «с Западом» в отношении «товарообмена» и в «заключении внешнего займа», а также добиваться предотвращения возобновления гражданской войны, стремясь к «изживанию большевизма мирным путем».

Правда, надежды на развитие «парламентаризма» оказались поколебленными после опубликования окончательной редакции «Положения о Совете Управляющих ведомствами». В нем, как отмечалось в предыдущем разделе, уже не было непосредственной ответственности исполнительной власти перед представительной, а «отчетность» предполагалась только перед будущим Учредительным Собранием края. Демократическая оппозиция немедленно заявила об обмане избирателей («Положение» было опубликовано уже после выборов), об «иллюзиях поддержки правительственного курса», о том, что «воскресла пресловутая 87-я статья» (по которой в период «Думской монархии» правительство могло принимать законодательные акты в перерывах между заседаниями Государственной Думы). Тем не менее законодательные полномочия Собрания никто не отменял, и работа в этой сфере предстояла немалая[1095].

Но повседневная работа Собрания показала, что добиться требуемой стабильности и поддержки не так просто. Как свидетельствуют публиковавшиеся стенографические отчеты о заседаниях, три наиболее активные политические «фракции» Собрания хотя и стремились к согласию, но не всегда этого добивались.

В первый же день работы на сессии Собрания с программной речью-декларацией выступил С. Д. Меркулов. Свое выступление он построил на четкой антитезе – Россия советская и «маленькие оазисы», как он их называл, оставшиеся от «Великой, мощной Родины». Это и Приморская область, которая, правда, «стоит у последней черты». По сути, глава правительства озвучил сформировавшуюся к 1921 году идею возрождения России через эти небольшие, окраинные территории сохранившейся «русской государственности» (это было озвучено еще генералами Миллером и, особенно, Врангелем применительно к белому Северу и белому Крыму в 1920-м году).

«Господу Богу, – верил Меркулов, – угодно начать возрождение нашей великой исстрадавшейся Родины. Я говорю не в том смысле, что Приморье будет возрождать Россию. Я говорю в том смысле, что, может быть, возрождение Приморья, успешное возрождение этой маленькой точки на необъятном пространстве России…, родит надежду, и вслед за ним последует повсюду возрождение путем внутреннего оздоровления путем внутренней непримиримой борьбы с той разрушительной силой, которая задалась целью… разрушить нашу Родину».

Для успешного осуществления заявленных целей Приморской государственности содействовали, по мнению Меркулова, три главных фактора. Прежде всего «национально настроенные русские люди», поддержка и сочувствие со стороны которых способствовали не только укреплению фронта и тыла в Приморье, но и обеспечили бы действенную помощь Белому движению из ДВР и Советской России. Второй фактор – «геройская армия Каппеля», в течение прошедших полутора лет проявлявшая «видимое, твердое, неуклонное решение… ради спасения Русского дела…, ради спасения России продолжать крестный путь». Третий – «фактор международной жизни», поддержка иностранных государств. «Я должен сказать, – говорил Меркулов, – что огромное сочувствие встретили мы со стороны представителей иностранных держав… сильное желание как-нибудь, если не физически, то морально, поддержать нас в том смысле, чтобы русскому делу дать возможность возродиться».

Итак: общество – Русский народ, армия и союзники – три фактора, определяющие будущее белого Приморья, равно как и всей России. Но эти факторы приведут к результату только в случае сохранения внутреннего единства противобольшевистского лагеря. «Русским людям пора хоть на время забыть свое партийное самолюбие, вообще свое самолюбие, и видеть перед собой только Родину, страдающую Родину, измученную Родину». Демократизм любой политической системы состоит, по мнению оратора, в том, что, несмотря на то, что «вообще в истории никогда нельзя было спасти национальное дело, не опираясь на народ, и если даже этот народ в тот или иной момент ошибался, что приводило к печальным последствиям (явный намек на «ошибочность» революционных событий 1917 года. – В.Ц.), тем не менее это не меняет общего положения – нельзя спасти национального дела, не опираясь на народ».

От имени Правительства Меркулов заверял делегатов, что «ни на точке зрения честолюбия, ни на точке зрения каких-либо личных взглядов его членов, оно… стоять не будет». Наоборот, Правительство «думает и желает работать с Приамурским Народным Собранием, как со своей главной моральной силой, как с голосом того населения, которое это Народное Собрание представляет». Не отрицая возможности разногласий («Правительство не имеет в виду требовать, чтобы Народное Собрание смотрело на все с точки зрения только его, Правительства»), лидер белого Приморья отмечал важность «компромиссов», «уступок» и «энергичной совместной работы» в области «финансово-экономической, внутренне-политической и внешне-политической». Расширение представительного начала считалось важным для «выявления воли населения», поэтому в числе первостепенных задач отмечалась «выработка Положения о выборах в Учредительный Съезд», который и создаст в будущем «постоянный орган Верховной Власти».

Не обошел вниманием Меркулов актуальные проблемы «отношения к коммунистической власти». Задавшись вопросом «вести ли нам активную борьбу с ней, или вести борьбу мирную, культурную», он снова повторил по сути «врангелевскую» формулировку создания обеспеченного, стабильного, демократического региона, базового «опытного поля» для будущей России: «Мы полагаем необходимым, по возможности, вести мирную борьбу, принять все усилия к тому, чтобы тут, у нас, жизнь устроить неизмеримо лучше чем там, у них; чтобы они, видя это лучшее, имели самый убедительный факт… и чтобы те, которые в этом убедились, почерпали мужество для дальнейшей борьбы».

Но и возобновление боевых действий (ставших реальностью, как будет показано ниже) Меркуловым не исключалось: «Если в область вступают коммунисты и будут насиловать население, грабить его…, если нас вынудят, мы, стремясь к защите населения, к самообороне, вынуждены будем в таком случае нарушить также принципы мирной борьбы и пойти, против своего желания, с оружием в руках защищать безопасность и порядок»[1096].

По воспоминаниям генерала Болдырева, речь Меркулова, «сухая, деловая и по-своему образная», хотя и не была лишена «содержания и некоторой своеобразности языка, прошла без особого подъема. Впечатлению мешала монотонность речи и сухой, слегка гнусавящий голос оратора».

Выступивший после Меркулова генерал Вержбицкий, напротив, хотя и говорил кратко, но достаточно емко и цельно выразил позицию армии в отношении «демократии» и будущей «святой идеи освобождения нашей исстрадавшейся Родины». Болдырев отмечал, что впечатлению хорошо помогли «два Георгия, странная полуштатская при погонах форма, польский акцент и некоторый излишек пафоса». «Бог помощь Народному Собранию», – так завершил свою речь генерал. «Великий и тяжелый путь прошла армия, путь страдания и искупления… На наших знаменах кровью были написаны заветные слова: Счастье России, ее свобода и Всероссийское Учредительное Собрание… В состав армии вошли лица различных оттенков политической и общественной мысли. Армия братски открыла свои объятия для разных национальностей, ибо армия своего нового члена не спрашивала, как он верует и во что верует, а спрашивала лишь, любит ли свою Родину больше, чем себя, и готов ли пожертвовать жизнью для нее. И только объединенная этой высокой целью спасения Родины армия является монолитным целым». Вержбицкий тем самым стремился подчеркнуть специфику армии периода гражданской войны, по-своему подтвердив сказанные еще в августе 1918 г. генералом Деникиным программные слова: «Будьте вы правыми, будьте вы левыми, но любите нашу истерзанную Родину»[1097].

Но торжественное начало работы сменили политические «будни», во время которых довольно определенно выявились симпатии и антипатии ведущих структур белого Приморья. Уже на следующем заседании (26 июля) активно заявили о себе делегаты-эсеры (Ф. Мансветов, И. Плеханов, С. Николаев, И. Калюжный). Мансветов потребовал изменить повестку дня: вместо выборов президиума и заслушивания отчета Правительства – заявить протест против готовящихся, по его сведениям, «репрессивных мер по отношению к рабочему классу…, доведенному до отчаяния тяжелым экономическим положением», вынужденному начать забастовку во Владивостоке. «Демонстрация» делегатов не удалась, и после выборов Президиума Собрания члены проправительственного блока обвинили эсеров в том, что вся их деятельность – «от начала революции до последнего времени» – есть «предательство за предательством» и своей работой они «творят не свою волю, а волю большевиков».

В дальнейшем работа немногочисленных «левых» принципиально была направлена не столько на конструктивную законотворческую работу, сколько на периодические заявления о своем несогласии с политическим курсом Правительства, о противодействии «реакции», «диктатуре». По воспоминаниям Болдырева, Мансветов выделялся как «хороший оратор», произносивший «более или менее содержательные речи», и пытался «взорвать Народное Собрание». Не стремился к сотрудничеству с Правительством и Демократический Союз. «Оппозиция, – отмечал Болдырев, – штурмовала Правительство запросами. Обыватель из парламентского большинства часто был бессилен перед ухищрениями интеллигентов от оппозиции»[1098].

И все же эффектные политические заявления оппозиционеров не могли заменить ежедневную «черновую» работу, которую приходилось вести власти. В этом отношении на протяжении лета— осени 1921 г. «меркуловские чиновники» действительно стремились не просто к максимальному укреплению своей власти, но и к общеполитической стабилизации в Приморье. Не были лишены интереса выступления правительственных деятелей. Хорошее впечатление произвел в Собрании доклад Председателя Совета Управляющих ведомствами, управляющего ведомством иностранных дел В. С. Колесникова. 26 июля в большом докладе он изложил основные проблемы финансового, экономического и политического положения в крае. Начав с изложения впечатляющей статистики, отразившей «цену, которую край заплатил за допущение к власти большевиков» (запасы золота и материальных ценностей, составлявшие 157 млн рублей на момент падения белой власти в январе 1920 г., уменьшились ко времени Приамурского Правительства до 459 тыс. рублей), Колесников четко и последовательно изложил структуру краевого бюджета. Отметив большой дефицит средств (около 38 млн рублей золотом), министр предполагал покрыть данный ущерб за счет получения средств от бывших дипломатических и торговых агентов белых правительств 1919–1920 гг. (этим активно, но безуспешно будут заниматься представители Правительства и сам Колесников, отправившиеся в САСШ для участия в Вашингтонской конференции).

Аграрно-крестьянская политика в целом декларировалась Колесниковым в соответствии с заявленными большинством белых правительств положениями. В частности, следовало увеличить снабжение села «земледельческими орудиями», широко «организовать сельскохозяйственный кредит», развивать «заграничный экспорт», создавать «показательные хозяйства для ведения правильного севооборота, приемов и техники обработки земли, подбора сортов растений». Колесников отметил, что в Приморье «земельное устройство» будет основано «на основании права и порядка», а «всякие земельные захваты должны быть прекращены». Отнюдь не исключив перспективы «перехода к трудовому населению земель на основе законности, признании права собственности на землю», отмечалось, что «всякие земельные захваты должны быть прекращены». При этом констатировалась «во многих уездах крайняя запутанность земельных отношений», при которой «нередко создаются сложные конфликты между общественниками и категорией безземельных лиц».

В «национальном вопросе» Колесников заявил, что «справедливые нужды и желания корейского населения будут разрешены… в положительном смысле». «Страхование рабочих», принятие «общекраевого закона о 8-часовом рабочем дне», «всесторонняя охрана труда» – основные позиции «рабочей политики» Правительства.

Поскольку одним из положений программы Приамурского Правительства было соблюдение «законности и правопорядка», Колесников много внимания уделил вопросам организации судебной системы, отмечая ее восстановленные и вновь учрежденные звенья: принципы несменяемости судей, суд присяжных (указ № 8 от 8 июня 1921 г.), административный суд, контролирующий деятельность высших правительственных структур (указ № 17 от 24 июня), Владивостокская судебная палата, мировые суды (указ № 20 от 29 июня). Предполагалось принять законопроект о «введении в крае выборного местного суда» и закон «о передаче уголовной милиции в ведение прокурорского надзора». Докладчик не обошел стороной «острые вопросы», отметив, в частности, утвержденный Правительством «закон о введении смертной казни за наиболее тяжкие уголовные преступления», принятый «в целях борьбы с разбойниками и грабителями».

На патетической ноте, весьма характерной для многих делегатов Собрания, завершилось выступление представителя Правительства: «Я… могу работать и буду работать только при полном доверии со стороны Временного Правительства и Народного Собрания. Если Народному Собранию угодно будет выразить мне после настоящей декларации свое высокое доверие, я почту своим священным долгом продолжать ту работу, которую я принял на себя и немедленно приступаю к формированию Совета Управляющих по поручению Приамурского Правительства. Если же Народному Собранию угодно будет выразить мне недоверие, то немедленно после такого постановления я вручу Правительству свое заявление об отставке, и Правительство примет меры к приглашению нового премьера, который со своей стороны примет все меры к формированию нового кабинета. Этот способ формирования кабинета общепринят во всех конституционных странах»[1099].

Подобные либеральные заявления власти способствовали росту ее авторитета, хотя на последующих заседаниях Собрания все более и более проявлялось различие в политических позициях ведущих участников. Эсеры, верные принципу «взрывать Собрание», периодически вносили запросы о тех или иных нарушениях гражданских прав и свобод, дискриминации рабочих, коррупции высших органов власти. Но большинство Собрания составляли национал-демократы, выразители воли Несоциалистического съезда.

На заседании 9 августа были озвучены две примечательные декларации: Фракции Несоциалистического Съезда и Крестьянской Трудовой партии. В первой из них четко обозначались основные тезисы по внутренней и внешней политике. В плане определения статуса приамурской государственности весьма примечательно замечание, подчеркивающее будущий всероссийский статус существующей власти: «Ставя конечной целью нашей восстановление Великой, Единой и Национальной России с единой для всей России Национальной Властью, мы здесь, на Дальнем Востоке, не будем стремиться к созданию независимого подлинного государства (со всеми присущими ему признаками), а в Народном Собрании будем стремиться вести деловую работу и борьбу с великими разрушителями России – политическими партиями и группировками, отказавшимися от вековых идеалов русского народа и предавшими нашу страну потоку и разграблению».

«Деловая работа», а не «фракционная активность» должна была бы стать критерием эффективности работы Собрания. При этом определялось, что «основная задача, которую ставит себе наша фракция в Народном Собрании, – это выработка избирательного закона для созыва Учредительного Съезда, который будет призван установить постоянную власть в крае и выработать основные законы, определяющие наш государственный и общественный строй. Точка зрения нашей фракции на создание постоянной власти остается без изменения, – мы признаем верховенство народной воли, мы будем стремиться к ограждению суверенных прав народа».

В аграрно-крестьянской политике отмечалось, что «всякие разговоры о земельном вопросе на Дальнем Востоке бессмысленны, здесь его нет и никогда не было. Местный земельный фонд превышает во много раз все потребности населения и с избытком покроет их как теперь, так и в ближайшем будущем».

Во «внешнеполитической» деятельности выделялся характерный для Белого движения тезис о том, что «представители иностранных государств… должны… оказать поддержку национально-государственным силам России в интересах сохранения мирового равновесия. Без мира в России не может быть мира во всем мире. Большевизм постоянно будет держать в напряжении все государства, держать их под угрозой возможного взрыва. С каждым днем все более и более рельефно выясняется перед всем миром, что Россию нельзя выкинуть из мирового и хозяйственного культурного оборота, что национальная и свободная Россия нужна для жизни всего мира». «Наши отношения к Советской коммунистической республике и Дальневосточной Республике ясны и определенны: мы эти республики не признаем. Система этих республик, основанная на отрицании религии, нации и культурно-правового государства, для нас не может быть приемлема».

Актуально звучал и призыв к политическому объединению ради «победы над большевизмом»: «Пора понять, что делить некому и нечего, что мы все одинаково скользим над пропастью, что нас всех ждет одна судьба. Только совместными и дружными усилиями мы поднимемся от своей слабости и сможем оказать помощь России, имя которой для нас священно. Наше разъединение – есть наше поражение, в результате чего нас ждет всеобщий крах и потеря национальной самостоятельности»[1100].

Декларация «крестьянской фракции» (ее зачитал член Собрания полковник И. И. Попов) была менее определенной, но, тем не менее, содержала весьма характерные тезисы, определявшие настроения политически активной части дальневосточной сельской интеллигенции, провозглашавшей свою преемственность «от народничества» и принявшей лозунг «через Крестьянство к возрождению России». «Крестьянин-гражданин, строящий на основах народовластия и народоправства национальное государство…, – основа всей государственной жизни». «Главной задачей государственного строительства является восстановление «земского мира», мира в государстве, без которого и его внешняя мощь никогда не сможет быть восстановлена». Однозначно осуждалась «семеновщина» и все попытки расколоть приамурскую государственность. В аграрно-крестьянской политике представители фракции заявляли о поддержке права частной собственности на землю, но при этом считали вполне обоснованными требования создания независимого от власти местного самоуправления: «Всякий контроль должен быть поставлен строго на законную почву, введение же правительственной опеки над органами самоуправления никогда добрых результатов не давало, разрушая творческую работу достаточно испытанных и зарекомендовавших себя земских учреждений. Крестьянская трудовая партия будет поддерживать необходимость создания земских учреждений, свободных от каких бы то ни было политических влияний и занятых исключительно хозяйственной и культурной работой… Не в бюрократической опеке, а в развитии самодеятельности деревни – залог ее культурного процветания».

В «рабочем вопросе» провозглашалась важность «необходимых мер к организации труда и удовлетворению справедливых требований рабочих», «борьбы с безработицей». Примечательны оценки армии и флота: «Уже три года доблестные части борются за восстановление истинного народоправства на Руси, являясь истинной народной армией. Ни Ледяной поход, ни ледяные туманы Кана не потушили в сердцах ее чинов светлого огня истинной любви к Родине. Придя в Приморье, каппелевская армия, забыв все перенесенные лишения, как только это потребовалось, – встала на охрану правопорядка, не вмешиваясь в проявление народной воли и давая этим надежду и Народному Собранию довести дело укрепления и развития демократического строя до конца. Заботы о насущных нуждах армии, снабжение ее всем необходимым, предоставление ей возможности залечить свои раны – первейшая обязанность Народного Собрания и Правительства. Кроме того, нужно помнить, что Владивосток, эта база развивающейся государственности, является ныне единственным военным и главным торговым портом России и Сибири в Тихом океане. Русский Андреевский флаг в родных водах развевается только во Владивостоке, на судах Сибирской флотилии, остатке так безумно растраченной боевой мощи России. И не только ради престижа государства и нации, как символ хозяйских прав России на Дальнем Востоке, Андреевский флаг спущен быть не может».

Завершалась декларация призывом: «Трудовая Крестьянская партия считает своим долгом заявить, что, в какие бы тяжелые условия работы она поставлена ни была, как бы ни усложнялись внешние условия, она будет бороться за интересы крестьянства и трудового народа и в Народном Собрании видит залог умиротворения края». Крестьянская партия в конце ноября пополнила свой состав видными фигурами дальневосточной политики. В ее состав перешел князь Кропоткин и известный сибирский областник А. В. Сазонов[1101].

Явным свидетельством превосходства национал-демократов стало голосование на следующий день резолюции об отношении к верховной власти Приамурья: «Заслушав доклад Председателя Совета Управляющих Ведомствами, Народное Собрание отмечает, что Правительство желает совместной работы с Народным Собранием, будучи перед ним ответственным, и, таким образом, стоит на верном пути устроения края на демократических и национальных началах, и переходит к очередным делам». Именно данная формулировка была принята, несмотря на наличие трех альтернативных формулировок, в той или иной форме декларировавших неполное доверие Правительству. Хотя оговорка об «ответственности» Правительства перед Собранием свидетельствовала о многом[1102].

В сложившейся ситуации эсеровские делегаты сочли целесообразным фактически прекратить свое участие в работе Собрания. Ослабли и позиции «Демократического Союза». По точной характеристике Всеволода Иванова, наличие Демсоюза и эсеровской группы косвенно способствовало сплоченности правых делегатов, но ненадолго. «Июль и август месяцы – все время занято усиленной борьбой большинства против этих двух разрушительных сил. Несоциалистическая печать, совместно с несоциалистическим общественным мнением, дружно идут в поход против этих двух партий. Борьба кончается полной победой.

Уже в августе – сентябре месяцах начинается отъезд эсеров за границу. Уезжают Мансветов, Калюжный и другие на съезд в Прагу. Демократический Союз, благодаря своей близости к прежнему Антоновскому Правительству (ДВР. – В.Ц.), в котором участвовали такие видные представители Союза, как Кругликов, явился также дискредитированным. Разоблачения печати бесконтрольных расходов народных средств Кругликовым, Якушевым, Моравским и другими, участие их в выступлении Гайды («гайдовский путч» в ноябре 1919 г. – В.Ц.), все это постепенно свело на «нет» роль и значение Демократического Союза. Члены этого Союза могли выступать в Народном Собрании лишь только как внутренние критики существующего порядка, но никогда не в смысле организованной группы». Таким образом и произошло оформление «монолитного» правого сектора приамурского представительного органа[1103].

Но укрепление «правого большинства» отнюдь не гарантировало, как будет показано далее, единства «ветвей власти» и реального взаимного доверия Народного Собрания и Правительства. По мнению Вс. Иванова, Собрание, возглавляемое, по существу, представителями Несоциалистического съезда, вполне обоснованно претендовало на роль выразителя интересов немалой части приамурской общественности, поскольку за ним ощущалась прямая поддержка Съезда несоциалистических объединений. Правительство же, несмотря на свои обширные полномочия, не могло бы заявить о себе, как о выразителе «полноты взглядов» местного населения. И в условиях отсутствия реальной оппозиции, как это не раз бывало в политической истории, выражение недовольства работой Правительства стало переходить к парламентариям.

Проводя параллели с недавним прошлым, Вс. Иванов весьма точно охарактеризовал «соотношение политических сил» в Приморье: «Получается как бы двойственность власти, то положение, которое было в 1917 году в Петрограде при Временном Всероссийском Правительстве, когда наравне с ним, в качестве организации, объединившей народные массы, действовал Совет рабочих и солдатских депутатов».

В свою очередь, Правительство не могло ставить себя в полную зависимость от Собрания, а фактически – от Совета Съезда «несоциалистов». «Призванное по роду своей деятельности к реальной работе, связанное многочисленными обязательствами, в силу его положения, известными только ему и неизвестными Совету Съезда и общественным организациям, Правительство, конечно, невольно отходит от Совета, как от организации, имеющей общественный, а не технически-административно-политический характер. Например, в вопросе международной политики Правительство является связанным в своей деятельности чисто конкретными, чисто реальными условиями, которые не могли быть известными руководителям Совета. Однако Совет Съезда требует себе все более и более прав. Начинается борьба за исполнительную власть»[1104].

Несмотря на намечавшуюся «двойственность власти», Собрание и Совет Съезда несоциалистических организаций одержали в сентябре очевидную «победу», не только добившись вытеснения оппозиции из парламента, но и получив В. Ф. Иванова – «ставленника Совета» – в должности приамурского премьера. Когда стало очевидно, что все оппозиционные попытки «отбиты», и «кредо парламента» окончательно стало правым, весьма характерными для данного большинства стали заявления, озвученные Ивановым в его программной речи. По воспоминаниям генерала Болдырева, в условиях активной оппозиции, еще в июле – августе, «Иванов был незаменим». «Как юрист и адвокат (бывший присяжный поверенный Казанской судебной палаты. – В.Ц.) он, конечно, разбирался в тонкостях запросов и, если не всегда был доказателен, то… постоянно был готов к ответу… Темпераментный и довольно несдержанный премьер в определении задач власти шел значительно дальше весьма хитрого и сдержанного председателя Правительства. Он открыто высказал то, на что Меркулов только намекал, особенно в отношении Японии и Советской России».

В своей программной речи Иванов так охарактеризовал переворот 26 мая: «Майские события – это не продукт искусственного создания, а историческая неизбежность, естественное движение масс под влиянием крайней необходимости, движение против медленного умирания, за жизнь и существование… Наша основная задача – это скорейшее и, по возможности, безболезненное прекращение гражданской войны, поддержание социального равновесия и сохранение гражданского мира. Для национального возрождения есть два пути: оздоровление масс и разумная внутренняя политика». Иванов уверял, что «население тоскует по порядку, твердой и сильной власти и мирной жизни». «Наша система, – отмечал премьер, – это система демократического правового государства. Наши принципы: закон, свобода и порядок. Воплотить эти великие девизы в жизнь силами одной исполнительной власти невозможно. Для этого необходима поддержка общества в лице его представителей. Главная и основная задача наша – это созыв Учредительного съезда, который призван установить постоянную власть и выработать конституцию края».

Говоря о хлебе, он подчеркнул, что хлеб «одинаково необходим для всех – и бедного, и богатого, для левого и правого». Касаясь внешней политики, Иванов полагал, что большевизм «открыл блестящие возможности для европейской дипломатии проводить политику свободных рук, построенную на ослаблении и расчленении России». Он заверял, что со стороны других держав «не будет проявлено альтруистических чувств, а будет лишь «национальный эгоизм» – неумирающий принцип международной политики всех народов».

«Наше отношение к Советской России и ДВР, – а никакого различия между той и другой мы не устанавливаем, – можно характеризовать так: мы эти образования не признаем… и будем вести с ними непримиримую борьбу». В отношении Японии он полагал, что «простой национальный расчет подсказывает японскому правительству сохранить Приморье, как национальный буфер между Советской Россией и Японией, вполне лояльный и дружелюбный к последней»[1105].

Заметным этапом в истории приморской государственности стало возобновление боевых действий, связанное с т. н. Хабаровским походом. Как известно, для российского Белого движения «борьба с большевизмом» являлась принципиально важным положением, базовой программной позицией. Для белого Приморья в 1921 г. этот тезис также имел свое значение, хотя подобное противостояние из области сугубо военной переносилось в сферу политическую, как противостояние «демократической» и «антидемократической» систем. Но и возобновление военных действий отнюдь не исключалось, а предполагалось лишь в случае более выгодной для Приморья военной, внешнеполитической и, особенно, экономической ситуации. О создании стабильного «тыла», как первичного условия для проведения боевых операций, говорилось, в частности, в воззвании Комитета Спасения Русского Дальнего Востока к солдатам и офицерам Дальневосточной армии в июле 1921 г. (см. приложение № 15.): «Временное же Приамурское Правительство тоже будет вести борьбу с большевиками, но постепенно, шаг за шагом закрепляя за собой занятую территорию, без всяких реквизиций и грабежей, ибо Правительство мыслит наступление только тогда, когда укрепит свое финансовое положение на занятой уже территории. Кто быстро летит вперед, не считаясь с финансовым положением, тот так же быстро вылетает обратно, не выдерживая Народного гнева, вызванного беззаконием и местью»[1106].

Такая же «финансовая» мотивация невозможности возобновления вооруженной борьбы постоянно подчеркивалась на страницах дальневосточной белой прессы, особенно летом – осенью 1921 г. Предполагая возможность «военных действий с Читой» (то есть с ДВР), в передовице «Дальневосточной жизни» резонно отмечалось, что, «хотя Чита влачит довольно жалкое существование, но за ее спиной стоит Москва, которая всегда может в особо трудную минуту выручить «дружественный ей» буфер. Примеры этого уже были. У нас же нет таких «друзей». Мы должны полагаться только на собственные силы. Поэтому… мы не должны быть «гордыми» и, сохраняя свое демократическое лицо, постараться наладить необходимый товарообмен с Западом. И уж, конечно, ни в коем случае не бряцать оружием. Это развлечение может позволить себе только сильная и богатая страна, и то часто бывает наказана за свой излишний воинственный пыл. Мирное изживание большевизма, мирное строительство жизни – вот к чему призывало Приамурское правительство, в противоположность «активистам-семеновцам». Мы всецело поддерживаем эту точку зрения Правительства.

Всякие воинственные размашки мы считаем безрассудной и преступной авантюрой»[1107].

Однако уже с октября – ноября 1921 г. риторика приамурской военно-политической сферы начинает меняться. Все чаще говорится о неизбежности военных действий с ДВР. Несмотря на то, что наиболее важной задачей объявлялась борьба с партизанами и китайскими бандами хунхузов, постоянно совершавшими нападения на приморские села и казачьи станицы, не исключалось и скорое возобновление боевых операций на гораздо более широком фронте. Так, например, в статье «Хунхузы в Приморье», опубликованной в официозе «Русская армия», ясно говорилось: «На борьбу с хунхузами нужно смотреть шире, борьба с хунхузами является начальной стадией борьбы с властью, по заданиям которой хунхузы действуют… нужно смотреть как на борьбу с авангардом тех хунхузов, которые истязают в настоящее время всю Россию и ведут ее на разорение и голодную смерть».

А 4 ноября в приказе № 138 по 2-му стрелковому корпусу (написан по случаю полковых праздников, составлявших корпус подразделений) генерал-майор Смолин категорично, жестко отмечал, что хотя уже три года ведется борьба против «большевистской тирании в России», но эта борьба «должна длиться до тех пор, пока Россия не будет окончательно освобождена от сатанинского наваждения, именуемого коммунизмом, пока не будет освобождена от советской власти, которая обратила нашу Великую, гигантскую страну в пустыню, дотла ее разорила, исковеркала, растлила…, довела Русский Народ до такого состояния, когда всю свою энергию и все свои помыслы сводит он к заботе хоть чем-нибудь напитаться». Генерал Смолин считал, что на советской территории растет антибольшевистское сопротивление, поддержать которое необходимо: «Ненависть к большевизму широких масс населения достигла высшей степени напряжения, ибо население увидело и почувствовало, что власть большевиков покоится на гробах миллионов людей, ими загубленных, и что не может быть твердо то правительство, трон которого плавает в море крови и слез… Большевизм падет. Когда – это зависит от нас. Чем более мужественны будем мы, чем скорее устраним наши мелкие междоусобицы, чем теснее сомкнем наши ряды и сплотимся в единодушную мощную семью, тем скорее пробьет час освобождения. Малодушным нет места среди нас. Пусть они уходят. А мы без сомнений и колебаний будем продолжать борьбу»[1108].

Достаточно определенно высказались в отношении возобновления вооруженной борьбы представители казачества. На открывшемся 23 октября во Владивостоке Съезде казачества Урала, Сибири и Дальнего Востока была принята резолюция (4 ноября 1921 г.), в которой не только подчеркивалась необходимость сохранения традиционного казачьего уклада и органов самоуправления, но и однозначно говорилось о серьезной опасности со стороны красных партизан и требовалось незамедлительно решить вопрос со снабжением казачьих частей оружием, поскольку «безоружная армия не может воевать с большевиками»[1109].

В приказах правительства по военно-морскому ведомству (№ 210 от 23 октября и № 60 от 20 ноября 1921 г.) отмечалось: «Непрекращающиеся до последнего времени набеги разбойничьих шаек на мирное население, нападения на железные дороги, постоянные взрывы железнодорожных мостов и обстрелы пассажирских поездов, сопряженные с человеческими жертвами, вынудили Правительство к принятию действенных мер для прекращения преступных выступлений большевиков. Во исполнение означенного, Управляющим Военно-Морским Ведомством приняты надлежащие меры для прекращения преступных выступлений большевиков».

Статус военных властей укреплялся, их полномочия расширялись. 12 октября указом Приамурского правительства (№ 47) командующий войсками Правительства генерал Вержбицкий был назначен Управляющим военно-морским ведомством «с правами Военного министра времен Императорской России». Тем самым его распоряжения по армии касались как оперативно-тактических действий, так и всех вопросов, связанных с комплектованием и снабжением воинских частей. Он напрямую подчинялся правительству. Усиливались и принципы единоначалия, подавлялись остатки «семеновского сепаратизма». Так, за отказ подчиняться распоряжениям правительства были отстранены от командования и отданы под суд командующий Гродековской группой казачьих частей генерал-лейтенант Ф. Л. Глебов и начальник Забайкальской казачьей дивизии генерал-майор Федосеев. С. Д. Меркулов обращался к японскому командованию с просьбой о выдаче оружия[1110].

Таким образом, финансовые, экономические критерии готовности или неготовности к возобновлению войны с советской властью к концу 1921 г. перестали играть определяющую роль. Собственно говоря, экономические моменты все же имели значение в предполагаемом наступлении на ДВР. Нужно было расширить территорию, получить новые ресурсы, необходимые для улучшения кризисного состояния приморского хозяйства и финансов. Повторялась ситуация, схожая с белым Крымом («крымской бутылкой») 1920 года, когда части ВСЮР – Русской армии генерала Врангеля – не могли оставаться длительное время на полуострове и неизбежно должны были начать наступление в Северной Таврии для пополнения продовольственных ресурсов. Возобновлялись военные действия и в Приморье.

В воспоминаниях бывшего активного участника «омского переворота» 18 ноября 1918 г., начальника разведки 2-го Степного Сибирского корпуса капитана И. А. Бафталовского содержатся примечательные описания «подготовительных» действий Приамурского правительства и подчиненной ему армии. По его мнению, военное командование чересчур большое внимание уделяло не боевой подготовке, а хозяйственному снабжению частей, хотя вряд ли в условиях острого недостатка необходимых для армии финансов и материальных средств могло быть иначе. Вооружение, по его воспоминаниям, даже «выкрадывали» с воинских складов, контролируемых японцами (при этом японское командование «делало вид», что не замечает подобных действий). Официально японцы производили отпуск патронов и оружия, исходя из штатов «резерва милиции», – этот статус формально имела часть армейских подразделений. «Но жизнь не стоит на месте… Приморская Армия, преодолевая все препоны и препятствия, воздвигаемые на ее тернистом пути, к октябрю месяцу 1921 года представляла из себя уже ту вооруженную силу, которая была в состоянии выполнять сложные задания, выдвигаемые жизнью и складывающейся политической обстановкой»[1111].

Политико-правовые моменты также имели большое значение для Белого движения в Приморье. Начало военных действий требовало определения нового статуса воинских подразделений. И здесь Правительство пошло по пути оправдания военных действий необходимостью объединения с повстанческим движением в ДВР и, в перспективе, в Советской России. В основу был положен тезис о «широком антибольшевистском повстанчестве», весьма активно, как уже отмечалось ранее, использовавшийся лидерами Белого движения в политических программах периода 1921–1922 гг.

Подобную «схему действий» довольно точно описывал в своих воспоминаниях участник боевых действий в Приморье поручик Б. Филимонов: «Белые власти решили все дело осветить так: приморское сельское население, недовольное режимом ДВР, стихийно поднимается против коммунистов. Появляются отряды «белоповстанцев», состоящие из местных крестьян. Движение разрастается. Белоповстанческие отряды через своих посланцев обращаются к белому Владивостокскому Правительству с просьбой о поддержке. Части Приамурского Правительства рвутся в бой с красными. Белое правительство посылает на помощь белоповстанцам свои части, начальники которых принимают на себя руководящую роль».

Для подобных решений у Правительства, казалось бы, были основания. По оценке Филимонова, «незадолго до выступления в поход белых частей во Владивостоке состоялось совещание членов Правительства и высших чинов Армии. На этом совещании генерал Шильников (генерал-майор И. Ф. Шильников, заместитель Семенова по военной части в Забайкалье. – В.Ц.) докладывал о положении в Забайкалье. Картина рисовалась так, что население, ненавидя красную власть, готово восстать в любое время, остановка только за одним – оружием… Успехом наступления белые верхи видимо также надеялись привлечь в ряды войск массу бывших чинов армий Адмирала Колчака, осевших после Сибирского похода и оставления Забайкалья в полосе отчуждения КВЖД. Выкидываясь вперед, белые вместе с тем освобождались и от тяжелой опеки японского штаба. Из того, что карты частям были выданы до Благовещенска, можно заключить, что вскоре после начала военных действий белое командование было склонно считать появление белых частей в этом районе возможным…».

Примечательно, что в данном случае использовался редко встречавшийся в период 1917–1922 гг. термин – «белые». В этом состояло принципиальное отличие от тех антибольшевистских воинских частей, которые именовались либо «русскими», «российскими» (Русская армия у Колчака и в белом Крыму), либо именовались с учетом определенной территориальной специфики (Вооруженные силы Юга России, Дальневосточная армия). Не был использован и устоявшийся, хотя и неформальный термин – «Приморская армия». В то же время, издававшаяся еще с 1919 г. газета «Русская армия» сохранила и свое наименование и подзаголовок «Орган Дальневосточной армии».

Здесь стоит заметить, что данными «белыми» наименованиями, во-первых, отмечался некий «иррегулярный» характер воинских частей, отправлявшихся в наступление. В прессе писалось не о боевых действиях того или иного полка или корпуса, а о «белоповстанческих отрядах». Во-вторых, следовало надеяться на существенные пополнения рядов «белоповстанцев» за счет местного населения. Представления о «народном характере» армии, «национальной» политической власти в Приморье всячески поддерживались.

Осенью 1921 г. почти в каждом номере официоза «Русская армия» стала активно пропагандироваться картина роста антибольшевистского повстанчества и необходимости его поддержки из Приморья. Например, в публицистической статье «Народ просыпается» говорилось: «Достаточно было населению почувствовать, что оно может опереться на противобольшевистскую власть – как живым потоком, почти с голыми руками, оно бросилось на коммунистов, и волна противокоммунистического народного потока разлилась почти повсеместно. Эта народная волна сметает все на свеем пути и расчищает край для будущего русского национального строительства… Мы с уверенностью можем сказать, что в советских комиссарских кругах паника увеличивается…»

Читателям преподносились сведения о засухе и страшном голоде в России как о факторе, усиливающем недовольство населения советской властью. «В настоящее время, – отмечала та же газета, – когда борьба достигла высшего своего напряжения, когда в числе многих фактов, подтачивающих устойчивость советской власти, появился и голод, вызванный коммунистическими опытами, – советская власть зашаталась и мечется в поисках своего спасения – унынию среди национальных русских сил не должно быть места…».

Вообще Белое Приморье нельзя упрекнуть в пренебрежении к бедам русского народа. Во Владивостоке работал Приморский комитет, включавший в свой состав членов местной Торгово-промышленной палаты, Биржевого комитета, учителей, студентов и гимназистов. В помощь голодающим был организован через журнал «Голод» сбор средств, отправлявшихся в Харбин на счет местного отделения кооперативного Центросоюза (имел полномочия от Совнаркома РСФСР на сбор средств в Зарубежье).

Можно было бы предполагать проявление заинтересованности власти в достижении существенной общественной поддержки начинавшимся операциям. Однако Временное Приамурское Правительство не стремилось афишировать свою военную политику. «Переходя к активным действиям…, Правительство каких-либо особых обращений, прокламаций к населению и армии не выпустило… Первое воззвание – «Борьба с сатанизмом» – С. Д. Меркулов подписал только 9 декабря, т. е. через месяц после начала активных действий»[1112].

Стремление к максимально возможной «независимости» от представительных структур – типичное явление в истории Белого движения вообще и Приморья, в частности. Вряд ли одной лишь «конспирацией» руководствовалось Приамурское правительство, начиная военные действия без какого-либо согласования и даже уведомления Народного Собрания. Правительство демонстрировало тем самым готовность действовать, невзирая на вполне вероятные демонстрации осуждения, жесткой критики со стороны «антивоенной» части Собрания. Тем не менее с политической оппозицией приходилось считаться.

Филимонов отмечал также и еще несколько аспектов, связанных с использованием термина «белоповстанцы»: «Новое наименование вполне утвердилось лишь к моменту решительных действий. В принятии этого нового наименования можно и должно видеть, помимо желания Белых Властей произвести впечатление за границей (в частности, имелась в виду Вашингтонская конференция), в полосе отчуждения КВЖД (на бывших военных) и в красном стане (красная армия и население), также желание Белых руководителей изменить способ действия, отмежеваться от прошлого. Приходилось изменять, или, точнее, подновлять знамя белой борьбы, которое, после атамана Калмыкова и умелой агитации красных, в глазах населения стало из белого почти черным»[1113].

Начавшиеся боевые действия носили характер последовательных операций, направленных на расширение территории, находившейся под властью Приамурского правительства. Борьба с партизанами и подпольщиками была объявлена первичной задачей, решение которой признавалось необходимым, особенно после того, как контрразведкой были раскрыты и ликвидированы подпольные группы большевиков и эсеров, готовившие восстание во Владивостоке к 4-й годовщине революции (начало ноября). В приказе войскам (№ 0609/оп от 10 ноября 1921 г.) заявлялось: «Временное Приамурское правительство, взяв на себя власть в крае, отказалось от возобновления гражданской войны и в течение почти шести месяцев неуклонно проводило свое решение в жизнь. За весь этот период большевики не прекращали натиска на национальную власть, вынуждая последнюю к мерам самообороны. Прочно заняв ряд опорных пунктов, большевики наводняют весь край, под видом партизан, регулярными частями красной армии, руководимой из Читы… Регулярные красные части (войска ДВР) и партизанские отряды продолжают группироваться в районе озера Ханка, Спасском, Анучинском, Сучанском и Ольгинском районах, откуда производят постоянные налеты на железную дорогу и на передовые части Правительственных войск, стремясь внести разрушение и дезорганизацию во все стороны жизни Области… Ввиду того, что принимаемые до сего времени меры по необходимости имели строго оборонительный характер и не могли пресечь развития бандитизма в стране, Правительство постановило в корне уничтожить опорные пункты большевиков и прочно занять район Анучино, Сучан и Ольга»[1114].

Наступление развивалось быстро и успешно. После ликвидации нескольких опорных баз партизан в районе Сучанских угольных копей и с. Анучино, десанта с кораблей Сибирской флотилии в бухте Ольга «белоповстанцы» начали активное продвижение к ст. Уссури, бывшей за пределами тридцативерстной японской охранной зоны и продолжали его уже без какой-либо поддержки со стороны японского командования. 8 декабря был взят Иман, а после стремительных переходов (до 70 верст в сутки) войска вышли в Приамурье. Кульминацией развернувшихся боевых действий стало занятие 22 декабря «белоповстанческими отрядами» Хабаровска. Это был крупный успех, существенно укрепивший положение Приамурского правительства. Уссурийское казачество вернуло свою столицу. Заметно выросла и территория, контролируемая «Русско-Национальной властью» (как отмечалось в приказе войскам).

При формировании театра военных действий «белоповстанцами», на занятых ими территориях вводилось военное положение. Указом № 59 от 23 декабря 1921 г. линия Уссурийской железной дороги «с пятиверстной полосой по обе стороны от границ полосы отчуждения, включая г. Иман и прочие населенные пункты и городские поселения, объявлялись на военном положении впредь до отмены». Действие Указа распространялось также на занятый накануне Хабаровск.

Обоснование введению военного положения в Хабаровском крае приводилось в Указе после описания причин, побудивших владивостокское правительство совершить «Хабаровский поход». Ссылка здесь делалась на «волю населения», а отнюдь не на стратегические расчеты белого командования: «Доведенное до отчаяния игом советской власти население некоторых районов Приморья, будучи не в состоянии переносить далее режим насилий, произвола и реквизиций, с оружием в руках восстало против угнетателей и свергло ненавистную власть. Остатки всякого рода банд и наемных насильников, состоящих из людей, отвыкших от мирного труда, бродя по области, в порыве бессильной злобы совершают бесцельные и бессмысленные нападения на линию железной дороги, взрывают мосты, железнодорожные сооружения и проч., нарушая тем самым налаживающуюся мирную жизнь и государственное строительство и причиняя своими преступными действиями громадный вред как государству, так и самому населению».

Юридическое обоснование военного положения представлялось в рамках действия «колчаковского законодательства». Обязанности по осуществлению данного режима возлагались на командира 3-го стрелкового корпуса генерал-майора В. М. Молчанова, а «законодательной базой» для этого служило Постановление Совета министров Российского правительства от 11 февраля 1919 г. «Об учреждении Правил о военном положении на линии железных дорог и в местностях к ним прилегающих», использовавшееся при введении военного положения на линии Транссиба. Еще раньше приказом Правительства от 31 октября 1921 г. (№ 212) Особоуполномоченным Правительства по Спасскому и Хабаровскому районам (с 29 июля 1921 г.) был назначен В. А. Пинаев[1115].

Успех решено было закрепить, и колонны «Белоповстанческой армии» продолжили наступление на Благовещенск вдоль линии Амурской железной дороги. 24 декабря был занят стратегически важный пункт – станция Волочаевка. На господствующих над окружающей местностью высотах были построены укрепленные рубежи. И если первоначально Приамурское правительство стремилось обосновать отсутствие «агрессивных» намерений в отношении к ДВР, всячески подчеркивая «оборонительный» характер проводимой операции, то с начала 1922 года в политическом курсе Правительства полностью завершился возврат к традиционным программным установкам российского Белого дела: вооруженная «борьба с большевизмом», общероссийский характер движения, общие с периодом 1918–1920 гг. положения в социально-экономической и социально-политической сферах.

В передовице новогоднего выпуска газеты «Экономический еженедельник» отмечалось: «В течение каких-нибудь двух недель – месяца правительство расширило границы своей территории и укрепило свой авторитет перед соседями как юридическое лицо. Самое трудное сделано. Поступательному движению жизни дан толчок, и теперь оно собственной волей покатится вперед, расширяя сферу влияния русской национальной власти… Теперь, когда приморская государственность… имеет обширную территорию, изобилующую природными богатствами, необходимо подумать о планомерной, строго продуманной экономической программе… Помощи ждать неоткуда, нужно приступать к устроению экономической жизни самостоятельно»[1116].

В условиях возобновления военных действий не менее важным, чем боеспособность армии становилось достижение выгодного для белого Приморья «международного признания». Здесь Правительство намеревалось добиться (как и белый Крым в 1920 г.) статуса суверенного государственного образования, признанного (в противоположность ДВР и РСФСР) «ведущими державами». Это было одной из главных целей делегации, составленной для «защиты законных русских интересов» на созываемой 14 ноября 1921 г. Вашингтонской конференции. В ее состав (по Указу № 52 от 16 ноября 1921 г.) вошли Н. Д. Меркулов (председатель), генерал-лейтенант Д. Л. Хорват, управляющий ведомством иностранных дел В. С. Колесников и особоуполномоченный Правительства в САСШ, атаман Енисейского казачьего войска И. К. Окулич[1117].

В действительности ни Меркулов, ни Хорват в САСШ не приехали и все дипломатические переговоры вел Окулич, получивший свои полномочия от имени «Президента Приамурского Правительства С. Д. Меркулова», и глава ведомства иностранных дел Колесников. Частным порядком в Вашингтон приехали из Парижа П. Н. Милюков и Н. Д. Авксентьев. Прибыл также бывший министр торговли и промышленности Российского правительства Колчака П. П. Гудков (в статусе делегата от Торгово-Промышленной Палаты Владивостока) и Г. Алексин, в качестве ревизора по рыболовству от Владивостокского Рыбного Правления[1118].

Еще в сентябре были предприняты попытки установить контакты с российскими представительствами, прежде всего с российским посольством в Вашингтоне, во главе с Б. А. Бахметевым и финансовым агентом С. А. Угетом. Окулич стремился доказать важность выделения части средств, находившихся в их распоряжении (подробнее об этом в книге 3-й монографии) для финансирования Приамурского правительства и, по возможности, переброски подразделений Русской армии из Галлиполи на Дальний Восток. Но Бахметев отказался вести данные переговоры, заявив свое резко отрицательное отношение к «меркуловщине». Тогда Окулич начал переписку с парижским посольством, надеясь на поддержку В. А. Маклакова и, через него, всего Совещания послов. Маклаков, однако, будучи ближайшим сотрудником Бахметева, вполне соглашался со своим коллегой в отношении посольских фондов, отмечая при этом: «Мы знаем Бахметева и верим ему, знаем, что он стоит на страже русских государственных интересов и русского государственного достояния».

Однако Окулич не соглашался с таким мнением, полагая необходимым поставить финансовые полномочия Бахметева под контроль Совещания послов и подчеркивая, что в отличие от посла, имеющего полномочия от несуществующего уже Временного правительства Керенского, приамурская государственность представляет собой «часть России, где теперь не действуют приказы Ленина и Дзержинского». В своих обращениях к другим российским дипломатическим и финансовым агентам он неизменно подчеркивал важность передачи в Приморье денежных средств, оставшихся в их распоряжении от различных белых правительств, в силу преемственного всероссийского характера дальневосточной белой государственности. Поскольку на территории края действовали структуры власти, образовательные учреждения, пограничные службы – следовательно, их финансирование должно было осуществляться из средств, имевших общегосударственное, российское происхождение. «Ныне Русская Национальная власть, – писал он, – опирающаяся на Народное Собрание, на Народную армию покойного генерала Каппеля, Уссурийское Казачье Войско и части других сибирских казачьих войск существует лишь на Дальнем Востоке Сибири. Только на территории Приамурского Правительства развевается Национальный флаг, функционируют суды по Уставам Императора Александра II, только во Владивостоке существует Русский Университет, не подчиненный безграмотным красным комиссарам. В данный критический момент для нашей Родины этот оазис имеет серьезнейшее значение, и на нас лежит гражданский долг всемерно поддержать Правительство, войска и учреждения Уссурийского края…

После свергнутой большевистской власти в конце мая с. г. Государственный Банк и казначейства в Приморье оказались без средств, грузы таможни, железнодорожные и склады расхищенными. Край, переполненный беженцами с Волги, Урала, Сибири, разоренный коммунистами, находится в чрезвычайно тяжелых экономических условиях. Нужно содержать правительственные и земские учреждения, содержать войска, привести в порядок железную дорогу, порт Владивосток, телеграф, восстановить службу маяков и лоций, организовать продовольствие Камчатки, Медного острова и т. д., поддержать антибольшевистское движение в Амурской и Забайкальской областях, в остальной Сибири и т. д., и т. д…

На территории Приамурья, освободившегося от большевиков, функционируют учреждения, которые не могут быть отнесены к учреждениям местного характера, и, следовательно, имеют право на денежные ресурсы общероссийского характера (Судебная палата, телеграф, охрана морской береговой линии, Университет и пр.)»[1119].

Но все просьбы о поддержке Приамурского Правительства встречали отказ. Помимо Совещания послов отказался поддержать Приморье Земский Союз, заявив о «неполитическом характере» своей деятельности. Ни у Милюкова, ни, тем более, у Авксентьева, «правый состав» Правительства и Собрания не вызывал симпатий. Таким образом, опора на российские эмигрантские структуры для белого Приморья не стала достаточно надежной.

Несмотря на отмеченные выше неоднократные заявления о поддержке Приамурского Правительства со стороны целого ряда русских общественно-политических организаций и отдельных политиков Зарубежья, добиться реальной финансовой или военной помощи от «соратников по борьбе» не удавалось. Возрастало значение внешнеполитических факторов, среди которых на первое место объективно выходила позиция Японии. Она еще раньше, в рамках работы Дайреновской конференции (август – октябрь 1921 г.) предъявила делегации ДВР, в качестве условия вывода своих войск с территории Дальнего Востока, 17 особых требований и три секретных пункта к ним. Их принятие могло бы привести к выводу японских войск с территории российского Дальнего Востока, однако целый ряд положений (уничтожение всех крепостных и морских укреплений по побережью, разоружение флота, свобода плавания по Амуру, аренда на 80 лет территории Северного Сахалина) признавались неприемлемыми как для ДВР, так и для белого Приморья.

Правда, при этом Временное Приамурское правительство специальным Меморандумом, подписанным Колесниковым, заявляло, что «читинское правительство, назначенное советской властью, неправомочно заключать какие-либо договоры экономического характера». «Временное Правительство протестует против каких-либо торговых отношений с правительством ДВР, как властью, расхищающей чужое имущество». В то же время, признавая статус белого Приморья, поддерживая фактически вооруженные формирования «белоповстанцев», Япония по существу стремилась обеспечить наиболее выгодные для себя экономические и политические условия в регионе, добиться своего особого статуса среди стран – победительниц в Первой мировой войне[1120].

Вашингтонская конференция, торжественно открывшаяся 12 ноября 1921 г., изначально не включала в свою программу пунктов, связанных с решением проблем Тихоокеанского региона через признание или непризнание ДВР или белого Приамурского края. Официально посвященная «ограничению вооружений», конференция должна была определить конкретные параметры военного присутствия ведущих мировых держав на Тихом океане. Приморской делегации принципиально важно было добиться официального статуса, согласия на сотрудничество с ней. Статус Вашингтона был многократно выше статуса Дайрена, поэтому владивостокские делегаты стремились максимально заявить о себе как о носителях государственных полномочий.

Одновременно с этим следовало дезавуировать полномочия делегации ДВР, также прибывшей в Вашингтон и добивавшейся принятия ее в качестве равноправного участника конференции. Еще в июле 1921 г. Колесников заявлял о «безнадежном», с точки зрения международного признания, положения ДВР и о бесспорных преимуществах приморской государственности, как соблюдающей нормы международного права в экономической и политической сферах. Обоснование же приморского «суверенитета» содержалось в специально подготовленном Колесниковым и Окуличем Меморандуме к конференции (см. приложение № 17.), переданном управляющим иностранными делами после его приезда в САСШ в конце декабря 1921 г.

В этом документе, в частности, говорилось: «Временное Приамурское Правительство в данное время является единственным национальным антибольшевистским Правительством, находящимся на русской территории…». Территория, контролируемая из Владивостока, включала обширные земли Приморской, Камчатской и Сахалинской областей. Приамурское Правительство считает себя временной организацией, которая существует для борьбы с большевиками и для того, чтобы помочь возрождению Демократической России. Программа этого Правительства основывается на следующих принципах: 1) Не будет вооруженной борьбы с большевиками. 2) Не будет гражданской войны. «Хабаровский поход» обосновывался только лишь как результат «восстания… местного населения», которое «по собственной инициативе» «взяло город», получив от Правительства «только экономическую помощь и моральную поддержку». «3) Не будет ни мобилизации и никаких других принудительных мер для набора армии. Армия генерала Каппеля – организация добровольная. 4) Не будет ни конфискаций, ни реквизиций. Правительство признает право частной собственности и установило для этого твердые гарантии…».

Провозглашалось и соблюдение международных обязательств России (типичное для всех белых правительств признание): «Договоры, которые были действительны во время Императорского и Временного Всероссийского Правительств, должна оставаться в полной силе… Все права России в Китае должны сохраняться ненарушимыми, в особенности же права по отношению к Китайской Восточной железной дороге». При этом твердо заявлялось: «Не будет ни соглашений, ни торговли с Читой, Советской Россией, или какими-либо другими советскими организациями».

Провозглашался принцип «целости и неделимости России; неприкосновенности суверенных прав России на Дальнем Востоке». Отдельно оговаривалось, что вооружение Белоповстанческой армии необходимо лишь «для защиты против большевиков и хунхузов». А «население районов, окаймляющих нашу территорию, должно сбросить большевистскую власть собственными усилиями»[1121].

Но подобные утвержденные делегацией принципы остались невостребованными. На конференции в Вашингтоне уполномоченные Приамурского правительства не получили прав участников, равных с остальными. Вообще руководство САСШ весьма настороженно отнеслось к самому факту прихода к власти «меркуловского кабинета». В начале июля 1921 г. американским представителям в Чите (Д. Абот и полковник В. Дэвис) были даны указания сообщить в Вашингтон о «скрытых силах недавнего переворота во Владивостоке, произведенного приверженцами Семенова и Каппелевцами». Не без оснований САСШ усматривали в положении Приамурского правительства значительное влияние со стороны властей Японии и местной японской администрации. Заявлялось о необходимости прекращения японской оккупации, используемой в качестве прикрытия для эксплуатации «горных богатств Сибири». В условиях роста американо-японского противостояния на Тихом океане и в дальневосточном регионе позиция Вашингтона по отношению к белому Владивостоку была достаточно предсказуемой[1122].

Тем не менее Окулич предпринял усилия по «наведению мостов». Пытаясь установить тесные контакты с Государственным департаментом САСШ, он 19 сентября на встрече с начальником «русского отдела» Р. Пулем получил в ответ лишь пространные заверения о «важности решения русского вопроса». Сохранившийся у Окулича конспект переговоров показывал готовность САСШ оказывать «моральную поддержку» белому Приморью, при том, что «признание Приамурского Правительства сейчас невозможно». «Пуль просит верить, – отмечалось в конспекте, – что Соединенные Штаты живейшим образом заинтересованы в уничтожении большевиков… Соединенные Штаты и теперь и на Конференции будут всячески стараться предохранить русские интересы на Дальнем Востоке. Положение, однако, осложняется нежелательностью раздражать Японию. Экономическая помощь, в виде ссуды, он считает, маловероятна. Не советует посылать представительство на конференцию, так как желательно ограничить число участников для облегчения работы конференции. Составляется обширный, детальный меморандум для мистера Ч. Юза (Секретарь Государственного департамента САСШ и Председатель Вашингтонской конференции. – В.Ц.) о русских интересах на Дальнем Востоке, и он уверяет, что всякие сведения о Приамурском Правительстве, о русских интересах, о рыбной конвенции с Японией получит самое внимательное рассмотрение…»[1123].

В то же время наметившиеся во время работы конференции японо-американские противоречия не могли не отразиться на отношении к «русскому вопросу». В начале января 1922 г. делегация ДВР, используя «межимпериалистические противоречия», представила документы о якобы имевшем место «тайном соглашении» Японии и Франции против САСШ, предусматривавшем создание в Приморье зоны под контролем японских военных властей, куда будут перевезены части Русской армии генерала Врангеля и где будут сформированы структуры, подконтрольные атаману Семенову. «Семеновский вопрос» вновь обострился. Японские и французские делегаты опровергли наличие официально утвержденных документов подобного рода (хотя неофициальные договоренности, очевидно, имелись), а представитель Японии адмирал барон Като заявил, что «Япония в 1918 г. оказывала вместе с другими союзными державами помощь Семенову против опасности, угрожающей Сибири со стороны немцев и большевиков. Но по достижении этой цели японское правительство решило совершенно прекратить всякую поддержку Семенову и соблюдать строгий нейтралитет по отношению к Сибири. С тех пор Япония не оказывала Семенову никакой помощи»[1124].

Но и Окулич, в свою очередь, представил 5 декабря в Государственный департамент сведения о «своеволии, грабежах и захватах, которые творят японские военные власти на Дальнем Востоке при полном, невольном попустительстве Приамурского Правительства, в особенности на русском Сахалине». Оформив данные сведения в виде доклада на имя Ч. Юза и разослав его американским сенаторам и российским послам, Окулич завершил свой текст следующими заявлениями: «Настоять перед Правительством Японии о выводе японских войск с русской территории. Возвратить Приамурскому Правительству захваченное русское оружие, различные военные и гражданские материалы, фонды, незаконно присвоенные японскими властями в Сибири».

Однако подобные «разоблачения» существенно осложнили не столько положение японской делегации, имевшей самостоятельный статус, сколько претендовавшей на выражение «общероссийских интересов» делегации Приамурского правительства. После соответствующего протеста Владивостоку со стороны Японии, Колесников, при поддержке Меркулова, вынужден был дезавуировать поступок Окулича, заявив о лишении его полномочий политического представителя. Это решение совпало с его собственными намерениями и, сложив с себя дипломатические поручения, он уехал из Вашингтона в Бостон, где проживала его семья. При этом статус Представителя казачьих войск Азиатской России в САСШ за ним сохранялся[1125].

В общем, несмотря на отказ в признании статуса как ДВР, так и белого Приморья, реальным результатом работы Вашингтонской конференции стало обострение обсуждения вопроса о полном выводе японских войск с российской территории. Но если для ДВР подобное решение было принципиально важным, то для белого Приморья лишение всякой военной поддержки со стороны Японии могло оказаться роковым.

Отсутствие внешнеполитических успехов и остановка наступления «белоповстанцев» не могла не отразиться на положении белого Приморья. Примечательно, что и военные действия против ДВР и свои дипломатические усилия Правительство не только не согласовывало с Народным Собранием, но даже и не информировало своевременно о них. Подобное отношение к «представительному органу» беспокоило многих членов «парламента». Назревали предпосылки будущего политического кризиса.

Вскоре к неудачам во внешней политике добавились неудачи на фронте. К началу февраля 1922 г. Хабаровский поход остановился, а затем войска ДВР перешли в контрнаступление. После успешных для них боев под Волочаевкой, 14 февраля «белоповстанцы» оставили Хабаровск, под угрозой охвата города красными и разрыва железнодорожного сообщения со Спасском. По воспоминаниям капитана Бафталовского, «генерал Молчанов, пользовавшийся диктаторскими полномочиями и самолично управлявший и командовавший всеми частями Армии Хабаровской группы, донося Командующему Армии генералу Вержбицкому только то, что считал нужным, принимает решение оставить Хабаровск и спешно отходить на юг, в район к северу от станции Бикин».

Вержбицкий предполагал удержаться на линии рек Бикин, Иман и Уссури, где следовало построить укрепленные рубежи, однако остановить отступление «белоповстанцев» не удалось и в середине марта их подразделения достигли станции Уссури, с которой начиналась операция, а 27 марта 1922 г. отошли к Владивостоку. «Хабаровский поход» завершился[1126].

Престиж Правительства в армии резко упал. Меркуловых обвиняли в «преступной авантюре». В то же время Правительство стало усиливать свою власть. В «Рождественские каникулы», 11 января 1922 г. были проведены перемены в составе Совета управляющих. Ушли со своих постов Иванов и Лихойдов. Последний, правда, заменил Андрушкевича («казавшегося слишком правым») в должности Председателя Народного Собрания. Собрание этот выбор вполне удовлетворил, однако занявший место премьера В. П. Разумов вызвал явное недовольство «парламентариев». По мнению Вс. Иванова, «вокруг вопроса об удалении из состава кабинета В. Ф. Иванова и К. Т. Лихойдова загорается первая распря между Советом и Правительством, переходящая в форму борьбы Народного Собрания за Парламентаризм». «Склонный вначале уступить и удалить из кабинета Лихойдова… В. Ф. Иванов, однако, оказывает сопротивление Правительству и уходит сам из состава кабинета. Правительство на его место выдвигает приглашенного им и Народным Собранием С. И. Ефремова (бывшего инженера-золотопромышленника с Амура. – В.Ц.)».

Была предпринята попытка возрождения отдела кадетской партии, во главе которого должен был стать бывший секретарь Петроградского партийного комитета Н. А. Митаревский. Для кадетов это было тем более важно, поскольку в Собрании фактически «звучал голос» только одного – наиболее активного представителя партии – Л. А. Кроля. В этих условиях «конфликт властей» становился неизбежным. По воспоминаниям Руднева, «март, апрель и май – шла непрекращающаяся борьба между Правительством и Народным Собранием, к главарям которого в конце концов примкнули каппелевцы, делавшие политику: генералы Пучков, Вержбицкий, Молчанов и др.». В его оценке, «до ноября (1921 г. – В.Ц.), приблизительно, Народное Собрание всецело поддерживало Правительство, и лишь к Рождеству отношения эти испортились, вследствие нежелания Членов Правительства, а в частности – братьев Меркуловых, не только подчиниться Совету Несоциалистического Съезда, который в лице его Председателя Н. А. Андрушкевича пытался это сделать, а даже и считаться с ним»[1127].

Весьма широко стал трактоваться в этой связи пункт 4 «Положения о Народном Собрании», предусматривавший «ответственность» кабинета министров. Говорилось уже не о «юридической ответственности», а об «ответственности политической». А это уже, по справедливому замечанию Вс. Иванова, был прямой путь к требованиям «ответственного министерства», столь памятного по драматическим временам, предшествовавшим февральским событиям 1917 года.

В конце декабря Собрание стало все более активно заявлять о своей «самостоятельности». Развернулись споры о значении парламентской поддержки в отношении «сражающейся армии». Собрание настаивало на важности создания военно-морской комиссии, оспаривая тем самым полномочия Правительства единолично контролировать вооруженные силы. Выражая «самостоятельную» позицию, Собрание в ответ на указ Правительства о роспуске на Рождественские каникулы (22 декабря 1921 г.) закончило работу сессии, но не стало прерывать деятельность парламентских комиссий и совета старейшин.

В январе 1922 г. в Собрании на основе большинства формируется новый проправительственный «Национально-Демократический Союз» (его возглавил С. П. Руднев), призванный «привлечь на свою сторону все общественно-политические и технически-промышленные силы Владивостока и Приморья вообще, и таким образом создать поддержку данному Правительству». Правительство же, не исключавшее компромиссов, «под председательством Ефремова образовало кабинет, который назывался парламентским». На должность министра юстиции назначается генерал-майор Старковский, на должность главы внутренних дел – И. Х. Вершинин[1128].

Но при этом Правительство все чаще и чаще заявляло о необходимости усиления элементов диктатуры, укрепления исполнительной власти. Делались уже прямые, официальные указания на преемственность от Белого движения, о поддержке армии и фронта. Широко отмечались траурные даты. 27 января 1922 г. очередной номер газеты «Русская армия» был посвящен «светлой памяти генерала-лейтенанта В. О. Каппеля». А 7 февраля 1922 г., «в день двухлетней годовщины смерти Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего адмирала А. В. Колчака», в кафедральном соборе Владивостока состоялась «торжественная панихида», на которой обязаны были присутствовать как военные, так и гражданские чины. Надо отметить, что это была первая официальная панихида по Колчаку, проведенная на территории России. «Русская армия» выпустила номер, полностью посвященный памяти адмирала. Примечательно, что в нем не только приводились редкие документальные свидетельства (например, о «вызове на дуэль генералом Каппелем чешского генерала Сырового», ответственного за задержку эшелонов Колчака в декабре 1919 г., о ночном смотре 11 августа 1919 г. Колчаком 4-й Уфимской имени генерала Корнилова дивизии), но и делалась попытка выяснить причины поражения Белого дела в Сибири, проводились параллели с современным состоянием белого Приморья.

В передовой статье отмечалось: «Пример погибшего Верховного Правителя показал всем, что недостаточно одного желания идти одиноко по пути честного выполнения своих провозглашенных принципов, но нужно заставить и других так же честно выполнять эти принципы. Ведя армию вперед, руководя налаживанием Русской государственности, А. В. Колчак, к сожалению, не сумел предотвратить тылового распада. Личные интересы, народившаяся новая партийность, подчас недобросовестность и преступления – все это, творящееся вне глаз Верховного Правителя, подготовило почву, подрыло землю под стопами Колчака… Погиб Верховный Правитель. Но великая душа его с нами. С нами его заветы, его вера в правоту нашего дела, и с нами его тень с указующим перстом, предостерегающим нас от сворачивания с широкого пути Национального возрождения на узкие тропы партийности и личных интересов».

А в статье бывшего начальника Николаевской военной Академии в Омске, генерал-лейтенанта А. И. Андогского – одного из деятельных участников «переворота 18 ноября 1918 г.», прямо говорилось: «Около Верховного Правителя не было народных представителей, через которых всегда поддерживалась бы живая связь Верховной власти с недрами народной массы». Виновны были те, кто встал «преградой между ним и народной массой», те, кто «уродливо истолковывал ему всякое проявление активности со стороны общественных и народных сил, стремившихся прийти на помощь государственному строительству, им возглавляемому». Следовательно: «родившуюся осенью 1918 г. Всероссийскую Верховную Власть, воплотившуюся в сильной и честной фигуре адмирала Колчака, необходимо было прочно связать с недрами народной массы и, нет сомнения, Власть эта была бы неодолима и принесла бы спасение и возрождение России».

Таким образом, роль «связи с народом», прежде всего – через деятельность представительного органа, считалась необходимым условием для прочности власти. В условиях наметившегося противостояния парламента и Правительства подобные представления нельзя было не учитывать[1129].

24 апреля 1922 г. Правительство издало приказ № 297, охарактеризовавший не только положение армии после Хабаровского похода, но и отметивший главные, с точки зрения верховной власти, пороки военной организации, заключавшиеся не только в «пороках тыла», но и в чрезмерной, неоправданной «бюрократизации» системы управления и снабжения. «Правительство, – отмечалось в нем, – с самого начала озабочивалось громоздкостью учреждений Военного Ведомства и неудовлетворительностью организации снабжения при малочисленном составе героической Армии и считало, что это является одной из главных причин недостаточного удовлетворения материальных нужд бойцов и их семей. События последних трех месяцев и обследование этого вопроса показало, что Правительство не ошиблось в своих предположениях».

В тот же день (приказ № 294) Правительство объявило о возможном введении в крае «мобилизации граждан», возвращении к обязательной военной повинности и об упорядочении выплаты денежного содержания: «Правительство полагает, что обстановка, по-видимому, вынудит даже объявить в недалеком будущем мобилизацию граждан и решило, что не остановится и перед этим шагом во имя спасения дела национального возрождения… Правительство установит твердую шкалу, хотя бы скромного денежного довольствия, но ежемесячно аккуратно выплачиваемого».

Компромисс с военными предполагал созыв 25 апреля Особого Совещания командного состава Армии, призванного «выяснить все материальные нужды» и предложить конкретные изменения в составе военных и гражданских ведомств, ответственных за снабжение. «Болевые точки» во взаимоотношениях фронта и тыла, казалось бы, должны были найти решение[1130].

Однако подобные заявления, явно рассчитанные на укрепление авторитета Правительства в военной среде (на Праздник Светлого Христова Воскресения, 9 апреля был издан «программный приказ» № 287, подчеркивавший статус армии как новой государственной силы в «возрождении России» – см. приложение № 18), все же не вполне достигали намеченных результатов. В приказе от 19 апреля генерал Вержбицкий, недвусмысленно называя белоповстанческие отряды «Добровольческой армией», не только подчеркивал их прямую преемственность от армии Колчака, но и стремился отметить «государственное» их значение для белого Приморья: «Понеся неисчислимые потери в боях, Армия пронесла через необъятные пространства Сибири…, в неприкосновенной чистоте свои идеи служения Родине и сейчас продолжает оставаться твердой и непреклонной на своем тяжелом посту, охраняя от натиска большевизма последний клочок родной земли, на котором еще теплится искра истинной Русской государственности и истинной свободы». Вержбицкий высказывал при этом уверенность в том, что добровольцы продолжат службу и после возвращения из Хабаровского похода, который, в его определении, назывался уже не операцией, направленной на соединение с повстанцами, а как «смелый и решительный налет на большевиков, громадная вылазка добровольцев из своей крепости – Приморья»[1131].

Правда, белоповстанческое «добровольчество» держалось и на весьма своеобразном отношении к власти и ее носителям. Типичной для истории Белого движения была ситуация, при которой недовольство теми или иными действиями властей могло привести к нарушениям воинской дисциплины, субординации, способствовало проведению некоей «самостоятельной политической линии» в военной среде.

Оппозиционные настроения росли как среди общественности (даже правой), все более и более недовольной «диктатурой братьев Меркуловых», так и среди армии, недовольной результатами Хабаровского похода и обвинявшей в неудачах «предательский тыл», «купеческие» настроения приамурских руководителей. По воспоминаниям офицера-белоповстанца А. Еленевского, можно было подумать, что для «купцов Меркуловых» поход был «только очередной торгово-политической операцией». «Для похода нужны были деньги. За все, взятое у населения, войска платили наличными в валюте (показательная особенность нового отношения армии к жителям прифронтовой полосы. – В.Ц.)…, правительство отпустило нужные средства, но… на что и как были израсходованы эти средства – неизвестно… Почин о выступлении против красных принадлежит Временному Приамурскому правительству…, почин предложено было сделать внезапно; о зимней кампании не думали и к ней не готовились, валенки и белые маскировочные халаты войска получили только в конце января 1922 г. …В организации царила импровизация…, в материальной части владычествовала нищета не только в обмундировании, обуви, довольствии, но и в боевом снабжении…»[1132].

Аналогичные настроения выделял и Бафталовский. «В армии росло недовольство против братьев Меркуловых и, особенно, против Николая, который… несколько раз ездил на фронт «для подбадривания частей», как он говорил сам…, шутя и играя выбрасывались щедрой рукой члена правительства сотни казенных рублей в стремлении завоевать себе симпатии и популярность среди Армии… Параллельно с этим братья Меркуловы вели усиленную работу против верхов Армии, добиваясь их низложения и полного отстранения от военной работы». «Меркуловы все более и более выявляли свои самодержавные наклонности, – отмечал генерал Болдырев, – почти самовольно распоряжались финансами, разматывая остатки тех товарных ценностей, которые еще уцелели от прежних властей»[1133].

Что же касается настроений «общественности», то в них все более преобладали монархические настроения. Даже в торгово-промышленной среде, не отличавшейся заметной политизированностью, стали высказываться преимущества возрождения монархии, хотя и не «самодержавной». Еще 19 декабря (Праздник Святителя Николая Чудотворца) во Владивостоке в кафедральном соборе состоялась официальная панихида о погибшем Императоре Николае II, на которой присутствовали члены Правительства и председатель Народного Собрания.

Небольшая группа (во главе с П. В. Олениным) поддерживала монархические настроения в Собрании, будучи при этом в оппозиции правительству. «Это был достаточно продуманный ход, – вспоминал генерал Болдырев, – он вырывал у Меркуловых инициативу открытого заявления о их сложности к опоре на монархическую идею, и не только отрывал, но и делал враждебной руководящую группу несоциалистов, в том числе и большую часть Совета их съезда».

В начале января 1922 г. в газете «Экономический еженедельник» был опубликован цикл статей, озаглавленных «Хозяин новой России» (автор – А. Степной). В них недвусмысленно заявлялось о том, что теперь «хозяином» должно стать только крестьянство: «Выборы в Учредительное Собрание будут крестьянскими выборами». Политические предпочтения крестьянства могут оказаться отнюдь не на стороне кадетов (слишком «буржуазной» партии) и уж не на стороне эсеров (близких к большевикам по своим «социалистическим лозунгам»). «Крестьянство обратилось к Богу, – писал автор статьи, – а Бог – Царь Небесный. И на земле должен быть Царь – земной, т. е. Хозяин, организующий и поддерживающий земные порядки. А если это так, то вывод получается вовсе не в пользу «нарождающихся сил». Как психологические предпосылки, так и те достоверные сведения, которые доходят до нас из советской России, определенно говорят, что крестьянство в массе своей настроено в пользу монархизма. И поэтому, что вероятнее всего, в новой России мы будем иметь конституционную монархию… Земля – это ось, на которой вертится все политическое мировоззрение крестьянина, о ней он мечтал сотни лет, как о собственности, она грезилась ему во сне и наяву.

Воображению его рисуется сейчас свой мужицкий Царь, Царь – Хозяин, который прежде всего будет защищать его мужицкие интересы, его землю, его труд. И в этом нет ничего удивительного; большевизм при всей его пагубной политике, все же внес в миросозерцание деревни и нечто положительное: он ей показал, что государством правит тот класс, который стоит у власти. Он увидел, что в советах верховодит городской рабочий. Крестьянин теперь сам хочет верховодить и распоряжаться судьбами государства, но и через посредство своего мужицкого хозяина. Без этого хозяина он не представляет себе порядка. Советская власть потому и «опанкрутилась» (обанкротилась. – В.Ц.), – так думает крестьянин, – что у нее не было хозяина, а рабочие без хозяина всегда были дармоеды и шалопаи.

Такие деревенские мысли – конкретный факт, и с ними придется считаться всякой политической партии, которая пойдет в деревню для политической работы»[1134].

Во внешнеполитическом курсе позиция Правительства оставалась неизменной. Весной в «повестку дня» встал вопрос об отношении к Генуэзской конференции, начавшей свою работу в апреле 1922 г. Для участия в ней в Италию был направлен в качестве единого представителя от всех советских республик (Армянской, Азербайджанской, Белорусской, Бухарской, Грузинской, Украинской и Хорезмской) и ДВР глава Народного комиссариата иностранных дел Н. Д. Чичерин. Главной целью советской делегации становилось заключение возможных экономических соглашений, что было принципиально важно в условиях начинавшегося периода НЭПа[1135].

Примечательно, что в свое время С. Д. Сазонов получил полномочия дипломатического представителя России на Версальской конференции от всех существовавших на момент начала 1919 г. российских белых правительств. Приамурское правительство не обладало должным международным «весом» и достаточно авторитетными дипломатическими представителями (с российскими посольствами в Европе и САСШ отношения не поддерживались после отмеченного выше участия приамурской делегации на Вашингтонской конференции). Считалось также, что поскольку «формат» Генуэзской конференции сугубо «европейский», то участие в ней нецелесообразно.

Тем не менее из Владивостока были сделаны официальные заявления. 4 апреля Народное Собрание приняло постановление, согласно которому: «Советское правительство не может быть представителем России и русского народа, ибо это правительство – есть правительство одной политической партии, возникшее не путем свободного волеизъявления народа русского, а путем захвата и поддерживающее свое существование при помощи террора и насилия; договоры, обязательства и соглашения, заключенные большевистским правительством от имени России, не могут быть обязательными для русского народа и будущего законного Всероссийского правительства, избранного всем русским народом через свободное выражение им своей воли; восстановление экономических сил России и, следовательно, сохранение мирового экономического равновесия невозможны при существовании правительства Советов, отсутствии в России демократического правопорядка, при котором представляется единственная возможность культурного общения стран и народов на основе международной солидарности и справедливости». Правда, при голосовании данного постановления от участия в нем воздержались представители Демократического Союза, крестьянская фракция и глашатай приморских кадетов Л. А. Кроль.

Аналогичное послание было отправлено и от С. Д. Меркулова, заявившего, «что никаких соглашений представителей государств, собравшихся на конференцию в Геную, с большевиками русский народ не признает и не будет признавать».

Не остался в стороне и находившийся в САСШ Окулич, 11 января 1922 г. заявивший от имени полномочного представителя Казачьих войск Востока России: «…На конференцию в Геную приглашаются представители Советского Правительства, представляющего незначительную коммунистическую партию, находящуюся в постоянной борьбе с русским народом… Представители Великих Наций готовы сесть за один стол с… участниками III Интернационала, подпольную работу которого ощущают не только в Европе, но в Китае, в Индии, в Америке… В желании продлить свою агонию Ленин, Троцкий и компания идут на уступки, охотно готовы согласиться на поставленные требования Англии и Франции, чтобы их затем не исполнять… Не может быть иного отношения к каким-либо заключенным и имеющим быть заключенными соглашениям с Советским Правительством, как отрицательного, и таковые соглашения не будут признаваться обязательными для русского народа и будущего его законного Правительства»[1136].

Среди представителей русской эмиграции события в Приморье по-прежнему пользовались интересом. Причем оценки действий Приамурского правительства колебались. Бывший российский премьер П. В. Вологодский, будучи в Харбине, отмечал в дневнике важность восстановления Белого дела, начиная с российских «окраин», и весьма оптимистично представлял перспективы объединения белого Приморья с антибольшевистским повстанчеством (запись от 28 декабря 1921 г.):

«Я плохо верю в то, чтобы теперь была возможна какая-либо интервенция, да и обременительная эта история для России. Мне скорее представляется, что Россия восстановится путем частичных свержений коммунистических властей на окраинах. В этом отношении замечательна история Приморского правительства. Я так мало верил в государственные способности людей, ставших во главе этого правительства, так мало у них было военной силы и финансово-экономических средств, а вот подите, что с ним делается. Территория его расширяется, пал без боя Хабаровск, по-видимому близок к падению Благовещенск, ибо оттуда уже девеэровцы начинают эвакуироваться, войска их разлагаются и даже прямо переходят на сторону приморцев… Настроение забайкальских казаков и крестьян антибольшевистское, и, если у приморцев хватит сил продвигаться по мере очищения территории большевиками, то район Забайкалья не трудно будет включить в сферу влияния Приморского правительства»[1137].

Более скептически оценивали «меркуловцев» в Европе. Н. В. Савич фиксировал в своем дневнике доклады, с которыми выступали приезжавшие из Владивостока. Накануне нового, 1922-го года в Париже, в Парламентском Комитете выступал бывший член III Государственной Думы, бывший товарищ министра продовольствия и снабжения в период Уфимской Директории Н. А. Мельников. По его оценке, «С. Меркулов – умный и осторожный деятель, который сперва сделал переворот в пользу белых во Владивостоке с помощью Семенова, а затем не пустил последнего в Приморье, зная, что имя Семенова одиозно у крестьян. Он долгое время вел очень осторожную политику, имея в виду ненадежность поддержки японцев и нежелание воевать у местного населения. Армия там есть, 13–14 тысяч, но безоружная, и, если ее вооружить, правительству не на что ее содержать. Правительство держится пока только тем, что распродает остатки запасов, завезенных во Владивосток при царском режиме. Бумажные деньги там не в ходу, а налогов никто не платит. К борьбе потому правительство с Читой прибегать не хочет, нет для нее средств. Но оно ведет агитацию среди населения Амурской области и Забайкалья, и можно надеяться, что, если оно еще продержится, оно вызовет восстание в этих областях, которое сметет большевистскую власть».

Как и в Харбине, парижские эмигранты надеялись на успех хабаровского похода, однако отмечали крайне слабую материальную подготовку белоповстанцев и отсутствие перспектив на развитие наступления в Забайкалье. Только в начале марта в Париже были получены весьма неточные сведения о его неудачном окончании: «Белые войска в Хабаровске разложились…, и, в конце концов, под влиянием разложения войска разошлись и потянулись к Владивостоку. Красные, в числе 500 человек, за ними следовали до расстояния около 200–300 верст от Владивостока, где получили известие, что дальнейшее продвижение противоречит намерениям японцев и потому остановились… Меркулов потребовал от Народного Собрания новых налогов на формирование армии, тогда народно-крестьянская партия его свергла и потребовала отчета в израсходовании золотого запаса. Никаких других известий с Дальнего Востока нет».

Наконец, 11 апреля в Париже в российском посольстве выступил официальный посланник Несоциалистического съезда от правого большинства Народного Собрания генерал Лохвицкий. В своем докладе он выразил уже начавшееся недоверие «меркуловцам» со стороны приморских правых. По его оценке, «состав Дальневосточного национального собрания (Народного Собрания. – В.Ц.) серый, много крестьян, казаков…; оппозиция слева состоит из 16 человек, в том числе 6 эсеров, задавшихся целью сорвать Национальное собрание, хотя и выбранное по 4-членной формуле, но враждебное социализму. 10 человек так называемых демократов, то есть социалистических подголосков, в том числе генерал Болдырев… Он является лидером оппозиции. Кадет всего 1 человек – Кроль. Остальные – все правые разных оттенков, начиная с крайних правых… На окраине чувствуется недостаток материальных средств и интеллигентных людей». Примечательна была оценка Лохвицким структуры управления: «Люди, начавшие борьбу против большевиков на Дальнем Востоке, решили, что одной из причин неудач прежних попыток явилась организация власти, основанная на принципе военной диктатуры. Поэтому они отказались от принципа единоличной власти, вернулись к идее Директории из 5 человек, правительства тоже из 5 человек, основанного на принципе ответственности перед парламентом, избранным по 4-членной формуле. Самое трудное для правительства Владивостока – справиться с денежной стороной. Налогов население почти не платит, и принудить его нельзя…». Разумеется, подобный скептицизм не способствовал росту доверия к белому Приморью со стороны европейской эмиграции[1138].

Несмотря на все трудности внутри- и внешнеполитического порядка, Временное Приамурское Правительство смогло «продержаться» более года, что для многих белых правительств в условиях гражданской войны было немалым сроком. В Приморье удалось создать систему управления, опираясь на которую, летом 1922 г. произошел последний в истории Белого движения поворот политического курса: провозглашение монархического принципа в качестве основы будущей всероссийской государственности. 26 мая 1922 г., в годовщину «майского переворота», во Владивостоке прошли военный и морской парады, состоялась и гражданская «демонстрация» поддержки Правительства (по аналогии с советской практикой), запечатленные на широко растиражированной кинопленке.

В газетах был опубликован обширный перечень торжественных мероприятий, включавший в себя, в частности, «Благодарственный молебен на площади Кафедрального Собора и во всех церквах… с возглашением вечной памяти погибшим борцам за Русское Национальное дело; торжественное заседание Городской думы; открытое заседание Совета Несоциалистического съезда и Комитета Несоциалистических организаций. День был объявлен «неприсутственным», в столовых Красного Креста раздавались бесплатные обеды, а для учащихся и военных демонстрировались бесплатные кинокартины»[1139].

По оценке Вс. Иванова, к своей годовщине Временное Приамурское правительство подошло хотя и с небольшими, но, в общем, с неплохими результатами. «Перед Правительством была поставлена элементарно-трудная, основная задача, впервые за все время революции: а именно – наладить течение общественной жизни. Многого не требовалось. Важно было, чтобы налицо была власть, реальная, решительная власть, поставившая себе маленькую, «каботажную», отнюдь не агрессивную задачу сохранения края; чтобы действовали публичные гарантии примерно нормально. Чтобы привычные функции государственного аппарата были бы нормальны, и что все это являлось бы при скрытой внутренней потенции как бы образцом того, что могла бы дать власть, если бы ей удалось расширить территорию. И только…».

Короче говоря, на основании личных возможностей переворотом 26 мая 1921 года Временное Приамурское Правительство было поставлено перед рядом испытаний. Но власть понемногу укрепляется, получает оружие. Вооружается значительная армия; по крайней мере выдавалось до 25 тысяч военных пайков (что не означало, конечно, реального количества «штыков» на фронте. – В.Ц.). Начинает оживать Сибирская флотилия, кладется конец аппетитам Вандерлипов на Камчатку. Раздается пушечный выстрел по хищнику-пароходу, идущему под английским флагом. Начинают поступать на пользу русскому населению платежи от иностранцев за пользование русскими рыбными и лесными богатствами. Работает на экспорт Уссурийская железная дорога… Прекращаются разговоры об уборке русской таможни со станции Пограничная, где поднимается русский флаг. Восстанавливается пограничная стража. Налаживаются и сулят большие возможности отношения с владетелем трех Северных провинций Чжан Цзо-Лином. И даже пробная экспедиция на Хабаровск Каппелевского военного командования, неразумная по существу и не предполагавшаяся далее Имана, увенчивается взятием Хабаровска…

Испытания выдержаны, и целый ряд документов рисует нам этот постепенный рост веса Приморья и его Правительства. Постепенно меркнет обаяние Семенова… Летят телеграммы об этом Правительстве как единственно достойном поддержки. «Рациональная политика Меркуловых», свидетельствует Международный Технический Комитет в секретной записке по поводу приезда Иоффе, «привела к тому, что с Приамурским правительством нельзя не считаться»[1140].

Но хотя внешне единство власти и общества представлялось стабильным, на практике белая государственность Приморья оказалась в состоянии серьезного кризиса.

Глава 6

Кризис власти в белом Приморье в мае – июне 1922 г. «Недоворот» во Владивостоке и изменения в политической системе. Переход к единоличной форме правления

Годовщина пребывания у власти Приамурского правительства внешне демонстрировала «единство власти и общественности». Иностранные корреспонденты отмечали «бодрость духа» проходивших на параде воинских частей и «прекрасное впечатление» от праздничных мероприятий 26 мая 1922 г. На деле же ситуация осложнялась. Япония, «гарант» военной стабильности белого Приморья, готовилась к продолжению переговоров с ДВР, подготавливая полный вывод своих войск с Дальнего Востока. Начались и внутренние раздоры.

Важно отметить, что, в сущности, «идеологических» разногласий между Правительством и представительным приамурским «Парламентом» не было и быть не могло по той простой причине, что и «парламентское большинство», равно как и само Правительство вышли из одной среды – Несоциалистического съезда. Однако отсутствие принципиальных «идейных» противоречий отнюдь не означало еще отсутствия политических конфликтов. К сожалению, настроения «борьбы за власть», личные амбиции стали преобладать над стремлениями сохранить единство в противостоянии с советской властью. Активно стали использоваться для этого монархические настроения.

По оценке Вс. Иванова, «Председатель Народного Собрания Андрушкевич, за «выбытием» Лихойдова в министры финансов бывший в то же время и председателем Несосъезда, официально заявлял, что только возглавление русского дела в Приморье «Императорским Штандартом» может спасти его. При этом активизировались честолюбивые стремления отдельных членов: «Раздраженное самолюбие В. Ф. Иванова, неудовлетворенность Широкогорова, стремившегося занять пост министра иностранных дел, оскорбленное самолюбие выкинутого из министерства финансов Лихойдова, мания величия Андрушкевича, неразборчивость в средствах и легкомыслие генерала Лохвицкого…, – они выступают определенными стимулами против Временного Приамурского Правительства»[1141].

Отношения между Народным Собранием и Правительством резко обострились вечером «праздничного» 26 мая. В гостинице «Золотой Рог», где начал свою работу Несоциалистический съезд, против члена Правительства Н. Д. Меркулова была проведена довольно грубая демонстрация: Председатель Совета съезда Лихойдов не позволил выступить брату главы приамурской власти, заявив, что «выступление частных лиц здесь не допускается». Н. Меркулов в ответ покинул заседание.

В свою очередь, С. Д. Меркулов в частных беседах и деловой переписке все более склонялся к мысли о возможности и необходимости, как минимум, приостановки работы Народного Собрания. Целесообразность и эффективность его практической работы все более и более ставилась под сомнение, поскольку после окончания «Хабаровского похода» приморский парламент в основном активно занимался «запросами» по деятельности того или иного ведомства, стремясь подчеркнуть при этом степень «ответственности» исполнительной власти перед представительной. Из выработанных непосредственно Собранием законопроектов следует отметить: закон о «чрезвычайном налоге», который, однако, было решено вводить постепенно, и обещанный еще в первые дни после «майского переворота» проект закона о выборах в Приамурский Учредительный Съезд.

Этот законопроект был почти единогласно (при 12 воздержавшихся) принят еще 14 мая. В нем Народное Собрание объявило о выборах на 1 июня долгожданной Дальневосточной Конституанты. Однако знакомство с разработанным избирательным законом не могло не вызвать отрицательного отношения к попыткам «обеспечить широкое общественное представительство», поскольку в соответствии с принятыми избирательными нормами в него теперь могли быть избраны представители всех без исключения политических партий, в том числе, что следовало из логики закона, даже исключенных из прежних выборов в Народное Собрание большевиков, левых эсеров и анархистов. А ведь именно отсутствие в избирательных списках «левых радикалов» являлось отличительной чертой всех заявлений о политической стабильности в крае, сделанных дальневосточными политиками за истекший после «переворота» год. Не следует, очевидно, считать наделение избирательными правами большевиков и их союзников проявлением к ним политических симпатий или же следствием некоей общественной «пассивности», «сдачи позиций» перед лицом левых. Просто, по-видимому, положение «несоциалистов» в белом Приморье представлялось им настолько прочным, а активная деятельность левых партий в крае фактически прекращенной, что результаты будущих выборов Краевого Съезда могли бы привести к гарантированной победе правых сил.

Решения о «примирении с большевиками» связывалось многими с переговорами, которые якобы вел генерал Болдырев (во время его командировки в Харбин и Пекин в марте 1922 г.) с советником советского посольства В. Л. Виленским-Сибиряковым. Переговоры завершились будто бы согласием на то, чтобы Народное Собрание пересмотрело свое отношение к перспективам сотрудничества с ДВР. Сам Болдырев в своем дневнике факт подобных переговоров отрицал, отметив лишь, что Виленский-Сибиряков оказался его «случайным спутником» в поезде. Тем не менее во время переговоров генерала с приезжавшим на Дальний Восток маршалом Жоффром (это и была официальная цель командировки Болдырева в Китай) высказывались пожелания о возможности экономического сотрудничества белого Приморья с ДВР, хотя их перспективы связывались с «авторитетным посредничеством с третьей стороны» и с окончанием «гражданской борьбы»[1142].

Поэтому именно обострение конфликта внутри правых политических структур привело к ухудшению положения в крае. 31 мая С. Д. Меркулов решил прекратить «разрушительную работу» Собрания, подписав указ (№ 147) о роспуске Приамурского Народного Собрания. В юридическом отношении данный акт был вполне обоснован, поскольку Правительство обладало таким правом. На следующий день газеты опубликовали «Правительственное сообщение», разъяснявшее причины, побудившие принять такое решение. «Временное Приамурское Правительство, – отмечалось в нем, – как власть национальная и демократическая, с первого момента своего возникновения поставило себе две основные задачи: а) восстановить на освобождающейся от большевиков территории полный порядок и б) созвать Приамурский Учредительный Съезд для свободного волеизъявления населения в формах (впредь до восстановления Всероссийского Законного Правительства) самостоятельного государственного существования Русского Приамурья». Для разработки положения об Учредительном Съезде (и не более того) было создано Народное Собрание (из «представителей национально настроенного населения»). То есть разработка нового избирательного закона, а отнюдь не право «контроля за исполнительной властью» или, тем более, законотворческая работа, признавалась единственной целью деятельности «приморского парламента». Однако «к глубокому прискорбию в состав Народного Собрания под чужой личиной проникли антигосударственные элементы, – сторонники замаскированного читинского большевизма (имелась в виду ДВР. – В.Ц.). В Народном Собрании эти элементы принялись за разрушительную работу».

До тех пор пока в составе Собрания действовало «национальное большинство», выступления оппозиции блокировались. Но как только «отдельные честолюбцы из национального большинства, переоценив свои силы и значение в общей национальной работе, выступили с претензиями на право вмешательства в Верховное Управление», то они ходом событий оказались на одной стороне с «антигосударственными элементами».

«Правительственное сообщение» особенно акцентировало внимание на двух тезисах – «дорогостоящий» характер работы Собрания (его работа обошлась в 250 тысяч рублей золотом, что для «бедного бюджета» Приморья было весьма обременительным) и бесперспективный характер его деятельности, сводящейся по сути к оппозиционной, разрушительной работе. А основные положения разработанного Собранием избирательного закона вообще были названы «в корне изменяющими основные положения» политико-правового статуса белого Приморья.

Таким образом, Правительству ничего другого не оставалось, как только воспользоваться своим правом роспуска Собрания с одновременным назначением новых выборов на 15 сентября 1922 г.

А в интервью газете «Владиво-Ниппо» (см. приложение № 19.) Меркулов особо отметил «заговорщический характер» деятельности ряда членов Собрания, оказавшихся, по существу, сторонниками революционных сил, стремившихся к «бунту» против «законной власти». Меркулов заявлял, что «сведения о готовящемся перевороте» у него были «несколько недель тому назад». Здесь уже называлась конкретная группа лиц, занимавшаяся данной «разрушительной работой». В нее, по мнению главы Правительства, входил «Президиум Народного Собрания, т. е. генерал Болдырев, Абаимов, Андрушкевич, Широкогоров и Оленин. Они к этому времени сговорились уже с генералом Вержбицким и Пучковым и, со своей стороны, всячески волновали членов Народного Собрания». «Узнав обо всем этом, – отмечал Меркулов, – я предложил членам Правительства распустить Народное Собрание и уволить генерала Вержбицкого. Генерал Пучков, примыкавший к переворотчикам, был уже ранее уволен ввиду неудовлетворительной постановки дела снабжения».

Реакция со стороны Народного Собрания не заставила себя ждать. После получения текста правительственного указа в канцелярии состоялось срочное совещание всех наличных членов парламента (удалось собрать 36 человек из общего числа 87 депутатов). Были приняты ответные решения. В ночь на 1 июня Президиум Собрания, пополненный депутатами Кожиным, Леоновым и Густовым, объявил Правительство «низложенным». Из его состава, как наиболее «одиозные», подлежали аресту братья Меркуловы. В указе, изданном Андрушкевичем, говорилось о «низложении преступного Правительства, расхищавшего казенные суммы». «Верховная власть» в крае должна была перейти к новому составу правительства, сформированному уже Народным Собранием и ответственному перед ним. При этом его состав предполагался на коалиционных началах. По оценке Вс. Иванова, «Собрание сочло необходимым передать власть такому Правительству, которое было бы осколком Приамурского Правительства. Собственно говоря, этим уже выдавалась расписка на отсутствие авторитета у самого Народного Собрания». «Парламентская модель» власти была явно обозначена в этих намерениях лидеров «нарсобовцев»[1143].

Самым значимым в эскалации «конфликта властей» оказалось то, что в нем приняли самое непосредственное участие армия и флот. Часть армии (чины 3-го корпуса, прежде всего «ижевцы» и «воткинцы» генерала Молчанова) поддержала «нарсобовцев». Собрание было взято под их охрану, были предприняты попытки ареста Меркуловых, однако городская милиция не поддержала «переворотчиков». Мотивы, заставившие Собрание выступить против Правительства, кратко определил кн. Кропоткин в первом номере «Вестника Приморского Народного Собрания», заявив: «Стремление обуздать произвол власти и направить ее на путь порядка и законности встретило на своем пути отпор, закончившийся указом Временного правительства о разгоне без всяких причин Народного Собрания как раз, когда наш край переживал особенно тревожное время. Учитывая все пережитое и тревожное международное положение, Народное Собрание нашло, что дальше так идти нельзя и поэтому единогласно решило принять всю полноту власти, веруя, что русское дело можно творить только с чистыми руками»[1144].

Что касается военных, то, согласно воспоминаниям Бафталовского, в апреле – мае «братья Меркуловы вели усиленную работу против верхов Армии, добиваясь их низложения и полного отстранения от военной работы. Между Правительством и командованием завязывается упорная и скрытая борьба, которая в ночь на 31 мая выливается в выступление Армии против Правительства, вернее – против братьев Меркуловых, являвшихся безответственными хозяевами положения и Приморскими властелинами. Это выступление было поддержано Народным Собранием, олицетворявшим собой как бы Государственную Думу Приморского образования.

Полностью на стороне Правительства оказались моряки Сибирской флотилии во главе с контр-адмиралом Г. К. Старком, его начальником штаба капитаном 1 ранга Н. Ю. Фоминым (бывший начальник штаба у Командующего Черноморским флотом вице-адмирала А. В. Колчака), кадеты и гардемарины. На охрану частного дома Старцева, где находились братья Меркуловы, Председатель Совета управляющих ведомствами С. И. Ефремов и член Правительства Е. М. Адерсон, выступил отряд матросов и морских стрелков, готовый к вооруженному отпору. На расстояние прямой видимости подошла к пристани канонерская лодка «Маньчжур», на которой держал свой флаг контр-адмирал Старк. Дом был защищен, и проникнуть туда сторонникам «нарсобовцев» не удалось. Было разгромлено лишь несколько редакций официозных газет.

В отличие от прошлогоднего конфликта с атаманом Семеновым, сибирские, семиреченские, иркутские, забайкальские и амурские казаки, Совет Казачьих Войск и Войсковых Атаманов также поддержали Правительство («попытку совершить переворот, как угрожающую кровопролитием и развалом создавшейся в Приморье государственности, считать недопустимой…, Президиум распущенного Народного Собрания, принявшего на себя всю полноту власти, за правительство не признавать и принять все меры к бескровной ликвидации создавшегося положения и восстановления нарушенного порядка»).

Немаловажной была и поддержка со стороны общественных организаций. О полном доверии прежнему составу Правительства заявило монархическое общество «Вера, Царь и Народ». В резолюции «Союза Георгиевских Кавалеров Российской Восточной окраины» (принята 3 июня) подчеркивалось: «Выразить полное доверие и оказать всемерную поддержку Временному Приамурскому Правительству, возглавляемому С. Д. Меркуловым; принять все меры к бескровному ликвидированию инцидента, созданного частью членов Приамурского Народного Собрания в ночь на 1 июня с. г.». Но в резолюции «Георгиевских Кавалеров» от 10 июня помимо подчеркнутого выражения лояльности власти, говорилось также: «Непоколебимо стоять на прежней платформе признания в настоящее время единственной законной властью Приамурское Правительство, возглавляемое С. Д. Меркуловым, считая, что данная власть может быть реконструирована или преемственно передана только Указом Приамурского Правительства».

Показательно и то, что в отличие от, например, «омского переворота» 1918 г., также сопровождавшегося конфликтом коллегиального и единоличного порядка управления, события во Владивостоке отличались весьма высокой степенью «публичности» и во многом показного «демократизма». Бафталовский вспоминал: «Правительство сидело забаррикадировавшись у себя в доме и вело бешеную агитацию против армии, бросая на это громадные суммы денег… Несколько оправившись, братья Меркуловы стали появляться на балконе своего дома, откуда произносили речи и апеллировали к народу. Николай Меркулов обычно появлялся с национальным флагом, становился на колени, простирал руки к небу и вопил о мятежности командования и Божием Суде, но весь этот маскарад мало трогал публику, собиравшуюся поглазеть на «поверженного кумира»»[1145].

Характеризуя позиции «общественных структур», следует отметить, что довольно часто в их заявлениях выражалась не столько поддержка самому Правительству и «правильности» его внутренней и внешней политики, сколько осуждался сам способ противостояния Правительству. Этот способ мало чем отличался, по мнению авторов ряда резолюций, от «большевистских методов», являлся фактически «революционным», направленным на разрушение политической стабильности (хоть и не такой уж надежной) в белом Приморье. Об этом говорилось в резолюции наиболее авторитетной структуры, «Комитета несоциалистических организаций» Владивостока. Его члены предлагали, одновременно с пресечением попыток Собрания «захватить власть», осуществить реорганизацию и правительственной власти: «Восстановление института Верховной власти, созданного и выдвинутого несоциалистическим движением, с тем, что бремя управления краем, впредь до созыва Народного Собрания или Учредительного Съезда возлагается на кабинет исполнительной власти, составленной по соглашению общественных организаций, стоящих на платформе несоциалистического съезда; правое большинство Народного Собрания должно немедленно декларировать свой отказ от революционных способов изменения действующей конституции, откуда бы она ни исходила, и настоять на выполнении ее положений в отношении порядка роспуска и созыва Народного Собрания».

Примечательным был третий пункт резолюции. «В целях безболезненного разрешения настоящего положения и дальнейшего спокойного существования нашей государственности армия должна быть исключена из политической борьбы и командование сосредоточено в руках лица вполне нейтрального в происшедших событиях и приемлемого для армии». С целью выполнения принятых мер предполагалось образовать согласительную Комиссию из семи делегатов.

Схожую позицию выразил председатель соединенного заседания несоциалистических организаций в г. Харбине, будущий Председатель Приамурского Земского Собора, профессор Н. И. Миролюбов. С осуждением действий Народного Собрания выступили также Русское национальное студенческое общество, Союз Домовладельцев Владивостока. Последний в резолюции от 9 июня также призвал к компромиссному решению военно-политического противостояния: «…стремиться к примирению враждующих сторон, созыву в кратчайший срок 3-го Несоциалистического съезда, который один сможет установить признанную всеми несоциалистическую власть; предложить представителям Союза в Городской Думе и в Народном Собрании проводить вышеуказанные положения в жизнь»[1146].

Так же считали и представители Приморской окружной торгово-промышленной палаты, бизнес которых напрямую зависел от стабилизации политической обстановки. На собрании 6 июня было принято постановление, согласно которому признавалось, что «существующее двоевластие, порождая смуту и фактически полную анархию, должно быть прекращено как можно скорее, во что бы то ни стало – во избежание гибельных для интересов русского народа на Дальнем Востоке последствий…; в вопросе о конструирования власти приняло участие как само население, решению которого должны подчиниться как армия, так и обе борющиеся между собой за власть группировки несоциалистического населения». Поскольку «истинная воля населения может быть выявлена лишь Приамурским Учредительным Собранием, но учитывая, что созыв такового потребует более или менее длительного времени и то, что вследствие этого необходимо немедленно разрешить вопрос о временной власти, избрать в целях содействия последнему Комиссию в составе 5 членов Палаты, каковую уполномочить на все необходимые в указанном направлении шаги от имени Торгово-Промышленной палаты»[1147].

Итак, раскол власти, раскол армии грозил окончательно похоронить белое Приморье. Единственным выходом в этой ситуации представлялось установление новой власти, способной объединить оставшиеся антибольшевистские силы, власти, авторитетной среди армии и гражданского населения. Первоначальный вариант предусматривал создание нового Правительства – аналога коллегиальной Директории, хотя и без наиболее «одиозных» личностей (братьев Меркуловых, прежде всего).

Другой вариант предполагал создание совершенно новой для белого Приморья модели, хотя и апробированной неоднократно в предшествующие периоды Белого движения в России. И Правительство использовало опыт прошлых белых правительств, исходя из возможности («ради интересов населения Области») – пойти на введение единоличного правления. Преимущества подобной формы власти перед «коллегиальной», в условиях кризиса, становились очевидны. Помимо сосредоточения власти в одних руках, можно было рассчитывать на достижение соглашения вокруг приемлемой для большинства политической фигуры – диктатора, вождя, способного обеспечить ожидаемые «порядок» и «стабильность».

При этом следовало опереться на представительную структуру, призванную обеспечить максимальную легитимность формирования новой власти. Так как Народное Собрание полностью себя дискредитировало, а созыв Учредительного Съезда на основе принятого Собранием избирательного закона был неприемлем, то нужно было определить некую новую форму общественного «волеизъявления». Очевидно, что таковым уже не мог бы стать неоднократно апробированный способ созыва очередного подобия Несоциалистического съезда (это предлагалось Союзом Домовладельцев), который снова передал бы власть новому составу Правительства. Тем более очевидной была опасность пути, при котором бы власть «держалась на штыках» какой-либо части армии и флота, но при отсутствии должной общественной поддержки.

Указом № 149 от 6 июня 1922 г. Правительство объявило, что ввиду обнаружившейся трудности Верховного Управления при существовании коллегиальной формы Верховной Власти необходимо найти способы к наибольшему объединению всех национальных сил. Это возможно только на пути передачи Верховной Власти одному лицу. Выбор тех, кому можно было передать Власть, возлагался на Земский Собор – представительный орган, созванный не по партийно-политическому, а по сословно-профессиональному признаку.

Необходимо было назначить и нового Командующего войсками – вероятного будущего лидера. Спасение единства армии и флота, единства власти и общества виделось в приглашении лица, способного объединить разнородные политические интересы во имя продолжения «борьбы с большевизмом». Наиболее подходящей фигурой для военного руководства представлялся в дальневосточной политической среде бывший Главнокомандующий Восточным фронтом осенью 1919 г., председатель Комиссии по расследованию обстоятельств гибели Царской Семьи генерал-лейтенант М. К. Дитерихс. С одной стороны, он не был связан ни с одной из противоборствовавших политических группировок Приморья, поскольку с осени 1920 г. (после отставки с должности председателя Военного Совещания у Главкома Семенова) проживал в Харбине. С другой – он обладал несомненным авторитетом как бывший Командующий фронтом.

Той части армии, которая поддерживала Народное Собрание, импонировало его «демократическое» прошлое (формальная поддержка Временного правительства и командование подразделениями Чехословацкого Корпуса в 1918 г.), другим были известны его монархические симпатии. 3 июня в Харбин из Владивостока была послана телеграмма, подписанная генералами – «белоповстанцами», сторонниками Народного Собрания: «Генералу Дитерихсу. Фуражная улица, Харбин старый. Общее положение, интересы русского дела на Дальнем Востоке повелительно требуют Вашего немедленного приезда во Владивосток. Армия и Флот единодушны в желании видеть Вас во главе дела и уверены, что Ваше патриотическое чувство подскажет Вам решение, вполне согласованное с общим желанием. Просим телеграфного ответа. Вержбицкий, Молчанов, Смолин, Бородин, Пучков, Фомин»[1148].

В целом, вооруженные силы не стремились к междоусобице. При всем недоверии между армией и флотом (традиционно проявлявшемся и в прежние времена) дойти до серьезного военного столкновения не пришлось (хотя в перестрелках погиб ряд офицеров: полковники Глудкин, Гампер и Александров). Генерал Молчанов в письменной форме заверил контр-адмирала Старка о том, что у него нет никаких намерений вступать «на путь междоусобной борьбы с «доблестной Флотилией». В отсутствие агрессивных намерений, в поддержке Правительства Меркуловых заверили участников конфликта командиры казачьих частей.

Но активно действовали политики. 8 июня во Владивосток приехал «долгожданный» генерал Дитерихс, также позднее выступивший на известном «балконе» правительственного дома. Но «торжественная встреча» ему была устроена противниками Меркуловых – делегациями Народного Собрания, городской думы и почетным караулом из «каппелевцев». Сразу же к нему обратились, опережая «меркуловцев», оппозиционеры. В. Ф. Иванов и князь Кропоткин стремились убедить генерала в легитимности власти Народного Собрания, предлагая ему широкие полномочия в военно-политической сфере.

Следует отметить, что первоначальным вариантом организации новой власти, соответственно проекту Народного Собрания, признавался опиравшийся на руководящее ядро Несоциалистического съезда триумвират («троектория») в составе: член Правительства И. И. Еремеев (выражавший интересы группы Несоциалистического съезда), К. Т. Лихойдова (представитель Собрания и одновременно Несоциалистического съезда) и М. К. Дитерихс (формально не принадлежавший ни к одной из политических групп, олицетворявший военную власть) в качестве Председателя. До Дитерихса на роль «третьего члена» выдвигался Н. Д. Меркулов, призванный установить персональную преемственность с Правительством.

Руднев, как один из участников тех «событий», так описывал схему создания новой модели власти: «План наш состоял в том, чтобы склонить И. И. Еремеева остаться по-прежнему Членом Временного Приамурского Правительства, выйдя из новообразованного и висящего в воздухе, а С. Д. Меркулова убедить добровольно, хотя бы временно по болезни, – отказаться от звания Председателя и Члена Правительства и уехать отдохнуть куда-нибудь поблизости… Тогда само собой образуется Правительство из трех находящихся в наличности Членов: Еремеева, Адерсона и Н. Д. Меркулова, о котором, надо надеяться, каппелевцы с моряками столкуются, и с ним, без брата, помирятся. Оставшись в таком составе, Правительство тотчас же издаст указ об амнистии «недоворотчикам» и отменит указ о роспуске Народного Собрания, но одновременно распустит его на полтора месяца на вакат (на «парламентские каникулы». – В.Ц.), в течение какового времени, имея выработанный уже Народным Собранием закон об Учредительном Съезде, таковой и созовет. В дальнейшем вопрос о власти и лицах решит Учредительный Съезд».

Но подобная компромиссная комбинация оказалась нежизнеспособной, поскольку из всех перечисленных лиц согласие на работу в новом Правительстве дал только Лихойдов. Еремеев в конце концов отказался от предложенного «нар-собовцами» поста, заявив о своей верности Меркуловым. Николай Меркулов не стал добиваться «соглашения» с братом. Дитерихс же на момент «проектирования» триумвирата был еще в Харбине, а объявленный его заместителем генерал Молчанов представлял, по сути, интересы только одной армейской группы – «каппелевцев» и не мог считаться компромиссной фигурой.

Попытка создания триумвирата вызвало категорическое несогласие не только у членов «низложенного» Правительства. Контр-адмирал Старк, узнав из газет о создании нового Правительства, обратился к только что прибывшему во Владивосток Дитерихсу с заявлением, в котором выразил невозможность своего подчинения генералу как Главкому, поскольку о его статусе Председателя «нарсобовского» триумвирата объявили газеты, что может быть воспринято как его якобы согласие на сотрудничество с оппозиционными парламентариями[1149].

Быстро разобравшись в ситуации, Дитерихс полностью поддержал Правительство Меркуловых. Генерал менее всего желал продолжения внутренних противоречий, тем более, если в них оказывались втянутыми военные. 11 июня 1922 г., принимая должность командующего войсками, генерал издал приказ (см. приложение № 20.), в котором заявил о неприемлемости любых попыток ограничить верховную власть, тем более «большевистскими» методами. При этом он обращался к горькому опыту Февраля 1917 года, сразу же акцентируя внимание на неприемлемости следования «буржуазно-демократическим», «либеральным» принципам политики.

«Ознакомившись со всеми событиями, имевшими место во Владивостоке в период 1–8 июня, – писал Михаил Константинович, – и не найдя иных законных путей к устранению возникшей политической смуты, я решил, что 1 июня здесь, во Владивостоке, произошло то же самое явление, которое имело место 27 февраля в Петрограде в 1917 году, когда народное представительство встало на путь революционного творчества, против существующей законной правительственной власти, не имея за собой воли всей страны. Последствия такого шага Государственной Думы 27 февраля вся Россия ныне испытывает на себе… Никогда я не встану на революционный путь в среде национального антибольшевистского единения, каковым у нас осталось только Приамурское единение, возглавляемое уже больше года Временным Правительством одного и того же персонального состава. А поэтому… отказываюсь от революционного народного избранничества…; до решения Земского Собора подчиняюсь законному Приамурскому Правительству, уже более года возглавляющему русское национальное единение здесь, во Владивостоке…, содействующему всем войскам встать на почву законности. Показывая первым пример законности, буду требовать исполнение таковой и от всех подчиненных…; войска подчиняются мне, а я подчиняюсь непосредственно Председателю Приамурского Временного Правительства».

Это были принципиально важные решения, формально поставившие «точку» в затянувшемся конфликте между парламентариями и Правительством. Упоминавшийся выше Указ № 149 от 6 июня 1922 г., подписанный С. Д. Меркуловым, (см. приложение № 21.) обозначил порядок перехода к новой системе организации власти. Примечательно, что еще 1 июня, встречаясь с представителями Собрания, Меркулов не исключал перспектив т. н. нулевого варианта. «Пусть, – заявлял глава Правительства, – Народное Собрание будет распущено и при роспуске вынесет резолюцию о необходимости Правительству сложить власть и передать ее в чьи-либо другие руки; пусть такие же резолюции вынесут городское самоуправление, земства и представители командования (представителями командования я называю не г. г. Вержбицкого и Молчанова, а всех командиров воинских частей) – и тогда я подчинюсь этим резолюциям и сложу власть».

Текст Указа № 149 гласил: «Созвать в течение 15 дней по прекращении бунта Земский Собор…; по выслушивании им доклада Временного Приамурского Правительства о деятельности последнего в течение истекшего года, возложить на Земский Собор избрание Приамурского Правительства на основах: постановления 1-го съезда представителей несоциалистического населения Дальнего Востока, декларации революционного комитета от 25 мая 1921 г. и декларации Временного Приамурского Правительства от 26 мая 1921 года. Осуществление настоящего Указа возложить, согласно инструкции, на Комитет несоциалистического населения, с участием двух представителей от Владивостокской городской думы и одного от Торгово-промышленной палаты и представителя Ведомства Внутренних дел, по назначению Управляющего Ведомствами»[1150].

Таким образом, в ходе десятидневного «недоворота» (так называли эти события в прессе того времени) ни одна из сторон не смогла добиться решающих преимуществ. Формально следует отметить попытки Народного Собрания взять на себя власть оказались несостоятельными, и вместо подготовки к выборам Дальневосточного Учредительного Собрания началась подготовка к созыву Приамурского Земского Собора, перед которым Правительству предстояло отчитаться за проводимый политический курс.

Принятый ранее Народным Собранием закон об Учредительном Собрании признавался недействительным. Но по существу и Правительство оказалось перед необходимостью существенно скорректировать модель управления в белом Приморье и вернуться к уже осуществлявшейся в истории российского Белого движения формы единоначального управления. Однако в этом случае она отнюдь не копировала предыдущие, а стала новым вариантом, сочетавшим в себе как признаки политических структур прошлых лет, так и совершенно не применявшиеся ранее идеологические и политические признаки.

Теперь уже не Несоциалистический съезд должен был создавать фундамент легитимности (при всех его притязаниях и надеждах на это право), а созванный на основе широкого сословно-профессионального представительства Земский Собор. При этом необходимо отметить, что преемственность с политикой и идеологическими принципами Правительства белого Приморья вполне сохранялась.

Глава 7

Созыв Приамурского Земского Собора. Провозглашение монархического принципа в создании будущей всероссийской власти.

Правитель Приамурского Земского Края, Земская Дума – вариант «разделения властей» (август – октябрь 1922 г.).

«Сибирское областничество» в Приморье – последняя попытка возрождения власти (ноябрь 1922 г.)

Итак, белое Приморье подошло к последнему периоду своей истории, связанной с необходимостью проведения принципиально важных структурных преобразований управления. Считавшиеся наиболее «демократическими» выборы в дальневосточную «Учредилку», в которых на основе «четыреххвостки» должны были участвовать все политические партии, заменялись следующей системой представительства на Земском Соборе (утвержденной Указом № 149). В его работе должны были участвовать: 1) все члены Временного Приамурского Правительства, управляющие ведомствами и их заместители; 2) все наличные Епископы – Владивостокский, Камчатский, Харбинский и Старообрядческий и по два члена Православного Епархиального Собрания и Старообрядческого Совета; 3) Командующий войсками и флотом, Командующий Сибирской флотилии, атам ны всех казачьих войск и пятнадцать членов от армии, назначенные ее командованием; 4) по одному члену от всех старообрядческих общин; 5) все волостные старшины или их заместители и атаманы казачьих станиц; 6) представители всех несоциалистических комитетов и беженских организаций, по одному от каждых десяти членов; 7) ректоры высших учебных заведений – университета, педагогического института и т. д.; 8) два представителя мусульманского общества; 9) три представителя бюро профсоюзов. Участвовать в выборах не имели права только «коммунисты и примыкающие к ним, а также социалисты-интернационалисты».

Всего в работе Собора должны были принять участие 347 делегатов (реальное число участников составляло 276). Подобная система представительства делала созываемый Земский Собор принципиально отличным от планов созыва Земских Соборов, предлагавшихся в течение 1917–1920 гг. (от проекта Петроградской городской думы в ноябре 1917 г. до идей сибирских областников в конце 1919 г. Подробнее об этих проектах – в предыдущих томах монографии)[1151].

Официозная пресса того времени отмечала, что в системе представительства произошел возврат к традициям созыва Земских Соборов, когда интересы отдельных сословий, групп населения и, что самое важное, Русской Православной Церкви выражались в первую очередь. Интересы политиков, политической борьбы должны были уступить место деловой, продуктивной работе по возрождению начал Русской Государственности. Следовать этим заветам призывалась и армия. В частности, на страницах журнала «Воин» была опубликована программная статья «Земские Соборы», обосновывавшая правильность возвращения к традиции созыва данных представительных собраний следующим образом: «Созыв Собора воспроизводит перед нами нашу чисто русскую, историческую форму взаимообщения граждан и, таким образом, в родных условиях дает полную возможность выявиться национальному духу в общерусском деле».

Восстановление традиций созыва Земских Соборов имело важное историческое обоснование, так как «всякое установление духовной связи с прошедшим также чрезвычайно важно для народа. Работа в условиях веками выработанной обстановки подогревает и поддерживает патриотизм, невольно заставляет нацию оглядываться на саму себя, выявлять существенные стороны своей самобытности и ограничивать себя от других народностей при помощи сопоставлений сходных и различных черт, выработанных прошлым. Кроме того, связь с прошлым необходима еще и потому, что только путем ее можно воспользоваться теми духовными ценностями и богатствами, которые являются результатом массовой коллективной мысли ряда отживших родственных поколений, действующих на протяжении долгих веков и стремящихся к одной общей цели – благу Родины… Русская религиозность, русское понимание христианства неизбежно должны были наложить и действительно наложили на Земские Соборы своеобразный колорит…».

Особенность Земских Соборов проявлялась и в порядке избрания представителей на его заседания: «…Земский Собор, прежде всего, не был собранием представителей классовых группировок, имеющих свои собственные индивидуальные специфические цели, а был «Советом всея земли», собиравшимся для любовного разрешения в трудные минуты исторической жизни – совместно с Царем и «Освященным Собором» – создавшихся затруднений, появившихся опасностей. Следовательно, одним из существенных признаков понятия о Земском Соборе является необходимое участие в них Царя, Освященного Собора и выборных или приглашенных представителей от земли. Власть, собиравшая Земский Собор в трудные моменты государственных переживаний, желала слышать истинный голос земли…».

Примечательна была и характеристика отличий традиционного российского представительного органа от «аналогов Запада»: «…Земский Собор в противоположность западным Учредительным Собраниям, сеймам и парламентам, собирался не для борьбы сословий или классов, не для отстаивания своих интересов заинтересованными группами, а представлял по своему существу однородную массу, заинтересованную разрешением одних и тех же вопросов. «В единении сила», – в таких словах можно выразить завет седой старины, переданный нам в фактах созыва и самой деятельности Земских Соборов… На Западе постановления учредительных и законодательных Собраний считались обязательными для королей (как общее правило), и непроведение в жизнь выработанных Собраниями законов иногда вызывало там возмущения и войны. Соборы же, высказав свою мысль, неизменно окончательное решение вопроса оставляли за Царем…».

А проведенные в статье сравнения между Земским Собором и Учредительным Собранием не оставляли сомнений в том, что отношение власти к идее созыва краевого Собрания теперь полностью основано на признании несостоятельности «четыреххвостки» и явных преимуществ традиционно русских форм представительства. Помимо преимуществ избирательных, особо отмечались преимущества сплоченной, единодушной законотворческой работы перед политическими спорами и разногласиями, присущими партийно-представительным органам.

«…Земский Собор, – отмечал автор, – является учреждением созидательным, члены его направляют свои мысли и усилия на одну конечную цель, каковой является благо Родины в целом. Он строит великое русское дело с молитвой и любовью, принимая во внимание интересы целого, а не части государства. Работа Собора спаяна взаимным доверием участников Собора к Царю и друг к другу… Другими признаками обладает Учредительное Собрание западного образца. Как результат борьбы партий, оно носит незримые признаки разложения в самом себе. Здесь борьба с улицы переносится в залы и из кровавой становится бескровной, не переставая, однако, быть той же борьбой. Во всяком случае, есть победители и побежденные… Разность интересов обусловливает и разность воззрений. Воззрения эти сталкиваются в речах и взглядах наиболее красноречивых представителей партий… И вот невольно личные интересы перемешиваются с общественными, общая цель заменяется, и часто народный избранник психологически венец своей работы видит в личном, классовом, партийном и т. п. успехе, а не в общей пользе…».

Общим выводом статьи было признание того, что «Русская жизнь и государственность основывались не на борьбе и эгоизме, а на самоотречении и добровольном признании Верховной Власти, близкой и понятной народу по своим стремлениям и, сверх того, находящейся в непрерывном общении с ней»[1152].

Примечательно также привести оценки политической системы «Земский Собор – Монарх» в оценках российских ученых и публицистов. По мнению известного русского историка и правоведа И. Д. Беляева, автора обширных «Лекций по истории русского законодательства» Собор не противопоставлял себя власти Царя, а, напротив, стремился оказать единоличной монархической власти максимальную поддержку. «Земские Соборы были самою твердою и надежною опорою Царской власти; они развязывали руки Царю во всех затруднительных обстоятельствах и охраняли государство от смут и беспорядков… Но служа верой и правдой Русскому государству, Земские Соборы, утвердившие и взлелеявшие Царскую власть, постоянно держались одного принципа, что они должны собираться для поддержания Царской власти и ее утверждения, что самодержавная власть Царя есть выражение воли всей Русской земли, что самое созывание собора принадлежит Царю, что он должен созывать Собор по своему усмотрению и по своему усмотрению так или иначе вести дела на Соборе.

А посему в продолжение почти ста лет не выработалось почти никаких постоянных правил, как вести дела на Земском Соборе, и даже нет никаких намеков в памятниках, чтобы Русская земля в продолжение всего этого времени заявляла желание об установлении таковых правил или назначала какие-либо сроки для Земских Соборов. Все это было предоставленой самодержавной воле Царя, о каких-либо стеснениях или ограничениях этой воли не было и помину. Русская земля, вполне доверяя ею же утвержденной Царской власти, смотрела на Земские Соборы не как на какую-либо привилегию или право народа, как смотрели в старое время местные земские общества на свои веча; а напротив, принимала Земский Собор как необходимую и должную помощь со стороны земли Царю, когда сам Царь найдет для себя нужным обратиться за этою помощью к Русской земле…

Самая воля Царя, созывавшего Собор, была только историческою формой, а отнюдь не произволом той или другой царственной личности, – личность здесь только угадывала чего требует жизнь. Конечно, можно было сочинять, подстраивать Земские Соборы и искажать их по произволу; но подстройка и искажение всегда оставались тем, чем они были в сущности, т. е. ложью, и никогда не доставляли ожидаемой опоры тем, которые думали прикрыться подобною ложью. Наконец, история Земских Соборов на Руси ясно говорит, что сам народ, что земля Русская никогда не требовали Земских Соборов, что земля никогда не присваивала себе права созывать соборы, а всегда считала только своею повинностью выслать представителей на собор, когда Царь потребует этой повинности. Это завет наших предков потомкам, постоянно повторяемый в продолжение с лишком 300 лет, именно с тех самых пор, как только собралась Русская земля[1153].

Наконец, для характеристики взглядов как самого Дитерихса, так и для оценки распространенных на последнем этапе Белого движения политических настроений показательно привести оценки событий февраля 1917 г. и последующих затем месяцев «двоевластия», данные во второй части книги «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале», изданной во Владивостоке в 1922 году. Это важно и как пример отношения к общепринятым «нормам парламентарной демократии», неприемлемым для российской действительности и вряд ли воспринятых в качестве политико-правовой модели будущей «Белой России».

Так, например, по убеждению Правителя Приамурского Края главная проблема, с которой вскоре после событий февраля 1917 г. столкнулись пришедшие к власти либералы, – это отсутствие понимания революционной сути происходящих событий, неожиданное отвержение массами умеренных реформаторских проектов. Нормальный путь политической эволюции России был отвергнут, и российская политическая система стала воспринимать совершенно чуждые ей начала «всеобщей свободы, равенства и братства», трансформируя, видоизменяя их до неузнаваемости.

Перемены были нужны, генерал этого не отрицал, но какими должны были быть эти перемены? «…Наконец, и главным образом они испугались революции и больше всего «революционного народа». Начав днем 27 февраля свою деятельность с «революционного творчества», руководители из членов Государственной думы уже к вечеру того же дня столкнулись с другим самостоятельным «революционным творчеством» со стороны революционного народа. Сознав и почувствовав свою слабость, думским руководителям для спасения «своей революции» и сохранения «своего первенства» пришлось идти на соглашательство с народными руководителями на известных компромиссных условиях.

Этим самым они вступили на первую ступень лестницы непоследовательности и противоречия между словом и делом, проявлявшихся затем во всей последующей их деятельности. Прежде всего им стало вполне ясно, что продолжать революцию дальше нельзя, что она опасна более всего для единения «своих животишек», что бездна, открывшаяся их «умственным взорам», требовала или прекратить немедленно революцию, или сознательно лететь в бездну.

28 февраля перед ними открывались две дороги: или, слившись идейно с Царем, повернуть начавшуюся в России революцию на путь к Господу, или, низложив «революционным творчеством» Царя, стать на сторону советов и вести русский народ по пути к диаволу. Ни на то, ни на другое у них не хватало гражданского мужества, да кроме того в обоих случаях столь взлелеянная западническая власть уходила из их рук. Что же сказал бы тогда их бог – Запад?

Они решили тогда избрать третий путь, небывалый, не предусматривавшийся ни «совершенными образцами, ни лучшими книжками» Запада, ни историей России. Они решили перехитрить всех; перехитрить «революционный народ», общество, Царя; перехитрить своего бога – Запад. Они решили, прикрываясь именем предводителей народной революции России и оставив государство без идеи о своей государственности, вести революцию к Учредительному собранию путем мирного и хитроумного «эволюционного творчества». Никогда, нигде, ни в каком государстве не было проявлено столько внешней бутафории переживавшегося революционного периода, сколько было ее в России в революцию февраля – октября 1917 года, но нигде не было проявлено и столько эволюционной хитрости, чтобы удержать «новое вино в старых мехах», как в России времен революционного Временного правительства…»[1154].

В ярких и весьма критических выражениях описывал Дитерихс положение российских правых политиков, не ставших опорой монархии, а напротив того… «К стыду всех умеренных и правых партий, – отмечал генерал, – они одновременно вовлеклись и в злостную политическую клевету, распускавшуюся про Царскую Семью, и, быть может, не желая того сами, способствовали ее расширению и утверждению в общественных массах. Достаточно указать, что пресловутый Распутин пал от рук представителей правых партий, которые этим убийством показали, что придают значение злостной и гнусной клевете, т. е. в глубине своего сердца сомневаются в невозможности осквернения «Помазанничества Божия».

«У кого совесть чиста, тот не боится никакой клеветы!» Как величественны эти слова Императрицы Александры Федоровны особенно теперь, когда своей мученической смертью Они доказали на деле искренность и чистоту своей веры в святость Верховной власти от Бога, которую не могут снять с себя ни сами «Помазанные», ни тем паче другие люди…».

Отречение от Престола, считал Дитерихс, отнюдь не означало потери высшего, духовного «статуса» Царской власти. От нее отречься правовым актом невозможно. За нее и погибла Царская Семья: «Божьим изволением», «всея земли обиранием» и «Царским сродством» определяется в идее русской государственности самодержавная, наследственная, Верховная власть Романовского Дома. Могла прекратиться прямая наследственность, могла «вся земля» отвергнуть свое «обирание» от погибших Царя и Царицы, но «Божья Изволения» на земле никто лишить не может, кроме Того, Кто его дает…»[1155].

Примечательно, что генерал во время революционных событий февраля 1917 г. вообще не был в России (он командовал Русскими бригадами на Салоникском фронте и вернулся в Петроград в конце лета). И, несмотря на это, Михаил Константинович проявил удивительно точное понимание причин отречения от Престола, особенностей политической ситуации того времени. Много внимания уделяет Дитерихс психологии поведения, в отличие от многих современников и последующих эмигрантских авторов, видевших в отречении от Престола Государя исключительно «правовую коллизию» или, того хуже, «происки темных сил». Очевидно, этому в немалой степени способствовало участие Дитерихса в работе Комиссии по расследованию обстоятельств гибели Царской Семьи, а также общение со многими из тех, кто был рядом с Государем в то время. «…Государь и Государыня чувствовали шаткость, существовавшую в придворных и правительственных кругах, и не рассчитывали на сильную помощь с этой стороны, но в то же время Они не допускали мысли, что Государственная дума не учтет всей важности и серьезности переживаемого благодаря войне момента и в критическую минуту, увлекая за собой здравомыслящую часть России, не придет на помощь Верховной власти государства, как это было в 1914 году. «Не народное это движение, – была Их мысль, – это все подпольное, партийное, наносное, не свое, не русское». Но движение было опасно уже потому, что утомление войной сказывалось во всем: и в настроении народных масс и войск, и в дезорганизации работы государственных аппаратов, и в расстройстве фабричной и заводской деятельности страны, и в понижении земледельческой производительности, и особенно в ухудшившейся работе транспорта и подвоза.

Все это, в связи с утратой активного импульса войны и необходимостью в то же время продолжать войну во что бы то ни стало, вызывало у Государя и Государыни большое беспокойство и тревогу за ближайшие последствия происходивших волнений в стране, в которых лично Им угрожавшие опасности не играли для Них никакой роли. В эти дни Царь и Царица менее всего думали о самих себе; все внимание Их было сосредоточено на том, чтобы Россия не потеряла способности продолжать тяжелую борьбу на западе.

Тревога за сохранение боеспособности Русского государства доминировала в эти дни над всем остальным, даже над опасением за жизнь горячо любимого Сына-Наследника, состояние здоровья которого к 22 февраля приняло очень опасный характер. Трудно представить себе ту душевную борьбу, которую Государь переживал в эти тяжелые дни государственной и личной жизни: борьбу между долгом Царя и Верховного Вождя армии, с одной стороны, и Отца и русского человека «всея земли» – с другой. Напрасно «общественное мнение» полагало, писало и кричало, что Царь живет и действует, ослепленный лживыми докладами «временщиков» и честолюбивых царедворцев, Его окружавших; по книгам, брошюрам, вырезкам из журналов и газет, найденным в вещах Царской Семьи во время следствия об Ее убийстве, видно, что Государь и Государыня проникали в текущие политические события и движения несравненно глубже, чем о том думало большинство представителей интеллигенции и общества, агитировавших в массах против Них, или пассивным отношением способствовавших такой агитации.

Допрос свидетелей по делу и лиц, остававшихся при Царской Семье до последней возможности, подтверждают это положение и позволяют составить себе приблизительное представление о глубине национальной и личной драмы, которую перенесла русская Державная Чета в последние двенадцать лет своего царствования, и о тех благородно-национальных чувствах, которые руководили действиями Государя и Государыни в дни 22 февраля – 9 марта 1917 года. Теперь, благодаря следственному производству, благодаря остаткам «вещественных доказательств» истинных образов погибших Членов Царской Семьи, благодаря начинающим ныне появляться заметкам и воспоминаниям об Августейших Мучениках, а главное, благодаря испытанным на самих себе последствиям нашего «общего Земского греха», мы не можем не сознаться, что в свое время не знали и не понимали покойных Царя и Царицу. Судили же о Них или в ослеплении и увлечении «общественным мнением», или с сознательно лживою и злостною целью…»[1156].

Конечно, полагал генерал, никто не мог оспорить право Государя жесткими методами подавить «революционный бунт», начавшийся в столице в феврале 1917-го. Но это бы противоречило натуре Государя, его самоотверженному намерению совершить жертвенный подвиг ради спасения Родины: «…Если бы Николай II обладал «государственным гением Царя Петра или Иоанна Грозного, то, быть может, Ему единолично, как и им, удалось бы справиться с восставшим против Него или слишком пассивным «боярством» Его времени. Он был богат теми душевными качествами, которых недоставало Петру и Иоанну, был мудр и прозорлив в чисто русском складе ума и тверд в своем духовном мировоззрении. Но в то же время Он был в полной мере сыном Христовой веры, не мог быть граждански жестоким и верил, что в предназначенной Ему Промыслом Божьим мировой духовно-идейной борьбе может победить окончательно не физическая сила власти, а пример бесконечной любви власти к своему народу, до готовности отдать за него свою жизнь…»

Не сложилось, к сожалению, и взаимодействия с российскими политиками, российской интеллигенцией, призванной, по мнению Дитерихса, стать новой опорой власти, но вместо этого шедшей на поводу революционеров: «…Сознание своего идейного одиночества в кругу русской интеллигенции являлось одним из элементов душевной драмы последнего десятилетия царствования Императора Николая Александровича и Императрицы Александры Федоровны. Это идейное одиночество созналось Государем в полной мере со времени опыта сотрудничества с 1-й Государственной думой…»[1157].

В итоге сложилось пресловутое «двоевластие»: «…Временное правительство, без Царя и государственности, установилось никем не выбранное, но допущенное милостью кумира дня – совета солдатских и рабочих депутатов, о чем народ был поставлен в известность тоже двумя историческими актами…»[1158].

Несмотря на это, весьма показательным было то, что Государь Император, даже после отречения от Престола, готов был поддержать своим авторитетом (если бы это потребовалось) политику Временного правительства, которая способствовала бы эффективной борьбе с Германией. Победы в войне для Николая II означала залог возрождения национальной государственности: «Тем с большей радостью, искренностью и надеждой на возможность возрождения национальных сил, на возможность упрочения новой власти относился Он к таким сведениям, как первоначальные известия о благополучно начавшемся Тарнопольском наступлении. Веселый и счастливый Он приходил по вечерам к постели Наследника Цесаревича и с увлечением читал Ему последние новости с поля сражения, в которых сообщались данные о трофеях и пленных, захваченных нашими войсками при наступлении.

По случаю этих успехов 21 июня во дворце был отслужен благодарственный молебен, и бывший Император не скрывал от окружающих Своей радости, что, помимо военного значения победы, «эти успехи укрепят власть Временного правительства и ему, быть может, удастся восстановить снова мощь и дух армии и довести войну до конца с честью». Он весь был проникнут одним чувством любви к Великой Родине и горячо молился, когда провозглашалось многолетие «Временному российскому правительству». У окружавших Его в заточении приближенных сложилось вполне определенное впечатление, что Он готов был перенести безропотно и с полной покорностью все самые строгие и унизительные ограничения ареста и все самые тяжелые последствия Своего отречения от власти, лишь бы новые люди и новое положение смогли и сумели спасти от окончательной гибели Его дорогую Россию и русский народ…»[1159].

Так же показательно для эволюции политической программы Белого движения к 1922 году выглядела статья «Великие идеалы», опубликованная в том же номере «Воина». В ней, хотя и довольно идеалистически, утверждалось бесспорное преимущество единоличной, наследственной власти перед коллегиальной, монархического принципа перед ошибками «демократии»: «Монарх – есть личность, стоящая вне наших сомнений, вне наших суждений о нем. Монарх – есть нечто, что поставлено на пьедестал нашим абсолютным к нему уважением.

Ценность власти Монарха, этого наивысшего авторитета, заключается в том, что только ей свойственны такие факторы, кои совершенно чужды правителям по выбору и не применимы к ним, как к «халифам на час», а являются неотъемлемыми статутами идеологии власти Монарха – это: несменяемость, наследственность и независимость.

Президентские троны необыкновенно часто видят смены своих хозяев. Всякая такая смена ломает, нередко в корне, политическую программу страны, ее прежние законодательные постановления, ведет тенденцию в области финансовой и экономической часто диаметрально противоположную взглядам и решениям предыдущих президентов… Всякий избранник – президент не лишен партийных взглядов и связан, вне всякого сомнения, с партийной дисциплиной, диктующей ему, избранному партией, ряд условий, от которых он не в праве и не в силах отказаться… Монарх же не член партии, не пропагандист и проводник партийных идей, не втиснутый в рамки узкой дисциплины, а личность свободная в решениях, которому близки интересы всех граждан, а не тех, кто дышит и питается параграфами партийной программы. И наконец, закон престолонаследия гарантирует стране нормальную последовательность, уклад государственной мысли… Республиканский правитель – есть человек, вышедший из какой-нибудь среды, возможно не пользующейся репутацией всего населения, а между тем династия – есть порождение самого народа, есть детище им взлелеянное, а посему она – само доверие и надежда. Вот почему только Монарх может быть истинным и полным авторитетом»[1160].

23 июля 1922 г. после военного парада, крестного хода и молебна, на котором вместе с представителями Русской Православной Церкви присутствовали представители старообрядческой общины и мусульмане, открылись заседания Земского Собора. Первый акт Собора имел важное значение. Следовало определить статус Верховной Власти и назвать Верховного Правителя.

На заседании 31 июля депутат Собора от «несоциалистического блока», редактор «Русского Края» П. П. Васильев представил следующие тезисы: «Приамурский Земский Собор признает, что права на осуществление Верховной Власти в России принадлежит династии Дома Романовых» (207 голосов высказались «за» и 23 «против»); «В связи с этим Земский Собор считает необходимым и соответствующим желанию населения возглавление Национальной Государственности Приамурья Верховным Правителем из членов династии Дома Романовых, династией для сего указанным» (175 голосов «за» и 55 голосов «против»); «По сим соображениям Земский Собор почитает необходимым доложить о вышеизложенном Ее Императорскому Величеству Государыне Императрице Марии Федоровне и Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Николаевичу, высказывает свое пожелание, чтобы правительство вступило в переговоры с династией Дома Романовых на предмет приглашения одного из членов династии на пост Верховного Правителя» (188 голосов «за», 47 «против»)[1161].

Важность данного решения состояла прежде всего в том, что впервые после февраля 1917 г. Дом Романовых был признан «Царствующим» не отдельной политической организацией, блоком или Съездом (как, например, Рейхенгалльским съездом 1921 г.), а официальным органом государственной власти. Как известно, с марта 1917 до июля 1922 гг. вопрос о форме правления откладывался до решения Всероссийского Учредительного Собрания. Поэтому все белые правительства и сам Верховный Правитель России адмирал Колчак стояли на позициях «непредрешения», считая главной своей задачей «борьбу с большевизмом» и «прекращение междоусобной войны».

После решения, принятого Земским Собором, идеология Белого движения получала новую основу, на которой можно было попытаться создать и новую государственную систему (разумеется, «новую» по отношению к предшествующим планам государственного строительства, начиная с февраля 1917 г.)[1162].

Почему именно монархия воспринималась признанной формой правления для будущей России? Руднев подмечает здесь проявление психологического фактора: «Нам, русским, своя, равная каждому из нас и для каждого при известных условиях возможная и доступная, верховная власть, носителем или носителями которой являются простые смертные, – не власть. На простом, обыкновенном, хотя бы и самом порядочном человеке, мы не миримся: нам надо или какой-то чудесный, непонятный даже, ореол, окружающий носителя этой власти и проистекающий вне дел наших рук, причем облеченный таким ореолом не должен спускаться с высоты и равняться по генералу, полковнику, помещику, купцу или мужику, или же, если нет такого ореола, быть чуть ли не одним из мировых гениев, а еще лучше – праведником и великим святым, но таким, святость которого была бы непререкаема.

На меньшем мы, русские, говорю, не помиримся и понесем скорее кабалу и господство чужаков, но своему простому смертному, ровне своей, за совесть, а не за страх, – не подчинимся… У нас в Белом движении такого праведника не явилось, значит, не следует ли возглавить это движение вождем с привычным и не нами созданным, а самим рождением, ореолом? Общая мысль остановилась на Князе Крови последней Царственной Династии…»[1163]. Еще более категорично высказался на этот счет делегат Собора Васильев: «Белые генералы, как бы популярны ни были их имена, всегда будут казаться узурпаторами власти»[1164].

Признавалось необходимым учитывать и правовой фактор – в том смысле, что любой представитель Династии Романовых имел больше формальных прав на Верховное Возглавление России, чем какой-либо политический деятель. Подобные «легитимистские настроения» усиливались в это время в Русском Зарубежье. Еще в июне 1921 г., на собравшемся в Рейхенгалле «Съезде Хозяйственного Восстановления России» было торжественно объявлено, что «единственный путь к возрождению Великой, Сильной и Свободной России – есть восстановление в ней монархии, возглавляемой законным Государем из Дома Романовых, согласно Основным Законам Российской Империи»[1165].

26 июля 1922 г. (за пять дней до решения Земского Собора) Великий Князь Кирилл Владимирович объявил Акт, провозглашавший: «За отсутствием сведений о спасении Великого Князя Михаила Александровича, Я, как Старший, в порядке Престолонаследия, Член Императорского Дома, считаю своим долгом взять на Себя Возглавление Русских освободительных усилий в качестве Блюстителя Государева Престола…»[1166].

Вряд ли можно предположить некую взаимозависимость этих событий (связь Владивостока с русской эмиграцией практически отсутствовала, а первая заметка об Акте Великого Князя появилась на страницах лондонской «Temps» только 9 августа 1922 г.). Тем не менее, «совпадение» актов Великого Князя и Земского Собора налицо.

Однако Собор, в отличие от Великого Князя Кирилла Владимировича, не решал столь определенно вопрос о Главе Русского Императорского Дома. От имени Земского Собора были посланы две телеграммы: ко дню Тезоименитства Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны (5 августа) и Тезоимениннику Великому Князю Николаю Николаевичу. В первой телеграмме Собор «всеподданнейше приносил свои поздравления» и «молил Бога о здравии Российского Царствующего Дома на спасение, счастье и могущество родного русского народа…». В телеграмме Николаю Николаевичу делался недвусмысленный намек на Династическое Старшинство: «Приамурский Земский Собор… молит Бога, да пошлет Он Вам, Нашему Великому Русскому Вождю, сил на Водительство заблудшего, но раскаявшегося уже Русского Народа по его славному историческому пути». Вдовствующая Императрица поблагодарила за поздравление, а ответа от Великого Князя получено не было. Ввиду невозможности прибытия представителей Дома Романовых во Владивосток следовало избрать Правителя Приамурского Края. Он должен был позднее «дать ответ за все учиненное по долгу Правителя перед Русским Царем и Русской Землей»[1167].

Интересный проект изложил в докладе на закрытом заседании Собора 28 июля член Правительства Е. М. Адерсон. В нем совмещались принципы «традиционного монархизма» и новые принципы организации власти. В нем, по сути, считалось необходимым осуществить ту модель установления власти, которая предполагалась еще в марте 1917 г., после непринятия Престола Михаилом Романовым. По предложению Адерсона, «будущая Россия должна быть парламентской монархией, в которой Государь должен избираться Всероссийским Учредительным Собранием. Правительство должно иметь широкие полномочия, но действовать на основании изданных Народным Собранием законов. Парламент не должен вмешиваться в дела государственного управления и назначения должностных лиц. Совет управляющих ведомствами, играющий роль Совета министров, должен назначаться правительством, а его председатель – утверждаться правительством по соглашению с Народным Собранием. Роль третейского и конституционного суда должен играть специально для этого созданный Государственный Совет, состоящий из представителей всех ветвей власти и Вооруженных сил»[1168].

Депутат Васильев отмечал в своем докладе, что «такая форма управления является наиболее целесообразной; идея единоличной власти более понятна народу, чем идея всякой другой формы власти; орган управления должен быть гибким, способным быстро принимать решения, каковым может быть только единоличная власть». Многие члены Земского Собора считали, что Правителем Края должно стать лицо, связанное со «старым режимом», из среды хорошо известных чиновников или военных и, главное, тех, кто был непосредственно связан с местными, краевыми интересами.

Наиболее подходящей, в дальневосточных масштабах, представлялась кандидатура бывшего Тобольского и Томского генерал-губернатора, камергера Высочайшего Двора Н. Л. Гондатти, проживавшего в Харбине. Его поддерживали лидер Несоциалистического Комитета Харбина Н. М. Доброхотов, Архиепископ Харбинский и Маньчжурский Мефодий, представитель Владивостокского Биржевого Комитета И. К. Артемьев, Руднев, Васильев и сам Дитерихс. Возможность самому баллотироваться на должность Правителя генерал допускал только в случае отказа Гондатти от избрания.

Поскольку Гондатти снял свою кандидатуру, а Дитерихс остался единственным претендентом (братья Меркуловы взяли самоотвод раньше), 6 августа 1922 г. прошла баллотировка. За избрание Дитерихса было подано 213 голосов (подавляющее большинство) и лишь 19 – против. 8 августа, на 12-м заседании Земского Собора генерал Дитерихс был провозглашен «Главою Приамурского Государственного Образования». Правительство сложило свои полномочия, передав, таким образом, Правителю Приамурского Края высшую военную и гражданскую власть. Грамота Земского Собора, врученная ему, гласила: «Призывая на Вас Благословение Божие, Русская Земля Дальнего Русского Края в лице Амурского Земского Собора объединяется вокруг Вас, как своего Правителя и Вождя, с пламенным желанием вернуть русскому народу свободу и собрать воедино бредущих розно в смутную годину русских людей под высокую руку Православного Царя. Да восстановится Святая Русь в ея прежнем величии и славе…».

«Рабочим Председателем» Земского Собора стал экстраординарный профессор уголовного права Иркутского университета, бывший и. о. прокурора Казанской судебной палаты в 1917 г. Н. И. Миролюбов («Почетным Председателем» Собора был избран Святейший Патриарх Тихон (см. приложение № 23). Он был знаком с Дитерихсом еще со времени совместной работы по расследованию убийства Царской Семьи. Здесь проявилась традиционная для российского Белого движения тенденция – участие юристов в структурах управления и в общественно-политических организациях. Но, показательно, что Миролюбов еще до поступления в Казанский университет закончил (в 1895 г.) Казанскую духовную академию. В Харбине Миролюбов выступил с инициативой образования Юридического факультета, став первым его деканом[1169].

В его речи говорилось о важности принятия Дитерихсом поста Правителя: «…Пять лет наша родина страдает под игом интернационалистов, повергших во прах наши русские идеалы. Русский народ под влиянием демагогии, утомленный Великой войной, не мог понять и в свое время не понял своих вождей. Пошел за людьми, кои прикинулись вождями. Это были волки в овечьей шкуре, и только теперь, спустя пять лет, испытав на себе все последствия этого так называемого земного рая, русский народ осознал и осознает, с какого истинного пути сведен он извергами народа, и та анархия, которая царит теперь там, вдали от нас, должна быть в корне уничтожена.

Закон и порядок должны быть поставлены во главу угла, а не дикая революционная совесть, которая поставлена этими извергами во главу управления и царствия над народом. Мы думаем, верим и надеемся, что Вы… доведете наш русский народ до того конца, когда его возглавит единый Державный Хозяин Земли Русской, который возвратит России ее великодержавное значение…»

После оглашения Грамоты Дитерихс проследовал в Успенский Кафедральный Собор, где принял присягу: «…Отнюдь не ища и не преследуя никаких личных выгод, я обязуюсь свято выполнять пожелание Земского Собора, им высказанное, и приложить по совести всю силу разумения моего и самую жизнь мою на высокое и ответственное служение Родине нашей России, – блюдя законы ее и следуя ее историческим исконним заветам, возвещенным Земским Собором, помятуя, что я во всем том, что учиню по долгу Правителя, должен буду дать ответ перед Русским Царем и Русской Землей. В удостоверение сей моей клятвы, я перед алтарем Божиим и в присутствии Земского Собора, целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь».

8 августа 1922 г. Дитерихс «занял место С. Д. Меркулова, который первым принес ему поздравление и, сойдя со сцены, занял место в правительственной ложе». С приветственной речью к Дитерихсу обратился также глава Владивостокской Торгово-Промышленной палаты Б. Ю. Бринер, пообещавший «оказать поддержку» от лица «торгово-промышленного класса»[1170]. Правитель выступил с ответом, в котором обосновал свою политическую позицию: «В несчастную ночь с 27 на 28 февраля, под влиянием дурмана, Россия встала на революционный путь… Еще в 1880 г. наш великий пророк и писатель Достоевский в своем письме к Грановскому писал: «Когда народ в стремлении своего государственного объединения теряет принципы религиозно-нравственные, он, в сущности, теряет способность и быть государством, так как у него остается единственный принцип объединения во имя спасения животишек»… И вот, господа, заслуга Земского Собора… заключается в том, что начало нашей религиозной идеологии Земский Собор решил смело, открыто, во всеуслышание. Эта идеология зиждется не только в том, что сейчас мы должны снова вернуться к идее России монархической… Первой нашей задачей стоит единственная, исключительная и определенная борьба с советской властью – свержение ее.

Далее – это уже не мы. Далее – это будущий Земский Собор… Борьба сейчас должна быть не на жизнь, а на смерть с Советской Россией. После этого мы можем сказать Господу Богу: «Ныне Ты нас отпущаеши. Будут работать другие». …Теперешние призванные правители для этой борьбы, кем бы они ни были, даже хотя бы из Династии Романовых, не могут смотреть на себя в данную минуту как на Верховных Помазанников будущей России, ибо вопрос сей опять разрешается не нами. Династия Романовых могла быть Помазанниками, но для нас смертных нельзя и мечтать о том, чтобы принять на себя звание Правителей всей России. Мы Правители борьбы с Советской властью и Правители тех Государственных объединений, которые для этого рождаются… Я безусловно и смело могу сказать, что на этих принципах пойдет и сильнейшее объединение наших вооруженных сил, на этих принципах пойдет и сильнейшее объединение народа здешней земли с народом Советской России, который остался таким же, каковы и мы есть»[1171].

Речь Дитерихса определяла важнейший принцип организации будущей власти. Приамурский Земский Собор, при всех его монархических предпочтениях, не брал на себя права полного предрешения государственного строя будущей России, и, тем более, не предрешал вопроса о персональном «Возглавлении Престола», а лишь провозглашал монархический принцип наиболее соответствующим Российской Государственности.

В этот же день Дитерихс зачитал свой Указ № 1, содержавший положения об основах государственной власти в белом Приморье: «Тысячу лет росла, ширилась и крепла Великая Русь, осуществляя смысл своего Государственного единения в святом символе религиозно-нравственной идеологии народа: в Вере, Государе и Земле… Но бывали в нашем бытии года и великих соблазнов и искушений сойти с истинных национальных путей, отказавшись от того или другого из заветов исторического символа… И только с искренним покаянием в отступничестве, с горячим порывом массы к возвращению снова на путь исторических, святых начал своего единения, в дружном, тесном, беззаветном и самоотверженном служении своей Родине, и только ей, народ обретал прощение греха и возвращал Святую Русь к прежним величию и славе. А вместе с возрождением земли возрождалось и благоденствие, и мир самого народа под скипетром его наследственно-преемственного Державного Вождя – Помазанника, в значении коего для русской мифической идеологии тесно объединяются Верховная Власть от Бога с Богохранимым народом всея земли. По грехам нашим против Помазанника Божия, мученически убиенного советской властью Императора Николая II со всею Семьею, ужасная смута постигла народ русский, и Святая Русь подверглась величайшему разорению, расхищению, истязанию и рабству безбожных русских и иноплеменных воров и грабителей…

Но милостив Творец к Своей Святой Руси, и молитвы кающегося народа «всея земли» услышаны и приняты Им. Близится час прощения и освобождения. Мы уже «у дверей». Здесь, на краю земли Русской, в Приамурье вложил Господь в сердца и мысли всех людей, собравшихся на Земский Собор, единую мысль и единую веру: России Великой не быть без Государя, не быть и без преемственно-наследственного Помазанника Божиего. И перед собравшимися здесь, в маленьком телом, но сильном верой и Национальным духом Приамурском объединении, последними людьми земли Русской стоит задача, долг и благой крест – направить все служение свое к уготованию пути Ему, нашему будущему Боговидцу. Скрепим, соединим в одну силу оставшиеся нам от исторического символа святые заветы, Веру и Землю; отдадим им беззаветно свою жизнь и достояние; в горячей молитве очищенных от земных слабостей сердец вымолим милость Всемогущего Творца, освободим Святую Нашу Родину от хищных интернациональных лап зверя и уготовим поле будущему собору «всея земли». Он завершит наше служение Родине, и Господь, простив своему народу, увенчает родную землю своим избранником – Державным Помазанником… С верой в милость к нам Бога, я поведу по этому пути Вас – людей земли Приамурского Края. Вас же, – людей зарубежной, советской, угнетенной земли Русской, кто верит в Бога и опознал уже истинное лицо и ложь Советской власти, коммунистов и их приспешников-воров, – зову к нам, зову с нами ко Христу. Мы бедны в земле, но с нами Бог»[1172].

Правитель «повелевал» Приамурское Государственное Образование именовать Приамурским Земским Краем. Земскому Собору следовало выбрать из своего состава Земскую Думу, которая составит основу представительной, законосовещательной власти в крае, совместно с Приамурским Церковным Собором, созыв которого возлагался на Архиепископа Харбинского и Маньчжурского Мефодия. Отдельным приказом войска Временного Приамурского Правительства переименовывались в Земскую Рать, а генерал Дитерихс становился Воеводой Земской Рати. Считалось, что это символически подчеркивает преемственность от Земской Рати К. Минина и Д. Пожарского, противостоящей, как и в XVII веке, «воровской рати» самозванцев и инородцев. Воинские части переформировывались в четыре «Рати» или «Группы» («Поволжская», «Сибирская», «Сибирская Казачья» и «Дальневосточная»). Всякого рода «самодеятельность» в формированиях категорически запрещалась[1173].

9 августа 1922 г. Дитерихс изложил принципы построения государственной власти в Приморье более конкретно: «Живя весь мыслью о движении на Запад, об освобождении России, я невольно, прежде всего, начинаю думать о том, с чем там встретимся на первых же шагах нашего появления. Вы все знаете тот ужас, тот гнет, который выдержали народные массы России… Нужно что-то такое элементарное, которое бы быстро дало возможность сорганизовать народную массу и брать ее в руки единоличной, конечно, Верховной власти… До сих пор за время пятилетней гражданской борьбы все наши государственные объединения… слишком мало обращали внимание на заложение под этой крышей, под этим верхом прочной базы и местного прочного управления. Между тем, если взять в данную минуту жизнь Приамурского Государства и принять во внимание, что мы должны черпать из этого Приморья силы для движения вперед, то, естественно, что управление местное должно нам служить базой, которая позволит, захватив известные финансово-экономические запасы, необходимые для России, двинуться отсюда вперед… Все наши бывшие государственные объединения гибли из-за того, что тыл оставался совершенно неустроенным и совершенно с властью ничем не связанным… Основание власти, база – Приморская область».

Перечисляя перспективы восстановления антибольшевистского движения во всей России и возможности Белого дела в Приморье, Дитерихс в первую очередь обозначил важность сохранения территории, подконтрольной белой власти, что принципиально соответствовало намерениям всех его предшественников, начиная от генерала Врангеля и атамана Семенова. «Триумфальному шествию к Москве» противопоставлялся вполне естественный в условиях чрезвычайной отдаленности от центра страны тезис о «последней пяди русской земли», на которой можно было бы создать прочный экономический и политический фундамент, привлекательный для ДВР и Советской России.

С точки зрения внутреннего политического устройства, Дитерихсом была предложена достаточно оригинальная система управления, сочетавшая в себе как преимущества единоличного управления, так и наличие представительных структур. Опыт предшествующего, хотя и неудачно завершившегося, периода «приамурского парламентаризма», времени Народного Собрания, нельзя было игнорировать. Но и в системе исполнительной вертикали генерал использовал коллегиальные структуры. Указ гласил: «В состав моего правительства войдет коллегиальный орган, состоящий из четырех моих помощников: Владивостокского городского головы, Председателя Областной Земской Управы, Атамана Уссурийского казачьего войска и председательствующего помощника – на правах министра внутренних дел – Генерала Бабушкина…». Таким образом, создавалась структура, схожая с т. н. Советом Верховного Правителя у адмирала Колчака или с Малым Советом министров более раннего времени. Но здесь в его состав вошли не министры, а главы местного самоуправления и казачества, что выражало стремление к союзу «власти» и «земства». На практике этот орган, получивший наименование Приморского Поместного Совета, станет определять вектор политического курса края.

Высшим же представительным органом в крае (а впоследствии – и на более обширной территории) должна была стать Приамурская Земская Дума. Избирательная система принципиально менялась. Земская Дума, в отличие от Народного Собрания, не избиралась по принципам всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, а составлялась на основе делегирования членов, избранных отдельными организациями, структурами, куриями. В ее состав включались представители православных приходов, городов Владивостока, Никольск-Уссурийского, сельских сходов, поселковых управлений, профсоюзов, уссурийского казачества и, отдельно, несоциалистических организаций (всего 34 члена). Местом пребывания Думы стал г. Никольск-Уссурийский.

Особо отмечалось, что членом Земской Думы от рабочих может быть избран «работающий не менее 7 лет и имеющий какой-либо имущественный ценз в Приморье». Восстанавливался прежний норматив, согласно которому членами Думы «не могли быть избраны члены коммунистической или какой-либо социалистически-интернациональной партии». Сами эти партии объявлялись «нелегальными», а их члены подлежали высылке в ДВР. «Ошибка», допущенная в мае 1922 г. при составлении закона о выборах в Учредительное Собрание Приморья была исправлена.

Представительная система сотрудничала с исполнительной властью, не только участвуя в совместной выработке политического курса, но и посредством персонального участия. В Указе отмечалось, что «главы ведомств входят в состав Земской Думы, когда это по ходу работы Думы будет необходимо, но не обязательно (подобная оговорка отчасти ограничивала перспективы взаимодействия двух структур. – В.Ц.)». Не оставалась в стороне от политической системы и Русская Православная Церковь. Дитерихс отмечал: «Рядом со мною, как равноправный совершенно орган власти станет Церковный Собор…»[1174].

В области местного самоуправления предполагалось провести реформу, аналогов которой также не было за все предшествующие периоды Белого движения. Как гласил Указ № 2, «учитывая раздробленность, разрозненность населения, на которое мы должны опираться, – первой, важнейшей и главнейшей задачей Земской Думы явится совместно с Церковным Собором – разработать новые начала и новые принципы для организации простейших единиц масс населения с тем, чтобы, приходя на новые места, имея здесь приготовленные совершенно принципы, было бы легко их на новых местах проводить в жизнь и закладывать новую базу для дальнейшего движения вперед. Эта организация единиц, я считаю, будет от приходов. Разработка приходов во всех деталях и подробностях будет проведена в жизнь здесь, в Приморье, совместно с Церковным Собором, и явится основной и главнейшей заботой Земской Думы…».

Провозглашалось, что и местное самоуправление будет построено в соответствии с историческими особенностями национальной государственности. Низовыми структурами следовало сделать не земство и городские думы, а православные приходы. Считалось, что данная система возрождала традиционные основы русского местного самоуправления допетровского времени. Это означало уже не преобразование земского самоуправления в сословно-земледельческое (как предполагала, например, земская реформа Правительства Юга России в 1920 г.), а фактическую его замену.

Глава ведомства внутренних дел генерал-майор В. А. Бабушкин (бывший начальник контрразведывательного отдела Главного Штаба на Восточном фронте с марта 1919 г.) в интервью газете «Вечер» так изложил схему предполагаемого приходского самоуправления: «Только религиозные люди могут принять участие в строительстве Приамурского государства. За основание берется церковный приход. Каждый гражданин по его вере должен быть приписан при приходе своего вероисповедания. Церковные приходы объединяются в совет церковных приходов города и земских районов. В жизни всего государства будет иметь исключительное влияние Церковный Собор. Соединения церковных приходов должны будут заменить собой то, что теперь называется городским и земским самоуправлением. Все граждане должны приписаться к приходам. В назначенный день прихожане собираются в храме. После молитвы в церкви устанавливается урна, в которую прихожане опускают свои личные номера. Затем священник вынимает необходимое количество из них; таким образом (жеребьевкой. – В.Ц.) составляется совет приходов.

Во главе приходов будут стоять лица по назначению верховной власти. Лица недостойные и несоответствующие будут заменяться следующими, получившими очередной жребий. Благодаря этому в принцип будущих самоуправлений будут положены усмотрение и воля Божия. Надо думать, что новые органы самоуправления будут вполне авторитетны в населении. Никакой милиции, вероятно, не будет. Гражданам будет предоставлено право организации самообороны, под контролем церковных приходов. В основу строительства родины, таким образом, кладется принцип жертвенности; поэтому служащие и рабочие будут обеспечены только самым необходимым. И вообще, основная мысль предстоящей реформы должна состоять в глубокой вере в Промысел Божий. А провести его в жизнь можно только через Церковь…». Приходской совет ведал «административными, экономическими, хозяйственными, образовательно-воспитательными, судебными и контрольными делами прихода». Возглавляли Совет приходской священник и председатель, назначаемый из числа прихожан. Полномочия Совета, равно как и Земской Думы, были двухгодичными, после чего проводились новые выборы[1175].

10 августа 1922 г. Земский Собор завершил свою работу. Состоялся парад войск, после которого ратникам от имени Собора и Правителя была торжественно вручена Икона Коломенской Божией Матери, именуемой Державной, бывшей прежде в зале заседаний Народного Собрания и затем в Земском Соборе[1176]. Самому Дитерихсу была вручена Икона Спаса Нерукотворного. В ознаменование окончания работы Собора учреждена памятная медаль «Чудо Св. Георгия о змие» на черно-желто-белой ленте «романовских цветов»[1177]. Заседания Собора завершились торжественным молебном и пением Гимна «Боже, Царя Храни».

После окончания работы Собора будущее белого Приморья определялось двумя факторами. С точки зрения внутренней стабильности можно было отметить постепенное преодоление «кризиса власти», приведшего к пресловутому «недовороту». Перед новыми органами управления становилась очевидной задача укрепления тыла, создания стабильной экономической и политической базы, необходимой для дальнейшего существования приморской государственности.

С другой стороны, никоим образом нельзя было отрицать важность внешнеполитического фактора, перспектив отношений с ДВР, а по существу – с Советской Россией, а также возможности поддержки со стороны Японии. И очередное военное столкновение с советской властью представлялось неизбежной.

В отличие от правительства Меркуловых, заявлявших на протяжении лета 1921 г. о своих «мирных» намерениях и готовности избежать продолжения гражданской войны, Дитерихс во всех своих выступлениях не скрывал неизбежности вооруженного противостояния с ДВР и РСФСР. Но в этом случае возникала проблема военно-политической опоры для развития Белого движения. Поскольку территория белого Приморья была невелика, а силы Земской Рати явно недостаточны для серьезных боевых операций, то вполне закономерными становились все те же, характерные еще для периода 1920–1921 гг. ожидания. Это – расчет на рост повстанческого движения в ДВР и РСФСР и соединение с местными повстанцами в ходе проведения боевых операций (принцип действий Белоповстанческой армии во время Хабаровского похода). И надежда на сочувствие белой власти, по мере расширения ее территории, со стороны населения советского Дальнего Востока и, весьма вероятно, Сибири.

Подобные расчеты могли бы показаться авантюрными, но нужно учитывать, что зарубежные газеты еще писали про страшный голод, охвативший еще недавно хлебородный Юг России и Поволжье. Во Владивостоке знали об усилившихся гонениях на Церковь, о борьбе с ересью «обновленчества», о преследованиях Патриарха Тихона (есть сведения, что Патриарх передал свое благословение Земскому Собору и самому Дитерихсу через епископа Нестора Камчатского). Доходили, хотя и довольно смутные, известия о еще продолжающихся восстаниях в Сибири, на Украине, на Кавказе. Неплохие перспективы виделись в боевой работе т. н. Амурской военной организации и в развитии повстанческого движения в Якутии (по приказу Дитерихса в начале сентября 1922 г. туда была направлена Сибирская добровольческая дружина генерал-лейтенанта А. Н. Пепеляева (подробнее об этом в следующем разделе).

Но оставались еще и надежды на благоприятную внешнеполитическую ситуацию. Даже в условиях начавшегося признания Советской России со стороны ряда европейских и азиатских государств, во Владивостоке, как и в 1921 г., многие рассчитывали на международное признание государственного статуса Приамурского Края.

И, конечно, нельзя не отметить большого значения сугубо духовных, метафизических факторов, надежд на «Чудо», «чудесное спасение последней пяди Русской земли». Вера в это «красной нитью» пронизывала не только все выступления и политические доклады Земского Собора, но и многие официальные заявления и распоряжения в течение лета – осени 1922 г. …

То, что край сохранял свою независимость от советской власти во многом благодаря «японским штыкам», признавали почти все. Однако вряд ли правомерным можно считать тезис классической советской историографии, согласно которой вся политика белых в Приморье диктовалась из Токио, а разгон Народного Собрания и созыв Земского Собора стали, в частности, следствием противоречий между японскими «военными» (требовавшими продолжения участия в делах ДВР) и японскими «дипломатами» (выступавшими за мир с ДВР и с Советской Россией)[1178]. Нужно помнить, что Японию в Приморье интересовали, прежде всего, собственные экономические интересы. Японские финансисты создавали акционерные общества, прикрываясь которыми, эксплуатировали природные богатства края.

19 июля 1922 г., еще до начала работы Собора, Япония приняла предложение ДВР, в соответствии с которым ее войска должны были полностью эвакуироваться из Приморья до 1 ноября 1922 г. 17 августа начался вывод японских войск, а 4 сентября 1922 г. начались переговоры между ДВР, Советской Россией и Японией в г. Чанчуне. Чанчуньская конференция стала заключительным этапом в истории долгого японского военно-политического участия в делах России (с весны 1918 до осени 1922 гг., а с учетом эвакуации Северного Сахалина – до 1925 г.). Несмотря на неоднократные заявления японских представителей, что «о признании Советского правительства не может быть и речи», ведение переговоров и принятие решения о выводе войск однозначно свидетельствовало: совершен «прорыв дипломатической изоляции» РСФСР и ДВР на Дальнем Востоке[1179].

Отсутствие японской поддержки становилось весьма ощутимым для белого Приморья. Правда, уходя, японцы передали Земской Рати окопы и заграждения, сооруженные по линии Уссурийской железной дороги (в частности, хорошо оборудованный Спасский укрепрайон, построенный инженерами 8-й пехотной дивизии японской армии). Но ни обмундирования, ни оружия от японцев получено не было. Только непосредственно накануне эвакуации, 25 октября, было принято решение о передаче боеприпасов Земской Рати. Но Правитель оставил оружие во Владивостоке[1180].

Генерал Дитерихс, при своих известных симпатиях чехам и французам (род Дитерихсов происходил от старинного рода Дитрихштейнов в Моравии, а в годы Первой мировой войны, за операции на Салоникском фронте генерал стал кавалером Почетного Легиона), очень негативно относился к японской помощи. Именно поэтому он отказывался иметь какие-либо контакты с атаманом Семеновым, считая его «японским ставленником», и приветствовал вывод японских войск.

Как вспоминал об этом Б. Филимонов, «…по оставлении японцами г. Спасска, в оный не замедлил пожаловать сам Правитель и Воевода… Растроганный, со слезами на глазах, Воевода припал к «освобожденной от интервентов русской земле», после чего тут же произнес перед толпой встречавших его официальных лиц и народа речь на эту тему. В тот же день Воевода отдал приказ, в коем опять упоминал свою «радость» по поводу вступления ногой на «освобожденную от интервентов русскую землю»… Читая строки этого приказа, многие чины Земской Рати недоумевали: «Да что он думает? Единственная опора – японцы, а он радуется, что они уходят». Такова была Вера самого Правителя и Воеводы. «Вера горами двигает», – говорит Священное Писание. «Все есть продукт воображения», – заявлял полководец Бонапарт. Надвинувшиеся вплотную события готовились измерить силу веры и физической мощи Земской Рати»[1181].

«Воины! Настал час, когда Богу стало угодно поставить нас снова перед лицом изуверов советской власти. Японцы уходят, и мы можем теперь с чистой совестью и горячей верой идти выполнять национальный долг перед нашей Великой и Святой Родиной», – эти слова из приказа Дитерихса лучше всего показывают его отношение к предстоящим боям[1182].

Неоднозначно оценивались и политические решения Земского Собора, хотя, казалось бы, стабилизация положения была налицо. Руднев был категоричен в оценке реформ Дитерихса: «В доме – пожар, а в это время пожарных призывают заниматься перепряжкой лошадей и украшением сбруи бубенчиками и лоскутками… Смертельные судороги Белого движения наступили раньше, чем можно было ожидать». Генерал Болдырев называл политику Дитерихса «повторением Крыма и Врангеля на Дальнем Востоке». Начальник Штаба Земской Рати генерал-майор П. П. Петров отмечал: «Большинство слабо понимало это возвращение к старине, и в результате вместо дела – генералу Дитерихсу приходилось всех учить».

Достаточно объективен в оценке был поручик-артиллерист Земской Рати Б. Б. Филимонов: «Генерал Дитерихс надеялся, нет, больше того, он верил, что Россию можно поднять на большевиков лишь во имя Церкви, Царя и Отечества. Его программа могла бы увлечь массы, если бы в них, конечно, еще теплился огонек Веры и преданности к трем приведенным выше основам… Судьба поставила его во главе Белого Приморья, генерал Дитерихс, не колеблясь, решил проводить эти принципы… Предстоящий поход для противобольшевиков являлся своего рода какой-то безумной лотереей, в которой один шанс был против тысячи, нет – десятка тысяч, даже миллиона… Воеводе и Штабу Земской Рати оставалось положиться лишь на свои восемь тысяч бойцов и их противопоставить волнам красного моря, готовящегося захлестнуть последний белый уголок Руси»[1183].

Несмотря на положительную в целом оценку Правительства Меркуловых, негативно оценивал реформы Дитерихса Вс. Иванов: «На Собор явились не мужи совета и разума, горящие душой исключительно о деле». Правителем всей этой «машкарады» стал «случайно подвернувшийся, бесталанный, ничтожный генерал Дитерихс», с «бегающим, нервным взглядом фанатика»[1184].

Показательна также и характеристика деятельности генерала бывшим премьером Российского правительства Вологодским. Критикуя генерала за излишний «мистицизм» он, тем не менее, не может не признать его очевидных успехов на политическом поприще: «Дитерихс в Приморье проявляет массу энергии и такту. Он посещает не только разные города Приморья, но селения и станицы, беседует с крестьянами и казаками, что весьма важно для поднятия его престижа, как Правителя и Воеводы, – он всегда производил обаятельное впечатление на тех, с кем ему приходилось встречаться и беседовать. Лично мне не нравится его мистичность и как будто бы показная религиозность»[1185].

Решающие бои на Приморском фронте начались вскоре после окончания работы Земского Собора и оказались непосредственно связаны с выводом японских войск из Приморья. Дитерихс вполне правомерно решил начать с укрепления позиций собственного тыла, сосредоточив усилия на ликвидации партизанских отрядов, действовавших в крае. Это представлялось важным и для укрепления доверия населения к белой власти, и для восстановления структур местного самоуправления. Отряды «красных партизан» во время событий «недоворота» пытались воспользоваться этим для развития восстания во Владивостоке и Никольск-Уссурийском. Еще в октябре 1921 г. от имени штаба «Южной группы партизанских отрядов» было составлено обращение «К консульскому корпусу», в котором обличались «ужасы белого террора»: «Во Владивостоке, в городе, в котором имеются представители всех цивилизованных стран, под защитой интервенции устраиваются средневековые застенки, где русские граждане среди белого дня хватаются безответственными агентами т. н. Приамурского Правительства во главе с братьями Меркуловыми и бесследно исчезают… Вот пятый месяц как банда, называющая себя приамурским правительством, занимается удушением прав трудящихся. Разогнано Народное Собрание, разгромлены рабочие Профессиональные Союзы, печать не может писать то, что не угодно Меркуловым, и, наконец, они докатились до пыток и расстрелов без суда и следствия». Вывод командования красных партизан был категоричен: «Мы клянемся, что до тех пор, пока не будет свергнуто ненавистное Меркуловское правительство, мы не сложим оружия и будем бороться с ним всеми имеющимися у нас способами»[1186].

Особое беспокойство вызывали действия отрядов в Приханкайском крае (территория к западу от железной дороги Никольск-Уссурийский – Спасск, у озера Ханко), где установилась настоящая «партизанская республика». Сюда был направлен Западно-Сибирский отряд, Иркутская пешая и Петроградская конная дружины Земской Рати. В течение 19–28 августа партизанские отряды были разгромлены и отступили из занимаемого района. Но после проведения военной операции необходимо было добиться установления стабильной местной власти.

В докладной записке о боевых действиях Западно-Сибирского отряда, в частности, отмечалось, что, хотя население края в большинстве положительно относится к уходу партизан («давно нужен был порядок»), но настроения крестьян неоднозначны: «возрасты старше 35 лет – монархические; 25–35 – безразличные или республиканские; моложе 23 – скорее всего анархические. Коммуне, за исключением небольшого числа зеленой молодежи, никто не сочувствует и ее не желает. Белые и красные одинаково всем надоели (примечательная оценка. – В.Ц.). Чрезвычайно вредной для белых является память о деятельности Калмыкова и разных карательных отрядов. В целом население желает порядка и определенной сильной власти… Вынесению населением красных резолюций… содействует полное отсутствие всякой работы в противовес красным и информации. Разгон НарСоба Меркуловыми известен населению, произвел нехорошее впечатление, подтолкнул в сторону красных, и население сказало, что лучше Д.В.Р., чем власть Меркуловых. В целом – желание установления скорого государственного порядка, ограждение личной и имущественной безопасности, безразлично кто бы это ни дал».

Вместе с тем доклад делал в целом оптимистичный прогноз в отношении будущего края: «В результате… работа красных разрушена и влияние их среди населения чрезвычайно подорвано. Предотвращена налаженная уже мобилизация, дававшая красным в этом районе до 4 тысяч бойцов. Продемонстрированы наши силы и идеология. Особо должен отметить интерес населения к Земскому Собору, многие просили дать им Грамоту и указы Правителя, но, к сожалению, приходилось в некоторых случаях отказывать за израсходованием этих документов… Уничтожена организованная власть Д.В.Р. в крае, и установлена связь с населением Правителя Приамурского Земского Края».

Вывод доклада был весьма показателен, с точки зрения расчетов на предполагаемую поддержку белой власти со стороны местного населения, в случае развития наступательных операций Земской Рати: «Прошедшее в Приханкайском крае является логическим следствием оставления населения предшествующей властью на произвол судьбы и отсутствия информации. Дабы удержать край от дальнейшего брожения, необходима немедленная административная работа способных и честных агентов власти, необходим суд, поскольку даже уголовные преступники не наказаны и гуляют на свободе. Необходима настойчивая политическая работа и информация, и в 2–3 месяца край может успокоиться совершенно, если эта работа будет вестись в умеренном направлении и без передержек, имея задачей переработать на нашу идеологию старшие возрасты и лучшую часть молодежи, зачастую идущую влево только из-за жажды новинки и молодого антагонизма старикам».

Поэтому восстановление местного самоуправления были крайне важно. Согласно Указу Правителя от 29 августа поселковые общества и станичные атаманы должны были озаботиться проведением выборов представителей на общий Съезд Приханкайского края[1187].

Память о «карательных акциях Калмыкова», конечно, не способствовала росту доверия к белой власти. В Приморье осенью 1922 г. репрессивная практика неизбежно должна была измениться. Регулироваться должна была и деятельность контрразведки, для чего предполагалось усиление полномочий прокурорского надзора.

Интересно в этой связи содержание Указа Дитерихса № 13 от 21 августа 1922 г., изданного в условиях начавшейся борьбы с большевистским подпольем и в преддверии ликвидации партизанских отрядов в Приханкайском крае: «18 августа в Никольске мне пришлось наткнуться на случай «ликвидации» агентами контрразведки без суда захваченной комячейки представителей советской власти. Способ ликвидации без суда – есть способ, воспринятый от большевиков в ряду тех многочисленных, но грустных по морали и опасных по беззаконию явлений, которыми одарило нас революционное время.

Ныне для Земского Приамурского Края социалистическое революционное время окончено и вся жизнь наша должна становиться на здоровые, национальные законные начала. Поэтому никаким «ликвидациям» не должно быть места в рядах агентов исполнительной власти Земского Приамурского Края, и на тех, кто не способен этого сознавать по собственной морали, я не могу смотреть иначе, как на людей, слишком впитавших в себя яд большевистской заразы беззакония, и потому и не отличающихся по нравственности от тех элементов большевистских деятелей, которых они «ликвидируют».

Я не допускаю смертной казни без суда, причем право конфирмации приговоров, даже военно-полевых, оставляю исключительно за собой, но, кроме того, ставя в основу борьбы с коммунизмом Веру и Церковь, признаю, что смертная казнь явится моральным противоречием духу христианского учения…».

Генерал-Прокурор должен был представить Дитерихсу «соображения об установлении нового вида наказания взамен смертной казни для коммунистов и для примыкающих к ним, как по социалистическим воззрениям, так и по характеру деятельности преступников», с тем расчетом, чтобы с «применением нового вида наказания названные преступники будут обезврежены на будущее время для тайной работы среди массы населения».

А в Указе Правителя Приамурского Края (№ 25 от 29 августа 1922 г.) смертная казнь, как форма репрессии, отсутствовала. Это не означало отмены смертной казни вообще, а ее применение только в исключительных случаях и при условии утверждения (или «конфирмации») смертного приговора самим Правителем. Для тех же, кто «будировал население и препятствовал Власти в ее работах по насаждению в Крае законности и правопорядка», предусматривались оригинальные санкции: «отпустить по домам под надзор соответствующих сельских обществ», «уговорить отстать от преступной работы и вернуться к своему мирному очагу», или «выслать с семьями из пределов Приамурского Земского Края в сторону так называемой Дальневосточной Республики, на Хабаровск».

Переход к подобного рода наказаниям сопровождался юридическими ссылками на п. 4. ст. 105 «Правил о Положении Усиленной Охраны Устава Благочиния и Безопасности» (т. 14 Свода Законов Российской Империи, 1916 г.). Примечательно, что аналогичная репрессия (высылка в ДВР) предполагалась и по отношению к тем жителям белого Приморья, которые являются либо атеистами, либо не принадлежат ни к одной из традиционных религий и, следовательно, не могут быть приписаны к местному приходскому самоуправлению[1188].

23 августа 1922 г., в соответствии с указом Дитерихса, Штаб Земской Рати, Канцелярия Правителя и постепенно формировавшиеся структуры Земской Думы переехали в Никольск-Уссурийский – «ближе к фронту». Выехал вместе с семьей в Японию С. Д. Меркулов (Н. Д. Меркулов выехал в Шанхай). А 2 сентября 1922 г. Штаб Земской Рати приказал частям Земской Рати перейти в наступление вдоль Уссурийской железной дороги в общем направлении на Хабаровск. Повторялась, по существу, «схема» прошлогодней операции – Хабаровского похода. Основной удар наносили каппелевцы, ижевцы и воткинцы Поволжской группы (Рати) генерал-майора (ставшего «земским воеводой») В. М. Молчанова. Почти одновременно в наступление перешли полки армии ДВР. В ходе встречных боев части ДВР отступили, и Земская Рать заняла ст. Шмаковка, хотя овладеть мостом через р. Уссури не удалось. Боевые операции осени 1922 г. проводились вдоль линии железной дороги от ст. Уссури до Владивостока и – против партизанских отрядов – в уссурийской тайге и предгорьях Сихотэ-Алиня. И хотя Дитерихс неоднократно предпринимал попытки перехода к наступательным действиям Земской Рати, их эффективность была низкой, и какого-либо значительного «расширения территории» не достигалось.

Постепенно начинались реформы управления, провозглашенные Земским Собором. К октябрю были созданы Приходские советы во Владивостоке и Никольск-Уссурийском. Началась подготовка к работе Приамурской Земской Думы, имевшей и законодательные, и исполнительные функции. Часть ее членов (монархисты князь А. А. Кропоткин, редактор официозной газеты «Русский Край» П. П. Васильев, приват-доцент Владивостокского университета Л. Д. Тяжелов) была назначена самим Дитерихсом. Первоначальный вариант управления предусматривал также создание при Правителе Поместного Совета (структуры исполнительной власти), в который вошли бы Областное управление и Управление Внутренних дел. Сохранялись в качестве самостоятельных ведомств – Совет Внешних (иностранных) дел (его возглавил В. П. Разумов), Министерства юстиции и финансов. Непосредственно Правителю должна была подчиняться Канцелярия Земской Думы и государственный контроль.

В сентябре было принято решение до открытия Поместного Совета и Совета внешних дел сосредоточить всю исполнительную власть у Совета Земской Думы. В его состав вошли: бывший Председатель Биржевого комитета и директор Сибирского Торгового Банка И. К. Артемьев (председатель Совета управляющих ведомствами), казначей Владивостокского казначейства А. А. Сызранский, первый ректор Государственного Дальневосточного университета, профессор корейской словесности Г. В. Подставин, юрист, преподаватель Юридического факультета в Харбине С. Ф. Кичин. Но полностью сформировать провозглашенные структуры управления не успели. В Приморье продолжали работу прежние органы центральной и местной власти, которые следовало постепенно заменить новыми. Из числа общественных организаций можно выделить появившийся еще в период власти атамана Семенова в Забайкалье «Всероссийский Крестьянский Союз». Во главе с Председателем Приморского областного отделения К. И. Славянским он участвовал в работе по восстановлению железной дороги, поврежденной во время боев, а также активно занимался агитацией и пропагандой[1189].

Но для дальнейшей борьбы необходима была активная поддержка со стороны тыла, мобилизация всех сил. К этому призывал в своей речи Правитель Края на собравшемся 15 сентября 1922 г. в Никольск-Уссурийском Национальном съезде несоциалистических организаций Приморья и КВЖД. Обращаясь к общественным силам, традиционно считавшимися «опорой белого Приморья», Дитерихс, не скрывая проблем края, говорил: «…Если месяц тому назад, с точки зрения политической, экономической, финансовой, с точки зрения житейской, положение Приамурской государственности можно было назвать почти безвыходным, то в настоящее время, с человеческой точки зрения, оно безнадежно. После долгой борьбы… в Чанчуне – начались переговоры с представителями Советской России… Какие отсюда последствия ожидают в ближайшее время Приморскую государственность…? Советская Россия начинает снимать войска из Забайкалья. Значит, через месяц на нашем северном фронте будет уже не та численность советских войск, а, по крайней мере, в два раза больше… Финансово-экономическое положение Приамурской государственности – трудно представить себе что-нибудь более тяжелое… Случайные продажи того или иного груза, конечно, не являются нормальным и естественным разрешением финансово-экономической жизни какого бы то ни было государства. Это есть только паллиатив, для того, чтобы прожить данный день, для того, чтобы прожить данный месяц, но мечтать о дальнейшем не приходится…

Но я рассказываю вам об этом так открыто и так искренно не для того, чтобы вас запугивать… Нет. Четыре года антибольшевистские русские элементы боролись не на жизнь, а на смерть. Были в их распоряжении и деньги, были в их распоряжении и выгодные международные политические комбинации, были и люди как вооруженные силы, было и неисчислимое количество всяких боевых и огнестрельных припасов, и тем не менее ни одна из тех антисоветских организаций не выдержала и погибла в борьбе с Советской Россией. Причина тому – это мое глубокое убеждение и моя глубокая вера, как христианина – не было Идеи борьбы. Минувший Земский Собор в Приморье, скажу, что с борьбой, с решительной огневой борьбой, одержал верх. И здесь впервые в нашей непримиримой борьбе с советской властью воздвигнуто знамя Светлой Высокой Идеи…

Раз выдвинутая Земским Собором Великая и Святая идея, идея, тесно связанная с религией, исповедуемой нашим народом, требует… показать, что мы и на деле способны ее поддержать. Иностранцы сейчас смеются над нами, что мы выдвигаем флаг не по силам нам. Неужели же в русской интеллигенции мы не найдем достаточно сил доказать, что русская интеллигенция может и делать… Пора действительно проникнуться всем своим существом, что нам уходить отсюда из Приморья нельзя. Здесь нам Бог дал этот кусочек земли, чтобы мы могли выдержать экзамен, нам назначенный судьбой и Провидением Божиим, выдержать его в полной мере и доказать, что мы действительно сохранили в себе всю силу русских интеллигентных руководителей.

Господа, я зову вас всех идти объединенно вместе с нами, с Приамурской государственностью. Покажите вы вашим личным поведением, вашей службой, хотя бы в рядах войск, в рядах специальных дружин, покажите пример народу – он пойдет, поверьте, за вами, но он ждет. Это потому, что его и в 17-м году интеллигенция потащила в пропасть, а теперь он ждет, что интеллигенция выведет его из этой пропасти. Раз флаг Святой Великой идеи выдвинут, то за ним первыми должны пойти действительно интеллигентные массы России, и вы есть тот небольшой клочок интеллигенции, который остался и который должен показать этот пример…»[1190].

После сентябрьских боев, ввиду начавшегося наступления войск ДВР на Приморье и роста партизанского движения, остро встал вопрос резервов. 26 сентября, Указом № 49, до 1 января 1923 г. прекращались только что начавшиеся занятия во всех высших учебных заведениях Приморья. Студенты Восточного института, юнкера Корниловского военного училища на о. Русский, гардемарины Морского Корпуса и кадеты эвакуированного во Владивосток Хабаровского Корпуса должны были пополнить ряды Земской Рати. «Все силы молодой интеллигенции должны быть отданы высшей общей народной цели – отстоять его Веру, отстоять его свободу…». Немедленному призыву подлежали также офицеры запаса. Таким образом, Правитель этим указом «отказался» от установленного в Приморье добровольческого принципа комплектования. Малочисленность Земской Рати и отсутствие надежд на скорое пополнение ее рядов за счет повстанцев оказались крайне негативными факторами для судьбы белого Приморья.

В течение двух недель во Владивостоке должны были собраться 4000, а в Никольск-Уссурийске – 700 ратников. Собранные пополнения составляли бы Резерв Земской Рати, из которого периодически должны были отправляться на фронт маршевые роты. Снабжать Резерв обязывались городские магазины и лавки, а финансирование обеспечивал бы создаваемый за счет частных торговцев, кооперативов и банков фонд в размере 8 млн 500 тысяч золотых рублей. «…Призывая русскую интеллигенцию к выполнению настоящей исключительной повинности, сознаю тяжесть ея, но твердо верю, что только самоотверженным служением… Великой и Святой Идее освобождения нашей Родины из когтей антихристовых сынов лжи мы окажемся достойными перед Всемогущим Творцом заслужить милость прощения общего греха земли, и Господь снова благословит народ свой к восхождению по истинному пути Христову для процветания в будущем Великой Святой Руси под историческим национально-религиозным стягом: «Вера, Царь и Народ». На следующий день была объявлена также мобилизация всех проживающих в Приморье казаков, независимо от Войска[1191].

Однако объявленная мобилизация не оправдалась. Во Владивостоке был сформирован офицерский батальон резерва, но на фронт из города прибыли только 176 человек, а из Никольск-Уссурийского – 200.

Не оправдались и надежды на рост повстанчества в тылу ДВР. Здесь основное внимание уделялось работе Амурской военной организации (АВО). Сведения о ее деятельности незначительные, но, согласно имеющимся данным, АВО стала формироваться еще в 1920 г., после отступления части «непримиримых» амурских казаков в Китай. Верховное руководство организацией осуществлял генерал-лейтенант Е. Г. Сычев, избранный в 1921 г. заместителем Войскового атамана Амурского казачьего войска на Чрезвычайном круге, состоявшемся в китайском городе Сахаляне. По советским сведениям, попытки создания подпольных структур в Благовещенске предпринимались начиная с апреля 1920 г. (как отмечалось в приговоре Военно-революционного трибунала от 15 апреля, в городе была ликвидирована организация, пытавшаяся поднять «белогвардейско-японский мятеж»). И хотя в самом Благовещенске рассчитывать на успех повстанчества не приходилось (здесь располагалась крупная военная база НРА ДВР), в пределах Приамурья повстанческие ячейки могли рассчитывать только на поддержку казаков.

Госполитохрана ДВР отмечала попытки организации восстания в крае и весной 1921 г., что, очевидно, координировалось планами атамана Семенова, поддерживавшего генерала Сычева. Летом – осенью 1921 г. для организации повстанческих ячеек АВО получала указания и финансирование уже из Владивостока, от Меркуловых. На массовое восстание в тылу ДВР и, как минимум, на проведение активных диверсий по линии железной дороги, рассчитывали также и во время Хабаровского похода.

Не случайно Главком НРА Блюхер (доклад от 19 декабря 1921 г.) обращал внимание на «слабую обеспеченность безопасности» тыла, которая «находится под большой угрозой вследствие имеющихся сведений о движении полковника Сараева (родом – амурский казак) из Сан-Сина вниз по Сунгари с отрядом в 2–3 тысячи, при приближении которых возможно восстание реакционно настроенных станиц по Амуру: кроме того, возможен сбор и наступление на Благовещенск белобанд из района Айгуни. Настроение казачества уссурийского благожелательно к белым и выражается в активной поддержке наступающих, амурского – в меньшей степени в нашу пользу, в большей – в пользу противника, и с приближением его возможно восстание большой полосы (вдоль) Амура»[1192].

Филимонов, ссылаясь на имеющиеся у него отчеты из архива АВО, отмечал, что «мечта Приамурского правительства победить большевиков небольшой, но доблестной Армией, без внутренней тыловой работы…, оказалось только мечтой. Но… – борьба продолжалась, и АВО вновь приступила к развертыванию своей работы…». Наиболее организованными считались отряды есаулов Рязанцева и Минькова, сотников Кучеренко, Цветкова, капитана Киевского. Были установлены контакты с матросами Амурской флотилии, в 1922 г. на сторону повстанцев перешел один из известных красных партизан – «старик» (Новиков) и даже «один из эскадронных командиров красной армии», захвативший арсенал в ст. Ушаковской. Наибольшее значение по-прежнему придавалось «задержке воинских эшелонов», перебрасывавшихся из Забайкалья в Приморье. По замечанию автора отчета, «слабые, плохо вооруженные отряды не могли многого сделать. Правительство братьев Меркуловых, несмотря на неоднократные требования, отпускало деньги только в обрез: на довольствие людей». Но как только ожидаемые суммы должны были дойти до Амура, во Владивостоке «подоспел собственный переворот», «междоусобная борьба» и – «отпуск денег АВО не производился»[1193].

Летом 1922 г. боевая работа повстанцев усилилась, хотя и ненадолго. Разрозненным отрядам удалось объединиться вокруг отряда есаула Рязанцева и нанести неожиданный удар по частям ДВР в районе железной дороги от Благовещенска до Хабаровска. Командование НРА ДВР было вынуждено повернуть три эшелона, следовавших в Приморье на операции против отрядов АВО. По воспоминаниям одного из офицеров отряда, «в 1922 году измученный, разбитый, но не покоренный Амур забурлил. Казаки, где только возможно было, сопротивлялись железным тискам коммунистической власти. Шла неравная борьба против пулеметов и танков». Проводились налеты на казармы войск ДВР, диверсии на железной дороге, поджоги и подрывы мостов. Активности казаков-повстанцев способствовали сохранявшиеся контакты с местным населением в станицах и селах. Во Владивостоке началась запись амурских казаков в ряды формируемой «Амурской казачьей дивизии»[1194].

Однако серьезной проблемой по-прежнему оставались материальная поддержка повстанцев и их слабое вооружение. Это не позволяло проводить масштабные операции. Дитерихс, рассчитывая на рост повстанчества, отправил телеграмму генералу Сычеву, в которой потребовал «задержать движение эшелонов». В ответ начальник АВО указал на отсутствие поддержки из Владивостока, и хотя Дитерихс пообещал перевести средства на нужды АВО, до повстанцев эти средства, очевидно, дойти не успевали. В конце осени 1922 г., получив известия о поражении белого Приморья, отряды АВО ушли в Китай[1195].

Еще меньшими оказались в 1922 г. перспективы повстанческого движения в Забайкалье. Здесь расчет строился на работе отрядов, группировавшихся вокруг генерал-майора И. Ф. Шильникова. Так же как и на Амуре, основной задачей оставалось противодействие переброске войск ДВР в Приморье. Но истощенное предыдущими годами вооруженного противостояния Забайкалье не могло оправдать надежд Владивостока. Согласно автобиографическому отчету Шильникова, написанному уже в эмиграции, «…летом 1921 года получил предложение Приамурского правительства быть их представителем и вести работу в направлении на Забайкалье. Я согласился, вошел в связь с антикоммунистической организацией в Забайкалье партизана З. И. Гордеева и в октябре 1922 г. двинулся на Забайкалье, но наступление армии Воеводы (Дитерихса. – В.Ц.) окончилось неудачей, армия отступила в Китай и Белое движение закончилось. Почему я и распустил свой отряд»[1196].

В целом повстанческое движение в Приамурье и в Забайкалье хотя и не носило масштабного характера, но его наличие (даже в виде отдельных отрядов) позволяло надеяться на перспективу роста в случае достаточной материальной и военной поддержки со стороны белого Приморья. Однако плотность войск ДВР летом 1922 г. с подошедшими подкреплениями из Советской России оказалась настолько значительной, что отряды повстанцев могли действовать только налетами, скрываясь в тайге или отступая за границу.

Уссурийское казачество также принимало участие и в повстанческом движении, в рядах Земской Рати, и в политической жизни края. Примечательный факт приводит в своих воспоминаниях Руднев. По его словам, уссурийскому атаману принадлежала инициатива созыва Земского Собора в качестве органа, способного внести «умиротворение» в крае: «…На третий или четвертый день этого «недоворота» (Владивостокские события начала июня. – В.Ц.), поздно вечером пришел ко мне Атаман Уссурийского Казачьего Войска генерал Савицкий и, указывая на происходящее, создающее крайнюю напряженность местного казачества, просил спешно заняться осуществлением мысли, возникшей у них – казаков, о созыве в кратчайший срок Земского Собора. Я ответил генералу, что с таким предложением ему следует обратиться к Правительству… Уходя, он просил меня подумать о способе, которым можно бы было ликвидировать все происшедшее, не доводя до крови и новых жертв»[1197].

Однако в выборах Земского Собора казачьи станицы не участвовали (сказывался недостаток времени и близость фронта), и только от Войскового правительства во Владивосток были отправлены трое делегатов (И. М. Абросимов, Н. К. Петров и М. А. Архипов). А на самом Соборе казачью фракцию возглавлял генерал-лейтенант Забайкальского казачьего войска А. П. Бакшеев. На Амур, в поддержку АВО, был отправлен Уссурийский стрелковый дивизион полковника Д. Ф. Карлова-Илькова, в южных округах располагалась Отдельная казачья сотня.

Но значительной поддержки среди казачества Дитерихсу получить не удалось. Сказывалась общая усталость от длительной военной напряженности. 1 октября 1922 г. Правитель прибыл в Гродеково, где был торжественно встречен членами станичного правления, караулом от казачьей дружины и казаками-стариками. Дитерихс выступил с характерной для него речью, в которой обозначил не только причины политического кризиса в России, но и попытался объяснить причины неудач предшественников в Белом движении. «Как в вере нашей мы исповедуем Единого Бога в Трех Лицах: Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа, так и в земной передаче Бога, мы на Руси, всю нашу жизнь исповедуем власть из трех лиц, из трех начал: Веры, Помазанника и Народа… Мы эту земную власть, данную от Бога, разрушили. Мы отказались от понятия того, что власть у нас может быть только помазанной от Бога и соединять в себе Веру Христову и народ во всей его массе… В 1917-м году мы выкинули своего Помазанника… Все эти Керенские, Ленины и Троцкие, и даже покойный адмирал Колчак и Деникин должны были погибнуть, ибо у них власть была человеческая»[1198].

Казаки в Гродеково полностью поддержали Правителя. Но уже на следующий день, 2 октября, вспыхнуло восстание в «красной» станице Полтавской. Оперативно подавленное, оно тем не менее свидетельствовало о сложности ситуации среди казачества. Формированием и командованием создаваемой в Гродековском округе войсковой самоохраны должен был заниматься сам Войсковой атаман генерал-майор Ю. А. Савицкий[1199].

3 октября 1922 г. возобновились бои на линии Уссурийской железной дороги. Поволжская группа генерала Молчанова вела бои против 2-й Приамурской стрелковой дивизии Народно-Революционной армии ДВР. После боев 4–5 октября дружины генерала Молчанова не смогли сдержать превосходящих сил противника и отошли к Спасскому укрепленному району. 8 октября начались бои за Спасск. После сильного артиллерийского обстрела спасских укреплений, в условиях отсутствия резервов, генерал Молчанов получил директиву из Штаба Земской Рати об оставлении Спасска[1200].

После Спасского боя Земская Рать концентрировала силы в районе сел Вознесенское-Ляличи. Сюда стягивались подразделения Сибирской Рати генерал-майора И. С. Смолина, Сибирской Казачьей Рати генерал-майора Бородина и Дальневосточной Казачьей Рати генерал-лейтенанта Ф. Л. Глебова. Сюда же подходили от Спасска части Поволжской Рати. 13–14 октября 1922 г. произошло новое сражение с силами ДВР. Еще 12 октября Дитерихс отдал директиву о переходе объединенными силами Рати в контрнаступление в направлении на ст. Монастырище. Оставляя Спасск и сосредоточивая силы под Ляличами, генерал призывал: «Активность и решительность – до предела», «неуспеха не допускаю, и отхода быть не может». Удачно действовали сибирские и забайкальские казаки. 13 октября прошло успешно для дружин Земской Рати. Однако 14 октября, после подхода основных сил НРА, натиск на фронт Земской Рати заметно усилился, и после полудня стало ясно, что сражение проиграно. Теперь Дитерихсу оставалось одно – правильно и своевременно организовать эвакуацию армии и беженцев.

14 октября 1922 г. Дитерихс отдал приказ об отступлении. Войскам следовало оторваться от противника и отступать к Владивостоку и Посьету. 15 октября части НРА заняли Никольск-Уссурийск, 16 октября – ст. Гродеково, а 19 октября – ст. Угольную, расположенную в 30 км от Владивостока. Японские войска, ни на сутки не задерживаясь, выводились из Приморья[1201].

Дитерихс лично контролировал посадку войск и беженцев на суда и переход границы сухопутными войсками. Все желающие покинуть Приморье могли это сделать на 35 кораблях Сибирской флотилии под командованием адмирала Г. К. Старка и через г. Посьет, перейдя границу с Китаем. 26 октября 1922 г. Владивосток был оставлен белыми войсками.

17 октября Дитерихс издал последний Указ (№ 68), ставший своеобразным итогом Белого движения в Приморье: «Силы Земской Приамурской Рати сломлены. Двенадцать тяжелых дней борьбы одними кадрами бессмертных героев Сибири и Ледяного похода, без пополнения, без патронов, решили участь земского Приамурского Края. Скоро его уже не станет. Он как тело умрет. Но только – как тело. В духовном отношении, в значении ярко вспыхнувшей в пределах его русской, исторической, нравственно-религиозной идеологии – он никогда не умрет в будущей истории возрождения великой святой Руси. Семя брошено. Оно упало сейчас еще на мало подготовленную почву; но грядущая буря ужасов коммунистической власти разнесет это семя по широкой ниве земли Русской и при помощи безграничной милости Божией принесет свои плодотворные результаты. Я горячо верю, что Россия вновь возродится в Россию Христа, Россию Помазанника Божия, но что теперь мы были недостойны еще этой великой милости Всевышнего Творца».

Правитель Приамурского Края и Воевода Земской Рати после отплытия из Владивостока присоединился к войскам в Посьете. Здесь же корабли Сибирской флотилии, высадив на берег часть военных, отправились далее, в корейский порт Гензан, а затем в Шанхай и на Филиппины. Дитерихс и прибывший на границу ген. Лохвицкий договорились с администрацией китайского города Хунчуна о том, что войска переходят на положение беженцев и, пересекая границу, полностью разоружаются. 31 октября 1922 г., ведя перестрелку с красными разъездами, части Земской Рати оставили небольшой пограничный городок Ново-Киевск (последний перед границей). Рано утром 2 ноября 1922 г. (ровно через пять лет после начала Белого движения в России) Дитерихс вместе со Штабом Рати первыми перешли границу, а 3 ноября последние белые ратники отступили в Китай (всего за границу из Владивостока и через Посьет ушли около 20 тысяч человек)[1202].

Но было бы неправомерно утверждать, что исключительно «правый лагерь» представлял собой основу антибольшевистского движения в Приморье. После отступления Земской Рати из Владивостока, в последний раз официально попытались заявить о себе сибирские областники. 21 октября 1922 г. над зданием гостиницы «Золотой Рог» был поднят бело-зеленый флаг «сибирского областничества». Традиционно и в отечественной, и в эмигрантской историографии эти действия не рассматривались как реально претендующие на власть, а попытки возглавить управление считались «опереточными». Но, следует помнить, что Дальневосточный комитет Союза Сибиряков-Областников еще в 1921 г. стремился подчеркнуть свое стремление к сотрудничеству с сибирским повстанческим движением под «демократическими лозунгами» (см. приложение № 13.).

Лидер областной группы, известный деятель сибирской кооперации и активный участник политической жизни в Сибири в 1918–1920 гг. А. В. Сазонов пытался обеспечить в Приморье достаточно прочную основу для восстановления антибольшевистского фронта под знаменем «демократической контрреволюции». В 1921–1922 гг. Сазонов, вступив в «Крестьянскую партию», первоначально поддерживал Правительство Меркуловых, но «сдвиг вправо» Временного Приамурского правительства и «диктатуру» генерала Дитерихса сибирские областники считали бесперспективной формой «борьбы с большевизмом».

Другим, не менее активным сторонником возрождения «сибирского областничества», его идеологом в эмиграции, был профессор международного права, бывший товарищ министра иностранных дел в составе Временного Сибирского правительства М. П. Головачев. Во Владивостоке он преподавал в Дальневосточном университете, в Харбине издавал журнал «Сибирские огни». Головачев сохранил хорошие контакты с российскими и иностранными дипломатами. Областники стремились убедить российского посла в Токио Д. И. Абрикосова в необходимости признания его Комитета «Сибирским правительством в изгнании». По идее Сазонова и Головачева, Комитет вполне мог выразить свою преемственность от сибирских правительств 1918 года и в 1922 г. восстановить свой «правительственный статус». Финансовое обеспечение предполагалось получить от японских коммерсантов и политиков, заинтересованных в продолжении своего влияния на Востоке России, несмотря на решения Чанчуньской конференции[1203].

Областники в 1921 г. через свои структуры в Харбине пытались установить контакты с военными, в первую очередь с чинами бывшей Сибирской (позднее 1-й) армии, части которой формировались преимущественно в сибирских губерниях и областях, а их командный состав был тесно связан с регионом. В отличие от «каппелевцев», составлявших основу военной власти в белом Приморье, и от казаков, длительное время связанных с атаманом Семеновым, сибиряки-военные еще не так активно участвовали в восстановившихся структурах Белого движения. Одной из наиболее перспективных фигур областники считали проживавшего в Харбине генерал-лейтенанта А. Н. Пепеляева, не имевшего сколь-нибудь заметного статуса в эмигрантской политической жизни и организовавшего вместе с сослуживцами-сибиряками артель извозчиков.

Сам же бывший командарм Сибирской и брат расстрелянного последнего премьера Российского правительства, также, очевидно, не исключал для себя возможность возвращения в Россию. Тем более, что многие помнили его «прощальный приказ» 1919 года по армии, в котором Пепеляев обещал снова «появиться в Сибири среди верных и храбрых войск» тогда, когда «грозный час всенародного мщения… позовет ее вновь для борьбы за освобождение». Следует, однако, иметь в виду, что свое «возвращение» генерал отнюдь не связывал только с поддержкой областников[1204].

Неожиданным военным авторитетом, поддержавшим областников, стал генерал-лейтенант Д. А. Лебедев. Весьма примечательный участник Белого движения, награжденный орденом Св. Георгия 4-й степени самим Государем Императором Николаем II, доверенное лицо генерала Алексеева, убежденный монархист (что неоднократно отмечали его собеседники), представитель ВСЮР на Востоке России, Начальник штаба Ставки Верховного Главнокомандующего адмирала Колчака, он, как уже отмечалось ранее, сыграл, пожалуй, самую важную роль в организации «Владивостокского переворота» в мае 1921 г. Именно ему Меркуловы были обязаны властью. Но позднее Лебедев «оказался не у дел» и никаких крупных должностей в военно-политических структурах белого Приморья не занимал, а находясь на фронте, командовал подразделениями уральских стрелков и егерей. Возможно, это и привело его к контактам с областниками, хотя по своим политическим предпочтениям последние были гораздо ближе к «левому лагерю», чем к монархическому. Весьма вероятно, правда, что Лебедев разделял ставшие достаточно популярными в 1920–1922 гг. идеи восстановления в России монархического строя, основанного на «широком народном представительстве», при поддержке антибольшевистского повстанческого движения.

В письме от 23 июля 1923 г. дуайену российского дипкорпуса М. Н. Гирсу Абрикосов писал: «…В моих разговорах, как с именующим себя представителем… группы сибирских областников эсером Сазоновым, так и с… генералом Лебедевым, мною было вполне определенно указано, что Посольство не считает возможным принимать какое-либо участие в попытках сказанной группы изображать из себя какой-то правительственный орган…, упомянутая группа областников претендует ни более ни менее как на преемственность правительству адмирала Колчака… Я выяснил, что сибирские областники, кроме приписываемой себе, и при этом совершенно неосновательно, роли среди дальневосточных беженцев, строят свои планы на экспедиции генерала Пепеляева, посланной во время Меркуловского правительства в Якутскую область (подробнее об «экспедиции Пепеляева» в следующем разделе. – В.Ц.). … Это дает возможность г. Сазонову заявлять, что он – глава Сибирского правительства, имеющего свое пребывание в Японии, а свое войско и территорию – в Якутской области»[1205].

Но для утверждения статуса «государственной власти» необходимо было иметь не только «желание» областников и, тем более, малоизвестные договоренности, но и реальную легитимность, прежде всего – территорию, на которой бы власть осуществлялась и органы управления (хотя бы и в самом «первичном» состоянии). Возможностью стать «реальной властью» дальневосточные сибиряки-областники решили воспользоваться в условиях отступления Земской Рати из Приморья и отъезда Дитерихса из Владивостока. Генерал Болдырев, хорошо знакомый со многими из них, не считал их попытку серьезной. В своих воспоминаниях он уделил этому лишь несколько строк: «Дитерихс на борту судна. Власти не стало. Новая власть с поддерживающей ее вооруженной силой в 20–30 верстах от города. Пустоту эту совершенно неожиданно заполнил т. н. «Совет уполномоченных автономной Сибири», выдвинувшей свое правительство с А. В. Сазоновым во главе и принявший на себя всю «полноту» власти. Это «пешее» правительство (члены его не имели даже средств передвижения) продемонстрировало свою вооруженную «силу» из 3–4 десятков оренбургских казаков, с песнями прошедших по Светланской улице, во главе с генералом Анисимовым. Население отнеслось к новой власти с совершенным равнодушием – его ничто уже не могло удивить».

Представители местных рабочих организаций, создавшие накануне вступления во Владивосток частей НРА Центральный Стачечный комитет, направили 21 октября к Главкому НРА ДВР (копии – к консульскому корпусу и к японскому командованию) обращение, в котором говорилось о «полном отсутствии власти в городе», а Комитет Сазонова объявлялся «какой-то шайкой», называющей себя Правительством, что «еще в большей мере усиливает… анархию в городе»[1206].

На деле, однако, недооценивать попытку «установления областной власти» не стоило. В воспоминаниях Головачева, опубликованных позднее в газете «Шанхайская заря», отмечалось, что после получения «прощального приказа» Дитерихса стало ясно, что в городе может установиться полное безвластие. Началась всеобщая забастовка. Из окрестностей Владивостока стали проникать группы красных партизан, незамедлительно устанавливавших контакты с местными рабочими организациями и выходившими из подполья агентами ДВР. Нужно было, в первую очередь, обеспечить планомерную эвакуацию из города воинских частей и всех тех, кто пожелал бы уехать.

«Момент требовал решительных и быстрых действий, – вспоминал Головачев, – и было созвано экстренное совещание военачальников и представителей Совета уполномоченных сибирских организаций во главе с… А. В. Сазоновым. На совещании был заслушан последний приказ о прекращении борьбы, подписанный Правителем Приамурского Земского Края генералом Дитерихсом, и принято решение о создании Сибирского правительства. Во время этого совещания были получены сведения, что в Приморской городской думе происходит совещание под председательством эсера доктора Кеспера, которое собирается провозгласить сформирование Политического Центра (по типу печальной памяти Иркутского Политического Центра, который выдал большевикам адмирала Колчака). Одновременно передавалось, что новый Политцентр имеет в виду начать переговоры с наступающими красными о прекращении военных действий.

Военное совещание, на котором присутствовали генерал Лебедев, генерал-лейтенант Ф. Л. Глебов (командующий Дальневосточной казачьей ратью. – В.Ц.), капитан 1 ранга Н. Ю. Фомин (начальник штаба Сибирской флотилии. – В.Ц.), А. В. Сазонов, я, Г. И. Чертков (командир роты морских стрелков Сибирской флотилии. – В.Ц.), генерал Сулевич и другие, решило перейти к немедленным действиям и отправить группу участников совещания в сопровождении воинской части в Городскую думу.

Дума была оцеплена, и ее заседание прервано. Выступивший с речью А. В. Сазонов потребовал от Думы полного отказа от всяких претензий на власть. Требование это было выполнено, и Сазонов объявил о сформировании Сибирского правительства и о назначении командующего войсками генерала Лебедева, бывшего начальника штаба Колчака. Тотчас же были предприняты действия по предупреждению выступления красных. Как выяснилось, наши действия были более чем своевременны, так как выступление большевиков было назначено этой же ночью на 4 часа. Энергичными действиями был раскрыт штаб заговорщиков и заняты все пункты, где было намечено выступление красных… Учреждения и войсковые части получили возможность спокойно погрузиться на корабли и взять с собой то, что им было нужно…».

Помимо политических были предприняты и демонстративные военные усилия. По Светланской улице прошли подразделения оренбургских казаков, а с японских кораблей, готовившихся окончательно уйти от Владивостока, был высажен батальон пехоты, и в городе даже стали говорить о «возвращении японцев».

Но, очевидно, что отнюдь не только стремление осуществить «планомерную эвакуацию» двигало областниками. В то же время вряд ли можно было предположить (это выглядело бы откровенной авантюрой), что войска ДВР после Спасской операции удастся каким-то образом остановить и спасти Приморье наличными силами Земской Рати. Важно было показать, что «последнее слово» в антибольшевистской борьбе остается все же не за представителями Белого дела, а за «демократической контрреволюцией». В перспективе это представлялось дополнительным фактором «преемственности» в том случае, если бы вдруг внутренние и внешние факторы привели бы к продолжению «сопротивления большевизму». Не случайно Головачев отметил в воспоминаниях, что им (как «главой дипломатического ведомства») была передана дуайену местного консульского корпуса представителю Китая Фан Ци-гуаню соответствующая нота, в которой «заявлено, что правительство и белые войска эвакуируют Владивосток, но не прекращают своей борьбы с красными силами… Представляющие наше Правительство части генерала Пепеляева остаются еще на русской территории в районе Якутской области и там ведут военные действия»[1207].

Еще одна, сугубо меркантильная причина, приводилась в комментариях к изданным в Советской России мемуарам генерала Болдырева. В них отмечалось, что главной причиной образования Сибирского правительства стало намерение завладеть наличными ценностями Владивостокского отделения Государственного банка, так как представители японского командования (полковник Гоми) захватили «вывезенное из Хабаровска во Владивосток советское золото», а Сазонов и Головачев передали им «золото в частную собственность за 10 % вознаграждения». Дитерихс действительно отказался вывозить эти ценности за рубеж, но для того, чтобы завладеть ими, японцам вряд ли нужно было получать некие «санкции» со стороны новоявленной власти[1208].

25 октября 1922 г. Сибирское правительство покинуло гавань на транспорте «Эльдорадо». Это был последний корабль белого флота, отошедший из Владивостока…

Но гораздо более серьезные перспективы виделись областникам в развитии антибольшевистского повстанчества в Восточной Сибири, прежде всего в Якутской области, которая, с их точки зрения, могла бы стать основой для продолжения «борьбы с большевизмом». Здесь военные действия еще продолжались.

Что же касается Приморья, то его политическое будущее, после вступления во Владивосток («город нашенский», по выражению В. И. Ленина) частей НРА под командованием И. Уборевича, представлялось достаточно очевидным. 30 октября 1922 г. Дальбюро ЦК РКП(б) приняло решение о «советизации края», одобренное ЦК РКП(б), и в начале ноября начались аресты оставшихся в городе «бывших контрреволюционеров» (в частности, был арестован генерал Болдырев), и хотя «красного террора» (в отличие от Крыма в 1920–1921 гг.) здесь уже не проводилось, говорить о каком-либо политическом «многообразии» было невозможно. Установившийся в Советской России режим НЭПа политических свобод не обеспечивал.

13—14 ноября состоялось Народное Собрание ДВР, принявшее решение о ликвидации «буферной республики» и об установлении в крае советской власти. Вся полнота власти передавалась Собранием избранному Дальневосточному ревкому. А уже 15 ноября 1922 г. ВЦИК РСФСР объявил территорию упраздненной ДВР нераздельной частью РСФСР[1209].

Глава 8

Последние центры Белого дела и антибольшевистского движения в России (Охотско-Камчатский край, Якутская область) 1921–1923 гг.

Итак, после «гибели белого Приморья» на российской территории еще продолжались боевые действия, которые вели военные силы, связанные с последними антибольшевистскими правительствами. Это были районы Якутской области и полуострова Камчатка (Охотско-Камчатский край, по официальному определению Правительства). Показательно, что накануне эвакуации Владивостока многие военные и политики высказывали предположения о возможном продолжении «борьбы с большевизмом», опираясь именно на эти обширные, но малонаселенные и практически лишенные инфраструктуры российские земли. Правда, Вс. Иванов, например, вспоминал, что Н. Д. Меркулов предлагал обязательно удерживать район Владивостока как «базы Национальной Армии». «Там были средства, там были и пути морского сообщения. Положим, полуостров Муравьев-Амурский, шириной около 12 верст, дешевым трудом китайцев перегораживается укрепленной полосой. Как предполагал Н. Д. Меркулов, 10 тысяч армии, плюс еще резерв из городского населения вполне достаточны, чтобы удержать эту полосу… Флотилия и ледоколы всегда могли сделать Владивосток неприступным с моря для раздетой, босой, голодной, боящейся холода красной армии (явная недооценка противника. – В.Ц.). Вопрос был в выигрыше времени…»[1210].

Но еще более перспективными представлялись планы по размещению войск и беженцев, отступавших из Владивостока, созданию нового «оплота Белой России» на Камчатке. Положение на этом полуострове, отдаленной «окраине», практически полностью лишенной наземной транспортной инфраструктуры, в начале ХХ столетия многим в Приморье представлялось весьма заманчивым, и во Владивостоке еще с лета 1921 г. бдительно следили за возможностями расширения территории «Национальной государственности». После падения «власти Колчака», на большей части территории Сибири, в Якутии, установилась административная система Советской России, а Камчатка признавалась тогда в составе ДВР.

Правда, сведения о положении дел в крае, получаемые в столице «Меркуловского правительства», не отличались точностью. По сообщениям прессы того времени, в Петропавловске-Камчатском «о «перевороте» во Владивостоке (в мае 1921 г. – В.Ц.) население почти не было осведомлено, да и вообще, политические новости население интересует мало, – гораздо ближе и живее затрагивает его все, что касается экономического положения Камчатки и, в частности, вопросы снабжения населения предметами первой необходимости…, население от материка совершенно оторвано, информации почти не получает».

Отмечалось тяжелое экономическое положение региона, «голод» на Командорских островах, «бедственное положение» служащих, а «Народно-революционный комитет» практически не имел поддержки среди местного населения[1211].

7 июня 1921 г. во Владивостоке при Управляющем внутренними делами состоялось совещание «по продовольствию» Камчатки. Управление утвердило решение, согласно которому следовало установить прочную связь с Камчаткой, утвердить структуру государственного управления на Камчатке, утвердить штаты и размер содержания и обеспечить полуостров продовольствием[1212].

Помимо этого, Приамурское правительство вскоре утвердило административно-территориальный статус Камчатки. По воспоминаниям Руднева, «…в самом начале июня Правительство объявило, что Камчатка и Охотское побережье подчиняются его власти и рассматриваются как его территория. На Охотском побережье, а в особенности на Камчатке и на его ценнейших по единственным в мире котиковым промыслам Командорских островах, большевизм не был в чести у немногочисленного населения и не имел корней, поэтому там вообще все революционное движение держалось только: в Охотском крае – в самом Охотске, Аяне и Наяхоне, а на Камчатке – в Петропавловске и ближайших к нему селениях. В Петропавловске к тому же все время находилось японское военное судно.

Объявив себя сувереном Охотско-Камчатского Края, Приамурское Правительство тотчас же снарядило туда военную экспедицию (Северный Экспедиционный отряд. – В.Ц.) под начальством местного казака есаула В. И. Бочкарева (Озерова) (есаул служил у атамана Калмыкова. – В.Ц.), который с вооруженным отрядом на двух пароходах «Свирь» и «Кишенев» в начале июля (у Руднева неточности с датами – на самом деле в конце сентября 1921 г. – В.Ц.) отплыл в Охотск и затем на Камчатку. На борту одного из этих пароходов, предназначенного для Камчатки, находился Особоуполномоченный Правительства для Камчатки Х. П. Бирич и бывший Секретарь Совета Несоциалистического Съезда Н. М. Соколов… Бирич был домовладелец Приморья, из ссыльных (таких домовладельцев в Приморье было довольно много). Говорили, что он совершенно простой человек, но хороший хозяин и друг Н. Д. Меркулова (Бирич действительно имел «народническое прошлое», но позднее отошел от политической борьбы, занялся торгово-промышленными делами и накануне революционных событий 1917 г. смог приобрести дом во Владивостоке. – В.Ц.).

Экспедиция прибыла в Охотск 20 июля (на самом деле – только 6 октября. – В.Ц.), а Бирич с Н. М. Соколовым, который и был придан Биричу в качестве его технической – по управлению Камчаткой – силы… двигались вдоль западного берега Камчатки, без единого, кажется, выстрела покоряя «под нози» Приамурского Правительства Камчатку, и с 10 сентября (на самом деле – 28 октября 1921 г. – В.Ц.) обосновались в Петропавловске»[1213].

По оценке А. Еленевского, одним из наиболее важных мотивов «присоединения» Камчатки, помимо вполне оправданного в условиях 1921 г. стремления «расширить территорию», был экономический. «Борьба требует денег, а они (Правительство Меркуловых. – В.Ц.) не могли их найти, в пустом Владивостоке все замерло, зато рядом – на Анадыри и Чукотке – были золотые прииски, на которых рабочие экспедиции Венлярского (1908–1910 гг.) обычно намывали в день по фунту золота, но часто случались дни, когда намывалось и по 20 фунтов на человека (по свидетельству старшего инженера экспедиции Клейна). Но только 22 сентября 1921 г. посылается военное судно «Свирь», с отрядом полковника Бочкарева, для занятия Камчатки и Гижиги (около 500 человек. – В.Ц.). Между прочим, в 1919 г. этот полковник Бочкарев был командиром еврейского батальона в Чите, которым он командовал более полугода. Целых три месяца потребовалось для выполнения важного дела, для которого была снаряжена экспедиция полковника Бочкарева…»[1214].

Золотые прииски, а также богатые рыбные и крабовые промыслы, которыми до революции владел Бирич вблизи Усть-Камчатска, действительно способствовали планам «освоения Камчатки» силами Приамурского Правительства. Фактически права собственности бывших владельцев, в силу отдаленности региона от центральной советской власти и ее кратковременного пребывания в крае, затрагивались мало, и существенных перемен в хозяйственном положении в 1917–1921 гг. еще не было.

Но и другие факторы не забывались. Начальный этап действий Правительства был связан с Бочкаревым и Биричем. Официальный статус последнего был определен как Особоуполномоченный Временного Приамурского правительства в Охотско-Камчатском крае, а его права определялись как права генерал-губернатора. Согласно утвержденному Правительством «Положению об управлении Охотско-Камчатским краем», военные власти подчинялись распоряжениям гражданских чиновников, и только Биричу, как Особоуполномоченному, разрешалось санкционировать любые «меры, выходящие за пределы непосредственно военных действий».

Финансирование экспедиции полностью брало на себя Правительство. Таким образом, заинтересованность была обоюдной: местные промышленники получали выгодные, гарантированные правительственной властью источники доходов, а власть – существенное расширение подконтрольной территории с перспективами дальнейшего ее роста в случае удачных действий против ДВР и Советской России.

Поэтому ограничиваться одними лишь военными целями Меркуловы не собирались, и дальнейшие действия Владивостока свидетельствовали об этом. 11 ноября 1921 г. было принято Постановление Временного Приамурского Правительства (№ 117), согласно которому, «для предварительной разработки вопросов о видах и способах оказания культурно-экономической помощи населению Охотско-Камчатского Края и, в частности, о возможности упомянутой помощи в ближайшее время», создавалось «Временное Особое по Охотско-Камчатскому Краю Совещание». Другое Постановление (№ 216) утверждало состав «Совещания». Председателем стал С. П. Руднев, а членами – местные политические и экономические деятели – А. Г. Чаплинский, И. Д. Добровольский, А. А. Пурин, А. А. Попов, А. Д. Батурин[1215].

По воспоминаниям Руднева, данный состав Совещания включал в себя тех, кто стремился к установлению контактов Камчатки с Приморьем и к созданию в дальнейшем нового антибольшевистского политического центра. Необходимо отметить, что организация Камчатской экспедиции совпала с активизацией военно-политических действий Приамурского Правительства в самом Приморье. Осенью 1921 г., как отмечалось ранее, предполагалось уже возобновление боевых действий с ДВР, с перспективой возможного продвижения к Хабаровску и далее – по Амуру. Поэтому любой контакт с местной антибольшевистской общественностью был бы полезен. Показательно, что Камчатка заявлялась частью территории, подконтрольной Приамурскому Правительству и на международном уровне, делегацией белого Приморья на Вашингтонской конференции (см. приложение № 17.).

«…Когда во Владивосток, – писал Руднев, – прибыли представители общественности с Камчатки и некоторые из Членов Дальневосточного Народного Собрания, входившие в последнее по избранию от Камчатки, как то: И. Д. Добровольский – камчатский старожил с высшим образованием и А. Д. Батурин, и по их мысли возникло Охотско-Камчатское Совещание – постоянно действующий совещательный при Правительстве орган по всем делам, касающимся далекого Охотско-Камччатского Края, – то я согласился занять должность Председателя этого Совещания. Моим Товарищем был бывший Камчатский вице-губернатор камер-юнкер А. Г. Чаплинский, а членами Совещания являлись: упомянутые Добровольский и Батурин, А. А. Пурин, А. А. Попов, О. Г. Сивцев, И. И. Гапонович и другие, связанные с Охотско-Камчатским краем и прибывшие на время во Владивосток, оттуда, лица…»[1216].

Таким образом, состав Совещания был уже более представительным и авторитетным, с точки зрения выразителей местных интересов, по сравнению с Северным Экспедиционным отрядом. Это означало, по сути, попытку нового этапа военно-политического «освоения» края. В результате 10 декабря 1921 г. из Владивостока на Камчатку отправился зафрахтованный Совещанием пароход Добровольного флота «Охотск», на котором помимо груза продовольствия и медикаментов выехали также А. А. Пурин и И. Д. Добровольский. Оба должны были взаимодействовать с отправившимися на полуостров ранее Биричем и Бочкаревым, произведенным в полковники за «взятие Охотска». Примечательно, что Пурин был первым избранным руководителем Камчатской области в 1917 г., а Добровольский возглавлял городское самоуправление Петропавловска-Камчатского (председатель городской думы) при Колчаке, в 1919–1920 гг.

Существовавшая в Петропавловске городская дума (городской голова Е. А. Колмаков, председатель думы врач Ч. К. Щипчинский) не стремилась к конфронтации с новой властью, равно как и не стремилась к противодействию «уходящей» власти большевистского ревкома. Напротив, проявляла желание обеспечить «общественное представительство», ограничить полномочия военных, прибывших из Владивостока. Примечательно, что и в Охотске, и в Петропавловске городское самоуправление брало на себя полномочия власти на момент переходного периода, после того как представители местных ревкомов, члены РКП(б) покидали город, уходя в сопки и в тайгу. Делегация петропавловского самоуправления вела переговоры с начальником штаба Экспедиции генерал-майором Оренбургского казачьего войска Н. А. Поляковым.

Первоначальная структура белой власти была создана с учетом приоритета военного командования над гражданской администрацией. Бочкарев назначил капитана К. П. Грундульса начальником охотского гарнизона. Аналогичная система была установлена и в Петропавловске-Камчатском. Однако вскоре военная власть должна была уступить преимущества власти гражданской. Отчасти этому способствовало то обстоятельство, что еще согласно условиям Портсмутского мирного договора с Японией (1905 г.) Камчатка имела особый «демилитаризованный» статус, на ней было запрещено размещение военных объектов. Вооруженные отряды в этом случае могли иметь статус «милиции». Не желая осложнений с Японией, Приамурское Правительство санкционировало подчинение гарнизона распоряжениям гражданской администрации.

11 ноября 1921 г. в Петропавловск на транспорте «Кишинев» прибыли Бирич (генерал Поляков занял Петропавловск, будучи на «Свири») и Соколов. Через два дня в Народном доме состоялась их встреча с представителями городского самоуправления и местной общественности. Особоуполномоченный сделал доклад, в котором отметил уверенность в том, что «камчатские старожилы, помня подвиги и заветы предков, окажут должную поддержку нашему национальному Приамурскому правительству в его героической борьбе за сохранение в целости единственного уцелевшего от общего разрушения и грабежа Дальневосточного угла нашей Родины». Выступивший позднее представитель Несоциалистического съезда Соколов отметил важность установления «национальной власти» в Приморье, продолжения государственного строительства в крае при опоре на местные общественные силы.

Бирич постепенно приступил к установлению на Камчатке структур власти, аналогичных приморским, предполагалось в декабре 1921 г. при поддержке городского самоуправления провести выборы в уже действующее Приамурское Народное Собрание. Трех делегатов должен был избрать Петропавловск и двух – Охотск. Так же как и в Приморье, от выборов отстранялись представители революционных партий (РКП (б), меньшевиков-интернационалистов, анархистов, эсеров-максималистов).

В конце января 1922 г. началась работа по подготовке к организации сельского самоуправления, в котором следовало учесть уже сложившиеся традиции, с возможным расширением полномочий по сравнению с предреволюционным временем. Представители местных селений должны были участвовать в разработке особого закона, который следовало утвердить уже во Владивостоке, на сессии Приамурского Народного Собрания. Но, в связи с протяженностью расстояний в крае, отсутствием надлежащей связи и необходимостью хотя бы минимальной подготовительной работы среди местного населения, выборы удалось провести только в конце февраля 1922 г. С началом навигации они должны были выехать во Владивосток.

Формой контакта власти и общества стали регулярно проводившиеся совместные совещания под председательством Бирича, в которых участвовали и члены городского самоуправления и военные и гражданские чины. Одним из первых результатов работы подобных совещаний стало решение о противодействии контрабанде спиртных напитков, были введены акцизы на спирт в соответствии с законодательством Временного Приамурского правительства. Согласно приказам Бирича, военным запрещалось производить любые самочинные реквизиции, обыски и аресты.

И все же противоречия между военной и гражданской властями неизбежно возникали даже здесь, на «краю Русской земли». Поведение чинов Северного Экспедиционного отряда Бочкарева вызывало нарекания со стороны местного населения. Начальник отряда выступил с инициативой проведения выборов в местный представительный орган (т. н. Краевой съезд населения в Гижиге), статус и полномочия которого, в отличие от выборов в Народное Собрание, не имели законодательного оформления. Местные военные подразделения стремились к самостоятельности. Руднев, хотя и преувеличенно, считал, что «и Бирич, и Соколов были всецело в руках хоть и немногочисленной, но все же вооруженной части, посланной с Бочкаревым, последнему, а также, конечно, и Биричу, «де-юре» подчиненной, в действительности же не подчинявшейся никому, пьянствовавшей и своевольничавшей»[1217].

Позиции Приамурского правительства усилились, когда с начала февраля 1922 г. в крае приступили к работе прибывшие на транспорте «Охотск» из Владивостока представители Временного Особого по Охотско-Камчатскому Краю Совещания. Незамедлительно началось переформирование отряда Бочкарева и гарнизона Петропавловска в структуры военной милиции. Однако до конца провести реорганизацию не удалось, и отрядные подразделения продолжали существовать наряду с новыми формированиями. Активно проводилась и работа по созданию добровольческих дружин охраны из представителей местного населения. Это было тем более актуально, поскольку активность отрядов красных партизан, сформированных из числа отступивших из Петропавловска и Охотска сторонников советской власти, существенно возросла весной 1922 г.

В конце апреля 1922 г. угроза непосредственной атаки красных партизан на Петропавловск усилилась. Большая часть отряда Бочкарева действовала в Охотском районе, предполагалось его наступление на Якутск. А в «столице» Камчатки продолжали усиливаться разногласия между военной и гражданской администрациями. Сил военной милиции и местной самообороны явно не хватало. Однако «сдавать власть большевикам» представители Приамурского Правительства не собирались. 29 апреля 1922 г. «Охотск» отплыл обратно во Владивосток. На нем, помимо довольно большой группы офицеров и гражданских лиц, отправились избранные в Собрание делегаты и Соколов. Предполагалось, что военно-транспортное сообщение с Приморьем станет регулярным и вскоре Камчатка снова увидит андреевские флаги кораблей Добровольного флота и Сибирской флотилии. Так же как и в Приморье, 26 мая 1922 г. на Камчатке торжественно отмечалась «годовщина пребывания у власти Русского Национального Правительства» братьев Меркуловых.

Сложными оставались отношения военной и гражданской администраций. Бирич твердо продолжал отстаивать принципы приоритета «власти гражданской». С ним по-прежнему не соглашался генерал Поляков, уверенный, что в условиях продолжающейся гражданской войны и неизбежного столкновения с партизанами необходимо сосредоточить принятие решений в руках военных. При этом он опирался на статус Начальника Петропавловского военного района, предоставленный ему самим Биричем, и на соответствующие полномочия, предусмотренные в «Положении о полевом управлении войск». Однако исходя из особенностей Камчатской области, близости Японии и собственных убеждений, Бирич не считал для себя возможным практически применять уставные военные положения. В итоге в конце мая 1922 г. генерал заявил о необходимости выехать в отпуск на лечение и сдал свои полномочия подполковнику А. Кузнецову.

В своих воспоминаниях Руднев так подводил итог деятельности Северного Экспедиционного отряда и камчатской администрации: «Бочкарев зимовал в Наянхоне, где имелось радио и откуда он благополучно «правил» Охотским краем до лета будущего 1922 г., когда с набранной для Приамурской казны, но присвоенной им пушниной, решил скрыться; по дороге не удержался и ограбил пушнину у «Торгового Дома Свенсон», со всей добычей попал в руки жителей находящегося на берегу Охотского моря селения Ола, где и был ими убит. А Бирич, после падения Приморья, был схвачен красными, привезен во Владивосток и в конце 1922 г. или начале 1923 г. – расстрелян. Что руководило Приамурским Правительством избирать и посылать именно этих лиц, а в особенности Бирича в качестве какого-то генерал-губернатора, – я совершенно не понимал тогда, не понимаю и теперь»[1218].

Говоря о целях и мотивах подобной политики Приамурского Правительства, следует, в первую очередь, иметь в виду его стремление любой ценой «расширить подвластную территорию», а опора на «местные силы» оказывалась подчас малооправданной. Здесь действовал принцип не «отбора», а «набора», когда, при отсутствии налаженной связи, любой прибывавший из этих далеких краев во Владивосток местный общественный деятель или военный мог представляться значительной «величиной». Времени на ожидание у владивостокской власти не было, и тот, кто первым заявлял о своих возможностях в деле поддержки Белого движения на Дальнем Востоке, мог претендовать на получение преференций со стороны Меркуловых.

Но роль Бирича, конечно, не могла не измениться после «владивостокского недоворота» и прихода к власти генерала Дитерихса. К этому времени в городе уже активно действовали структуры военной комендатуры, формально подконтрольные Биричу, но фактически руководимые начальником Петропавловского гарнизона капитаном 1 ранга Б. П. Ильина. Он также руководил и всеми военными вопросами в крае.

Дитерихсом же в отношении управления Камчаткой было принято достаточно «оригинальное» решение, свидетельствующее о стремлении сочетать нормы «имперского законодательства», к чему склонялся сам генерал, с уже сложившейся здесь системой управления, опиравшейся, в частности, на представительство местного самоуправления.

В конце августа – сентябре 1922 г. Дитерихс утвердил ряд указов, относившихся как к статусу Камчатской области, так и к персональному составу ее руководства. Так, указом № 23 от 25 августа Правитель Приамурского Края «повелевал» «Начальнику Камчатской области руководствоваться «Временным положением» об управлении Закаспийской областью, издания 1892 г.». В этом достаточно специфическом даже для предреволюционной законодательной практики документе предполагались, с одной стороны, весьма сильные полномочия местной высшей власти, обеспеченной поддержкой из Санкт-Петербурга. С другой стороны, и местное («туземное») самоуправление не отрицалось[1219].

Возможно, что на выбор подобного политико-правового акта отчасти повлиял опыт службы Дитерихса в штабе Туркестанского военного округа (1894–1897 гг.), подобный «возврат» к дореволюционной правовой системе был весьма редким случаем в истории Белого движения в России в 1917–1922 гг. Прежде «Временное Положение» предполагало подчинение в военно-административном отношении местного («Закаспийского») военного отдела Кавказскому военному округу и Главнокомандующему Кавказской армией. По аналогии с этим предполагалось военно-административное подчинение Охотско-Камчатского края Приморью. Вместо должности Начальника отдела, определяемой по дореволюционному «Положению», теперь предполагалась должность Начальника Камчатской области (генерал-губернатора), что, безусловно, корректировало полномочия Бирича как «Особоуполномоченного Временного Приамурского Правительства по Камчатской области», основанные на самостоятельном, утвержденным Приамурским Правительством «Положении об управлении Охотско-Камчатским краем».

В «Положении об управлении Закаспийской областью», на которое ориентировался Дитерихс, проводилась весьма четкая правовая линия, в соответствии с которой местное население сохраняло свои национальные правовые традиции и особенности самоуправления, но лишь в той степени и в той форме, насколько это согласовывалось и допускалось назначенной администрацией. Примечательно, что вопреки прежним установкам белого Приморья, при которых белая власть опиралась бы на сложившиеся местные военно-политические структуры (это было заметно в отношении к повстанческому движению), Дитерихс считал, очевидно, что любое местное антибольшевистское движение должно контролироваться из центра.

Дореволюционное «Положение» исходило также из того, что власть призывалась обеспечить местному населению «спокойствие его и безопасность», должна была «покровительствовать торговле и всякого рода промышленности в пределах края и изыскивать способы к развитию благосостояния оного». Но при этом следовало добиваться «точного приведения в исполнение распоряжений Правительства и наблюдения за исполнением законов и распоряжений другими учреждениями и лицами…, в крае находящимися».

А также Начальник был обязан «следить за состоянием умов населения и за благонадежностью установленных туземных властей. О всех случаях, имеющих важность или характеризующих положение дел, Начальник отдела должен доносить Главнокомандующему Кавказской армией, испрашивая, в нужных случаях, его указаний и представляя ему ежегодный отчет о состоянии края. Другие обязанности Начальника Закаспийского отдела определяются обязанностями губернаторов, по общим учреждениям Империи, насколько они применимы к особым условиям края».

Местное население могло привлекаться к управлению, но всегда – в статусе, подчиненном по отношению к назначенной администрации. По дореволюционному «Положению» «Начальник отдела имеет право: избирать туземцев для занятия должностей волостных управителей, представляя их для утверждения в должности Главнокомандующему; временно отстранять этих лиц от должности до утверждения этой меры Главнокомандующим; сменять всех других лиц туземного управления. Подвергать всех должностных лиц дисциплинарным взысканиям и аресту не свыше трехмесячного срока и предавать их за преступления суду. Ему предоставляется право представлять к наградам должностных лиц и туземцев, оказавших услуги Правительству или принесших действиями своими пользу краю…».

Полицейские права преобладали. По «Положению» считалось необходимым развивать службу приставов, которые бы, в частности, «следили за спокойствием и порядком в местном населении и за состоянием умов населения…; за точным исполнением низшими властями их обязанностей…; за правильным поступлением узаконенных податей и сборов и за правильною их раскладкою; за отчислениями населению и порядком кочевания; за тем, чтобы суд у туземцев отправлялся согласно народным обычаям и установленным для сего правилам…».

Пристав мог бы «…избирать лиц для заведования аулами в волостях, представляя их для утверждения в должности начальнику отдела; временно отстранять от должности аульных старшин, испрашивая утверждения этой меры у начальника отдела…».

Что касается «русского населения», то его «местное управление» «устраивалось на основании общих законов и порядков, существующих в Империи насколько оные могли быть применены к условиям Края и тому исключительному положению, в котором он находится по военным, политическим и экономическим причинам».

Поскольку часть населения Охотско-Камчатского края было кочевым (оленьи стойбища), то «Положение» предполагало введение в отношении «кочевников» волостного управления, при котором следовало учитывать и «порядок кочевания», и их «родовое разделение». Старшины в данном случае назначались «из туземцев по выбору начальства».

Судебные учреждения для «туземного населения» разделялись на: «военно-судные», в компетенции которых находились тяжкие уголовные, военные и политические преступления, и «народные суды», ведавшие «всеми прочими преступлениями…, не подлежащие суду военному и по общим законам Империи…». При этом «наблюдение за приведением в исполнение судебных решений возлагалось на подлежащие административные власти». Примечательно, что всякого рода пережитки родовых обычаев при исполнении наказаний исключались: «…Во всех решениях народного суда должны быть исключены наказания и бесчеловечность, как то: истязания, отсечение руки и других членов, отдание в рабство и т. д…».

Отдельным разделом дореволюционное «Положение» устанавливало «права» местного населения, согласно которым у него «сохранялся свой внутренний быт согласно обычаям». Им предоставлялась возможность «достигнуть прав и преимуществ, присвоенных сословиям Империи на основании общих законов»; их религия «пользовалась охраной правительства, подобно другим инородческим вероисповеданиям», а также им гарантировалась бесплатная медицинская помощь «врачами… в штатах управления»[1220].

Таким могло быть, в случае его буквальной, формальной реализации, управление Охотско-Камчастким краем. Трудно представить, насколько это могло бы соотноситься с теми реалиями, которые, хотя и гораздо менее заметно, чем в других, «охваченных революцией» регионах бывшей Российской Империи, произошли на ее «Северо-Восточной окраине».

Но совершенно ясно, что одностороннее буквальное толкование многих пунктов «Временного положения об управлении Закаспийской областью» 1892 года отнюдь не привело бы к единодушной поддержке его со стороны местного населения и, особенно, местной интеллигенции, которая, как можно было заметить на примере Камчатской области, достаточно активно стремилась к участию в управлении краем.

Разумеется, опираться на возможности, например, местного приходского самоуправления, как это было в белом Приморье, на Камчатке, в Охотском крае и, в вероятной перспективе, в Якутии, не приходилось, хотя бы уже по той причине, что местное население еще не везде было «просвещено Светом Православной Веры» и, как отмечалось в официальных документах, «исповедовало шаманизм». Невозможно было организовать самоуправление и через приходы православных храмов. В то же время и опора исключительно на земско-городское самоуправление, недавно введенное здесь, не обеспечивало, по мнению Дитерихса, достаточно прочной поддержки режима единоличной власти.

Во второй же части вышеназванного указа (№ 23 от 25 августа 1922 г.) Дитерихс разрешил длительное время существоваший «конфликт» между Охотским краем (где действовал Бочкарев) и Камчаткой, установив, что «ввиду сложившихся особых условий военно-политического характера, допускаю временную административно-военно-хозяйственную обособленность Начальника Охотского уезда от Начальника Камчатской области с предоставлением первому прав непосредственного сношения с Управляющим Внутренними Делами». Таким образом, все действия военных и гражданских чинов контролировались теперь не из Петропавловска-Камчатского, а из Владивостока, непосредственно Управляющим Ведомством Внутренних Дел генералом Бабушкиным.

Дитерихс сменил и прежнее административное руководство края. Указом № 26 от 31 августа 1922 г. он «повелевал» «Особоуполномоченного, бывшего Временного Приамурского Правительства по Камчатской области, Бирича, уволить от занимаемой им должности Особоуполномоченного и совсем от службы». Следующим же указом (№ 27 от 31 августа 1922 г.) Правитель предписал «произвести дознание о действиях Бирича по должности Особоуполномоченного, поручив производство дознания местному мировому судье».

Для Дитерихса немаловажное значение имела перспектива расширения территории Охотско-Камчатского края, поэтому и боевые действия тех воинских частей, которые могли бы существенно расширить «белую территорию» за счет Охотского края и Якутской области, должны были получить соответствующее правовое оформление. И здесь также использовались уже известные нормы дореволюционного законодательства.

В соответствии с указом № 30 от 3 сентября 1922 г., Правитель Приамурского Земского Края «повелевал» «к Охотскому уезду присоединить, по мере освобождения от красных, соседние местности Удского уезда. Начальника Охотского уезда именовать Начальником Охотского района, с предоставлением ему, на время прекращения сообщения Охотска с Петропавловском и Владивостоком, прав начальника области на основании Временного «Положения об управлении Закаспийской областью» издания 1892 г., с подчинением его по делам Гражданского Управления Управляющему Внутренних Дел…».

Не забывались и гражданско-правовые отношения, актуальные, в частности, при заведовании рыбными промыслами. И здесь также предусматривался возврат к нормам дореволюционного законодательства. Указ Правителя № 54 от 30 сентября 1922 г. предусматривал, что «ввиду территориальной и административно-экономической обособленности Охотско-Камчатского края» Начальнику Камчатской области предоставлялись «в отношении заведования Государственными имуществами в Камчатской области права, изложенные: В статье 7 Временного Положения об управлении Камчатской области (Закон 17 июня 1909 г.), приложение к статье 340 Учреждения Сибирского, том 2 свода Законов Российской Империи, издания 1913 г.», а в отношении «отдачи в аренду рыболовных участков, изъятых от действия Конвенции 1907 г., права, присвоенные бывшему Камчатскому Губернатору статьями 108/1—108/9 Устава о казенных оброчных статьях (Свод Законов Российской Империи, том 8, часть 1, издания 1913 г.)[1221].

Но вступить в силу этим законодательным актам, равно как и приступить к выполнению возложенных на них полномочий представителям новой владивостокской власти не удалось. На место Бирича, с правами генерал-губернатора, Дитерихсом был назначен генерал-майор П. М. Иванов-Мумжиев. При этом местные интересы должен был осуществлять А. А. Пурин, назначенный на должность «Правителя канцелярии» при генерал-губернаторе. Иванов-Мумжиев прибыл из Владивостока в Петропавловск на транспорте «Сишан» 25 октября 1922 г. Вместе с ним прибыла канонерская лодка «Магнит». Но это было время, когда в самом белом Приморье уже полным ходом шла эвакуация частей Земской рати и Сибирской флотилии, и рассчитывать на прочность взаимодействия с владивостокской «метрополией» не приходилось. «На бумаге» остались и те полномочия, которые предполагалось осуществить Иванову-Мумжиеву в деле обустройства Охотско-Камчатского края.

О вступлении во Владивосток частей ДРА сообщил 30 октября 1922 г. при встрече с делегацией «русской власти» в Петропавловске японский консул Симада. Им же были высказаны пожелания о необходимости создания в крае «автономной государственной власти», при поддержке Японии. Позднее Пуриным было составлено «Заключение», в котором объяснялись причины столь быстрой эвакуации Камчатки. Консул «старался выяснить вопрос о возможности продолжения борьбы с красными на севере, где, по мнению консула, следовало бы создать автономную государственную власть, каковая должна была бы продолжить борьбу за национальное возрождение России. При этом консул заметил, что Японское Императорское правительство охотно бы поддержало нас и приняло бы меры к тому, чтобы большевики на севере не могли к нам проникнуть».

Пурин сообщил о предложениях японского консула Иванову-Мумжиеву, однако генерал «не признал возможным имеющимися в его распоряжении силами и средствами продолжать борьбу и решил эвакуироваться». Японцы были проинформированы об этом.

В своем «прощальном приказе» № 18 от 1 ноября 1922 г. (см. приложение № 29) генерал Иванов-Мумжиев писал: «…Военный Совет, состоявшийся 30 октября под моим председательством, обсудив настоящий политический момент и оценив по справедливости соотношение сил наших и противника, высказался за оставление Камчатской области и присоединение к нашим главным силам… Уповая на Промысел Божий и твердо веря в конечное торжество чести и правды, призываю всех воинских чинов гарнизона к братскому единению и взаимной поддержке, которые помогут нам стойко перенести временную нашу неудачу. Желающих остаться в Камчатской области, как воинских чинов, так и гражданских служащих, я не насилую и предлагаю откровенно заявить о том подлежащим начальникам…».

1 ноября 1922 г. на только что прибывших и даже не успевших разгрузиться полностью кораблях началась подготовка к эвакуации Петропавловска. На следующий день, 2 ноября 1922 г. корабли покинули Камчатку. Некоторые из гражданской администрации (Бирич, городской голова Колмаков) остались в городе и позднее были репрессированы. Буквально через несколько часов после перехода границы бойцами Земской Рати в Приморье, был спущен национальный флаг и на «самой дальней окраине Русской земли» (в 16.00 2 ноября). Теперь в России действовали только Сибирская Добровольческая Дружина генерал-лейтенанта А. Н. Пепеляева, сражавшаяся в Якутском Крае до июня 1923 г., и казачий отряд войскового старшины Бологова, оставшийся под Никольск-Уссурийским[1222].

Но в отношении продолжения «борьбы с большевизмом» на Камчатке белая власть все же «строила планы», причем фактор «поддержки Японии» был далеко не самым главным. Руднев писал о планах создания в регионе монархической государственности. По его воспоминаниям, еще в конце 1921 г. все более и более очевидным становилось «заключение, что если суждено нам быть оставленными японцами…, то с теми каппелевскими силами и флотом, которые имеются у нас теперь во Владивостоке, можно, не без надежды на более или менее длительный успех, попытаться продержаться, конечно не… в Приморье, а именно на Камчатке.

Если принять во внимание, что в случае ухода японцев нас ждет все равно Океан и изгнание, то к этому же самому в конце концов можно прийти и поселившись на Камчатке, только значительно позднее.

Для того чтобы потом красным завоевать у белых Камчатку, нужен флот, и не малый, а его надо в Тихий Океан откуда-то провести, нужна и большая армия, а перекинуть ее через Охотское Море будет не так-то просто!

Поселившись, не спеша и с толком, на Камчатке со всем флотом адмирала Старка и оборудовав в Петропавловске небольшой завод для починки и ремонта морских судов, взяв для этого все необходимое из Владивостока с Механического Судостроительного Завода, при надлежащем и экономном управлении можно жить на те рыбные и пушные богатства, которые дает Камчатка и которые можно увеличить, если там будет тысяч 12–15 каппелевцев и прочего переселившегося туда люда. Близость Америки и Хакодате даст возможность покупать и привозить оттуда необходимый провиант.

Дело бы встало только за тем, кто поведет туда и кто возглавит этот новоявленный Китеж? Кто должен быть тот человек, конечно не Меркулов и не простой смертный, с кем было бы «и жить и умирать легко?» И не передо мной одним проносилась тогда мысль, что не грех бы было хоть на шестом-то году революции кому-нибудь из привычного для нас Царского Дома выйти из заграничного уюта и пожертвовать собой для последней кучки русских офицеров и солдат, прошедших боевым походом от Волги до Океана и пожелавших попытаться жить и умереть на Русской Земле. Пожертвовать собой и, может быть, затеплить русское национальное дело?..

Мысль о таком вожде из Царского Дома была предметом моих двух докладов осенью того же 1921 года в Студенческом Обществе (во Владивостоке был Дальневосточный Государственный Университет, преобразованный из Восточного Института) и в Совете Несоциалистического Съезда, которому я предлагал заняться выработкой программы для дальнейшей деятельности в жизни в Приморье.

Докладывая Совету, что жить изо дня в день без цели и вех нельзя, а поставленные раньше – захват власти – достигнуты, я говорил, что надо избрать нам какой-нибудь, но определенный, путь для деятельности нашего Правительства. Плюсами могут быть, например, говорил я, два положения: на одном конце – японский формальный протекторат, на другом – свой самостоятельный Правитель из Великих Князей или Князей Крови. Между этими крайностями находится целый ряд возможных комбинаций, но нужно на чем-то остановиться определенном и стремиться к осуществлению принятого.

Об использовании Камчатки как главной, а без японцев – и единственно возможной, – базы для дальнейшего существования белых я докладывал Пленуму Приамурского Правительства…»[1223].

Планы эвакуации Земской Рати не в Китай и Корею, а на Камчатку составлялись и командованием Сибирской флотилии, и бывшими членами Приамурского Правительства. Согласно исследованиям А. А. Хисамутдинова, в соответствии с данными планами С. Д. Меркулов, специально посланный Г. К. Старком в Японию, докладывал, что надеется использовать свои связи во влиятельных японских кругах, чтобы обеспечить отход на Камчатку и помощь Японии новому Камчатскому государственному образованию. Это же подчеркивал и А. А. Пурин, который позднее вспоминал: «Адмирал Старк несколько раз беседовал со мною о севере, его возможностях и выяснил, что туда необходимо переправить для создания тыловой базы, которая могла бы питать освободительное движение. С цифрами в руках я доказывал огромные возможности севера, если хозяйство его поставить на должную высоту. Тогда же почтенный адмирал высказывал предположение, что туда необходимо перевести механические мастерские, приспособления для устройства дока, ледоколы, устроить склады продовольствия и прочее, а на прощание заявил: «Имейте в виду, что скоро вам придется разместить 30 000 человек». Мне было ясно, что армия и флот из Владивостока должны были прийти на север».

Существовало два эвакуационных плана: первый – зайти в Посьет, взять воинские части и отправиться в Петропавловск-Камчатский. Его недостатками были: ограниченность продовольствия, денег и навигации. Г. К. Старк писал: «Хотя этот план, при наличии нашего временного преобладания на море, при том, что в Петропавловске на Камчатке находился еще наш гарнизон и корабли и притом не раз доказанной изменчивости японской политики, не мог представляться окончательной нелепостью, но все же в него мало верилось. Этот план, помимо политической помощи, требовал больших денежных затрат, и непонятно было, откуда могли взяться люди, которые ссудили бы нас в такой короткий срок большими деньгами без видимого реального обеспечения». Согласно второму плану, следовало идти на юг и отдаться на милость китайцев. Генерал М. К. Дитерихс, отходивший с армией по суше, предлагал – прежде всего перевезти людей по морю в порт Гензан, а дальнейший путь избрать в зависимости от желания моряков. Этому плану и было отдано предпочтение…»[1224].

Таким образом, ни проекту Руднева, ни планам Старка не удалось осуществиться и они остались лишь в качестве показательных примеров политико-правовых предположений белой власти в последний период истории Белого движения в России.

Важно иметь в виду заинтересованность Японии в установлении выгодных для себя экономических и территориальных условий на Дальнем Востоке. Их план поддержки белой власти в Камчатской области мог получить одобрение если не официальной Японии, то хотя бы немалой части военной и политической элиты «страны Восходящего солнца». Условия вывода японских войск из Приморья регламентировались Чачуньской конференцией, но Камчатка под данные условия эвакуации формально не подпадала. Это давало определенную «свободу рук» японским военно-политическим структурам в отношении данного региона.

Показательна также и позиция Японии в отношении Северного Сахалина. В 1919–1920 гг. здесь действовала российская администрация, подчиненная Российскому правительству адмирала Колчака. Интересный факт: бывший губернатор Сахалинской области и Николаевска-на-Амуре района Д. Д. Григорьев (1910–1916 гг.) обратился к посланнику Российского правительства в Лондоне К. Д. Набокову с просьбой о своем «назначении на Дальневосточный пост». В своем письме от 5 февраля 1919 г. он, в частности, писал, что собрал достаточно большой объем информации об отношении Японии к России, о ее намерениях на Дальнем Востоке. Григорьев подчеркивал свои конституционные взгляды, отмечая, что его отставка в 1916 г. была связана именно с его обращениями в МВД о необходимости политических реформ.

После революционных событий 1917 г. Григорьев «не отказался от своих убеждений, считая красных такими же врагами России, как и «гнилую власть недалекого царя». Оказавшись в Лондоне, бывший сахалинский губернатор «предлагал свои услуги Колчаку и его Правительству», ссылаясь на свой «колоссальный опыт работы в Сахалинском регионе и огромное желание послужить России», которая «должна зажить хорошо и справедливо, сильной, конституционной»[1225].

Опыт Григорьева мог оказаться востребованным после 1920 г., когда он вместе с японским десантом, высадившимся на острове в конце апреля (по условиям т. н. ультиматума по поводу «инцидента в Николаевске-на-Амуре», о чем писалось ранее), активно выступал за создание на острове автономного государства под протекторатом Японии. Но японская администрация объявила Северный Сахалин фактически оккупированной территорией. В северной части острова вводилось японское военно-гражданское управление, российское законодательство было объявлено недействительным, и местные учреждения передали свои полномочия японской администрации. Местные населенные пункты получили японские наименования. Пребывание японских войск оказалась здесь самым длительным из всех на территориях бывшей Российской Империи, и только в мае 1925 г., по условиям Пекинского договора, Япония вывела их с острова, и был установлен статус Северного Сахалина как территории РСФСР.

Но если Охотско-Камчасткий край был в расчетах белой приморской власти территорией, где вполне могли бы осуществиться приспособленные для новых условий нормы дореволюционного законодательства, то Якутская область оставалась для Владивостока в значительной степени территорией «неизвестной» в политико-правовом отношении. Поэтому утверждать о том, какая именно модель власти здесь сложилась бы в случае успешного развития боевых действий отрядов генерала Пепеляева, – можно с большой долей условности.

«Схема» вхождения Якутии в «орбиту» политического влияния Временного Приамурского Правительства практически полностью повторяла ситуацию, сложившуюся до этого в отношении Охотско-Камчатского края. Так же как и в случае с Камчаткой, Владивосток первоначально установил контакты с представителями местного антибольшевистского движения. По воспоминаниям организатора Крестьянского Трудового Союза, члена Народного Собрания от группы «Демократический Союз» Г. П. Грачева, «весной 1922 г. из Якутской области во Владивосток приехали Петр Александрович Куликовский и якут Попов. Немногим близким людям они сказали, что являются представителями населения Якутии и что Съезд представителей восставшего населения против коммунистов уполномочил их закупить оружие и навербовать добровольцев, – военных руководителей отрядами партизан Якутской области. Чтобы создать легальные условия для выполнения своей миссии и рассчитывая на помощь бывшего в то время во Владивостоке Правительства Меркуловых, Куликовский предъявил свои полномочия председателю Правительства С. Д. Меркулову…».

П. А. Куликовский действительно был довольно значимым общественным авторитетом для Якутии (как, например, Пурин для Камчатки), известным просветителем, убежденным сторонником демократических начал в управлении и самоуправлении. Бывший ссыльнопоселенец, освобожденный после февраля 1917 г., он был членом Сибирской Областной Думы от Якутского Совета крестьянских депутатов, но в условиях начавшейся гражданской войны стал сторонником твердой военной власти, способной эффективно «противостоять большевизму». В конце 1918 г., войдя в состав т. н. Омского блока, он обеспечивал общественно-политическую поддержку Российского правительства адмирала Колчака. В. М. Попов, как и Куликовский, также входил в состав Сибирской Областной Думы от Якутского Совета крестьянских депутатов и представлял интересы местной «крестьянской общественности».

Печать «демократии» для якутских политиков была более чем характерна, хотя следует отметить, что в начавшемся в крае с сентября 1921 г. повстанческом движении заметное влияние имели бывшие офицеры армии Колчака (командование Якутской народной армией осуществлял корнет М. Я. Коробейников). Позднее, в статье «Якутская героическая эпопея», опубликованной в газете «Русская армия», особо отмечалось, что «пассивное сопротивление» якутов нуждалось во внешнем «толчке», который и смогла дать т. н. восьмерка русских, из которых выделялись «корнет Коробейников, попавший в плен к красным и бежавший от них из Иркутска, Семенов, учительствовавший в Якутской области, и подполковник Овечкин, служивший ранее в 30-м Аскинском полку 8-й Камской дивизии, приехавший в свое время с армией в Приморье и отсюда перебравшийся в Якутскую область. Все они в настоящее время командуют отдельными отрядами, составляющими Якутскую белоповстанческую армию».

Показательным примером взаимодействия местного повстанчества с Белым движением стала история создания и деятельность повстанческого отряда под командованием бывшего начальника штаба отдельной Волжской кавалерийской бригады генерал-майора К. П. Нечаева полковника В. Л. Дуганова. В начале весны 1921 г. Дуганов, очевидно, взаимодействовал со структурами Азиатской дивизии барона Унгерна, координируя работу антибольшевистского подпольного центра в г. Маймачен (Монголия). В мае 1921 г. он был арестован и отправлен в Иркутскую губернскую тюрьму, в которой содержались арестованные сподвижники адмирала Колчака (ранее, как известно, здесь находились сам Колчак и его премьер Пепеляев). Дуганову удалось совершить побег из тюрьмы и, оказавшись в Забайкалье, он создал небольшую боевую группу, вошедшую позднее в состав бурятского повстанческого отряда под командованием супругов А.П. и А. Г. Черепановых. В 1922 г. Дуганов действовал уже самостоятельно и в июне вышел на соединение с отрядами якутских повстанцев в Чурапче. Заявив о своем подчинении Коробейникову, Дуганов к осени 1922 г. отошел к Аяну и впоследствии взаимодействовал с Сибирской дружиной генерала Пепеляева[1226].

В марте 1922 г. в г. Чурапче (160 км к северо-востоку от Якутска) было создано Временное Якутское областное народное управление, возглавляемое кадетом Г. Ефимовым. Последний, так же как и Куликовский с Поповым, отправился во Владивосток за военной и материальной поддержкой. Что же касается полномочий Куликовского и Попова, то они были предоставлены им Аяно-Нельканским съездом, выражавшим интересы местного якутского и тунгусского населения побережья Охотского моря.

Созыв подобных собраний представлялся весьма важным с точки зрения обеспечения реальной легитимности и полномочий создаваемых структур местного управления. Подготовки политико-правовой документации (полномочия съезда, его выборы, состав участников, программа работы и др.) не проводилось, и организация власти имела значительные элементы импровизации. Причем в сущности состав данных съездов складывался на основе делегирования представителей от населенных пунктов того или иного района.

По воспоминаниям Грачева, на съезде в Чурапче «было выбрано Областное Управление, выработаны методы борьбы с коммунистами и Конституция управления – вплоть до созыва Областного Собрания по четырехчленной избирательной системе («четыреххвостка». – В.Ц.). На этом съезде присутствовали представители всего населения, за исключением Олекминского уезда, от которого были кооптированы съездом два представителя – общественные деятели Олекминского уезда. В Конституции говорилось о возобновлении деятельности земских и городских учреждений по закону 1917 года. В отношении методов борьбы с коммунистами говорилось, что население Якутской области малочисленно, не имеет военных специалистов, в затяжной борьбе оно не в состоянии противостоять силой коммунистам, а «посему поручается Областному Управлению привлечь из Приморья офицеров на помощь борющемуся народу Якутии». Зная, что борьба не может ограничиться пределами Якутской области, поручалось Областному Управлению направить все средства на помощь вооруженной борьбе с коммунистами»[1227].

Согласно воспоминаниям бывшего участника антибольшевистского подполья в Сибири в 1918 г., начальника 2-й Сибирской стрелковой дивизии, а в 1922 г. «Помощника Командующего всеми повстанческими отрядами Якутской области» генерал-майора Е. К. Вишневского, «как Куликовский, так и Ефимов обрисовали Временному Приамурскому Правительству положение в Якутской области таким образом: якуты и тунгусы, а также русские, не признающие советской власти, поголовно восстали и ведут борьбу против коммунистов. Город Якутск окружен восставшими. Народ стонет под гнетом большевиков и готов пожертвовать всем. Имеются налицо тысячи охотников-партизан, готовых на борьбу с красными, но нет для борьбы оружия, для командования партизанами – инструкторов (офицеров) и нет соответствующего руководителя, который бы своим авторитетом объединил разрозненные отряды повстанцев. При этом П. А. Куликовский просил о присоединении Якутской области к Приамурскому краю»[1228].

Для Меркуловых контакты с местными делегатами-повстанцами были крайне важны (был памятен пример Хабаровского похода 1921 г., обоснованного необходимостью «помощи восставшему населению»). И, так же как и в ситуации с Охотско-Камчатским краем, Правительство законодательным порядком закрепило Якутскую область за белым Приморьем и назначило местных «общественных деятелей» своими региональными представителями в крае.

Таким образом, развернувшееся повстанческое движение (как и в ситуации, например, с Хабаровским походом 1921 г.) требовало соответствующего «государственного оформления», и установление тесного контакта Якутии с белым Приморьем становилось вполне обоснованным. Поэтому «легитимность действий» белоповстанческих отрядов и тех сил, которые могли быть направлены на поддержку белой Якутии, подкреплялась решениями съездов местного населения. Не случайно, что Куликовский и Попов отправились во Владивосток именно в качестве делегатов Аяно-Нельканского съезда, а Ефимов – в качестве делегата съезда из Чурапчи.

Если проблем с «набором добровольцев» можно было не ожидать, так как в Приморье весной 1922 г. было довольно много тех, кто был готов принять участие в военных действиях против ДВР или Советской России, с обмундированием и средствами передвижения (оленьи упряжки) проблем не было, то с «закупкой оружия» дело обстояло сложнее. Официальной передачи оружия и боеприпасов со стороны Японии военным силам Приморья не производилось[1229].

Однако «идеологическая поддержка» якутского антибольшевистского повстанчества была максимально возможной. Официозная газета «Русская армия» на первых полосах своих номеров публиковала статьи, посвященные «Восстанию якутов». Так, например, в номере, посвященном скорому «юбилею» Владивостокского «переворота» мая 1921 г., печатались сведения о готовящемся наступлении «белых партизан» на г. Киренск, что обеспечивало бы захват речных пароходов («Лена» и «Север»), осуществляющих навигацию по р. Лене на Якутск. «Поступающие из Якутской области сведения о ходе противобольшевистской борьбы, – отмечалось в статье, – не могут не радовать душу каждого русского человека. Борьба эта, принявшая стихийный характер, имеет тенденцию выйти из рамок, составляющих областную границу, и перекинуться в Иркутскую губернию… Если белоповстанцам удастся хоть на три дня иметь в своих руках Киренск, они снимут с пароходов важнейшие части машин, и при современном состоянии советской промышленности пароходы будут не годны для всей навигации»[1230].

Повстанцам удалось блокировать Якутск, но взять город они так и не смогли, хотя во владивостокской прессе отмечалось его «неизбежное падение». От Иркутска к осажденному гарнизону подошли подкрепления, и после нескольких боевых столкновений повстанцы армии Коробейникова вынуждены были отступить к Охотскому морю, сосредоточившись в Охотске (здесь же разместилось и Областное народное управление, остатки подразделений «бочкаревцев») и в Аяне. Успешнее были действия в Приполярье, где повстанцам удалось взять под контроль Верхоянск и Верхнеколымск.

Не ограничиваясь контактами с Меркуловыми, сохранив довольно тесные контакты с сибирскими областниками, Куликовский стремился к расширению потенциальной поддержки своих планов. И здесь его намерения встретили весьма сочувственное отношение со стороны дальневосточных деятелей областничества. И здесь наиболее перспективными стали представляться контакты с генералом Пепеляевым.

Показательно, что в ответ на «сомнения» генерала относительно готовности местного населения к широкомасштабному повстанческому движению («массы еще не изжили своих иллюзий, навеянных на них коммунистами»), Куликовский и Попов заявили, что «народ Якутии пережил эти иллюзии и восстал весь поголовно и в смертельной схватке с коммунистами он нуждается в храбрых, честных и преданных делу вождях». Куликовский и Попов настаивали на приезде Пепеляева в Восточную Сибирь еще и потому, что местное население выражало недовольство действиями чинов «отряда Бочкарева» («мародерствующих и разлагающих народное движение»), расширявшего свои операции от Охотска в сторону Якутской области. Бывший командующий Сибирской армией, по их мнению, смог бы стать реальной организованной альтернативой полупартизанским формированиям «бочкаревцев».

Пепеляев, согласившись на отправку в Якутию, приступил к вербовке добровольцев в Харбине и Владивостоке. Как уже отмечалось в предыдущем разделе, наибольшую поддержку инициатива генерала получила со стороны чинов бывшей Сибирской армии. Во Владивостоке к нему присоединилась и небольшая часть «каппелевцев» (в частности, уфимские стрелки). В общей сложности, к концу лета 1922 г. под командованием Пепеляева насчитывалось около 500 человек. Первоначальное название отряда – «Милиция Северной области» – не должно было бы противоречить статусу самостоятельной боевой единицы на Дальнем Востоке. Но к моменту отправки в Якутию отряд был все-таки переименован генералом Дитерихсом в 1-ю Сибирскую Добровольческую Дружину в составе Земской Рати. Это вполне соответствовало принятой Правителем Приамурского Земского края практике стилизации под «Древнюю Русь» (Земская Рать, Рати, Дружины, воеводы и др.).

Позиция Дитерихса по отношению к Якутии достаточно примечательна. В отличие от Охотско-Камчатского края, Правитель Приамуря не стал четко обозначать статус Якутской области, сводить его к какому-либо законодательному «Положению» об управлении (по аналогии с Закаспийской областью). Совершенно очевидно, что Дитерихс не разделял «демократических идей» сибирского областничества, под влиянием которого фактически разворачивалось антибольшевистское движение в Восточной Сибири. Но и игнорировать его было невозможно. Поэтому, вероятно, Правитель стремился к определению, в первую очередь, военного, точнее сказать – даже военно-милиционного (то есть не вполне «регулярного»), статуса Дружины Пепеляева («экспедиция по охране побережья»).

Впрочем, Дитерихс предлагал Пепеляеву остаться в составе военных сил во Владивостоке, но надеявшийся на возрождение «сибирского повстанчества» генерал отказался от «приморской перспективы». Как вспоминал генерал Вишневский, «экспедиция двинулась в путь, имея в виду объединить якутское партизанское движение и продвинуться вплоть до Иркутска, подготовляя таким образом территорию для будущего Сибирского правительства». Не случайно в первых же официальных заявлениях, сделанных в портах Охотского моря, Пепеляев назывался «командующим всеми повстанческими отрядами Якутской области».

Сам Пепеляев, обращаясь к своим добровольцам (после молебна на пристани Владивостока), особо отмечал, что «мы идем бороться за народ, вместе с народом, за власть, которую пожелает сам народ, и, что самое главное – мы идем по просьбе самого народа». В ночь с 29 на 30 августа 1922 г. пароходы «Батарея» и «Защитник» отплыли с большей частью отряда, а 8 сентября прибыли в порт Аян.

В то же время и Куликовский сохранил свои полномочия в качестве представителя не только местного населения, но и белого Приморья. Дитерихс отметил его в статусе делегата Земской Думы от Якутской области: «Указом Правителя Приамурского края Якутской области была предоставлена полная автономия в управлении, и Управляющим областью был назначен П. А. Куликовский»[1231].

Однако в военно-политическом положении Якутской области неожиданно возникла коллизия, существенно сказавшаяся на перспективах развития антибольшевистского движения в регионе. Тогда как добровольцы Пепеляева с Куликовским и Поповым уже готовились к отправке в Якутию, во Владивосток прибыл глава Областного Управления Ефимов, в сопровождении члена Областного Управления Афанасьева и секретаря. По воспоминаниям Грачева, он встречался с Ефимовым и также был проинформирован о «поголовном восстании» местного населения против советской власти. Но, безусловно, данная делегация обладала большей легитимностью в сравнении с делегацией Куликовского и Попова, поскольку ее полномочия опирались на решения Областного съезда, состоявшего из представителей большинства уездов Якутии, а не регионального Аяно-Нельканского съезда. Таким образом, и полномочия Куликовского, и его действия Ефимов считал не вполне обоснованными, так как одного лишь авторитета «старого областника» было недостаточно для заявлений от имени всего «народа Якутии» и, тем более, для согласия с решением Меркуловых о «подчинении» Якутской области Приморью.

Контакты Ефимова с Пепеляевым, равно как и с Куликовским, и с Поповым не состоялись. Грачев отмечал, что «с Ефимовым, как представителем Областного Управления и как с представителем съезда всей Якутской области, ни о чем не сговорились. Этот «поступок» генерала Пепеляева и Куликовского нужно считать большой политической ошибкой. Следовало бы на месте, во Владивостоке, сговориться с Ефимовым и выступить под политическим руководством Областного Управления, чем сразу были бы устранены недочеты в последующих действиях Сибирской Добровольческой Дружины. Ефимов же, вероятно, очень хотел совместной работы с Пепеляевым, так как с пароходом «Томск», на котором отправился генерал Вишневский, послал своего секретаря с бумагой Областному Управлению, где он и член Областного Управления Афанасьев предлагали Областному Управлению кооптировать генерала Пепеляева в качестве члена Областного Управления, возложив на него заведование военными делами и избрать его Командующим войсками»[1232].

Таким образом, несмотря на то, что Пепеляев и Куликовский предпочли действовать самостоятельно, сохраняя свой статус военно-политических уполномоченных от белого Приморья, не исключалась возможность их «вхождения» в уже сложившиеся антибольшевистские структуры управления Якутии. Правда, при осуществлении плана Ефимова Пепеляев попадал под контроль местного «правительства», и власть «гражданская» оказывалась выше «власти военной», имевшей полномочия от Владивостока. Так же и Куликовский с Поповым должны были бы отказаться от самостоятельного статуса, подчинившись Областному Управлению.

«Второй эшелон» добровольцев-дружинников во главе с генералом Вишневским прибыл в Аян 1 октября 1922 г. Примечательно, что первоначально экспедиция должна была отправиться на пароходе «Охотск» (уже совершавшего рейс на Камчатку), однако из-за взрыва котла (предполагалась диверсия подпольщиков) «Охотск» заменили «Томском».

К этому времени якутские белоповстанцы частично отступили к побережью Охотского моря, многие ушли в тайгу или разошлись по своим улусам. Целый ряд небольших партизанских групп продолжал действовать в регионе, а в самом Аяне сосредоточился отряд корнета Коробейникова. В районе р. Алдан был создан Временный Военный Совет под председательством учителя-якута М. К. Артемьева, имевший в подчинении не менее 200 партизан. Прибытие Сибирской Добровольческой Дружины объективно усиливало местные антибольшевистские силы, и можно было надеяться на возрождение белоповстанчества. Поэтому, когда перед генералом возникла альтернатива: или вернуться во Владивосток, эвакуировав с собой отступившие к побережью силы, или же попытаться продолжить военные действия с вероятной перспективой «похода на Якутск», то Пепеляев после совещания с местными повстанцами принял второе решение.

Со своим отрядом генерал совершил тяжелый – в условиях приближающейся зимы – рейд на Нелькан, в ходе которого ему удалось перейти через Джукджурский хребет и овладеть этим пунктом, ставшим впоследствии еще одной базой для Дружины. 19 ноября к Нелькану подошел также отряд генерала Вишневского и объединенные части стали готовиться к походу на Якутск[1233].

Политическая позиция, обозначенная руководством Дружины, к этому времени представляла сочетание «демократических лозунгов» (в официальных заявлениях) с приоритетом военно-политических методов управления над гражданскими. Предстояло также урегулировать отношения между прибывшими дружинниками, действующими под эгидой Правителя Приамурского края, уполномоченными представителями Временного Приамурского правительства и местными структурами управления (Областное управление).

Здесь определенное беспокойство вызывал Охотск как достаточно крупный населенный пункт и порт, в котором сосредоточились представители всех вышеназванных органов и представителей «власти», а также немало чинов отряда Бочкарева. Этому было посвящено специальное распоряжение генерала Вишневского (циркуляр № 504 от 7 октября 1922 г.), направленное на имя «Управляющего Якутской областью Куликовского, Начальника Охотского района Соколова, Уполномоченного Якутского Народного Областного Управления Сивцева и начальника гарнизона Охотска». В нем говорилось, что «обстановка, созданная ликвидацией белых партизан в Якутской области…, вынуждает рассматривать прилегающее побережье района Аян – Охотск как тыловой район действующих экспедиционных групп».

При этом генерал Вишневский подчеркивал стремление «избегать официального объявления этого района прифронтовой полосой со всеми вытекающими отсюда последствиями (т. е. с введением формального и фактического статуса «военного положения». – В.Ц.)» и считал «необходимым установить… положения, в основе которых принято столь необходимое тесное сотрудничество и гражданских властей».

В частности, Вишневский «по праву старшинства» и в качестве заместителя Пепеляева объявил себя «Начальником тылового военного района» побережья Аян – Охотск. Здесь его волей назначались начальники гарнизонов (в Аяне, например, в качестве гарнизона был оставлен отряд из 150 якутов), реорганизовывались ранее существовавшие подразделения (остатки «бочкаревцев» должны были или войти в состав Дружины, или отправиться во Владивосток, «в распоряжение Начальника штаба Земской Рати». В самом Охотске должны были формироваться подразделения местной и районной милиции. Начальником гарнизона был назначен капитан Михайловский.

В отношении «гражданских властей» заявлялось, что «вмешательство в технику и порядок гражданского управления совершенно не входит в задачи Начальника гарнизона, но во всех случаях, имеющих или могущих иметь отношение к интересам Экспедиционного отряда, Начальнику гарнизона, совместно с г. г. представителями гражданского управления, принимать участие в разрешении вопросов принципиального значения не только в целях информации, но и распорядительных… Совершенно не склонный принимать на себя в настоящее время руководство и регулирование в вопросе установления взаимоотношений между г. Начальником Охотского района, назначенным Правительством Приамурского Земского края, и Особоуполномоченным Якутского Народного Областного Управления, я все же полагал бы признать необходимым просить об установлении постоянного органа управления в виде Совещания обоих вышеназванных представителей гражданской власти и представителя военного командования в лице Начальника гарнизона». То есть в основе создаваемой системы власти следовало установить компромиссное соглашение, исходя из интересов представителей Дружины, правительства Меркуловых и якутских областников.

Вишневский также не высказывал сомнений и в целесообразности укрепления коалиционных начал в системе управления, которую следовало бы наладить на побережье, а затем распространить и на другие территории Якутской области. «Полагаю, что в интересах населения, гражданского и военного управлений предложенная мною форма согласования деятельности является наиболее отвечающей обстановке и не будет противоречием для видов и планов как Правительства Приамурского Земского Края, так и Якутского Народного Управления»[1234].

Итак, вопреки ожиданиям Ефимова и якутских областников, стремившихся ввести Пепеляева в состав Управления в ранге «военного министра», «Циркуляр» Вишневского определял как самостоятельность военной власти, так и ее приоритет перед гражданским управлением («тыловой район» Сибирской дружины). Но в отличие от «военно-полевого» порядка правления, ни Пепеляев, ни Вишневский в конечном счете не стремились к единоличной диктатуре. Напротив, ссылки на важность народного представительства, как будет показано далее, объявлялись и в самом «Циркуляре», и в последующих документах достаточно часто. Политическая программа Пепеляева была достаточно краткой. В известном, по воспоминаниям Вишневского, «Обращении к населению Якутской области» от 3 октября 1922 г. (см. приложение № 30) Пепеляев подчеркивал военный характер своей миссии: «Мы только помогаем вам освободить родной край, где, по освобождении Якутска, соберется Областное народное собрание, куда вы сами изберете своих представителей, которые и установят такой порядок в области, какой хочет все население»[1235].

Можно заметить, что если бы Пепеляев и Вишневский не просто формально подчеркивали бы свой статус носителей полномочий Приамурского Земского края, то, возможно, им хотелось бы заявить о восстановлении монархии и попытаться восстановить в Якутии веру в «Белого Царя». Однако Пепеляев о политической связи с Приморьем в этом смысле не упоминал. Тем более не делал этого Куликовский. Очевидно, что не было и планов установления в Восточной Сибири некоего «монархического центра» (наподобие Камчатки) у военных и политиков во Владивостоке. Не было и попыток опереться на структуры приходского самоуправления в качестве основы местной власти (впрочем, по тем же причинам, что и на Камчатке). Поэтому в идейно-политическом отношении можно считать Дружину Пепеляева вполне самостоятельным элементом, не связанным полностью с идеологией, выражаемой Дитерихсом.

Краткость и нарочитый «демократизм» отличали политические заявления, сделанные Пепеляевым. По оценке Грачева, после занятия Нелькана генерал «…написал обращение к народу и красноармейцам, где говорилось, что Дружина по приглашению представителей народа пришла сюда, на далекий север, чтобы помочь народу в борьбе с коммунистами, как с насильниками воли народа, как с варварами, безжалостно проливающими кровь народа, как с расхитителями достояния народа. Дружина будет бороться за освобождение народа и подчинится власти, которую изберет народ через своих представителей». В инструкциях местным военным командирам Пепеляев особо отмечал важность «установления тесного сотрудничества с якутской интеллигенцией», «необходимость заручиться ее содействием»[1236].

Но, безусловно, монархический «отпечаток» белого Приморья сказался и на Дружине. Не без усилий советской пропаганды в Якутии стали распространяться сведения о «реакционном» составе как самой Дружины, так и той модели управления, которую «привез с собой» генерал Пепеляев. Необходимо отметить, что после поражения основной части белоповстанческого движения в области, часть местной «общественности» стала проявлять все более заметную тенденцию сотрудничества с советской властью. Считалось, что областные съезды населения, с их структурами власти и «якутской конституцией», вполне правомерно уступят свое место советам.

27 декабря 1922 г. прошел 1-й Всеякутский Учредительный съезд Советов, на котором было подтверждено создание Якутской АССР, избран республиканский Совет Народных Комиссаров и даже созданы вооруженные силы на основе т. н. Якутской Национальной дружины из числа бывших белых партизан, во главе с якутом Михайловым перешедших на сторону советской власти. После этого Якутск и большая часть собственно Якутии уже не являлись столь перспективной территорией для «идеологической поддержки» белоповстанчества, на что рассчитывал Пепеляев.

Наступивший 1923-й год (2 января) начался с работы Аяно-Нельканского съезда (Председатель – А. П. Нестеров, товарищ председателя – П. Г. Карамзин, секретарь священник О. Амосов). Выступивший на съезде Пепеляев снова заявил о том, что его Дружина «пришла по приглашению народа якутского и тунгусского и пришла воевать не с народом, а с насильниками народной воли, с… красными комиссарами и с коммунистами». Ответом съезда стала «Резолюция представителей населения Аяно-Нельканского района Якутской области», в которой подчеркивалось, что местное население, в благодарность за оказываемую помощь, должно «оказывать всемерную поддержку Дружине транспортом и мясом». Заявлялось также и о «порядке» и «законности», которые принесли с собой дружинники Пепеляева. Лейтмотивом присланного документа стал тезис: «Слово народа свято только тогда, когда оно сказано свободно»[1237].

Активные боевые действия начались с середины января 1923 г. Пепеляев решил разбить красные отряды по частям, действуя на коротких направлениях к Якутску. Предполагалось вернуть контроль над Чурапчей и занять село Амгу, наиболее выгодное для последующего наступления на Якутск. Для этой цели из Охотска по Амгино-Охотскому тракту к Чурапче начал продвигаться отряд под командованием бывшего начальника 3-й Иркутской стрелковой дивизии, генерал-майора В. А. Ракитина. В свою очередь, объединившись с местными партизанскими группами, Пепеляев выдвинулся из Нелькана в с. Усть-Мили. Тыл Дружины опирался на приморскую полосу: Аян – Нелькан – Охотск. И хотя наиболее обеспеченным портом мог считаться только Охотск, в Аяне также были возможности для погрузки и выгрузки судов[1238].

В целях военно-политической поддержки Дружины генералом был создан Совет народной обороны. 28 января 1923 г. в урочище Эгелькан Пепеляевым был издан приказ по Дружине (№ 29), весьма важный с точки зрения дальнейшей программы действий (см. приложение № 31). В нем приводилась ссылка на решения Алданского «свободного народного съезда», постановившего – «горячо приветствовать» Дружину и «всемерно поддерживать» ее как «добровольно пришедшую по зову наших представителей помочь нам освободиться от засилья коммунистов». Декларировалась необходимость оказания помощи Дружине «убойным скотом, подводами и людьми».

Пепеляев полностью воспроизвел в своем приказе текст решения Алданского съезда и обозначил «схему», согласно которой предстояло формировать новые структуры управления в крае. Особенно подчеркивался их «низовой» характер: «…Только дружными усилиями самого народа может быть свергнута власть захватчиков – коммунистов и организована выборная Народная Власть, которая одна сможет возродить нашу Родину – прекратить смуту и междоусобицу. По пути движения Сибирской Добровольческой Дружины везде будут созываться Народные съезды, которые и будут устанавливать власть на местах…»[1239].

Таким образом, Дружина в своих предстоящих действиях могла бы уже опираться на решения минимум двух «съездов» – Аяно-Нельканского и Алданского, что, с точки зрения Пепеляева и его помощников, несомненно усиливало легитимность его действий и оправдывало лозунг «всенародного» белоповстанческого движения. В этих условиях надежды оставались на рост недовольства со стороны местного населения, рост его политической активности, способности к самоорганизации.

Что же касается сформированного ранее Временного Якутского областного народного управления, то его полномочия хотя и не оспаривались, но его деятельность, по существу, не влияла на действия Пепеляева. Вероятно, в случае успешного продолжения экспедиции и взятия Якутска, могло произойти и переформирование уже существовавших структур власти (в плане, например, созыва «Областного народного собрания», в состав которого могли быть делегированы представители уже созванных местных съездов).

В следующем своем приказе (от 24 января 1923 г.) Пепеляев предписывал маршруты продвижения к Амге и, одновременно, поручал Совету народной обороны «призвать население к вооруженной борьбе с коммунистической властью…, завязать связь с населением города Якутска, продолжить организацию повстанческих отрядов в областном масштабе, обратив особое внимание на район р. Лены между г. г. Якутском и Олекминском». В результате стремительной, внезапной атаки 29 января 1923 г. Амга была взята, и Пепеляеву удалось закрепиться на ближних подступах к «столице» Якутии[1240].

Но установить продуктивные деловые контакты с местной «общественностью» не удалось. По воспоминаниям Г. Грачева, негативное впечатление оставили после себя повстанцы Коробейникова и бойцы отряда Бочкарева. Кроме того, нельзя было игнорировать и националистических настроений, свойственных для части партизан. «Солдаты все были якуты, – приводил Грачев слова местных жителей об отряде Коробейникова, – а офицеры русские. Они здорово издевались над русскими крестьянами, грозили выслать в Советскую Россию». «И такой взгляд на белобандитов, – продолжал организатор «Крестьянского Союза», – был общий у жителей русской национальности. Нужно заметить, что якуты боролись и против коммунистов, и против русского засилья в области, они говорили: «…как только победим красных, то всех русских вышлем»; правда, это говорили не якуты-руководители, а простой народ. Но такое отношение якутов оттолкнуло от повстанческого движения сельских жителей русской национальности».

На созванном съезде местных жителей представители Дружины «предложили выбрать самоуправление». Весьма показательна в данном случае заявленная политическая «веротерпимость» представителей Дружины, совершенно не типичная для белого Приморья 1921–1922 гг. «Крестьяне спросили, – вспоминал Грачев, – кого им теперь выбирать и можно или нет назвать это самоуправление земством? Им сказали: «можно». И выбирать они могут, кого желают; хотя бы избранные ими лица были коммунисты. Но раз его избрали жители, значит, он заслуживает доверие населения, а против воли населения Дружина не борется»[1241].

Подобное «снижение» непримиримого отношения к деятелям советской власти и большевикам, несомненно, объясняется фактором «расширения территории» и необходимостью считаться с изменениями настроений «общественности» в условиях укрепления советской власти в регионе (образование Якутской АССР и др.). В ряды Дружины принимались попавшие в плен под Амгой красноармейцы. А в своих обращениях к бойцам красноармейских отрядов Пепеляев неоднократно подчеркивал отсутствие каких-либо наказаний, «мести» за службу советской власти. Такой – показной – «демократизм» генерала, очевидно, не мог сочетаться с жестокой, репрессивной практикой.

В это же время от имени той самой «якутской интеллигенции», сотрудничество с которой признавалось весьма важным, делались заявления о недопустимости сотрудничества с «пепеляевцами», как с «реакционерами», говорилось о предательстве «народного дела» Куликовским и другими деятелями белоповстанчества. Грачев вспоминал, что «с группой интеллигенции г. Якутска Усть-Мильская группа имела связь, вела с ними переписку. В переписке Усть-Мильская группа приглашала якутскую примкнуть к движению, убеждая в демократизме генерала Пепеляева. Якутская группа, наоборот, убеждала Усть-Мильскую отстать от движения, созданного Пепеляевым, ибо инициаторы этого движения, офицерство стремятся к реставрации царизма (сказывалось впечатление от Приамурского Земского Собора. – В.Ц.). Были даже личные переговоры представителей этих групп, но ни к чему не привели. О переписке групп интеллигенции и ведущихся между ними переговорах генерал Пепеляев был осведомлен…»[1242].

Еще 7 декабря 1922 г. Куликовскому от его бывшего ученика, члена РКП (б) Редникова было направлено письмо, в котором «бывший якутский реалист» обвинял своего учителя в том, что он – «старый ветеран революции…, уважаемый всей учащейся молодежью Якутска, – слезно просил г. г. Дитерихса и Пепеляева встать на защиту попранных прав якутского народа», «вы призывали палачей народа восстать против этого народа…, неужели можно… стать совершенно беспринципным негодяем, призывающим белогвардейцев идти походом на Якутск?»

В ответном, весьма обширном письме-обращении (подписано 19 февраля 1923 г.) Куликовский отметил, что «честные революционеры и мыслящая интеллигенция» не может быть вместе с большевиками, которые вместо «произвола и насилия самодержавия» принесли в Россию еще худший произвол. Обращаясь к «интеллигенции», к «учащейся молодежи» с призывом сражаться за «Родину, науку и искусство», он утверждал, что только «союз разума и свободы создает свободомыслие, рождающее нравственность»[1243].

Продолжая боевые операции, Пепеляев в середине февраля 1923 г. смог в урочище Сасыл-Сысы окружить крупный красноармейский отряд под командованием латыша И. Я. Стродта. Блокада продолжалась более двух недель, однако заставить противника сдаться Пепеляеву не удалось. К этому времени со стороны Якутска и Чурапчи на помощь осажденным выдвинулись свежие подразделения РККА.

Дальнейшие действия Дружины блокировались в довольно узком районе. Распространить операции на сопредельные части Якутской области не удалось. До Якутска Пепеляев не дошел, силы оказались раздроблены. Генерал оказался «заложником» собственных планов по окружению и разгрому красноармейских отрядов. Частично их осуществив (взятие Амги, блокада Сасыл-Сысы), Пепеляев рассредоточил свои не такие уж многочисленные отряды, а новых, существенных подкреплений от потенциальных «белоповстанцев» не получил. Резервов не хватало, а «коммуникационные линии» («старый Якутский тракт»), связывающие Амгу с побережьем, были неустойчивы. В начале марта 1923 г. численно превосходящие Дружину красноармейские подразделения стали сосредоточиваться для решающих контрударов. Была снята блокада отряда Стродта, а 2 марта один из красных отрядов окружил и после ожесточенного боя взял Амгу штурмом. Куликовский, чтобы избежать плена, принял яд. Центр сосредоточения сил для удара по Якутску оказался утраченным, и надежды на скорое взятие центра Восточной Сибири не сбылись.

7 марта 1923 г. Пепеляев принял решение отступать к Охотскому морю. «Якутский поход» не достиг своей главной военно-политической цели – создания прочной базы антибольшевистского сопротивления. Да и можно ли было рассчитывать на это уже на третьем году провозглашенного в стране НЭПа, в условиях, когда уже стал реальностью СССР, включивший в свой состав и якутскую автономию? В своем обращении к Дружине генерал теперь прямо говорил о «возвращении» в Китай: «Братья-добровольцы, мы исполнили свой долг до конца. Измученная коммунистами наша Родина требовала наших жизней. Мы их безропотно отдали за благо ее. По призыву представителей якутского населения помочь народу в борьбе с врагами, мы пошли и на этот далекий, холодный и дикий север. Многие из нас сложили свои кости в этой пустыне. Мы же, оставшиеся в живых, обречены на худшие еще испытания: мы идем навстречу жестокой неизвестности. Неизбежно испытаем: голод, холод и тяжелые походы при слабой надежде на спасение. Удастся ли нам выбраться обратно на территорию Китая, трудно сказать, при отсутствии помощи…»[1244].

Генерал Вишневский лучше всего передал этот перелом в настроениях чинов Дружины, осознавших неудачный исход операции: «…При полном сочувствии простого народа, якутская интеллигенция пошла против нас, мобилизовав несколько сот якутов и различными воззваниями и обращениями совращая якутов-партизан, состоящих в рядах Сибирской Дружины. Затем огромные потери, понесенные Дружиной в течение февраля месяца, численный перевес противника, главным образом – перевес в технических средствах противника (у Дружины, в частности, не было ни одного артиллерийского орудия, почти израсходовались боеприпасы. – В.Ц.), упорство красноармейцев – наша идеология им совершенно чужда – все эти причины заставили Дружину оставить Амгинский и Алданский районы и отойти в Нелькан.

Итак, борьба с коммунизмом в Якутской области прекратилась. Советская власть на всей территории бывшего Российского государства не имеет ни одного фронта, и никто не будет ей мешать налаживать мирную жизнь в России. Но может ли коммунизм наладить хозяйство и мирную жизнь в России, а главное – примирить с коммунистическими идеями все слои населения?!»[1245].

Теперь главной целью признавался удачный отход к побережью. И в начале апреля части Дружины оторвались от красноармейских отрядов и вернулись в Нелькан. Говорить о полном отсутствии перспектив для нового этапа антибольшевистской борьбы пока еще не приходилось. Казалось бы, достаточно прочно удерживался приморский плацдарм: Аян – Нелькан – Охотск. При удачном стечении обстоятельств и прежде всего при возможном новом росте антибольшевистских настроений в крае (на что продолжали еще надеяться многие), этот «плацдарм» мог быть использован для возобновления боевых действий.

В Охотске, во время боевых операций Дружины, оставались члены Областного управления, а после возвращения генерала на морское побережье, 10 апреля 1923 г., был проведен «съезд тунгусов Аяно-Нельканского района». По воспоминаниям Грачева, на съезде было принято решение «назвать территорию, на которой кочуют тунгусы, самостоятельной республикой и просить генерала Пепеляева остаться с Дружиной для охраны этой территории. Они же, тунгусы, обещают доставлять для Дружины продовольствие, т. е. мясо. В постановлении съезда выражена благодарность Дружине за понесенные труды и жертвы и за то, что Дружина хорошо обошлась с населением края. Бедные, славные дикари, они в Дружине видели своих спасителей. Для нее же они жертвовали всем, от мала до велика: работали всю зиму в транспорте, пожертвовали сотни оленей на мясо, и сотни оленей погибли от чрезмерной работы и бездорожья. Долго, долго они будут поминать и рассказывать своим детям, как в их глухой, вечно дремлющей тайге разрядилась гроза гражданской войны и как она тяжело поразила их скудное оленье хозяйство!»

В принципе подобное решение Аяно-Нельканского съезда сохраняло за Дружиной главное – российскую территорию, на которой при поддержке легитимных структур местного самоуправления можно было бы продолжать «борьбу с большевизмом». Отчасти это напоминало ситуацию с Юго-Восточным Союзом, когда в 1917–1918 гг. подразделения Добровольческой армии претендовали на статус вооруженных сил Союза. Однако то, что было вполне возможно на заре Белого движения, в начале гражданской войны, по объективным социально-экономическим и социально-политическим причинам становилось невозможно в условиях СССР и НЭПа. Примечательно, что «на предложение остаться для охраны тунгусской республики генерал Пепеляев ответил отказом, но несмотря на это съезд своего постановления не отменил».

Генерал приступил к подготовке эвакуации. Грачев вспоминал, что с этой целью «20 апреля из Нелькана в Охотск была командирована экспедиция генерала Вишневского с пятью членами… В задачи экспедиции входило: 1) примирить враждующий между собой начальствующий состав Охотска; 2) собрать ценности, принадлежащие гарнизону и областному Управлению; 3) зафрахтовать коммерческий пароход; 4) взять с собой гарнизон и выехать в порт Аян за Дружиной. В Охотск пароходы заходят на 20–30 дней раньше Аяна, благодаря временному отходу льдов. Последние два вопроса были и якорем спасения Дружины. Куда потом пристать на пароходе – этот вопрос был безразличен, лишь бы выехать». Подобные действия командования Дружины явно подчеркивали не только ее самостоятельный статус, но и стремление держать под контролем областные органы власти. Однако преобладающими настроениями все же были «эвакуационные». На продолжение сопротивления Пепеляев, очевидно, рассчитывал гораздо меньше[1246].

Советская власть понимала опасность сохранения Дружины в крае. 9 июня 1923 г. красными отрядами, прибывшими на пароходах из Камчатки, внезапной атакой был взят Охотск. Те из военных и гражданских лиц, кому удалось бежать из города, соединились с делегацией генерала Вишневского, оказавшейся теперь без цели своего похода. По свидетельствам прибывших из Охотска, в городе установился произвол комендатуры и начальника гарнизона: «Капитан Михайловский возомнил себя наместником-диктатором Охотского района, ликвидировал возможность работы местных самоуправлений, отнял у них в свое ведение все доходные статьи… Члены Областного Самоуправления, видя невозможность совместной работы, под разными предлогами совсем уклонились от работы».

Однако на созванном в городе «съезде представителей Охотского района» была «выработана программа управления краем». «Функции высшей власти поручено выполнять Президиуму съезда. Съезд был ярко противокоммунистический. Председателем Съезда был избран местный житель, видный общественный деятель, организатор восстания против коммунистов, офицер Яныгин. К Яны-гину хорошо относилась часть гарнизона… С отступлением с Якутского фронта Охотской группы бойцов Дружины, возглавляемой полковником Худояровым, авторитет Михайловского еще более был подорван… Худояров и Яныгин арестовали Михайловского. Место начальника гарнизона занял полковник Худояров, как старший из офицеров…».

В городе возник «конфликт властей». Начальник Охотской группы генерал-майор В. А. Ракитин, вернувшись в город после неудачных действий под Чурапчей, попытался урегулировать противоречия, освободив Михайловского. Но местное повстанческое офицерство (Худояров и Яныгин) были готовы противостоять Михайловскому и Ракитину вплоть до вооруженного столкновения.

«В своих посланиях к генералу Пепеляеву Ракитин, Яныгин, Худояров, Михайловский обвиняли друг друга и между собой непримиримы»[1247].

Подобные противоречия, безусловно, не способствовали укреплению белой власти, возможно, вмешательство Вишневского привело бы к лучшим результатам, но какие-либо конструктивные решения теряли смысл после падения Охотска. Михайловский был взят в плен, генерал Ракитин застрелился. А в ночь на 18 июня 1923 г. в результате удачной десантной операции, проведенной красноармейским отрядом, прибывшим на трех пароходах («Индигирка», «Ставрополь», «Кишенев»), был врасплох захвачен штаб и часть Дружины в Аяне. Генерал решил сдаться, написав при этом обращение к «братьям добровольцам» о необходимости «без боя сдаться Советской России». Показательно, что советский десант из Владивостока в Аян и взятие Охотска по сути опровергли отмеченные выше расчеты белого командования осенью 1922 г. на возможность «удержаться» на дальневосточной «окарине», в Охотско-Камчатском крае.

«Пепеляев и его главнейшие сподвижники были увезены в Сибирь, где в городе Чите и состоялся суд над ними. Сам генерал и десять человек из числа взятых в плен вместе с ним, были приговорены к расстрелу, но этот приговор позже был заменен десятью годами заключения в тюрьме (однако репрессии не миновали генерала Пепеляева, расстрелянного позднее, в 1938 году. – В.Ц.). Судьбе было угодно распорядиться так, что сибирское освободительное движение в 1918 году начато было генералом Пепеляевым в полосе центральной части Сибири, и им же оно было закончено пятью годами позднее, на глухой и безлюдной окраине Русского Дальнего Востока»[1248].

В дальневосточной эмиграции многие следили за судьбой Дружины, хотя бы уже потому, что, как отмечалось выше, многие из ее участников проживали в Харбине. В дневнике Вологодского (запись от 8 июля 1923 г.) кратко сообщалось не только о «пленении Дружины», но и о возможном сотрудничестве Пепеляева с советской властью (через посредничество его бывшего сослуживца, военного министра Временного правительства автономной Сибири полковника А. А. Краковецкого, перешедшего на сторону РККА). Однако подобные «слухи» не подтвердились. «С падением Пепеляева, – писал в своем дневнике бывший премьер Российского правительства, – не осталось ни единой организованной силы для фактической борьбы с засилием большевиков»[1249].

Тем не менее на территории Охотско-Камчатского края и Якутии оставалось небольшое количество бывших белоповстанцев и бывших чинов Дружины. Несколько десятков человек ушли в тайгу еще во время падения Амги. Рассеялись по тайге небольшие группы от Чурапчи и Сасыл-сысы. Из района Аяна и Нелькана в тайгу отошли десятки бойцов Дружины, не пожелавших откликнуться на призыв Пепеляева и сдаться РККА. Ушли в тайгу лидеры охотских повстанцев Худояров и Яныгин.

По-разному сложилась судьба этих отрядов. Вот как описывается их ликвидация одним из участников «красного десанта» в Охотск К. Ф. Кошелевым. Заметив, что части гарнизона под командованием Худоярова и Яныгина удалось отступить в тайгу из-за того, что в момент штурма Охотска они были расположены вне города, он отмечал далее, что Худояров (очевидно рассчитывая на поддержку среди местного населения) пытался активизировать повстанческое движение в регионе. «Оставшаяся неразбитая группа белогвардейцев ушла в тундру по стойбищам тунгусов. Открытого боя они не принимали. Пытались восстановить тунгусов и местных камчадалов против воинов красной армии, вели агитацию против нас…».

Примечательно, что для ликвидации белоповстанцев советской власти неизбежно приходилось заручаться не просто поддержкой местного населения, а именно местной знати. И те, кто, очевидно, заявлял о безусловной поддержке «дружинников», теперь заявляли о своей готовности служить большевикам. «Узнав, что влиятельным человеком среди местных тунгусов является их родовой князь, нами были посланы два человека из местных камчадалов с просьбой явиться для переговоров. Спустя некоторое время к нам явился родовой тунгусский князь Громов со своим многочисленным родом, предъявил медали многих русских царей за верную службу и попросил защиты от местных банд… С прибывшими тунгусами мы быстро нашли общий язык. Одарили скромными подарками князя и его свиту, хорошо угостили их обедом, дали около сорока ружей с боеприпасами. Решение наше дать оружие тунгусам было рискованным, но мы знали, что белобандитов, грабивших их, они не будут поддерживать и если не организуют ликвидацию банд, то организуют охрану оленьих стад, что являлось значительной помощью».

В результате деятельность белоповстанцев была обречена. Худояров, отделившийся от отряда, устроился рабочим на японские арендованные рыболовецкие участки, но был вскоре арестован группой красноармейцев. Отряд под командованием Яныгина попытался захватить поселок Иня, но был полностью уничтожен в бою с частями охотского десанта.

Тем не менее до 1928 г. на побережье Охотского моря действовал отряд капитана Индирского (Индигирского). Даже до 1938 г. в районе озера Себен-кюэль отмечались диверсии повстанцев – братьев Захаровых. До осени 1924 г. в сводках Забайкальского отдела ОГПУ упоминались боевые действия повстанцев под командованием полковника Дуганова, пытавшегося выйти из Иркутской губернии в Якутскую область. Очевидно, полковнику удалось выехать из Аяна во Владивосток осенью 1922 г. вместе с корнетом Коробейниковым и позднее он возобновил работу по созданию антибольшевистского подполья в Забайкалье и Приамурье. Но все эти боевые действия не носили сколько-нибудь организованного характера, отличались раздробленностью и не претендовали на роль новых центров антибольшевистского движения.

Что же касается группы генерала Вишневского, так и не достигшей Охотска, то ей удалось дойти до устья р. Гунчи. Было принято решение не возвращаться в Аян и не сдаваться в плен, а договориться с японскими рыболовами, приплывавшими к побережью, о вывозе дружинников в Японию. Позднее к этой группе присоединились еще несколько человек, в том числе начальник штаба Дружины полковник Леонов. Японцы согласились принять группу в качестве рабочих и после окончания сезона рыбной ловли 3 сентября 1923 г. вывезли их в Хакодате. Позднее им удалось вернуться в Маньчжурию («Третьего сентября в 12 час. дня снялись с якоря и уплыли в море, оставив позади себя голодное, холодное и неприветливое побережье Охотского моря»)[1250].

Рассматривая историю «Якутского похода», закономерно отметить его хронологические рамки, задаться вопросом о его отношении к периодизации Белого движения в России и гражданской войне. Можно ли, в частности, считать окончанием гражданской войны не ноябрь 1922-го, а июнь 1923 г.? Здесь, очевидно, важно учесть следующее.

Если исходить из того, что гражданская война является организованным военно-политическим противостоянием, то при наличии в 1922–1923 гг. военной борьбы политическая составляющая так и не смогла окончательно оформиться. Хотя нельзя не отметить, что попытки ее формирования были предприняты на нескольких народных съездах, в частности Аяно-Нельканском (2 января 1923 г. и 10 апреля 1923 г.), Алданском (26 января 1923 г.) и на последнем Охотском (в мае 1923 г.). Развернутой и завершенной политической программы (заявлений Пепеляева о «народном характере» его власти и его действий было недостаточно) выработать так и не удалось. Правда, в Охотске сосредоточились остатки Якутского Областного управления, однако его какого-либо активного политического влияния на Дружину не проявилось.

Поход Пепеляева целесообразнее считать не окончанием гражданской войны как таковой, а самостоятельной военной операцией, опиравшейся на определенную, хотя и недостаточную для Якутии, базу легитимной поддержки в форме различных «народных съездов». Это в заметной степени было локальное антибольшевистское повстанчество, вспышки которого продолжались и позднее, на протяжении 1920—1930-х гг. Тем не менее и «двойная» дата окончания гражданской войны в России – 1922/1923 гг. – вполне правомерна. Ведь вполне справедливо считать, что в 1923 г. движущей – военной силой были не одни лишь местные повстанцы (как это имело место в большинстве восстаний в России на протяжении 1921–1922 гг.). Это были военнослужащие бывших белых армий. Кроме этого, официально утвержденный Правителем Приамурского Земского Края генералом Дитерихсом статус Дружины, ее определение как части Земской Рати, вполне закономерно означали преемственность продолжения и развития боевых действий от уже разгромленного белого Приморья. Это также могло означать и продолжение гражданской войны в России, на Дальнем Востоке, в Восточной Сибири.

Что же касается вопроса, считать или нет действия белоповстанцев в Якутии продолжением именно Белого движения, то здесь нужно учесть, что из наиболее характерных признаков Белого дела (подробно рассматриваемых в первой книге монографии) в действиях Дружины довольно четко прослеживался фактор приоритета военных властей над гражданскими, хотя полностью игнорировать полномочия местного самоуправления было, конечно, невозможно.

В остальном же действия Дружины и тот политический «фон», который формировался вокруг нее (включая отмеченные в предыдущем разделе заявления сибирских областников во Владивостоке и в Японии), гораздо более подходили под определение антибольшевистского, а не Белого движения.

Но последний этап в истории Гражданской войны все же сохраняет в себе немало неразрешенных до сих пор вопросов. Эта тематика нуждается в дальнейшем изучении. Не будет преувеличением считать Якутию ярким примером того, как могла бы эволюционировать белая государственность, объединяясь с антибольшевистским повстанчеством. Показательно, что Дитерихс, очевидно, не исключал возможности признания регионального самоуправления, областничества, с точки зрения территориального устройства, и возможностей сотрудничества с местным населением, особенно там, где еще не существовало традиций земства и не было достаточного числа православных приходов. Тем не менее для успешной реализации подобной альтернативы, разумеется, необходим был существенный военный успех: занятие крупного района, города, крупного порта, – а не переходы по тайге и горным хребтам.

Стал бы Якутский поход генерала Пепеляева в 1922–1923 гг. повторением Ледяного похода Добровольческой армии в 1918 г.? Стал бы лозунг «возрождения монархии», провозглашенный Дитерихсом в белом Приморье, объединяющим и для антибольшевистского и для Белого движений? Могла ли идея «Земского Собора» перерасти в идею возрождения «Народной Монархии»? Эти вопросы остаются открытыми. Военное поражение 1922–1923 гг. не позволило ни белым, ни антибольшевикам их разрешить…

Глава 9

Итоги и значение последнего периода политической истории Белого движения в России. Приморская государственность – ее специфика.

Наиболее характерная черта последнего периода российского Белого движения (1920–1922 гг.) – наличие отдельного «белого региона», существенно ограниченного для того, чтобы белые правительства могли заявлять о себе как о выразителях общероссийской власти, даже в ее преемственном отношении, что, например, мог бы сделать генерал Деникин, получивший от Колчака полномочия Верховного Правителя. Это стало главной причиной, почему на данных территориях белые структуры управления и их лидеры заявляли о себе как о носителях всего лишь краевой власти (Правитель и Правительство Юга России, Временное Приамурское Правительство, Правитель Российской Восточной окраины, Правитель Приамурского Земского Края).

Данное положение отличало и белый Север (где еще в начале 1920 г. предполагалось создание самостоятельной государственности, признаваемой даже на международном уровне), и, особенно, белую Таврию, и белое Приморье, руководители которого были весьма заинтересованы во внешнеполитическом, международном статусе (признание Францией Правительства Юга России, отправка делегации Приамурского правительства на Вашингтонскую конференцию).

Но в то же время занятые белыми правительствами «окраины бывшей Империи» рассматривались в политических программах и официальных заявлениях белых властей как достаточные «основания» будущей общероссийской государственности. Действовавшие здесь государственные органы рассматривались, как полноправные и достаточно легитимные для того, чтобы выражать интересы местного населения и тех, кто вместе с белыми армиями (в их рядах или в тылу) оказался на этих территориях. С другой стороны, органы белой власти в 1920–1922 гг., в их политико-правовом контексте, расценивались в качестве первичных элементов будущих всероссийских органов управления (особенно явно это выражено в декларациях Приамурского Земского Собора).

Отдельная территория и отдельная, самостоятельная государственность, которая может стать базой для будущей «Белой России» – вот политический лейтмотив, характерный для «последних могикан» Белого движения, отнюдь не намеренных «примиряться» с советской властью и убежденных в том, что факт военного поражения отнюдь не означает для них политического и, тем более, духовного поражения.

Для укрепления внутриполитического положения белых окраин неизбежным становилось проведение не просто востребованных и необходимых реформ (обусловленных социально-экономическими и социально-политическими факторами), но реформ популярных, способных усилить степень легитимности белых режимов. В этом отношении показательно провозглашение земельной реформы Правителем Юга России генералом Врангелем и проведение выборов в Народное Собрание и Земский Собор в Приморье. Очевидно, что «дожидаться созыва Национального Собрания» становилось уже нереальным и «предрешение» (хотя бы частичное) преобразований, обозначенных в политических программах 1918–1919 гг., являлось неизбежным.

Один из основных принципов Белого движения стал ослабевать в новых условиях: безусловный приоритет военной власти над гражданской рассматривался уже не так категорично. «Положение о полевом управлении», активно применявшееся в 1918–1919 гг., в последний период использовалось все реже. И Деникин (согласившийся в марте 1920 г. на создание Южно-русской власти, в которой он сохранял за собой только полномочия командующего войсками), и генерал Миллер (признавший необходимость совместной работы исполнительной власти с Земским Совещанием), и атаман Семенов (активно сотрудничавший с Краевым Народным Собранием), – все они уже не могли исходить из сугубо диктаторских принципов управления. Характерным признаком перемен политического курса стало проведение выборов (на основах «четыреххвостки») в Приамурское Народное Собрание в 1921 г. Даже действия самостоятельных воинских единиц (Азиатская дивизия барона Унгерна, Сибирская Добровольческая Дружина генерала Пепеляева) сопровождались стремлением опираться на местные представительные собрания (народные съезды, повстанческие округа и др.).

Диктаторские полномочия стали пониматься не сами по себе, не в качестве самостоятельного, самоценного фактора, а в их отношении к возможности эффективно обеспечивать взаимодействие фронта и тыла. Немаловажное значение имело и создание коалиционных структур. Правительство Юга России, например, как орган исполнительной власти, с участием деятелей южнорусского казачества, создавалось с расчетом на их пополнение новыми региональными представителями, при условии расширения территории. В Забайкалье (1920 г.) и в Приморье (1921–1922 гг.) персональное представительство происходило путем выборов. Примечательно, что если в 1918–1919 гг. выборы считались недопустимыми, а их влияние «разрушительным», то теперь – напротив, избирательные кампании признавались вполне правомерными.

При этом постепенно менялась и форма местного самоуправления, местного представительства. На смену бюрократическим, административным структурам, назначаемым и контролируемым «сверху», приходили земства, православные приходы, – органы, в которых участие и роль местного населения в 1920–1922 гг. становились более значимыми, чем в 1918–1919 гг.

Открыто провозглашенные лозунги «восстановления монархии» принципиально отнюдь не противоречили политической программе Белого движения, а стали ее логическим завершением. В перспективе, с учетом роста антибольшевистского «повстанческого фактора» в социальной базе, вполне вероятным представлялась бы эволюция монархического лозунга от безусловного следования принципам и нормам «легитимизма» к идее «народной монархии» (столь ярко обозначенной в публицистике Ивана Солоневича). Пока же наиболее приемлемым становился путь созыва Земского Собора, причем не с партийно-политическим, а с выраженным сословным и профессиональным представительством. Соборность, не противоречившая принципам «непредрешения» и «национального единства», вполне соответствовала уже сложившимся к 1921–1922 гг. политико-правовым основам Белого дела.

Но не следует забывать, что в это же время в Зарубежье происходит четкое оформление традиций «легитимизма», основанных на принципах «местоблюстительства Престола», в свою очередь, основанного на буквальном следовании статьи 45 «Свода Основных Государственных законов»: «Когда нет отца и матери, то правительство и опека принадлежат ближнему к наследию Престола из совершеннолетних обоего пола родственников малолетнаго Императора».

Поэтому даже при наличии серьезных разногласий об очевидности гибели всей Царской Семьи, легитимистский подход диктовал условия, при которых «ближним к наследию Престола» являлся Великий Князь Кирилл Владимирович. Дискуссионным при этом оказался вопрос о сущности родства: должен ли претендовать на Престол «старший» в роду (а таковыми признавались Великий Князь Николай Николаевич или – по женской линии – Вдовствующая Императрица Мария Федоровна) или «ближний» в роду к Царской Семье (то есть Великий Князь Кирилл Владимирович).

Но очевидно, что разрешение всех «монархических споров» («соборян» и «легитимистов») могло бы произойти с гораздо большей результативностью в случае укрепления белой государственности в одном из российских регионов. Исторически ситуация сложилась так, что данная возможность вполне могла быть осуществлена в Приморье (Приамурском Земском Крае).

История белого Приморья является весьма показательным примером в политико-правовой истории Белого движения в России. К сожалению, до недавнего времени эта тематика заметно уступала по количеству исследований другим регионам Белого движения, прежде всего белому Югу России, белой Сибири, казачьим областям. Вместе с тем изучение этой темы, с привлечением различных источников, позволит определить многие специфические особенности, характерные для последнего периода Белого дела.

Так, например, в Приморье после 1920 г. сложилась ситуация, при которой роль представительных органов имела весьма важное значение. Невозможно было, в частности, игнорировать наличие влияния эсеров, кадетов, сибирских областников. Не смогли проигнорировать этот фактор и сторонники советской власти, согласившиеся с введением в регионе своего рода «буфера» – Дальневосточной Республики. Примечательно, что в сентябре 1920 г. во Владивостоке распространялся проект создания особой для этого края государственной системы, опирающейся на специально разработанные «Законы Приморской области» (изданные под заглавием «Во имя народа, через народ и народом для народа»). Их автором был бывший ординарец генерала Корнилова, автор антиправительственных «воззваний» из Ставки Главковерха в августе 1917 г. В. С. Завойко. Эти «Основные законы» (или «Конституция») предполагались в качестве «кодифицированного изложения Государственного Строительства на широких основаниях истинного Народоправства, Демократии и Федерации».

Подчеркивалось, что «первый камень фундамента – есть организация деревни, села, станицы», после чего «сами собой образуются волости, округа, города, области». «Партийное строительство» не считалось перспективным, так как «партии не содействуют выявлению Воли Народной, а наоборот навязывают народу свою волю».

В разделе «обязанности и права гражданина Приморской области» отмечалось всеобщее «равноправие», «свобода вероисповедания» и весьма своеобразно обозначенный тезис, что «каждый гражданин постольку остается гражданином, поскольку он выполняет свои гражданские обязанности». Декларировались «свобода слова и печати», но за распространение необоснованных «порочащих сведений и слухов» предполагалась судебная ответственность. Все основные органы власти строились на основе избирательного права. Всеобщее активное избирательное право предполагалось обязательным.

Государственное устройство Приморья строилось на основе «самоуправляющейся земельной единицы» (округ – волость – село). Завойко тщательно разработал порядок функционирования представительных структур. Утверждалось, что «не численностью членов законодательных собраний, а их личными качествами и способностями определяется работоспособность и полезность этих собраний для Народа»: «Малочисленность состава является залогом более внимательного отбора членов собраний…, малочисленность состава – залог честности, ревностного исполнения обязанностей».

В селе действовало Сельское, а в волости – Волостное законодательные собрания. Представительная власть в Округе гарантировалась Окружным Собранием. Городское население выражало свои интересы через округа. Областное же Собрание состояло из двух палат (Совет Области и Дума Области). Областной Совет (верхняя палата) сосредоточивал у себя «всю власть законодательную в Области», обладал «правом законодательной инициативы» и «по отношению к Областной Думе являлся учреждением редакционным и разрабатывающим законодательные предложения, получившие большинство в Думе». В Совете и Думе создавались Комитеты (сметный, контрольный, налоговый и др.).

Исполнительная власть обладала достаточно широкими полномочиями и, согласно проекту, должна была быть «ответственная лишь перед Верховным Хозяином Земли Приморской Области», т. е. «непосредственно перед Народом Ее». При этом «власть исполнительная» объявлялась «безответственной перед Властью Законодательной». Глава исполнительной власти («Предводитель») возглавлял совещательную Управу. Члены Управы подчинялись только Предводителю. Исполнительная власть на среднем и низовом уровнях (село – волость – округ) осуществлялась соответствующими Управами и Предводителями. Предводитель получал право налагать «условное вето» на законы, принимаемые Окружным Собранием («вето» можно было преодолеть «большинством – 2/3 голосов – номинального состава Собрания»). Вводилась должность Областного Предводителя – легитимного политического лидера, который также становился «Верховным Главнокомандующим Народной Гвардии и Милиции, Главой Коллегии Прокуратуры, Главой Полиции и всех других органов Власти Исполнительной».

Местные исполнительные структуры имели довольно обширные хозяйственные полномочия, в том числе: «сбор налогов прямых», «установление форм землепользования», «организация, обучение и ведение сельской милиции», «хозяйственное ведение школами», «поддержание в порядке местных сообщений и дорог». Также предполагалась и практическая «организация всех выборов».

Судебная вертикаль предполагалась полностью независимой в своих решениях. В ее системе предполагалось создание мирового, окружного и Высшего Областного Суда. Мировой суд, окружной суд и высший суд осуществляли свою деятельность в пределах Области. Прокурорская коллегия, судебные следователи, судебная полиция обеспечивали соблюдение и охрану законности и правопорядка. Действовали в Области и суды присяжных.

«Единственной регулярной военной силой в Области» признавалась только Народная гвардия (из трех родов войск), обязательная служба в которой признавалась с 19 лет. Создание армии предполагалось, конечно, только в «будущей Государственности».

«Общие Положения» утверждали защиту частной собственности, введение концессий в регионе. Провозглашались 8-часовой рабочий день, «обязательность образования», защита интересов семьи и детства. Прежние «Табель о рангах», «права государственной службы», «чины, ордена, знаки отличия» – отменялись. Считалось, что Приморская область будет иметь собственную геральдику (герб, флаг, печать). В территорию Приморья позднее должны были войти Камчатская и Охотская области.

Но наиболее важной была заключительная часть «Конституции» Завойко, утверждавшая принципы будущей организации власти в Области и во всей России. Тем самым сохранялась как идея будущей «всероссийской Конституанты», так и принцип создания будущего государства на федеративных началах. В главе об «установлениях областных» отмечалось: «Россия ныне, как Держава самостоятельная в ее бывших пределах, не существует, и… народ Приморской Области, ее Верховный Хозяин, есть естественный исторический правопреемник всех прав и обязанностей государственных в пределах Приморской Области». «Дополнение к Основным Законам» утверждало порядок созыва Земского Собора.

Декларировалось, что «народ Приморской Области ныне же заявляет, что он не имеет никаких предположений и намерений существовать в качестве независимого и самостоятельного государства и желает быть в будущем нераздельной частью сперва Сибирского края, а затем Единой Великой России». В будущей России «Конституция» Приморья должна была сохранить свою силу. «В будущем, по организации всех Областей Сибирского края, имеет быть созван Земский Собор Сибирского Края». Он «составлялся из представителей всех Областей в числе двух представителей от каждой Области, выбранных большинством 2/3 голосов Соединенного Собрания двух Палат Области». «В дальнейшем будущем, при организации Великой Единой России, имеет быть созван такой же Земский Собор из представителей избранных Краевыми Законодательными Собраниями, на основании Основных Законов Краев»[1251].

«Законы» Завойко не были введены в действие, но стали весьма примечательным отражением эволюции политико-правовых представлений Белого дела. Вообще, следует отметить, что белое Приморье дало истории Белого движения характерный пример создания государственности, именно в отношении политических новаций и перемен. Эволюция политических структур и политических программ Белого дела здесь продолжалась и происходила весьма интенсивно. Если белый Крым дал пример социально-экономических перемен на основе проведения, в первую очередь, земельной реформы, и лишь в перспективе говорилось о «широкой реформе земского самоуправления», то белое Приморье показательно, в первую очередь, в плане политического опыта.

В течение полутора лет существования белого Приморья (май 1921 – ноябрь 1922 гг.) в нем можно было бы проследить все этапы развития российской контрреволюции и в ее «антибольшевистской», и в ее «белой» составляющих. В течение лета 1921 г. можно отметить наличие достаточно широкого антибольшевистского движения, на волне которого и произошел «майский переворот», ликвидировавший власть ДВР (хотя непосредственными инициаторами его были приморские «правые»). Идеология возвращения к «демократическим ценностям 1917 года», к необходимости созыва местного «Парламента», по подобию Всероссийского Учредительного Собрания 1917–1918 гг., была широко распространена. Но очень скоро идеология в Приморье меняется: вера в возможности «российского парламентаризма» уступает место идее «коллегиальной диктатуры», т. е. сильной исполнительной власти, построенной на принципах Директории (во многом аналогичной структурам 1917–1918 гг. – «Совет пяти» и Уфимская Директория). Данную идею выразило Временное Приамурское Правительство братьев Меркуловых, опиравшееся на проправительственное большинство в парламенте («несоциалисты» в Народном Собрании).

Но и данная модель оказалась временной. Противоречия политического характера, амбиции лидеров и неудачи на фронте неизбежно вели от «коллегиальной» к «единоличной» диктатуре. Закономерным стал (после июньского «недоворота» 1922 г.) приход к власти генерала Дитерихса в качестве Правителя, хотя и опирающегося на «соборную волю» Приамурского земского «парламента». Позднее можно отметить перспективу развития контрреволюции именно в условиях роста антибольшевистского повстанчества («Якутский поход» генерала Пепеляева).

Показательно, что каждый переход от одной модели управления к другой сопровождался кризисной ситуацией. Осенью 1921 г. от тесного сотрудничества с властью отказались эсеры и меньшевики, в силу чего фронт «антибольшевистского сопротивления» сузился. Весной 1922 г., после неудачного Хабаровского похода, стали сужаться перспективы широкой «правой» коалиции (хотя, как отмечалось выше, конфликт произошел не в идеологии, а в личностных отношениях). Однако во всех случаях конфликты не приводили к «катастрофе», к полному «расколу» в белом Приморье. Следует отметить очевидную стабилизирующую роль представительных структур управления, которые, несмотря на ограниченность полномочий, все же способствовали, в определенной степени, «выходу политического пара» (как тогда говорилось) и поиску согласованной, компромиссной позиции основных военно-политических сил, действовавших в крае.

Таким образом, опыт белого Приморья в 1921–1922 гг. дает показательный пример тенденций совместимости единоличной власти с опорой на представительные структуры. Исполнительная и представительная власть не противоречат, а дополняют друг друга и могут взаимодействовать достаточно эффективно. Правда, при этом сама система представительства меняется. Меняется и местное самоуправление (от земско-городской «модели» – к православному приходу), претендующее на роль «основы народного волеизъявления».

Таким образом, опыт белого Приморья в 1921–1922 гг. дает показательный пример тенденций совместимости единоличной власти с опорой на представительные структуры. Исполнительная и представительная власть не противоречат, а дополняют друг друга и могут взаимодействовать достаточно эффективно. Правда, при этом сама система представительства меняется. Меняется и местное самоуправление (от земско-городской «модели» – к православному приходу), претендующее на роль «основы народного волеизъявления».

Показательна эволюция и такого принципиального положения программы Белого дела, как непримиримая «борьба с большевизмом». Здесь можно отметить четко продекларированное властью стремление к «прекращению гражданской войны» (летом 1921 г.). Невозможно было представить себе подобные высказывания со стороны деятелей антибольшевистского, Белого движения в 1918 или 1919 гг. Выступления атамана Семенова, претендовавшего на роль единственно легитимного руководителя Белого дела и требовавшего незамедлительного возобновления военных действий с ДНР, не встречали поддержки со стороны Приамурского правительства. Трудно назвать данный факт проявлением некоего «миролюбия», ведь военные действия (Хабаровский поход) и позже продолжались. Очевидно другое – противостояние с «большевизмом» должно было происходить не только и не столько в «плоскости» сугубо военной, сколько в «плоскости» политической, идеологической.

И если говорить о возможных политических альтернативах советской власти, то нужно учесть именно это – создание белой власти на основе активного общественного движения. Здесь уже неприятие навязанных стереотипов и формально-правовых принципов (как в ситуации с атаманом Семеновым), а прежде всего попытка создания собственной власти на основе общественного представительства. Была апробирована и система «четыреххвостки», и система представительства от отдельных политических структур (Приморское Народное Собрание 1921 г.), сословных и профессиональных организаций (Земский Собор 1922 г.).

Белое Приморье с его лозунгами Православной, Соборной Руси ушло в историю. Но память о нем сохранялась и отразилась в весьма необычном свете. Спустя несколько дней после гибели Сибирской Дружины, 29 июня 1923 г. в уссурийской станице Гродеково произошло Чудо, отмеченное в книге архиепископа Мефодия (Герасимова). Настоятель местного храма писал: «По окончании литургии и по потреблении Святых Даров я читал благодарственные молитвы. Входит ко мне в алтарь казак Иван Семенович Понявкин и говорит, что на нашем храме обновляются кресты и что много собралось народу. Один из крестов обновлялся на глазах у всех.

Обновилось пять крестов; даже там, где местами золото слиняло, обновилась грунтовка желтого цвета. Обновились местами также купола, покрытые зеленою краскою и от времени побелевшие. Когда я вышел на улицу, то действительно народу собралось много. Было много служащих железной дороги и красноармейцев, которые относились с насмешкой к чуду и говорили казакам: «За сколько вам поп в одну ночь выкрасил кресты? Наверное, рублей двести взял?» Против этих нечестивцев восстали женщины и говорят: «Дадим тебе триста, выкраси в неделю». После этого три дня приходило еще много народу, и все говорили, что это дело совершил Бог, даже китайцы – и те говорили, что это «Бога сделала».

«Летом 1925 г. обновились кресты на храме в станице Поярковой Амурской области, в сотне верст от города Благовещенска. Это была трехглавая церковь, построенная еще при графе Муравьеве-Амурском, знаменитом генерал-губернаторе Восточной Сибири. Эмигрантская газета «Русский голос» сообщала, что западный крест церкви обновился с восточной стороны, восточный – с западной, а средний «весь блестит лучше нового». Обновление крестов совершилось на глазах у всех.

Дивное знамение наблюдали и с парохода, который стоял в тот день на Амуре возле станицы Поярковой. «Амурская правда» тогда ежедневно печатала «разоблачительные» статьи, доказывая, что в обновлении нет ничего чудесного, что это «влияние химической реакции, развившейся благодаря засухе»: «…народ в эти толкования не верил, да и трудно было поверить: сделанные из самых разных материалов иконы, кресты, купола на глазах обновлялись, в то время как остальные предметы под воздействием этой «химической реакции» ничуть не менялись…

Тем же летом 1925 г. обновились кресты и купола в станице Раздольной, в восьмидесяти верстах от Владивостока. В конце июня 1925 г. в Благовещенске (Амурская область) в нескольких домах произошли обновления икон. Чудо это подняло на ноги многих жителей городка, весь день 28 июня в городе звонили колокола. А еще через несколько дней на глазах у массы людей на куполах церкви Святителя Николая обновились кресты. В это время на Никольской улице оказался один активный городской коммунист. Он вскочил на бочку и стал громко обвинять церковников в «шарлатанстве». Но речь его внезапно была прервана громкими возгласами. Прямо перед большевиком начал проясняться образ святителя Николая Чудотворца, вделанный в кирпичи на воротах ограды церкви по Никольской улице.

Оратор замолчал, глядя на образ перед собой, потом изменился в лице, спрыгнул с бочки и быстро скрылся в толпе. Подходя к иконе, все видели, что насевшая на ней пыль осталась совершенно нетронутой, а икона и риза блестели сквозь нее как новые. Невидимая рука обновила святую икону, не коснувшись даже легкой пыли, которая на нее насела! Вскоре обновилась еще одна икона святителя Николая на воротах – уже по Релочной улице. В Никольскую церковь началось паломничество. Народ толпился и возле церковной ограды. Совершались исцеления. Так, одна девочка, у которой болели глаза, приложилась в храме к иконе Спасителя из дома Казанцевых, и зрение полностью к ней вернулось. Не зная, что предпринять, чтобы остановить религиозный подъем в народе, ГПУ развернуло по всему городу аресты. Арестами сопровождались чудеса и в других городах России…»[1252].

Заключение

О Белом движении, советской власти и «исходе» гражданской войны

Проведенное исследование показывает, что политика Белого движения имела целью создание условий и предпосылок для образования завершенной, достаточно устойчивой, всероссийской государственной системы. Основным из характеризующих ее направлений было соблюдение правопреемственности, неразрывности в статусе и деятельности структур управления и в законодательной базе. Правопреемственность исходила не только от программных установок Временного правительства (деятельность которого лидеры Белого движения оценивали, в основном, отрицательно), но и в значительной степени от «дофевральской» и «дооктябрьской» России. Правопреемственность прослеживается в принятии белыми правительствами актов государственного управления, основанных на Своде законов Российской Империи, хотя и корректируемых применительно к изменившимся после февраля 1917 г. условиям, но не отвергаемых. Наиболее заметно это проявилось в формировании системы исполнительной власти, ориентировавшейся на период «Думской монархии», и судебной власти, опиравшейся на традиции судебных уставов 1864 г.

Преемственность выражалась в стремлении сохранить и персональную основу органов власти. Многие из тех, кто занимал определенные должности и в дофевральской администрации, и в период Временного правительства, в той или иной форме (пусть и на других должностях, и в ином статусе) продолжали работать в структурах белых правительств, участвовали в деятельности политических организаций, поддерживавших Белое движение (С. Д. Сазонов, В. Н. Коковцев А. В. Кривошеин, П. Л. Барк, М. В. Бернацкий, А. И. Коновалов, С. Н. Третьяков, Г. Е. Львов, Е. К. Климович и др.). Полностью сохранялся существовавший до Октября 1917 г. аппарат международного представительства – посольств и консульств, хотя и с ограниченной «полнотой признания». Белые правительства признавали все заключенные международные соглашения, финансовые обязательства как Российской Империи, так и Временного правительства. Неизменным провозглашался статус Русской Православной Церкви, утвержденный Поместным Собором 1917–1918 гг. И практически неизменными (на «дофевральском» уровне) оставались нормы гражданского, уголовного, административного, семейного права.

Отсутствовала вместе с тем определенность в вопросе формы правления и формы государственного устройства будущей России, в чем проявился принцип «непредрешения». Но необходимо учитывать, что акты отречения от Престола Николая II и непринятия Престола Михаилом Романовым еще не означали установления в России легитимного республиканского строя. Процесс формирования и эволюции идеологии Белого дела показывает, что в проектах будущего политического строя имела место тенденция к введению в России конституционной монархии или хотя бы возврата к «думской монархии» периода 1905–1917 гг. Несомненно слабыми были позиции как сторонников возврата к «неограниченному самодержавию», так и «республиканцев».

После февраля 1917 г. и в течение гражданской войны в России сложилась исключительная в своем роде ситуация, когда статус всероссийской государственной власти оспаривался тремя непримиримыми системами: Советской властью, «демократической контрреволюцией» и Белым движением, что в значительной степени усугубляло трагизм гражданского противостояния и раскола общества.

Тот факт, что принцип правопреемственности, исходящий из актов Николая II и Михаила Романова, искажался по произволу политических «деятелей» 1917 г. (например, известный акт Керенского о введении в России «республиканского строя» с 1 сентября 1917 г.), не означал, однако, невозможности возврата к традиционным основам Российской Государственности, о чем заявляли многие идеологи и политики Белого дела (Н. И. Астров, П. И. Новгородцев, П. Б. Струве, И. А. Ильин, Н. Н. Львов и др.). Позиция отрицания в политике Белого движения правомочности Учредительного Собрания созыва 1917 г. и всех принятых им решений (аграрных тезисов, резолюции о государственном устройстве и т. д.) отражала не столько стремление к восстановлению «старого строя», сколько признание невозможности считать «Всероссийской Конституантой» структуру, выборы в которую (как полагали идеологи Белого движения) прошли уже после «октябрьского переворота», с нарушениями избирательного права (единый список партии эсеров, запрет кадетской партии, «произвол» в отношении комиссии «Всевыборы» и др.), при игнорировании Собрания большевиками и левыми эсерами, составлявшими более трети состава его членов.

Восстановление прерванной политико-правовой традиции посредством созыва нового Национального Учредительного Собрания, призванного утвердить новые Основные законы, стало центральным пунктом всех программ белых правительств. До этого события лидеры Белого движения могли считаться лишь «временными правителями», главная цель которых – обеспечение созыва новой Конституанты и обеспечение «гражданского мира» посредством «подавления большевизма». Этот тезис стал основополагающим в военно-политическом курсе Белого движения. При этом следует отметить важную особенность программ белых правительств: созванное новое Национальное Учредительное Собрание должно было получить уже подготовленный в качестве основы «пакет» законопроектов, устанавливающих принципы политического, экономического устройства (в частности, в аграрной сфере). Независимо от того, каким стал бы окончательный выбор Конституанты в отношении формы правления, единоличный правитель и коллегиальная директория опирались бы на реально подготовленную правовую базу (это относилось к проектам областной автономии (федерации), принципам работы местной администрации, земско-городского, сельского самоуправлений, к судебной системе, правоохранительным органам, армии, положению Православной Церкви).

Для достижения провозглашенных целей требовалось наличие эффективно действующей системы организации армии и тыла. Эволюция военно-политического курса и государственного строительства в Белом движении показывала приоритетное значение принципа единоначалия в общей структуре власти. Данный принцип хотя и не вызывал существенных возражений со стороны политиков и общественных деятелей «белого лагеря», нередко оспаривался с позиций оценки его эффективности в тех или иных конкретных ситуациях на фронте и в тылу. Критика направлялась, как правило, на конкретных носителей власти, их «неумение» привлечь доверие населения, «недемократичность» их действий и т. п.

В свою очередь, представители «белой власти», военные руководители предъявляли достаточно убедительные аргументы против излишнего вмешательства «демократической общественности» в систему управления (ссылаясь, в частности, на негативный «опыт 1917 года»). За годы гражданской войны сформировалось несколько «вариантов» управления, каждый из которых в различной степени проявил свои достоинства и недостатки.

Одним из наиболее эффективных, с точки зрения достижения успехов на фронте и определенной поддержки в тылу белых армий, представлялся вариант, который можно было бы назвать «диктатурой сверху». При нем военный единоличный правитель – диктатор – устанавливал основы законодательства, определял общее направление политического курса, подбирал кадровый состав для реализации намеченных целей. Примерами подобной формы правления служат «диктатуры»: Верховного Правителя России адмирала Колчака, Правителя Российской Восточной окраины атамана Семенова, Временного Приамурского правительства Меркулова, Главнокомандующего ВСЮР генерала Деникина, Правителя Юга России генерала Врангеля.

При данной политической модели исполнительно-распорядительная власть имела главенствующее значение, но в то же время стремилась к созданию – во временной перспективе – тех или иных представительных структур (или санкционировала их создание, как, например, в Приморье «эпохи Меркуловых»). Делалось это в значительной степени под воздействием внешних факторов – положения на фронтах, роста повстанческого движения в тылу, требований «демократизации режима», предъявляемых со стороны иностранных государств. Но деятельность представительства «общественности», как правило, носила консультативный, рекомендательный характер.

Власть стремилась к сотрудничеству с «общественностью», «диалогу с населением», преимущественно по экономическим, финансовым вопросам, что было важно для стабильности тыла, укрепления внутреннего рынка, преодоления «товарного голода», снабжения продовольствием армии и городов и т. д. Примерами подобных представительных структур можно назвать Государственное Экономическое Совещание в Сибири в 1918–1919 гг., Финансово-Экономическое Совещание, созванное Врангелем в Крыму в сентябре 1920 г., первоначальный вариант Краевого Народного Совещания в Чите в 1920 г. Следует также отметить, что диктаторские функции может осуществлять не только «единоличная» власть. История 1917–1922 гг. показывает примеры создания т. н. коллегиальной диктатуры, наиболее характерными примерами которой, являются: Временное правительство в 1917 г., Комитет Членов Учредительного Собрания, Верховное Управление Северной области, Западно-Сибирский комиссариат в 1918 г., Крымское Краевое правительство в 1918–1919 гг., Временное Приамурское правительство в 1921–1922 гг.

Другим вариантом организации власти являлась «диктатура снизу», при которой установление единоличного управления происходило благодаря санкции уже существовавших представительных структур. Подобного рода примеры: Уфимская Директория, получившая власть с санкции Уфимского Государственного Совещания; Южно-русское правительство, утвержденное Верховным Кругом Дона, Кубани и Терека; власть Правителя Приамурского Края генерала Дитерихса, получившего власть от Приамурского Земского Собора; власть казачьих атаманов, избиравшихся на представительных собраниях (Рады, Круги) казачьих войск. В этих случаях представительная власть приобретала уже учредительно-санкционирующий характер. При организации данной формы власти в политическом курсе использовался тезис об «избрании» диктатуры населением и придания ей, в силу этого, необходимой «легитимности».

Наконец, третьим вариантом организации власти можно считать некий «синтез», сочетание форм двух вышеназванных типов «диктатур», при котором верховная власть принадлежала единоличному правителю (как правило, военному), но его полномочия ограничивались представительными органами или достаточно сильным полномочным правительством. Примеры подобного рода: Правительство Северо-Западной области и «диктатор» генерал Юденич; Земско-городское Совещание и «диктатор» генерал Миллер на белом Севере в начале 1920 г.; Российское правительство, созываемое Государственное Земское Совещание и Верховный Правитель Колчак в Сибири в конце 1919 г.; Краевое Народное Собрание и Главком атаман Семенов в Забайкалье летом – осенью 1920 г. Однако подобные варианты возникали в условиях ухудшения положения на фронтах, роста повстанчества в тылу и по сути носили временный, переходный характер и не отличались достаточной стабильностью, равно как и продолжительностью существования.

Примечательно, что вышеперечисленные способы создания и легитимации власти вполне вписывались в политико-правовые проекты, разрабатываемые еще в 1918 г. По точному замечанию Астрова, существовала «дилемма»: «Диктатор или директория. Власть, возникающая из действующей реальной силы, или власть, образуемая путем сговора». Довольно четко эта идея была провозглашена также на Ялтинском (в марте 1919 г.) совещании членов ЦК кадетской партии. При варианте «диктатора», признанного «центром», «собирание сил… определяется «действиями из центра», а гражданский порядок на местах и строительство местной жизни осуществляется органами местного самоуправления… Краевые государственные образования, стремящиеся к объединению России, сохраняются временно в качестве гражданской власти, впредь до образования Единой России».

При этом, правда, считалось, что центральная власть «диктатора» обязана опираться на принципы правопорядка и элементы легитимного представительства. Следовало, чтобы «центры Всероссийского объединения (армии) объявили во всеобщее сведение те общие нормы, которые определяют порядок закономерного действия власти, привлекали в состав высших органов управления лиц, пользующихся общественным доверием, обнародовали бы декларации о задачах деятельности в переходный период, впредь до определения Народным Собранием постоянной государственной власти и создали в возможно короткий срок твердый гражданский порядок в воссоединяемых областях»[1253].

Существенным является также анализ специфики представительных структур, форм взаимодействия с «общественностью» при вышеназванных вариантах организации власти. Для первого – характерным признаком является опора на общественно-политические организации, на политических деятелей – правых или правоцентристских убеждений. При этом подобные организации могли не иметь партийного характера, а представлять собой своеобразные «протопартии», объединяющие в своих рядах как членов «дореволюционных» партий, так и беспартийных политиков.

Примерами подобного рода служат Всероссийский Национальный Центр, Совет Государственного Объединения России. Избирательная система, применявшаяся для создания представительных структур, строилась в данном случае как основанная на различных цензах и куриях. Выборы могли не носить всеобщего характера или могли заменяться делегированием представителей от отдельных, уже избранных структур (как это предполагалось, например, при проведении земской реформы в Крыму в 1920 г.).

Для второго варианта характерным становилась более высокая степень «демократизации». Предпочтение отдавалось использованию в избирательных системах принципов всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, что позволяло повысить степень легитимности власти (как это было, например, в белом Приморье при проведении выборов в Приамурское Народное Собрание летом 1921 г.).

Что касается специфики разрешения «национального вопроса» в политических программах белых правительств, то здесь приоритетным принципом становилось признание важности согласования своих позиций в отношениях с возникшими после февраля – октября 1917 г. «государственными образованиями». Формально деятели Белого движения не игнорировали ни одного, даже самого незначительного, с точки зрения «всероссийских интересов», «образования». С ними велись переговоры, заключались соглашения, делались попытки создания военно-политических коалиций (что было особенно характерно для последнего периода Белого движения – 1920–1922 гг.).

Наиболее приемлемыми формами будущего государственного устройства России признавались автономия (в политических программах 1918–1919 гг.) или федерация (в политических программах 1920–1922 гг.). Возврат к унитарному варианту исключался. Причем разница в понимании этих терминов (как считал проф. Крамарж) политиками и правоведами Белого дела была относительной. Наиболее сложные проблемы возникали в случае необходимости «признания» новообразования. И если для Польши и, в конечном счете, Финляндии декларировалась «независимость», то в отношении остальных «государственных образований» предстоял долгий путь переговоров, компромиссов, соглашений и договоренностей по вопросам «разделения полномочий» между центром и регионами (в случае «федерализации») или установления границ, «раздела государственного долга» (в случае признания «независимости»).

«Траектория» эволюции в политическом курсе Белого движения представляется, в конечном итоге, следующей: от директории, с обширными полномочиями («коллегиальной диктатуры») в 1917–1918 гг., через признание необходимости единоличной диктатуры, использующей определенную представительную поддержку (1919–1920 гг.), к «соборно избранной» и «соборно утвержденной» монархии, с полномочиями, близкими к варианту «президентской власти» (1922 г.); в форме государственного устройства – от восстановления «единой и неделимой» России в прежних границах (за исключением Польши и Финляндии) до признания возможности некоего союза новых государственных образований. Решение внутренних проблем, восстановление сильного, авторитетного всероссийского центра гарантировало бы и международное признание России как важнейшего фактора мировой политики в послевоенной системе межгосударственных отношений.

Конечно, не исключая политико-правовые особенности Белого движения, следует учитывать, что именно военные неудачи на фронтах составили главную причину его поражения во время гражданской войны. Поиск и апробация новых государственных моделей, реконструкция старых структур власти, не спасали от нехватки резервов (Гражданская война вообще отличалась их острой нехваткой, фактическим отсутствием у обеих воюющих сторон), пушек, снарядов, патронов. А провозглашение политического единства в лице Верховного Правителя Российского Государства адмирала А. В. Колчака – не гарантировало от несогласованности и несвоевременности военных усилий на фронтах.

И все же, помимо военных факторов, уместно перечислить и социально-политические причины поражения противников большевизма. Как уже отмечалось, Белое движение, объединявшее в своих рядах представителей различных политических движений и социальных структур, не могло избежать внутренних противоречий. Существенными были конфликты между военными и гражданскими властями на занятых белыми территориях.

В условиях подвижности фронтов, борьбы с повстанческим движением в тылу военные вполне обоснованно и закономерно стремились к осуществлению функций гражданского руководства, игнорируя структуры местного самоуправления, разрешая политические и экономические проблемы в приказном порядке (действия генерала Слащова в Крыму в феврале – марте 1920 года, генерала Родзянко на Северо-Западном фронте весной 1919 года, введение военного положение на линии Транссибирской железной дороги в 1919–1920 гг. и др.). Отсутствие политического опыта, незнание или игнорирование специфики гражданского управления нередко приводили к серьезным ошибкам, к падению авторитета белых правителей (кризис власти адм. Колчака в ноябре – декабре 1919 года, генерала Деникина в январе – марте 1920 года).

Противоречия военной и гражданской власти отражали противоречия между представителями различных политических направлений, входивших в Белое движение. Правые (СГОР, монархисты) поддерживали принцип неограниченной диктатуры, тогда как левые («Союз Возрождения России», сибирские областники) выступали за «широкое представительство общественности» при военных правителях. Немаловажное значение имели разногласия между правыми и левыми по земельной политике (по условиям отчуждения помещичьей земли), по рабочему вопросу (возможности участия профсоюзов в управлении предприятиями), в вопросах местного самоуправления (по характеру представительства общественно-политических организаций).

Существенной причиной, повлиявшей на неустойчивость белого тыла в политическом отношении, следует признать отсутствие сколько-нибудь прочной системы представительной власти. Как было показано в данной монографии, именно отсутствие контакта «власти» и «общества», или недостаточно полное его выражение, вызывало критику, недоверие к белым военным и политикам.

Принцип «Неделимой России» вызывал конфликты не только между Белым движением и государственными новообразованиями на территории бывшей Российской Империи (Украиной, республиками Кавказа), но и внутри самого Белого движения. Серьезные трения возникали между казачьими политиками, стремившимися к максимальной автономии (вплоть до государственного суверенитета) и белыми правительствами (конфликт атамана Семенова и адмирала Колчака, конфликт между генералом Деникиным и Кубанской Радой).

Возникали противоречия и по поводу внешнеполитической «ориентации». Так, в 1918 году многие политические деятели Белого движения (П. Н. Милюков и Киевская группа кадетов, Московский Правый Центр) высказывались о необходимости взаимодействия с Германией для «ликвидации советской власти». В 1919 году «прогерманская ориентация» отличала Совет гражданского управления Западной Добровольческой армии полк. Бермондта-Авалова. Большинство же в Белом движении выступало за сотрудничество со странами Антанты как союзниками России по Первой мировой войне.

Разумеется, не способствовали прочности Белого движения конфликты между отдельными представителями политических структур (лидерами СГОР и Национального Центра – А. В. Кривошеиным и Н. И. Астровым), внутри военного командования (между адмиралом Колчаком и генералом Гайдой, генералом Деникиным и генералом Врангелем, генералом Родзянко и генералом Юденичем и др.).

Вышеперечисленные противоречия и конфликты хотя и не носили непримиримого характера и не привели к расколу Белого движения, тем не менее нарушали его единство и сыграли важную роль (наряду с военными неудачами) в его поражении в гражданской войне.

Значительные проблемы у белой власти возникали из-за слабости управления на контролируемых территориях. Например, на Украине, до момента занятия ее войсками ВСЮР, сменилось на протяжении 1917–1919 годов четыре политических режима (власть Временного правительства, Центральной Рады, гетмана П. Скоропадского, Украинская Советская Республика), каждый из которых стремился к установлению собственного аппарата управления. Это затрудняло оперативное проведение мобилизаций в Белую армию, борьбу с повстанческим движением, реализацию принимаемых законов, разъяснение населению политического курса Белого движения и в целом лишало его необходимой социальной опоры.

Нельзя согласиться с тем, что противостоящий Белому движению партийно-советский режим был лишен вышеуказанных противоречий в той или иной форме. Завершая монографию, имеет смысл, очевидно, остановиться и на некоторых критических оценках Белого движения.

В частности, за последние годы в исторической литературе и, особенно, в исторической публицистике, очевидно стремление обозначить те или иные «причины поражения Белого дела». Но если разобраться, то суть почти в каждой из них является в той или иной степени спорной.

Один из таких, сущностных, тезисов основан на том, что «у белых отсутствовала политическая программа», она носила «аморфный, неопределенный характер». Да, программы в ее понимании как некий набор «политических и экономических пунктов», у белых не было. Однако подобная форма изложения программных установок принципиально была для «белого лагеря» гораздо менее приемлема, чем для их политических противников, как известно, оставивших в истории множество более или менее кратких декретов, обращений, политических прокламаций и т. д.

Теоретические разработки Белого движения (практически во всех областях внутренней и внешней политики) были весьма обширные. Этим занимались многочисленные Комиссии, составленные из профессиональных экспертов-юристов, экономистов, политических и общественных деятелей. Работа некоторых из этих Комиссий рассматривалась в данной монографии. В случае реализации, разработанные ими проекты должны были стать фундаментальной основой для будущей Российской Государственности, ее экономической системы, национальной идеологии. Суть данных проектов рассматривалась на протяжении всех четырех книг монографии, в специальных разделах, поэтому повторяться в «Заключении» нет необходимости.

Вот как, например, оценивал Деникин законопроект аграрной реформы, выработанный Комиссией проф. А. Д. Билимовича: «…при всех его спорных сторонах, он (законопроект. – В.Ц.) представлял попытку проведения грандиозной социальной реформы и, если бы был осуществлен до войны и революции в порядке эволюционном, законным актом монарха, стал бы началом новой эры, без сомнения предотвратил бы революцию, обеспечил бы победу и мир и избавил бы страну от небывалого разорения». Очевидно, нужно было и идти на определенные уступки «ожиданиям» крестьянства, поскольку, как продолжал Деникин, «маятник народных вожделений качнулся далеко в сторону, и новый закон не мог бы уже оказать никакого влияния на события»[1254].

Однако популяризации работы этих Комиссий было недостаточно. Пропаганды, отличающейся доступным, понятным для массы населения «языком», явно не хватало. Наиболее распространенным «образчиком» пропаганды был плакат-портрет, изображающий копию с фотографии того или иного военного командира (от адмирала Колчака до генерала Мамантова). Распространенными были и плакаты антибольшевистского содержания, показывающие, например, «зверства чрезвычаек». Это была пропаганда с заведомо негативной оценкой противника, но практически ничего не предлагавшая в качестве альтернативы. Средств же, демонстрирующих содержание (хотя бы краткое) политических и экономических программ Белого дела, было также недостаточно. Не хватало и брошюр, подробно разъясняющих те или иные программные вопросы. Крайне негативно на идеологической работе сказывалось отсутствие лиц, кто был бы заинтересован в ее эффективности. Профессиональные качества многих сотрудников Отдела пропаганды были весьма низки.

Еще одна черта, отмечаемая в качестве ведущей в числе причин поражения Белого дела, – слабость местных властей. Но и в этом факторе все относительно, поскольку в Сибири, например, политический режим в большинстве регионов сменился лишь дважды (советская власть и власть антибольшевиков и белых). История гражданской войны содержит немало примеров, когда состав аппарата, технический персонал структуры местного самоуправления просто передавался от земств к советам и обратно, при «смене власти» в ходе военных действий, и местные структуры возобновляли работу, всего лишь «сменив флаг» на фронтоне. Каждая новая власть, как правило, относилась к предыдущей по принципу «тотального отрицания» всех тех законов и подзаконных актов, которые ею же были изданы ранее. О какой-либо преемственности права в условиях жесткого противостояния гражданской войны говорить не приходилось.

Повлияли ли на успехи Белого движения проходившие на его территориях бунты, крестьянские восстания, партизанское движение? Очевидно, да. Но ведь и у «красных» их было не меньше: следует помнить и многочисленные, хотя и не очень масштабные, крестьянские восстания в центре России осенью 1918 г., и гораздо более крупные повстанческие движения позже – в Тамбовской губернии, на Украине, в Поволжье и в Западной Сибири. Но при этом важнее отметить, что «красные повстанцы», анархистские отряды наносили удар по белым тылам именно в наиболее важный, с военной точки зрения, момент. Во время «похода на Москву» ВСЮР рейд по тылам повстанческой армии Н. И. Махно и антиденикинское движение горцев в Чечне и Дагестане отвлекли на борьбу с ними часть сил с фронта. Аналогичная ситуация возникла и в тылу Восточного фронта Колчака во время весеннего наступления 1919 г. и осенью 1919 г. А антибольшевистское повстанчество проявилось тогда, когда военное положение советской власти по отношению к Белому движению было уже превосходящим (1921 год).

Одна из наиболее острых, но объективно необходимых для изучения тем истории Белого движения – «белый террор», его определение, формы и масштабы. Очевидно, что отрицать организованную репрессивную деятельность белых правительств, равно как и наличие внесудебных расправ над противником, невозможно. Обе эти стороны, характерные для Белого движения, подрывали, по существующему мнению, доверие населения к противникам большевиков. Однако если рассмотреть такое отношение с «другой стороны», нельзя не отметить, что советская власть регулярно и не в меньших (а по другим оценкам – и в гораздо больших) масштабах проводила целенаправленную политику «красного террора». Таким образом, террор, по существу, как бы оправдывал свое предназначение, создавая атмосферу страха, недоверия, подозрительности, повлиявшую, к сожалению, на долгие десятилетия на особенности общественно-политической жизни в СССР. Да и в русской эмиграции настроения «непримиримой ненависти к большевизму» имели место и исключали поиск компромисса там, где это было возможно.

Очевидно, что как красный, так и белый террор не являлись, сами по себе, причиной побед или поражений советской власти или Белого движения. Совершенно очевидно, что воспринимать оба эти явления следует как жестокое, кровавое, но неизбежного «спутника» той формы общественного противостояния, каковой становится гражданская война. Как отмечал Ленин, «выловить ли и посадить в тюрьму, иногда даже расстрелять сотни изменников из кадетов, беспартийных, меньшевиков, эсеров, «выступающих» (кто с оружием, кто с заговором, кто с агитацией против мобилизации, как печатники или железнодорожники из меньшевиков и т. п.) ɩɪɨɬɢɜ Советской власти, ɬɨ ɟɫɬɶ ɡɚ Дɟɧɢɤɢɧɚ? Или довести дело до того, чтобы позволить Колчаку и Деникину перебить, перестрелять, перепороть до смерти десятки тысяч рабочих и крестьян? Выбор не труден. Вопрос стоит так и только так…»[1255].

Конечно, к числу причин поражения Белого движения относятся военные факторы. При этом один из главных – численное превосходство РККА над белыми войсками. Отрицать это не приходится, ибо численное соотношение, хотя и приблизительное, было – 5 миллионов в составе вооруженных сил «красных» и не более 1 миллиона (в общей сложности) в составе белых сил. Но известно, что численность не определяет безусловно высокой боеспособности. История военного искусства показывает, что решающее значение имеет «сила духа», воля к победе и вера в ее достижение. Не меньшее значение имеет и профессионализм военных. Как можно отметить по многочисленным воспоминаниям и оценкам, советские военачальники в качестве факторов боеспособности белых сил ставили на первое место именно его. Кроме того, успех операций во многом зависел от возможности и умения сосредоточить подавляющее превосходство сил и средств в решающий момент на стратегически важном участке фронта. Это подтвердили, в частности, «весеннее наступление» Восточного фронта адмирала Колчака и осенний «поход на Петроград» Северо-Западной армии в 1919 году.

В числе военных факторов, которые существенно повлияли на поражение белых, очевидно, не следует отмечать наличие или отсутствие военного профессионализма у командования РККА и белых армий. Гражданская война показала, что степень успешности боевых операций зависит отнюдь не только от уровня военного (академического) образования красных или белых военачальников. Обращает на себя внимание тот факт, что генералами в белых войсках становились в возрасте от 20 до 30 лет те, кто не успел получить углубленного военного образования (наиболее известные – начальники Корниловской ударной и Дроздовской стрелковой дивизий – генералы Н. В. Скоблин и А. В. Туркул).

Но у красных фактор недостаточной военной подготовки был ничуть не меньший, а гораздо больший. Помимо отсутствия специального военного образования, в рядах РККА имели место и «печальные факты» т. н. «партизанщины», «спецеедства», когда молодые красные командиры не считались с указаниями «военспецов», предлагавших те или иные варианты проведения боевых операций (на это, например, неоднократно обращал внимание Председатель Реввоенствета Республики Л. Д. Троцкий).

Переходя к теме «военных специалистов на службе Республики Советов», необходимо отметить следующее. Брать за основу эффективности или неэффективности РККА и белых армий критерий простых количественных показателей (у кого «служило больше», например, выпускников и специалистов Академии Генерального штаба) – не вполне корректно. Во-первых, нельзя не учитывать разный уровень подготовки, различия в опыте у генштабистов. Надо проводить действительно комплексный анализ их военных биографий, учитывая все важные показатели (от возраста – до знания иностранного языка и вероисповедания). Подобного рода исследования проводятся в современной историографии, достаточно отметить, например, исследования московского историка А. В. Ганина. Во-вторых, специфика гражданской войны оказалась настолько непредсказуемой и своеобразной, что «мерить» ее критериями войны с «внешним врагом» оказалось невозможно[1256].

Сам Ленин не питал особых иллюзий в отношении «помощи» со стороны «военспецов». «Громадный заговор, который прорвался в Красной Горке и имел своей целью сдачу Петрограда, с особенной настоятельностью поставил вновь вопрос о военспецах и о борьбе с контрреволюцией в тылу. Нет сомнения, что обострение продовольственного и военного положения с неизбежностью вызывает и будет вызывать в ближайшем будущем усиление попыток контрреволюционеров (в питерском заговоре участвовал «Союз возрождения», и к.-д., и меньшевики, и правые эсеры; отдельно участвовали, но все же участвовали, и левые эсеры). Так же несомненно, что военспецы дадут в ближайшее время повышенный процент изменников, подобно кулакам, буржуазным интеллигентам, меньшевикам, эсерам.

Но было бы непоправимой ошибкой и непростительной бесхарактерностью возбуждать из-за этого вопрос о перемене основ нашей военной политики. Нам изменяют и будут изменять сотни и сотни военспецов, мы будем их вылавливать и расстреливать, но у нас работают систематически и подолгу тысячи и десятки тысяч военспецов, без коих не могла бы создаться та Красная Армия, которая выросла из проклятой памяти партизанщины и сумела одержать блестящие победы на Востоке. Люди опытные и стоящие во главе нашего военного ведомства справедливо указывают на то, что там, где строже всего проведена партийная политика насчет военспецов и насчет искоренения партизанщины, там, где тверже всего дисциплина, где наиболее заботливо проводится политработа в войсках и работа комиссаров, – там меньше всего, в общем и целом, является охотников изменять среди военспецов, там меньше всего возможности для таких охотников осуществить свое намерение, там нет расхлябанности в армии, там лучше ее строй и ее дух, там больше побед. Партизанщина, ее следы, ее остатки, ее пережитки причинили и нашей армии и украинской (армии Советской Украины. – В.Ц.) неизмеримо больше бедствий, распада, поражений, катастроф, потери людей и потери военного имущества, чем все измены военспецов…».

Учитывая эти факты, следовало обеспечить условия, при которых «рабочие, а затем крестьяне, коммунисты же в особенности, могли серьезно учиться военному делу». «Это делается в ряде заведений, учреждений, курсов, но это делается еще далеко, далеко недостаточно. Личная инициатива, личная энергия тут многое должны еще сделать. В особенности должны коммунисты усердно обучаться пулеметному, артиллерийскому, броневому делу и т. п., ибо здесь наша отсталость более чувствительна, здесь превосходство противника с большим числом офицеров значительнее, здесь возможно причинение крупного вреда ненадежным военспецом, здесь роль коммуниста в высшей степени велика»[1257].

Умение пользоваться опытом тех, кто не является сторонником советской власти и высокая степень доверия к тем, кто идейно поддерживает большевиков – вот главная линия в отношении к военспецам. В Циркулярном письме ЦК РКП (б) об укреплении РККА об этом говорилось четко: «Из числа офицеров за полтора года путем естественного отбора выделилась группа военных деятелей по большей части которые с преданностью и самоотверженностью служат делу рабоче-крестьянской России. Сотни и сотни этих офицеров погибли в первых рядах, сражаясь бок о бок с нами против белогвардейцев. Сотни и сотни таких офицеров остаются в рядах нашей Красной Армии и служат ей верой и правдой. Само собой понятно, что эта часть офицерства заслуживает величайшего уважения со стороны рабочих и что для нее мы должны создать такие условия существования, при которых они имели бы полную возможность применить свои способности в деле строительства пролетарской армии.

Но нельзя забывать и о том, что большинство так называемых военных специалистов принадлежит к другому, враждебному нам классу, что буржуазия стран Согласия систематически подкупает и развращает этих военных специалистов. В момент, когда на том или другом фронте неудачами наше положение поколеблется, иногда начинаются эпидемии измен со стороны военных специалистов. События на Красной Горке, в Кронштадте и на Петроградском фронте вообще показали, как широко развита измена известных кругов военных специалистов. Закрывать на это глаза было бы величайшим преступлением. Чем большую власть мы в интересах дисциплины отдаем командирам воинских частей, тем больше обязаны мы в оба следить за их политической лояльностью. Надо по всей России создать положение, при котором всем военным специалистам было бы ясно: те из них, которые честно служат рабоче-крестьянской России, – тем честь и место, но кто идет к нам с камнем за пазухой, кто пытается использовать свое пребывание в армии для организации контрреволюционных ячеек, – тем беспощадный красный террор».

Поэтому, основной задачей становилось (как, впрочем, и в других областях управления и государственного строительства) воспитание и надлежащая подготовка собственных военных кадров, военных специалистов пролетарского происхождения и партийной «закалки»: «…Нужно пробудить в самых широких партийных кругах интерес и любовь к военному делу… Командиры полков и батальонов в большом количестве мест уже выдвигаются в коммунисты… В течение нескольких месяцев мы должны добиться того, чтобы все командиры батальонов, полков, а по возможности и бригад, и дивизий, были из числа надежных сторонников рабоче-крестьянской России…». И, разумеется, особое значение приобретала и роль «наших военных комиссаров», которые «обязаны в связи с переживаемым моментом усилить надзор и контроль над военными специалистами…».

Степень «патриотических» настроений, которые приводили бы военных специалистов на службу в РККА, отнюдь не переоценивались. В начале 1918 г. «политическая обстановка была такова, что позволяла надеяться на большую лояльность старых военных специалистов. В борьбе против немцев многими из этих специалистов руководили чувства патриотизма. Теперь наступает другая эпоха. Гражданская война принимает самые обостренные формы, приближается в буквальном смысле слова решающий момент. Теперь больше чем когда бы то ни было мы должны иметь на командных постах людей, на которых рабочий класс и наша партия в критическую минуту могут положиться»[1258].

Отличительная черта гражданской войны в том, что она ведется со значительной долей импровизации, и далеко не всегда с учетом общих «правил» стратегии и тактики. Большое значение приобретает здесь не столько учет ресурсов (людских, экономических, военно-технических), сколько учет психологических особенностей, настроений местного населения и многочисленных общественно-политических факторов.

Уместно ли включить в перечень причин поражения Белых армий значение «иностранной военной интервенции», которая подорвала доверие к белой власти со стороны местных «патриотически настроенных слоев населения»? Ведь, к сожалению, интервенция, помощь со стороны иностранных государств далеко не всегда воспринималась местным населением негативно. Многие были убеждены, что «придут иностранцы – наведут порядок». К тому же белая пропаганда достаточно четко отмечала, что помощь стран Антанты представляет собой «помощь союзников» еще по периоду Первой мировой войны, в отличие от большевиков – «агентов Германии».

Еще один, на этот раз уже политико-правовой фактор поражения белых, – отсутствие монархического лозунга, который, якобы единственный из всех провозглашаемых противниками большевиков лозунгов, мог вызвать к себе сочувствие со стороны подавляющего большинства российского общества. Но нужно учитывать, что об отречении Государя знало все население, и мало кто сомневался в его собственной воле (сомнения вызывала правомерность актов). Восстановить династию Романовых или создать новую династическую традицию представлялось возможным только через Земский Собор. Созвать же его можно было только после «победы над большевизмом» и с территориальным представительством всех областей бывшей Российской Империи. До этого момента монархический (равно как и любой другой вопрос о форме правления) не мог считаться полностью разрешенным…

Тезис, представляющий собой определенную трансформацию «марксистско-ленинского» суждения об изначальной, в ходе мировой революции, обреченности Белого дела, из-за его «буржуазной сущности», – весьма ограничен и содержит, как правило, весьма одностороннее толкование.

Так же односторонне понимается и противоположный тезис о «Божественном промысле» в отношении Белого движения. Якобы «Бог не хотел победы» противников большевизма. Продолжением данного тезиса стало абсурдное положение о том, что «свыше» была дана победа именно большевикам, следовательно, большевики угодны Богу, а между коммунизмом и христианством практически нет различий.

Наличие или отсутствие эффективных вождей, харизматических лидеров также представляется во многих научно-популярных, публицистических работах в качестве одной из причин поражения белых. Однако и этот критерий небесспорен. Отсутствие единственного лидера не отличало белых от красных, поскольку и у последних можно было выделить «многолидерство»: Троцкий, Ленин, Зиновьев, в определенные моменты – Сталин, Калинин. Наиболее харизматичными (с легитимистским основанием) из числа противников большевиков могли бы считаться Великий Князь Михаил Александрович и Великий Князь Николай Николаевич. Но и на этот счет не было единства мнений (достаточно отметить различное отношение к этим представителям Дома Романовых со стороны, в частности, барона Унгерна и генерала Дитерихса). А отсутствие полной и достоверной информации о судьбе и Михаила Романова, да и всей Царской Семьи, делало невозможным уверенное «закрепление» Престола за конкретным претендентом.

Следует также учитывать, что формирование и первоначальную эволюцию Белого дела правомерно рассматривать в условиях прежде всего российских территорий. С 1921 г. политические центры Белого движения переместились в Зарубежье, где произошло их дальнейшее переформирование и политическое размежевание («Русский Национальный Комитет», «Совещание послов», «Русский Совет», «Парламентский Комитет», «Русский Общевоинский Союз» и т. д.). Белое движение в самой России подошло к концу…

И все же есть еще одна причина, на которую до настоящего времени не обращают достаточно внимания, но именно ее можно было бы считать тем решающим фактором, который привел к поражению Белого движения в период гражданской войны. Можно определить ее так: явная недооценка противостоящего белым советского режима. Помимо этого – переоценка степени недовольства данным режимом у части населения Центральной России и переоценка белыми степени военно-политического «активизма» с ее стороны (в том числе – готовности к безусловной поддержке белых армий и «борьбе с большевизмом» вооруженным путем).

Таким образом, представляется, что причины поражения (особенно в период «решающих боев» лета – осени 1919 г.) все-таки не стратегического характера (изначальная «обреченность антинародного Белого дела» и прочие конъюнктурные, далекие от исторической объективности, оценки), а сугубо тактического порядка.

Недооценка белыми своих возможностей приводила, в конечном счете, к недостаточной подготовленности к вооруженной борьбе с частями красной армии.

Показательным примером подобного рода тактических ошибок может служить весеннее наступление Восточного фронта адмирала Колчака в 1919 г. Наступление «враздробь», то есть одновременно по расходящимся направлениям (Сибирская армия в направлении на Вятку и Вологду для соединения с частями Северного фронта генерала Миллера, Западная армия – в центральное Поволжье, а Южная, Оренбургская и Уральская армии – на нижнюю Волгу с перспективой последующего соединения с ВСЮР генерала Деникина) вызывало позднее вполне справедливую, обоснованную критику. Действительно, нельзя было «бить растопыренными пальцами», а следовало добиться концентрированных ударов по противнику. В результате, по справедливой оценке критиков, наступление окончилось поражением. Силы белых армий иссякли, а сосредоточенные контрудары превосходящих сил РККА (под Бугурусланом, Белебеем, Уфой) не только остановили продвижение «колчаковцев» к Волге, но и привели к их быстрому отступлению за Урал, в Сибирь.

Но подобная «авантюрность» белого командования стала преобладать позднее, весной же 1919 г. еще сохранялась надежда на «чудо», на возможность белых армий сильными фронтальными ударами рассечь и опрокинуть не «отличающиеся высокими боевыми качествами» противостоящие им части РККА. Кроме того, были расчеты на начало массовой сдачи в плен красноармейцев, на восстания в тылу (по мере приближения фронта к Волге). Надеяться, что численное превосходство над красными будем подавляющим – не приходилось, и по политическим причинам (необходимость признания Российского правительства союзниками, скорейшее прекращение «междоусобной брани», установление «государственного порядка» и т. д.).

С этим связано также и почти полное отсутствие резервов (за исключением корпуса генерала Каппеля, правда, очень скоро введенного в бой во время Уфимской операции), что не позволило «развить наметившийся успех» первых месяцев наступления и «заткнуть бреши», «разрывы», образовавшиеся в результате ожесточенных боев с красными войсками в апреле – мае 1919 г. В то же время в РККА, даже в самые напряженные периоды боевых действий удавалось заниматься подготовкой резервов (например, создание т. н. Резервной армии в районе Казани в 1919 г.).

Кстати, мнение о целесообразности одновременных ударов на широкой протяженности фронта также было относительным. Эффективность фронтального наступления (противник не успевает подводить резервы и маневрировать в условиях постоянных ударов по всей его оборонительной линии), казалось бы подтверждал и опыт Первой мировой войны, в частности – успех прорыва на Юго-Западном фронте, осуществленный генералом Брусиловым весной – летом 1916 г. А осенью 1919 г. в условиях т. н. Второго похода Антанты, обозначались перспективы стратегического взаимодействия между Северо-западным, Северным фронтами, ВСЮР и Восточным фронтом, что, в принципе, позволяло наносить сосредоточенные одновременные удары по разным участкам «кольца», в котором оказались советские республики. Теоретически это позволяло добиться (как будет показано далее) объединенного военного давления на РККА с целью недопущения перебросок частей с одного участка фронта на другой (на практике оказалось иначе).

Уверения в «слабости советской власти» содержались в донесениях белой разведки. Так, например, социальные и политические выгоды наступления Белой армии через Малороссию к Центру России выражены в разведывательных сводках Штаба Главкома ВСЮР, составленных полковником Ряснянским: «В Центральной России атмосфера всеобщего недоверия и ненависти к советской власти начинает охватывать самые широкие массы населения…, большевизм в России уже изжит путем долгого и тяжкого опыта, и «красные» дни его близятся к закату». Тот же Ряснянский в другом обзоре отмечал, что «в самой Великороссии изжит большевизм и народ, как скрытый вулкан под коркой, кипит негодованием и ненавистью, но, видя пока свою беспомощность, не восстает и лишь местными восстаниями прорывает сверху кору большевизма… В течение этой же зимы (1918/19 г.) против большевиков в России выросли армии генерала Деникина и адмирала Колчака, одновременно борется против красных армия Юденича, действующая под теми же лозунгами, что и первые две, белорусские и польские, защищающие свои очаги и украинская армии, преследующие свою собственную задачу – самостийность Украины. Видя общемировую опасность большевизма, на помощь антибольшевистским армиям пришли и союзники… Смелые и талантливые действия антибольшевистских армий, воодушевленных истинным патриотизмом, лучшая государственная организация и выдержка дадут несомненную победу врагам большевиков». Стремление к обладанию районом со значительными людскими и материальными ресурсами предопределило направление главных ударов ВСЮР на Малороссию, с Дона на север и северо-запад, а не на соединение с отступавшими за Урал войсками Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака или с оренбургскими и уральскими казаками[1259].

Аналогичные оценки давались и разведкой Донской армии. «Вопрос о личном составе частично может быть решен, а именно: людей за большие деньги и под угрозой террора достать можно (имелось в виду увеличение численности РККА. – В.Ц.), но трудно рассчитывать, чтобы нашлось достаточное количество идейных работников», – писал начальник разведотдела полковник Добрынин[1260].

Не отличались взвешенностью суждений и иностранные представители в штабах белых армий. «Им казалось, что стоит только начать, а там военные действия разовьются, вспыхнет народное движение»[1261]. А ЦК кадетской партии видел процесс свержения советской власти «исключительно в форме восстания против власти со стороны самого народа, которому должны были приходить на помощь лишь те или другие отряды добровольцев. Необходимы были, конечно, базы; ими должны были служить окраины»[1262].

Да и что можно было ждать от политиков, если «военные авторитеты» всячески стремились подчеркнуть «близость победы», обосновывая ее с позиций реальной стратегии и тактики. Вот, например, как оценивал военные перспективы белых армий начальник Николаевской Академии Генерального штаба генерал-лейтенант А. И. Андогский. Осенью 1919 г. в первом номере колчаковского официоза, журнале «Единая Россия» был опубликован его «военный обзор» (перепечатан позднее в других газетах), излагавший стратегию «железного кольца». Интересно привести данный текст целиком.

«Все здоровые силы, восставшие против большевиков, образовали ныне громадный замкнутый кольцеобразный общий стратегический фронт протяжением около 6500 верст, – внутри которого задыхается советское правительство, судорожно перебрасывая свою красную армию с одного участка фронта на другой в тщетных попытках не дать этому железному кольцу стягиваться около себя. Но неутомимый рок ведет советскую власть к неизбежному концу – медленно, но неуклонно и настойчиво стягивая это железное кольцо.

В настоящее время восставшие против большевиков силы расположены следующим образом:

1. Войска, подчиненные Верховному Правителю адмиралу А. В. Колчаку, – занимают фронт в 5100 верст, т. е. 5/6 всего протяжения общего кольцеобразного стратегического фронта борьбы с большевиками.

В свою очередь эти войска образуют четыре фронта, объединенных в руках особых военачальников, подчинившихся власти Верховного Правителя, а именно: а) Восточный фронт, занятый Сибирскими войсками, Оренбургскими и Уральскими казаками. Фронт этот, протяжением около 2200 верст, пролегает ныне от верховьев Печоры, через Оренбург, севернее и западнее Уральска, через Новоузенск и выходит к Волге севернее Астрахани. Операциями этих войск руководит Верховный Правитель; б) Северный фронт, от Петрозаводска через Повенец, к верховьям р. Печоры, протяжением около 1 200 верст, занят войсками генерала Миллера; в) Северо-Западный фронт, от Петрограда через Лугу и станцию Дно, затем южнее Пскова, загибающийся на запад до соединения с латышской армией, – протяжением около 500 верст, занят русско-эстонской армией (примечательное определение в официальном обзоре. – В.Ц.) генерала Юденича; г) Южный фронт, от Волги севернее Астрахани до района северо-западнее Камышина, Балашова, севернее Белгорода – между Харьковом, Полтавой, Екатеринославом, до берега Азовского моря западнее Бердянска – протяжением около 1200 верст, занят войсками Добровольческой и Донской армий, кубанскими и терскими казаками и горскими народами, под общим руководством генерала А. И. Деникина. В самое последнее время очищен от большевиков Крымский полуостров и поступают сведения о занятии войсками генерала Деникина Тамбова, Пензы и Ртищева.

2. Войска наших союзников (Англии, Франции, Америки, Румынии), а равно Финляндии, Латвии, Литвы и Польши и войска украинские – занимают остальной фронт протяжением до 1 400 верст, т. е. 1/6 общего стратегического фронта, заполняя промежуток между нашими Северным и Северо-Западным фронтами (Финляндия) и весь участок к югу от армии генерала Юденича, через Двинск, Молодечно, восточнее Барановичей, через Мозырь, севернее и западнее Житомира, восточнее Проскурова и Каменец-Подольска и далее по р. Днестру до Черного моря. Внутри Украины, т. е. между Днестром и Днепром, вспыхнули стихйиные народные восстания, поддержанные многочисленной вооруженной силой, перешедшей из рядов красной армии на сторону противников советской власти. Восстания охватили Киевскую, Черниговскую, Полтавскую, Екатеринославскую, Харьковскую губернии, смыкая таким образом железное кольцо вокруг большевиков и соединяя фланги войск генерала Деникина с войсками украинсцев и румын.

Неумолимо и беспощадно неизбежный рок стягивает это кольцо. Проклинаемая населением, красная, советская армия мечется внутри этого кольца. Но сил ее уже не хватает. Собрав все силы, она делает отчаянные усилия на одном из участков кольца и временно сдерживает его продвижение внутрь, к Москве. В это же время на других участках большевики терпят страшные поражения. Бросятся красные войска исправлять положение в другом месте, – недавние успехи их вновь ликвидируются на оставленном участке. А кольцо после этого вновь сжимается, угрожая задушить советскую власть в своих железных объятиях и приближая час ее конечной гибели.

Наиболее грозный удар ведет сейчас против Советской России генерал Деникин, выручающий войска Восточного фронта так же, как три месяца тому назад войска Восточного фронта выручили генерала Деникина. Войска генерала настолько глубоко вклинились в территорию Советской России, что угрожают подступом к Москве. Разбитые 13, 8, 9, 10-я и 11-я советские армии в беспорядке бегут, не в силах оказать какое-либо сопротивление. Большевики спешно снимают целые дивизии с фронта и перебрасывают в Центральную Россию, пытаясь остановить натиск генерала Деникина.

Только принимая во внимание положение на всем фронте борьбы, – можно делать правильные выводы о ходе ее. Временные местные успехи большевиков бледнеют перед теми грандиозными успехами, которые ныне достигли на всем стратегическом фронте мощные силы, объединенные в решительной борьбе против советской власти…»[1263].

Отсюда следовало и неумение выставлять военно-политические приоритеты. Даже при общей, стратегически выверенной политической цели Белого дела, к проблеме приоритета единоличной власти, необходимой для эффективной «борьбы с большевизмом», пришли только к ноябрю 1918 г. При неизменности существа аграрной политики («ставка на крестьянина-собственника», ограничение помещичьего землевладения, широкая помощь деревне инвентарем, доступными кредитами и мануфактурой и др.), ее реализация откладывалась, затягивалась.

Наконец, решение проблемы о политико-правовом статусе тех или иных политических режимов Белого движения в России тесно связано с определением понятий «социальная база» и «социальный состав» Белого движения. При обращении к данной проблематике необходимо учитыать следующее.

Понятия «социальная база» и «социальный состав» отнюдь не идентичны. В советской историографии делался акцент на том, что «социальную базу» советской власти составляют пролетариат и беднейшее крестьянство, при колеблющемся середняке. Соответственно, социальная база противников советской власти – это представители свергнутых, эксплуататорских классов, среди которых основную массу составляет городская и сельская буржуазия (кулачество).

Боевым авангардом свергнутых эксплуататорских классов выступает контрреволюционно настроенное офицерство, отравленное событиями империалистической войны, а колеблющееся положение занимает то же среднее крестьянство или казачество. Для позиции середняков была характерна, в зависимости от ряда экономических и политических условий (например, недовольство продразверсткой и стремление к свободе хлебной торговли, или же страх перед восстановлением помещичьей земельной собственности), поддержка то белых, то красных. Социальный статус казачества изначально контрреволюционен, однако при ликвидации данного статуса («расказачивание») открывается широкая перспектива к их слиянию с «народными массами».

Советская историография гражданской войны исходила также из тезиса о несоответствии «социального состава» и «социальной базы» красной и белой армий. Признавалось, что и в красной, и в белой армии могли в разное время служить представители рабочего класса и беднейшего крестьянства.

Тем не менее подобное разделение страдает значительной долей схематизма и условности. Не стоит, очевидно, отмечать, что в основе этого разделения лежит односторонне понятый тезис о неизменно «классовом устройстве» любого общества и государства и неизбежности «классовой борьбы», высшей формой которой является гражданская война. Если исходить из неоспоримой правильности марксистско-ленинской методологии, это действительно так. Но является ли данная методология бесспорной?

Анализируя политическую структуру и цели Белого движения в период гражданской войны как альтернативу Советской власти, мы видим, что и прочность и притягательность созданной большевистским режимом модели оказались сильнее, что и способствовало победе «красных» в гражданской войне.

Поэтому, рассматривая причины поражения Белого движения и победы советской власти, следует учитывать специфику политико-правовой системы Советской России, сложившейся в 1917–1920 гг. Необходимо при этом иметь в виду, что военно-политическое положение советской власти отнюдь не было стабильно прочным, оно зависело от множества факторов и быстро менявшейся обстановки. В отличие от своих противников, лидеров Белого движения, явно недооценивавших (как отмечалось выше) степень организованности и сплоченности большевистской партии и РККА, Ленин неоднократно подчеркивал опасность и силу Белого движения, особенно при поддержке, оказываемой белым со стороны стран Антанты.

Особенно часто подобные опасения высказывались Лениным во второй половине 1919 г., в период, когда положение советской власти действительно было критическим. Так, в Политическом докладе ЦК 2 декабря 1919 г. на VIII Всероссийской конференции РКП (б) он отмечал: …Прежде всего, Антанта, победив Германию, при своем плане удушить Советскую республику в России, естественное дело, опиралась на свои собственные войска. И, разумеется, если бы Антанта хотя бы небольшую долю своих гигантских армий, которые освободились после поражения Германии, – если бы она хотя бы только одну десятую долю этих войск могла двинуть настоящим образом против Российской Советской республики, то само собой понятно, что нам бы не удержаться. И первый период гражданской войны в России характеризуется тем, что попытка Антанты своими собственными войсками сломить Советскую республику потерпела крушение. Высадка французских войск на Юге России кончилась рядом восстаний французских матросов…».

Ленин считал, что именно этот фактор («Мы отняли у Антанты ее солдат»), связанный с интернациональным значением российской революции, с перспективами ее перерастания в мировую революцию, сыграл решающую роль. «Когда мы с самого начала говорили, что ставим ставку на всемирную революцию, над этим смеялись и сотни раз объявляли и сейчас объявляют это несбыточным. Но мы за два года получили точный материал для проверки. Мы знаем, что если говорить об этой ставке в смысле надежды на быстрое непосредственное восстание в Европе, то этого не было. Но что эта ставка оказалась в основе своей глубоко верной и что она вырвала с самого начала почву для вооруженного вмешательства Антанты, – после двух лет и, особенно, после поражения Колчака, после ухода английских войск из Архангельска и со всего Северного фронта, – это бесспорнейший исторический факт. Было достаточно самого небольшого количества из имевшихся у Антанты армий, чтобы нас задавить. Но мы смогли победить врага, потому что в самый трудный момент сочувствие рабочих всего мира показало себя…»[1264].

Примечательна также оценка Белого движения и белых армий лидером партии большевиков. В. И. Ленин, давая характеристику Белого движения и его программных положений, отнюдь не сводил все к его односторонне понимаемой классовой, буржуазной природе. Оценивая степень единства контрреволюционных, антибольшевистских сил, Председатель Совнаркома утверждал, что белым помогает не только Антанта, но и «предатели» из т. н. социалистического лагеря – «меньшевики и эсеры». И хотя степень поддержки антибольшевистскими структурами (в частности, меньшевиками и эсерами) Белого дела была весьма незначительна, Ленин однозначно считал их в одном «лагере». В своем докладе на 2-м съезде коммунистических организаций народов Востока он подчеркивал:

«…Такой неприятель, как Колчак, который имел помощь всех сильнейших держав мира, который имел железнодорожную линию, охранявшуюся сотней тысяч войск иностранных держав, в т. ч. лучшими войсками международных империалистов, как, например, японскими войсками, которые готовились к империалистической войне, почти не участвовали в ней и потому мало пострадали, Колчак, который опирался на крестьян Сибири, самых зажиточных, не знавших крепостного права и потому, естественно, бывших дальше чем кто-либо от коммунизма, – казалось, что Колчак представляет собой непобедимую силу, потому что его войска были передовым отрядом международного империализма.

И до сих пор еще в Сибири действуют японские, чехословацкие и ряд других войск империалистических наций. Тем не менее, опыт больше чем годовой власти Колчака над Сибирью с ее громадными естественными богатствами, опыт, который был вначале поддержан социалистическими партиями II Интернационала, меньшевиками и эсерами, создавшими Комитет учредительного собрания, и при таких условиях, с точки зрения обывательской и обычного хода истории, казался прочным и непобедимым, на самом деле показал следующее: чем дальше продвигался Колчак в глубину России, тем он больше истощался, и в конце концов мы видим полную победу Советской России над Колчаком…»[1265].

Колебания «мелкобуржуазной массы» обеспечивали временные успехи Белого движения и причиняли неудачи советской власти. В тезисах ко II Конгрессу Коммунистического Интернационала, в резолюции «О середняках», Ленин писал: «Революционный пролетариат не может ставить своей задачей – по крайней мере, для ближайшего будущего и для начала периода диктатуры пролетариата – привлечь этот слой («мелкобуржуазный». – В.Ц.) на свою сторону, а должен ограничиться задачей нейтрализовать его, т. е. сделать нейтральным в борьбе между пролетариатом и буржуазией. Колебания этого слоя между той и другой силой неизбежны, и в начале новой эпохи преобладающая его тенденция, в развитых капиталистических странах, будет за буржуазию. Ибо миросозерцание и настроения собственников здесь преобладают; заинтересованность в спекуляции, в «свободе» торговли и собственности – непосредственная; антогонизм к наемным рабочим – прямой…»[1266].

Еще более четко эти тезисы были раскрыты Лениным в его «Письме по поводу победы над Колчаком». Помимо традиционной, в его оценках, «поддержки Антанты», здесь отмечались также «колебания середняков» и, что не менее важно, деятельность белого подполья. «На примере колчаковских побед в Сибири и на Урале, – писал Ленин, – мы все видели ясно, как малейший беспорядок, малейшее нарушение законов Советской власти, малейшая невнимательность или нерадение служат немедленно к усилению помещиков и капиталистов, к их победам. Ибо помещики и капиталисты не уничтожены и не считают себя побежденными: всякий разумный рабочий и крестьянин видит, знает и понимает, что они только разбиты и попрятались, попритаились, перерядились часто в «советский» «защитный» цвет. Многие помещики пролезли в советские хозяйства, капиталисты – в разные «главки» и «центры», в советские служащие; на каждом шагу подкарауливают они ошибки Советской власти и слабости ее, чтобы сбросить ее, чтобы помочь сегодня чехословакам, завтра Деникину… Малейшее беззаконие, малейшее нарушение советского порядка есть уже дыра, которую немедленно используют враги трудящихся, – есть зацепка для побед Колчака и Деникина. Преступно забывать, что колчаковщина началась с маленькой неосторожности по отношению к чехословакам, с маленького неповиновения отдельных полков…».

Традиционно не обошел вниманием Ленин и т. н. «социалистов», отметив, что политическая программа Белого движения закономерно вынуждена эволюционировать в сторону «демократии» (хотя и неискренне): «Называя себя социалистами, меньшевики и эсеры на деле (весьма категоричная оценка. – В.Ц.) – пособники белых, пособники помещиков и капиталистов. Это доказали на деле не отдельные только факты, а две великие эпохи в истории русской революции: 1) керенщина и 2) колчаковщина. Оба раза меньшевики и эсеры, на словах будучи «социалистами» и «демократами», на деле сыграли роль пособников белогвардейщины. Неужели мы окажемся так глупы, чтобы поверить им теперь, когда они предлагают нам еще раз позволить им «попробовать», называя это позволение «единым социалистическим (или демократическим) фронтом»? Неужели после колчаковщины останутся еще крестьяне, кроме одиночек, не понимающие, что «единый фронт» с меньшевиками и эсерами есть единение с пособниками Колчака?.. Во-первых, правые меньшевики и эсеры даже и не отреклись от такого союза, а грани с этими «правыми» определенной нет, и не по вине «левых» меньшевиков и эсеров; на словах «осуждая» своих «правых», даже лучшие из меньшевиков и эсеров остаются на деле бессильными рядом с ними и вопреки всем их словам. Во-вторых, даже лучшие из меньшевиков и эсеров защищают как раз колчаковские идеи, помогающие буржуазии и Колчаку с Деникиным, прикрывающие их грязное и кровавое капиталистическое дело.

Эти идеи: народовластие, всеобщее, равное, прямое избирательное право, Учредительное собрание, свобода печати и прочее (объективная оценка Лениным программ белых. – В.Ц.). Во всем мире видим мы капиталистические республики, оправдывающие именно этой «демократической» ложью господство капиталистов и войны из-за порабощения колоний. У нас мы видим, как и Колчак, и Деникин, и Юденич, и любой генерал раздают охотно такие «демократические» обещания. Можно ли верить тому человеку, который из-за словесных обещаний помогает заведомому бандиту? Меньшевики и эсеры, все без изъятия, помогают заведомым бандитам, всемирным империалистам, прикрашивая лжедемократическими лозунгами их власть, их поход на Россию, их господство, их политику.

Все меньшевики и эсеры предлагают нам «союз» на условиях, чтобы мы делали уступки капиталистам и их вождям, – Колчаку и Деникину, например, «отказались от террора» (когда против нас стоит террор миллиардеров всей Антанты, всего союза богатейших стран, устраивающих заговоры в России), или чтобы мы открыли дорожку свободной торговле хлебом и т. п. Эти «условия» меньшевиков и эсеров означают вот что: мы, меньшевики, эсеры, колеблемся в сторону капиталистов, и мы хотим «единого фронта» с большевиками, против которых идут капиталисты, используя всякую уступку! Нет, господа меньшевики и эсеры, ищите теперь уже не в России людей, способных вам поверить. В России сознательные рабочие и крестьяне поняли, что меньшевики и эсеры суть пособники белогвардейцев, одни – сознательные и злостные, другие – по неразумию и по упорству в старых ошибках, но все – пособники белогвардейцев»[1267].

Действительно, показной, внешний демократизм обманчив. Суть политических принципов Белого движения (здесь Ленин весьма точен) – военная диктатура. В работе «Все на борьбу с Деникиным!», написанной в форме директивного «письма» – обращения от имени ЦК РКП (б), Ленин отмечал: «…Надо во главу угла всей агитации и пропаганды поставить осведомление народа об этом. Надо разъяснить, что либо Колчак с Деникиным, либо советская власть, власть (диктатура) рабочих; середины нет; середины быть не может. Надо особенно использовать свидетельские показания не большевиков: меньшевиков, эсеров, беспартийных, ɩɨɛɵɜɚɜɲɢх у Колчака или у Деникина. Пусть знает всякий рабочий и крестьянин, из-за чего идет борьба, что ждет его в случае победы Колчака или Деникина…».

Политическая реальность такова, что «Колчак и Деникин – главные и единственно серьезные враги Советской республики». «Не будь помощи им со стороны Антанты (Англия, Франция, Америка), они бы давно развалились, – уверен Ленин. – Только помощь Антанты делает их силой. Но они вынуждены все же обманывать народ, прикидываться от времени до времени сторонниками «демократии», «Учредительного собрания», «народовластия» и т. п. Меньшевики и эсеры охотно дают себя обмануть».

Подлинная «правда о Колчаке (а Деникин – его двойник) раскрыта вполне» и заключалась она в ужасных «фактах» репрессивной политики, «белого террора», на освещении которого следовало строить пропагандистскую работу: «…расстрелы ɞɟɫяɬɤɨɜ ɬɵɫяɱ рабочих. Расстрелы даже меньшевиков и эсеров. Порка крестьян целыми уездами. Публичная порка женщин. Полный разгул власти офицеров, помещичьих сынков. Грабеж без конца. Такова правда о Колчаке и Деникине. Даже среди меньшевиков и эсеров, которые сами были предателями рабочих, были на стороне Колчака и Деникина, все больше находится людей, которые вынуждены признать эту правду». «Демагогия» рассуждений о «народовластии», по мнению Ленина, не должна приводить к забвению той правды, что «Колчак и Деникин несут восстановление порядков хуже, чем царские, восстановление ɪɚɛɫɬɜɚ рабочих и крестьян, порки, грабежи, надругательства офицеров и дворянчиков».

В этом же «письме» заявлялось и о том, что «наступил один из самых критических, по всей вероятности, даже самый критический момент социалистической революции». Исходя из этого, Ленин считал необходимым проведение целого комплекса мер, призванных сделать «Советскую республику единым военным лагерем не на словах, а на деле». «Все силы рабочих и крестьян, все силы Советской республики должны быть напряжены, чтобы отразить нашествие Деникина и победить его, не останавливая победного наступления Красной армии на Урал и на Сибирь. В этом состоит основная задача момента», – отмечал Председатель Совнаркома. Показательны связанные с этим оценки, данные в отношении к ВСЮР: «Особенностью деникинской армии является обилие офицерства и казачества. Это тот элемент, который, не имея за собой массовой силы, чрезвычайно способен на быстрые налеты, на авантюры, на отчаянные предприятия, в целях сеяния паники, в целях разрушения ради разрушения». Поэтому, убеждал Ленин, «в борьбе против такого врага необходима военная дисциплина и военная бдительность, доведенные до высших пределов. Прозевать или растеряться – значит потерять все. Каждый ответственный партийный или советский работник должен учесть это. Военная дисциплина в военном и во всяком деле! Военная бдительность и строгость, неуклонность в принятии всех мер предосторожности!»

«Все коммунисты прежде всего и больше всего, все сочувствующие им, все честные рабочие и крестьяне, все советские работники должны подтянуться по-военному, переведя максимум своей работы, своих усилий и забот на непосредственные задачи войны, на быстрое отражение нашествия Деникина, сокращая и перестраивая, в подчинение этой задаче, всю свою остальную деятельность… Всю работу всех учреждений приспособить к войне и перестроить по-военному!». Поэтому «коллегиальность», считавшаяся основой работы советского административного аппарата, должна быть сведена к «абсолютно необходимому минимуму», чтобы под ее видом не распространялись бы «безответственность», «организационная суетливость или организационное прожектерство». При этом Ленин считал, что «создание особых «комитетов обороны» или «ревкомов» (революционных или военно-революционных комитетов) допустимо лишь в виде исключения» и «не иначе, как с утверждения подлежащей военной власти или высшей Советской власти».

Следовало наладить централизованный «сбор оружия», немалое количество которого сосредоточено у населения. Следовало усиленно работать по «сокращению невоенной работы». Следовало, что было особенно актуально для сложившегося военно-бюрократического аппарата в РСФСР, провести надлежащие сокращения управленческих звеньев: «…Мы должны ɩɪɢɨɫɬɚɧɨɜɢɬɶ на три, четыре, пять месяцев ɜɫɟ не безусловно необходимые учреждения и отделы учреждений, в центре и на местах, или, если нельзя приостановить их вовсе, ɫɨɤɪɚɬɢɬɶ их на такое (приблизительно) время, сократить в наибольших возможных размерах, т. е. оставить лишь минимум работы, безусловно необходимой…»[1268].

Летнее «письмо» – воззвание «Против Деникина» продолжало тезисы Ленина, высказанные им осенью того же, 1919 года, когда им неоднократно подчеркивалась насущная необходимость концентрации ресурсов материальных и людских на «главных направлениях» вооруженной борьбы «с контрреволюцией», коль скоро «война есть испытание всех экономических и организационных сил каждой нации». Безусловно, огромной силы вера в важность победы в гражданской войне, строжайшая внутренняя организация и жесточайшая дисциплина, беспощадность как в отношении к «врагам советской власти», так и в отношении к самим себе – эти черты позволяли большевистской партии выстоять и победить в непримиримом противостоянии гражданской войны.

В статье «Итоги партийной недели в Москве и наши задачи», написанной в наиболее «критическое» для советской власти время (21 октября 1919 г.), Ленин давал объяснение факту, что «в Москве во время партийной недели записалось в партию 13 600 человек». По мнению Ленина, этот, во многом неожиданный, «успех доказал и наглядно показал столичному населению, а за ним и всей республике и всему миру, что именно в глубинах пролетариата, именно среди настоящих представителей трудящейся массы заключается самый надежный источник силы и крепости Советской власти.

Диктатура пролетариата в этом успехе добровольной записи в партию, в момент наибольших трудностей и опасностей, показала себя на деле с той стороны, которую злостно не хотят видеть враги и которую выше всего ценят действительные друзья освобождения труда от ига капитала, именно со стороны особой силы морального (в лучшем смысле слова) влияния пролетариата (владеющего государственной властью) на массы, со стороны способов этого влияния».

«Побеждает на войне тот, у кого больше резервов, больше источников силы, больше выдержки в народной толще… У нас всего этого больше, чем у белых, больше, чем у «всемирно-могущественного» англо-французского империализма, этого колосса на глиняных ногах. У нас этого больше, ибо мы можем черпать и долго еще будем черпать все более и более глубоко из среды рабочих и трудящихся крестьян, из среды тех классов, которые капитализмом были угнетены и которые составляют везде подавляющее большинство населения. Мы можем черпать из этого обширнейшего резервуара, ибо он дает нам самых искренних, самых закаленных тяготами жизни, самых близких к рабочим и крестьянам вождей их в деле строительства социализма…»[1269].

Аналогичные тезисы высказывались и в докладе на соединенном заседании ВЦИК, Московского Совета Рабочих и крестьянских депутатов, ВЦСПС и фабрично-заводских комитетов, посвященном двухлетней годовщине Октябрьской революции (7 ноября 1919 г.): «…Вы знаете, что это был страшно тяжелый момент и в смысле материальном, и в смысле внешнеполитического и военного успеха противника. И вы знаете, каким невиданным, неожиданным и невероятным успехом кончилась эта партийная неделя в одной Москве, где мы получили свыше 14 тысяч человек новых членов партии…»[1270].

А победы на фронте, естественно, изменили и отношение к Деникину со стороны его «покровителей», «англо-французских империалистов», уже размышляющих о возможностях «сотрудничества» с советской властью. В речи на митинге, посвященном годовщине декабрьского восстания 1905 года в Пресненском районе (19 декабря 1919 г.), Ленин, отмечая несомненные военные успехи РККА, считал неизбежным перемены и во внешней политике: «…Мы видим, товарищи, что все те неслыханные тяжелые бедствия, которые рабочий класс перенес ради победы, мы знаем, что теперь, когда окончательно разгромлены войска Колчака, когда недавно восстания в Сибири, по всей видимости, лишили возможности остатки колчаковской армии перебросить к Деникину, когда под Новониколаевском были захвачены громадные военные силы, – видимо, никакой колчаковской армии нет. В настоящее время на юге, где Деникин имел возможность хвастать успехами, мы видим там все более и более усиливающееся наступление нашей Красной Армии. Вы знаете, что Киев, Полтава и Харьков взяты, и наше продвижение к Донецкому бассейну, источнику угля, происходит с громадной быстротой… Мы видим, как за границей, где капиталисты до сих пор оказывали миллионами рублей и всяческими военными припасами помощь сначала Колчаку, а потом Юденичу и Деникину, мы видим, как они заколебались…, перелом в международной политике надвигается…, громадные внутренние силы рабочего движения каждой страны действительно привели к тому, на что мы всегда надеялись…; мы не только спасаем Советскую Россию, но и привлекаем к себе с каждой неделей борьбы сочувствие и поддержку миллионов и миллионов рабочих других стран…»[1271].

Заслуживают внимания и те тезисы и оценки, которые были даны Лениным многим рассматриваемым в монографии проблемам в его докладе на VIII съезде РКП (б) (18 марта 1919 г.). Примечательна, например, оценка возможностей «переговорного процесса» с белыми, отношение к перспективам созываемой по инициативе В. Вильсона конференции на Принцевых островах. Ленин напоминал делегатам важность компромиссов, оправданных, в частности, борьбой за пропаганду интернационального характера внешней политики: «…Когда мы ответили согласием на предложение конференции на Принцевых островах, мы знали, что идем на мир чрезвычайно насильнического характера. Но, с другой стороны, мы теперь больше знаем и о том, как подымается в Западной Европе революционная пролетарская волна… Когда нашему ЦК пришлось обсуждать вопрос об участии в конференции на Принцевых островах вместе с белыми, – что, в сущности, сводилось к аннексии всего, что белыми занято, – этот вопрос о перемирии не вызывал ни одного негодующего голоса в среде пролетариата, и так же отнеслась к этому и партия…».

Не меньшее значение в докладе имели свидетельства об эффективной работе советской власти, советской системы управления. «Нет ни одной страны в мире, которая сделала бы хоть десятую долю того, что сделала за истекшие месяцы Советская республика для рабочих и беднейших крестьян в смысле привлечения их к управлению государством… Вопрос о лишении избирательных прав буржуазии мы никоим образом не рассматривали с абсолютной точки зрения, потому что теоретически представляется, что диктатура пролетариата будет подавлять буржуазию на каждом шагу, но может не лишать буржуазию избирательных прав… Свободы для буржуазии мы не хотим, равенства эксплуататоров и эксплуатируемых мы не признаем, но мы рассматриваем в программе этот вопрос таким образом, что меры такого рода, как неравенство рабочих с крестьянами, Конституцией вовсе не предписываются… Буржуазию до Октябрьской революции и после нее никто из Советов не изгонял. Буржуазия сама ушла из Советов…»[1272].

Действительно, в Советской России был создан не только жесткий административно-бюрократический аппарат, без которого власть большевистской партии не могла бы существовать в условиях гражданской войны. Ведь большинство населения (что показали выборы в Учредительное Собрание) относилось к ее политике нейтрально или враждебно. «Левая альтернатива», за которую по сути проголосовали политически активные граждане России, была отнюдь не большевистской. Эсеры и меньшевики, как известно, в значительной степени были не готовы к принятию ленинской альтернативы и участвовали в антибольшевистском движении (хотя и не объединенные в организованные партийно-политические структуры и далеко не так последовательно, как считал Ленин) вплоть до 1923 года. А уже с конца 1919 г. лозунг «левая политика правыми руками» по существу имел характер реальной альтернативы большевистской политике отнюдь не только в земельном вопросе.

Говоря о специфике партийно-политического противостояния «красных» и «белых», следует признать, что большевики умело использовали систему советов, советской власти. Советская вертикаль, при всей ее очевидной ограниченности в 1918–1920 гг., все же стала той самой представительной, выборной структурой, которой так и не удалось создать белым властям.

В РСФСР, несмотря на жесткие условия гражданской войны, функционировала Советская вертикаль представительной власти на разных уровнях. Советы в те годы можно оценивать как реальную общественную поддержку партийной власти большевиков (подобная же форма поддержки предполагалась и со стороны профсоюзных организаций). Это была исторически новая «вертикаль власти», отвергнувшая принципы правопреемственности от «дореволюционного» политико-правового строя, легализовавшаяся с первых же дней марта 1917 г., развившаяся и законодательно закрепленная в первых Конституциях Советских республик в 1918–1919 гг.

Не менее новаторской стала и практика законотворческой работы, при которой полномочия советов обеспечивали им формальную «полноту власти», т. е. высшие полномочия законодательной, исполнительной и даже судебной властей. Думается, что углубленное изучение политико-правовой эволюции Советской власти в годы гражданской войны еще станет предметом новых исследований в отечественной историографии, с учетом новых направлений анализа, открытием новых источников.

Вертикаль Советов, по оценке Ленина, составляла достаточно прочную основу большевистской диктатуры. Конечно, при всех недостатках представительства (отсутствие участия «цензовых элементов», открытое голосование, преимущественное представительство рабочих и беднейшего крестьянства вместо «всенародного» характера представительства в «буржуазной парламентской системе», явные преимущества при голосовании партии большевиков и др.) советская власть все же обеспечивала определенную общественную поддержку проводимой политике. В то же время именно стабильного представительного фундамента было лишено Белое движение, несмотря на разработку многочисленных проектов парламентских структур власти.

Следуя ленинским тезисам о классовой борьбе за советскую власть, Н. И. Бухарин, «любимец партии», в своей работе «Теория пролетарской диктатуры» (1919 г.) дал такую оценку российской гражданской войне:

«Пролетарская революция есть… разрыв гражданского мира – это есть гражданская война. Гражданская же война вскрывает истинную физиономию общества, расколотого на классы. Как раз в огне гражданской войны сгорает общенациональный фетиш, а классы размещаются с оружием в руках по различным сторонам революционной баррикады. Поэтому неудивительно, что в процессе революционной борьбы пролетариата неизбежно возникает распад всех тех форм, всех учреждений и институтов, которые носят видимость «общенационального». Это есть опять-таки совершенно неотвратимый, исторически абсолютно неизбежный процесс, хотят его или не хотят отдельные люди, отдельные группы или даже некоторые промежуточные классы, ибо гражданская война имеет свою внутреннюю логику, и, раз она дана, тем самым дан и процесс распада старых форм, где буржуазия господствовала под псевдонимом всего общества».

В этом отношении идеологические позиции Белого дела, ориентированного именно на «национальные ценности», представляются Бухарину абсолютно безжизненными и бесперспективными. «…Какую область ни взять, всюду и везде мы видим одно и то же: общенациональные, «общедемократические» институты немыслимы, при данном соотношении сил они невозможны». Сугубо социально-классовый подход, ставка на гражданское противостояние, а не на поиск общегосударственных, общенациональных «точек соприкосновения» – все это было типичным для большевиков периода революции и гражданской войны. Эти постулаты касались любой государственной структуры – армии, построенной по классовому признаку, высших органов власти, местного самоуправления.

«Возьмем одну из главных составных частей всякой государственной власти – армию. Для всякого неутописта ясно, что общенациональная армия теперь немыслима. Пролетариат не может пускать в свою армию буржуазию, и Советская республика организует рабоче-крестьянскую красную армию. Но и для буржуазии все более опасно становится пускать в свою армию принудительно набранных рабочих и крестьян; поэтому она вынуждена организовать белую гвардию. Там же, где пробуют сорганизовать «общенациональный» военный аппарат, с буржуазными контрреволюционерами во главе (ср., напр., «народную армию» чехословацко-белогвардейских сил), этот аппарат неизбежно разлагается и погибает, ибо конструкция его, по теперешним временам, внутренне противоречива.

То же самое происходит по всей линии, вплоть до экономики: на фабрике становится невозможным «межклассовое» сожительство буржуа и пролетария; общие «домовые комитеты» распадаются и заменяются домовыми комитетами бедноты; деревенские общие советы разрушаются, и на их место ставятся комитеты деревенской бедноты; в муниципалитетах не могут ужиться рядом те, кто на улицах стоит друг против друга с оружием в руках, и муниципалитеты заменяются отделами рабочих классовых советов; Учредительное собрание по той же причине существовать не может; старые парламенты взрываются вместе со всякой «общенациональной» конституцией…».

Вместе с тем Бухарин совершенно справедливо охарактеризовал особенности формирования политико-правовой системы Белого движения, заключающиеся, в частности, в изменениях избирательного законодательства, отмеченных в данной монографии: «Наши враги, яростные сторонники «Дум» и «Учредилки», только на словах стоят за общедемократические формулы. Ведь вместо Учредилки есть один только правый, т. е. классовый, сектор, а во всех Думах и пр. Сибири и «Чехословакии» торжественно заявлялось, что там есть всеобщее избирательное право, но нет места представителям антигосударственных партий (наиболее характерный пример – законодательство о выборах в Приамурское Народное Собрание. – В.Ц.), т. е. большевикам, а следовательно, рабочему классу… Победа пролетариата, полная и окончательная, его мировая победа, восстановит в конце концов единство общества на новых началах, на началах деклассирования всего общества. Тогда осуществится полный безгосударственный коммунизм. Но до этого периода предстоит пройти через жестокую борьбу, которая не мирится ни с какими иными формами, кроме диктатуры: если побеждает рабочий класс, тогда будет диктатура рабочих; если побеждает буржуазия, это будет диктатура буржуазии и ее генералов…».

Показательна и оценка Бухариным особенностей формирования структур представительной власти в Советской России. «Совсем иное видим мы в Советской республике. Советы – непосредственная классовая организация. Это – не забронированные учреждения, ибо проведено право отзыва каждого депутата: это – сами массы в лице их выборных, в лице рабочих, солдат и крестьян.

Но дело не только в одних Советах, составляющих, так сказать, верхушку всего государственного аппарата. Нет, все рабочие организации становятся частями аппарата власти. Нет ни одной массовой организации, которая не являлась бы в то же время органом власти. Профессиональные союзы рабочих – важнейшие органы экономической диктатуры, управляющие производством и распределением, устанавливающие условия труда, играющие крупнейшую роль в центральном учреждении экономической диктатуры – Высшем совете народного хозяйства, фактически ведущие работу Комиссариата труда; фабрично-заводские комитеты – нижние ячейки государственного регулирования; комитеты деревенской бедноты – один из важнейших органов местной власти и в то же время распределительного аппарата страны; рабочие кооперативы – точно так же ячейки этого последнего. Все они принимают участие в выработке всяческих проектов, решений, постановлений, которые потом проходят через центральный аппарат – Центральный Исполнительный Комитет или Совет Народных Комиссаров…

Тов. Ленин писал, что задача пролетарской диктатуры заключается в том, чтобы приучить даже каждую кухарку к управлению государством. И это был вовсе не парадокс. Через организации пролетариев города и деревенской бедноты, – организации, которые все глубже и глубже захватывают самую толщу народных масс, – эти массы, боявшиеся когда-то и думать о своей власти, начинают работать как органы этой власти. Никакое государство никогда и нигде не было таким близким к массам. Советская республика есть в сущности громадная организация самих масс.

Мы подчеркиваем здесь и другую сторону дела, а именно то, что это – организация не только рабочая по преимуществу, но и работающая. В «демократических республиках» высшим органом является «парламент», в переводе на русский язык – «говорильня». Власть делится на законодательную и исполнительную. Путем посылки депутатов от рабочих в парламент (раз в 4 года) создается опять-таки фикция, что рабочие принимают участие в государственной работе. Но на самом деле этого не делают даже депутаты, ибо они говорят. Все же дела вершит специальная бюрократическая каста…

Таким образом, советская форма государства есть самоуправление масс, где любая организация трудящихся является составной частью всего аппарата. От центральных коллегий власти тянутся организационные нити к местным организациям по самым разнообразным направлениям, от них – к самим массам в их непосредственной конкретности. Эта связь, эти организационные нити никогда не обрываются. Они – «нормальное явление» советской жизни. Это – то основное, что отличает Советскую республику от всех решительно форм государственного бытия».

Ничуть не смущала Бухарина критика противников советской власти, оценивавших выборы в советы как «недемократические»: «Связь между политикой и экономикой, между «управлением над людьми» и «управлением над вещами»… и в том, что даже выборы в Советы производятся не по чисто искусственным территориальным округам, а по данным производственным единицам: фабрикам, заводам, рудникам, селам, на местах работы и борьбы. Таким образом, достигается постоянная живая связь между коллегией представителей, «рабочих депутатов», и теми, кто их посылает, т. е. самой массой, сплоченной общими трудовыми усилиями, сконцентрированной самой техникой крупного производства.

Самодеятельность масс – вот основной принцип всего строительства Советской власти. И достаточно посмотреть, какую роль сыграли рабочие Петербурга, Москвы и других городов в деле организации Красной Армии, с величайшим энтузиазмом дав на фронт тысячи товарищей, организаторов, агитаторов, бойцов, которые переделали и поставили армию на ноги; или взглянуть на рабочих, которые выросли на несколько голов, воспитались на деловой работе в разного рода советских экономических учреждениях, чтобы понять, какой колоссальный шаг вперед сделала Россия со времени октябрьской победы.

Советам принадлежит будущее – этого не могут отрицать даже их враги… Советы – это совершенная, открытая русской революцией форма пролетарской диктатуры. И поскольку это так – а это безусловно так, – постольку мы стоим на пороге превращения старых разбойничьих государств буржуазии в организации пролетарской диктатуры. Третий Интернационал, о котором так много говорили и писали, придет. Это будет Интернациональная Советская Социалистическая Республика…»[1273].

Примечательный пример преобразования статуса и полномочий, традиционных норм и принципов управления дала работа по подготовке к принятию первой советской Конституции. В апреле 1918 г. начала работу специальная Комиссия для выработки проекта Конституции РСФСР. Ее председателем был Я. М. Свердлов, занимавший должность Председателя ВЦИКа Советов, секретарем – В. А. Аванесов. В состав Комиссии входили представители и других партий: от левых эсеров – А. А. Шрейдер, от эсеров-максималистов – Д. А. Магеровский. Принимали участие в ее работе М. Н. Покровский, И. В. Сталин, представители наркоматов по национальным делам, внутренних дел, юстиции, финансов: М. Я. Лацис, М. А. Рейснер, Д. П. Боголепов и др.

Выступая на Пленуме ВЦИКа 1 апреля 1918 г., Я. М. Свердлов, в частности, отмечал: «Мы перенеслись в новый период, в фазу строительства, и нам приходится наталкиваться на целый ряд вопросов в силу того, что точно зафиксированных положений (о взаимоотношениях) между целым рядом существующих органов у нас не существует в жизни, что и наталкивает нас к выработке более подробной Конституции Советской республики… Все мы великолепно сознаем, – говорил Свердлов, – что только благодаря самой тесной связи с широкими массами рабочих и крестьян нам удается проводить все те мероприятия, которые мы намечаем. Только постольку, поскольку нам удается выделить из массы достаточное количество активных сознательных работников, могущих практически проводить в жизнь все намеченные мероприятия, поскольку мы имеем кадры таких товарищей, – мы можем сказать, что дело обеспечено… При разработке Конституции необходимо построить Советскую власть таким образом, чтобы она не только давала возможность работы, но чтобы привлекала значительно более широкие круги трудового народа к непосредственному управлению страной».

В процессе работы Комиссии ВЦИКа выявлялись позиции, достаточно характерные для многих правоведов и политиков того времени, причем отнюдь не большевистского свойства. Весьма популярными были идеи «областничества». Это касается и проекта М. А. Рейснера, предлагавшего построить государство как федерацию «различных профессиональных организаций трудящихся, политических, классовых и т. д.», объединяющихся позднее в коммуны и, далее, – в областные республики. Сторонником «областной точки зрения» объявлял себя бывший председатель Моссовета, историк М. Н. Покровский, считавший необходимым при строительстве «областных Советов» исходить из приоритета «низовых» интересов перед «централистскими» тенденциями. Свердлов же и Ленин, выступавшие с общих позиций, были противниками таких «правовых определений» и считали нужным следовать уже сложившейся практике «советского управления», вместо того чтобы «резать конституционными ножницами живую ткань советского роста».

Как отмечали исследователи, «Свердлов добивался, чтобы Конституция как можно более точно, реально отражала прежде всего факт существования диктатуры пролетариата в ее конкретной форме – в форме Советского государства». И, таким образом, Конституция 1918 г. явилась совершенно новым правовым актом, не следовавшим сложившимся нормам международной конституционной теории. Новациями стали: включение в текст высшего закона «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа» (этот акт отказалось признать Учредительное Собрание в январе 1918 г.), отказ от куриальной системы голосования в пользу приоритета «классового характера» избирательной системы (преимущества рабочих избирателей перед крестьянами, лишение избирательных прав бывших представителей «эксплуататорских классов»), гарантии на свободу выражения мнений, обязанности «вносить свой труд в труд республики» и «защищать социалистическую революцию с оружием в руках»[1274].

Объективная оценка событий революции и гражданской войны в России, безусловно, требует глубокого, систематического изучения истории советской власти, ее политико-правовых особенностей, ее государственного строительства. При этом не должны быть забыты достижения советской исторической науки, работы, в частности, советских историков 1950—1980-х гг. Конечно, это вовсе не исключает важности изучения проблем советской истории в свете новых исторических источников и научных, исследовательских методик. И абсолютно неправомерными и вредными являются суждения о том, что изучение политики «красных» не требует серьезного внимания в силу якобы «преступности большевицкого режима» и т. п.

И не только большевистскими лидерами оценивалась роль представительной власти в будущей системе управления Российского государства, о важности «народного волеизъявления». Не менее показательна, например, оценка генералом Дитерихсом (уже в эмиграции) перспектив образования структур управления, наилучшим образом сочетавших в себе общепринятые государственно-правовые нормы с национальными российскими, отнюдь не классовыми, политическими, духовными, моральными традициями. Бывший Правитель белого Приморья считал, что «Основы Веры Христовой определяют и сами принципы благодатной и истинной формы государственного правления в идеологии русского народа: единство власти во главе Церкви, единство власти во главе правления и коллегиальность власти во главе управления: Патриарх, Царь и Земский Собор – три начала русского, национально-религиозного, самодержавного монархизма. Эти три начала государственной формы и сущности правления проходят через всю историю политического бытия русского народа, вплоть до первой половины царствования Алексея Михайловича включительно. Временами, под влиянием различных династических и «земских» грехов, благодатность и истинность этих трех начал уклонялась по своему существу и духу от чистоты основной идеи, установленной верно, и тогда назревали на Руси политические беды. Но иногда чистота их выражения чрезвычайно приближалась к идеализму, что вызывало исключительно мощное и прогрессивное творчество Государства на почве развития своего благополучия и мирового значения.

Не могу вдаваться здесь в подробности практического осуществления исповедуемого мной понятия национально-религиозной идеологии народа, к которому принадлежу я сам. Подчеркну лишь еще раз, что Помазанник Божий является Самодержавным Правителем, сословный Земский Собор – представительным при нем органом Самодержавного Народа и по функциям – органом управляющим, то есть исполнительным, а Патриарх – строгим, но справедливым Самодержавным творцом, претворяющим и ведущим любовью и духом Христовой веры волю Помазанника Божьего и Самодержавного народа в путях и духе законов Нового Завета Христа».[1275].

В любом случае, считалось важным создание представительного органа, в котором можно было бы соблюсти баланс различных интересов и стремлений. Но опыт революционных лет и периода гражданской войны доказывал, что данный представительный орган мог действовать эффективно только под контролем сильной исполнительной власти.

Произошедшие 100 лет назад события революции и гражданской войны имели, бесспорно, «величайшее», «всемирно-историческое значение» (используя терминологию советской историографии). Это – переломный этап в истории ХХ столетия. И изучая историю Советской России, равно как и историю Белого движения, нужно, очевидно, исходить из того, что обе непримиримые друг другу силы по сути являлись частями расколотого единого целого – Единой прежде России. И между ними можно найти гораздо больше точек соприкосновения, чем это представляется на первый взгляд. Трагедия братоубийства, расколовшая российское общество, носила в себе и определенное конструктивное начало. Важно отметить, что сразу после окончания гражданской войны переосмысление своего участия в Белом движении началось у многих бойцов белых армий, о чем хорошо свидетельствует приводимый в приложении документ (см. приложение № 32).

Талантливые, самоотверженные люди, патриоты были с обеих сторон. Революция и Гражданская война, как события чрезвычайные, привели к стремительному ускорению всех политических, военных, правовых, идеологических процессов и перемен. Ведь именно в такое время, в условиях жесткого противоборства, ради победы над врагом активно мобилизуются все силы. «В огне гражданской войны» погибает прошлое, но и рождается новая жизнь, происходит активный поиск новых, альтернативных решений. Зададимся вопросом: была ли возможна, например, в мирное время, земельная реформа генерала Врангеля, ориентированная на создание многочисленного слоя сельскохозяйственных производителей, осуществляющих также и местное самоуправление, путем радикального перераспределения земли от помещиков – крестьянам? Вряд ли. Ведь в начале века только еще начиналось осуществление реформ П. А. Столыпина (отнюдь не предусматривавших радикальное перераспределение земельной собственности), прерванное событиями Первой мировой войны.

Безусловно, постепенные, последовательные реформы, проводимые в мирное, стабильное время, сто крат предпочтительнее любых революционных преобразований. Но если все же остановить развитие революционных процессов не удалось, означает ли это, что те преобразования, вектор которых задавала упомянутая выше довоенная реформа Столыпина (опора на крестьянина-собственника, будущее волостное земское самоуправление, кооперативное движение и т. д.), должны были остановиться, замереть? Или же все-таки более реальным становилось их осуществление, хотя бы даже и в радикальной, «революционной» форме.

Так же, например, стремление создать наиболее оптимальную структуру представительной власти, способную эффективно и вполне демократично осуществлять властные полномочия, привело бы к созданию советов, советской вертикали в мирное время.

Очевидно, что многие инициируемые «красными» и «белыми» экономические, политические, идеологические преобразования стали реальностью в течение десятилетий мирного развития, тогда как в условиях гражданской войны они стали проводиться в течение нескольких лет…

…Многие мемуары, дневниковые записи участников российского Белого движения содержали в себе пожелания, обращения к будущим историкам. Люди, оказавшиеся на чужбине, но убежденные в том, что их документальные свидетельства, их проекты и планы окажутся рано или поздно востребованными, заслуженно оцененными на Родине, писали, что «дело будущих историков», исследователей – донести до их соотечественников (даже и через долгие годы) те чаяния, надежды, ту историческую правду, которыми они жили и ради которых отдавали свои жизни они сами и их соратники.

Хочется надеяться, что и скромный труд автора не останется напрасным, и свой долг историка-исследователя, пусть в небольшой степени, мне удалось выполнить.

Память о Белом деле в России должна и будет жить…

Слава Богу!

2006–2018.

Москва – Ожигово – Москва.

Приложения

Приложение № 1

Краткая программа Русской народной Православно-приходской партии.

(Проект, осуществленный в городе Уфе и в Златоустовском уезде).

Православно-приходская народная партия по своей программе приближается к немецкой партии национал-либералов и бельгийской партии христиан-социалистов.

Нравственные основы партии.

Девиз партии: общий труд на общую пользу.

1. Православно-приходская партия в возможной полноте воплотить в жизнь Христово учение, примирить враждующие политические партии и классовые интересы.

2. Православно-приходская партия подлинно народная; она предоставляет народу полную свободу саморазвития через повсеместное устройство приходов и приходских советов; всем входящим в состав государства народностям и племенам партия предоставляет полную равноправность.

3. Православно-приходская партия по преимуществу деловая, чуждая всякого между-партийного озлобления, желающая работать со всеми честными людьми, ради осуществления в жизни Божией правды.

4. Православно-приходская партия вполне консервативная; она стремится сохранить для жизни все полезное и доброе, что заполняет народную жизнь.

5. Православно-приходская партия – истинно-прогрессивная: она благословляет всякий прогресс и все реформы, ведущие к улучшению жизни всего народа, но не отдельных политических партий или классов, она стремится к скорейшему удалению всех недостатков и социальных неправд в народной жизни, но законным путем, а не насильственно, ибо всякое партийное или классовое насилие – само по себе есть неправда и народное бедствие.

6. Православно-приходская партия подлинной свободы, не нарушающей свободы других, и истинного братства в вере во единого Небесного Отца.

Направляя свою деятельность по указанной программе, Православно-приходская партия выражает уверенность, что и все старообрядческие приходы и иные религиозные общины мусульманские и вообще инославные и иноверные в полном контакте с Православно-приходской партией будут осуществлять свои религиозные и общественно-политические задачи.

Общественно-экономические принципы партии.

Девиз: Экономика есть этика.

7. Русскому народу нужна собственная национально-русская кооперация, обслуживающая коренное население России в полном составе, а не только пролетариев всех стран. Приходская кооперация – русская, мусульманская, чувашская, черемисская и пр. – основа экономической программы приходской партии, как лучшее средство борьбы со спекуляцией во всех ее видах.

8. Удовлетворение земельной нужды крестьян, где земли у них мало. Непременное введение интенсивного хозяйства с помощью приходских товариществ, коопераций и пр.

Монастыри, занимающиеся земледелием и своим трудом, должны получить землю по трудовой норме. Причтовые земли переходят во владение прихода на содержание по преимуществу причта и на другие просветительные и благотворительные цели. Благотворительные и культурно-просветительные учреждения могут иметь землю, сколько потребуется для их целей.

9. Улучшение жизни рабочих на фабриках и заводах через примирение труда и капитала в примирительных камерах при приходских советах.

10. Устройство приходами как юридическими лицами, собственных заводов и фабрик на паевых началах.

11. Устройство приходами, как юридическими лицами всевозможного вида кустарного производства.

12. Содействие к поднятию производительности русского труда, промышленности и торговли через открытие всевозможных профессиональных и технических школ.

Церковная программа партии.

Девиз партии: свободная церковь в свободном государстве.

13. Всестороннее осуществление начала соборности во всей церковной жизни и отделение Церкви от государства; невмешательство государства во внутреннюю жизнь религиозных обществ всех вероисповеданий.

14. Повсеместное учреждение уездных епископий.

15. Избрание приходом своего духовенства при ближайшем участии уездного епископа.

16. Полное уничтожение разлагающего церковную жизнь бюрократически канцелярского начала и недопущения клерикализма, как самовластия духовенства.

17. Воцерковление Русского Народа, – поднятие в нем религиозно-нравственного воспитания.

18. Объединение с Русским Народом через приходские организации в братских объятиях всех православных инородцев России – Приволжья и Сибири.

Государственно-правовые взгляды партии.

Девиз: создание наилучших условий развития личности.

19. Забота о создании великой в нравственном отношении России, а не только «Единой и большой».

20. Создание мелких единиц народного самоуправления в виде приходских советов, заведующих в своем районе народным просвещением, благотворительностью, социальным призрением и т. п.

21. Полное равенство национальностей в гражданских правах.

22. Свобода совести, свобода слова, союзов и собраний; неприкосновенность личности и жилищ, защита законом собственности.

23. Представительный образ правления на началах всеобщего, тайного, прямого и равного голосования, лишь с гарантией его от всяких злоупотреблений.

24. Гражданское равноправие женщин.

25. Впредь до издания Учредительным Собранием основных государственных законов – партия признает необходимость диктатуры.

26. Республиканская ли форма правления или монархическая будет принята Учредительным Собранием, для Православно-приходской партии безразлично. Капля русской братской крови для нее дороже решения этого вопроса в том или в другом направлении.

P.S. Ввиду крайнего недостатка в интеллигентных силах в деревне все народные учителя приглашаются стать во главе деятельности приходских народных советов и помочь организации Православно-приходской партии.

Андрей, Епископ Уфимский. 1 (14) сентября 1919 г.

Иртыш. Голос Сибирского казачьего войска, № 41, 3 ноября 1919 г. с. 13–14.

Приложение № 2

Декларация генерала Деникина по вероисповедному вопросу. Октябрь 1919 г.

В твердом убеждении, что возрождение России не может совершится без благословения Божия и что в деле этом Православной Церкви принадлежит первенствующее положение, подобающее ей в полном соответствии с исконными заветами истории, признаю необходимым установить нижеследующее:

В согласии с новыми началами, на которых создается государственная жизнь России, и в соответствии с постановлениями Всероссийского Поместного Собора, Православная Церквоь свободна и независима в делах своего внутреннего распорядка и самоуправления.

Впредь до выработки особых по сему предмету законоположений, учрежденному ныне Временному Управлению исповеданий надлежит иметь наблюдение за соответствием постановлений власти Православной Церкви в делах, соприкасающихся с областью государственных и гражданских правоотношений, с существующими общими государственными узаконениями. Через его посредство осуществляется поддержка, оказываемая государственной властью Церкви в ее материальных и иных нуждах.

В своих отношениях к инославным и иноверным исповедениям Временное Управление исповеданий должно руководствоваться началами свободы совести и веротерпимости, предоставляя каждому признанному в государстве исповеданию, в полном соответствии с общими государственными началами свободу самоуправления в делах внутреннего, чисто религиозного характера, не соприкасающихся с областью государственных и гражданских правоотношений. В борьбе с общим врагом, разрушающим начала государственности и нравственности, все эти исповедания призываются содействовать, среди своих последователей, общей задаче оздоровления и воссоздания России.

Генерал-Лейтенант Деникин

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 134. Л. 1.

Приложение № 3

Извлечения из Слова Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Тихона, сказанного в Прощеное воскресенье и день памяти Священномученика Гермогена 17 февраля (2 марта) 1919 г.

«…Чем же и как может ныне помочь Церковь Родине нашей?

Быть может, тем, что будет способствовать восстановлению монархии и посадит опять на Престол Царя? Знаем, что недоброжелатели Церкви и духовенства такое подозрение приписывают нам и ставят в тяжкую вину, обвиняя нас как явных и скрытых контрреволюционеров. Пусть успокоятся. Установление той или иной формы правления государства – не дело Церкви, а самого народа. Будет ли Царь, будет ли Конституция, будет ли Президент Российской Республики, это решит сам народ, а Церковь не связывает себя навеки определенным образом правления, ибо таковой имеет лишь относительное историческое значение. Церковь несет другое служение: она является и должна быть совестью государства. Подчиняясь власти в делах мирских, Церковь говорит ей, что власть поставлена Богом для того, чтобы служить народу, пещись о его истинном благе, защищать его интересы, и только такую власть – и такой строй – она может благословить, которые приносят людям мир и правду, а не насилие, обиды и классовую вражду. Быть может, от Церкви ожидают помощи в том, что она благословит иностранное вмешательство в нашу разруху, что она будет звать «варягов» прийти и помочь нам наладить наши дела.

Те, которые «боятся страха, идеже не бе страх» (см.: Пс. 13:5; Пс. 52, 6): и говорят, что Патриарх обещал неведомому ему Локкарту отслужить благодарственный молебен, когда придут союзники и свергнут теперешних правителей. А Патриарх заявляет, что он денно и нощно будет благодарить Бога и к тому приглашать верующих, если в страждущей Родине нашей водворится, наконец, прочный порядок; но он думает, что это настанет не тогда и не оттого, что придут иностранцы и водворят у нас порядки (пример тому Украина), а тогда, когда мы сами уразумеем наконец, что нельзя дальше жить так, как мы живем теперь, что мы задыхаемся в атмосфере ненависти и лжи, что нечего для спасения ждать человек со стороны, а нам, как евангельскому расслабленному, по слову Христа, нужно самим встать с одра болезни своей и погрузиться в спасительную купель покаяния, дабы очиститься от многолетних язв своих и обновиться в нового человека, созданного по Богу в правде и святости, и зажить действительно новой жизнью, в чем едва ли много помогут нам человеки из иной страны.

Главное зло, от которого страдает наша Родина, это междоусобная брань. За три года войны мы вошли во вкус ее, но вместо того, чтобы довести уже начатую войну с сильным врагом, стоившую нам стольких жертв и людьми и деньгами, мы занялись делом более легким, но еще более предосудительным и стали истреблять друг друга: белогвардейцы и красноармейцы. Юг воюет с Севером, Восток с Западом, появилось столько домашних фронтов, что военные сводки занимают целые страницы газет; по жестоким расправам, разрушениям и опустошениям эта домашняя война не уступает и внешним войнам, в этой междоусобице Церковь обращала свой материнский глас ко всем ее чадам с мольбой остановить кровопролитную бойню, безумное самоистребление, где подлинно родители восстают на детей и чада на родителей, и попробовать мирно сговориться друг с другом: ведь враждующие все ранее принимали участие в создании некогда Великой и Могучей России, а ныне разрушают свою прежнюю работу на радость врагам и завистникам…»

Из книги: Святейший Патриарх Тихон. «В годину гнева Божия…». Послания, слова и речи. М., 2009, С. 225–226.

Приложение № 4

«Об одном плакате.

По поводу появления плаката с изображением Святейшего Патриарха. В настоящее время в г. Омске повсюду расклеены плакаты «Осведстепи» с изображением Святейшего Патриарха Всероссийского Тихона. Под изображением Святейшего Патриарха на плакатах помещено обращение к населению, в котором между прочим сказано: «Патриарх Тихон первый дерзнул предать большевиков анафеме; последуем его примеру, предадим и мы их анафеме».

Предавать анафеме, т. е. по-русски отлучать от Церкви, могут только преемники Апостолов, которым Христос сказал: «Что свяжете на земле будет связано на небе, и что отпустите на земле, будет отпущено на небе».

Итак, только Патриарх мог предать большевиков анафеме, поэтому неуместно говорить о том, что он первый сделал это и тем более призывать нас следовать в этом его примеру.

Предание большевиков анафеме Блюстителем русской Церкви является крупным историческим событием, коим они приравниваются к Стеньке Разину, Мазепе, Пугачеву.

Без сомнения следует распространять о нем весть среди народа.

Без сомнения весьма полезно распространение изображения Святейшего Патриарха, напоминающего русским людям о долге перед Церковью и Богом, а также распространение известия о ранении Патриарха во время богослужения и о чудесном спасении его.

Горячо приветствуя намерения «Осведстепи», мы не можем однако не заметить, что настоящее обращение составлено неудачно и великое событие в данном изложении лишено всякого смысла.

Признаем еще, что слова Патриарха: «взыщется с вас вся кровь праведная» и «от меча погибнете», обращены не к нам, а к большевикам.

Мы позволим себе высказать пожелание, чтобы 2-е издание настоящего плаката, столь полезного и необходимого, было снабжено более продуманным обращением».

Сибирская Речь. Омск. № 232, 24 октября 1919 г.

Приложение № 5

Постановление Совета министров о передаче Верховной власти.

22 декабря 1919 г.

В целях обеспечения непрерывности и преемства Всероссийской власти Совет министров постановил: возложить обязанности преемника Верховного Правителя на случай тяжкой болезни или смерти Верховного Правителя, а также на случай отказа его от звания Верховного Правителя или долговременного его отсутствия на Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России генерал-лейтенанта Деникина

Приложение № 6

Указ Верховного Правителя России о передаче Верховной власти на Востоке России атаману Семенову.

4-го января 1920 года, г. Нижне-Удинск.

Ввиду предрешения мною вопроса о передаче Верховной Всероссийской власти Главнокомандующему Вооруженными силами Юга России, Генерал-Лейтенанту Деникину, впредь до получения его указаний, в целях сохранения на нашей Российской восточной окраине оплота Государственности, на началах неразрывного единства со всей Россией:

1). Предоставляю Главнокомандующему вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского Военного Округа, Генерал-Лейтенанту Атаману Семенову, всю полноту военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной окраины, объединенной Российской верховной властью.

2). Поручаю генерал-лейтенанту Атаману Семенову образовать органы Государственного управления в пределах распространения его полноты власти.

Подписан – Верховный Правитель Адмирал Колчак Председатель Совета Министров В. Пепеляев Директор Канцелярии Верховного Правителя Генерал-Майор Мартьянов

Приложение № 7

Положение о Краевом Народном Совещании. (21 апреля 1920 г.).

«…Совещание учреждается для обсуждения законодательных предположений, восходящих на утверждение Главнокомандующего всеми вооруженными силами Российской Восточной Окраины, в порядке, установленном в сем Положении.

Краевое Народное Совещание созывается и распускается Главнокомандующим всеми вооруженными силами Российской Восточной Окраины.

Члены Краевого Народного Совещания пользуются полной свободой суждений и мнений.

Ведению Краевого Народного Совещания подлежат:

1). Предметы, требующие издания законов и штатов, а также их изменения, дополнения, приостановления действия и отмены, кроме дел, относящихся до основных начал существующего государственного устройства;

2) Государственная роспись доходов и расходов вместе с финансовыми сметами по отдельным ведомствам, равно как денежные из казны ассигнования, росписью не предусмотренные;

3) Отчет по исполнении Государственной росписи;

4) Дела об отчуждении части государственных доходов или имуществ, требующие разрешения Верховной власти;

5) Дела о постройке железных дорог;

6) Дела об учреждении компаний на акциях, когда при сем испрашиваются изъятия из действующих законов;

7) Дела, вносимые на рассмотрение Краевого Народного Совещания по особым распоряжениям Главнокомандующего всеми вооруженными силами Российской Восточной Окраины.

Краевое Народное Совещание может обращаться к помощникам Главнокомандующего с запросами по поводу таких, последовавших с их стороны или подведомственных им лиц, установлений, действий, кои представляются незакономерными, или хотя и не противоречащими закону, но сопряженными с существенным нарушением государственных интересов…

Члены Краевого Народного Совещания избираются: а) от сельского крестьянского населения; б) от городского населения; в) от казачьих войск; г) от бурят; д) от профессиональных рабочих организаций.

Члены Краевого Народного Совещания от сельского крестьянского населения избираются в уездах по одному от каждого уезда Уездными Съездами Уполномоченных от волостей.

Уполномоченные от волостей, населенных бурятами, составляют свой съезд для избрания пяти членов Краевого Народного Совещания. Уполномоченные от волостей избираются волостными сходами по одному от каждой волости.

Члены Краевого Народного Совещания от городского населения избираются городскими думами из своей среды: в городах с населением от 6000 до 50 000 по одному и в городах с населением свыше 50 000 по два.

Города с населением до 6000 членов Совещания не избирают.

Члены Народного Краевого Совещания от профессиональных рабочих организаций избираются от союзов профессиональных организаций, советами или делегатскими собраниями. В губерниях (областях), где такового объединения не существует, Члены Совещания избираются по одному: а) рабочими группами советов больничных касс каждой губернии (области) и б) всеми профессиональными организациями рабочих каждой железной дороги. Члены Краевого Народного Совещания от казачьих войск избираются по количеству числящегося в данном казачьем войске населения по одному на каждые 45 000 душ населения…»

Борисов В. Дальний Восток. Вена. 1921, с. 23–25.

Положение о временном устройстве Государственной власти на территории Российской Восточной окраины.

Указ от 24 июня 1920 года

1. Восточная окраина России составляет неразъемную часть Государства Российского, управляется на основании сего Положения и других не отмененных в установленном порядке законов.

2. Вся полнота Верховной власти на территории Российской Восточной окраины, на основании Указа Верховного Правителя от 4 января 1920 года, изданного согласно ст. 5 положения 18 ноября 1918 о временном устройстве Государственной власти в России и скрепленного Председателем Совета Министров Петляевым, принадлежит Главнокомандующему всеми Вооруженными силами и Походному Атаману всех казачьих войск Российской Восточной окраины генерал-лейтенанту Г. М. Семенову.

3. Власть управления во всем ее объеме принадлежит Главнокомандующему. В делах управления подчиненного, определенная степень власти вверяется, согласно закона, подлежащим местам и лицам. Главнокомандующему принадлежит в особенности принятие чрезвычайных мер для обеспечения комплектования и снабжения вооруженных сил и для водворения гражданского порядка и законности.

4. Главнокомандующий в порядке Верховного Управления издает в соответствии с законами указы для устройства и приведения в действие различных частей государственного управления.

5. Главнокомандующий есть Верховный руководитель всех высших сношений Российской Восточной окраины с иностранными державами. Ему принадлежит право заключать договор с иностранными государствами, объявления войны и заключение мира.

6. Главнокомандующий определяет устройство вооруженных сил и издает приказы относительно дислокации войск, приведения их на военное положение, обучения их прохождения службы и всего, вообще относящегося до устройства вооруженных сил и обороны Российской Восточной окраины Главнокомандующим, в порядке Верховного Управления, устанавливаются ограничения в отношении права жительства и приобретения недвижимого имущества в местностях составляющих крепостные районы и опорные пункты для армии.

7. Главнокомандующий назначает и увольняет управляющих Ведомствам, должностных лиц, назначение и увольнение коих по действующим узаконениям давно совершается Верховной властью.

8. Главнокомандующий в порядке Верховного управления устанавливает в отношении служащих ограничения, вызванные требованиями государственной службы.

9. Главнокомандующему принадлежит право помилования осужденных, смягчения наказания и общего прощения совершивших преступные действа с прекращением судебного против них преследования и освобождением от суда и наказания.

10. Власть управления осуществляется Главнокомандующим посредством Совета Управляющих Ведомствами.

11. В сих видах для заведования отдельными отраслями государственного управления учреждаются ведомства: Внутренних дел; Юстиции; Иностранных дел; Финансов; Торговли, Промышленности, Продовольствия; Народного просвещения и вероисповеданий; Земледелия и государственных имуществ; Военное и морское; Путей сообщения; Государственного контроля.

12. Степень и пределы власти Управляющих Ведомствами, а равно порядок деятельности и пределы власти центральных органов вверенных им Ведомств определяются соответствующими законоположениями учреждения Министерств (т. 1 Св. Зак. Гражд.) и другими узаконениями.

13. Управляющие ведомствами ответственны перед Главнокомандующим за общий ход государственного управления. Каждый из них в отдельности ответствует за свои действия и распоряжения.

14. За преступные по должности деяния Управляющие ведомствами подлежат гражданской и уголовной ответственности на основаниях, законом частями установленных.

15. Направление и объединение действий Главных начальников Ведомств по предметам как законодательства, так и высшего государственного Управления возлагается на Совет Управляющих Ведомствами, на основаниях для Совета Министров в Законе определенных (т. 1 Св. Зак. Гражд., Учреждения Совета Министров).

16. Заседания Совета Управляющих Ведомствами происходит под председательством одного из членов Совета по выбору самого Совета. Избранный председателем сохраняет это звание и исполняет обязанности Председателя до следующего заседания Совета и избрания нового председателя.

17. Приказы Главнокомандующего, в порядке верховного управления издаваемые, скрепляются надлежащим управляющим Ведомством.

Примечание: Приказы о назначении Управляющих Ведомствами скрепляются Управляющим делами Совета Управляющих Ведомствами.

18. Судебная власть осуществляется членами закона установленными законом судами, решения коих приводятся тоже именем закона.

19. Власть законодательная осуществляется Главнокомандующим в единении с Краевым Народным Собранием, порядком, определенным в положении о Краевом Народном Собрании.

20. Главнокомандующему принадлежит почин по всем предметам законодательства. Единство по его почину настоящее положение может подлежать пересмотру в Краевом Народном Собрании.

21. Никакой новый закон не может последовать без одобрения Краевого Народного Собрания и восприять силу без утверждения Главнокомандующего.

22. Во время прекращения занятий Краевого Народного Собрания, если чрезвычайные обстоятельства вызовут необходимость в такой мере, которая требует разрешения в порядке законодательством Совет Управляющих Ведомствами представляет о ней Главнокомандующему непосредственно. Мера эта однако не может вносить изменения ни в настоящее положение о Краевом Народном Собрании, ни о выборах в таковое. Действие такой меры прекращается, если подлежащим управляющим Ведомством, в течение месяца после возобнавлления занятий Краевого Народного Собрания, не будет внесен в Краевое Народное Собрание соответствующий принятой мере законопроект, или если его не примет Краевое Народное Собрание.

23. Закон не может быть отменен иначе как только силою закона, коему, доколе новым законом положительно не отменен закон существующие, он сохраняет полную свою силу.

24. Государственные займы для покрытия как сметных, так и сверхсметных расходов разрешаются порядком, установленным для утверждения Государственной росписи доходов и расходов. Чрезвычайные сверхсметные кредиты на потребности военного времени и на особые приготовления, разрешаются Главнокомандующим в порядке Верховного Управления.

25. Постановления по строевой, технической и хозяйственной частям, а равно положения и наказы учреждениям и должностным лицам Военного и Военно-морского Ведомств по рассмотрении их Военным Совещанием, непосредственно предоставляются Главнокомандующему, если только эти постановления, положения и наказы относятся собственно к одним упомянутым ведомствам, не вызывают нового расхода из казны, или же вызываемый ими новый расход покрывается ожидаемыми сбережениями по финансовой смете Военного и Морского Ведомства. В том случае, когда новый расход не может быть покрыт указанными сбережениями, представление указанных постановлений и наказов непосредственно на утверждения Главнокомандующего допускается лишь по испрошении в установленном порядке ассигнования соответственного кредита.

26. Постановления по военно-судебной и военно-морской судебной частям издаются в порядке, установленном в сводах военных и военно-морских постановлений.

27. Впредь до утверждения установленным порядком и обнародования росписи государственных доходов и расходов, расходы по утвержденным штатам и прямо определенные законом, равно как и расходы чрезвычайные на потребности военного времени и на особые приготовления, предшествующие войне (часть 2, ст. 24 сего Положения), производятся по соответствующим сметным подразделениям прежней сметы или требованиям подлежащих распорядителей кредитами. Кредиты же на все другие расходы должны быть испрашиваемы в каждом отдельном случае через Краевое Народное Собрание.

И. Д. Помощника Главнокомандующего по гражданской части Волгин.

Скрепил: Начальник общего отдела управления

Внутренними делами А. Вурцбахер 25 июня 1920 г.

Положение о временном устройстве Государственной власти на территории Российской Восточной окраины. Чита, 1920.

Приложение № 8

Обращение Всероссийского Крестьянского Съезда к атаману Семенову о создании «Временного Всероссийского правительства».

«Мы, представители крестьян всей России, собравшиеся на съезде в числе 392 депутатов, постановили:

1. Мы знаем, что в России вся разруха идет исключительно оттого, что власть находится не в русских руках и большевики вводят нам коммуну, а крестьяне никогда не будут коммунистами; кадеты – представители помещиков и капиталистов; социалисты-революционеры – представители спекулянтов, а про остальных и говорить не приходится.

2. Мы считаем, что хотя большевики и называют свою власть рабочей и крестьянской, но мы знаем, что там нет ни одного крестьянина, почему она и не может называться так, для обмана темного народа.

3. Мы считаем, что власть должна быть только крестьянская и только она может успокоить Россию, а потому избираем Всероссийское Крестьянское правительство, которому и приказываем приступить к немедленной работе.

4. В состав Всероссийского Крестьянского правительства должны входить только крестьяне и никто больше.

5. Под именем крестьян считаем всех крестьян, казаков, бурят, татар, башкир и других, занимающихся сельским хозяйством, и их детей и внуков.

6. Всем офицерам и солдатам приказываем служить только Всероссийскому Крестьянскому правительству.

7. Всероссийскому Крестьянскому правительству немедленно войти в связь со всеми борющимися против большевиков-коммунистов правительствами и подчинить их Всероссийскому Крестьянскому правительству для беспощадной борьбы с коммунистами.

8. Атамана Семенова, как сына казака, просить не только подчиниться Всероссийскому Крестьянскому правительству, но и предложить ему звание Русского Крестьянского диктатора, как защитника Единой России и крестьянства.

9. Если атаман Семенов примет звание Всероссийского Крестьянского диктатора, то Всероссийское правительство подчиняется ему и работает по его указанию впредь до созыва им Всероссийского Учредительного Собрания.

10. Атаман Семенов может теперь же, не ожидая прибытия к нему членов Всероссийского Крестьянского правительства, составить Временное Всероссийское правительство при условии, чтобы члены его были крестьяне или дети и внуки крестьян.

Председатель Всероссийского Крестьянского съезда Георгий Муромцев. Секретарь съезда Илья Королев. Нижний Новгород.

Забайкальская Новь. Чита, 10 марта 1920 г.; Слово. Владивосток,

13 мая 1920 г.// Опбликовано также: Парфенов П. С. (Алтайский) Борьба за Дальний Восток. 1920–1922., Л., 1928, с. 213–214.

Приложение № 9

Протокол Даурской конференции (Всемонгольского съезда) о создании самостоятельного Монгольского государства, февраль 1919 г. (сохранена орфография первоисточника).

г. Пекин, 1919 г.

Протокол.

Представители от всей Монголии: Внутренней, Внешней, Хулунбуирской и Бурятской – в 25 день новогоднего месяца года Желтоватого Овна (25 февраля 1919 г.) собрались в русском городе Чите, и Святейший Нейци тойн-хутухта из Внутренней Монголии открыл съезд по обсуждению государственных дел. В качестве должностных лиц на съезде были избраны следующие лица: сей самый тоун-хутухта – председателем съезда; представитель от Хулун-буира, представленный кандидатом на князя 5 степени «Оберегающего государство», ротный командир Линшэн – товарищем председателя; председатель Бурятской народной думы Даши Сампилун – товарищ председателя; а секретарем Добдон ванчук и Бимбаев. Удостоверившись в том, что монголы разных аймаков прислали на съезд своих представителей из сочувствия к нему. Представители от всех наших аймаков высказались в том смысле, что Монголия первоначально была отдельным государством, что впоследствии она, взявшая родственные связи с Маньчжурией, хотя и присоединилась к последней в качестве гостьи, однако религию и власть сохранила за собой прежние, и что ныне и по отношению к Китайской Республике она не находит ничего общего ни в обычаях, ни в интересах. И признав для нее счастьем то, что в настоящее время иные государства, встав на почву любви и братства, находят справедливым восстановить все прежние государства в их самостоятельных правах и собственных пределах и дать им спокойное и мирное житие, они, радуясь этому, к 5 дню 2-го месяца вынесли следующие постановления:

1. Все люди монгольского происхождения образовывают полноправное государство. Согласившись, что государство будет конституционным, решили, что его основные законы будут выработаны после того, как образуется постоянное правительство. Кроме того, после определения главного дела относительно государства, пришли к соглашению, что в будущем, когда будут устанавливаться основные законы, не станут входить в рассмотрение того, где больше или меньше народу в народностях Монголии Внутренней, Внешней, Хулунбуирской или Бурятской, и никому из них не дадут потерять своих прежних (существующих) прав и власти, а оставят всех равными, причем при назначениях на государственные должности будут руководствоваться только личными способностями людей, а не благородством или подлостью происхождения.

2. До учреждения правительства постоянного учреждается правительство Временное во главе с премьер-министром, который и избран на настоящем съезде. Временное правительство состоит из 4 министерств: внутренних дел, иностранных дел, финансов и военного. Во главе министерств стоят министры от разных аймаков. Для временного исправления дел съезд временно назначил людей от всех аймаков.

3. Местом пребывания Временного правительства избирается Хулунбуирский город (Хайлар).

4. Съезд посылает телеграмму и просит те государства, до которых есть отношение о том, чтобы они признали и поддержали отдельное полноправное монгольское государство, составляющееся из всех монгол одного монгольского корня на основании того, что было провозглашено государствами.

5. Если тибетцы, с которыми у нас связь религиозная, и манъчжуры, с которыми у нас связь дружественная, пожелают образовать свои особые государства, то мы это приветствуем, поэтому и Временное правительство поддерживает с ними добрые отношения.

6. Если Временному правительству встретится надобность в советниках из иностранцев, то оно может приглашать их по собственному усмотрению.

7. Помимо посылки на Мирную Конференцию телеграммы в подтверждение посылки Бинтковского с флагом, припечатанным монгольской печатью, от всей Монголии назначается 5 человек, которые должны составить доклад относительно оснований к образованию монгольского государства и с докладом этим отправиться на Мирную Конференцию.

8. Территория Монгольского государства будет состоять из тех земель, которые до сих пор принадлежали каждому из аймаков Монголии.

9. Для охраны территории Монгольского государства в войско поставляются люди от всех аймаков, сообразно с населенностью аймака.

10. Те недостатки, которые окажутся в сем акте, составленном при образовании Монгольского государства, должны быть заполнены впоследствии постоянным правительством, по его обсуждении.

11. Все постановленное выше должно быть неукоснительно соблюдено всеми, начиная с того дня, когда оно было постановлено.

Монгольское Государство, Желтоватого Овна год, 2-й месяц, 5-й день.

Председатель Общемонгольского съезда, Внутренней Монголии Святейший Нейци тоун-хутухта Мэ.

Товарищ председателя, хулунбуирский кандидат на князя 5 степени оберегающего государство, ротный командир Лишэн.

Товарищ председателя – председатель Бурятской народной думы Даши Сампилун.

Секретарь, внутренне-монгольский тайчжи Добдон ванчук.

Секретарь из бурят Бимбаев.

Представители на съезде:

Внутренней Монголии, войсковой воевода, князь 5 степени, оберегающий государство Фушенга.

Внутренней Монголии, помощник по управлению войск Хасбатур.

Хулунбуира, кандидат на главного начальника, ротный командир Эркимбату.

Хулунбуира, имеющий шарик 1 класса, ротный командир Данчжин нерен.

Хулунбуира, делопроизводитель Дахасу.

Бурятской народной думы член Баярту Вампилун.

Бурятской народной думы член Чэдэн-Еши-Цыдыпов.

Бурятский уполномоченный по делам просвещения Дорчжи Ринчино.

Бурятского агинского аймака бывший тайша Намдак Дылыков

Подлинный протокол написан на монгольском языке. С него сделаны переводы на русский и маньчжурский языки.

Верно:

Второй Секретарь Миссии Митрофанов

ГА РФ. Ф. 200. Оп.1. Д. 406. Лл. 1–2 об.

Приложение № 10

Об отношении к решениям Даурской конференции со стороны Российского правительства, март 1919 г.

Сообщение, сделанное Английскому и Французскому Представителям в Омске 7 марта 1919 г. за № № 303 и 304.

По имеющимся в распоряжении Правительства достоверным сведениям на станции Даурия Забайкальской железной дороги под покровительством Семенова созывается съезд из представителей Внешней и Внутренней Монголии, Барги, Тибета, русских бурят, киргизов и калмыков, имеющий целью объединение этих народностей и выбор руководителей. По тем же сведениям от имени монголов направлена Президенту Вильсону телеграмма с просьбой о содействии самоопределению нового Монголо-Бурятского государства, намеревающегося послать своих представителей на Мирную Конференцию.

Доводя о вышеизложенном до Вашего сведения, имею честь сообщить, что Российское правительство вполне сочувствуя стремлениям монголов к сохранению и укреплению своей автономии, определенной договором с Россией 1912 г., получившим признание Китая в нотах, обмененных между Российским Посланником в Пекине и Китайским министром Иностранных дел 23 октября 1913 года и путем заключения Тройного Соглашения о Монголии 25 мая 1915 г., в то же время относится вполне отрицательно к идее монгольского съезда, могущего нарушить существующие международные отношения, установленные договорами.

ГА РФ. Ф. 200. Оп.1. Д. 406. Л. 3.

Приложение № 11

Приказ № 15 начальника Азиатской Конной дивизии генерал-лейтенанта Р. Ф. Унгерна-Штернберга. 21 мая 1921 г., г. Урга.

Я – Начальник Азиатской Конной Дивизии, Генерал-Лейтенант Барон Унгерн, – сообщаю к сведению всех русских отрядов, готовых к борьбе с красными в России, следующее:

1. Россия создавалась постепенно, из малых отдельных частей, спаянных единством веры, племенным родством, а впоследствии особенностью государственных начал. Пока не коснулись России в ней по ее составу и характеру неприменимые принципы революционной культуры, Россия оставалась могущественной, крепко сплоченной Империей. Революционная буря с Запада глубоко расшатала государственный механизм, оторвав интеллигенцию от общего русла народной мысли и надежд. Народ, руководимый интеллигенцией как общественно-политической, так и либерально-бюрократической, сохраняя в недрах своей души преданность Вере, Царю и Отечеству, начал сбиваться с прямого пути, указанного всем складом души и жизни народной, теряя прежнее, давнее величие и мощь страны, устои, перебрасывался от бунта с царями-самозванцами к анархической революции и потерял самого себя. Революционная мысль, льстя самолюбию народному, не научила народ созиданию и самостоятельности, но приучила его к вымогательству, разгильдяйству и грабежу. 1905 год, а затем 1916—17 годы дали отвратительный, преступный урожай революционного посева – Россия быстро распалась. Потребовалось для разрушения многовековой работы только 3 месяца революционной свободы. Попытки задержать разрушительные инстинкты худшей части народа оказались запоздавшими. Пришли большевики, носители идеи уничтожения самобытных культур народных, и дело разрушения было доведено до конца. Россию надо строить заново, по частям. Но в народе мы видим разочарование, недоверие к людям. Ему нужны имена, имена всем известные, дорогие и чтимые. Такое имя лишь одно – законный хозяин Земли Русской Император Всероссийский Михаил Александрович, видевший шатанье народное и словами своего Высочайшего Манифеста мудро воздержавшийся от осуществления своих державных прав до времени опамятования и выздоровления народа русского.

2. Силами моей дивизии совместно с монгольскими войсками свергнута в Монголии незаконная власть китайских революционеров-большевиков, уничтожены их вооруженные силы, оказана посильная помощь объединению Монголии и восстановлена власть ее законного державного главы, Богдо-Хана. Монголия по завершении указанных операций явилась естественным исходным пунктом для начавшегося выступления против Красной армии в советской Сибири. Русские отряды находятся во всех городах, курэ и шаби вдоль монгольско-русской границы. И, таким образом, наступление будет происходить по широкому фронту (см. п. 4 приказа).

3. В начале июня в Уссурийском крае выступает атаман Семенов, при поддержке японских войск или без этой поддержки.

4. Я подчиняюсь атаману Семенову.

5. Сомнений нет в успехе, т. к. он основан на строго продуманном и широком политическом плане. По праву, переданному мне как военачальнику, не покладавшему оружия в борьбе с красными и ведущему ее на широком фронте, приказываю начальникам отрядов, сформированных в Сибири для борьбы с Советом Народных Комиссаров: 1. Начальникам малых отрядов, существующих отдельно и готовящихся к борьбе, подчиняться одному командующему сектором, который и объединяет действия отдельных отрядов. Неподчинение повлечет за собой суровую кару.

Примечание. Отряды численностью до 150 человек, не считая нестроевых и семьи, при приближении на 40 верст к другим отрядам должны объединиться в своих действиях под общей командой единоличного начальника; отряды численностью 150–300 чел. – в 100-верстном радиусе; отряды численностью в 300–500 чел. – в 200-верстном радиусе. Отрядам, не оставлявшим борьбы с красными и имеющим старую организацию, руководствоваться своими распорядителями. 2. Установить связь между боевыми единицами и действовать по общему плану, сообразуясь с временем и направлением начавшегося наступления (см. п. 4 приказа). 3. При встрече действующих отрядов численностью более 1000 чел. с отрядами одинаковой или большей численности, действующими против общего врага, подчинение переходит к начальнику, который вел непрерывную борьбу с советскими комиссарами на территории России, причем не считаться с чином, возрастом и образованием.

Примечание. Пункту 3-му настоящего приказа подчиняются и командующие секторами. 4. Выступление против красных в Сибири начать по следующим направлениям: а) Западное – ст. Маньчжурия; б) на Монденском направлении вдоль Яблонового хребта; в) вдоль реки Селенги; г) на Иркутск; д) вниз по р. Енисею из Урянхайского края; е) вниз по р. Иртышу. Конечными пунктами операции являются большие города, расположенные на магистрали Сибирской ж. д. Командующим отдельными секторами соображаться с этими направлениями и руководствоваться: в Иркутском направлении директивами полк. Казагранди, в Урянхайском – атамана Енис. Каз. войска Казанцева, в Иртышском – есаула Кайгородова. 5. Командующие секторами назначают срок для общего выступления всех Отрядов под своим руководством. Пока, за дальностью расстояния, я лишен возможности карать, а потому на ответственность командующих секторами и командиров отрядов возлагается прекращение всяких трений и разногласий в отрядах (рыба с головы тухнет). Помнить, что поколения будут благословлять или проклинать их имена.

6. Заявить бойцам, что позорно и безумно воевать лишь за освобождение своих собственных станиц, сел и деревень, не заботясь об освобождении больших районов и областей. Считать такое поведение сохранением преступного нейтралитета перед Родиной, что является государственной изменой. Такое преступление карать по всей строгости законов военного времени.

7. Подчиняться беспрекословно дисциплине, без которой все, как и раньше, развалится.

8. При мобилизации бойцов пользоваться их боевой работой, по возможности, не далее 300 верст от места их постоянного жительства. После пополнения отрядов нужным по количеству имеющегося вооружения кадром новых бойцов, прежних, происходящих из освобожденных от красных местностей, отпускать по домам.

9. Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Все имущество их конфисковывать.

10. Суд над виновными может быть или дисциплинарный, или в виде применения разнородных степеней смертной казни. В борьбе с преступными разрушителями и осквернителями России помнить, что по мере совершенного упадка нравов в России и полного душевного и телесного разврата нельзя руководствоваться старой оценкой. Мера наказания может быть лишь одна – смертная казнь разных степеней. Старые основы правосудия изменились. Нет «правды и милости». Теперь должны существовать «правда и безжалостная суровость». Зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить Божественное начало в душе человеческой, должно быть вырвано с корнем. Ярости народной против руководителей, преданных слуг красных учений, не ставить преград. Помнить, что перед народом стал вопрос «быть или не быть».

Единоличным начальникам, карающим преступников, помнить об искоренении зла до конца и навсегда и о том, что справедливость в неуклонности суда.

11. На должности гражданского управления в освобожденных от красных местностях назначать лиц лишь по их значению и влиянию в данной местности и по их действительной пригодности для несения службы этого рода, не давая преимущества военным, не считаясь при назначении с бедственным состоянием и прежним служебным положением просителя.

12. За назначение несоответствующих и неспособных лиц ответственным является начальник, сделавший назначение.

13. Привлекать на свою сторону красные отряды, особенно из разряда мобилизованных, и рабочие батальоны.

14. Не рассчитывать на наших союзников-иностранцев, переносящих подобную же революционную борьбу, ни на кого бы то ни было. Помнить, что война питается войной и что плох военачальник, пытающийся купить оружие и снаряжение тогда, когда перед ним находится вооруженный противник, могущий снабдить боевыми средствами.

15. Продовольствие и другое снабжение конфисковывать у тех жителей, у которых оно не было взято красными. У бежавших жителей брать продовольствие по мере надобности. Если поселок, занятый белыми, дает добровольцев и мобилизованных бойцов, он обязан дать своим людям продовольствие и другое (кроме боевого) снаряжение на 3 месяца, что и поступает в интендантскую часть отряда безвозвратно.

16. В случае переполнения отряда людьми, не имеющими вооружения, отправлять их на полевые работы непременно домой, в освобожденные области.

17. За отрядом не возить ни жен, ни семей, распределяя их на полное прокормление освобожденных от красных селений, не делая различий по чинам и сословиям и не оставляя при семьях денщиков.

18. Мне известно позорное стремление многих офицеров и солдат устраиваться при штабах на нестроевые должности, а также в тыловые войсковые части. Против этого необходимы самые неуклонные меры пресечения. В штабы и на нестроевые должности назначать, по возможности, лиц, действительно не способных к бою, каковым носить, в отличие от строевых офицеров и солдат, поперечные погоны. Организуемые по мере надобности тыловые войсковые части, необходимые для военных операций, должны существовать, но не следует переполнять их излишними чинами. Желательнее всего замещать должности в тыловых частях бежавшими от большевиков и пострадавшими от них поляками, иностранцами и инородцами, с их согласия. Местные жители отнюдь не должны назначаться на указанные должности.

Примечание: Строевыми считать только тех, кто непосредственно участвует в боях. Чины тыловых войсковых частей (интендантство, комендантская часть, саперная, служба связи, штабы и т. п.), хотя и имеющие вооружение, не считаются строевыми. В интендантство избегать назначать военных; по возможности назначать имеющих многолетний опыт доверенных фирм, а также бежавших купцов, лично ведших свои дела и показавших на опыте свой талант.

19. В случае необходимости отступления стягиваться в указанных выше направлениях военных операций (п. 4 прик.), в сторону ближайшего сектора, прикрывая собою его фланг.

Народами завладел социализм, лживо проповедывающий мир, злейший и вечный враг мира на земле, т. к. смысл социализма – борьба. Нужен мир – высший дар Неба. Ждет от нас подвига в борьбе за мир и Тот, о Ком говорит Святой Пророк Даниил (гл. XI), предсказавший жестокое время гибели носителей разврата и нечестия и пришествие дней мира: «И восстанет в то время Михаил, Князь Великий, стоящий за сынов народа Твоего, и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени, но спасутся в это время из народа Твоего все, которые найдены будут записанными в книге. Многие очистятся, убелятся и переплавлены будут в искушении, нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет 1290 дней. Блажен, кто ожидает и достигнет 1330 дней».

Твердо уповая на помощь Божию, отдаю настоящий приказ и призываю вас, офицеры и солдаты, к стойкости и подвигу.

Подлинный подписал: Начальник Азиатской Конной Дивизии. Генерал-Лейтенант Унгерн. ГА РФ. Ф. Varia. Д. 392. Лл. 1–6.

Приложение № 12

Письмо-рапорт генерал-лейтенанта А. С. Бакича генерал-лейтенанту барону Р. Ф. Унгерну о перспективах создания антибольшевистского центра в Монголии 23 июля 1921 г.

Командир Отдельного Оренбургского корпуса. 23 июля 1921 г. г. Шара-Сумэ.

Его Превосходительству Генерал-лейтенанту барону Унгерну.

В дополнение к моему № 1617 от 8 июля сообщаю, что к настоящему времени весь Алтайский округ свободен от китайцев. 10 июля нами занят п. Чонкур (русский поселок при слиянии р. Бурчум и Колготон), 14 июля М. Бурчум. Китайские гарнизоны, удерживающиеся в этих пунктах, после небольшого сопротивления частью разбежались, частью потонули при переправе через рр. Иртыш и Бурчум. Переправившиеся китайцы через Иртыш в районе М. Бурчум, по словам жителей, направились в Урумчи. Таким образом, Алтайскому округу есть возможность, освободившись от китайцев, самому устраивать свою судьбу. Для этого я созвал на 25 сего июля в Шара-Сумэ всех киргизских и монгольских правителей округа для обсуждения положения дел в крае, а равно для того, чтобы дать ответ на мое к ним обращение, копию коего при сем прилагаю. Пока намечается довольно благожелательное отношение к нам населения, как киргиз, так и монгол, но, конечно, имея в виду их племенную рознь, политическую неразвитость даже правителей, приходится согласиться с общим взглядом на среднеазиатские народности, что они будут подчиняться сильнейшему. До полной самостоятельности им безусловно далеко и они, опасаясь возврата к прежнему китайскому владычеству, приступают к решению столь насущного для них вопроса с большой осторожностью и опаской. Поэтому очень важно, чтобы Ургинское правительство Монголии скорее и решительно высказалось за присоединение Алтайского округа, прислало бы своих представителей, а главное – войска.

Мне до сих пор неизвестно международное положение монгольского вопроса, который к настоящему времени безусловно уже обсуждался в дипломатических сферах и по которому, особенно соседние державы должны были бы принять определенное решение. Для нас русских, волею судьбы сделавшихся освободителями Монголии, это очень важно. Буде принято иностранными державами решение признать самостоятельность Монголии, хотя бы даже под видом автономии, и которой Китай не будет держать и посылать сюда свои войска, будут определены границы государства, то и наше положение более или менее удовлетворительное. Иначе – мы принуждены будем вести борьбу и с китайцами и с большевиками, которые безусловно уже почувствовали угрозу им из Монголии.

Выступление же наше из Монголии, при неопределенном международном положении последней, для нас чревато весьма тяжелыми последствиями – мы вновь будем лишены базирования и можем действовать только как партизанские отряды. О широком стратегическом фронте не может быть и речи. С другой стороны, нахождение наших вооруженных отрядов на территории хотя бы даже самостоятельной Монголии выдвигает вопрос или нашего ухода, или нашего разоружения, или же нашего принятия в полном составе, хотя бы временно на монгольскую службу. Иначе большевики безусловно вправе считать себя на положении войны с Монголией, что вряд ли интересно монголам и, конечно, нам. Это, конечно, теоретическая законная сторона вопроса. Практический выход один, – уйти на русскую территорию и бороться с большевиками, так как монгольская независимость нас может пока интересовать постольку, поскольку мы на ее территории можем сорганизоваться.

Об организационном выступлении я имею Ваш приказ № 15, но ввиду того, что там не могло быть сказано все, крайне важно знать более подробно указанный в приказе политический план и те силы, посредством которых этот план приводится в исполнение. Из приказа же я усматриваю, что это как будто предварительное распоряжение для самостоятельных выступлений отдельных, партизанского характера, отрядов, почему меня интересуют вопросы как главного командования, так и общего командования, в частности на Монгольском театре. Имея же в виду, что по опыту прошлых лет освободительного движения, частные несогласованные выступления не приводили к желательным результатам, я полагаю, что на нашем фронте объединяющим центром как военным, так и политическим, должна быть Урга. Вероятно в этом направлении у Вас и имеются директивы, так как Урга и Вы наиболее близки к Дальнему Востоку, где сохранились наиболее крупные части бывшего освободительного фронта.

Таким образом, для действительного выяснения себе дальнейшей работы, я прошу Вас меня ориентировать: 1) в положении Монголии, как государства; 2) в правовом положении наших отрядов, в смысле их роли в жизни Монголии; 3) в общем плане начатой вновь политической и военной борьбы с коммунизмом и 4) в вопросе об едином командовании на вновь образующемся освободительном фронте. Конечно, безусловно важно также знать хотя бы периодически в настоящем и вкратце за прошлое с нового 1921 года общеполитические события, как в Советской России, так и в жизни иностранных государств, особенно на Востоке, и в частности, отношение Японии к нашим начинаниям, так как китайские власти в Чугучаке ничего не пропускали.

Не дожидаясь ответа на настоящее письмо, я, руководствуясь Вашим приказом № 15, признаю Вас общим руководителем работ на монгольском фронте, и по мере возможности закончу подготовительные мероприятия, к которым отношу: 1) организацию местной власти из аборигенов в Алтайском округе, до получения ими указаний из Урги, до которого времени мне придется охранять границы округа от китайцев, 2) разведку и группировку моих войск на операционном направлении вдоль р. Иртыша.

Как писал Вам в предыдущем сообщении мой корпус очень нуждается в трехлинейных патронах так как имевшийся запас израсходован, от китайцев же отобраны винтовки Маузера образца 1890 года, винтовок этих немного, но патронов излишек. Затем плохо в смысле хлеба – здесь его совершенно нет, нет и поблизости на русской территории. Но много имеется чаю и мануфактуры, которые здесь единственные средства расплаты с населением. Также плохо с зимним обмундированием. Относительно количества необходимых средств, предметов вооружения и обмундирования. Вам доложат мои офицеры, с которыми я посылаю это письмо в Ургу.

Сведений из России имею мало, разведчики еще не прислали донесений. Известно лишь, что большевиков вдоль границы мало, охрану несут главным образом комячейки приграничных селений. Эти же комячейки ведут агитационную работу на зарубежной территории.

Из посланных офицеров один остается в Урге, для связи при Вас. Для быстроты обмена сведениями желательно воздействовать на монгол, чтобы выставили уртоны между Кобдо и Шара-Сумэ. У меня имеется приемная радиостанция, так что если в Вашем распоряжении будет мощная передаточная станция, то можно было бы организовать связь кроме того этим путем.

П.п. генерал-лейтенант Бакич

Начальник штаба, Генерального штаба генерал-майор Смольнин ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 896. Лл. 25–26 об.

Приложение № 13

Воззвание Дальневосточного Комитета Союза Сибиряков-Областников о поддержке антибольшевистского повстанческого движения в Сибири (г. Владивосток, июнь 1921 г.).

К населению Дальнего Востока.

После октябрьских событий 1917 г. в центре России и насильственного прекращения деятельности Всероссийского Учредительного Собрания, прервалось закономерное развитие Русского государства и страна стала ареной гражданской войны.

Не избегла этой участи и Сибирь. Движение в пользу ее автономии, развивавшееся в полном соответствии с демократическим духом первого периода революции, нашло в себе достаточно силы, чтобы выступить на защиту добытой свободы и создать Сибирское Правительство, вышедшее из средины представительного народного собрания Сибирской Областной Думы. Последовавшие затем события с оставлением Сибирской платформы привели к провозглашению военной диктатуры и к утверждению на ее развалинах красной диктатуры большевиков со всеми вытекающими отсюда последствиями – угнетения и разорения родного края.

Не ограничиваясь режимом террора, коммунистическая власть в целях ограждения себя от внешней угрозы, вместо установления демократического режима в Сибири, гарантирующего возможность избежать иноземного вмешательства, предпочла оторвать от живого тела Сибири восточную ее половину и тем самым развязать себе руки внутри Сибири по утверждению советского строя. И то обстоятельство, что коммунистическое большинство Дальневосточного Учредительного Собрания услужливо утвердило это искусственное отторжение Дальневосточной окраины от Сибири, не придает этому акту никакой законной силы, т. к. превышает его компетенцию.

Население Сибири не может помириться с создавшимся положением и будет бороться за воссоединение Сибири и низвержение власти большевиков. Не секрет, что повстанческое движение в Сибири развивается, захватывая огромные районы, и создает для коммунизма действительную угрозу существованию.

Крестьяне, рабочие и казаки, поднявшие знамя восстания в Сибири, хорошо понимают, с каким сильным врагом они борются. Для них это борьба не на жизнь, а на смерть, и другого выхода у них нет. Чуждая признания демократии и народных форм управления, советская власть может быть свергнута только вооруженной рукой восставшего народа, а добровольно она никогда не уйдет.

Вот почему, останавливаясь на истинном характере ведущейся сейчас в Сибири борьбы сибирского крестьянства, казачества с захватчиками народной власти, большевиками, Дальневосточный Комитет Союза Сибиряков-областников (федералистов), морально солидаризируясь с теми, кто поднял знамя восстания в Сибири во имя освобождения от коммунистической диктатуры, заявляет перед лицом всего Дальнего Востока, что наличность подобного народного движения в Сибири есть логическое следствие кошмарной и чудовищной обстановки, которая сейчас имеет место в Сибири.

Но Вольная Сибирь, которой невыносимо и чуждо рабство, в какой бы форме оно ни проявлялось, не может мириться с каторжным режимом, установленным большевиками, и рано или поздно добьется своего освобождения.

За это освобождение крестьянская Сибирь ведет сейчас борьбу и зовет истинных своих сынов на помощь.

Да здравствует народное движение в Сибири!

Долой кровавых насильников большевиков!

Да здравствует Сибирское Учредительное Собрание!

Да здравствует Вольнонародная Сибирь!

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 5, 19 июня 1921 г.

Приложение № 14

Призыв воинов Белой Дальневосточной армии объявленный на 1-м Несоциалистическом съезде во Владивостоке (март 1921 г.).

Братья по Вере, крови и страданиям, офицеры и солдаты каппелевцы и семеновцы!

К нам обращается со своим наглым воззванием объединенная конференция. Она призывает нас прекратить гражданскую войну, сложить оружие и вернуться к родным местам, обещая нам прощение.

Мы, солдаты и офицеры Русской Национальной армии, на этот лживый и лицемерный призыв отвечаем своим глубоким презрением.

Мы правы, и в этом наше оправдание. Мы смело можем смотреть в глаза, и наша совесть чиста перед Богом и Родиной. Наша борьба не против Русского народа, а за Русский народ против комиссаров, предателей и изменников, тиранов и палачей нашей Родины. Эти бездушные интернационалисты затеяли гражданскую войну, разорили все государство, залили кровью и слезами русскую землю. Мы, прошедшие путь крови и страданий, знаем, что это сделали Бронштейны, Розенфельды, Тобельсоны, Нахамкесы, Триллиссеры и тысячи других подобных им.

Это их распоряжением открыто гонениe на Православную Веру и священнослужителей… Это они осквернили наши святыни и разорили наши Православные храмы… Это они захватили весь Русский народ в цепи рабства и неволи, это они бьют, вешают, гноят по тюрьмам русских людей. Пусть ответит конференция: кто разорил русского крестьянина, отнял у него последнее достояние и сжег его деревни? Кто расстреливал ижевских и воткинских рабочих, грабил и жег их дома, насиловал их жен и дочерей?

По чьему приказу гноят тысячи русских офицеров и солдат в тюрьмах Красноярска, Иркутска, Благовещенска и Читы? Кто расстреливал наших братьев – боевых товарищей, которые доверились и сдались большевикам? На эти вопросы не может сказать правды конференция. Но мы знаем, что все это делали и делают те, кто вот уже более трех лет льют кровь из живого тела России. И на провокационный призыв конференции мы не пойдем. Мы останемся стойки до конца и не предадим Россию! Лучше муки и лишения боевого похода, наши страдания и слезы, чем власть кучки комиссаров, которые смеются над стонами и слезами русских людей! Лучше смерть, чем позорная Россия!

Наша цель – Великая Россия! Наше знамя – свобода и мирный труд для русского народа! Мы сознательно идем к своей цели – вернуть былую славу и величие России! Наш путь – тернистый путь. В Сибирской тайге мы оставили тысячи своих боевых товарищей. Их имена для нас священны, память о них для нас дорога. Эти светлые борцы-герои завещали нам крепко держать Русское знамя, и мы не выпустим его из своих рук. Мы много страдали, мы потеряли своих близких и родных, но мы не откажемся от борьбы, пока не завершим своего дела.

К единению, братья, на жизнь и смерть!

Понужай за свободу, мир, благоденствие и счастье Русского народа!

Группа казаков, солдат и офицеров Дальневосточной армии.

Двуглавый Орел. Берлин. Пятый выпускъ, 1 (14) апреля 1921 г.

Приложение № 15

Обращение Комитета Спасения Русского Дальнего Востока к солдатам и офицерам Дальневосточной армии по поводу действий атамана Г. М. Семенова.

В единении Сила.

Русские воины.

Преступная группа русских офицеров и солдат выпустила к Вам воззвание, требуя перехода Вашего к Атаману Семенову. Воззвание это есть призыв к бунту в войсках и совершенно ложно освещает положение дела. Воззвание гласит: «Это они, большевики, заливают грязью старого испытанного борца за Русское Дело Атамана Семенова». Это неправда. Большевикам на руку власть Атамана Семенова, ибо клевреты, окружающие его своими незакономерными действиями, только увеличивают кадр большевиков. Власть Атамана Семенова показала себя в Забайкалье, где войска его целыми полками переходили на сторону большевиков, видя все ужасы застенков и наблюдая творившееся беззаконие вокруг Атамана Семенова.

Никто не отнимает от Атамана Семенова его боевых заслуг и с ними считаются, но будучи храбрым только воином, он не может быть Верховным Правителем, ибо не имеем, опыта по Государственному строительству. Атаман Семенов тянется лишь за верховной властью. Ему нужна власть над всеми и он ни с чем не считается, лишь бы власть эта была у него в руках. Группа прихлебателей, клевретов, поддерживаемых Атаманом народными деньгами, увезенными из Забайкалья, группа привыкшая к широкому образу жизни, к мотанию народных денег на кутежи, они, чуя свою гибель и утерю возможности растрачивать на свои удовольствия народное достояние, ведут усиленную пропаганду в пользу Атамана.

Повторяем, что большевики ждут того момента, когда у власти будет Семенов, ибо весь народ восстанет против него и уйдет в сопки, и вместо победы над большевиками мы вновь очутимся во власти большевиков. Что это так – имеются документальные данные в виде приказа большевиков о поддержании агитации и Атамана Семенова.

Слова воззвания: «Находятся в нашей армии люди, которые как слепые, не зная что творят, какие совершают преступления, ругая Атамана, вносят рознь в полки» – совершенно ложны.

Вся Армия, не исключая Гродековских группировок, признала власть Временного Приамурского Правительства и ему подчинилась, но преступная группа офицеров и солдат призывает Вас к измене признанному Вами Правительству и переходу на сторону Атамана с целью захвата Верховной власти в свои руки.

Генерал Пучков и полковники Ловцевич, Озолин и фон Вах и другие – далеки от мысли агитировать против Атамана. Они только сдерживают воинов от совершания ими величайшего преступления в последние минуты борьбы с большевиками, и не допускают Армию к разложению, а наоборот призывают к тесному сплочению и единению вокруг власти Временного Приамурского Правительства, признанного Вами и ведущего Вас к Народному Собранию и Учредительному Съезду.

Атаман Семенов, не считаясь с Общественным мнением не желает ждать волеизлияния Народа через Учредительный Съезд, он желает взять Верховную власть сейчас силой, но этот путь ведет к взаимному истреблению народа и к торжеству большевиков.

Целый ряд заявлений в воззвании о подчинении ему Унгерна и др. Командующих армией есть только словесное заявление не оправдывающееся документами.

Все воззвание есть преступный призыв к измене с указанием на то, что без Атамана не будет наступления на запад. Это заявление ложно. Атаман по созданному им плану совершенно без средств хочет вести наступление, но такого рода наступление вынудит армию его заниматься грабежом для того, чтобы существовать, а начальство вынуждено будет прибегнуть вновь к реквизициям, что создаст ту же Атамановщину, что мы видели в 1918 году в Хабаровске и Забайкалье. Эти действия армии вновь озлобят народ.

Временное же Приамурское Правительство тоже будет вести борьбу с большевиками, но постепенно, шаг за шагом закрепляя за собой занятую территорию, без всяких реквизиций и грабежей, ибо Правительство мыслит наступление только тогда, когда укрепит свое финансовое положение на занятой уже территории.

Кто быстро летит вперед не считаясь с финансовым положением, тот так же быстро вылетает обратно, не выдерживая Народного гнева, вызванного беззаконием и местью.

Итак, воины – будьте крепки и стойки и не поддавайтесь провокации, исходящей от преступной группы, стремящейся удержать за собой широкую вульгарную жизнь на Народные деньги.

Мы зовем Вас к борьбе с большевиками, а эта группа поднимает смуту и хочет пролить кровь таких же антибольшевиков, как и они, только расходящихся с их взглядами и старающихся ограничить их безудержные растраты Народных средств.

Сплотитесь все вокруг Временного Приамурского Правительства и ждите, что скажет Учредительный Съезд, собирающийся в августе.

Комитет Спасения Русского Дальнего Востока.

ГА РФ. Ф. Varia. Оп.1. Д. 151. Л. 5.

Приложение № 16

Резолюция «По докладу о политическом моменте», принятая на второй сессии Несоциалистического съезда во Владивостоке 22 июня 1921 г.

1). Власть большевиков, поправшая закон, право и свободу, разорившая Приморский край и приведшая в бедственное положение население, вызвала всеобщее против себя возмущение и содействовала сама своей гибели.

2). Революционное движение, приведшее к падению антинародной власти большевиков, идейно было подготовлено мартовским съездом, который точно формулировал цели и задачи движения и выдвинул его исполнителей.

3). Власть Совета съезда не случайность, а глубокая закономерность и историческая неизбежность. Она создана в процессе борьбы новыми общественными силами, с новыми устремлениями и с новыми приемами действий. Власть Совета съезда в качестве Приамурского Правительства есть результат организованного желания масс перейти к новым естественным основам государственного и общественного бытия.

4). Прочным фундаментом для власти в данный момент может быть только одновременно внепартийная, тесно сплоченная идеологически общественность. Никакая партийная коалиция в данный момент, при данных условиях невозможна.

5). До созыва Учредительного Съезда, который призван установить постоянную форму власти, в переходное время власть никакому преобразованию подлежать не может.

6). В интересах целесообразной и плодотворной работы по устроению края, в исполнительные правительственные органы весьма желательно привлечение деловых, хозяйственных элементов в лице представителей от крестьянства и казачества, как связанных с местной жизнью края и заинтересованных в его судьбе.

7). Программа Приамурского Правительства, не расходящаяся с постановлениями первого съезда, является жизненной и отвечающей потребностям населения.

8). Принимая от большевиков такое наследство – разоренный край, власть может преодолеть все трудности по восстановлению жизни края только в том случае, если она будет поддержана разумными силами населения, которое искренне должно проявить порыв и желание к творческой работе. Ввиду этого, учитывая всю тяжесть создавшейся обстановки, Съезд оказывает власти всемерную поддержку и разделяет с ней труд по устроению края.

9). Ставя своей задачей устроение жизни местного края, Съезд неизменно остается хранителем общего дела и считает, что Правительство неизменно следует государственной идее и имеет целью восстановление Великой, Единой России.

10). Во имя сохранения этой Великой цели, необходимо стремиться к объединению всех национально-государственных сил и к созданию единого национального фронта. Все вопросы по объединению, как не имеющие принципиального значения, должны решаться практически, причем в основу решений обязательно должно быть положено начало соблюдения интересов всего русского народа.

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 10, 26 июня 1921 г.

Приложение № 17

Меморандум Временного Приамурского правительства, переданный Вашингтонской конференции в январе 1922 г.

В своем отчете 19 сентября 1921 г. г. Чарльз Е. Хьюз, Секретарь правительства, сделал следующее заявление от имени Правительства Соединенных Штатов Америки.

«Ввиду отсутствия признанного Всероссийского Правительства защита законных русских интересов должна быть передана под нравственную опеку всей Конференции. К сожалению, Конференция, по причинам, находящимся вне сферы влияния участвующих Держав, должна лишить себя преимущества сотрудничать с Россией в ее обсуждениях, но вместе с тем не следует понимать, что Конференция будет принимать решения во вред законным интересам России или что она, каким бы то ни было образом, станет нарушать русские права. Вообще же надежды и упования Правительства Соединенных Штатов сводятся к тому, что Конференция установит общие принципы международных действий, которые приобретут симпатию и поддержку со стороны населения Восточной Сибири и всей России, по причине их справедливости и действительной применимости в деле водворения порядка среди противостоящих трудностей».

Это заявление Правительства Соединенных Штатов гарантировало и обеспечивало целостность России. Подразумевалось, что Американское Правительство предпримет все нужные шаги для того, чтобы представить сибирские вопросы на разрешение Вашингтонской конференции осенью 1921 г.; кроме того подразумевалось, что означенная Конференция будет в состоянии разрешить и русские вопросы, считаясь с интересами русского народа и основываясь в своих решениях на высоких и благородных принципах, указанных в вышеупомянутом заявлении Секретаря Правительства.

Цель этого меморандума, представленного в защиту Приамурского правительства – сообщить Конференции все возможные сведения, что очень важно, а также указать на точку зрения и интересы Приамурского правительства, что необходимо для разъяснения сложной Дальневосточной и Всероссийской проблемы. Временное Приамурское правительство в данное время является единственным национальным антибольшевистским Правительством, находящимся на русской территории.

Государственное устройство. Верховная власть страны сосредоточена в Правительстве, состоящем из пяти человек, избранных в марте 1921 г., конгрессом всех несоциалистических организаций Русской Дальневосточной территории. Председатель Временного Приамурского правительства – Спиридон Д. Меркулов.

Парламент или Народное Собрание Приамурского Правительства – единственная законодательная (власть) палата, которая имеет законодательную силу. Это собрание выбрано всеобщим голосованием и тайной баллотировкой и было избрано на время до заседания местного Учредительного Собрания. Лица, не имеющие права голоса – душевнобольные, глухонемые, несостоятельные должники и большевики.

Кабинет Министров ответственен перед Народным Собранием. В. Ф. Иванов – премьер-министр и министр внутренних дел; В. С. Колесников – министр иностранных дел; Генерал-лейтенант Вержбицкий – военный министр; К. Т. Лихойдов – министр финансов; Петров – горный инженер – министр торговли; Б. И. Николаи – министр юстиции; Б. В. Данилевич – Государственный Контролер.

Правосудие. Территория Приамурского Правительства представляет собой единственный клочок русской земли, где существует закон и порядок и где судебные учреждения и независимые судьи исполняют свои обязанности согласно сводам гражданских и уголовных законов. Там также существует Административная Судебная Палата, где гражданин может предъявлять и защищать свои права при посягательствах и ошибках со стороны правительственных властей. Судьи назначаются на всю жизнь.

Основные принципы. Правительство существует для народа, а не народ для Правительства. Согласно этому принципу, в августе 1921 г. Совет министров издал Указ о созыве местного Учредительного Собрания, которое бы считало Правительство ответственным за его предшествующие действия и политику и которому Правительство передало бы свою власть. В настоящее время этот указ обсуждается Народным Собранием.

Программа. Приамурское Правительство считает себя временной организацией, которая существует для борьбы с большевиками и для того, чтобы помочь возрождению демократической России. Программа этого Правительства основывается на следующих принципах: 1). Не будет вооруженной борьбы с большевиками, 2). Не будет гражданской войны.

Восстание и взятие города Хабаровска было совершено местным населением по собственной инициативе; от Приамурского Правительства они получили только экономическую помощь и моральную поддержку.

3). Не будет ни мобилизации и никаких других принудительных мер для набора армии. Армия генерала Каппеля – организация добровольная.

4). Не будет ни конфискаций, ни реквизиций. Правительство признает право частной собственности и установило для этого твердые гарантии, а также святость договора и право на свободный труд. Правительство признает полную свободу личности, а также неприкосновенность жилища и частной корреспонденции.

5). Не будет ни соглашений, ни торговли с Читой, Советской Россией, или какими-либо другими советскими организациями.

Территория. Территория состоит из трех областей: Камчатка – 502.424 кв. миль; Приморск – 266.486 кв. миль; Сахалин (остров) – 14.668 кв. миль. Итого – 783.578 миль.

Камчатка была освобождена от власти большевиков в сентябре 1921 г., когда полковник Бочкарев занял города Охотск и Петропавловск-на-Камчатке. Большевистские комиссары бежали, и Приамурское Правительство установило свое управление в Области.

Население. Согласно статистическим данным 1915 года, население этих областей было следующее: Камчатка – 41.400 чел.; Приморск – 631.600 чел.; Сахалин – 34.000 чел. Итого – 707.000 чел.

В настоящее время население этих областей превышает 1.500.000 душ. Большое увеличение населения в течение этих последних лет объясняется не только фактом нормального прироста, но также и постоянно увеличивающимся притоком беженцев из Европейской России и Западной Сибири, спасающихся от большевистского режима. Это одна из наитруднейших задач, которую приходится разрешать Приамурскому Правительству, так как очень трудно размещать и устраивать всех этих эмигрантов и беженцев при нынешних финансовых затруднениях.

Наша точка зрения по поводу вопросов, которые должны быть разрешены на Вашингтонской конференции. Главные и основные принципы должны всегда оставаться: целость и неделимость России; неприкосновенность суверенных прав России на Дальнем Востоке.

Занятие Сахалина, Николаевска на Амуре и бухты де-Кастри. Мы смотрим на занятие Сахалина, Николаевская-на-Амуре и де-Кастри, как лишь на временную политику Японского Императорского Правительства. В отчете Японского Императорского Правительства это объяснено следующим образом: «Японское Правительство остается неизменным в своем желании поддержать отношения прочной дружбы и вновь подтверждает свою гласную политику, направленную к соблюдению территориальной России к воздержанию от всякого вмешательства в ее внутренние дела. Оно далее заявляет, что по осуществлении вышеупомянутых целей оно немедленно отзовет свои войска и оставит вполне ненарушимым суверенитет России во всех его фазах, как политических, так и военных».

В различных случаях японские власти повторяли свое заявление относительно вывода своих войск и должностных лиц, но каждый раз японцы обусловливали этот вывод восстановлением закона и Правительства на Дальнем Востоке.

Мы не можем рассматривать вышеприведенное заявление Японского Правительства, как простой клочок бумаги. Мы уверены, что эти обещания будут исполнены, но наше основное желание заключается в том, чтобы они были исполнены в определенное время, точно установленное и объявленное.

Приамурское Правительство объявляет, что те требования, которые предъявляют японцы для своего удаления, уже находятся в полной силе и хорошо гарантированы политикой Приамурского Временного Правительства.

Приамурское Временное Правительство утверждает и гарантирует, что оно вполне способно управлять этими территориями и мы считаем, что вышеприведенные сведения подтверждают это уверение. Продолжительное пребывание японцев на русской территории прямо противоположно принципам, возвещенным Японским Правительством, оно неизбежно вызывает неприязненные чувства и воспламенит вражду между двумя нациями.

Японские войска во Владивостоке. Мы не колеблемся заявить, что пребывание во Владивостоке и по соседству от него союзных войск, а позже – японских, предохранило эту область от разрушительной руки и влияния большевиков.

Во время Великой войны Владивосток, будучи крепостью, был использован, как самый подходящий пункт для распределения и отправки в Россию военного снабжения, ружей и амуниции. После революции в продолжение нескольких месяцев союзники заведовали остающимся запасом ружей и амуниции, оставленным русским во Владивостоке. После же эвакуации всех держав, за исключением Японии, Правительство Японии взяло под охрану все остающееся оружие и амуницию, заперло и запечатало их и не выдавало русским для пользования, несмотря на тот факт, что эти ружья и амуниция принадлежали русскому Правительству. Таким образом, в настоящее время Приамурское Временное Правительство считает, что необходимая эвакуация японцев из Владивостока должна быть обусловлена возвратом этих ружей и боевых припасов русским до их отбытия, для того, чтобы дать возможность Приамурскому Временному Правительству и населению области защищаться против возможных нападений большевиков и хунхузов. Приамурское Временное Правительство в этом отношении идет навстречу желаниям местного населения и действует с ним в постоянном контакте, считая себя действительным и законным защитником русской демократии.

Далее, Приамурское Временное Правительство настаивает на немедленной отмене двух соглашений от 29 апреля и 24 сентября 1920 г., заключенных между местными большевистскими организациями и Японской военной делегацией, в силу которых была установлена нейтральная зона около 20 миль к югу от реки Иман, и зону эту японцы обещали управлять сами.

Наше мнение, что в настоящее время причина для продолжения вышеприведенных соглашений отсутствует, во-первых, потому, что город Хабаровск и прилегающий к нему район был присоединен к владениям Приамурского Правительства, и, во-вторых, соглашения, заключенные с большевистским Правительством (комиссар Цейтлин), не могут быть признаны Приамурским Правительством. Приамурское Правительство в различных случаях высказало этот взгляд Японскому Императорскому Правительству.

Это наше желание согласуется с специальными резолюциями Народного Собрания.

Высказывая свои требования для получения нашего оружия, задержанного теперь Японией (мы указываем, что), совсем не входит в намерение Правительства поддерживать военные действия с Читой или атаковать Читу, как сказано выше. Мы не верим в вооруженное вмешательство и считаем, что Читинская организация разложится как бы то ни было. Мы требуем это оружие для защиты против большевиков и хунхузов.

Мы считаем, что население районов, окаймляющих нашу территорию, должно сбросить большевистскую власть собственными усилиями, и призываем Приамурское Правительство организовать Судебные Палаты и Управления, восстановить транспорт и оказать помощь, снабжая предметами первой необходимости. Событие огромной важности, происшедшее в декабре 1921 года – освобождение города Хабаровска и прилегающего района от власти большевиков – подтверждает лучше всего справедливость нашего мнения. Население убеждается в разнице жизненного устройства и само, собственными усилиями, в назревший, удобный момент, сбрасывает ненавистное коммунистическое иго.

После передачи оружия, Япония обязана исполнить свое ручательство отозвать японские войска без дальнейшего промедления.

Русские договоры. Договоры, которые были действительны во время Императорского и Временного Всероссийского Правительств, должны оставаться в полной силе. Каждая сторона к тому же должна соблюдать и возвращаться к status quo ante во всех актах, где упущения и совершение не находятся в соответствии с означенными договорами.

Итак, все права России в Китае должны сохраняться ненарушимыми, в особенности же права по отношению к Китайской Восточной железной дороге.

Делегаты Приамурского Временного Правительства

Вашингтон, января 15-го 1922 г. В. С. Колесников, И. К. Окулич

К истории Гражданской войны. 1. На Дальнем Востоке (материалы и документы) // (Голос минувшего) На чужой стороне. Прага. 1925 г., т. Х. с. 226–231.

Приложение № 18

Приказ Временного Приамурского Правительства № 287 9 апреля 1922 года, г. Владивосток.

Офицеры и солдаты белоповстанческих отрядов.

Несколько месяцев тому назад регулярные большевистские части и партизанские отряды тесным кольцом охватили территорию, находящуюся под властью созданного при Вашем участии национального Русского Правительства. Злоупотребляя усилиями этого правительства избегнуть гражданской войны и пролития русской крови, враги русского народа проникли к самому Владивостоку и угрожали захватом последнего клочка русской земли, где под сенью Русского Национального флага с большими усилиями насаждались правда и милосердие.

Выступив на защиту национального дела почти безоружными, Вы быстро очистили эту территорию от обезумевших врагов нашей Родины, в короткий срок дошли до Хабаровска, отобрав в непрерывных боях у комиссаров-сатанистов-интернационалистов десятки орудий, сотни пулеметов и захватили в плен тысячи зачумленных большевистским ядом несчастных красноармейцев.

Строго соблюдая в священной борьбе за Родину те христианские общественные начала правды и всепрощения, которые мы силились проводить в нашей жизни, Вы, на пути Вашего победоносного шествия своей верой в Бога, любовью к Церкви, беззаветной преданностью Родине, исполнением своего высокого долга и своим лозунгом: «За Всероссийское Учредительное Собрание» привлекли к себе все сердца населения. Иначе и быть не могло. Вы защищали жизнь и свободу Вашего брата русского гражданина, защищали его частную собственность и свободный труд. Вы шли, готовые положить свою жизнь на борьбу против поработителей воли и счастья русского народа; Вы шли на борьбу против грабителей русского народного достояния.

Радость, с которой повсюду встречало Вас освобожденное Вами население, и те слезы сожаления, которыми оно с мучительной горестью оплакивало Ваш отход, должны служить Вам лучшей наградой за все понесенные Вами жертвы и лишения. Они должны укрепить во всех нас, как повелительное, сознание необходимости продолжения борьбы с насильниками над русским народом, так и твердую уверенность в успех этой борьбы с Божией помощью в самом недалеком будущем.

Вы – горсточка русских героев, чудо-богатыри, верные и честные сыны своей Великой Родины, во главе со своим вождем, Генералом Молчановым в неравной борьбе с численно превосходящим Вас врагом, проявили чудеса беззаветной храбрости и беспредельной жертвенности. И не Ваша вина, что Вам пришлось отойти и временно отказаться от борьбы с непримиримыми врагами нашей Родины, человеконенавистниками-большевиками. Злостная работа антинациональных, антигосударственных сил и политических групп, равно как и преступная бездеятельность некоторых лиц, находящихся на ответственных постах, помешали созданию у нас в тылу таких условий, которые были необходимы для закрепления и развития Вашего успеха на фронте.

Ныне Правительство приступило к обеспечению решительными мерами внутреннего порядка общественно-политической жизни в стране и не остановится ни перед чем, что в его силах, чтобы создать благополучие и сохранить боеспособность Ваших геройских отрядов.

Правительство уверено, что в самом недалеком будущем его усилиями и Помощью Божией Ваши отряды послужат прочным ядром для той Русской Белоповстанческой армии, в ряды которой встанет весь исстрадавшийся русский народ для славного избавления своей Родины от власти сатанистов-большевиков.

Господь Сил с Вами да пребудет, дорогие герои-воины!

Председатель Правительства С. Д. Меркулов

Русская Армия. Владивосток. № 116, 16 апреля 1922 г.

Приложение № 19

Из беседы С. Д. Меркулова с корреспондентом газеты «Владиво-Ниппо» о политическом положении в Приморье после роспуска Народного Собрания.

«…Сведения о готовящемся перевороте я имел уже несколько недель тому назад. Полагая, что переворотчики учтут отрицательное отношение к ним населения, одумаются и откажутся от своего плана, – я не принимал по отношению к ним никаких мер… 20 мая я узнал определенно, что переворот отложен и теперь назначается между 2-м и 4-м июня. К этому времени мне стали известны имена всех лиц, желающих устроить переворот. Это был Президиум Народного Собрания, т. е. Болдырев, Абаимов, Андрушкевич, Широкогоров и Оленин. Они к этому времени сговорились уже с генералами Вержбицким и Пучковым и со своей стороны всячески волновали членов Народного Собрания.

Узнав обо всем этом, я предложил членам Правительства распустить Народное Собрание. Вчера, в 4 часа дня, был подписан Указ о роспуске Народного Собрания и об увольнении генерала Вержбицкого. Генерал Пучков, примыкавший к переворотчикам, был уже ранее уволен ввиду неудовлетворительной постановки дела снабжения…».

Приамурье. № 1, июль 1922 г., г. Владивосток, с. 7.

Приложение № 20

Приказ-обращение генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса от 11 июня 1922 г. к вооруженным силам Приморья.

Всем русским сухопутным войскам территории Приамурского Правительства № 1, город Владивосток 5-го сего июня в Харбине я получил телеграмму Приамурского Народного Собрания об избрании меня председателем Правительства. Незнакомый с конституцией здешней власти и не имея достаточной ориентировки, я выехал 7-го июня, решив, что окончательное решение приму здесь, на месте, о чем и предупредил встретившую меня в пути делегацию Народного Собрания. Ныне я это и делаю. Ознакомившись со всеми событиями, имевшими место во Владивостоке в период 1–8 июня, и не найдя иных законных путей к устранению возникшей политической смуты, я решил, что 1-го июня здесь, во Владивостоке, произошло то же самое явление, которое имело место 27 февраля в Петрограде в 1917 году, когда народное представительство встало на путь революционного творчества, против существующей законной правительственной власти, не имея за собой воли всей страны. Последствия такого шага Государственной Думы 27 февраля вся Россия ныне испытывает на себе.

Такое же положение должно было постигнуть ныне и Приамурье после 1-го июня и грозит неминуемой гибелью нашему Национальному Святому делу борьбы с антирусской, антинациональной советской властью. Там, где культивируются идеи Национального Русского Единения, там, куда обращены со страстной надеждой взоры всех честных русских людей всего мира, не исключая и советской России, там не может быть места личным и персональным началам, а все должно быть приносимо в жертву сохранению и ограждению очага надежды возрождения, светоча, искры освобождения нашей Великой Родины от разрывающих ее когтей диавола. Вера христианина и совесть человека, которому вы высказали доверие в целях спасти идею национальной борьбы, заставляет меня сказать всем:

Никогда я не встану на революционный путь в среде национального антибольшевистского единения, каковым у нас осталось только Приамурское единение, возглавляемое уже больше года Временным Правительством одного и того же персонального состава. А поэтому: 1) отказываюсь от революционного народного избранничества; 2) Признаю Приамурское Народное Собрание распущенным в силу Указа Временного Правительства; 3) через 15 дней по прекращении смуты Временным Правительством будет созван Земский Собор, этот исторический Русский, Национальный по идее, орган народного представительства, который и установит структуру и состав Верховной власти в Приморье; 4) до решения Земского Собора подчиняюсь законному Приамурскому Правительству, уже более года возглавляющему Русское Национальное Единение здесь, во Владивостоке; 5) принимая во внимание добровольческий характер русских сухопутных вооруженных сил Приамурья, позволю себе временно принять командование над ними и приказываю: а) немедленно снять все посты, караулы и охрану, выведенные на улицу и введенные в различные здания в период событий 1—10 июня; б) войска вернуть в казармы и приступить к жизни мирного времени; в) всем войскам встать на почву законности. Показывая первым пример законности, буду требовать исполнение таковой и от всех подчиненных; г) Войска подчиняются мне, а я подчиняюсь непосредственно Председателю Приамурского Временного Правительства.

Генерал-лейтенант Дитерихс

Приамурье. № 1, июль 1922 г., г. Владивосток, с.14–15.

Приложение № 21

Обращение к населению Временного Приамурского Правительства от 6 июня 1922 г. о реконструкции политической власти в крае.

Год существования Приамурской Национальной Государственности закончился покушением на Верховную Власть, произведенным кучкой безответственных людей. Это покушение явилось результатом накапливавшихся в течение года интриг, провокаций, сведения личных счетов и борьбы самолюбий отдельных лиц и группировок, стремившихся встать средостением между властью и делом государственного строительства.

Потрясение, испытанное Национальной Государственностью от преступного на все посягательства, выразилось в том, что и без того тяжелое финансовое положение стало еще неизмеримо более тягостным. Выйти из этого положения возможно лишь при существовании твердой Нациоанльной Власти, доверие которой выявлено будет представителями государственно настроенного населения наиболее полно.

С целью создать такую власть правительства с нетерпением ожидало от Народного Собарния принятия законопроекта о выборах в Учредительный Съезд, представленного Правительством на рассмотрение в Народном Собрании 10 месяцев тому назад. Закон о выборах в Учредительный Съезд был принят Народным Собранием только 2 мая, но до сего времени на утверждение Правительства не представлен. При прохождении в Народном Собрании законопроект Правительства не только был в корне извращен, но в грубое нарушение своих прав (ст. 13 Положения о Народном Собрании) Народным Собранием была нарушена основная Конституция Временного Приамурского Правительства, не допускавшая к участию в легальной государственной и политической работе партии коммунистов и к ним примыкающих, как партии противогосударственные. Ввиду изложенного Председателем Правительства за три недели до бунта было внесено предложение созвать в самый кратчайший срок собрание представителей населения по типу земских соборов.

Разрешение этого вопроса было отложено только ввиду наступивших праздников годовщины победы национального движения.

В настоящее время, принимая во внимание необходимость: а) сохранить в неприкосновенности принцип, законно возникший, призванный всем населением и вооруженными силами Верховной Власти; б) восстановить нарушенный преступным покушением порядок и в) вывести Приамурскую Государственность из создавшегося безнадежного положения.

Временное Приамурское Правительство постановило издать нижеследующий Указ:

Указ № 149. 6 июня 1922 года, гор. Владивосток.

1) Созвать в течение 15 дней по прекращении бунта Земский Собор в составе представителей: самоуправления, армии и общественности г. Владивостока, Спасска и Никольска-Уссурийского, а именно: представителей городским дум, комитетов несоциалистического населения, торгово-промышленной палаты, земских управ, от Бюро профессиональных союзов, приходов, от армии и флота, от войсковых правительств казачьих войск и высших учебных заведений.

2) По выслушивании им доклада Временного Приамурского Правительства по деятельности последнего в течение истекшего года, возложить на Земский Собор избрание Приамурского Правительства на основах: постановления 1-го съезда представителей несоциалистического населения Дальнего Востока, декларации революционного комитета от 25 мая 1921 г. и декларацию Временного Приамурского Правительства от 26 мая 1921 года.

3) Осуществление настоящего Указа возложить, согласно инструкции на Комитет несоциалистического населения, с участием двух представителей от Владивостокской городской думы и одного от Торгово-промышленной палаты и представителя Ведомства Внутренних дел, по назначению Управляющего Ведомствами.

Приамурье, № 1, июль 1922 г., г. Владивосток, с. 10–11.

Приложение № 22

Положение о Приамурском Земском Соборе (26 июня 1922 года).

§ 1. Земский Собор Приамурского Края созывается Временным Приамурским Правительством в г. Владивосток во исполнение Указа его от 6 июня 1922 года за № 149.

§ 2. Задачи Собора – выслушание доклада Временного Приамурского Правительства об его деятельности за время с 26 мая 1921 г. по день открытия Земского Собора и избрание осуществляющего верховную власть в Крае органа, с правом Собора определить число составляющих орган Верховной власти лиц и срок их существования избранного на Собор Правительства в качестве органа Верховной Власти.

Примечание. В заседаниях Земского Собора подлежат обсуждению лишь вопросы, поставленные на его разрешение. Но Временное Приамурское Правительство до закрытия Земского Собора может вносить на его обсуждение и наиболее серьезные вопросы текущего Государственного Управления, как то: о финансовом положении Государства, о внешних взаимоотношениях с соседями, о мерах к восстановлению порядка на территории Государства, об отношении к населению территории Приморского Края, занятых коммунистами и т. п.

§ 3. В состав Земского Собора Приамурского Края, на основаниях, изложенных в последующих статьях настоящего положения, входят: Временное Приамурское Правительство и представители от духовенства, от армии и флота, от гражданских ведомств, от несоциалистических организаций, от горожан домовладельцев, от сельского населения, от городских самоуправлений Владивостока, Никольск-Уссурийского и Петропавловска, от Земства, от торгово-промышленного класса, от Православных приходов, от общества ревнителей Православия, от старообрядческого духовенства, от старообрядческой общины, от высших учебных заведений, от областных несоциалистических организаций, от русского населения полосы отчуждения К.В.ж.д. и от поселковых управлений.

Примечания. А) В состав Собора входят обязательно по своему служебному положению: Епископ Приморский и Владивостокский, Епископ Харбинский, Епископ Камчатский, Епископ Старообрядческий, Председатель Совета Управляющих Ведомствами, Управляющие Ведомствами, Старший Председатель Владивостокской Судебной Палаты, как первоприсутствующий судебного Учреждения, отправляющего обязанности правительствующего Сената, командующий Войсками и Флотом Приамурского Правительства, Командующий Сибирской Флотилией, Войсковые атаманы казачьих Войск, Главный Священник Армии и Флота, старший Военный Старообрядческий Священник и главный Мулла Армии.

Б) В порядке персонального приглашения Временным Приамурским Правительством могут быть приглашены в состав Собора до 10 лиц, пользующихся общественной и политической известностью и авторитетом.

§ 4. Число членов Собора от перечисленных в предыдущей статье настоящего положения организаций самоуправлений и учреждений определяется особым расписанием, к сему положению приложенным.

§ 5. Члены Земского Собора в количестве, определяемом вышеупомянутым расписанием, избираются соответствующими организациями и самоуправлениями за исключением: Земских Самоуправлений, волостных правлений, станичных округов, поселковых управлений, кои представляются на Соборе своими председателями и атаманами, за исключением представителей Ведомств, кои назначаются Управляющими Ведомствами, и представителей Армии и Флота, каковые назначаются Командующим Армией и Флотом Временного Приамурского Правительства.

Примечание. Коммунисты и примыкающие к ним, а также социалисты-интернационалисты участия в Земском Соборе принимать не могут. В случае обнаружения в заседаниях Собора, что те или другие лица, проникшие на Собор в качестве его членов, оказываются по своим воззрениям коммунистами, примыкающими к ним или социалистами-интернационалистами, таковые лица из состава членов Земского Собора устраняются.

§ 6. Членам Земского Собора в отношении свободы их суждений и личной неприкосновенности, за исключением случаев, предусмотренных в примечании к предшествующему § 5 настоящего положения, присваиваются все права, принадлежащие Членам Приамурского Народного Собрания по Положению о Приамурском Народном Собрании.

§ 7. Земский Собор открывается Председателем Временного Приамурского Правительства.

§ 8. По открытии Собора Члены приносят присягу, а те, кто таковой не приемлет по религиозным убеждениям, дают торжественное обещание по приложенной к сей статье форме – свято и честно исполнять возложенные на них обязанности, руководствуясь исключительно благом Родины.

§ 9. Председателем Правительства в качестве Главы Временного Приамурского Правительства, как Верховной Власти, является, по своему положению, Председатель и Земского Собора, но по открытии Собора и по принятии присяги его членами, Земский Собор избирает Председателя Собора, двух заместителей Председателя, Секретаря и трех Помощников Секретаря, каковые и составляют Президиум Собора; при отсутствии Председателя Временного Приамурского Правительства или нежелании его председательствовать на заседаниях Собора председательствует избранный Собором председатель, а в случае его болезни – один из заместителей Председателя.

§ 10. Заседания Собора происходят публично и почитаются действительными, когда на них присутствует не менее двух третей всех собравшихся во Владивосток членов Собора.

§ 11. Члены Собора высказывают свои суждения на его заседаниях по очереди, согласно записи Секретарем о желании высказаться, но Председателю и членам Временного Приамурского Правительства, Председателю Совета Управляющих, Управляющих Ведомствами принадлежит в заседаниях Собора право внеочередных заявлений, возражений и разъяснений по первому их требованию.

Примечание. Право выражения мнений и суждений на заседаниях Земского Собора от имени Войск и Флота принадлежит исключительно Командующему Войсками и Флотом Временного Приамурского Правительства. Представители Армии и Флота, назначенные присутствовать на Земском Соборе Командующим, не могут высказывать на заседаниях Земского Собора своих мнений и суждений, но участвующим на основании примечания к § 3 настоящего Положения Командующему Сибирской Флотилией и Атаманам Казачьих Войск право суждений и мнений может быть допускаемо с разрешения Командующего Войсками и Флотилией Временного Приамурского Правительства.

§ 12. Вопросы, подлежащие разрешению Земского Собора в заседаниях его, разрешаются простым большинством голосов, причем определение числа лиц, составляющих Приамурское Правительство, срок, на который избирается это Правительство, и выборы Правительства, а равно Председателя Собора и его Заместителей производится закрытой баллотировкой (шарами). В остальных случаях голосование на Соборе, если это потребуется, производится поднятием рук, разве бы состоялось по сему поводу иное постановление самого Собора по требованию не менее как одной трети членов, присутствующих на Соборе, заявленному письменно на имя Председательствующего в заседании.

Примечание. Командующий Войсками и Флотом Временного Приамурского Правительства голосует от имени Армии и Флота во всех случаях наравне со всеми остальными членами Земского Собора. Все остальные представители Армии принимают участие в голосовании исключительно закрытой баллотировкой (шарами) и только при определении числа лиц, составляющих Приамурское Правительство, срока его существования и при выборе органа Верховной Власти, то есть Правительства, а равно и Председателя Собрания и его заместителей.

§ 13. В случае надобности Собор устраивает частные непубличные закрытые для посторонней публики заседания, а равно и может образовывать комиссии по отдельным вопросам. Заседания таких комиссий являются закрытыми и непубличными.

§ 14. По разрешении вопросов, составляющих задачу созыва Земского Собора, Председатель Собора назначает торжественное заседание, на котором вновь избранное Собором Приамурское Правительство приемлет власть от Временного Приамурского Правительства и принимает перед Собором присягу по приложенной при сем форме.

§ 15. По объявлении Председателем Собора о закрытии последнего, Президиум Собора избирает из своей среды комиссию из трех членов, которая в течение месячного срока обязывает закончить все дела по Собору и денежную отчетность. Члены означенной Комиссии удовлетворяются суточными в размере 3 руб. зол. каждый.

§ 16. В распоряжение Председателя Земского Собора на расходы по содержанию помещения Собора и его канцелярии и пр. открывается из средств Государственного Казначейства потребный кредит по смете Управления Делами Правительства.

§ 17. При Соборе учреждается Временная Канцелярия, которая находится в ведении Секретаря Собора.

§ 18. Члены Земского Собора, кроме проживающих во Владивостоке, получают содержание в размере 3 руб. в сутки, оплату проезда из средств Государственного Казначейства и пользуются по возможности бесплатным помещением.

§ 19. Президиум Собора получает суточное вознаграждение из средств Государственного Казначейства в размере: Председатель – 10 руб. и Секретарь по 7 руб. зол., а прочие члены Президиума – по 5 руб. зол. в сутки.

§ 20. Предварительная проверка полномочий членов Земского Собора и непринадлежность их к партиям, указанным в примечании к § 5 настоящего Положения, возлагаются на комиссию, назначаемую Временным Приамурским Правительством для технического выполнения созыва Земского Собора, а по открытии последнего такая проверка возлагается на Президиум Собора через особую, избранную по его предложению, Комиссию.

Примечание. Проверка полномочий не распространяется на членов Собора, командированных от Войск и Флота распоряжением Командующего Войсками и Флотом Приамурского Правительства. Все означенные чины снабжаются удостоверениями от Командиров Корпусов и Командующего Флотом и лиц, равных им во Власти.

Председатель Правительства С. Меркулов; Члены Правительства: А. Макаревич, Е. Адерсен, Н. Меркулов; Скрепил: Председатель Совета Управляющих Ведомствами С. Ефремов

ГА РФ. Ф. 5194. Оп.1. Д. 2. Лл. 1—10.

Приложение № 23

Об избрании Святейшего Патриарха Тихона Почетным Председателем Приамурского Земского Собора.

Если бы на Земском Соборе присутствовали социалисты, то они, может быть, в силу общего настроения, подняли бы руки за избрание почетным председателем Земского Собора Патриарха Тихона.

И это было бы так же естественно, как то, что на Московском церковном процессе при входе в зал суда Патриарха Тихона навстречу ему вместе с публикой и подсудимыми поднялись со своих мест и судьи – большевики.

Настолько велик авторитет Патриарха, так велико обаяние его личности, что даже его непримиримые враги-большевики поддались этому обаянию, силе этого духовного авторитета.

Но здесь не только авторитет и обаяние духовно сильного человека. Здесь авторитет, сила идеи, которую несет этот великий человек, проявление тех душевных переживаний, которые большевикам удалось загнать в глубину души, но которые являются наружу в обстановке, подобной обстановке в зале Московского большевицкого суда, которые все сильнее и уже в массовом движении выявляются с каждым днем.

Эта «минутная слабость» большевиков перед лицом духовного вождя Церкви выявила на момент в человеке-атеисте, в человеке-звере забытый, может быть, с юношеских лет облик человека, те духовные настроения, какие в свое время воспитывала семья и школа.

Эта слабость подчеркнула, что даже для отъявленных атеистов не исключена возможность возвращения к забытым духовным переживаниям, что эти переживания сильнее всех других, созданных «мудрствованием лукавым».

И что сумма их, выявленная в мистически настроенной народной массе, создает непреодолимую силу, непобедимое народное религиозное движение.

Эта сила, стихийно поднимающаяся с глубины души, все шире захватывающая, объединяющая народ, положена и в основу нашей национальной работы.

Для нас избрание Патриарха Тихона Почетным Председателем Земского Собора не есть только акт глубокого уважения к духовному руководителю Церкви.

Единогласным избранием Патриарха Земский Собор в то же время подчеркнул неразрывную связь религиозного и национального движений.

Избранием Патриарха в Почетные Председатели Земский Собор осудил тех, кто в угоду большевикам пытается внести смуту в ряды верующих, показал, что только по пути Патриарха может идти дальнейшая борьба за освобождение России.

Патриарх Тихон символизирует собой единство национальной и религиозной мысли.

И это единство, мы верим, красной нитью пройдет через всю работу Земского Собора.

Перед авторитетом Патриарха Тихона, в стане врагов бесстрашно продолжающего свою святую проповедь, здесь не может быть разногласий у тех, кто в религиозном движении видит возрождение Национальной России, кто провозгласил уже идеи древней Руси как единственные, могущие спасти русский народ.

А в древней, в Московской Руси, авторитет Патриарха объединял русских людей, благословение его давало силы и уверенность в победу.

Избрание Патриарха Тихона почетным председателем Земского Собора, безусловно, с глубоким удовлетворением будет встречено как русским народом, так и заграничной общественностью, вставшей на защиту Русской Церкви.

Русская Армия. Владивосток. № 153, 28 июля 1922 г.

Приложение № 24

Решения, принятые Несоциалистическим съездом по определению основных положений политического курса белого Приморья в условиях созыва Земского Собора.

Проблема борьбы с большевизмом. Идеологическое определение ее целей, путей и средств. (Тезисы доклада.)

1) Продолжительная гражданская война и видимые успехи большевиков привели к распылению единого антибольшевистского лагеря, который наблюдался в 1918 и 1919 гг. Наряду с элементами русской общественности, по-прежнему стоящими на платформе непримиримой борьбы с большевизмом, в среде антибольшевиков появились течения или оправдывающие большевистскую революцию, или не допускающие существенных методов борьбы, без которых фактически она немыслима.

2) Ярким выражением «приятия» революции является так называемое национал-большевистское течение, возглавляемое на Дальнем Востоке Устряловым, а в Западной Европе, среди эмиграции, Ключниковым. Все утверждения этого направления с внешней стороны резко грешат против фактов современной действительности, а в моральном отношении свидетельствуют о глубоком нравственном разложении сторонников национал-большевизма, как результате испытаний борьбы.

3) Выражением фактического отрицания борьбы являются социалистические и демократические течения. Социалисты уже с 1919 г. стоят на платформе лишь идейной борьбы с властвующей коммунистической партией, допуская при известных условиях возможность сотрудничества с ней (Дальневосточная республика) и даже попыток к объединению (последний конгресс интернационалов в Берлине).

Демократы, к которым относится левое крыло партии Народной Свободы, ныне возглавляемое П. Н. Милюковым, фактически на той же позиции идейной борьбы, также с допущением возможности коалирования с коммунистами, при известных условиях, отличаясь от социалистов большей, в силу своей идеологии, непримиримостью настроений в отношении большевизма и допуская возможность борьбы путем внутренних восстаний, зеленого шума и т. д.

4) На той же пассивной позиции стоят и некоторые другие течения русской антибольшевистской мысли, хотя и, безусловно, национальные по своему содержанию. К ним относится «евразийство», исповедующее, несомненно, подлинную душу русского национализма (отрицание социализма, утверждение религии, но верящее в мистическое перерождение революции).

5) Верными принципу подлинной (всемерной) и вызываемой интересами России борьбы с большевизмом являются такие национальные объединения, как русский национальный комитет в Париже, российский торгово-промышленный союз (за границей), монархические организации и несоциалистическое движение на Дальнем Востоке. Все эти объединения, за некоторыми взаимными различиями, представляют единый антибольшевистский лагерь. Отпадение от него вышеуказанных общественных элементов лишь внутренне его укрепило, освободило его от либерально-демократической расплывчатости и дало ему возможность выработать подлинную идеологию борьбы, заключающуюся в преодолении революции, как единственном средстве национального возрождения России.

Идеология преодоления революции повелительно диктует все средства борьбы с большевизмом, до оружия включительно.

Обстановка для такой борьбы (внешнее и внутреннее положение Совроссии) благоприятна.

6) Начавшееся в прошлом году несоциалистическое движение, приведшее к образованию Приморской национальной государственности, является подобно своим родственным объединениям, перечисленным в предыдущем пункте, по сущности идеологических построений соответствующим задачам национального возрождения России и реально жизненным. Но для своего развития и успехов оно нуждается в более определенных формах выражения своей идеологии и более отчетливом указании путей борьбы.

7) Идеология несоциалистического движения, ставшего на путь преодоления революции, должна быть определена как очевидная борьба против последней, для установления исторической преемственности национальной жизни русского народа как единственного средства воскрешения национального его духа.

Борьба против революции должна на началах идеи национально-исторической преемственности выработать формы социально-политического бытия, соответствующие данному моменту.

Идеи несоциалистического движения соответствуют внутренне-российским антибольшевистским настроениям, из которых главным и чрезвычайно важным по своей национальной сущности является православно-религиозное движение.

8. Всемерная борьба против большевизма всеми способами за возрождение России – вот ближайшие цели (пути) несоциалистического движения.

Идея областнического отмежевания, как цель местного несоциалистического бытия, должна быть ясно отброшена, как ненужная России и таящая в себе гибель несоциалистического движения.

Последнее может развиваться и быть поддержано (русскими силами и иностранной помощью) лишь в процессе выполнения задач борьбы за общероссийскую идею.

9) Несоциалистическое движение для достижения успехов должно быть соответственным образом организовано: а) Прежде всего, образованная им, как средство борьбы, государственность должна быть несоциалистической.

Несоциалисты должны занять в этой государственности руководящее положение. Из их только среды может быть выдвинута власть, которая, прежде всего, должна опираться на несоциалистические общественные круги. б) Государственный строй должен быть также сконструирован в соответствии с поставленными целями борьбы. Он должен быть несоциалистическим, гибким, подвижным и способным принимать быстрые решения.

Практика парламентаризма, как вносящая внутреннюю борьбу в государственный организм, должна быть отброшена, и должно быть устранено все то, что мешает его единству и выполнению им поставленных перед ним целей.

Исполнительный аппарат также должен быть в своих руководящих верхах составляем из несоциалистов. в) Общественному несоциалистическому организму должно быть придано исключительное значение. Это та партия (точнее, элементы русского народа), которая ведет активную борьбу.

Несоциалистический организм должен быть монолитен и внутренне един и должен быть организован на началах строгой дисциплины и выполнения каждым несоциалистом возложенных на него обязанностей.

Только при этом условии несоциалистическая общественность может выполнить свою историческую работу. Работа же эта должна быть признана имеющей государственное значение.

10) Построенный на таких началах государственно-общественный организм в состоянии выявить свои активные действия.

Последние же должны быть направлены: а) Во-первых, в сторону внутреннего изыскания и увеличения своих общественных и физических сил, а равно и финансово-экономических средств.

б) Во-вторых, в сторону изыскания союза и поддержки внешних сил и средств, как русских, так и иностранных. Платформа объединения с иностранными силами – борьба против большевизма, как мировой опасности.

При заключении союза с иностранными силами вполне допустима возможность предоставления теперь же им компенсации, без чего изыскание союза почти немыслимо.

11) Несоциалистическая общественность должна выявить на Земском Соборе намеченные ею цели движения и пути их достижения, декларировать, что ближайшая цель есть борьба с большевизмом, а ближайшая задача – увеличение внутренних сил для борьбы и искание союза с антибольшевистски настроенными иностранными государствами и, прежде всего, державами Дальнего Востока.

Тезисы по тактическому докладу.

1) Так как задачей Земского Собора является конструкция и избрание Верховной Власти в Приморье, то, в соответствии с этим, задачей тактического доклада становится выяснение тех основных принципов, в которых должна быть построена эта власть в интересах национального движения.

2) Задачей всего национального образования и выдвигаемой им власти является борьба за восстановление единой России. Для осуществления этой задачи должна быть выработана такая конструкция и организация власти, которая: 1) обеспечила бы возможность осуществления и развития здешней государственности и 2) способствовала бы осуществлению основного, общерусского национального задания – борьбы за восстановление России.

3) В отношении первого положения власть должна обладать двумя следующими принципами: а) она должна стремиться к объединению вокруг себя всех несоциалистических течений (т. е. весь правый фланг, основанный не только на принципах борьбы с социализмом, но и на признание невозможности дальнейшего государственного строительства и революции) и б) по своей конструкции и направлению деятельности она должна быть рассчитана на активное привлечение к национальному движению широких элементов населения.

4) В отношении второго положения власть по своей конструкции должна, прежде всего, обладать достаточной боеспособностью для ведения борьбы с активным социализмом, и рассчитана на привлечение к себе симпатий и поддержки антибольшевистских элементов Советской России.

5) Однако, обзор истории существования нашей Приморской государственности за истекший год приводит к выводу, что за этот год произошел разброд элементов несоциалистического движения.

Главнейшие причины этого явления следующие: 1) революционная психология населения, 2) тяжелое экономическое положение, 3) совместные ошибки общественности и власти, 4) недостатки конструкции власти.

6) Первые два элемента требуют продолжительного времени для своего прекращения, так как изжитие революционной психологии является результатом, с одной стороны, утомления анархией, а, с другой стороны, упорной борьбы сильной власти с этим явлением, а улучшение экономического положения требует, прежде всего, укрепления и устойчивости власти. Поэтому при избрании власти Земским Собором эти факторы не смогут быть быстро изменены.

7) Совместные ошибки общественности и власти привели их к расхождению. Необходимость прекращения этого положения и отсутствие в настоящее время на Дальнем Востоке лица, могущего своим именем объединить различные несоциалистические течения, вынуждает изыскать другие способы для прекращения этого положения. Таким способом является такая конструкция власти, которая даст возможность уничтожить дефекты, ныне существующие.

8) Конструкция органов нынешней власти создала трения как в среде Верховной Власти, так и между Верховной Властью и исполнительной и Верховной Властью и представительным органом. Постоянные трения между органами власти содействовали расхождению общественных кругов с властью. Поэтому при новой конструкции власти должна быть достигнута необходимая солидарность между органами власти. Для этой цели необходимо, прежде всего, создание полного единства воли Верховной Власти и безусловная подчиненность ей исполнительной власти. Кроме того, в целях сохранения доверия власти необходимо существование представительного органа, который, однако, должен быть поставлен в такие условия, при которых трения между ним и властью не могли бы препятствовать работе власти.

9) Кроме указанных выше конструктивных изменений для сохранения жизненности новой власти необходима наличность у ее носителей подготовленности к государственной работе в настоящее время. Ввиду чего желательно, чтобы лица – все или некоторые из входящих ныне в орган Верховной Власти, были призваны к продолжению государственной работы в соответствующих государственных органах.

10) Обзор состояния вооруженных сил Приморья устанавливает необходимость для прочного положения новой власти реконструировки взаимоотношений между ею и этими силами.

В революционный период только та власть оставалась жизненной, у которой вооруженные силы находились в полном ее распоряжении. Поэтому задачей Приамурской власти является достижение органической связи и полного подчинения ей вооруженных сил государства.

11) Для осуществления властью ее основной власти – борьбы за восстановление России – прежде всего, необходимо создание ее боеспособности. Для достижения этой цели власть должна обладать единством воли и быстротой действия. Поэтому при конструировании новой власти должны быть устранены все элементы, могущие мешать этим основным качествам ее, вследствие чего представительный орган, требующийся в политических целях, должен быть заключен в такие юридические рамки, при которых его работа не могла бы явиться помехой в быстроте и планомерности действий Верховной и исполнительной власти.

12) В целях привлечения симпатий населения большевистской России властью должны быть выдвинуты такие цели, которые могли бы быть поняты населению большевистской России. Такой целью могло бы явиться освобождение России от большевиков.

Однако, при наличии пропаганды, этой одной цели еще не достаточно, необходимо определение характера той власти, которую предполагается создать по низвержению большевизма. В этих целях необходимо выявление несоциалистической властью своего стремления конструировать послебольшевистскую власть на исконных исторических началах Русской государственности.

Доклад о структуре власти и управления. (Тезисы доклада)

1) Приамурский Земский Собор принципиально признает, что права на осуществление высшей государственной власти в России династии Дома РОМАНОВЫХ отнюдь не утеряны и принадлежат таковой впредь до созыва органа выявления общенародной воли.

2) В связи с этим положением, Собор считает целесообразным и, кроме того, соответствующим желению населения возглавление национальной государственности Приамурья на правах Верховного Правителя одним из Великих Князей Династии Дома РОМАНОВЫХ, династией для сего рекомендованным.

3) По сим соображениям Земский Собор почитает необходимым высказать свое пожелание, чтобы избранное им Правительство выступило в переговоры с династией дома Романовых на предмет приглашения одного из Великих Князей на пост Верховного Правителя.

4) Правительство само определяет те условия, при которых это приглашение явится возможным, а равно и устанавливает как тех представителей династии, с которыми надлежит вступить в переговоры, так равно и способы приглашения.

5) В качестве Правительства, возглавляющего национальную государственность на Дальнем Востоке и именуемого Приамурским, Собор избирает коллегиальную власть в составе трех лиц.

6) Избранное Земским Собором Правительство осуществляет свою власть до наступления обстоятельств, которыми повелительно будет вызываться необходимость избрания новой власти (расширение территории, внутренние государственные отношения и т. д.). Наступление этих обстоятельств определяет само Правительство. Для избрания же новой власти Правительством созывается Земский Собор на началах, Правительством установленных.

Вторая редакция шестого тезиса.

Срок осуществления избранным Земским Собором правительством государственной власти определяется в один год, по истечении которого для избрания власти созывается Земский Собор на началах, правительством установленных.

7) В случае выбытия из состава правительства или смерти кого-либо из членов его оставшимися членами правительства созывается для избрания власти Земский Собор. В случае выбытия или гибели всего состава правительства Земский Собор созывается действующей исполнительной властью на началах, ею установленных. Исполнительной власти в этом случае присваиваются права временного Верховенства.

8) Председатель Правительства избирается Земским Собором. Порядок заместительства председателя также определяется Земским Собором, председатель является представителем последнего, принимает доклады как председателя Совета Управляющих Ведомствами, так и отдельных Управляющих Ведомствами, и делает им распоряжения, которые касаются управления, и исполнение которых подведомственно Совету Управляющих или отдельным Управляющим. Издание Указов, правительственных распоряжений, касающихся разъяснения законов и порядка их применения, издание приказов и назначение высших должностных лиц, утверждение договоров с иностранными государствами, а равно и издание других важнейших государственных актов принадлежит Правительству в целом. Конституция внутренних взаимоотношений Председателя и Членов Правительства должна быть определена Правительством в соответствии с указанными в этом тезисе началами.

9) Собор считает, что Правительству принадлежит право издания, изменения и пересмотра основных законов возглавляемой им государственности.

10) Основные законы должны находиться в соответствии с задачами борьбы за возрождение России, а равно и с теми условиями внешнего и внутреннего (морального) значения, при которых эта борьба протекает.

11) В области конструкции и политики управления Земский Собор устанавливает нижеследующие положения, которые находятся в соответствии с теперешним государственным устройством Приамурья, либо соответствуют задачам несоциалистического движения. а) Органу Народного представительства принадлежат лишь законодательные функции, осуществляемые им совместно с правительством, право запросов и право возбуждения вопроса о предании суду, в установленном законом порядке, Управляющих Ведомствами за преступления, совершенные ими по должности. В политическом отношении Совет Управляющих ведомствами ответственен только перед Верховной властью, и только указаниями последней руководится в своей деятельности. б) Аппарат государственного управления должен быть гибким, подвижным и, в целях экономии государственных средств, сокращен, в соответствии с территориальными и экономическими масштабами государственности. в) Избранное Земским Собором Правительство немедленно по своем избрании должно декларировать свою верность национальному (несоциалистическому) движению, его основным лозунгам и задачам.

г) Политика управления и, в частности, приглашение агентов исполнительной власти на государственные посты должны соответствовать существу и задачам национального движения.

д) В соответствии с опытом протекшего года несоциалистического движения 3-я сессия Несоциалистического Съезда должна высказаться за необходимость замены избираемого, на основании всеобщего, равного, тайного и прямого голосования Народного Собрания законодательным органом, построенным на началах представительства от общественных национальных организаций и сословий, с участием в нем персонально приглашенных людей государственного опыта и знания в количестве членов, не обремененном для государственности. Такой законодательный орган может быть наименован Государственным Советом. Соображения по этому вопросу несоциалистический Съезд должен представить Правительству.

ГА РФ. Ф. 6116, Оп. 1. Д. 19. Лл. 1–9

Приложение № 25

Грамота Приамурского Земского Собора «К Русским людям Великой Русской Земли». 3 августа 1922 года.

У вод Тихого Океана, в городе Владивостоке, в последней свободной от гнета и неволи инородцев и поработителей коммунистов Приморской области, собрались в числе до 300 человек на Земском Соборе русские люди, хранящие в сердцах своих пламенную любовь к гибнущей Родине и к истерзанному смутой, нищетой и голодом Русскому Народу.

В Земский Собор вошли выборные и представители от всех слоев Народа: от православного и старообрядческого духовенства – епископы, иереи и миряне, сельчане – от волостей, горожане – от городских и поселковых самоуправлений, служилые люди – военные и гражданские – от всяких чинов, как высших, так и низших, торговцы и промышленники, ремесленники и рабочие, ученые и в науках не искушенные простые люди.

Начав свое великое дело жертвенного служения Русской Земле и ее далекому Приамурскому Краю молитвой пред Всевышним, да призрит он на страждущих людей своих и, испросив милостивого заступничества Царицы Небесной, исстари не раз спасавшей Русскую Землю и Русский Народ в годины бедствий, – Приамурский Земский Собор избрал Почетным Представителем своим Святейшего Тихона – Патриарха Московского и всея России, ее молитвенника и печальника.

И первым, затем, делом Земского Собора, первою мыслью его – была мысль о русских братьях, оставшихся и живущих в ближайшей Сибири и далекой России, за Уральским Хребтом.

Люди Русской Земли, родные по вере, по крови, по преданности национальным историческим заветам!

К вам обращает Приамурский Земский Собор свое слово!

Мужайтесь! Собирайтесь с силами и духовно сплачивайтесь вокруг единого вождя, которого Господь Бог пошлет много прегрешившему перед Ним и забывшему заповеди Его в буйном и алчном своеволии Русскому Народу.

Пусть, как и сотни лет, будет «едино стадо и един Пастырь»! Тогда, и только тогда, наступят на земле нашей мир и порядок, а с ними утишатся и исчезнут наши нестроения, голод, мор, нищета и немощь народная.

Все, что в силах наших, мы – русские люди Приамурской Земли – творим, и будем творить, чтобы помочь вам, томящимся в неволе такой, которой еще не знал мир. Порабощение Древнего Египта евреями, сказание о коем хранит Библия, было ничто в сравнении с нынешним порабощением России.

Но крепитесь и ждите: Велик Бог Земли Русской, и не иссякла милость Его к ней!

И по вере нашей и вашей, по молитвам бесчисленного сонма убиенных и замученных за веру Христову и за верность и преданность Святой Руси, живы еще, будут и умножатся мужи, исполненные русской национальной чести, силы и разума; придут они к вам и явятся между вами самими, чтобы вместе с вами вернуть Народу свободу, спасти Землю Русскую и восстановить Державу Российскую в ее прежнем величии и славе.

Вы – невольники на службе преступной, нерусской советской власти, делающей воистину Иудино дело губительства и предательства России, – красноармейцы и советские служащие!

Вы, которые не по доброй воле, а под страхом смерти и в тисках голода, служите и трудитесь под ярмом иноплеменников и их приспешников – богоотступников и отщепенцев России!

Выслушайте слово Земского Собора, выслушайте голос дальнего свободного края Русской Земли!

Вы – не враги наши, а наши русские несчастные братья, друзья и близкие. Ни слова упрека, ни мысли осуждения у нас нет к вам.

Мы несем к вам не меч и разорение, не месть и распри о том, кто и у кого служил и работал в русскую разруху, а братскую любовь, согласие и посильную помощь.

Мы ныне зовем вас на дружную работу для общего святого и великого дела освобождения, возрождения и спасения нашей Родины – единой, великой России.

Пока еще не много нас, но мы крепки и сильны: свободою, которая отнята от вас, духом, который угашается в вас слугами антихриста, и мыслию о спасении Родины, самое имя которой, как ненавистное, извращено инородцами – вождями и начальниками вашими, заклеймившими Русь красной звездой.

Мы счастливо боремся при тягчайших экономических и международных условиях с коммунистами и социалистами всех видов и названий, мы отражаем шайки местных партизан, по темноте своей, невежеству и корысти предпочитающих легкий и разгульный разбой – мирному труду, мы надеемся только на Бога и на самих себя, и мы живем, как свободные русские, на своей Русской Земле.

Возложите и вы все упования и надежды только на благость Господню и на самих себя.

Спросите каждый свое русское сердце, и оно подскажет вам и ваш образ действий, и вдохнет в вас единение и силу.

Ближние к нам Области Сибири! Вам прежде всех и легче всех воспринять наше Соборное слово.

Объединяйтесь с нами, сплачивайтесь вокруг нашего русского, национального Приамурского Правительства и Приамурского Земского Собора, дабы мы общими и умноженными силами, все, как один, понесли скорее радостную весть освобождения и воскресения всему Русскому Народу, дабы по вере нашей, по нашим жертвенным трудам и подвигам Господь Вседержитель даровал единого Державного Вождя единой великодержавной Русской Земле.

Председатель Вр. Приамурского Правительства Спиридон Меркулов; Председатель Приамурского Земского Собора проф. Никандр Миролюбов; Почетный Заместитель Председателя Миренный Мефодий; Архиепископ Харбинский и Маньчжурский;

Почетный заместитель Председателя Смиренный Филарет, Епископ Казанский; Заместитель Председателя Атаман Забайкальского войска Алексей Бакшеев; Заместитель Председателя Василий Толок; Секретарь Земского Собора Михаил Домрачеев; Помощники Секретаря Собора: Сергей Руднев, Петр Унтербергер, Тимофей Уточкин.

ГА РФ. Ф. 6116. Оп. 1. Д. 18. Л. 1.

Приложение № 26

Указ № 10 Правителя Приамурского Земского Края. 15 августа 1922 г.

Повелеваю:

1. Согласно установленной мною структуры власти Земского Приамурского Края, сохраняя за собою по присяге полноту и значение единоличной власти во всем Крае, внутреннее, административное, промышленное, образовательное и судебное управление Приморской областью постепенно перевести полностью на принципы широкого самоуправления на основах, преподанных мною Председателю Земской Думы и Поместному Приморскому Совету.

Непоколебимо исповедуя, что избранный мною историческо-национальный путь на основе объединения Церкви и Земли, при милости к нам Всевышнего Творца, приведет к желанной цели, поставленной мне Земским Собором, я не могу не подготавливать уже теперь Приморской области к тому положению, которое создастся, когда я, а со мною и государственный центральный аппарат Внешних Дел, двигаясь на запад, покинет пределы Приморской области. Прочное обеспечение тыла, при недостатке людей для полезного и полного управления им из центра, настоятельно повелевают теперь же прочно поставить систему местного самоуправления и использования местных средств, при теснейшей общегосударственной его связи и зависимости в будущем от моей единоличной центральной власти.

2. Основной городской, земской и казачьей административной единицей местного самоуправления должен быть приход. Граждане прихода, отказавшись от всякого дробления на партии различных политических принципов, а исповедуя лишь те национальные начала, кои были установлены Земским Собором, объединяются вокруг приходской церкви, как основы своей веры и духовного единения. В духовном отношении каждое вероисповедывание имеет свои приходские объединения. В гражданском отношении административной единицей является приход данного района по преобладающему количеству граждан одного вероисповедывания. Граждане, не исповедывающие чисто и свято никакой религиозной веры, не могут быть гражданами Приамурского Края и будут подлежать выселению из его пределов.

3. Земской Приамурской Думе на основах и принципах, указанных мною Президиуму Думы и Управляющим Ведомствами Юстиции, контроля и внутренних дел, разработать в срочном порядке и представить мне на утверждение «Положение о Приходах и приходском управлении Приморской области», руководствуясь нижеследующим:

I. а) Приход управляется Советом, во главе которого стоят: по духовному руководству – местный Пастырь Церкви, а по всему гражданскому управлению – назначаемый из числа прихожан Председатель. Члены Совета выделяются жеребьем, производимым Пастырем. б) В жеребьевке в члены Совета участвуют только граждане прихода, имеющие не менее 25 лет и свободные от головной ответственности. в) Для жеребья граждане распределяются на группы по роду деятельности, а в них – на цензовых и бесцензовых (образовательных и имущественных). г) Жеребий по группам производится по пропорциональности, устанавливаемой законом по отношению к общему числу членов, подлежащих назначению в состав Совета. д) Кроме сего, для граждан, проживающих в Крае более 7 лет, пропорциональность в три раза больше, чем для граждан, проживающих в Крае меньше этого срока.

II. Совет прихода ведает административными, экономическими, хозяйственными, образовательно-воспитательными, судебными и контрольными делами прихода, для чего выделяет из своего состава соответственные органы под председательством назначаемых прихожан. Органы административные, судебные и контрольные через назначаемых Председателем и особых агентов-руководителей находятся под руководством и надзором со стороны соответственных Управляющих Ведомствами центральной власти.

III. Функции ведомств Внутренних Дел, Промышленности, Торговли, Народного Просвещения, Призрения должны постепенно перейти в местном масштабе в органы приходских самоуправлений. Органы центральной власти сохраняют значение руководяще-контрольного характера.

IV. Приходы, в зависимости от местных условий и числа их, могут объединяться в территориальные группы с объединяющим их групповым Советом.

V. Высшим органом Приморского Областного Самоуправления должна явиться Приморская Земская Дума под председательством назначаемого мною лица на правах Генерал-губернатора и в составе Членов по жеребью от Приходских Советов.

VI. Срок деятельности Приходских Советов и Земской Думы – 2 года. После сего производятся переизбрания.

VII. Для приходов Казачьих войск должны быть приняты во внимание особые бытовые условия, уже установившиеся исторически в войсках.

VIII. После установления местного самоуправления подлежат разработке и изменению налоговые положения.

IX. Давая лишь принципы, предоставляя свободу практического разрешения их в Положении, во всех деталях, нынешнему составу Приамурской Земской Думы, сохраняя лишь во всем остальном дух настоящего Указа. Закон должен быть соображен с местными условиями Края и необходимостью в корне отказаться от составления тех практических путей, которые были внесены ныне уже заканчивающейся великой смутой. Закон должен быть разработан во всех мельчайших подробностях, руководствуясь всюду принципиальными положениями и духом наших основных законов, устанавливая лишь новые пути и формы достижения поставленной мною задачи и применяясь к русским историческим заветам.

Х. Городу Владивостоку, не дожидаясь окончательной разработки Положения, приступить уже ныне к постепенному переходу к структуре Управления по приходам, руководствуясь как указанными выше принципами, так и положениями, преподанными мною Городскому Голове, представляя на мое утверждение соответственные проекты Указов.

XI. Величественная, святая идеология, выдвинутая Земским Собором в основу служения задаче по борьбе с врагом Родины, требует от всех граждан Приамурского Края бесконечной жертвенности в достижении общими силами окончательной победы. В этом служении своей Родине все граждане должны с глубокой верой и полной готовностью отдать свои силы на благо строительства России, принимая на себя добровольно обязанности и работу, ранее выполнявшуюся наемными силами и особыми оплачиваемыми Казной организациями. Только в добровольном сознании необходимости такой самоотверженной жертвенности, в добровольной взаимной помощи друг другу и мне – лежат безусловные залоги успеха достижения идеалов, возглашенных Земским Собором, и само воскресение Земской Святой Руси.

XII. Теперь Правительство и Земская Дума приступят к практической деятельности по подготовке исторических христианско-национальных путей к достижению победы над изуверами Советской власти. Освященные затем Церковным Собором принципы этих путей будут мною проведены в жизнь в Приамурском Земском Крае, и делегация нашего Края, избранная Земским Собором, понесет великие заботы Собора к нашим братьям, разметанным бурею смуты по всем странам Западной Европы.

Повелеваю:

Одновременно с созывом Церковного Собора созвать Съезд представителей всех Национальных организаций Дальнего Востока, стоящих на принципах, возвещенных Земским Собором.

Задачами Национальному Съезду ставлю:

1. Объединение Дальневосточных общественных организаций вокруг Церковного Собора.

2. Составление утверждаемого мною обращения к эмигрантским кругам Западной Европы в целях объединения их на тех же началах и путях с настоящим национальным движением в Земском Приамурском Крае.

Созыв Съезда Национальных организаций возлагаю на комиссию по созыву III Съезда несоциалистических организаций, которой впредь именоваться «Комиссией по созыву Дальневосточных Национальных организаций».

Правитель Приамурского Земского Края Михаил Дитерихс

ГА РФ. Ф.937. Оп.1. Д. 18.

Приложение № 27

О приходском самоуправлении. 8 сентября (26 августа ст. ст.) 1922 г.

С началом революции в народные массы был брошен лозунг «Вся власть всему народу», и для проведения этого лозунга в жизнь лучшим средством считалось применение всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права.

Крестьянство, составляющее 90 процентов населения России, плохо разбиралось в выборной механике, и подлинное представительство народа было подменено представительством партий. Вожди политических партий глубоко веровали, что они-то и являются вождями народа, и во Всероссийское Учредительное Собрание от крестьян какой-нибудь Пензенской губернии проходил эсер или меньшевик, не только не известный населению этой губернии, но и сам никогда в ней не бывший.

Многочисленные списки, на которые разбились конкурирующие партии, туманили голову избирателя, сбивая его с толку, и вся выборная комедия превращалась в сплошное издевательство над подлинной волей народа.

Горьким опытом русская общественная мысль пришла к выводу, что если всеобщее избирательное право и имеет некоторый смысл своего существования на Западе, в настоящих русских условиях неприменимо. Отсюда поиски новых путей выявления воли народной.

Организационной комиссией Земской Думы разработан законопроект о приходском самоуправлении. Надо оговориться, что с понятием «приход» отнюдь не надо связывать церковь. Приходское самоуправление одинаково распространяется на всех граждан, независимо от их вероисповедания, и все они, как граждане, пользуются одинаковыми правами.

Никакого «оцерковления» государственной жизни реформа приходского самоуправления не производит, как о том кричат ее противники. Приход рассматривается как мелкая территориальная земская единица, объединяющая граждан своего небольшого района. Кому же лучше и знать местные нужды, как не им? Все творческое, государственно-сознательное, хозяйственное, все стремящееся приступить к очередной необходимой задаче воссоздания России получает широкое поле для выявления своей инициативы.

Старую Россию часто и весьма справедливо упрекали в излишней бюрократии, но ее бюрократизм ничто в сравнении с теми плодами, которые принесла революция. Достаточно сказать, что в 1921 году по официальной советской статистике из всего взрослого населения Петрограда 40 процентов составляли советские служащие. Результаты этого налицо.

Основная идея приходского самоуправления состоит как раз в том, чтобы свести управляющий бюрократический аппарат до минимума и воплотить в жизнь широкое самоуправление. Национальная мысль Приморья сделала совершенно правильный вывод, что разрозненная Россия, ее разрушенное хозяйство и разбитая жизнь могут быть восстановлены не кем-то стоящим сверху, а только усилиями самого народа снизу.

Если не построим хорошую жизнь для себя, этого никто не сделает за нас и для нас.

Все тяготы устроения жизни ложатся на самих же граждан, а приход является формой и основой их организации.

Воля народа предполагает осуществление в жизни его интересов и проведение такой политики, которая бы им соответствовала. Ясно, что никто не может лучше выявить эту волю, чем сам народ, и его в данном случае не заменят никакие представители политических партий.

В приходском самоуправлении как фундаменте широкой общественной самодеятельности мы, прежде всего, видим подход к осуществлению такой воли народа.

Русская Армия, Владивосток, № 171, 8 сентября (26 августа ст. ст.) 1922 г.

Приложение № 28

Об организации и тактике Национального Движения. (Тезисы)

1) Национальный Съезд признает несомненность лозунгов, провозглашенных Приамурским Земским Собором. Задачи Национального Съезда заключаются в определении путей и средств осуществления этих лозунгов и в изыскании целесообразных и соответствующих современным настроениям Русского Народа методов участия в этой борьбе широких масс населения России.

2) Ближайшей задачей национального движения является объединение на предуказанной Земским Собором платформе всех активных антибольшевицких и антиреволюционных элементов движения, привлечение к нему общественных сил, находящихся в пассивном состоянии, и ликвидация причин и поводов продолжающегося раскола в антибольшевицкой среде.

3) Задача борьбы с большевизмом и революцией и воссоздания России может быть выполнена успешно только тогда, если будет правильно предугадан политический курс национального движения и правильно преднамечены существо и формы управления этим движением и правильно указаны пути возрождения России.

4) В разрешении этих задач русское национальное общественное мнение останавливает свое внимание на формах государственного бытия России и ее современных государственных образований. Такими формами могут быть: либо бюрократизм, либо начала западно-европейские (парламентские), либо формы, наиболее соответствующие самобытности русской политической культуры и современному национальному сознанию.

5) Бюрократизм навсегда и бесповоротно отвергнут своими последствиями, выразившимися в переживаемой нами русской революции, и только им объясняются все неудачи белого движения, неизменно до сих пор прибегавшего к его началам, и притом в скрытых или даже открытых его дореволюционных формах.

6) Русская революция также отвергла, по крайней мере, на ближайшее будущее, усвоенные Западной Европой формы государственного бытия. Парламентаризм, как правление партии, при данных исторических условиях немыслим. Политические партии изгнаны народом из своей среды, а ныне единственная партия в России, партия коммунистов, чинит над Россией неслыханные злодейства. Равным образом и второй основной принцип парламентаризма, разделение властей, уже на практике приводил и неизбежно будет приводить к внутреннему государственному разложению. Русское культурное общественное мнение далее подмечает, что и вообще идея и практика парламентаризма во всем мире находится в стадии кризиса и самоизжития.

7) Политическая история России наметила другие, при данных условиях наиболее совершенные, формы национально-государственного ее бытия, в виде широкого участия народного в государственном строительстве. Державная власть и Народ – вот основные признаки русской политической культуры. Россия может быть возрождена путем самоуправления в широких его пределах, но совершенно чуждых идее западно-европейского парламентаризма.

8) Однако осуществление идеи самоуправления нуждается в определении его основ. Основой его является объединение народа. Объединение русского народа по признаку партии немыслимо. Оно возможно лишь на исторически испытанных духовных началах, началах религии.

9) Предпринятые Правителем Приамурского Земского Края реформы есть знамение времени, предугаданы русской историей и будут иметь величайшее историческое значение. Трудно предсказать, какие формы государственного быта усвоит в будущем возрожденная Россия в целом, однако же можно утверждать, что вне идей, заложенных в основу реформ Правителем, не может быть русского политического возрождения.

10) Отсюда – задачи русской национальной общественности ясны: всемерная агитация, пропаганда (путем печати и устного слова) провозглашенных Земским Собором и Правителем идей освободительного движения и государственного созидания. Привлечение общественного внимания к этим идеям и объединение его на их основах – наиболее важная общественная задача. Нужно помнить, что вне такого широкого общественного объединения предуказанный национальным Приамурьем исторический путь воссоздания России рискует оборваться и повести к новым испытаниям. Особенное внимание в этом смысле надлежит обратить на русские эмигрантские круги, роль которых в будущем России несомненна.

11) Помимо указанных задач, органами национального движения (Советом Национального Съезда), местными объединениями должна быть начата практическая общественно-государственная работа. Работа эта – самая разнообразная, как то: участие Совета Национального Съезда совместно с Земской Думой в разрешении практических государственных вопросов, участие органов объединения в практическом осуществлении государственных реформ Правителя, участие деятелей движения в работах будущих органов Приходского Самоуправления, агитация и информация населения, способствование поступлению налогов в Государственную казну, способствование добровольческому движению, способствование пополнению личного состава армии, способствование организации самообороны, организация общественной жертвенности на пользу освободительной борьбы, поддержание всемерной связи с заграничной эмиграцией и т. д.

12) Национальный Съезд своим вотумом должен возложить перечисленные обязанности на общественные органы национального движения, дабы, в случае надобности, Правитель имел моральное право обращения к этим органам с особыми повелениями, возлагающими на них государственные повинности. Общественные органы национального движения должны сознавать, что они выполняют государственную работу, являются за нее ответственными, отвечая в некоторых случаях, всякий раз, согласно Указа Правителя, как должностные лица, состоящие на Государственной службе.

13) В своей работе органы общественно-национального движения должны исходить из мысли абсолютной и неукоснительной поддержки Правителя и предпринимаемых им мероприятий по управлению Краем и по развитию антибольшевицкой и антиреволюционной борьбы. Деятели национального движения должны быть связаны дисциплиной, вырабатываемой самими органами объединения, и подвергаться общественным наказаниям. Национальным Съездом должно быть принято начало, что лица, нарушившие национальный долг, должны широко и через печать опубликоваться во всеобщее сведение как внутри Края, так и за границей.

14) Национальный Съезд создает вокруг Совета Съезда, который в отношении логанов общественного объединения, примыкающих к движению, должен иметь руководящее значение. В Совет Съезда входят для совместного участия в общественно-государственной работе все Члены Приамурской Земской Думы и, кроме того, 15 лиц, избранных Национальным Съездом. Внутренняя организация Совета Съезда определяется им самим.

ГА РФ. Ф. 6116. Оп. 1. Д. 20. Л. 1.

Приложение № 29

Заключение А. А. Пурина о падении белой власти на Камчатке, последний приказ начальника белых войск Камчатской области генерал-майора Иванова-Мумжиева войскам и обращение к местному населению.

Заключение.

Вследствие стремительного продвижения многочисленных красных частей в Приморье и безразличного отношения населения к судьбам России, Правитель Земского Приамурского Края, генерал-лейтенант Дитерихс признал невозможным и бесполезным вести дальнейшую борьбу с врагами Родины.

25 октября 1922 г. им был издан приказ об эвакуации воинских частей и флота и об освобождении служащих Приамурской государственности от их обязанностей.

Ни Якутская, ни Камчатская области, в которых находились агенты Приамурского правительства, об этих приказах извещены не были. 30-го октября автор документа был приглашен Японским Консулом, который, по поручению Императорского Японского правительства, ознакомил его с положением дел в Приамурье и старался выяснить вопрос о возможности продолжения борьбы с красными на севере, где, по мнению консула, следовало бы создать автономную государственную власть, каковая должна была бы продолжить борьбу за национальное возрождение России, при этом консул заметил, что Японское Императорское правительство охотно бы поддержало нас и приняло бы меры к тому, чтобы большевики на севере не могли к нам проникнуть. Насколько мне известно, в случае падения Приамурья, подобный проект имелся в виду, но он, по неизвестным причинам, не был осуществлен генералом Дитерихсом.

О результатах своих переговоров с Японским Консулом я доложил начальнику края, последний не признал возможным имеющимися в его распоряжении силами и средствами продолжать борьбу и решил эвакуироваться. Об этом решении я на следующий же день сообщил Японскому Консулу, о чем и была послана телеграмма в Токио. Ниже приводится последний приказ и последнее обращение к населению Камчатской области, на каковой территории Русский национальный флаг был спущен в 4 часа 2 ноября 1922 г.

Так закончилась героическая борьба за будущее России.

Приказ № 18 начальника Камчатской области

1 ноября 1922 г. г. Петровавловск-на-Камчатке.

По сведениям, полученным от Императорского Японского Консула, 25-го числа минувшего месяца красноармейцы Девееровской республики заняли г. Владивосток.

Наши сухопутные части, уступая во много раз в численности неприятелю и имея весьма ограниченный запас боевых припасов, вынуждены были во главе с Генералом Дитерихсом отступить в Полосу Отчуждения Восточно-Китайской железной дороги, несмотря на ряд весьма успешных для нас боев и захваченные военные трофеи.

Сибирская флотилия оставила Владивостокский порт 25 октября и со всеми беженцами направилась вдоль берегов Кореи.

Военный Совет, состоявшийся 30 октября под моим председательством, обсудив настоящий политический момент и оценив по справедливости соотношение сил наших и противника, высказался за оставление Камчатской области и присоединение к нашим главным силам.

Соглашаясь с его мнением, приказываю Начальнику гарнизона, капитану 1-го ранга Ильину эвакуировать воинские части 2-го сего ноября.

Уповая на промысел Божий, и твердо веря в конечное торжество чести и правды, призываю всех воинских чинов гарнизона к братскому единению и взаимной поддержке, которые помогут нам стойко перенести временную нашу неудачу.

Желающих остаться в Камчатской области, как воинских чинов, так и гражданских служащих, я не насилую и предлагаю откровенно заявить о том подлежащим начальникам.

Приказ прочитать при собрании частей вечером сего 1 ноября.

Генерал-майор Иванов-Мумжиев. С подлинным верно:

Правитель канцелярии А. Пурин.

ГА РФ. Ф.6143. Оп.1. Д. 3. Лл. 63–65.

Приложение № 30

Обращение Командующего Сибирской Добровольческой

Дружиной генерал-лейтенанта А. Н. Пепеляева «К населению Якутской области», октябрь 1922 г.

Граждане якуты, тунгусы и русские!

По вашей просьбе, переданной через ваших представителей и уполномоченных, П. А. Куликовского и С. П. Попова в Аян прибыл отряд добровольцев – «Сибирская Добровольческая Дружина». Эта Дружина состоит из людей, которые бросили свой труд, свои семьи для того, чтобы помочь вам в борьбе с кровавыми коммунистами.

Мы пришли не навязывать свою волю, свою власть, – мы только помогаем вам освободить родной край, где, по освобождении Якутска соберется Областное Народное Собрание, куда вы сами изберете своих представителей, которые и установят такой порядок в области, какой хочет все население.

Мы же, люди военные, пойдем дальше в родную нам Сибирь, чтобы и там помочь населению освободиться от власти коммунистов.

Помогите и нам граждане, кто чем может – оленями, лошадьми, теплой одеждой.

Кто может – сами вставайте в ряды Народной Добровольческой Дружины, которая уже стоит в Нелькане и Кромкино.

Только тесно соединившись друг с другом, помогая нам, вы добьетесь свободной, мирной жизни.

Предъявителю сего, гражданину Тимофею Нестерову, поручено ознакомить население и все его распоряжения надлежит исполнять.

Кромкино, 3 октября 1922 года. Командующий Сибирской Добровольческой Дружиной генерал-лейтенант Пепеляев.

Вишневский Е. К. Аргонавты белой мечты. Описание Якутского похода Сибирской Добровольческой Дружины, Харбин, 1933, с. 91–92.

Приложение № 31

Приказ по Сибирской Добровольческой Дружине № 29, 28 января 1923 г. (урочище Эльгекан).

Объявляю резолюцию Съезда представителей населения и беженцев Алданского района, состоявшегося 26 января 1923 г.

Резолюция.

Мы, представители населения и беженцы Алданского района, собравшись на Свободный Народный съезд, вызванный подходом долгожданной всеми нами подмоги в лице Сибирской Добровольческой Дружины, постановили: – Горячо приветствовать ее и всемерно поддерживать, как добровольно пришедшую по зову наших представителей помочь нам освободиться от засилия коммунистов.

Считая своим долгом призвать и напомнить всем жителям Области о той огромной нравственной обязанности, которая лежит на каждом жителе Якутской Области, поголовно восставшей в прошлом году.

Пусть все, невзирая на те материальные затраты и человеческие жертвы, какие были в прошлом году, все встанут и сплотятся, как и мы, население Алданского района, не останавливающиеся и теперь в своей поддержке убойным скотом, подводами и людьми.

Подлинный подписал Председатель Съезда Иннокентий Устинович Максимов, товарищ Председателя Спиридон Трубачев и секретари: Григорий Неустроев и Иннокентий Емельянов.

Приказ этот прочесть во всех частях Дружины и объяснить значение Народной поддержки и борьбе с коммунистической властью.

Только дружными усилиями самого народа может быть свергнута власть захватчиков коммунистов и организована выборная Народная Власть, которая одна сможет возродить нашу Родину – прекратить смуту и междоусобицу.

По пути движения Сибирской Добровольческой Дружины везде будут созываться Народные съезды, которые и будут устанавливать власть на местах.

Подлинный подписал Генерал-лейтенант Пепеляев.

Вишневский Е. К. Аргонавты белой мечты. Описание Якутского похода Сибирской Добровольческой Дружины, Харбин, 1933, с. 104–106.

Приложение № 32

Из декларации чинов бывших белых армий к войскам белых армий. 1923 г.

…Совет народных комиссаров, ставший на место политических болтунов и предателей типа Керенского, Савинкова и других, твердо начал создавать новую жизнь.

Медленно, но верно, в тяжелой обстановке, осложненной бывшей гражданской войной и хищническим стремлением международных капиталистов, Советская власть ведет русский народ по пути экономического возрождения.

Спокойно и уверенно выступают представители Республики на международном поприще в Генуе, Гааге и Лозанне, защищая интересы угнетенных, слабых и завоевывая почетное место новой России среди других народов.

Ныне власть РСФСР в твердых, крепких руках. Создана мощная РККА, восстанавливается транспорт, а борьба со стихийными бедствиями – эпидемиями и голодом – уже почти завершена благополучным концом.

Мы же, очутившиеся в стане белых с самого начала бессмысленной гражданской войны, сразу оторвались от нашей Родины, потеряли всякую связь с нашим народом и, толкаемые в новые авантюры, невольно творили позорное дело измены против русского народа.

Наступил третий год с тех пор, как последний выстрел гражданской братоубийственной войны заглох в Крыму. Мы за границей – бесправные беженцы; в России идет постройка новой государственности.

За этот период уже изжиты непосредственные впечатления гражданской войны, и русский народ первый протягивает руку прощения эмигрантам, открыв широкую дорогу на Родину нам, вольно или невольно обманутым сынам, которые искренне осознали свои ошибки и честно готовы послужить новой России.

Солдаты, казаки и офицеры белых армий!

Мы, старые ваши начальники и соратники по прежней службе в белой армии, призываем вас всех честно и открыто порвать с вождями белой идеологии и, признав существующее на родине Правительство СССР, смело ехать на Родину.

Идя навстречу назревшим стремлениям офицерской массы за границей, ВЦИК выделил особую Комиссию, так называемый Малый ВЦИК, для ускорения делопроизводства по огромному количеству анкет, поступивших в Москву.

Ориентирующиеся на кого угодно, только не на интересы Родины, врангели, кутеповы и прочие вожди Белого движения ищут только случая, чтобы послать вас творить каиново дело против Родины, в союзе с врагами России – на новую авантюру, чтобы восстановить свое прежнее положение и власть помещиков и капиталистов.

В это же время Советская власть при полной поддержке всего народа, шаг за шагом, отвоевывает достойное положение нашей Родины у международных хищников и укрепляет незыблемость границ территории Российского государства.

Боевые наши соратники!

Каждый день нашего пребывания за границей отрывает нас от Родины и дает повод международным авантюристам строить свои предательские авантюры на наших головах. Мы должны решительно отмежеваться от этого низкого и подлого предательства нашей Родины и призываем всякого, у кого не заглохло чувство любви к Отчизне, быстрее присоединиться к трудящимся России.

Пусть в слиянии зарубежных изгнанников с Родиной враги России увидят грозный симптом подъема величия нашей Родины, и в этом залог процветания народов, населяющих огромные пространства нашей Родины.

Ни одного солдата, казака и офицера на новую авантюру против России!»

Почему мы вернулись на Родину. Свидетельства реэмигрантов. М., 1983. С. 36–38.

Список сокращений принятых в монографии

ВСЮР – Вооруженные Силы Юга России

ВНЦ – Всероссийский Национальный Центр

СГОР – Совет Государственного Объединения России

СВР – Союз Возрождения России

СОД – Совет общественных деятелей или Сибирская Областная Дума (в зависимости от контекста).

ЗДА – Западная Добровольческая армия

ЗСК – Западно-Сибирский Комиссариат

ВСП – Временное Сибирское правительство

ВОПУ – Временное Областное Правительство Урала

ВПАС – Временное правительство автономной Сибири

ВУСО – Верховное управление Северной области

ВПСО – Временное правительство Северной области

Комуч – Комитет членов Учредительного Собрания

НУС – Национальное Учредительное Собрание

ЧГЭС – Чрезвычайное Государственное Экономическое Совещание (Екатеринбург – Омск)

ГЭС – Государственное Экономическое Совещание (Омск).

ГЗС – Государственное Земское Совещание (Омск – Иркутск).

ЗГС – Земско-Городское Совещание (Архангельск)

РПС – Русское Политическое Совещание (Париж)

РПД – Русская Политическая Делегация (Париж)

ЮРК – Южно-русская конференция

Примечания

1

Свободная Россия. Ревель, № 54, 7 марта 1920 г.; ГА РФ. Ф. 5936. Оп.1. Д. 367. Л. 69.

2

ГА РФ. Ф. 5936. Оп.1. Д. 411. Лл. 87–88; Наша газета, Омск. № 50, 9 октября 1919 г.

3

A Chronicle of the Civil War in Siberia… Ор. Cit. vol. 1, с. 263–268.

4

ГА РФ. Ф. 193. Оп.1. Д. 43. Лл. 8—11; Ф. 5881. Оп.1. Д. 329. Лл. 13–15; Ф. 9427. Оп.1. Д. 158.

5

Русское дело, Омск, № 3, 8 октября 1919 г.; Якушев И. А. Комитет содействия созыву Земского Собора. // Сибирский архив, т. 2. Прага, 1929, с. 76–77; 88–90; Болдырев В. Г. Директория, Колчак, интервенты. Воспоминания. Н. Николаевск, 1925, с. 547–549.

6

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 596; Хартлинг К. Н. На страже родины. События во Владивостоке. Конец 1919 – начало 1920 г. Шанхай, 1935, с. 25–29, 55–59, 77, 87; Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Пекин, 1921, т. II, с. 444–445.

7

С.П. Мельгунов. Два генерала (к психологии гражданской войны) // Голос минувшего на чужой стороне. Прага, № 1/XIV, 1926, с. 190–193; ГА РФ. Ф. 6399. Оп.1. Д. 25. Лл. 66—66об.; 110, 122–123; Ф. 6683. Оп.1. Д. 16. Лл. 195–200.

8

Карпаторусское Слово. Екатеринбург, № 3 (4); Омск, № 9, 27 апреля 1919 г.; Омск, № 15, 6 июля 1919 г.; Правительственный вестник, Омск, № 221, 28 августа 1919 г.; № 22, 1 октября 1919 г.; № 25, 23 октября 1919 г.; Русское Дело. Омск, № 8, 14 октября 1919 г.; Доклад Члена Р. Н.С. Прикарпатской Руси Г. С. Малец // Белый архив, Париж, кн.1, 1926, с. 163–174.

9

Последние дни колчаковщины. ГИЗ. М.-Л., 1926, с. 112–113; Карпаторусское Слово, Омск. № 18, 25 августа 1919 г.; № 24, 13 октября 1919 г.; Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 550–551; Серебренников И. И. Мои воспоминания, т. 1. В революции (1917–1919), Тяньцзин, 1937, с. 261–262.

10

Будберг А. Дневник, 1919 год // Архив русской революции. Берлин, 1924, т. XV, с. 307, 329–341.

11

ГА РФ. Ф. 341. Оп.1. Д. 52. Лл. 23–24; Ф. 193. Оп.1. Д. 49. Л. 2.

12

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 15а. Лл. 2—13; Последние дни колчаковщины. ГИЗ. М.-Л., 1926, с. 134–135.

13

Правительственный вестник. Иркутск, № 279, 25 ноября 1919 г.; № 280, 26 ноября 1919 г.; Голос тайги. Мариинск, № 1, 29 ноября 1919 г.

14

ГА РФ. Ф. 4669. Оп.1. Д. 4. Лл. 34–36 об.; 66–67 об.; 75; Д. 23. Лл. 1–4; Гинс Г. К. Указ. соч., с. 458; Филатьев Д. В. Катастрофа Белого движения в Сибири. 1918–1922. Впечатления очевидца. Париж, 1985, с. 96; Иванов В. Н. В гражданской войне. Харбин, 1921, с. 17–18.

15

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 473. Лл. 1–2; Ф. 195. Оп.1. Д. 30. Лл. 1–5.

16

Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. Катастрофа. Белград, 1931, с. 62–63; ГА РФ. Ф. 4669. Оп.1. Д. 4. Лл. 66–67 об.

17

ГА РФ. Ф. 176. Оп.5. Д. 245. Л. 236; Правительственный вестник. Иркутск, № 279, 25 ноября 1919 г.

18

Правительственный вестник. Иркутск, № 280, 26 ноября 1919 г.; Гинс Г. К. Указ. соч., с. 447–449.

19

Последние дни колчаковщины. Указ. соч., с., 126–127; A Chronicle of the Civil War in Siberia… Ор. Cit. vol. 1, с. 330–334; Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Т. 2. с. 450–457.

20

A Chronicle of the Civil War in Siberia… Ор. Cit. vol. 1, с. 243.

21

ГА РФ. Ф. 5960. Оп.1. Д. 1а. Л. 91; Наша газета. Иркутск, № 3, 29 ноября 1919 г.; Сукин И. И. Указ. соч., с. 428.

22

Гинс Г. К. Указ. соч., с. 450.

23

ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 245. Лл. 256–257; Наша газета. Иркутск, № 3, 29 ноября 1919 г.; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 63, 25 декабря 1919 г.

24

Последние дни колчаковщины. Указ. соч., с. 130–131.

25

Правительственный вестник. Омск, № 276, 7 ноября 1919 г.

26

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 25. Лл. 1–2; Ф. 5881. Оп.1. Д. 473. Л. 3; Правительственный вестник. Иркутск, № 292, 12 декабря 1919 г.

27

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 25. Лл. 1–4, 5, 7, 9.

28

ГА РФ. Ф. 196. Оп.2. Д. 4. Л. 8; Наша газета. Иркутск, № 12, 12 декабря 1919 г.; La Cause Commune. Общее дело. Париж, № 63, 25 декабря 1919 г.

29

Сибирская Речь. Омск, № 78, 11 апреля 1919 г.; Иртыш. Голос Сибирского Казачьего Войска. Омск, № 6, 1919, с. 11–12.

30

Сибирская Речь. Омск, № 207, 23 сентября 1919 г.; Русское дело. Омск, № 4, 9 октября 1919 г.; № 18, 26 октября 1919 г.; № 19, 28 октября 1919 г.

31

ГА РФ. Ф. 193. Оп.1. Д. 40; Правительственный вестник. Иркутск, № 285, 2 декабря 1919 г.; Сельская жизнь. Красноярск, № 71, 10 декабря 1919 г.; № 48, 20 сентября 1919 г.; Русская армия. Омск, № 176, 16 августа 1919 г.; № 224, 17 октября 1919 г.; Русское дело. Омск, № 19, 28 октября 1919 г.

32

Сельская жизнь. Красноярск, № 48, 20 сентября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 140. Оп.1. Д. 16. Лл. 26–26 об.

33

Русское дело. Иркутск, № 24, 9 декабря 1919 г.

34

Русское дело. Омск, № 3, 8 октября 1919 г.; Правительственный вестник. Иркутск, № 291, 11 декабря 1919 г.

35

Правительственный вестник. Иркутск, № 293, 13 декабря 1919 г.; Гинс Г. К. Указ. соч., с. 463; Серебренников И. И. Указ. соч., с. 267–268.

36

Правительственный вестник. Иркутск, № 289, 7 декабря 1919 г.

37

Правительственный вестник. Иркутск, № 293, 13 декабря 1919 г.

38

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 29. Лл. 1–6.

39

Иванов В. Указ. соч., с. 54–56.

40

Гинс Г. К. Указ. соч., с. 465.

41

Сахаров К. В. Белая Сибирь. Мюнхен, 1923, с. 176–179.

42

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 16. Лл. 1–3; Д. 34. Лл. 1–3; Последние дни колчаковщины. Указ. соч., с. 146.

43

Мельгунов С. П. Указ. соч., с. 67–68.

44

Сахаров К. В. Указ. соч., с. 199; Жанен М. Отрывки из моего сибирского дневника // Колчаковщина. Из белых мемуаров. Л., 1930, с. 136–144.

45

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 34. Лл. 1–3.

46

Последние дни колчаковщины. Указ. соч., с. 136–137.

47

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 34. Лл. 1–3.

48

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 34. Лл. 6–8.

49

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 34. Лл. 10–21; Последние дни колчаковщины. Указ. соч., с. 150–151.

50

Русское дело. Иркутск, № 26, 12 декабря 1919 г.; Кроль Л. А. За три года (Воспоминания, впечатления и встречи). Владивосток, 1921, с. 197; В.Е.Т. К истории партии Народной Свободы // Руль. Берлин, № 693, 10 марта (25 февраля) 1923 г.

51

Гинс Г. К. Указ. соч., с. 466.

52

Кирилов А. А. Сибирская армия в борьбе за освобождение // Вольная Сибирь. Прага, 1928, т. IV, с. 66–67; Последние дни колчаковщины. Указ. соч., с. 148–149; Мельгунов С. П. Указ. соч., с. 91.

53

Последние дни колчаковщины. Указ. соч., с. 93–94.

54

ГА РФ. Ф. 176. Оп.5. Д. 99. Лл. 257, 263; Д. 245. Л. 290.

55

Русское дело. Иркутск, № 26, 12 декабря 1919 г.

56

Русское дело. Иркутск, № 25, 11 декабря 1919 г.

57

Гинс Г. К. Указ. соч., с. 461.

58

Правительственный вестник. Иркутск, № 288, 6 декабря 1919 г.

59

Правительственный вестник. Иркутск, № 293, 13 декабря 1919 г.

60

Переговоры о сдаче власти Омским Правительством Политическому Центру. Январь 1920 года. Харбин, с. 7.

61

Русское дело. Иркутск, № 24, 9 декабря 1919 г.

62

Русское дело. Иркутск, № 24, 9 декабря 1919 г.

63

Щепкин Г. Генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин. Новочеркасск, 1919, с. 27–28; Русское дело. Омск, № 19, 28 октября 1919 г.

64

Савицкий П. Материалы по сельскохозяйственной эволюции России. Константинополь, 1921, с. 169–170.

65

Маргулиес М. С. Год интервенции, кн. 3 (сентябрь 1919 – декабрь 1920). Берлин, 1923, с. 158; «Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев – В. А. Маклаков, переписка 1919–1951, т. 1. М., 2001, с. 132.

66

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 155. Лл. 1–4.

67

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 142. Л. 13; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 98—100.

68

ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 245. Лл. 294–295.

69

Гинс Г. К. Указ. соч., с. 470; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 473. Л. 5.

70

A Chronicle of the Civil War in Siberia… Ор. Cit. vol. 1, с. 343.

71

См., напр.: «Последние дни колчаковщины». Указ. соч.; Рябиков В. В. Иркутск – столица революционной Сибири. Иркутск, 1957; Солодянкин А. Г. Коммунисты Иркутска в борьбе с колчаковщиной. Иркутск, 1960; Гражданская война в Сибири. // Колчаковщина (Под ред. Г. Вендриха). Иркутск, 1991; Новиков П. А. Борьба за Иркутск. Эсеровская авантюра. // Белая Гвардия, Белое движение на Востоке России. № 5, 2001; Его же: Гражданская война в Восточной Сибири. М., 2005, и др.

72

ГА РФ. Ф. 6873. Оп.1. Д. 90. Лл. 140 об. – 141; Бюллетень газеты «Русское дело». Иркутск, 2 января 1920 г.; Серебренников И. И. Указ. соч., с. 280–281.

73

ГА РФ. Ф. 196. Оп. 2. Д. 8. Лл. 1–2.

74

ГА РФ. Ф. 9431. Оп.1. Д. 1. Лл. 2–3; Ф. 5936. Оп.1. Д. 361. Лл. 5—10.

75

ГА РФ. Ф. 5887. Оп.1. Д. 473. Л. 5.

76

ГА РФ. Ф. 196. Оп. 2. Д. 3. Лл. 1–2.

77

Правительственный вестник. Иркутск, № 1, 3 января 1920 г.; Русское дело. Иркутск, № 38, 27 декабря 1919 г.

78

Последние дни колчаковщины. Указ. соч., с. 162.

79

Там же. с. 160; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 99.

80

Тинский Г. Атаман Семенов, его жизнь и деятельность. 1920. с. 21–22.

81

Гинс Г. К. Указ. соч., с. 474.

82

ГА РФ. Ф. 196. Оп. 2. Д. 5. Л. 1.

83

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 99. Лл. 1–3.

84

ГА РФ. Ф. 196. Оп. 2. Д. 3. Лл. 6–7.

85

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 473. Л. 7

86

Переговоры о сдаче власти Омским Правительством Политическому Центру. Январь 1920 года. Харбин, с. 14.

87

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 39. Лл. 1–3; Последние дни колчаковщины. Указ. соч., с. 162–163.

88

Переговоры о сдаче власти… Указ. соч., с. 22.

89

Текст последнего указа Верховного Правителя России был широко растиражирован штабом Чехословацкого корпуса и цитируется по его факсимиле, воспроизведенном в книге В. Борисова «Дальний Восток», Вена, 1921, вкладка на с. 17. Но по причине его «отправки» из штаба Чехкорпуса во Владивостоке, например, этот акт считали «апокрифическим» (Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 298).

90

Гинс Г. К. Указ. соч., с. 470.

91

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Берлин, 1926. т. V, с. 197–199.

92

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 37. Л. 1; Ф. 6532. Оп.1. Д.1. Л. 44.

93

Деникин А. И. Указ. соч., с. 208.

94

ГА РФ. Ф. 5956. Оп.1. Д. 392. Л. 70.

95

Там же. Лл. 65–67; Рашковский И. Какая нужна Республика трудовому народу, Екатеринодар, 1919, с. 13, 15, 29–32.

96

Раздел V, ст. 15 // Конституция Кубанского края 1918 г. Прага, 1929; Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Архив Всероссийского Национального Центра. Ф. 7. Д. 4. Л. 153.

97

Меморандум делегации Донской республики на конференции мира. Новочеркасск, 1919, с.5.

98

Правительственный вестник. Омск, № 234, 14 сентября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д.3. Л. 25.

99

Закаспийский бюллетень, № 3, 10 ноября 1919 г.; La Cause Commune. Общее дело. Париж, № 63, 25 декабря 1919 г.

100

Деникин А. И. Указ. соч., с. 210

101

Там же; La Cause Commune. Общее дело. Париж, № 63, 25 декабря 1919 г.

102

Протоколы общих заседаний Кубанской Чрезвычайной Краевой Рады созыва 28 октября 1918 года № 51–72 (заседания с 24 октября по 14 ноября 1919 года), Екатеринодар, 1919, с. 15–16.

103

Там же, с. 22–23; La Cause Commune. Общее дело. Париж, № 63, 25 декабря 1919 г.

104

ГА РФ. 6611. Оп.1 Д. 4. Лл. 193–193 об.

105

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 37. Лл. 1–4; Деникин А. И. Указ. соч., с. 213–215.

106

ГА РФ. Ф. 6532. Оп.1. Д. 1. Лл. 271–272.

107

ГА РФ. Ф. 5913. Оп.1. Д. 53. Лл. 12–17, 29–30; Ф. 440. Оп.1. Д. 52. Лл. 56–57; Деникин А. И. Указ. соч., с. 277–278; Гинс Г. К. Указ. соч., с. 265.

108

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 188. Лл. 1—16; Ф. 6532. Оп.1. Д.1. Лл. 28–29.

109

Деникин А. И. Указ. соч., с. 280.

110

Там же, с. 280–281; Организация власти на Юге России в период гражданской войны (1918–1920 гг.) // Архив русской революции, т. 4. Берлин, 1922, с. 247–249; БФРЗ. Ф. 7. Делопроизводство Всероссийского Национального Центра. Д. 25. Л. 1.

111

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 151. Лл. 1–5; Деникин А. И. Указ. соч., с. 282–284.

112

ГА РФ. Ф. 6532. Оп.1. Д.1. Лл. 30–31; Организация власти на Юге России. Указ. соч., с. 250; Деникин А. И. Указ. соч., с. 285–286.

113

Соколов К. Н. Указ. соч., с. 75, 83.

114

Махров П.С. В Белой армии генерала Деникина. СПб., 1994, с. 153; Раковский Г. Н. В стане белых. От Орла до Новороссийска. Константинополь, 1920, с. 51.

115

Черноморские губернские ведомости, Новороссийск, № 138, 16 января 1920 г.; Савич Н. В. Воспоминания. СПб., 1993, с. 325.

116

Кубанский кооператор. Екатеринодар, № 31, 7 (20) сентября 1919 г.; № 35, 22 сентября 1919 г., с. 12–14; Бюллетень кооперации Юга России. Ростов-на-Дону. № 2, 10 ноября 1919 г., с. 1–3, 15; № 3, 15 декабря 1919 г., с. 3, 6–8, 10.

117

Деникин А. И. Указ. соч., с. 295; ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 208. Лл. 1—11.

118

Протоколы общих заседаний Кубанской Чрезвычайной Краевой Рады созыва 28 октября 1918 года № 51–72 (заседания с 24 октября по 14 ноября 1919 года), Екатеринодар, 1919, с. 36–37.

119

Утро Юга. Ростов-на-Дону, № 256/284, 15 ноября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 248. Лл. 15–18.

120

Вестник Верховного Круга Дона, Кубани и Терека. Екатеринодар, № 2, 12 января 1920 г.; Краснов В. М. Из воспоминаний о 1917–1920 гг. // Архив русской революции. Берлин, 1923, т. XI, с. 146; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 248. Лл. 17–19.

121

Трагедия казачества (Очерк на тему: «Казачество и Россия»), Указ. соч., ч. IV. Январь – май 1920 г. Париж, 1938, с. 48–49.

122

ГА РФ. Ф. 5956. Оп.1. Д. 392. Л. 62; Деникин А. И. Указ. соч., с. 294.

123

Савич Н. В. Указ. соч., с. 321.

124

ГА РФ. Ф. 5956. Оп.1. Д. 392. Лл. 74, 78–80.

125

Там же. Л. 92–93; Савич Н. В. Указ. соч., с. 325, 327; Воспоминания начальника Северо-Кавказского военно-революционного штаба тов. Черного, опубликованные в журнале «Путь коммунизма», книга 3.

126

ГА РФ. Ф. 5956. Оп.1. Д. 392. Лл. 85–88.

127

Кубанский путь. Екатеринодар, № 3—63, 4 января 1920 г.; Трагедия казачества. Указ. соч., с. 34–36.

128

Деникин А. И. Указ. соч., с. 206; Протоколы заседаний Верховного Круга Дона, Кубани и Терека с 4 по 30 января 1920 года. № 1—17, Екатеринодар, 1920, с. 2–3, 6.

129

Черноморские губернские ведомости. Новороссийск, № 143, 22 января 1920 г.; ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 4. Лл. 180–181.

130

Вестник Верховного Круга Дона, Кубани и Терека. Екатеринодар, № 7, 20 января 1920 г.

131

Деникин А. И. Указ. соч., с. 302–303.

132

ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 1. Л. 403; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Л. 138.

133

Савич Н. В. Указ. соч., с. 330.

134

ГА РФ. Ф.6611. Оп.1. Д. 4. Л. 158.

135

Там же. Лл. 183–183 об.

136

Там же. Лл. 185–188; Ф. 5881. Оп.2. Д. 248. Лл. 21–22; Трагедия казачества. Указ. соч., с. 129–133.

137

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 161. Лл. 3–5, 8; Д. 89. Лл. 1–2.

138

Маргулиес М. С. Год интервенции, кн. 3 (сентябрь 1919 – декабрь 1920). Берлин, 1923, с. 173.

139

Протоколы общих заседаний Кубанской Чрезвычайной Краевой Рады созыва 28 октября 1918 года № 51–72 (заседания с 24 октября по 14 ноября 1919 года). Екатеринодар, 1919, с. 22–23; Деникин А. И. Указ. соч., с. 308–310; ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 4. Л. 158.

140

Протоколы общих заседаний Кубанской Чрезвычайной Краевой Рады созыва 28 октября 1918 года № 51–72 (заседания с 24 октября по 14 ноября 1919 года). Екатеринодар, 1919, с. 22–23; Деникин А. И. Указ. соч., с. 308–310; ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 4. Л. 158.

141

Савич Н. В. Указ. соч., с. 333.

142

ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 4. Лл. 165–167.

143

Трагедия казачества. Указ. соч., с. 127; ГА РФ. Ф. 6611.Оп.1. Д. 4. Л. 165.

144

Савич Н. В. Указ. соч., с. 329–330; ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 4. Лл. 165, 185–186.

145

ГА РФ. Ф. 5956. Оп.1. Д. 392. Лл. 127–128.

146

Трагедия казачества (Очерк на тему: «Казачество и Россия»), ч. IV. Январь – май 1920 г. Париж, 1938, с.126–128; Савич Н. В. Указ. соч., с. 334.

147

Организация власти на Юге России. Указ. соч., с. 250; Краснов В. М. Указ. соч., с. 154; Деникин А. И. Указ. соч., с. 307.

148

Там же, с. 308–310.

149

Авалов З. Независимость Грузии в международной политике, 1918–1921 гг. Воспоминания. Очерки. Париж, 1924, с. 202, 237, 248–249.

150

Мельгунов С. П. Указ. соч., с. 197–198.

151

Там же, с. 240; Мякотин В. Из недалекого прошлого (отрывки воспоминаний) // На чужой стороне, кн. XIII. Прага, 1925, с. 197–198, 200–201; Савинков Б. В. На пути к «третьей» России. За Родину и Свободу. Варшава, 1920, с. 51; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 110.

152

Соколов К. Н. Указ. соч., с. 243–244; Лукомский А. С. Воспоминания, т. 2. Берлин, 1923, с. 327–328; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 96–97; 98–99.

153

Деникин А. И. Указ. соч., с. 305.

154

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 719. Л. 40; Лукомский А. С. Указ. соч., с. 326–328; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 96–97.

155

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 118. Л. 1; Д. 47. Лл. 1–3.

156

ГА РФ. Ф. 5956. Оп.1. Д. 392. Л. 177; Ф. 5881. Оп.1. Д. 719. Л. 41.

157

Авалов З. Указ. соч., с. 248–249; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 719. Лл. 27–28.

158

ГА РФ. Ф. 5956. Оп.1. Д. 392. Лл. 181–184.

159

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 719. Лл. 47, 70–71, 108.

160

ГА РФ. Ф. 5956. Оп.1. Д. 392. Лл. 186–187.

161

ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 11. Лл. 180–180 об.; 186; Ф. 5881. Оп.1. Д. 719. Л. 52.

162

ГА РФ. Ф. 5956. Оп.1. Д. 392. Лл. 189–195; Ф. 446. Оп.2. Д. 114. Лл. 55–55 об.

163

ГА РФ. Ф. 5911. Оп.1. Д. 1 г. Лл. 10–15; Ф. 5936. Оп.1. Д. 395. Лл. 2–3.

164

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 534. Л. 33.

165

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 215. Л. 1; Ф. 5881. Оп.1. Д. 719. Л. 45, 106–107.

166

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 250. Лл. 15–16; Ф. 5827. Оп.1. Д. 165. Лл. 1–3; Ф. 5881. Оп.1. Д. 719. Л. 74, 111–112; Русское дело. Омск, № 11, 18 октября 1919 г.

167

ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 165. Л. 2; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 534. Л 34; Д. 719. Лл. 157, 163; Ф. 5911. Оп.1. Д. 1 г.

168

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 747. Л. 89 об.; Организация власти на Юге России. Указ. соч., с. 250–251; П. Б. Городское самоуправление в Крыму в 1919 и 1920 гг. // Местное самоуправление. Вып. 1. Прага, 1925 г., с. 268–269.

169

Мельгунов С. П. Н. В. Чайковский в годы гражданской войны. Указ. соч., с. 200–201.

170

Крымский вестник. Симферополь, № 58, 12 марта 1920 г.; Раковский Г. Н. Указ. соч., с. 268–269; Мельников Н. М. О генерале Деникине. Поправка к статье Е. Ковалева о рейде генерала Мамонтова // Родимый Край, № 29. Париж, 1960, с. 30.

171

Краснов В. М. Указ. соч., с. 162–163; Раковский Г. Н. Указ. соч., с. 271; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 77–77 об., 86–87 об., 89; Вечернее время, № 46, 14 марта 1920 г.

172

Там же, с. 277–278.

173

Там же, с. 277.

174

Трагедия казачества. Указ. соч., с. 277.

175

Мельгунов С. П. Указ. соч., с. 204.

176

Свободная Речь. Новороссийск, № 289, 1 марта 1920 г.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 719. Л. 30.

177

Крымский вестник. Симферополь, № 58, 12 марта 1920 г.; Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 544–545.

178

ГА РФ. Ф. 115. Оп.2. Д. 37. Л. 1; Трагедия казачества. Указ. соч., с. 305–307.

179

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 110. Лл. 1–2; Трагедия казачества. Указ. соч., с. 336, 341–342; Великая Россия. Севастополь, № 98, 28 августа 1920 г.

180

Протоколы общих заседаний Кубанской Чрезвычайной Краевой Рады созыва 28 октября 1918 года № 51–72 (заседания с 24 октября по 14 ноября 1919 года). Екатеринодар, 1919, с. 22.

181

ГА РФ. Ф. 115. Оп.2. Д.30. Лл. 2–6.

182

Протоколы заседаний Верховного Круга Дона, Кубани и Терека с 4 по 30 января 1920 года. № 1—17. Екатеринодар, 1920, с. 14–15.

183

ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 4. Л. 182; Трагедия казачества. Указ. соч., с. 115–116.

184

Протоколы заседаний Верховного Круга Дона, Кубани и Терека с 4 по 30 января 1920 года. № 1—17. Екатеринодар, 1920, с. 15.

185

ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 1. Л. 403–405; Д. 4. Лл. 194–195; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Лл. 91–92.

186

Соколов К. Н. Указ. соч., с. 250.

187

ГА РФ. Ф. 6094. Оп.1. Д. 28. Лл. 8–9; Ф. 17. Оп.1. Д. 13. Л. 183.

188

Айронсайд Кампания на Русском Севере // Военный вестник, № 5, 1927, с. 12; ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 36. Лл. 4–5; Ф. 6396. Оп.1. Д.11. Лл. 420–420 об.

189

ГА РФ. Ф. 6094. Оп.1. Д. 28. Лл. 5–5 об.; Ф. 6396. Оп.1. Д.11. Л. 421.

190

Филатьев Д. В. Указ. соч., с. 52–53; ГА РФ. Ф. 5960. Оп.1. Д. 8а. Лл 68–69; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 441. Л. 27 об.; Ф. 6873. Оп.1. Д. 90. Лл. 96–96 об.; Русская жизнь. Гельсингфорс, № 97, 2 июля 1919 г.

191

Вестник Верховного Управления Северной Области. Архангельск, 10 августа 1918 г.; Постановление о земских учреждениях в Архангельской губернии. Архангельск, 1919.

192

Собрание Узаконений и Распоряжений Временного Правительства Северной Области, издаваемое Консультацией при Управляющем Отделом Юстиции. № 11. 15 апреля 1919 г. Ст. 386, с. 7–8.

193

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 15. Л. 161; Вестник Временного Правительства Северной Области. Архангельск, 10 августа 1919 г., 25 сентября 1919 г.; Русское дело. Омск, № 13, 21 октября 1919 г.

194

Вестник Временного Правительства Северной Области. Архангельск, № 185, 23 августа 1919 г.

195

Там же, № 186, 24 августа 1919 г.

196

Северное утро. Архангельск, № 18, 21 января 1920 г.; Соколов Б. Падение Северной области. // Архив русской революции, т. IX. Берлин, 1923, с. 37.

197

Собрание Узаконений и Распоряжений Временного Правительства Северной Области, издаваемое Консультацией при Управляющем Отделом Юстиции. № 20/2. 1 сентября 1919 г. Ст. 543, с. 10.

198

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 21. Лл. 33–34.

199

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 23. Лл. 51–58 об.; Д. Вестник Временного Правительства Северной области, № 28, 13 ноября 1918 г.

200

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 23. Лл. 57–58 об.

201

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 21. Лл. 31–31 об.

202

Там же. Л. 37.

203

Соколов Б. Указ. соч., с. 42; Добровольский С. Борьба за возрождение России в Северной Области // Архив русской революции. Берлин, 1921, т. 3, с. 86.

204

ГА РФ. Ф. 5936. Оп.1. Д. 367. Л. 33, 36; Миллер Е. К. Борьба за Россию на Севере. 1918–1920 гг. // Белое дело. Летопись белой борьбы. Т. IV. Берлин, 1928, с. 9.

205

Там же. Л. 179.

206

подробнее об этом см.: Таскаев М. В. Печорский фронт в 1919 году // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, № 4, 1997, с. 74–96; Русская жизнь. Гельсингфорс, № 35, 12 апреля 1919 г.

207

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 49. Лл. 1–5; Собрание Узаконений и Распоряжений Временного Правительства Северной Области, издаваемое Консультацией при Управляющем Отделом Юстиции // № 24/6, 1 ноября 1919 г., с. 2; Там же, № 20/2, 1 сентября 1919 г.

208

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 15. Лл. 165–165 об.; Д. 23. Лл. 198–203.

209

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 4. Л. 29.

210

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 23. Лл. 61–61 об.

211

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 23. Лл. 85–95.

212

Там же. Лл. 107–107 об.

213

Северное утро. Архангельск. № 1, 1 января 1920 г.; Архангельск. № 8, 10 января 1920 г.

214

ГА РФ. Ф. 6094. Оп.1. Д. 28. Лл. 13об. – 14; Миллер Е. К. Указ. соч., с. 9; Петрушин А. Северный спецназ ВЧК // Родина, № 12, 2007, с. 50–51; ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 4. Лл. 23—23об.

215

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 40. Лл. 1–1 об., 3—3об.; 5; Д. 42. Лл. 2, 3, 6.

216

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 49. Лл. 1–5; Мельгунов С. П. Н. В. Чайковский в годы гражданской войны, с. 210.

217

ГА РФ. Ф. 17. Оп.1. Д. 13. Лл. 47, 119.

218

ГА РФ. Ф. 17. Оп.1. Д. 77. Л. 117.

219

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 25. Лл. 40–43.

220

Там же. Лл. 43–45.

221

Северное утро, Архангельск, № 10, 12 января 1920 г.; № 34, 6 февраля 1920 г.

222

Северное утро, Архангельск, № 22, 25 января 1920 г.

223

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 49. Л. 4.

224

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 25. Лл. 54–55 об; Северное утро, № 27, 30 января 1920 г.

225

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 25. Лл. 46–54; Добровольский С. Указ. соч., с. 124.

226

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 25. Лл. 78—78об.

227

Там же. Лл. 73–75.

228

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 4. Л. 21.

229

Северное утро. Архангельск, № 33, 5 февраля 1920 г.

230

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 4. Л. 61, 62, 64.

231

Там же. Лл. 70об – 71.

232

Северное утро, Архангельск, № 40, 13 февраля 1920 г.

233

Соколов Б. Указ. соч., с. 56–57; Добровольский С. Указ. соч., с. 121.

234

ГА РФ. Ф. 5805. Оп.1 Д. 513. Л. 4.

235

Северное утро. Архангельск, № 40, 13 февраля 1920 г.; № 41, 14 февраля 1920 г.

236

Добровольский С. Указ. соч., с. 88–89.

237

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 25. Лл. 84–87 об.

238

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 16. Л. 50; Северное утро. Архангельск, № 38, 11 февраля 1920 г.

239

Северное утро. Архангельск, 15 февраля 1920 г.

240

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 25. Лл. 89, 145; Ф. 6396. Оп.1. Д.11. Л. 421.Северное утро. Архангельск, № 43, 17 февраля 1920 г.

241

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 62. Л. 5.

242

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 25. Лл. 146–147.

243

Северное утро. Архангельск, № 45, 19 февраля 1920 г.

244

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 25. Л. 149.

245

Грехов Г. Почему я в Париже, а не в Архангельске // Единый фронт Новой России. Париж, № 10, 16–29 июля 1933 г.; № 11, 26 августа – 8 сентября 1933 г.; Зеленов Н. Предательское бегство генерала Миллера, а не эвакуация Северной области // Единый фронт Новой России. Париж, № 12, 4—17 октября 1933 г.; Соколов Б. Указ. соч., с. 65–67.

246

Зеленов Н. П. Трагедия Северной области. Париж, 1922, с. 49–53; ГА РФ. Ф. 6396. Оп.1. Д.11. Лл. 422.

247

См. биографический справочник в кн.: Белый Север. 1918–1920 гг. Мемуары и документы. Составлены В. И. Голдиным. Архангельск, 1993.

248

ГА РФ. Ф. 5805. Оп.1. Д. 513. Лл. 5–6.

249

Миллер Е. К. Указ. соч., с. 11.

250

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 26. Лл. 179–179 об., 182, 221, 231–232; Ф. 6396. Оп.1. Д.11. Лл. 422–422 об.

251

Русский Север. Архангельск, 24 апреля 1919 г.; Мурманский вестник, 6 мая 1919 г.

252

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 38. Л. 11.

253

ГА РФ. Ф.5867. Оп.1. Д.3. Л. 62; Ф. 17. Оп. 1. Д. 11. Лл. 283–284; Русская жизнь. Гельсингфорс, № 45, 28 апреля 1919 г.; № 80, 11 июня 1919 г.; № 87, 19 июня 1919 г.; Северное утро. Архангельск, № 24, 27 января 1920 г.

254

Русская жизнь. Гельсингфорс, № 81, 13 июня 1919 г.; Пюккенен А. Ю. Георгий Эльвенгрен – герой перешейка. СПб., 2004, с. 24–25.

255

ГА РФ. Ф. 6094. Оп.1. Д. 28. Лл. 1–7; Лл. 21–23; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 86–87.

256

Русская жизнь. Гельсингфорс, № 49, 3 мая 1919 г.; № 97, 2 июля 1919 г.; Северное утро. Архангельск, № 24, 27 января 1920 г.

257

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 23. Л. 116; Русская жизнь. Гельсингфорс, № 45, 28 апреля 1919 г.; № 97, 2 июля 1919 г.; Холодковский В. М. Финляндия и Советская Россия. 1918–1920 гг. М., 1975, с. 135.

258

ГА РФ. Ф. 5936. Оп.1. Д. 361. Лл. 2–3; Кирдецов Г. У ворот Петрограда (1919–1920 гг.), Берлин, 1921, с. 73–74; Горн В. Гражданская война на Северо-Западе России. Берлин, 1923, с. 378–379.

259

Пюккенен А. Ю. Указ. соч., с. 30–31.

260

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 40. Лл. 2–2 об.; Ф. 6094. Оп.1. Д. 28. Лл. 16 об. – 17.

261

Белофинны на службе англо-французских интервентов в 1919 г. // Красный архив, № 1 (98), 1940, с. 67.

262

Там же. Д. 38. Лл. 11–15.

263

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 26. Л. 20 об.; Ф. 17. Оп.1. Д. 77. Лл. 129–131 об.

264

ГА РФ. Ф. 17. Оп.1. Д. 77. Лл. 112–112 об.; 113; Ф.5867. Оп.1. Д. 26. Лл. 13–14; 17–17 об., 18–20 об. Уже после гибели белого Северного фронта Временное карельское правительство заявило о своей независимости в отношении и к Советской России, а в 1921 г., совместно с финскими добровольцами, начало военные действия против РККА.

265

ГА РФ. Ф. 17. Оп.1. Д. 77. Лл. 118–120.

266

ГА РФ. Ф. 5867. Оп.1. Д. 38. Лл. 8–8 об.; Ф. 17. Оп.1. Д. 77. Лл. 137–138.

267

Русское дело. Омск, № 14, 22 октября 1919 г.

268

Алексеев А. А. Указ. соч., с. 32.

269

Трагедия казачества. Указ. соч., ч. IV, с. 438; Единый фронт Новой России. Париж, № 13, 23 ноября – 6 декабря 1933 г.; Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч.2, с. 541, 593.

270

Двуглавый орел, Берлин, № 1, 14 (27) сентября 1920 г., с. 3–4, 9—10. Автором передовой статьи этого номера предположительно был П. Н. Шабельский-Борк – участник покушения на Милюкова и убийца В. Д. Набокова в Берлине в марте 1922 г.

271

Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920. Кн.2. М., 1993, с. 408, 462.

272

Савич Н. В. После исхода (парижский дневник), 1921–1923 гг. М., 2008, с. 77–78; 362.

273

«Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев – В.А. Маклаков, переписка 1919–1951, т. 1. М., 2001, с. 163.

274

Врангель П. Н. Записки // Белое дело. Летопись белой борьбы. Т. IV. Берлин, 1928, с. 43, 257–261, 280–281; Свободная Речь. Новороссийск, № 287, 20 февраля 1920 г.

275

Деникин А. И. Указ. соч., т. V, с. 288–292; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 61–61 об.; 68 об. – 69; Мельников Н. М. Новороссийская катастрофа // Родимый край, Париж, № 35, июль – август 1961, с. 2—12.

276

Врангель П. Н. Указ. соч., с. 296–300; ГА РФ. Ф. 6683. Оп.1. Д. 18. Лл. 223–227 об.; Россия, София, № 1, 25 октября 1921 г., с. 17.

277

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 325. Лл. 1—13; Д. 747. Лл. 13, 71–72; Ф. 5827. Оп.1. Д. 212. Лл. 4–5; Лукомский А. С. Воспоминания, т. 2. Берлин, 1922, с. 171; Махров П. С.

В белой армии генерала Деникина. СПб., 1994, с. 149–150; Шафир Я. Орловщина // Антанта и Врангель. Вып.1. М.-Пг., 1923, с. 126, 130, 135–136.

278

Деникинцы о состоянии своего тыла // Красный архив, 1935, т. 5 (72), с. 193–199.

279

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 212. Лл. 5–6; Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 71–72, 78–83, 105–106.

280

Гуль Р. Кто убил генерала Романовского // Я унес Россию: Апология эмиграции. Т. II. Россия во Франции. М., 2003, С. 181–189; Агапеев В. П. Убийство генерала Романовского // Белое дело. Летопись Белой борьбы. Кн.2. Берлин, 1927, с.117–118; Бортневский В. Г. К истории осведомительной организации «Азбука» // Русское прошлое, № 4, 1993, с. 185; Генерал И. П. Романовский (воспоминания Н. Неводовского, А. Колчинского, К. Деникиной) // Доброволец, февраль 1937. с. 5; ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 208. Лл. 1—11.

281

ГА РФ. Ф. 6683. Оп.1. Д. 18. Лл. 201–204; Махров П. С. Указ. соч., с. 148–152.

282

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 207. Лл. 1–3; Д. 210. Л. 1.; Махров П. С. Указ. соч., с. 162–165; Деникин А. И. Указ. соч., с. 340–342.

283

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Л. 99.

284

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 97. Лл. 30–31; Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 90–93 об.; Махров П. С. Указ. соч., с. 198–199; 204–205; Врангель П. Н. Записки, ч. 2. // Белое дело. Летопись белой борьбы, т. VI. Берлин, 1928, с. 8.

285

Трагедия казачества. Указ. соч., Ч. IV. С. 440.

286

Слащов-Крымский Я. А. Белый Крым. 1920 г. Мемуары и документы. М., 1990, с. 145–146.

287

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 93–95.

288

Махров П. С. Указ. соч., с. 208–211; Деникин А. И. Указ. соч., с. т. V, с. 347; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 11–13; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 96–97; Суворин А – Алексей Порошин, Поход Корнилова. Ростов-на-Дону, 1919, с. 105.

289

БФРЗ. Ф.7. Дневник П. Н. Милюкова. 1918 год. // Оп.1. Д. 30. Лл. 447–448, 452–453.

290

Трагедия казачества. Указ. соч., ч. IV, с. 442–443; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2. с. 11–12, 15.

291

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 23–24.

292

Врангель П. Н. Записки, ч. 2, с. 30; Временное Положение о гражданском управлении в местностях, находящихся под Верховным управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. Ставрополь, 1919, с. 29–30.

293

Возрождение Русской армии (составлено по официальным данным). Константинополь, 1920, с. 6.

294

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 27–29, 42, 75–76, 102, 219; Русский Сборник. Севастополь, № 1, 1920, с. 52–53.

295

Врангелевщина // Красный архив, т. 2 (39), 1930. М.,-Л., с. 39; Ковалевский Н. Последнее Русское правительство // Часовой. Брюссель, № 658 (1), – 01. —02. 1986, с. 8.

296

«Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев – В.А. Маклаков, переписка 1919–1951, т. 1. М., 2001, с. 241–243.

297

Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 534–535.

298

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. Факты и итоги. Берлин, 1922, с.8.

299

Донской Вестник. Евпатория, № 1, 24 марта 1920 г.; № 2, 26 марта 1920 г.; № 3, 28 марта 1920 г.; № 4, 1 апреля 1920 г.

300

Трагедия казачества, ч. V, № 234, 10 декабря 1937 г. с. 18–21; № 235, 25 декабря 1937 г.

301

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с.15.

302

ГА РФ. Ф. 6344. Оп.1. Д. 70. Лл. 30–30 об.; Трагедия казачества. Указ. соч., ч. IV, с. 449–455; Трагедия казачества. Указ. соч., ч. V // Вольное казачество. Париж, № 241, 10 мая 1938 г. с. 4.

303

Применение высшей меры наказания к адмиралу Колчаку произошло во внесудебном порядке – на основе решения чрезвычайного органа – Иркутского Военно-революционного комитета.

304

Там же, с. 470–471, 483–485; Рабинович И. Сдача Кубанской армии красным // Путь коммунизма. кн. 3., Краснодар, 1922, с. 491–492; Штейн Б. Международное положение и внешняя политика РСФСР в период врангелевщины // Разгром Врангеля. 1920 г. М., 1930, с. 14.

305

Трагедия казачества. Указ. соч., ч. IV, с. 400–401, 496–497; Трагедия казачества, ч. V // Вольное казачество. Париж, № 241, 10 мая 1938 г., с. 2–5; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 121–122.

306

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2. С. 13–14.

307

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 214. Лл. 1–5; Штейн Б. Указ. соч., с. 14; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 87–88.

308

Трагедия казачества. Указ. соч., ч. IV, с. 474; Штейн Б. Указ. соч., с. 14–15.

309

Врангелевщина // Красный архив, т. 2 (39), 1930. М.,-Л., с. 11.

310

Махров П. С. Указ. соч., с. 268–270, 274–275, 279, 290, 296; ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 211. Лл. 1–3.

311

ГА РФ. Ф. 5898. Оп.1. Д. 8. Лл. 3–4; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 36, 43–44; Шульгин В. В. 1920. М., 1990. С. 463.

312

Пасманик Д. С. Революционные годы в Крыму. Париж, 1926. с. 113.

313

Возрождение Русской Армии. Константинополь, 1920, с. 8–9, 14; Русский Сборник, Севастополь, № 1, 1920, с. 53–54.

314

Росс Н. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982, с. 47.

315

ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д.1. Л. 395.

316

Приказ Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России о земле. От 25 мая 1920 г. (со всеми дополнениями) // Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 243–250; Великая Россия. Ростов-на-Дону, № 360, 21 ноября 1919 г.

317

Русский Сборник. Севастополь, № 1, 1920, с. 5–8, 9—14.

318

ГА РФ. Ф. 6683. Оп.1. Д.18. Лл. 151–152; А.А. фон Лампе. Орден Святителя Николая Чудотворца // Пути верных. Париж, 1960, с. 126.

319

Русский Сборник. Севастополь, № 1, 1920, с. 51; Лукомский А. С. Воспоминания, ч. 2, Берлин, 1922, с. 233.

320

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 121, 123–124.

321

Лукомский А. С. Воспоминания, ч. 2, Берлин, 1922, с. 234.

322

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 146.

323

Савченко И. Зеленая Кубань // Голос минувшего на чужой стороне. Прага, 1926, кн. 4, с. 167–173; Великая Россия, Севастополь, 18 (31) августа 1920 г.

324

ГА РФ. Ф. 6344. Оп.1. Д. 70. Лл. 31, 32–32 об.; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 132–134; Трагедия казачества, ч. V. // Вольное казачество. Париж, № 244, 25 июня 1938 г., с. 11–13; № 253, 10 декабря 1938 г.

325

Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40), 1930. М.,-Л., с. 3.

326

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 149.

327

Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 634.

328

Военный голос. Севастополь, № 122, 2 сентября 1920 г.

329

Ремнев Е. Россия и Украина // Накануне, 1919 г. Екатеринодар, кн.1, с. 3–4, 6.

330

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 53–53 об.; Крымский вестник. Севастополь, № 166, 31 октября 1919 г.

331

Дикий А. Неизвращенная история Украины – Руси, т. 2. Нью-Йорк, 1961, с. 210–211.

332

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 53–53 об.

333

Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 110–111.

334

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 491. Л. 2; Д. 323. Л. 3; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 156–157, 208; Дрейер В. фон. Крестный путь во имя Родины. Двухлетняя война Красного Севера с Белым Югом, 1918–1920 гг. Берлин, 1921, с. 141; Раковский Г. Конец белых, с. 128–129.

335

Трагедия казачества, ч. V. // Вольное казачество. Париж, № 255, 10 января 1939 г., с. 15.

336

Слащов-Крымский Я. А. Требую суда общества и гласности. Мемуары и документы. Константинополь, 1921, с. 57–66; ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 58. Лл. 1—17; Д. 192. Лл. 1–4.

337

Возрождение Русской армии, с. 14–17.

338

Судоплатов А. Заднепровская операция.// Первопоходник, № 21, октябрь 1974, с. 78; с. 15; Южные Ведомости. Симферополь, № 64, 28 июля 1920 г.; Павлов В. Е. Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1917–1920 годов. Кн.2., Париж, 1964, с. 310–311.

339

Аршинов П. История махновского движения. 1918–1921 гг. Берлин, 1923, с. 168–169, 171–173; Терский А. Батько Махно. // Вестник первопоходника. № 92, 6 июля 1970.

340

Маргулиес М. С. Год интервенции, кн. 3 (сентябрь 1919 – декабрь 1920). Берлин, 1923, с. 177; Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40). М.,-Л., 1930, с. 18–19.

341

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 192–193; Раковский Г. Указ. соч., с. 133.

342

Военный вестник. Севастополь, № 154, 13 октября 1920 г.; Крестьянский путь. Симферополь, № 32, 6 октября 1920 г.; № 40, 20 октября 1920 г.

343

Вернадский В. И. Дневники. 1917–1921. Январь 1920 г. – март 1921 г. Киев, 1997, с. 156–157; Росс Н. Указ. соч., с. 251–252; Военный голос, Севастополь, № 163, 23 октября 1920 г.

344

Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40), М.,-Л., 1930, с. 21.

345

Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40), М.,-Л., 1930, с. 31–32.

346

Крупина В. А. Украина в программе государственного строительства П. Н. Врангеля. М., 2006, с. 167–168; Росс Н. Указ. соч., с. 252–253; Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40). М.,-Л., 1930, с. 33–34.

347

ГА РФ. Ф. 6094. Оп.1. Д.2. Л. 1.

348

РГВА. Ф. 109. Оп.3. Д. 214. Л. 34; Ф. 101, Оп.1. Д. 174. Л. 137; Военный вестник. Севастополь, № 141, 26 сентября 1920 г.

349

Военный голос. Севастополь, № 147, 4 октября 1920 г.; № 152, 10 октября 1920 г.; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 210–211.

350

Крестьянский путь, Симферополь, № 40, 20 октября 1920 г.

351

Военный голос. Севастополь, № 154, 13 октября 1920 г.

352

Данилов Ю. Н. Великий Князь Николай Николаевич. Париж, б. г., с. 214.

353

Деникин А. И. Кто спас советскую власть от гибели. Париж, 1937, с. 2–4.

354

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 182. Лл. 1–2.

355

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 235. Лл. 1, 5; Агапеев В. П. Корпус генерала Довбр-Мусницкого // Белое дело. Летопись белой борьбы, с. 180–194; Немецко-большевистская конспирация. Сборник документов, Вашингтон, 1918, документ № 40.

356

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 134. Л. 1; Равита Ф. Перспективы русско-польских отношений // Накануне. Екатеринодар, кн.2, 1920, с. 24–26.

357

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 182. Лл. 4–6.

358

РГВА. Ф. 33988. Оп.2. Д. 54. Л. 296; Д. 44. Л. 307; Деникин А. И. Кто спас советскую власть от гибели. Указ. соч., с. 3–5; Последние новости. Париж, № 5894, 15 мая 1937 г.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Л. 54; Ленин В. И. Военная переписка (1917–1920). М., 1956, с. 216; Бобылев П. Н. На защите Советской республики. М., 1981, с. 130–132.

359

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 182. Лл. 5–7.

360

Деникин А. И. Путь русского офицера. М., 1990, с. 57–58.

361

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 235. Лл. 1–9.

362

Штейфон Б. А. Бредовский поход // Белое дело. Летопись белой борьбы, кн. 3. Берлин, 1927, с. 110–111; 119–120, 122–123; Голеевский М. Материалы по истории Гвардейской пехоты и артиллерии в гражданскую войну. 1917–1922 гг. Ловеч – Топлдичин Венац, 1922, с. 79–80, 85–86; ГА РФ. Ф. 6396. Оп.1. Д. 11. Лл. 42–44.

363

«Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев – В.А. Маклаков, переписка 1919–1951, т. 1, М., 2001, с. 192.

364

Михайловский Г. Н. Указ. соч., Кн. 2, с. 218–220; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 104.

365

Русская жизнь. Гельсингфорс, № 45, 28 апреля 1919 г.

366

ГА РФ. Ф. 5831. Оп.1. Д. 572. Л. 1; Ф. 5827. Оп.1. Д. 160.

367

Савинков Б. В. На пути к «третьей» России. За Родину и Свободу. Варшава, 1920, с. 9—11, 21, 27, 30–31, 41–43.

368

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 577.

369

ГА РФ. Ф. 5866. Оп.1. Д. 188. Лл. 1–2; Ф. 5872. Оп.1. Д. 275. Л. 2; Библиотека-фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Дело «3-я Русская армия». Лл. 66–68.

370

Библиотека-фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Дело «3-я Русская армия». Лл. 46, 257, 289; Варшавское Слово. Варшава, № 148, 6 июля 1920 г.

371

Врангелевщина // Красный архив, т. 2 (39), 1930. М.,-Л., с. 21.

372

Свобода. Варшава, № 18, 6 августа 1920 г.; Савинков Б. В. За Родину и Свободу. Варшава, 1920, с. 53–54.

373

Там же. Лл. 28, 373.

374

Свобода, Варшава, № 20, 8 августа 1920 г.

375

Библиотека-фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Дело «3-я Русская армия». Л. 47; Врангелевщина // Красный архив, т. 2 (39), 1930. М.,-Л., с. 24.

376

Библиотека-фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Дело «3-я Русская армия». Лл. 48, 53, 58.

377

Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40), 1930. М.,-Л., с. 4.

378

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 577. Лл. 6–7; Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40), 1930. М.,-Л., с. 9.

379

Кривошеин К. А. А. В. Кривошеин (1857–1921 гг.). Его значение в истории России начала ХХ века., Париж, 1973, с. 312–313.

380

Военный голос. Севастополь, № 145, 1 октября 1920 г.

381

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 179–183, 193, 201.

382

Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40), 1930. М.,-Л., с. 15–16.

383

Библиотека-фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Дело «3-я Русская армия». Л. 249.

384

Военный голос. Севастополь, № 149, 7 октября 1920 г.; № 163, 28 октября 1920 г.; Время. Симферополь, № 75, 8 октября 1920 г.

385

Трагедия казачества // Вольное казачество, ч. V, № 258. Париж, 25 февраля 1939 г., с. 10–11.

386

Библиотека-фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Дело «3-я Русская армия». Приказы из россыпи.

387

Трагедия казачества // Вольное казачество, ч. V, № 258. Париж, 25 февраля 1939 г., с. 12.

388

Пермикин Б. С. Записки. // Рукопись. Подготовлена к изданию С. Г. Зириным, с. 58–59; Библиотека-фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Дело «3-я Русская армия». Лл. 65, 77–78; Маргулиес М. С. Указ. соч., с. 172.

389

Свобода, Варшава, № 63, 29 сентября 1920 г.

390

Петров Н. Указ. соч. С.46. См. также: Ковалев Е. Из Польши на Украину с 3-й Русской Армией генерала Врангеля // «Военная быль», 1958, № 27. С. 14–17; № 28, с. 9—12.

391

Какурин Н., Меликов В. Гражданская война в России: война с белополяками. М., 2002. С. 584.

392

ГА РФ. Ф. 5901. Оп.1. Д.8. Л. 31; Савинков Б. В. Русская Народная Добровольческая армия в походе. Варшава, 1922, с. 1–2, 4.

393

Карский Е. Карта расселения белорусского племени, Пгр, 1917; Довнар-Запольский М. Асновы Дзержаунасьцi Беларусi, Гродно, 1919.

394

Цвикевич А. Краткий очерк возникновения Белорусской Народной Республики. Киев, 1917; Круталевич В. А. БНР (Белорусская Народная Республика) на путях национального самоопределения. Минск, 1995.

395

Цвикевич А. Беларусь. Политический очерк. Берлин, 1919, с. 21–22, 27–29.

396

Савинков Б. В. Русская Народная Добровольческая армия в походе. Указ. соч., с. 4; Военный голос. Севастополь, № 164, 24 октября 1920 г.

397

Библиотека-фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Дело «3-я Русская армия». Лл. 246, 315–316 об.; Приказы по 3-й Русской армии (из россыпи).

398

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 577. Лл. 10–12; Ф. 5901. Оп.1. Д. 8. Лл. 51–52, 54, 58, 77, 80, 84–86.

399

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 577. Л. 5.

400

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 246.

401

Маргулиес М. С. Год интервенции, кн. 3 (сентябрь 1919 – декабрь 1920). Берлин, 1923, с. 148, 150, 158.

402

«Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев – В.А. Маклаков, переписка 1919–1951, т. 1. М., 2001, с. 129, 159–162, 208–209, 219, 222.

403

Ростовцев М. И. Политические статьи. СПб., 2002, с. 126–131.

404

ГА РФ. Ф. 5936. Оп.1. Д. 51. Л. 15–17; Г. Трубецкой. М. Н. Гирс // Россия и славянство, № 3, 15 декабря 1928 г.

405

Там же, с. 184–185, 206; ГА РФ. Ф. 6851. Оп.1. Д. 57. Л. 87, 174–175; Ф. 5760. Оп.1. Д.2. Лл. 10, 14–16.

406

ГА РФ. Ф. 6851. Оп.1. Д. 57. Л. 328; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 29.

407

Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 490–493; ГА РФ. Ф. 5936. Оп.1. Д. 361. Лл. 21–23.

408

ГА РФ. Ф. 5936. Оп.1. Д. 51. Лл. 3–4, 6–7; Д. 364. Лл. 1, 5–6, 7, 12; Э.Г. фон Валь. К истории Белого движения. Деятельность генерал-адъютанта Щербачева. Таллинн, 1935, с. 152–153.

409

Из архива организаторов интервенции в России. // Исторический архив, № 6, 1961, с. 102–103.

410

Врангелевщина // Красный архив, т. 2 (39), 1930. М.,-Л., с. 31–32.

411

Трагедия казачества // Вольное казачество. Париж, № 238, 10 марта 1938 г., с. 7.

412

Врангелевщина // Красный архив, т. 2 (39), 1930. М.,-Л., с. 5.

413

Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 109; Ковалевский Н. Указ. соч., с. 8–9.

414

Воля России. Севастополь, № 18, 2 сентября 1920 г.; Военный голос. Севастополь, № 146, 3 октября 1920 г.; № 148, 6 октября 1920 г.

415

Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40). М.,-Л., 1930, с. 30–31; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 213–214; Ковалевский Н. Указ. соч., с. 10–11.

416

Военный голос. Севастополь, № 152, 10 октября 1920 г.

417

Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 615–616.

418

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 886. Лл. 1—10; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 169; «Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев – В.А. Маклаков, переписка 1919–1951, т. 1. М., 2001, с. 226–227, 516; Ковалевский Н. Указ. соч., с. 9.

419

Врангелевщина // Красный архив, т. 2 (39), 1930. М.,-Л., с. 40–41; т. 3 (40), 1930. М.,-Л., с. 4–5; 24–25; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 109.

420

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 167–169; Крымский Вестник. Симферополь, № 176, 24 августа 1920 г.

421

La Cause Commune. Общее дело. Париж, № 77, 15 июля 1920 г.

422

Сегодня. Рига, № 195, 10 сентября 1920 г.

423

Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40), 1930. М.,-Л., с. 7.

424

ГА РФ. Ф. 5816. Оп.1. Д. 16. Лл. 10–10 об.; Ф. 6851. Оп.1. Д. 57. Л. 131; Михайловский Г. Н. Указ. соч., с. 494, 609; Военный голос, Севастополь, № 151, 9 октября 1920 г.

425

Там же, с. 15; ГА РФ. Ф. 5936. Оп.1. Д. 361. Л. 264.

426

ГА РФ. Ф. 6851. Оп.1. Д. 57. Лл. 1–2; Ф. 5760. Оп.1. Д.5. Л. 27 об.; Врангелевщина // Красный архив, т. 3 (40). М.,-Л., 1930, с. 23; Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 536–537, 642–644.

427

ГА РФ. Ф. 6851. Оп.1. Д. 57. Лл. 325, 328; Лукомский А. С. Воспоминания, т. 2. Берлин, 1922, с. 218–221; Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 571–575.

428

Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 584–586; 617.

429

ГА РФ. Ф. 5936. Оп.1. Д. 361. Лл. 17–19; Военный Голос, Севастополь, № 141, 26 сентября 1920 г.; Михайловский Г. Н. Указ. соч., с. 653.

430

Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 650–651; 654–656.

431

Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 667–668.

432

Лукомский А. С. Указ. соч., с. 240.

433

Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 522; Маргулиес М. С. Указ. соч., с. 197, 200, 202, 209.

434

Последние новости. Париж, № 174, 16 ноября 1920 г.

435

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 80; Савич Н. В. Воспоминания. СПб. 1993, с. 397.

436

Маргулиес М. С. Указ. соч., с. 186; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 17, 99; Савич Н. В. Указ. соч., с. 376.

437

Росс Н. Врангель в Крыму. Посев, Франкфурт-на-Майне, 1982; Ушаков А. И., Федюк В. П. Белый Юг (ноябрь 1919 г. – ноябрь 1920 г.), М., 1997; Карпенко С. В. Очерки Белого движения на Юге России (1917 г. – 1920 г.). М., 2003.

438

Герасименко Г. А. Земское самоуправление в России. М., 1990.

439

Киевлянин. Киев, № 13, 5 сентября 1919 г.

440

Постановления Съезда земских и городских самоуправлений всего Юга России, состоявшегося в г. Симферополе 30 ноября – 8 декабря 1918 года.

441

ГА РФ. Ф. 439. Оп.1. Д. 110. Лл. 159–171.

442

Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России. Особый выпуск, отдел 1-й, 9 августа 1919 г, № 16, ст. 94.

443

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2. С. 251–253, 256.

444

Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства. Омск, 2 августа 1918 г., № 4, Ст. 40–42.

445

Великая Россия. Севастополь, № 66, 19 июля 1920 г.; Крестьянский путь. Симферополь, № 10, 28 августа 1920 г.; Южные Ведомости. Симферополь, № 166, 30 июля 1920 г.; Савич Н. В. Указ. соч., с. 379.

446

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2., с. 193–194, 256; Военный голос. Севастополь, № 139, 24 сентября 1920 г.; Шульгин В. В. 1920 год. София, 1922, с. 205.

447

Оболенский В. А. Земства в Крыму во время гражданской войны. // Местное самоуправление. Вып. 1, Прага, 1925 г., с. 286–287; «Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев – В.А. Маклаков, переписка 1919–1951, т. 1. М., 2001, с. 231–232; Савич Н. В. Указ. соч., с. 379–380.

448

Южные ведомости. Симферополь, № 181, 19 августа 1920 г.

449

Крестьянский путь. Симферополь, № 34, 10 октября 1920 г.

450

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 194; Крестьянский путь. Симферополь № 17, 10 сентября 1920 г.

451

Крестьянский путь, Симферополь, № 31, 3 октября 1920 г.

452

Крестьянский путь, Симферополь, № 45, 29 октября 1920 г.

453

Крестьянский путь, Симферополь, № 34, 10 октября 1920 г.

454

Крестьянский путь, Симферополь, № 45, 29 октября 1920 г.

455

Великая Россия, Севастополь, № 120, 25 сентября 1920 г.; Военный голос. Севастополь, № 141, 26 сентября 1920 г.

456

П.Б. Городское самоуправление в Крыму в 1919 и 1920 гг. // Местное самоуправление. Вып. 1. Прага, 1925 г., с. 269.

457

Крестьянский путь. Симферополь, № 45, 29 октября 1920 г.; Военный голос. Севастополь, № 157, 16 октября 1920 г.; П. Б. Городское самоуправление в Крыму в 1919 и 1920 гг. // Местное самоуправление. Вып. 1, Прага, 1925 г., с. 270–271.

458

Последние дни Крыма (впечатления, факты и документы). Константинополь, 1920, с. 8—10.

459

Там же, с. 11–15, 25.

460

Врангелевщина // Красный архив, т. 2 (39), 1930. М.,-Л., с. 39.

461

Михайловский Г. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 634–635.

462

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 199–200.

463

Военный голос. Севастополь, № 149, 7 октября 1920 г.; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 210.

464

ГА РФ. Ф. 6217. Оп.1. Д. 62. Лл. 1–5 об.

465

ГА РФ. Ф. 6852. Оп.1. Д. 3. Лл. 4–4 об., 8–8 об., Д. 16. Лл… Д. 29. Лл. 4–6.

466

Воронович Н. Меж двух огней // Архив русской революции, т. VII. Берлин, 1922, с. 180–181.

467

Фендриков П. Под завесой прошлого // Вестник Зарубежной Кубани. Белград, № 2, ноябрь 1925 г.; Трагедия казачества, ч. V // Вольное казачество. Париж, № 243, 10 июня 1938 г., с. 16–18.

468

Воля России, Севастополь, № 50,1 июля 1920 г.

469

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 121.

470

Там же, с. 217–218; Трагедия казачества, ч. V // Вольное казачество. Париж, № 258, 25 февраля 1939 г., с. 9—10.

471

Там же, с. 10; Великая Россия. Севастополь, 8 октября 1920 г.

472

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 157. Лл. 1–4.

473

Трагедия казачества, ч. V // Вольное казачество, Париж, № 258, 25 февраля 1939 г. с. 8–9; Военный голос. Севастополь, № 157, 16 октября 1920 г.

474

Подробно, с привлечением новых документальных свидетельств и фактов, проблемы «Мусульманской политики П. Н. Врангеля» рассматривались С. М. Исхаковым в одноименной статье в сборнике «Крым. Врангель. 1920 год». М., 2006, с. 185–213; Григорьев (Генкер). Татарский вопрос в Крыму // Антанта и Врангель. Вып.1. М.-Л., 1923, с. 234, 237–238; ГА РФ. Ф. 355. Оп.1. Д. 1. Лл. 193–200.

475

Военный голос. Севастополь, № 122, 2 сентября 1920 г.; № 147, 4 октября 1920 г.

476

Росс Н. Указ. соч., с. 227–228.

477

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 253–254.

478

ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д.1. Лл. 431–434.

479

Военный голос. Севастополь, № 157, 16 октября 1920 г.

480

А.П. Правосудие в войсках генерала Врангеля. Константинополь, 1920, с. 6–7.

481

Руководство для Военно-Судных Комиссий, Военно-Полевых и Полковых Судов. Севастополь, 1920, с. 2.

482

Там же, с. 3—10; Правосудие в войсках. Указ. соч., с. 12, 14.

483

А.П. Правосудие в войсках… Указ. соч., с. 36–39, 46–48.

484

Военный голос. Севастополь, № 160, 20 октября 1920 г.

485

А. П. Правосудие в войсках… Указ. соч., с. 26–27; Аргунов А. Без свободы // На чужой стороне, № XIII, Прага, 1925, с. 121–125; Григорьев (Генкер). Указ. соч., с. 236.

486

Таганрогский вестник, Таганрог, 18 (31) декабря 1919 г.

487

ГА РФ. Ф. 6611. Оп.2. Д.4. Лл. 186 об. – 188.

488

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 103.

489

А. П. Правосудие в войсках… Указ. соч., с. 48–49.

490

Поляков И. А. Донские казаки в борьбе с большевиками. Мюнхен, 1962, с. 271.

491

А. П. Правосудие в войсках… Указ. соч., с. 27–28.

492

Там же, с. 49–50; Военный голос. Севастополь, № 132, 16 сентября 1920 г.

493

Возрождение Русской армии. Константинополь, 1920, с. 17–19.

494

Там же, с. 16, 55–56.

495

Маргулиес М. С. Год интервенции, кн. 3 (сентябрь 1919 – декабрь 1920). Берлин, 1923. С. 227–228.

496

ГА РФ. Ф. 6683. Оп.1. Д.18. Лл. 156–171; 250–254.

497

Там же, Лл. 157–158; Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 177; Двуглавый Орел, Берлин. Вып.1., 14 (27) сентября 1920 г. с. 47; Россия. София, № 1, 25 октября 1921 г., с. 35.

498

ГА РФ. Ф. 5898. Оп.1. Д. 8; Ф. 6611. Оп.1. Д.1. Лл. 426–429.

499

Черниговская газета. Чернигов, № 1, 17 октября 1919 г.; Голос Юга. Полтава, № 14, 22 августа 1919 г.

500

Великая Россия. Екатеринодар, № 126, 8 февраля 1919 г.

501

Великая Россия. Екатеринодар, № 156, 9 марта 1919 г.

502

Великая Россия. Екатеринодар, № 260, 19 июля 1919 г.

503

Устав Временного Всероссийского Союза земельных собственников. Ростов-на-Дону, 1919, с. 1–6.

504

Записка по земельному вопросу Ростовского на Дону окружного Союза земельных собственников в связи с введением земельного закона на Дону. Ростов-на-Дону, 1919, c. 1–3.

505

ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Лл. 299–300.

506

Деникин А. И. Указ. соч., т. 5, с. 160–161.

507

ГА РФ. Ф. 440, Оп. 1, Д. 52. Л. 62; Екатеринославский Вестник. Екатеринослав, № 104, 19 сентября 1919 г.; Сельская жизнь. Ростов-на-Дону, № 1, 19 ноября 1919 г.; № 4, 3 декабря 1919 г.

508

Голос Юга. Полтава. № 12, 20 августа 1919 г.

509

ГА РФ. Ф. 355. Оп. 1. Д. 3 а. Л. 29.

510

ГА РФ. Ф. 6532. Оп.1. Д.1. Лл. 267–268; Великая Россия. Севастополь, № 41, 20 июня 1920 г.

511

Куренышев А. Крестьянские организации Русского Зарубежья (1920–1951 гг.). М., 2008, с. 18–19; Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже веков. М., 1994, с. 253; Акацатов М. Е. Книга скорби. Кн.1., б. м., 1925, с. 253–254.

512

Акацатов (Антонов) М. Е. Указ. соч., с. 259–262, 268–277.

513

Крестьянский путь. Симферополь, № 1, 24 августа 1920 г.

514

Росс Н. Указ. соч., с. 289–290; La Cause Commune. Общее дело. Париж, № 261, 2 апреля 1921 г.

515

Крестьянский путь. Симферополь, № 1, 24 августа 1920 г.; № 8, 7 сентября 1920 г.; № 28, 29 сентября 1920 г.; № 32, 6 октября 1920 г.; № 45, 29 октября 1920 г.; Юг России. Севастополь, 17 октября 1920 г.

516

Крестьянский путь. Симферополь, № 32, 6 октября 1920 г.

517

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. Факты и итоги. Берлин, 1922, с. 76–77; La Cause Commune. Общее дело. Париж, № 261, 2 апреля 1921 г.

518

Врангель П. Н. Указ. соч., ч. 2, с. 219–221.

519

Маргулиес М. С. Год интервенции, кн. 3 (сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г.). Берлин, 1923; Ковалевский Н. Указ. соч., с. 11.

520

Русский Совет. Париж, 1921, с. 1, 9.

521

Кривошеин К.А. А. В. Кривошеин (1857–1921 гг.). Его значение в истории России начала ХХ века. Париж, 1973, с. 336, 348.

522

ГА РФ. Ф. 5913. Оп.1. Д. 275. Л. 8; Д. 269. Лл. 35–42 об.; Русский Совет. Париж, 1921, с. 9—11; Россия. София, № 1, 25 октября 1921 г., с. 15.

523

Там же, с. 13–29.

524

К вопросу о Русской Армии, Париж, 1921, с. 4, 6, 9; Россия. София, № 1, 25 октября 1921 г., с. 25.

525

Карташев А. В. Задачи, характер и программа Русского Национального Объединения. Доклад Съезду Русского Национального Объединения в Париже 5—12 июня 1921 г. Париж, 1921, с. 1—32; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 330. Лл. 1–3.

526

Съезд Русского Национального Объединения, 5–7 июня 1921 г. Париж, 1921, с. 12–14, 16–22, 29–31.

527

Даватц В. Х., Львов Н. Н. Русская Армия на чужбине, Белград, 1923, с. 45–50; Даватц В. Годы. Очерки пятилетней борьбы. Белград, 1926, с. 24–26, 35–37.

528

ГА РФ. Ф. 6344. Оп.1. Д. 70. Лл. 34–36; 41–42 об.; Общее дело. Париж, 1921, № 259, 31 марта 1921 г.

529

Там же. Л. 43; Даватц В. Годы. Очерки пятилетней борьбы. Белград, 1926, с. 27–33; Последние новости. Париж, № 367, 29 июня 1921 г.

530

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы, т. 3, ч.2 (октябрь 1917 г. – 1925 г.). М., 2000, с. 425–426, 454–455, 461; Рабочий Интернационал. 7 августа 1918 г.

531

В.Е.Т. К истории партии Народной Свободы // Руль. Берлин, № 693, 10 марта (25 февраля) 1923 г.

532

Вестник партии Народной Свободы. Петроград, № 24–25, 1917 г.; № 5, 1918 г. стб. 156–161.

533

В.Е.Т. К истории партии Народной Свободы // Руль. Берлин, № 684, 28 (15 февраля) 1923 г.

534

ГА РФ. Ф. 523. Оп.2. Д. 23. Лл. 18–20; Ф. 579. Оп.1. Д. 621. Лл. 9—14; Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг., т. 3. М., 1998, с. 420–423; 426–427.

535

ГА РФ. Ф. 579. Оп.1. Д. 621. Л. 7; Ф. 523. Оп.2. Д. 23. Лл. 46–54 об.

536

Кокошкин Ф. Ф. Автономия и федерация. Петроград, 1917, с. 4—30.

537

Кокошкин Ф. Ф. Республика (О государственном строе в России). Петроград, 1917, с. 4—23.

538

Кокошкин Ф. Ф. Учредительное Собрание. Петроград, 1917, с. 3—22.

539

Кокошкин Ф. Ф. Англия, Германия и судьбы Европы. М., 1918, с. 11–33.

540

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 50. Лл. 1–2 об.

541

ГА РФ. Ф. 579. Оп.1. Д. 700. Лл. 12–12 об.; Д. 724. Лл. 1–1 об.; Съезды и конференции конституционно-демократической партии, т. 3, кн.2. 1918–1920 гг. М., 2000, с. 34–36; Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг., т. 3. М., 1998, с. 461–462.

542

Киевская мысль. Киев, № 73, 29 апреля 1919 г.; Съезды и конференции… Указ. соч., с. 152–174.

543

Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Л. 16; В.Е.Т. К истории партии Народной Свободы // Руль. Берлин, № 684, 28 (15 февраля) 1923 г.

544

ГА РФ. Ф. 5839. Оп.1. Д. 74. Лл. 15–18; Съезды и конференции… с. 182–184; Астров Н. И. Указ. соч., с. 86–88.

545

Астров Н. И. Указ. соч., с. 28–29.

546

ГА РФ. Ф. 5913. Оп.1. Д. 50. Лл. 6–8 об.; Протоколы Центрального Комитета… Указ. соч., с. 462–468; Астров Н. И. Указ. соч., с. 29–36.

547

ГА РФ. Ф. 5913. Оп.1. Д.752. Лл. 14–20 об.

548

Винавер М. Наше правительство. Париж, 1928, с. 227–228; Съезды и конференции… Указ. соч., с. 44–46, 210–211; ГА РФ. Ф. 5856. Оп.1. Д. 14. Лл. 42–55.

549

ГА РФ. Ф. 5913. Оп.1. Д. 283. Лл. 1–2 об.; Съезды и конференции… Указ. соч., с. 48–49.

550

Там же, с. 47–48.

551

Там же, с. 65–66.

552

Съезды и конференции… Указ. соч., с. 212–213.

553

ГА РФ. Ф. 5856. Оп.1. Д. 681. Лл. 423, 430–431; 497.

554

В.Е.Т. К истории партии Народной Свободы // Руль. Берлин, № 693, 10 марта (25 февраля) 1923 г.

555

Протоколы Центрального Комитета… Указ. соч., с. 472–473; В.Е.Т. К истории партии Народной Свободы // Руль. Берлин, № 693, 10 марта (25 февраля) 1923 г.

556

ГА РФ. Ф. 5856. Оп.1. Д. 681. Лл. 471–473; Съезды и конференции… Указ. соч., с. 87–90; В.Е.Т. К истории партии Народной Свободы // Руль. Берлин, № 693, 10 марта (25 февраля) 1923 г.

557

ГА РФ. Ф. 5856. Оп.1. Д. 681. Лл. 441–458; Съезды и конференции… Указ. соч., с. 92—111.

558

Съезды и конференции… Указ. соч., с. 226–228.

559

ГА РФ. Ф. 5856. Оп.1. Д. 681. Лл. 433–433 об.; Лл. 467–469; 474, 477–478; Съезды и конференции… Указ. соч., с. 70–87, 110–125.

560

В.Е.Т. К истории партии Народной Свободы // Руль. Берлин, № 693, 10 марта (25 февраля) 1923 г.

561

Протоколы Центрального Комитета… Указ. соч., с. 495–498.

562

Там же, с. 499–501.

563

Там же, с. 502–505; Совещания и конференции… Указ. соч., с. 232–233.

564

ГА РФ. Ф. 532. Оп.3. Д. 20. Лл. 9—11; Ф. 5832. Оп.1. Д. 61. Лл. 1–2; Съезды и конференции… Указ. соч., с. 128–150.

565

Протоколы Центрального Комитета… Указ. соч., с. 521–527.

566

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 72. Лл. 1–8; БФРЗ. Ф.7. Архив Всероссийского Национального Центра. Дело «О создании Союза Национального Возрождения в Поволжье».

567

ГА РФ. Ф. 523. Оп.3. Д. 24. Лл. 45–45 об.; Протоколы Центрального Комитета… Указ. соч., с. 527–528.

568

ГА РФ. Ф. 7506. Оп.1. Д. 15. Л. 1; Д. 12. Лл. 1–2; Д. 13. Л. 1; Протоколы заграничных групп конституционно-демократической партии. Май 1920 г. – июнь 1921 г., т. 4. М., 1996, с. 7–8.

569

Там же, с. 12–13.

570

Там же, с. 15–22; ГА РФ. Ф. 7506. Оп.1. Д. 15. Лл. 11–27.

571

ГА РФ. Ф. 5898. Оп.1. Д.8. Лл. 23–25.

572

Протоколы заграничных групп… Указ. соч., с. 29.

573

Там же, с. 76–83.

574

Там же, с. 32–33; 41; ГА РФ. Ф. 5913. Оп.1. Д. 267. Лл. 4–5 об.

575

Астров Н. И. Указ. соч., с. 88, 103–104.

576

В.Е.Т. К истории партии Народной Свободы // Руль. Берлин, № 693, 10 марта (25 февраля) 1923 г.

577

Учредительное Собрание. Россия. 1918. Стенограмма и другие документы. М., 1991, с. 158–159.

578

Дело генерала Л. Г. Корнилова. М., 2003, с. 224–225.

579

Речь. Петроград, 17 октября 1917 г.

580

ГА РФ. Ф. 7042. Оп.1. Д. 3. Лл. 2—2об.

581

Великая Россия. Ростов-на-Дону, 21 ноября 1919 г.

582

ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 51. Лл. 23—23об.

583

Сборник узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, № 2, 18 июля 1918 г., ст. 11, ст. 22; Сборник узаконений и распоряжений правительства Всевеликого Войска Донского, 1918, вып.2, с. 74; Б. Аграрный вопрос на юге России в 1918— 20-е гг. // Крестьянская Россия. Прага, 1922, вып. 1, с. 95; Лембич М. Политическая программа генерала Л.Г. Корнилова // Белый архив. Париж, 1928, т. II–III, с. 179, 182.

584

Могилянский Н. Трагедия Украйны. // Архив русской революции. Берлин, 1923. т. XI, с. 95–97; Киевская мысль. Киев, 21 октября, 12 ноября 1918 г.; Савич Н. В. Воспоминания, СПб, 1993. с. 276.

585

ГА РФ. Ф. 5236. Оп.1. Д. 47. Л. 102 об.; Вестник Верховного управления Северной области, 10 августа, 5 сентября 1918 г.

586

Собрание узаконений и распоряжений Верховного Управления и Временного правительства Северной области. Архангельск, № 1, с. 83, 121; Вестник Временного правительства Северной области, 11 октября 1918 г.

587

Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства. 2 августа 1918 г., № 4, ст. 40–42.

588

Уфимское Государственное Совещание // Русский исторический архив, сб. 1. Прага, 1929, с. 250.

589

ГА РФ. Ф. 7042. Оп.1. Д. 39. Лл. 5–6.

590

Правительственный вестник. Омск, 22 февраля, 14 сентября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 142. Л. 8.

591

ГА РФ. Ф. 7042. Оп.1. Д. 39. Лл. 5–6; Бонч-Осмоловский А. Грамота Верховного Правителя о земле. Омск, 1919, с. 3–7; Известия Министерства земледелия. Омск, № 9—10, 15 апреля 1919 г., с. 5–6.

592

Правительственный вестник. Омск, 13 апреля 1919 г.; Известия Министерства земледелия, Омск, № 9—10, 15 апреля 1919 г., с. 2–8.

593

ГА РФ. Ф. 193. Оп.1. Д. 23. Лл. 10об. – 15; Правительственный вестник. Омск, 1 июля 1919 г.

594

Известия Министерства земледелия. Указ. соч., с. 7–8.

595

Правительственный вестник. Омск, 17 июня 1919 г.

596

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Пекин, 1921, т. 2, с. 157; Сибирский агроном. Омск, № 4, 1919 г.; ГА РФ. Ф. 159. Оп.1. Д. 54. Л. 128.

597

ГА РФ. Ф. 193. Оп.1. Д. 23. Лл. 52—52об.

598

Собрание узаконений и распоряжений Временного правительства Северной области, № 6, 1919, с. 2–4; № 9, с. 4–7; № 12, с. 3–5.

599

Там же, № 6, ст. 279; № 9, ст. 361.

600

ГА РФ. Ф. 3679. Оп.1. Д. 1. Лл. 15–21; Вестник Временного правительства Северной области, № 315, 18 июля 1919 г.

601

Заря России. Псков, 24 июля 1919 г.

602

ГА РФ. Ф. 6388. Оп.1. Д. 2, 3; Свобода России. Ревель, 21 октября, 31 декабря 1919 г.

603

Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 2, 16 апреля 1919 г., ст. 11.

604

ГА РФ. Ф. 439. Оп.1. Д. 51. Лл. 23–23 об.

605

ГА РФ. Ф. 439. Оп.1. Д. 110. Лл. 108 об. – 115; Собрание узаконений и распоряжений… № 27, 27 сентября 1919 г.; Ст. 187; В Москву, № 5, 21 октября 1919 г.

606

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 105. Лл. 3, 11–15; Ф. 7042. Оп.1. Д.3. Лл. 1—25.

607

Гинс Г. К. Указ. соч., с. 314, 315.

608

Земельный закон Всевеликого Войска Донского. Новочеркасск, 1919; Закон о земле в Кубанском крае. Екатеринодар, 1919.

609

Приказ Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России о земле от 25 мая 1920 г. // Врангель П. Н. Записки. Кн.2. В кн.: Белое дело: Летопись белой борьбы. Берлин, т. VII, 1928. с. 243–245; Крестьянский путь, № 34, 10 октября 1920 г.

610

Кашеваров А. Н. Временные Церковные управления на территориях, занятых белыми // История Русской Православной Церкви в ХХ веке (1917–1933). Материалы конференции в г. Сэнтедере (Венгрия) 13–16 ноября 2001 г. Ч.1. Мюнхен, 2002; Волков Е. В. Православное духовенство в войсках А. В. Колчака в годы гражданской войны // В сб-ке: Гражданская война на Востоке России. М., 2003.

611

Митрополит Феодосий (Процюк). В вере ли вы? Житие и труды священномученика Сильвестра (Ольшевского), архиепископа Омского. М., 2006; Зеленогорский М. Л. Жизнь и деятельность архиепископа Андрея (князя Ухтомского). М., 1991.

612

Протоиерей Цыпин Владислав. История Русской Церкви. 1917–1997 гг., СПб., 1997; Протоиерей Митрофанов Георгий. История Русской Православной Церкви. 1900–1927 гг. СПб., 2002; Собрание определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви. 1917–1918 гг. М., 1994; Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. В 11-ти томах. М., 1994–2000; Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох. М., 1994; Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни, М., 1994; Кандидов Б. Церковь и Врангель, 1931; Его же. Церковно-белогвардейский Собор в Ставрополе в мае 1919 г. Материалы по вопросу об организации церковной контрреволюции в годы гражданской войны. М., 1930, и др.

613

Церковный Вестник. СПб., № 9—17, апрель – май 1917 г., стб. 181; Протоиерей Иоанн Мейендорф. Русский епископат и церковная реформа // Православие в современном мире, Нью-Йорк, 1981, с. 203–208, 211–214; Руднев С. П. При вечерних огнях, Харбин, 1928, с. 142–143.

614

Священный Собор Православной Российской Церкви. Деяния. М., 1918. Кн. 1, вып. 1, с. 38–51.

615

Руднев С. П. Указ. соч., с. 161.

616

Там же. с. 158–159.

617

Трубецкой Г. Н. Красная Россия и Святая Русь. Париж, 1931, с. 44; Руднев С. П. Указ. соч., с. 167, 216.

618

Там же, с. 174–175, 179.

619

Руднев С. П. Указ. соч., с. 180–181.

620

Там же, с. 180–181; Трубецкой Г. Н. Годы Смут и надежд. 1917–1919. Монреаль, 1981, с. 14–15; Его же. Красная Россия и Святая Русь, с. 42–43; Верховской В. П. Патриарх Тихон, б. м. 1919, с. 10–11.

621

Руднев С. П. Указ. соч., с. 183, Священный Собор Православной Российской Церкви. Деяния. Пг., 1918. Кн. III, С. 6.

622

Священный Собор Православной Российской Церкви. Деяния. Пг., 1918, Кн. III., С. 9—10; Собрание определений и постановлений Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. М., 1994. Вып. 1. С. 3.

623

Священный Собор Православной Российской Церкви. Деяния. Кн. III., С. 55–56.

624

Руднев С. П. Указ. соч., с. 190–192; 209–210.

625

См. например: Шипов Я. Тихоновская Церковь и Врангель. М., 1923.

626

Руднев С. П. Указ. соч., с. 238–239; Определения Священного Синода об управлении Православной Российской Церкви и Приходской устав, Омск, 1919, с. 1—30.

627

Определения Священного Синода об управлении Православной Российской Церкви и Приходской устав, с. 1—30; Протоиерей Иоанн Мейендорф. Указ. соч., с. 208–209.

628

Трубецкой Г. Н.. Красная Россия и Святая Русь, с. 45–46.

629

Там же, с. 31–54; ГА РФ. Ф. 140. Оп.1. Д. 20. Лл. 1–4; Что такое православный приход. Красноярск, 1919, с. 1–7.

630

Трубецкой Г. Н. Красная Россия и Святая Русь, с. 65–66; Святейший Патриарх Тихон. «В годину гнева Божия…». Послания, слова и речи. М., 2009, с. 212–213.

631

Сборник узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, № 2, 18 июля 1918 г., ст. 11., с.4.

632

Сибирская Речь, Омск, 31 августа 1918 г.; Игумен Дамаскин (Орловский). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Тверь, 2001, с. 174–175.

633

Сибирский Вестник. Омск, № 42, 11 октября 1918 г.

634

Митрополит Феодосий (Процюк). В вере ли вы? Житие и труды священномученика Сильвестра (Ольшевского) архиепископа Омского, с. 78–79.

635

РГВА. Ф. 39 597. Оп.1. Д. 97. Л. 6; Определения Священного Синода об управлении Православной Российской Церкви и Приходской устав, с. 54–55; Пермские епархиальные ведомости. Пермь, № 1, 15 (28) марта 1919 г.

636

Правительственный вестник. Омск, № 45, 17 января 1919 г.; РГВА. Ф. 40 253. Оп.1. Д. 2. Лл. 91–92, Лл. 487–488; Д. 5. Лл. 1–2; Д. 6. Л. 47; Волков Е. В. Православное духовенство в войсках А. В. Колчака в годы гражданской войны // В сб-ке: Гражданская война на Востоке России. М., 2003, с. 33–35.

637

Русский Восток. Чита, № 8, 14 января 1919 г.

638

Сибирская Речь. № 35, 15 февраля 1919 г.; За Русь Святую. Омск, № 1, август 1919 г.; Русская Речь. Новониколаевск, № 208, 28 сентября 1919 г.

639

Правительственный вестник. Омск. № 45, 17 января 1919 г.; ГА РФ. Ф. 6088. Оп.1. Д. 11. Лл. 64, 83; Ф. 5856. Оп.1. Д. 681. Лл. 471–473.

640

Правительственный вестник. Омск, № 40, 7 января 1919 г.

641

ГА РФ. Ф. 140. Оп.1. Д. 12. Лл. 15–17.

642

Там же. Лл. 18, 48.

643

Пермские Епархиальные Ведомости. № 1, 15 (28) марта 1919 г., с. 9: Полный Православный Богословский энциклопедический словарь. СПб., с. 332.

644

ГА РФ. Ф. 440. Оп.1. Д. 34а. Лл. 16–17; Пермские Епархиальные Ведомости. № 2, 1 (14) апреля 1919 г.; Прибавление к церковным ведомостям. № 15–16, 1918 г., с. 519.

645

ГА РФ. Ф. 140. Оп.1. Д. 12. Лл. 2–5.

646

Правительственный вестник. Омск, № 232, 11 сентября 1919 г.

647

Заря, Омск, № 101, 18 октября 1918 г.; Правительственный вестник, № 159, 14 июня 1919 г.

648

ГА РФ. Ф. 140. Оп.1. Д. 12. Лл. 61–63 об.; Митрополит Феодосий (Процюк). В вере ли вы? Житие и труды священномученика Сильвестра (Ольшевского), архиепископа Омского, с. 94–95.

649

Ставропольские Ведомости. Ставрополь, № 38, 28 августа 1918 г.

650

О. Георгий Шавельский. Воспоминания последнего Протопресвитера Русской армии и флота, т. 2, Нью-Йорк, с. 323–324, 329.

651

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 535. Лл. 70–71 об.

652

Кандидов Б. Церковно-белогвардейский Собор в Ставрополе в мае 1919 г. Материалы по вопросу об организации церковной контрреволюции в годы гражданской войны., с. 17–18.

653

Там же, с. 18–19.

654

ГА РФ. Ф. 440. Оп.1. Д. 34а. Л. 11.

655

О. Георгий Шавельский. Указ. соч., с. 341.

656

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д. 1. Лл. 2–2 об.

657

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д. 1. Лл. 1—11 об. (тексты протоколов заседаний Пред-соборной Комиссии.

658

Кандидов Б. Указ. соч. с. 50–52.

659

О. Георгий Шавельский. Указ. соч., с. 336–337.

660

Донская Христианская мысль. Новочеркасск, № 32–33, 11–18 августа 1919 г., с. 337–338; Карпаторусское Слово. Омск, № 17, 11 августа 1919 г.

661

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д. 1. Лл. 22–25; 45–45 об.; О. Георгий Шавельский. Указ. соч., с. 342–343; «В годину гнева Божия…», Послания, слова и речи Святейшего Патриарха Тихона. М., 2009, с. 41–44.

662

Там же. Лл. 40–40 об.

663

О. Георгий Шавельскиий. Указ. соч. 344–345; Энеева Н. Т. Судьбы Русской Православной Церкви в годы Гражданской войны (1918—1920-е гг.) и истоки юрисдикционного раскола // Русский исход. СПб., 2004, с. 299–300.

664

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д. 1. Лл. 27а – 27а об.

665

Архиепископ Нестор. Смута в Киеве и мученичество митрополита Владимира в 1918 г. б.м., б. г., с. 28–29; Троицкий С. В. Что сделал Святейший Патриарх Тихон для Церкви и Родины. Одесса, 1919, с. 15.

666

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д.1. Лл. 69–69 об.; Оп. 2. Д. 4. Лл. 46–47 об.

667

ГА РФ. Ф. 3696. Оп. 1. Д. 1. Лл. 72–72 об.

668

Там же. Лл. 76–78 об.

669

Кандидов Б. Указ. соч., с. 73–74, 86–87; Донская Христианская мысль. Новочеркасск, № 30–31, 28 июля, 4 августа 1919 г., с. 329–330; ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 119. Лл. 1–4. Однако для осужденных по статьям 100 и 108 (преступления «против Единой, Неделимой России», по которым осуждались «работники советской власти») снижения санкций, амнистии не предусматривалось.

670

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д. 1. Лл. 97–97 об.; Д. 30. Лл. 1–3; Сибирская Речь. № 42, 25 февраля 1919 г.; Правительственный вестник, Омск, № 194, 26 июля 1919 г.

671

Георгий Шавельский. Указ. соч., с. 347, 351.

672

Георгий Шавельский. Указ. соч., с. 353–354, 375, 382–383; Кандидов Б. Указ. соч., с. 54; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 48–48 об.

673

ГА РФ. Ф. 6532. Оп.1. Д.1. Л. 243; Трубецкой Г. Н. Годы смут и надежд. 1917–1919, с. 244, 253.

674

ГА РФ. Ф. 6088. Оп.1. Д.11. Лл. 64, 83; Ф. 6611. Оп.1. Д.1. Лл. 329–330; Вестник партии народной свободы. Петроград, № 4, 1918, с. 107; Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Архив Всероссийского Национального Центра. Дело «Церковь». Лл. 1–3.

675

Правительственный вестник. Омск. № 164, 20 июня 1919 г.

676

Фиолетов Н. Н. Очерки христианской апологетики. Клин, 2007, с. 255–258; Русское дело. Омск. № 9, 16 октября 1919 г.; № 11, 18 октября 1919 г.; Правительственный вестник, Омск, № 240, 21 сентября 1919 г.

677

Сибирская Речь. Омск. № 219, 8 октября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 134. Л. 1.

678

Донская Христианская мысль. Новочеркасск. № 38–39, 22–29 августа 1919 г., с. 395–396.

679

Пермские епархиальные ведомости, Пермь. № 1, 15 (28) марта 1919 г.; Наше Возрождение. Златоуст. № 6, 25 мая 1919 г.

680

Наше возрождение. Златоуст. № 6, 25 мая 1919 г.

681

ГА РФ. Ф. 341. Оп.1. Д. 52/1. Лл. 205–206; Ф. 9431с. Оп.1. Д. 206. Лл. 1–3.

682

Андрей, епископ Уфимский. Народ должен быть хозяином своего счастья. Посвящается Уфимскому Государственному Совещанию, 1918, с. 10–12; Наше Возрождение. Златоуст. № 1, 30 марта 1919 г.;

683

Наше Возрождение. Златоуст. № 10, 22 июня 1919 г.

684

Церковные Ведомости. Таганрог. № 4, 1919 г.

685

Наше Возрождение. Златоуст. № 2, 6 апреля 1919 г.

686

Иртыш. Голос Сибирского казачьего войска. № 41, 3 ноября 1919 г., с. 13–14; Друг армии и народа, Издание Осведомительной Канцелярии Штаба 3-й Армии, № 78, 20 (7) сентября 1919 г.; № 42, 7 августа (26 июля) 1919 г.; № 41, 6 августа (25 июля) 1919 г.; № 40, 5 августа (23 июля) 1919 г.; № 53, 22 августа (9 августа) 1919 г.; № 31, 25 июля (12 июля) 1919 г.; Архиепископ Сильвестр (Ольшевский). Восемь суток с солдатами в теплушке. Омск, 1919.

687

ГА РФ. Ф. 140. Оп.1. Д. 16. Лл. 26–26 об.; Архангельские епархиальные ведомости. Архангельск. № 5, 1 марта 1919 г.; № 7, 1 апреля 1919 г.; № 9, 9 мая 1919 г.; № 10, 15 мая 1919 г.; № 12, 15 июня 1919 г.; № 14, 15 июля 1919 г.; № 18, 15 сентября 1919 г.; Сибирская Речь. Омск. № 10, 4 (17) января 1919 г.; Русский Восток. Чита. № 8, 14 января 1919 г.; Донская Христианская мысль. Новочеркасск. № 38–39, 22–29 августа 1919 г.

688

Устав Церковно-Народного Братства Святителя Гермогена в городе Омске, Новониколаевск, 1919, с. 1–4. ГА РФ. Ф. 140. Оп.1. Д. 19.; Сибирская Речь. Омск. № 156, 22 июля 1919 г.

689

Сибирская Речь. Омск. № 191, 3 сентября 1919 г.

690

Сибирская Речь. Омск. № 181, 21 августа 1919 г.

691

Сибирская Речь. Омск. № 69, 30 марта 1919 г.; № 72, 16 апреля 1919 г.; № 181, 21 августа 1919 г.; № 191, 3 сентября 1919 г.; Иртыш. Омск. № 37–38, 26 сентября 1919 г.; Архангельские Епархиальные ведомости. Архангельск. № 6, 15 марта 1919 г.; Киевлянин. Киев. № 18, 11 сентября 1919 г.; № 40, 11 октября 1919 г.

692

Наша газета. Омск. № 30, 19 сентября 1919 г.; За Русь Святую. Омск. № 1, август 1919 г.

693

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Лл. 60 об. – 61; Русское дело. Омск. № 18, 26 октября 1919 г.; Станичник. Екатеринодар. № 32, 24 августа 1919 г; См. также Цветков В. Ж. «Легион Святейшего Патриарха Тихона» – гвардия Православной Руси (из неосуществленных проектов) // Военная быль, 1995, с. 23–24.

694

Донская Христианская мысль. Ростов-на-Дону. 1919 г., № 32–33, 11–18 августа 1919 г.; № 38–39, 22–29 сентября 1919 г.

695

См., например, брошюру «Запрещает ли Христос Спаситель христианам участие в войне? Можно ли воевать с большевиками?», изданную по определению ВВЦУ от 1 июля 1919 г. // ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д. 31. Лл. 1–6.; Священник П. Папшин. Война по учению Священного Писания // За Русь Святую, Омск, № 1, август 1919 г., с. 24–39.

696

Донская Христианская мысль. Новочеркасск. № 30–31, 28 июля – 4 августа 1919 г., с. 321–322.; Великая Россия. Ростов-на-Дону. № 339, 6 ноября 1919 г.; Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев – В.А. Маклаков, переписка 1919–1951, т. 1. М., 2001, с. 256. Холмский И. Церковь и школа, Ростов-на-Дону. 1919, с. 10–11.

697

ГА РФ. Ф. 3696. Оп. 1. Д. 19. Л. 8; Врангель П. Н. Записки // Белое дело. Летопись белой борьбы, т. VI. Берлин, 1928, с. 22; Кандидов Б. Церковь и Врангель. Харьков, 1931, с. 17, 47.

698

Росс Н. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982, с. 316–317; Русский Восток. Чита. № 33, 15 февраля 1919 г.

699

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д. 19. Л. 7; Ф. 5881. Оп.2. Д. 747. Л. 93; Кандидов Б. Указ. соч., с. 35–37. Протопресвитер Георгий Шавельский еще в годы Первой мировой войны был утвержден в качестве «бессменного» Протопресвитера Российской армии и флота, поэтому якобы и потребовалась замена должности Протопресвитера. Однако, следует отметить, что Соборный Совет Поместного Собора Русской Православной Церкви освободил его от этой должности. Генерал Шиллинг мог не знать об этом решении Соборного Совета.

700

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д. 17. Лл. 1–3.

701

Росс Н. Указ. соч., с. 323–324.

702

Военный голос. Севастополь. № 132, 16 (29) сентября 1920 г.

703

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Д. 19. Лл. 5–6.

704

Там же. Оп.1. Д. 17. Лл. 2–3.

705

Там же. Оп.1. Д. 14. Лл. 11–22.

706

Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох. М., 1994, с. 235.

707

Никон (Рклицкий), архиепископ. Жизнеописание Блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого. Нью-Йорк, 1961. т. VII. С. 27–29.

708

При характеристике деятельности Карловацкого Собора использованы материалы книги «Деяния Русского Всезаграничного Церковного Собора, состоявшегося 8—20 ноября 1921 года (21 ноября – 3 декабря) в Сремских Карловцах в Королевстве С. Х. и С., Срем. Карловци, 1922, с. 3—156, а также воспоминаний митрополита Вениамина (Федченкова) «На рубеже двух эпох», с. 337–346.

709

См., например: Шипов Я. Тихоновская Церковь и Врангель. М., 1923; Кандидов Б. Церковь и Врангель, 1931; Его же. Церковно-белогвардейский собор в Ставрополе в мае 1919 г. Материалы по вопросу об организации церковной контрреволюции в годы гражданской войны. М., 1930. и др.

710

Кроль Л. А. За три года. Владивосток, 1921, с. 9.

711

Архангельские Епархиальные Ведомости. Архангельск № 3, 15 февраля 1918 г.; Там же, № 7, 1 мая (18 апреля) 1918 г.

712

ГА РФ. Ф. 393. Оп.1. Д. 102. Л. 29; Кислицын В. А. В огне гражданской войны. Харбин, 1936, с. 12; см. также материалы брошюры «Ярославское восстание. 1918 год. М., 1998.

713

Митрополит Феодосий (Процюк). В вере ли вы? Житие и труды священномученика Сильвестра, архиепископа Омского. Омск, 2006, с. 73, 85; Архангельские епархиальные ведомости. Архангельск. № 8, 15 (2) мая 1918 г.

714

Архангельские епархиальные ведомости, Архангельск, № 9, 1 июня (19 мая) 1918 г.

715

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 177. Лл. 1–5; РГВА. Ф. 40 238. Оп.1. Д.1. Л. 15 об.; Лембич М. С. Великий печальник. Омск, 1919, с. 17; Суворин Б. А. За Родиной. Париж, 1922, с. 190.

716

Донская Христианская мысль. Новочеркасск. № № 30–31, 28 июля, 4 августа 1919 г., с. 329–331.

717

ГА РФ. Ф. 6611. Оп.1. Д. 1. Л. 368; Житие Святителя Тихона, Патриарха Московского и Всея Руси // Жития и творения русских святых: Жизнеописания и духовные наставления великих подвижников христианского благочестия, просиявших в земле Русской. М., 1993, с. 459–461.

718

Ставропольские ведомости. № 38, 28 августа 1918 г.; ГА РФ. Ф. 446. Оп.2. Д.2. Л. 5.

719

Распоряжения Высшей Церковной Власти,№ 21–22, Вятка, 1919 (ЧС-1); Емельянов Е. Воспоминания добровольца // Белое дело. Летопись белой борьбы. Берлин, 1928, с. 92.

720

Известия по Омской епархии. № 4–5, 1—15 сентября 1918 г.

721

Никон (Рклицкий), архиепископ. Жизнеописание Блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого. Нью-Йорк, 1961. Т. VII, с. 27–29.

722

Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох. М., 1994, с. 288.

723

Там же, с. 289.

724

Путь. Париж. № 1, сентябрь 1925 г.

725

Руль. Берлин. № 791, 8 июля (21 июня) 1923 г.

726

Там же. № 798, 17 июля 1923 г.

727

Там же. № 797, 15 июля 1923 г.; Митрополит Евлогий. Путь моей жизни. М., 1994, с. 354–355.

728

Верная Гвардия. М., 2008, с. 570–571.

729

Князев В. В. Жизнь для всех и смерть за всех. Записки личного адъютанта Верховного Правителя Адмирала А. В. Колчака. Holy Trinity Russian Orthodox Monastery Jordanville, New York, 13361. USA. 1971. с. 24–26.

730

A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China. The diaries of Petr Vasil`evich Vologodskii, 1918–1925. («Хроника гражданской войны в Сибири и изгнания в Китае». Дневники Петра Васильевича Вологодского). Stanford, California, 2002, vol. 1, р. 217.

731

ГА РФ. Ф. 341. Оп.1. Д. 52. Лл. 207–208; Ф. 6611. Оп.1. Д.1. Лл. 311–314; Священник Владимир Зноско. Доблестным героям Добровольческой армии и бывшим военнопленным в Германии посвящается. Большевицкое «пекло» или красные варвары-душители ХХ века, Берлин, 1920, с. 183.

732

Архиепископ Омский Сильвестр (Ольшевский). Обличение штундизма. // Митрополит Феодосий (Процюк). В вере ли вы? Житие и труды священномученика Сильвестра, архиепископа Омского. Омск, 2006, с. 268.

733

Князев В. В. Указ. соч., с. 26.

734

«Русское дело». № 19. Омск, 28 октября 1919 г.

735

Дневник П. Н. Милюкова. 1918 год. // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф.7. Оп.1. Д. 30. Л. 191.

736

Руднев С. П. Указ. соч., с. 231–232.

737

Определение Священного Собора Православной Российской Церкви о правах и обязанностях Святейшего Патриарха Московского и Всея России. Ст. 5.

738

Определение Священного Собора Православной Российской Церкви об епархиальном управлении (ст. 28.).

739

Е.Б. Еще раз о Державной иконе Божией Матери // Православная Русь. Джорданвилль. № 8, 1967.

740

Определение Священного Собора Православной Российской Церкви о правах и обязанностях Святейшего Патриарха Московского и Всея России, ст. 2.

741

Архангельские епархиальные ведомости. № 18, 15 сентября 1919 г.

742

Сибирская Речь. Омск. № 190, 2 сентября 1919 г.; Наша газета. Омск. № 13, 2 сентября 1919 г.

743

Руднев С. П. Указ. соч., с. 392.

744

Там же. с. 449.

745

Русская армия. Владивосток. № 156, 4 августа 1922 г.; № 166, 27 августа 1922 г.

746

Письмо Л. К. Дземешкевич В. Ж. Цветкову. 27 мая 2008 г.

747

Полный Православный Богословский Энциклопедический Словарь. Т. 1, с. 340.

748

«Определение Священного Собора по Общим Положениям о высшем управлении Православной Российской Церкви», ст. 3; а также «Определение Священного Собора Православной Российской Церкви о правах и обязанностях Святейшего Патриарха Московского и Всея России», ст. а. // Определения Священного Собора об управлении Православной Российской Церкви и Приходской устав. Издание ВВЦУ. Омск, 1919, с. 1, 5–6, 11–12, 14–15.

749

Врангель П. Н. Записки // Белое дело. Летопись белой борьбы. Т. VI, Берлин, 1928, с. 9—10; Южный Край, Харьков. № 84, 18 сентября 1919 г.; Архангельские епархиальные ведомости. Архангельск. № 18, 15 сентября 1919 г.; Русская армия. Владивосток, № 153, 28 июля 1922 г.; № 156, 4 августа 1922 г. и др.

750

Троицкий С. Что сделал Патриарх Тихон для Церкви и Родины. Одесса. 1919, с. 13; Руть, Берлин. № 1, сентябрь 1925 г.

751

Трубецкой Е. Великая революция и кризис патриотизма. Библиотечка добровольца № 1. 1919, с. 30–31; Карташев А. В. Революция и Собор 1917–1918 гг. (наброски для истории Русской Церкви наших дней) // Дело Великого строительства Церковного. Воспоминания членов Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 годов. М., 2009, с. 513.

752

Иванов А. А. Последние защитники монархии. Фракция правых IV Государственной Думы в годы Первой мировой войны (1914 – февраль 1917). С.-Петербург, 2006, с. 169.

753

В книге «Народная монархия» Солоневич приводит некие слова, якобы сказанные Л. Д. Троцким: «Если бы белогвардейцы догадались выбросить лозунг «Кулацкого Царя», мы не удержались бы и двух недель».

754

Троцкий Л. Д. Парадокс Февральской революции // В книге «История русской революции». Т. 1., М., 1997, с. 186.

755

Суворин А. Поход Корнилова. Ростов-на-Дону, 1919, с. 135.

756

Бутаков Я. А. Русские крайние правые и Белое движение на Юге России в 1919 г. // В книге «Гражданская война в России» (памяти Ю. И. Кораблева). М., 2002; Белов Е. Барон Унгерн фон Штернберг. М., 2003; Генерал Дитерихс. М., 2004. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1, Д. 59. Лл. 2–3; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 144 (Записка об образовании Совета государственного объединения России); Ф. 5827. Оп.1. Д. 80; Заговор монархической организации В. М. Пуришкевича // Красный архив, т. 1 (26), 1928.

757

ГА РФ. Ф. 6396. Оп.1. Д. 23. Л. 172 об.

758

ГА РФ. Ф. 3696. Оп.1. Лл. 9—10 об.; 73; Военный голос. Севастополь. № 163, 23 октября 1920 г.

759

Кандидов Б. Церковно-белогвардейский собор в Ставрополе в мае 1919 г. М., 1930. С. 47–48.

760

ГА РФ. Ф. 446. Оп.2. Д. 69. Лл. 115–116, 268–269, 307–313.

761

Народно-Государственная партия. Программа и Устав. Издание Главного Совета партии, Ростов на Дону, 1919, с. 1, 7, 11–12.

762

ГА РФ. Ф. 9427. Оп.1. Д. 130. Лл. 1—10 об.; Иванов А. А. Указ. соч., с. 185–186; Примечательно, что летом 1920 г. Деконский был завербован советской разведкой, был разоблачен и арестован только в октябре, незадолго до эвакуации Крыма; Благовест, Ростов-на-Дону, с. 1–2, 23–24.

763

ГА РФ. Ф. 446. Оп.2. Д. 69. Лл. 72–74, 92, 117; Пуришкевич М. М. Республика или монархия, Издание Главного совета ВНГП. Ростов-на-Дону. 1919, с. 1–2, 15–16, 17–19, 33.

764

Народно-Государственная партия. Программа и Устав. Ростов-на-Дону. 1919, с. 15–28, 29–42, 44.

765

Кандидов Б. Церковно-белогвардейский Собор в Ставрополе в мае 1919 г., с. 31–34, 37–38.

766

Патронов И. Причины и следствия Великой войны. 1914–1919 гг. (современные лекции для русской интеллигенции). Новочеркасск. 1919, с. 151, 167, 198, 204–205, 217–221, 239–253.

767

Савенко Ан. Национализм и государственность, б. м., 1919, с. 10–12.

768

Суворин А. (Алексей Порошин). Поход Корнилова, с. 92–93, 138–160.

769

ГА РФ. Ф. 6396. Оп.1. Д. 36. Лл. 15–15 об.; Ф. 5913. Оп.1. Д. 262. Л. 144.

770

Там же. Оп.1. Д. 11. Лл. 384–391.

771

ГА РФ. Ф. 6683. Оп.1. Д.18. Лл. 250–254.

772

Маргулиес М. С. Год интервенции. Кн. 3 (сентябрь 1919 – декабрь 1920). Берлин, 1923, с. 228–229.

773

Вениамин (Федченков)., митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994, с. 267.

774

Там же; Б. А. Бахметев – В. А. Маклаков. Совершенно лично и доверительно. Указ. соч., с. 255–257; Михайловский Г. Н. Записки. Кн.2. М., 1993, с. 644.

775

Двуглавый орел. Вып.1., Берлин, 14 (27) сентября 1920 г., с. 3–5.

776

Там же, с. 10–11, 21–25, 35–39.

777

Военный голос. Севастополь. № 163, 23 октября 1920 г.

778

Кандидов Б. Церковь и Врангель, М., 1931, с. 76–79; Иванов А. Русский крестоносец. Протоиерей Владимир Игнатьевич Востоков // Воинство Святого Георгия. Жизнеописания русских монархистов начала ХХ века. СПб., 2006, с. 597–601.

779

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 259. Л. 5; Оп.2. Д. 619. Лл. 93, 107–110.

780

Россия. София. № 1, 25 октября 1921 г.

781

Тальберг Н. Д. Трагедия русского офицерства, б. м., 1924, с. 12–13.

782

ГА РФ. Ф. 6605. Оп.1. Д.8. Лл. 98–98 об.; Хартлинг К. Н. На страже Родины. События во Владивостоке, конец 1919 – начало 1920 г. Шанхай, 1935, с. 88; Русское дело. Иркутск. № 33, 21 декабря 1919 г.

783

Богоявленский Д., Иванов А. «Курский зубр» Николай Евгеньевич Марков // Воинство Святого Георгия. Указ. соч., с. 135–136; Иванов А. А. Указ. соч., с. 175–177.

784

«Россия может быть спасена…» (Неизвестное письмо отца Сергия Булгакова художнику М. В. Нестерову) // Московский журнал. № 6, 1992 г.

785

Иванов Вс. В гражданской войне (Из записок омского журналиста). Харбин, 1921, с. 128, 133–137.

786

Доклад генерала Гаврилова // На чужой стороне. Прага. Кн. Х, 1925, с. 247–249; Красная книга ВЧК, т. 2, М., 1989, с. 191–192; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 188. Лл. 1, 3.

787

ГА РФ. Ф. 341. Оп.1. Д. 55. Лл. 30–33; Ф. 5867. Оп.1. Д. 23. Лл. 61–61 об.

788

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 518. Лл. 11, 17–17 об.; 18, 21–21 об.; 26–27; 31–31 об.

789

Там же. Оп.1. Д. 433. Лл. 1—17.

790

БФРЗ. Ф.7. Документы Всероссийского Национального Центра // К. Воспоминания матроса линкора «Севастополь». Лл. 10, 25; Вишняк М. В. Черный год. Париж, 1922, с. 115–116; Известия Временного революционного комитета матросов, красноармейцев и рабочих г. Кронштадта. № 6, 8 марта 1921 г.

791

Известия Временного революционного комитета матросов, красноармейцев и рабочих г. Кронштадта. № 4, 6 марта 1921 г.; Савич Н. В. После исхода. Парижский дневник. 1921–1923 гг. М., 2008, с. 31, 45.

792

Кронштадтский мятеж. М. – Л., 1931, с. 166–168.

793

Там же.

794

Последние новости. Париж. № 270, 8 марта 1921 г.; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив. № 6, 1961, с. 113; Росс Н. Врангель и кронштадтцы // Грани, № 143, 1987, с. 194–198.

795

Там же, с. 198–202; Смолин А. В. Кронштадт в 1921 году: новые документы // Русское прошлое, № 2, 1991, с. 349–358.

796

Росс Н. Врангель и кронштадтцы // Грани, № 143, 1987, с. 203–205.

797

Ленинградская правда, № 62, 17 марта 1927 г.; Росс Н. Врангель и кронштадтцы // Грани, № 143, 1987, с. 211–218; Савич Н. В. После исхода. Парижский дневник. 1921–1923 гг., с. 71.

798

Росс Н. Указ. соч., с. 213–214.

799

Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 114; ГА РФ. Ф. 4648. Оп.1. Д.7. Лл. 1–4;. Савич Н. В. После исхода. Парижский дневник. 1921–1923 гг., с. 132.

800

Савич Н. В. После исхода. Парижский дневник. 1921–1923 гг., с. 121–122, 140, 169–170, 183, 205. 226, 362, 367.

801

Френкин М. Трагедия крестьянских восстаний в России 1918–1921 гг. Иерусалим, 1987; Кабытова Н. Н., Кабытов П. С. В огне гражданской войны. Самарский университет, 1997; Ященко В. Г. Антибольшевистское повстанчество в Нижнем Поволжье и на Среднем Дону. 1918–1923 гг., М., 2008; Сафонов Д. А. Великая крестьянская война 1920–1921 гг. и Южный Урал. Оренбург, 1999; Телицын В. В. Бессмысленный и беспощадный? Феномен крестьянского бунтарства 1917–1921 годов. М., 2003; Акульшин П. В., Пылькин В. А. Бунтующий пахарь. Крестьянское движение в Рязанской и Тамбовской губерниях в 1918–1921 гг. Рязань, 2000; Куренышев А. А. Крестьянские военно-политические организации России. Повстанчество. 1918–1922 гг. М., 2010; Кондрашин В. В. Крестьянское движение в Поволжье в 1918–1922 гг. Автореферат докт. дисс. Самара, 2001 и др.

802

Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. «Антоновщина», Тамбов, 1994, с. 156, 272; Падалкин А. Дополнение к труду Е. Ковалева «К 40-ле-тию Мамантовского рейда. (1919–1959)» // Родимый Край, № 31, Париж, ноябрь – декабрь 1960, с. 5; Сенников Б. В. Тамбовское восстание 1918–1921 гг. и раскрестьянивание России 1929–1933 гг. М., 2004, с. 66–67.

803

Фатуева Н. В. Противостояние. Рязань, 1996, с. 152; Муравьев Е. Полтора месяца в стане антоновцев; Самсонов Т. Волки гибнут в капканах // Особое задание. М., 1968, с. 212–243.

804

РГВА. Ф. 235. Оп.1. Д. 29. Лл. 77–78; Оп.5. Д. 133. Л. 18; Бюллетень Тамбовского губернского комитета РКП (б), № 15, 18 января 1920 г.; Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг. Указ. соч., с. 261; Как тамбовские крестьяне борются за свободу, б. м. 1921, с. 3—16; Серчинский Ю. Как мы покорялись. Цена Октября. Канада, 1974, с. 27–41; Куренышев А. А. Указ. соч., с. 140–141; 147–148.

805

Вестник Временного Тобольского городского совета. Тобольск. № 1, 25 февраля 1921 г.

806

Турханский П. Крестьянское восстание в Западной Сибири в 1921 году // Сибирский архив, т. II. Прага, 1929, с. 67–72; Серебренников И. И. Великий отход. Харбин, 1936, с. 104–106; Сибирская Вандея. 1919–1920. Т. 1. М., 2000, с. 246; Шулдяков В. А. Гибель Сибирского казачьего войска. М., 2004, с. 141–143.

807

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 18, 6 июля 1921 г.; № 19, 7 июля 1921 г.; Голос Народной Армии. Тобольск. № 8, 10 марта 1921 г.; № 9, 11 марта 1921 г.; Петрушин А. Сибирская Вандея // Родина, № 1, 2005, с. 33–34.

808

Серебренников И. И. Указ. соч., с. 119–120; Цысь В. Красное знамя с черным крестом. Символика Западносибирского крестьянского восстания 1921 года // Родина, № 6, 2011, с. 110–111.

809

Фостиков М. А. Дневник белого генерала. 1918–1920 гг. Рукопись // Из архива П. Н. Стрелянова (Калабухова); Градов Л. Повстанческое движение генерала Фостикова. Ставровский Л. Пример отважных повстанцев // Казаки-повстанцы. Казачья библиотека № 7, издание журнала «На казачьем посту», с. 21–23, 41–42.

810

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 374; Земцов М. Слышишь, Кубань? // Казачья библиотека № 5, Издание журнала «На казачьем посту», 1943, с. 14–15; Я. Г. Казачья доблесть // Казаки-повстанцы… Указ. соч., с. 18–20.

811

Николаев Л. Полковник Лавров // Там же, с. 37–39; Терский Л. Первые повстанцы; Налеты, нападения, набеги… // Там же, с. 44–46; Хоперский Л. Смелость и мужество // Там же, с. 46–47.

812

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 249; Оп.2. Д. 456. Лл. 1–7.

813

Там же. Оп.1. Д. 172. Лл. 1–9.

814

Савич Н. В. После исхода. Парижский дневник. 1921–1923 гг., с. 164.

815

Цит. по: Киселев А. Ф. Увидеть Россию заново. М., 2010, с. 192–193.

816

Савич Н. В. После исхода. Парижский дневник. 1921–1923 гг.8, с. 306–307.

817

Екатеринославский вестник. № 112, 28 сентября 1919 г.

818

ГАРФ. Ф. 199, Оп.2., Л. 2, 13–15; Сирин С. Н. Юго-Восток России. К проблеме его экономического возрождения. Берлин, 1922, с. 72–73.

819

Народная мысль. № 1, 24 ноября 1919 г. с. 2.

820

Там же. ГАРФ. Ф. 439, Оп.1., Д. 51, Лл. 24–24 об.

821

Никифоров Д. Производительность труда и задачи Добровольческой Армии в рабочем вопросе. Харьков, 1919.

822

Там же, с. 18. ГАРФ. Ф. 440, Оп.1., Д. 34а, Лл. 2–3.

823

Бюллетень Югпрофа, 1 октября 1919 г., № 2.

824

ГАРФ. Ф. 439, Оп.1., Д. 47, Лл. 72–74.

825

Там же. Лл. 75–76.

826

ГАРФ. Ф. 439, Оп.1. Из материалов к журналу Особого Совещания № 114.

827

Путь рабочего. Киев, 9 сентября 1919 г., № 58.; Никифоров Д. Указ. соч., с. 16–18.

828

Генерал Деникин в Одессе. Одесса, 1919, с. 3.

829

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, т. IV., 1925, с. 220–221.

830

Всероссийский Национальный Центр. М., 2001, с. 400–401.

831

Всероссийский Национальный Центр. Указ. соч., с. 67; ГАРФ. Ф. 539, Оп. 1, Д. 6, Лл. 38–39 об.

832

ГАРФ. Ф. 5827, Оп. 1, Д. 106, Лл. 2–3.

833

Всероссийский Национальный Центр. Указ. соч., с. 68, ГАРФ. Ф. 539, Оп.1, Д. 6, Лл. 38–39 об.

834

ГАРФ. Ф. 5827, Оп.1, Д. 107, Лл. 2–3.

835

Всероссийский Национальный Центр. Ук. соч., с. 479; ГАРФ. Ф. 5913, Оп.1, Д. 309, Лл. 1–4.

836

Никифоров И. Производительность труда и задачи Добровольческой армии в рабочем вопросе, с. 10, 12.

837

Бюллетень Югпрофа, 1 октября 1919 г. № 2.

838

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, т. 4. 1925, с. 220–221.

839

Кучин-Оранский Г. Добровольческая зубатовщина. 1924, с. 61–62.

840

Путь рабочего, № 23, 25 сентября 1919 г.

841

Там же, № 17, 17 сентября 1919 г.

842

Всероссийский Национальный Центр. Указ. соч., с. 430–433.

843

Там же. с. 433.

844

Всероссийский Национальный Центр. Указ. соч., с. 430, 433; ГАРФ. Ф. 6088, Оп.1, Д. 11, Лл. 86–91.

845

Всероссийский Национальный Центр. Указ. соч., с. 430–439.

846

ГАРФ. Ф. 6088, Оп.1, Д. 11, Лл. 96–97.

847

Там же, Лл. 96–97.

848

ГАРФ. Ф. 6088, Оп.1, Л. 97.

849

Кучин-Оранский Г. Добровольческая зубатовщина. 1924.; Путь рабочего. Киев, 11 сентября 1919 г., № 13; 13 сентября 1919 г., № 15; 1 ноября 1919 г. и др.

850

Россия, Курск. 17 сентября 1919 г.; Голос Юга. Полтава, 8 августа 1919 г.; Южный рабочий. 13 сентября 1919 г.

851

Летопись революции. Издание Истпарта при ЦК КПУ, 1925, № 1, с. 13.; 1926, № 6, с. 95–96; 1929, № 5–6, с. 276.

852

Борьба за Советскую власть в Крыму. Т. 1. Крымиздат, 1957, с. 22.; ГАРФ. Ф. 440, Оп.7., Д. 39, Л. 12.

853

Врангель П. Н. Записки. Ч. 2 // Белое дело. Летопись белой борьбы. Берлин. Кн. 6., 1928. с. 54.

854

Там же, с. 220.

855

Последние дни Крыма. Впечатления, факты и документы. Константинополь, 1920, с. 11–15.

856

ГА РФ. Ф. 454, Оп.1, Д. 8, Л. 4; Ф. 193, Оп.1, Д. 9, Л.л. 12–16.

857

ГА РФ. Ф.454, Оп.1, Д. 45, Лл. 10–11.

858

Там же. Ф. 5904, Оп. 1, Д. 11, Лл. 1–2 об.

859

ГА РФ. Ф. 5904. Оп. 1. Д. 20, Лл. 2–2 об.

860

Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак (Впечатления и мысли члена Омского правительства). Т. 2. Пекин, 1921, с. 118–119.

861

Там же, Л. 6.

862

Подробнее об этом см., например, в статье О. Парамонова «Британская валюта Северной России» // Родина, № 5/6, 2003, с. 107–111.

863

Там же. Л. 15.

864

Там же. Л. 20.

865

ГА РФ. Ф. 5904. Оп. 1. Д. 20, Л. 10, 23.

866

Там же, Л. 28.

867

Там же.

868

Там же. Л. 30.

869

ГА РФ. Ф. 5904, Оп.1, Д. 18, Лл. 6—13.

870

Там же, Л. 75об. – 76.

871

Там же. Лл. 19–20.

872

Там же. Л. 43.

873

Маргулиес М. С. Год интервенции. Кн.2, апрель – сентябрь 1919 г., Берлин, 1923, с. 38–39.

874

ГА РФ. Ф. 5904, Оп.1, Д. 18, Лл. 27–28.

875

Там же, Л. 42.

876

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 11, март – апрель 1919 г., с. 10.

877

Там же, с. 30.

878

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 10, март 1919 г., с. 30.

879

Собрание узаконений и распоряжений Временного Всероссийского правительства, март 1917 г. Пгр. Отд. 1, с. 414.

880

ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 110. Л. 41 об.

881

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 37, 11 (24) октября 1919 г., с. 28.

882

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 31, 7 (20) сентября 1919 г.

883

Там же. № 35, 22 сентября 1919 г., с. 12; № 31, 23 августа (5 сентября) 1919 г.

884

Там же, с. 13–14.

885

Бюллетень кооперации Юга России. Ростов-на-Дону. № 2, 10 ноября 1919 г., с. 1–2.

886

Там же, с. 3.

887

Там же, с. 15.

888

Бюллетень кооперации юга России. Ростов-на-Дону. № 3, 15 декабря 1919 г., с. 3.

889

Там же.

890

Там же, с. 6.

891

Там же, с. 7.

892

Там же, с. 7–8.

893

Там же, с. 10.

894

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 31, 7 (20) сентября 1919 г.

895

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. 5. Париж, 1926, с. 160–162.

896

ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34А. Лл. 109, 110.

897

Там же. Л. 110.

898

Там же. Л. 109, 110.

899

Деникин А. И. Указ. соч. С. 160–162.

900

Ингулов С. Под пятой (Из эпохи деникинского подполья). // Летопись революции. № № 3–4 (18–19) май – август 1926 г.

901

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 38, С. 29.

902

Южно-русский потребитель. Харьков. С. 36–39.

903

Там же, с. 44–45.

904

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 10, март 1919 г.

905

Там же. № 35. 22 сентября (11 октября) 1919 г., с. 27.

906

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № № 39–40. 27 октября (9 ноября) 1919 г.

907

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 10, с. 30–31; ГА РФ. Ф. 439, Оп. 1, Д. 110, Л. 15.

908

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № № 39–40. 27 октября (9 ноября) 1919 г.

909

Сельская жизнь. Ростов-на-Дону. № 3, 29 ноября 1919 г.

910

Там же.

911

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 31, 7 (20) сентября 1919 г.

912

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 38, октябрь 1919 г.

913

Мир труда. Харьков. № 13, с. 25.

914

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 37, 11 (24) октября 1919 г.

915

Там же, с. 30.

916

Кубанский кооператор. Екатеринодар. № 39 (40), 27 октября (9 ноября) 1919 г.

917

Бюллетень кооперации Юга России. Ростов-на-Дону. № 1, 15 октября 1919 г., с. 6.

918

ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34А. Л. 6.

919

РГВА. Ф. 40213. Оп. 1. Д. 1754. Л. 62 об. Д. 1713. Л. 223 об.

920

Голос фронта. Мелитополь. № 107, 14 июля 1920 г.; № 1920, 29 июля 1920 г.

921

Голос фронта. Мелитополь. № 113, 21 июля 1920 г.

922

Южные ведомости. Симферополь. № 181, 19 августа 1920 г.

923

Там же; Голос фронта. Мелитополь. № 115, 23 июля 1920 г.

924

Крестьянский путь. Симферополь. № 16, 8 сентября 1920 г.

925

Там же; Голос фронта. Мелитополь. № 115, 23 июля 1920 г.

926

Крестьянский путь. Симферополь. 10 сентября 1920 г.

927

Голос фронта. Мелитополь. № 115, 23 июля 1920 г.

928

Крестьянский путь. Симферополь. № 16, 8 сентября 1920 г.

929

Крестьянский путь. Симферополь. № 17, 10 сентября 1920 г.

930

Там же. № 32, 6 октября 1920 г.

931

Крестьянский путь. Симферополь. № 45, 29 октября (11 ноября) 1920 г.

932

Крестьянский путь. Симферополь. № 10, 28 августа 1920 г.

933

Врангель П. Н. Записки, ч. 2. // Белое дело. Летопись белой борьбы. Т. VI. Берлин, 1928. С. 216–217.

934

Василевский В. И. Забайкальская Белая государственность. Чита, 2000; Его же. Забайкальское казачье войско в годы революции и гражданской войны. Чита, 2007; Кокоулин В. Г. Читинское Краевое Народное Собрание (апрель – октябрь 1920 г.). // В сб-ке: История Белой Сибири, Кемерово, 2003; Марковчин В. Два атамана. М., 2003; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. М., 2005; Бучко Н. П. «Атаманщина» на Дальнем Востоке и проблема единства России в годы Гражданской войны (1918–1920 гг.) // Казачество Дальнего Востока России во второй половине XIX – ХХ вв., Хабаровск, 2006; Романов А. М. Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова. Иркутск, 2013; Атаман Семенов. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. М., 1999, с. 109, 148–149; Деятельность Особого Маньчжурского Атамана Семенова отряда. Харбин, 1919, с. 9—11.

935

ГА РФ. Ф. 178. Оп.1. Д.1. Лл. 123–124; Маргушин П. Атаман Семенов // Новое русское слово. Нью-Йорк, 26 декабря 1969 г.

936

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 60. Лл. 5–6 об.; Ф. 178. Оп.1. Д. 1. Лл. 67–67 об.; РГВА. Ф. 40417. Оп.1. Д.2. Лл. 64–64 об.; Ф. 39539. Оп.1. Д.3. Лл. 39, 52; Бучко Н. П. «Атаманщина» на Дальнем Востоке и проблема единства России в годы Гражданской войны (1918–1920 гг.) // Казачество Дальнего Востока России во второй половине XIX – ХX вв., 6, с. 141; Борисов Б. Дальний Восток. Вена, 1921, с. 42–43; Деятельность Особого Маньчжурского Атамана Семенова отряда, с. 12, 19–21; Атаман Семенов. Указ. соч., с. 156.

937

ГА РФ. Ф. 193. Оп.1. Д. 3. Л. 7.

938

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Ч. II. Кн. 4, 1937, с. 69–70; Болдырев В. Г. Директория, Колчак, Интервенты. Новониколаевск, 1925, с. 81.

939

Русский Восток. Чита. № 34, 18 февраля 1919 г.; РГВА. Ф. 39 539. Оп.1. Д.3. Лл. 3,7, 39.

940

ГА РФ. Ф. 193. Оп.1. Д. 3. Лл. 7, 9; Ф. 178. Оп.1. Д. 21. Лл. 45–47, 105; Ф. 3354. Оп.1. Д. 3. Л. 44а; Ф. 1383. Оп.1. Д.4. Л. 2; Документ (телеграмма) был подписан Семеновым с указанием своей должности как Походного атамана Дальневосточных казачьих войск; Атаман Семенов. Указ. соч., с. 182.

941

ГА РФ. Ф. 4369. Оп.3. Д. 239. Лл. 4–4 об.

942

Катанаев Г.Е. В семеновском царстве. Февраль – март 1919 г. (Глава воспоминаний) // Катанаев Г. Е. На заре сибирского самосознания. Воспоминания генерал-лейтенанта Сибирского казачьего войска. Новосибирск, 2005., с. 195, 201, 203, 205, 228–229; ГА РФ. Ф. 193. Оп.1. Д. 3. Лл. 10–11 об.; Ф. 5881. Оп.1. Д. 149. Лл. 3, 5, 10–11, Русская армия, Омск, 27 мая 1919 г.; Иртыш. Омск. 1919, № 22, с. 35; Атаман Семенов. Указ. соч., с. 190–191.

943

РГВА. Ф. 40417. Оп.1. Д.34. Л. 1; Восточный курьер, 10 августа 1919 г.

944

Катанаев Г. Е. Указ. соч., с. 206–207; Атаман Семенов. Указ. соч., с. 160–161.

945

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 596. Лл. 5–7; Марковчин В. Два атамана, с. 235–236.

946

Атаман Семенов. Указ. соч., с. 193; РГВА. Ф. 39532. Оп.1. Д. 3. Л. 80; Д. 22. Л. 4.

947

Положение о полевом управлении войск в военное время, СПб., 1914, с. 11; Амурская жизнь, Благовещенск, 11 января 1920 г.

948

ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 99. Лл. 1–7.

949

РГВА. Ф. 39 532. Оп.1. Д. 29. Лл. 38, 174; Тинский Г. Атаман Семенов, его жизнь и деятельность, б. м. 1920, с. 17–18; Борисов Б. Дальний Восток, с. 18–20; Атаман Семенов. Указ. соч., с. 173; Вести Забайкалья. Чита, 28 апреля 1920 г.; 14 мая 1920 г.

950

Якушев И. А. Очерки областного движения в Сибири // Вольная Сибирь. Прага. Т. 3, 1928, с. 12; РГВА. Ф. 39 539. Оп.1. Д.3. Л. 23.

951

Русское дело. Иркутск. № 33, 21 декабря 1919 г.; № 34, 23 декабря 1919 г.

952

Атаман Семенов. Указ. соч., с. 195–196.

953

РГВА. Ф. 39532. Оп.1. Д.22. Лл. 3 об., 7; Наиболее «близкую» по времени информацию о правонарушениях в Забайкальском военном округе содержала подготовленная в 1920 и изданная в Харбине в 1921 г. книга В. П. Дауреца «Семеновские застенки».

954

Тинский Г. Указ. соч., с. 23–25; Борисов Б. Указ. соч., с. 21–24; РГВА. Ф. 39532. Оп.1. Д.8. Л. 26; Д.22. Л. 3.

955

Положение о Краевом Народном Совещании. Чита, 1920; Положение о выборах в Краевое Народное Совещание. Чита, 1920; Вестник Забайкалья. Чита. № 44, 28 апреля 1920 г.

956

Борисов Б. Указ. соч., с. 25–26; Енборисов Г. В. От Урала до Харбина. Памятка о пережитом, Шанхай, 1932, с. 110–111.

957

Борисов Б. Указ. соч., с. 23–28.

958

Вестник Забайкалья. Чита. № 70, 4 июля 1920 г.; № 75 18 июля 1920 г.

959

Положение о Краевом Народном Совещании. Чита. 1920; Положение о выборах в Краевое Народное Совещание. Чита, 1920.

960

Атаман Семенов. Указ. соч., с. 202–205; Марков С. 50 лет тому назад. Воспоминания о Великом Сибирском походе и о борьбе с красными в Забайкалье // Военная быль. Париж. № 114, январь 1972 г., с. 24.

961

Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых (1918–1922 гг.). Рига, 1930, с. 158; Его же. Роковые годы. 1914–1920. Калифорния, 1965, с. 252–253.

962

РГВА. Ф. 39 532. Оп.1. Д. 23. Лл. 92, 98; Д. 24. Лл. 3, 106; Рудиченко А. И. Награды Императорской России в период гражданской войны. Законодательство, практика награждения, типы и разновидности. М., 2007, с. 57–60; Его же. Награды и знаки белых армий и правительств, 1917–1922 гг. Учредительные документы, изготовление, практика награждения, типы и разновидности. М., 2008, С. 342–354.

963

ГА РФ. Ф.5872. Оп.1. Д. 194. Л. 7; Борисов Б. Указ. соч. С. 27–28.

964

Щагин Э. М. Крестьянские союзы в политических планах и тактике непролетарских партий России (1917–1922) // В сб-ке «Непролетарские партии России в 1917 году и в годы Гражданской войны». М., 1989, с. 193–194; РГВА. Ф. 39 532. Оп.1. Д. 57. Л. 2; Борисов Б. Указ. соч., с. 28–29; Куренышев А. Крестьянские организации Русского Зарубежья (1920–1951 гг.). М., 2008, с. 18.

965

Кроль Л. А. Указ. соч., с. 211–212.

966

Тинский Г. Указ. соч., с. 29–30; Руднев С. П. Указ. соч., с. 308–309.

967

Более подробно о позиции Японии в отношении Белого движения и общеполитического положения на Дальнем Востоке в 1920 г. см.: Союзническая интервенция на Дальнем Востоке и в Сибири. ГИЗ., М. – Л., 1925, с. 78–93; Левкин Г. Г. Японский блицкриг весной 1920 г. // Было, но быльем не поросло… Хабаровск, 2006, с. 41–82; Гутман А. Я. (Ган А.) Гибель Николаевска-на-Амуре. Страницы истории гражданской войны на Дальнем Востоке. Берлин, 1924, с. 48–49. 84–86, 169–170.

968

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 357. Лл. 1–2; Воспоминания летчика 2-го авиаотряда Дальневосточной армии ротмистра Е. Зиновьева.

969

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 357. Лл. 4–6; Штейн Б. Е. «Русский вопрос» в 1920–1921 гг. М., 1958, 92–93; Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. Указ. соч., с. 159–160.

970

Руднев С. П. При вечерних огнях, Харбин, 1928, с. 308–312.

971

РГВА. Ф. 39532. Оп.1. Д. 54. Л. 12; Д. 7. Лл. 7–8; Кокоулин В. Г. Читинское Краевое Народное Собрание (апрель – октябрь 1920 г.). // В сб-ке: История Белой Сибири. Кемерово, 2003, с. 64–67.

972

РГВА. Ф. 39532. Оп.1. Д. 83. Л. 3.

973

Марковчин В. Три атамана. М., 2003, с. 163; Марков С. Указ. соч., с. 26–27; Енборисов Г. В. Указ. соч., с. 110–111.

974

Борисов Б. Указ. соч., с. 29; Руднев С. П. Указ. соч., с. 344; Парфенов (Алтайский) П. С. Гражданская война в Сибири в 1918–1920 гг. М., 1924, с. 127; Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. Указ. соч., с. 164, 166–167; Его же. Роковые годы. Указ. соч., с. 255–257; Енборисов Г. В. Указ. соч., с. 110.

975

Подалко П. Э. Япония в судьбах россиян. Очерки истории царской дипломатии и российской диаспоры в Японии. М., 2004, с. 123–125; Врангелевщина // Красный архив. Т. 3 (40), М., – Л., 1930, с. 20–21.

976

Там же, с. 23–24, 28–32.

977

Борьба за Советы в Забайкалье // Сборник документов, материалов, статей., Чита, 1947, с. 53.

978

Кокоулин В. Г. Указ. соч., с. 65–66; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной Сибири. М., 2005, с. 236; Руднев С. П. Указ. соч., с. 370; Петров П. П. Роковые годы. Указ. соч., с. 259.

979

Атаман Семенов. Указ. соч., с. 301–314.

980

Серебренников И. И. Великий отход. Рассеяние по Азии белых Русских Армий. 1919–1923. Харбин, 1936, с. 69.

981

Юзефович Л. Самодержец пустыни (Феномен судьбы барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга. М., 1993; Белов Е. Барон Унгерн фон Штернберг. Биография. Идеология. Военные походы 1920–1921 гг. М., 2003; Барон Унгерн в документах и материалах. Сост. С. Л. Кузьмин. М., 2004; Легендарный барон: неизвестные страницы гражданской войны. Сост. С. Л. Кузьмин. М., 2004; Кузьмин С. Л. История барона Унгерна: опыт реконструкции. М., 2011; Демиденко М. Барон Унгерн – белый рыцарь Тибета. М., 2004; Соколов Б. В. Барон Унгерн. Черный всадник. М., 2007; Жуков А. В. Барон Унгерн. М., 2013.

982

Сазонов С. Д. Воспоминания. Берлин, 1927, с. 53–54.

983

Известия Министерства иностранных дел, 1914, кн. I, II; ГА РФ. Ф. 6873. Оп.1. Д. 90. Л. 125.

984

Врангель П. Н. Записки. Ч. 1.// В кн.: Белое дело. Летопись Белой борьбы. Т. V. Берлин, 1928, с. 13.

985

Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917 гг. М., 1952; Хвостов В. М. Державы Антанты и Австро-Германский блок в 1909–1912 гг. // «История дипломатии». Под ред. А. А. Громыко, М., 1963. Т. II, с. 731–733.

986

Случайный. В осажденной Урге (впечатления очевидца). // Русское обозрение. № 5, 1921, Пекин, с. 184.

987

Положение о Комиссии по ревизии дел Монгольской Экспедиции // Собрание узаконений и распоряжений Российского правительства. № 12, 1919 г., Ст. 185.

988

Случайный. Указ. соч., с. 184–185.

989

Щагин Э. М. Октябрьская революция в деревне восточных окраин России. М., 1974, с. 241, 245.

990

Семенов Г.М. О себе: Воспоминания, мысли, выводы. М., 1999, с. 64–65.

991

Деятельность Особого Маньчжурского Атмана Семенова отряда. Харбин, 1919, с. 9.

992

ГА РФ. Ф. 1701. Оп.1. Д. 16. Лл. 2–4.

993

РГВА. Ф. 40417. Оп.1. Д. 34. Л. 1; Тинский Г. Атаман Семенов, его жизнь и деятельность. Чита, 1920, с. 8–9.

994

Там же, с. 16–20; Сазонов С. Д. Воспоминания. Париж, 1927, с. 55.

995

Мих. Волосович. Письмо из Монголии. // Иртыш. № 4, Омск, 31 января 1919 г.; Сергеев Е. О Монголии. // Иртыш, № 10–11, Омск, 13 марта 1919 г. и др.

996

РГВА. Ф. 39532, Оп. 1, Д. 10, Л. 4.

997

ГА РФ. Ф. 200, Оп.1, Д. 406, Лл. 1—12; Ф. 178. Оп.1. Д.1. Лл. 67–67 об.; Борисов Б. Дальний Восток: Атаман Г. М. Семенов и его борьба за освобождение России от большевиков. Вена, 1921, с. 47.

998

РГВА. Ф. 39 532, Оп. 1, Д. 10, Лл. 5–6; «Барон Унгерн в документах и мемуарах». Составитель и редактор С. Л. Кузьмин. М., 2004, с. 70.

999

РГВА. Ф. 39 532, Оп. 1, Д. 10, Л. 6.

1000

Юзефович Л. Самодержец пустыни. М., 1993, с. 53.

1001

ГА РФ. Ф. 193. Оп.1. Д. 3. Лл. 10–11; Ф. 195. Оп.1. Д. 45. Лл. 1–6; Ф. 140. Оп.1. Д.16. Лл. 9—10 об.; Оп.1. Д.12. Лл. 43–43 об.; Ф. 5960. Оп.1. Д. 1а. Лл. 159–163; Ф. 1701. Оп.1. Д. 16. Лл. 1–2; Казачье эхо. Чита. № 3, 31 (18) октября 1919 г.; Тинский Г. Указ. соч. С. 20, 27; Серебренников И. И. Мои воспоминания. Т. 1., Тяньцзин, 1937, с. 248–249; Развал колчаковщины (из дневника В. Н. Пепеляева) // Красный архив. Т. 6 (31), М., Л. 1931, с. 63; Молчанов Л. А. Российский протекторат на Юге Сибири в 1918–1920 гг. // Сибирь в годы гражданской войны. Материалы международной научной конференции, г. Кемерово, 6–7 февраля 2007 г. Кемерово, 2007, с. 114.

1002

Проблемы русско-монголо-китайских отношений в годы гражданской войны подробно рассматриваются в статьях и книгах Е.А. Белова. См.: Как была ликвидирована автономия Внешней Монголии // Азия и Африка сегодня. 1997, № 5, с. 64–68; Его же. Барон Унгерн фон Штернберг. Биография, идеология, военные походы 1920–1921 гг. М., 2003.

1003

Савченко С. Н. Русско-китайский речной конфликт на Амуре в октябре 1919 г. (Обстрел атаманом И. П. Калмыковым китайских канонерок у г. Хабаровска // Российский флот на Тихом океане: история и современность. Материалы Тихоокеанской конференции, посвященной 300-летию Российского флота. Вып.2. Владивосток, 1996, с. 75–78; Переписка кн. Кудашева и Орлова с Сукиным хранится в фонде МИД колчаковского правительства (ГА РФ. Ф. 200).

1004

ГА РФ. Ф. 9427. Оп.1. Varia. Д. 363. Лл. 1–4; Русское дело. Иркутск, № 26, 12 декабря 1919 г.; Борисов Б. Указ. соч., с. 17; Атаман Семенов. Указ. соч., с. 195–196.

1005

Случайный. Указ. соч., с. 185; Врангелевщина // Красный архив. Т. 2 (39), 1930. М.,-Л., с. 30; Врангелевщина // Красный архив. Т. 3 (40), 1930. М., – Л., с. 12–15; Минц И. И. Советская дипломатия в борьбе за длительную мирную передышку // «История дипломатии». Под ред. А. А. Громыко. М., 1965. Т. III, с. 227–228.

1006

Военный голос, Севастополь, № 147, 4/17 октября 1920 г.; Атаман Семенов. Указ. соч., с. 210–211, 213–215.

1007

Князев Н. Н. Легендарный барон (Из воспоминаний о генерал-лейтенанте Бароне Унгерне). // Луч Азии. Харбин, 1937, № 35/7, с. 7–9; № 36/8, с. 19–20; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 357. Л. 10.

1008

Документы внешней политики СССР. Т. 2, с. 223.

1009

«История дипломатии». Т. 3. М., 1965, с. 226.

1010

Хейфец А. Н. Ленин – великий друг народов Востока. М., 1960, с. 139; Штейн Б. Е. «Русский вопрос» в 1920–1921 гг. М., 1958, с. 292–293.

1011

Атаман Семенов. О себе (Воспоминания, мысли и выводы). М., 1999, с. 213–214; Новое время. Белград. № 38, 9 июня 1921 г.

1012

ГА РФ. Ф. 5881, Оп.1, Д. 284, Лл. 10–12.

1013

Там же, Оп. 2, Д. 252, Лл. 21, 28, 31–31 об.;

1014

ГА РФ. Ф. Varia, д. 392, Лл. 1–6;

1015

ГА РФ. Ф. 5881, Оп.2, Д. 284, Л. 9.

1016

Там же. Оп.2. Д. 243. Лл. 3—10; Д. 896. Лл. 7, 23–28; Носков К. Авантюра, или Черный год для русских белых Монголии 1921-й год. Харбин, 1930, с. 40; Серебренников И. И. Указ. соч., с. 92; Павловский П. И. Анненковщина. ГИЗ., М. – Л. 1928, с. 82–83; Переписка Унгерна с представителями дается по сборнику документов: «Барон Унгерн в документах и мемуарах. Составитель и редактор С. Л. Кузьмин. М., 2004, с. 66, 69, 99, 119–120, 142, 148–149, 158–161, 167–168.

1017

Белов Е. А. Указ. соч., с. 152; Мирослав Йованович. Идея лихорадочная и дутая: манифест «Михаила Александровича» // Русский Сборник., т. 1., М., 2004, с. 225–227; Михайловский. Проблеск на Востоке // Двуглавый орел. Вып.11, 1 (14) июля 1921 г. с. 40–41, 44–46; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 596. Лл. 10–12; Д. 284, Л. 12; Иванов В. В. Антибольшевистское повстанчество в Иркутской губернии // История белой Сибири. Сборник научных статей под ред. С. П. Звягина. Кемерово, 2011, с. 152–153.

1018

Серебренников И. И. Указ. соч., с. 100, 139–140; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 252. Лл. 120 об. – 122.

1019

Версия, изложенная самим Унгерном на первом допросе в Троицкосавске 27 августа 1921 г. Цит. по: ГА РФ. Ф. Varia. Д. 392. Лл. 7—13.

1020

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 252. Л. 189; Рибо Н. М. (Рябухин). История барона Унгерна-Штернберга, рассказанная его штатным врачом // Юзефович Л. Указ. соч., с. 258–259.

1021

Объяснение Сундуй-гуна… // В кн.: Барон Унгерн в документах и материалах, с. 195.

1022

Там же, с. 238, 245–246; Атаман Семенов… с. 222, 244; Дальневосточная жизнь, Владивосток, № 14, 1 июля 1921 г.

1023

Баяр С. Мы нужны друг другу (Интервью Чрезвычайного и Полномочного Посла Монголии в Российской Федерации) // Родина. 2005, № 1, с. 58.

1024

Русская армия. Владивосток. № 25, 25 августа 1921 г.

1025

Постановления Дальневосточного Краевого финансово-экономического совещания (20 февраля – 20 марта 1919 г.). Харбин, 1919.

1026

Правительственный вестник. Омск. № 199, 1 августа 1919 г.; Друг армии и народа. Издание Осведомительного Отделения Штаба Западной армии. № 36, 31 июля 1919 г.

1027

Правительственный вестник. Омск. № 199, 1 августа 1919 г.; ГА РФ. Ф. 5827. Оп.1. Д. 136. Л. 1.

1028

Голос Родины. Владивосток. № 102, 21 января 1920 г.

1029

A Chronicle of the Civil War in Siberia… Ор. Cit. vol. 1, с. 363–364, 368, 372.

1030

ГА РФ. Ф. 195. Оп.1. Д. 10. Лл. 1–2.

1031

Хартлинг К. Н. На страже Родины. События во Владивостоке, конец 1919 г. – начало 1920 г. Шанхай, 1935, с. 61–62; Новый Путь. Владивосток, экстренный выпуск, 18 ноября 1919 г.; С. Н. Из Владивостокских воспоминаний (ноябрь 1919 г.) // рукопись, частная коллекция.

1032

Голос России. Владивосток. № 34, 1 января 1920 г.

1033

Болдырев В. Г. Директория, Колчак, Интервенты. Новониколаевск, 1925, с. 302.

1034

Дальний Восток, Владивосток. № 5, 13 января 1920 г.

1035

Там же. № 8, 21 января 1920 г.

1036

Будберг А., барон. Некоторые заметки по поводу книги К. Н. Хартлинга «На страже Родины» – события во Владивостоке, конец 1919 г. – начало 1920 г. // Вестник Общества Русских Ветеранов Великой Войны. № 121–122, июнь – июль 1936 г., с. 16–17.

1037

Дальний Восток. Владивосток. № 13, 28 января 1920 г.

1038

Там же. № 11, 24 января 1920 г.

1039

Хартлинг К. Н. Указ. соч., с. 137–140.

1040

Дальний Восток. Владивосток. № 9, 22 января 1920 г.

1041

Болдырев В. Г. Директория, Колчак, Интервенты, с. 300.

1042

Будберг А. Указ. соч., с. 18–19; Его же: Генерал-лейтенант С. Н. Розанов // Часовой. № 204, 10 января 1938 г.

1043

Ленин и Дальневосточная Республика. Владивосток, 1985, с. 26; Щагин Э. М. Красный «буфер» (о Дальневосточной республике) // Книга для чтения по Истории СССР 1917 – конец 1930-х гг. М., 1990, с. 114–117.

1044

Руднев С. П. Указ. соч., с. 346–347; Врангелевщина // Красный архив, т. 2 (39), 1930. М., – Л., с. 36.

1045

Ленин В. И. Полн. Собр. соч., т. 42. с. 22.

1046

Руднев С. П. Указ. соч., с. 420–421.

1047

Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 408.

1048

Уссурийское слово. Никольск-Уссурийский. № 135, 1 января 1921 г.

1049

Двуглавый Орел. 1 (14) июля 1921 г. Одиннадцатый выпуск. Берлин, с. 42–44.

1050

Двуглавый Орел. Берлин, 1 (14) апреля 1921 г. Пятый выпуск. с. 45; Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 370.

1051

Руднев С. П. Указ. соч., с. 377; Ефимов А. Г. Военный переворот во Владивостоке (к 40-летию захвата Владивостока белыми бойцами 26–27 мая 1921 года // Русская жизнь. Сан-Франциско. № 4852, 25 мая 1961 г.

1052

Руднев С. П. Указ. соч., с. 379–386.

1053

Вестник Временного Приамурского правительства. Владивосток. № 5, 21 июля 1921 г.; К истории гражданской войны. 1. На Дальнем Востоке. Материалы и документы // На чужой стороне. Прага. т. Х, 1925, с. 227; Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 24, 14 июля 1921 г.; № 26, 16 июля 1921 г.

1054

Иванов Вс. Как подготовлялись события 1—11 июня // Приамурье. Владивосток. № 1, июль 1922, с. 2.

1055

Вестник Временного Приамурского правительства. Владивосток. № 1, 25 июня 1921 г.; № 2, 30 июня 1921 г.; Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 1, 15 июня 1921 г.

1056

Положение о выборах в Приамурское Народное Собрание // Приложение к Указу Временного Приамурского правительства от 14 июня 1921 г. за № 13; Вестник Временного Приамурского правительства. № 2 от 30 июня 1921 г.; Вестник Временного Приамурского правительства. Владивосток. № 5, 21 июля 1921 г.; Руднев С. П. Указ. соч., с. 401–402; Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 5, 19 июня 1921 г.; № 8, 24 июня 1921 г.; № 9, 25 июня 1921 г.; № 12, 29 июня 1921 г.

1057

Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 427–428.

1058

Двуглавый орел. Берлин. 1 (14) сентября 1921 г., с. 38–39.

1059

Там же, с. 40–41; Семенов Г. М. Указ. соч., с. 224, 226.

1060

Вестник Временного Приамурского правительства. Владивосток. № 4, 11 июля 1921 г.; № 7, 3 августа 1921 г.; Руднев С. П. Указ. соч., с. 391–392; Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 25, 15 июля 1921 г.

1061

Семенов Г. М. Указ. соч., с. 226.

1062

Молчанов В. М. Последний белый генерал. Устные воспоминания, статьи, письма, документы. М., 2009, с. 176.

1063

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 23, 12 июля 1921 г.; Енборисов Г. В. Указ. соч., с. 123–124.

1064

Двуглавый орел. Берлин. 1 (14) сентября 1921 г., с. 46–47.

1065

Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 435.

1066

Семенов Г. М. Указ. соч., с. 227–229; Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 13, 20 июня 1921 г.

1067

Савич Н. В. Указ. соч., с. 105, 110, 112; Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 7, 23 июня 1921 г.; № 9, 25 июня 1921 г.; № 17, 5 июля 1921 г.

1068

Абеленцев В. Н. Амурское казачество XIX – ХХ вв. Благовещенск, 2004, с. 198; Далекая окраина. Владивосток. 28 января 1918 г.

1069

ГА РФ. Ф. 5913. Оп.1. Д. 207. Лл. 2, 9—11.

1070

Савченко С. Н. Уссурийское казачье войско в гражданской войне на Дальнем Востоке (1917–1922 г. г.). Хабаровск, 2002, с. 43, 47–63, 71, 88, 113–114, 121–125, 133, 157; Бюллетень правительства Амурской области. Благовещенск. № 1, 21 (8) сентября 1918 г.

1071

Далекая окраина. Владивосток. 8 ноября 1918 г.; Приамурская жизнь. Владивосток. 27 июня 1919 г.; Уссурийский край, Никольск-Уссурийский, 1 июля 1919 г.

1072

См. например: Светачев М. И. Империалистическая интервенция в Сибири и на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). Новосибирск, 1983; Карпенко З. Гражданская война на Дальнем Востоке, Хабаровск, 1934, Савченко С. Н. Указ. соч., с. 152–161.

1073

Савченко С. Н. Указ. соч., с. 163; Абеленцев В. Н. Амурское казачество, с. 200.

1074

Голос Родины. Владивосток. 26 сентября 1919 г.

1075

Там же, 14 октября 1919 г.

1076

Там же, с. 172–173.

1077

Савченко С. Н. Падение власти А. В. Колчака и ликвидация Амурского казачьего войска (конец 1919 – весна 1920 гг.) // Из истории Гражданской войны на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.) Вып. 4. Хабаровск, 2004, с. 80–95.

1078

Там же, с. 163, 176–178; См. также: Савченко С. Н. Калмыков Иван Павлович. Штрихи к портрету // В сборнике: Казачество Дальнего Востока России во второй половине XIX – ХХ вв. Хабаровск, 2006, с. 118–119.

1079

Собрание документов, относящихся к интернированию атамана Калмыкова в Гирине и его побегу при посещении консульства. Февраль – сентябрь 1920 г., Пекин, 1920, с. 3, 24, 34–35; Савченко С. Н. Указ. соч., с. 202–206; Его же. Калмыков Иван Павлович. Указ. соч., с. 120–121.

1080

Заря. Владивосток. 11 августа 1920 г.; Савченко С. Н. Указ. соч., с. 221–222.

1081

Уссурийский казачий вестник. Никольск-Уссурийский, 8 мая 1921 г.

1082

Известия Временного Приамурского правительства. Владивосток. 11 июня 1921 г.; Уссурийский казачий вестник. Никольск-Уссурийский, 13 июля 1921 г.

1083

Владиво-Ниппо. Владивосток. 17 августа 1921 г.; Савченко С. Н. Указ. соч., с. 255–257; Савченко С. Н., Левкин Г. Г. К вопросу о соглашении между атаманом Г. М. Семеновым и японскими интервентами 8 июня 1921 г. // В сборнике: Из истории Гражданской войны на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). Вып. 4. Хабаровск, 2004, с. 125–133.

1084

Семенов Г. М. Указ. соч., с. 244.

1085

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 3, 17 июня 1921 г.

1086

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 2, 16 июня 1921 г.; № 3, 17 июня 1921 г.; № 9, 25 июня 1921 г.; Молчанов В. М. Указ. соч., с. 175.; Двуглавый орел. Берлин. Семнадцатый выпуск, 1 (14) октября 1921 г., с. 1–3.

1087

ГА РФ. Ф. Varia. Оп.1. Д. 151. Лл. 6—11; Андрушкевич Н. А. Последняя Россия. Воспоминание о Дальнем Востоке // Белое дело. Летопись белой борьбы. Берлин, 1928, т. 4, с. 108–145; Руднев С. П. Указ. соч., с. 395–397; Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 1, 15 июня 1921 г.; № 3, 17 июня 1921 г.; № 5, 19 июня 1921 г.; № 6, 22 июня 1921 г.; № 9, 25 июня 1921 г.; № 10, 26 июня 1921 г.; № 12, 29 июня 1921 г.; Русская армия. Владивосток. № 9, 20 июня 1921 г.

1088

Вестник Временного Приамурского правительства. Владивосток. № 1, 25 июня 1921 г.; № 3, 6 июля 1921 г.; № 4, 11 июля 1921 г.; № 6, 25 июля 1921 г.; Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 4 18 июня 1921 г.

1089

Вестник Временного Приамурского правительства. Владивосток. № 1, 25 июня 1921 г.; № 2, 30 июня 1921 г.; № 3, 6 июля 1921 г.; № 4, 11 июля 1921 г.; № 6, 25 июля 1921 г.; № 19, 5 октября 1921 г.; Руднев С. П. Указ. соч., с. 404–405.

1090

Русская армия. Владивосток. № 10, 21 июня 1921 г.

1091

Русская армия. Владивосток. № 10, 21 июня 1921 г.; Буяков А. М., Криц-кий Н. Н. Последние знаки некоторых частей Белой армии в Приморье в 1921 г. // Сибирь в годы гражданской войны. Материалы международной научной конференции, г. Кемерово, 6–7 февраля 2007 г. Кемерово, 2007, с. 74–77.

1092

Ципкин Ю. Н. Приморье: последний оплот Белого движения в России (1920–1922 гг.) // Белая армия, Белое дело. Екатеринбург. № 4, 1997, с. 105; см. также: Ляхов А. Д. Небольшевистские проекты государственного устройства Дальневосточной окраины России в 1920–1922 гг.: к постановке проблемы // В сборнике: Из истории Гражданской войны на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). Вып. 4. Хабаровск. 2004, с. 115–116.

1093

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 10, 26 июня 1921 г.; № 13, 30 июня 1921 г.: № 14, 1 июля 1921 г.; № 15, 3 июля 1921 г.; № 19, 7 июля 1921 г.; № 23, 12 июля 1921 г.

1094

Руднев С. П. Указ. соч., с. 401–402; Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 434, 443; Приамурское Народное Собрание. Сессия 1, 2-е заседание, 26 июля 1921 г. Стенографический отчет, с. 3–5, 17.

1095

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 21, 9 июля 1921 г.; № 22, 10 июля 1921 г.; № 24, 14 июля 1921 г.

1096

Приамурское Народное Собрание. Сессия 1. Первое (торжественное) заседание. 21 июля 1921 года (стенографический отчет). Б. м., б. г., с. 2–5.

1097

Приамурское Народное Собрание. Указ. соч., с. 6; Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 434–435.

1098

Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 436–437.

1099

Приамурское Народное Собрание. Указ. соч., 26 июля 1921 г., с. 17–31.

1100

ГА РФ. Ф. 616. Оп.1. Д. 28. Лл. 2–2 об, 7 об, 9 об.

1101

Приамурское Народное Собрание. Указ. соч., с. 46–53; Болдарев В. Г. Указ. соч., с. 450.

1102

Там же., 10 августа 1921 г., с. 63–64.

1103

Иванов Вс. Как подготовлялись события 1—11 июня // Приамурье. Владивосток. № 1, Июль 1922, с. 1.

1104

Там же. с. 2–3.

1105

Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 437–438.

1106

ГА РФ. Ф. Varia. Оп.1. Д. 151. Л. 5.

1107

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 19, 7 июля 1921 г.

1108

Русская армия. Владивосток. № 25, 25 августа 1921 г.; Омские стрелки. 5 июня 1918 г. – 5 июня 1921 г. Издание Омского стрелкового полка, с. 2–3.

1109

Владиво-Ниппо. Владивосток. 6 ноября 1921 г.

1110

Омские стрелки. 5 июня 1918 г. – 5 июня 1921 г. Издание Омского стрелкового полка, с. 17; Филимонов Б. Б. Белоповстанцы. Хабаровский поход зимы 1921—22 годов. Кн.1. Шанхай. 1932, с. 71; Документы из коллекции А. Васильева (Дания); Руднев С. П. Указ. соч., с. 417–418.

1111

Бафталовский И. А. Приморская эпопея. 19.1.1922 г. // Частная коллекция, с. 6.

1112

Русская армия, Владивосток, № 35, 22 сентября 1921 г.; № 63, 30 ноября 1921 г.; Филимонов Б. Б. Указ. соч., с. 72; Голод. Владивосток. 1922, № № 1,2; Ципкин Ю. Н. Приморье: последний оплот Белого движения в России (1920–1922 гг.) // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, № 4, 1997, с. 116.

1113

Там же.

1114

Филимонов Б. Б. Указ. соч., с. 83–84; Ципкин Ю. Н. Указ. соч., с. 108.

1115

Вестник Временного Приамурского правительства. Владивосток. № 27, 30 ноября 1921 г.; № 32, 29 декабря 1921 г.

1116

Экономический еженедельник. Владивосток. № 19, 1 января 1922 г.

1117

Вестник Временного Приамурского Правительства, № 27, 30 ноября 1921 г.

1118

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 410. Лл. 51–53.

1119

Там же. Лл. 48–49.

1120

История дипломатии. Т. 3. М., 1945, с. 130–131; Русская армия. Владивосток. № 28, 4 сентября 1921 г.

1121

Филимонов Б. Б. Белоповстанцы. Хабаровский поход. Зима 1921/22 года, Шанхай, 1935, с. 2–7; Вестник Временного Приамурского Правительства, № 27, 30 ноября 1921 г.; К истории гражданской войны. 1. На Дальнем Востоке. Материалы и документы // На чужой стороне. Прага. Т. Х, 1925, с. 226–231.

1122

Дальневосточная жизнь. Владивосток. № 13, 30 июня 1921 г.

1123

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 410. Лл. 51–52.

1124

История дипломатии. Указ. соч., с. 137–138.

1125

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 410. Лл. 54–56.

1126

Бафталовский И. А. Приморская эпопея. 19.1.1922 г. // Частная коллекция, с. 8.

1127

Руднев С. П. Указ. соч., с. 402, 430–431.

1128

Руднев С. П. Там же; Иванов Вс. Указ. соч., с. 2–3.

1129

Русская армия. Владивосток. № 85, 27 января 1922 г.; № 90, 7 февраля 1922 г.

1130

Приказы Временного Приамурского правительства № № 294, 297 // Частная коллекция.

1131

Приказ по Военно-Морскому Ведомству от 19 апреля 1922 г. // Частная коллекция.

1132

Еленевский А. Хабаровский поход // Частная коллекция, с. 259–261, 267–268.

1133

Бафталовский И. А. Указ. соч., с. 8; Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 453.

1134

Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 454; Экономический еженедельник. Владивосток. № 19, 1 января 1922 г.; № 20, 15 января 1922 г.

1135

История дипломатии. Т. 3. М. – Л., 1945, с. 162.

1136

Болдырев Т. Г. Указ. соч., с. 473–474; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 410. Лл. 59–60.

1137

A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China. The diaries of Petr Vasil`evich Vologodskii, 1918–1925. («Хроника гражданской войны в Сибири и изгнания в Китае». Дневники Петра Васильевича Вологодского). Stanford, California, 2002, vol. 2, р. 43–44.

1138

Савич Н. В. После исхода. Парижский дневник. 1921–1923 гг. М., 2008, с. 187–188, 200, 211, 220–221.

1139

Русская армия. Владивосток. № 130, 21 мая 1922 г.

1140

Иванов Вс. Крах белого Приморья. Из записок журналиста. Тяньцзинь, 1927, с. 8–9.

1141

Иванов Вс. Указ. соч. // Приамурье. Владивосток. № 1, июль 1922, с. 3.

1142

Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 471–473.

1143

Там же, с. 4–5.

1144

Мельгунов С. П. К истории гражданской войны. 1. На Дальнем Востоке. Материалы и документы // На чужой стороне. Прага. 1925. Кн. Х, с. 225.

1145

Бафталовский И. А. Приморская эпопея. 19.1.1922 г. // Частная коллекция, с. 9.

1146

ГА РФ. Ф. Varia. Оп.1. Д. 151. Лл. 12–15; «Наблюдатель». К истории смуты 1—11 июня. // Приамурье. Владивосток. № 1, июль 1922, с. 12–13.

1147

ГА РФ. Ф. 6116. Оп.1. Д. 27. Л. 1.

1148

Из частного архива А. А. Васильева (Дания)

1149

ГА РФ. Ф. 6116, Оп.1. Д. 24. Л. 1; Руднев С. П. Указ. соч., с. 433–434, 442.

1150

Приамурье. Владивосток. № 1, июль 1922, с. 6–9; 11–13.

1151

ГА РФ. Ф. 5194. Оп. 1. Д.2. Л. 5; Д. 3. Л. 11; Русская армия. Владивосток. № 138, 23 июля 1922 г.

1152

Гермогенов К. Земские Соборы // Воин. Военный журнал. Владивосток. № 4, май 1922 г., с. 8—16.

1153

Беляев И. Д. Земские соборы на Руси от Ивана Грозного до Екатерины Великой (Речь, читанная 12 января 1867 года на торжественном акте). Репринт., М., 2011, с. 52–53, 79.

1154

Дитерихс М. К. Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале. Ч. 2., Материалы и мысли. Владивосток, 1922, с. 46.

1155

Там же, с. 76.

1156

Там же, с. 79.

1157

Там же, с. 84.

1158

Там же, с. 157.

1159

Там же, с. 202.

1160

Там же, с. 21.

1161

ГА РФ. Ф. 5194. Оп.1. Д. 4. Л. 58.

1162

Филимонов Б. Б. Конец Белого Приморья. Роквилль (Сан-Франциско), 1971, с. 54.

1163

Руднев С. П. Указ. соч., с. 446–447.

1164

ГА РФ. Ф. 5194. Оп.1. Д. 4. Л. 58.

1165

Даватц В. Годы. Очерки пятилетней борьбы. Белград, 1926, с. 48.

1166

Там же, с. 86.

1167

Русская Армия. Владивосток. № 159, 11 августа 1922 г.

1168

Ляхов Д. А. Небольшевистские проекты государственного устройства Дальневосточной окраины России в 1920–1922 гг.: к постановке проблемы // В сборнике: Из истории гражданской войны на Дальнем Востоке (1918–1922 г.). Хабаровск, 2004, с. 118–119; Там же, с. 192–193.

1169

Известия Юридического факультета в Харбине. Т. IV. Харбин, 1927, с. 235–236.

1170

Руднев С. П. Указ. соч., с. 456; Иванов Вс. Н. Указ. соч., с. 18–19.

1171

ГА РФ. Ф. 5194. Оп.1. Д. 4. Лл. 61, 78, 165, 169; Д. 3. Л. 1; Д. 4. Лл. 182–184.

1172

Филимонов Б. Указ. соч., с. 72–73.

1173

ГА РФ. Ф. 937. Оп.1. Д. 18. Л. 1; Русская армия. Владивосток. № 159, 11 августа 1922 г.

1174

ГА РФ. Ф. 937. Оп.1. Д. 18. Лл. 2–3; Филимонов Б. Б. Указ. соч., с. 75.

1175

Там же; Вечер. Владивосток. 21 августа 1922 г.

1176

Русская армия. Владивосток. № 166, 27 августа 1922 г.

1177

Руднев С. П. Указ. соч., с. 457, 458.

1178

См., например: Шишкин С. Н. Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). М., 1957, с. 241; Наумов С. Позорный конец белогвардейщины. // В огне революции. Сборник статей и воспоминаний о революционных событиях на Дальнем Востоке. Хабаровск, 1927, с. 245; Голионко В. П. В огне борьбы. Из истории гражданской войны 1918–1922 гг. на Дальнем Востоке. М., 1958, с. 267.

1179

Степанов А. А. Чанчуньская конференция // Из истории гражданской войны и интервенции на Дальнем Востоке, Хабаровск, 1978, с. 104–105.

1180

Иванов Вс. Крах Белого Приморья. Из записок журналиста, Тяньцзинь, 1927, с. 28.

1181

Филимонов Б. Б. Указ. соч., с. 102.

1182

Там же. с. 101–102.

1183

Руднев С. П. Указ. соч., с. 457, 458; Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых (1918–1922 гг.). Рига, 1930, с. 210; Филимонов Б. Б. Указ. соч., с. 63, 117.

1184

Иванов Вс. Н. Указ. соч., с. 20, 22.

1185

A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China. The diaries of Petr Vasil`evich Vologodskii, 1918–1925. («Хроника гражданской войны в Сибири и изгнания в Китае». Дневники Петра Васильевича Вологодского). Stanford, California, 2002, vol. 2, p. 92, 99.

1186

ГА РФ. Ф. Varia. Оп.1. Д. 151. Лл. 4–4 об.

1187

ГА РФ. Ф. Varia. Оп.1. Д. 151. Лл. 1–2 об.; Савченко С. Н. Указ. соч., с. 267.

1188

ГА РФ. Ф.6143. Оп.1. Д.3. Лл. 35, 41,61.

1189

Иванов Вс. Н. Указ. соч., с. 24–27.

1190

Петров П. П. Указ. соч., с. 220.

1191

ГА РФ. Ф. 944. Оп.1. Д. 34. Л. 15.

1192

Абеленцев В. Н. Амурское казачество. Указ. соч., с. 155, 157.

1193

Филимонов Б. Б. Указ. соч., с. 118–119.

1194

Никитин А. Встреча со «Стариком» (Эпизод из эпохи гражданской войны в Сибири) // Вестник Первопоходника. Нью-Йорк, № 49, октябрь 1965 г., с. 16–19; Русская армия. Владивосток. № 183, 8 октября 1922 г.

1195

Филимонов Б. Б. Указ. соч., с. 117–120.

1196

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.1. Д. 60. Лл. 8–8 об.

1197

Руднев С. П. Указ. соч., с. 440–441.

1198

Иванов Вс. Н. Указ. соч., с. 24.

1199

Савченко С. Н. Указ. соч., с. 264–268.

1200

Русская Армия. Владивосток. № 186, 14 октября 1922 г.; Филимонов Б. Б. Указ. соч., с. 228–233.

1201

Шурыгин А. П. «Этих дней не смолкнет слава…». М., Знание. Серия «История», № 9, 1982, с. 59–60.

1202

Филимонов Б. Б. Указ. соч., с. 334, 358–359.

1203

Подалко П. Э. Япония в судьбах России. Очерки истории царской дипломатии и российской диаспоры в Японии. М., 2004, с. 127.

1204

Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. Катастрофа. Белград, 1931, с. 91.

1205

Подалко П. Э. Указ. соч., с. 331–333.

1206

Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 488, 561.

1207

Шанхайская заря. Шанхай, 25 октября 1942 г.; ГИЧ. Отступали, но не сдавались. // Новое Русское Слово, 24 июня 1970 г.

1208

Болдырев В. Г. Указ. соч., с. 561.

1209

Шурыгин А. П. Указ. соч., с. 60.

1210

Иванов Вс. Крах белого Приморья. Из записок журналиста. Тяньцзинь, 1927, с. 28.

1211

Дальневосточная жизнь, Владивосток, № 14, 1 июля 1921 г.

1212

Там же. № 7, 23 июня 1921 г.

1213

Руднев С. П. Указ. соч., с. 411–412.

1214

Еленевский А. Хабаровский поход. Частная коллекция, с. 261.

1215

Вестник Временного Приамурского Правительства, № 27, 30 ноября 1921 г.

1216

Руднев С. П. Указ. соч., с. 412–414.

1217

Там же, с. 414.

1218

Там же, с. 412.

1219

Русская армия. Владивосток. № 171, 8 сентября 1922 г.

1220

РГВИА. Ф. 400. Оп.1. Д. 28. Лл. 110–118.

1221

ГА РФ. Ф. 6143. Оп. 1. Д. 3. Л. 39, 42–43, 59; Русская армия. Владивосток. № 170, 6 сентября 1922 г.; № 171, 8 сентября 1922 г.; № 181, 4 октября 1922 г.

1222

ГА РФ. Ф.6143. Оп.1. Д. 3. Лл. 63–65.

1223

Руднев С. П. Указ. соч., с. 414–416.

1224

Хисамутдинов А. А. Последний исход из Владивостока // История Белой Сибири. Сборник научных статей. Кемерово, 2011, с. 259–260.

1225

ГА РФ. Ф. 4648. Оп.1. Д. 6. Лл. 1–3.

1226

Русская армия. Владивосток. № 181, 4 октября 1922 г.; Новиков П. А. Одиссея полковника Валентина Дуганова // Белая Гвардия, № 5, 2001, с. 91–92.

1227

Грачев Г. Якутский поход генерала Пепеляева // Сибирский архив. Вып. 1., Прага, 1929, с. 26–27.

1228

Вишневский Е. К. Аргонавты белой мечты. Описание Якутского похода Сибирской Добровольческой Дружины, Харбин, 1933, с. 12–14.

1229

ГА РФ. Ф. 9427. Оп.1. Д. 155. Лл. 1—12; Грачев Г. Якутский поход генерала Пепеляева // Сибирский архив. Вып. 1. Прага, 1929, с. 23–24; Русская армия. Владивосток, № 181, 4 октября 1922 г.

1230

Русская армия. Владивосток. № 130, 21 мая 1922 г.

1231

Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 16, 22–23; Грачев Г. Указ. соч., с. 25–26.

1232

Грачев Г. Указ. соч., с. 27.

1233

Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 78–79; Серебренников И. И. Великий отход. Рассеяние по Азии белых Русских Армий. 1919–1923 гг., Харбин, 1936, с. 227–228.

1234

Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 55–59.

1235

Там же, с., 105–106.

1236

Грачев Г. Указ. соч., с. 29; Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 93.

1237

Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 95–96.

1238

Серебренников И. И. Указ. соч., с. 229–230.

1239

Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 104–106.

1240

Там же. с. 107–108.

1241

Грачев Г. Указ. соч., с. 32.

1242

Там же. с. 31.

1243

Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 124–128.

1244

Грачев Г. Указ. соч., с. 35.

1245

Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 118–119.

1246

Грачев Г. Указ. соч., с. 36.

1247

Там же. с. 37–38.

1248

Серебренников И. И. Указ. соч., с. 231–232; Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 159–160; Грачев Г. Указ. соч., с. 38–39.

1249

A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China. The diaries of Petr Vasil`evich Vologodskii, 1918–1925. («Хроника гражданской войны в Сибири и изгнания в Китае», дневники Петра Васильевича Вологодского) Stanford, California, 2002, vol. 2, р. 142–144.

1250

Грачев Г. Указ. соч., с. 39–40; Кошелев К. Ф. Охотско-Аянская экспедиция // Гражданская война на Дальнем Востоке (1918–1922). Воспоминания ветеранов. М., 1973, с. 329; Чванов М. Загадка озера Себен-Кюэль // Техника – молодежи. 1983, № 1, с. 58–59; Новиков П. А. Указ. соч., с. 92; Вишневский Е. К. Указ. соч., с. 175–176, 191.

1251

Завойко В. С. Основные законы Приморской области. Йокогама, 1920., с. 1—79.

1252

Басов А. Православные чудеса. ХХ век. М., 2001, с. 47–49; 57–61.

1253

Астров Н. И. Указ. соч., с. 88, 138–139.

1254

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. IV. Вооруженные Силы Юга России. Берлин, 1925, с. 224.

1255

Известия ЦК РКП (б). Москва. № 4, 9 июля 1919 г.

1256

См., например: Ганин А. В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг. М., 2009.

1257

Известия ЦК РКП (б). Москва. № 4, 9 июля 1919 г.

1258

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). // Т. 2., 1917–1922 гг. М., 1983, с. 189–190.

1259

Советская Россия. Составлено по разведывательным данным полковником Ряснянским. 1919, с.7; Ряснянский С. Русско-русский фронт // Накануне. Кн. 1. Екатеринодар, 1919, с. 55.

1260

Материалы об организации и силах красной советской армии, по данным к периоду ноябрь – декабрь 1918 года. Составил начальник разведывательного отделения штаба Всевеликого Войска Донского Генерального штаба полковник Добрынин. Новочеркасск, 1918, с. 40.

1261

ГА РФ. Ф. 5881. Оп.2. Д. 549. Л. 22.

1262

Кроль Л. А. Указ. соч., с. 27.

1263

Друг Армии и Народа, Издание Осведомительного Отделения Штаба Западной Армии. № 30, 24 июля 1919 г.

1264

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). // Т. 2., 1917–1922 гг., с. 217–230.

1265

Известия ЦК РКП (б), № 9, 20 декабря 1919 г.

1266

Вестник 2-го Конгресса Коммунистического Интернационала, 7 августа 1920 г., № 6.

1267

Правда. Москва. № 190, 28 августа 1919 г.

1268

Известия ЦК РКП (б), Москва, № 4, 9 июля 1919 г.

1269

Известия ЦК РКП (б),№ 7, 22 октября 1919 г.

1270

Правда. Москва. № 251, 9 ноября 1919 г.

1271

В. И. Ленин о Москве. М., 1975, с. 268–269.

1272

КПСС в резолюциях… Указ. соч., с. 118–121, 148–149, 152.

1273

Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988, с. 14–15, 20–21, 22–23.

1274

Городецкий Е., Шарапов Ю. Свердлов. Серия ЖЗЛ. М., 1971, с. 290–295.

1275

ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 298. Лл. 1—22.

Content

Василий Жанович Цветков
Белое движение в России: 1920–1922 гг

Часть 3 Белое дело в России 1919–1920 гг. (Формирование и эволюция политических структур Белого движения в Сибири, на Севере и Юге России)

Раздел 1 Завершающий этап деятельности Российского правительства адмирала А. В. Колчака (ноябрь 1919 г. – январь 1920 г.)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Раздел 2 Эволюция политических структур на белом Юге России (ноябрь 1919 г. – март 1920 г.)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Раздел 3 Эволюция политического курса на белом Севере России в 1919–1920 гг

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Раздел 4 Завершающий период военно-политической истории российского Белого движения на Юге России. Белый Крым (Март – ноябрь 1920 г.)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Приложения

Приложение № 1

Приложение № 2

Приложение № 3

Приложение № 4

Приложение № 5

Приложение № 6

Приложение № 7

Приложение № 8

Приложение № 9

Приложение № 10

Приложение № 11

Приложение № 12

Приложение № 13

Приложение № 14

Приложение № 15

Приложение № 16

Приложение № 17

Приложение № 18

Приложение № 19

Приложение № 20

Приложение № 21

Приложение № 22

Часть 4 Белое дело в России 1920–1922 гг. (Формирование и эволюция политических структур Белого движения на Дальнем Востоке России, Русская Православная Церковь и Белое движение, антибольшевистское повстанчество 1920–1923 гг.)

Раздел 1 Русская Православная Церковь и Белое движение. 1917–1922 гг

Глава 1

Глава 2

Раздел 2 Правые партийные структуры в Белом движении 1918–1920 гг. Антибольшевистское подполье и повстанчество в 1920–1921 гг

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Раздел 3 Завершающий период военно-политической истории российского Белого движения на Востоке России. Российский Дальний Восток. Март 1920 – ноябрь 1922/июнь 1923 гг.)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Заключение О Белом движении, советской власти и «исходе» гражданской войны

Приложения

Приложение № 1

Приложение № 2

Приложение № 3

Приложение № 4

Приложение № 5

Приложение № 6

Приложение № 7

Приложение № 8

Приложение № 9

Приложение № 10

Приложение № 11

Приложение № 12

Приложение № 13

Приложение № 14

Приложение № 15

Приложение № 16

Приложение № 17

Приложение № 18

Приложение № 19

Приложение № 20

Приложение № 21

Приложение № 22

Приложение № 23

Приложение № 24

Приложение № 25

Приложение № 26

Приложение № 27

Приложение № 28

Приложение № 29

Приложение № 30

Приложение № 31

Приложение № 32

Список сокращений принятых в монографии

Примечания