Татьяна Альбрехт

Избравший ад: повесть из евангельских времен

Татьяна Борисовна Альбрехт родилась 15 мая 1981 года в Москве.

Окончила педагогический колледж по профессии «учитель начальных классов», училась в Историко-архивном институте при РГГУ по специальности «историк-архивист» (отучилась 5 лет, но не стала защищать диплом, т. к. перешла в ГИТИС), окончила театроведческий факультет РУТИ-ГИТИС.

Писать начала довольно рано – лет с восьми.

Почему?..

Наверно, потому что с раннего детства обожала читать, не только художественную, но и познавательную литературу, в основном на исторические темы.

Придумала себе игру – дописывать или переделывать концовки книг, которые не очень понравились у авторов, выдумывать новые сюжетные повороты, сочинять истории про полюбившихся героев.

Так, прочитав «Властелин колец», осталась недовольна авторским решением судеб персонажей и в результате «переписала» для себя едва ли не всю историю Войны кольца.

Видимо, из этого и родилась потребность создавать собственный мир.

Стихи же рождаются сами собой, чаще всего из каких-то особенно сильных впечатлений или желания высказать засевшую в голове мысль.

Пишет в разных жанрах: поэзия, проза большой и малой форм, в основном историческая, эссеистика.

Предисловие автора

Писать художественные произведения на библейские сюжеты – задача сложная, даже в какой-то мере дерзкая. Библия изучена, как никакая другая книга в мире, и требует от писателя особенно внимательного и уважительного отношения к материалу.

К этому роману я приступала с дерзостью художника и дотошностью историка, которая сдерживала буйство моего воображения.

Даже не знаю, что именно меня вдохновило на его написание. Еще в юности я прочитала «Последнее искушение Христа», увидела одноименный фильм Скорсезе, посмотрела «Иисус Христос – Суперзвезда», сначала американскую и английскую постановки, затем спектакль в театре им. Моссовета и была поражена неканоническими прочтениями евангельского сюжета в этих произведениях. Потом, уже в институте, я увлеклась библеистикой, историей раннего христианства и церкви первых веков, читала документы и научные труды, пыталась писать исследования на эту тему.

Видимо, в какой-то момент количество обретенных знаний начало творчески перерабатываться и складываться в сюжет. Точнее, в образ. Ибо важнее всего в этом романе было придумать героя. А когда он родился, стало гораздо понятнее, какой должна быть его жизнь. Правда, в какой-то момент мой персонаж, похоже, вышел из-под контроля и стал сам диктовать правила. Но я не жалуюсь – так даже интереснее.

В этой работе для меня очень важно было гармонично соединить исторические реалии, библейские свидетельства и собственную фантазию. Я старалась проверять и соотносить все написанное с историческими трудами, сверялась с источниками, сопоставляла факты. Мне хотелось, чтобы книга не просто интерпретировала известный сюжет, а представляла картины повседневности эпохи, отделенной от нас двадцатью веками.

Насколько это удалось, судить уже не мне.

Не вдаваясь в долгие пояснения, позволю себе несколько замечаний по тексту.

В романе неоднократно употребляются этнонимы, бывшие в ходу в римской Палестине на рубеже новой эры. Я делаю это не только для того, чтобы разнообразить язык, но и потому, что эти этнонимы имели большое значение для людей той эпохи.

Все помнят евангельскую притчу о добром самаритянине. Не случайно в ней подчеркнута национальность. «Самаритянин», «галилеянин», «идумей», «иудей» – не просто обозначения этнической принадлежности, но и культурно-этические клише, которые настраивали на определенное восприятие человека. Палестина и Сирия рубежа новой эры были многонациональными территориями, где жили представители самых разных народов. Но именно за счет этого евреи особенно настаивали на своей этнической и религиозной уникальности, которая определялась родословной «от Авраама», записанной в Талмуде, почитанием Торы и соблюдением Закона Моисеева.

После возвращения из Вавилонского плена (537 год до н. э.) и возрождения разрушенного вавилонянами Храма иудаизм окончательно оформился в строгую монотеистическую религию, принадлежность к которой была главным отличительным признаком еврея. Они противопоставляли себя другим народам примерно так же, как греки и римляне отделяли себя от «варваров». Водораздел «свой – чужой» был жестким. Галилеяне, самаритяне, иудеи, идумеи были «своими», поскольку являлись «людьми Закона» и вписывались в общее родословие от патриархов. Все остальные – чужаками, которых нельзя пускать в свой закрытый мир.

Внутри этой религиозно-этнической общности тоже была определенная градация. Так, идумеи и самаритяне были чужими среди своих, наиболее «неправильными» из потомков Авраама, иудеи – самыми «правильными», а Галилея вообще считалась населенной язычниками, не знающими Закона.

Именно этим чувством национальной и религиозной обособленности объясняется отношение евреев к Риму и его власти. Изрядно пострадавшие в эпоху селевкидских правителей от попыток насильственной эллинизации и уничтожения национальной религии, испытавшие подъем национального самосознания во время восстания Маккавеев и Хасмонейского царства, евреи особенно болезненно воспринимали малейшие «покушения язычников» на веру.

Римлян же никогда особенно не интересовала религия покоренных народов, им важно было продемонстрировать свою власть и увидеть покорность. Но для евреев многие из этих демонстраций (внесение знамен и значков легионов в Храм, размещение на Храме медальонов с римской символикой, нарушение записанных в Торе обычаев) было неприемлемо и вызывало бурную реакцию, которая зачастую была непонятна религиозно индифферентным завоевателям. Неоднократно вспыхивавшие возмущения римляне подавляли жестоко, т. к., не понимая религиозной подоплеки, видели в них политическую угрозу. Но это не останавливало истово верующих и радикалов, наоборот, усиливало конфронтацию. Так что Палестина начала первого века новой эры была, пожалуй, самой беспокойной из всех восточных римских провинций.

Иудаизм в евангельскую эпоху был вполне зрелой религией, внутри которой существовали свои течения и школы. Он обладал полным набором священных текстов с изложением сакральной истории избранного народа и непосредственно Закона с множеством толкований и комментариев. Это существенно отличало его от простых патриархальных религий других народов Средиземноморского мира, а также греческого и римского язычества, довольно путанного, расплывчатого и к рубежу новой эры ставшего, скорее, эстетическим феноменом, нежели религиозной практикой.

Официальная же римская религия была крайне политизирована и опиралась на миф об избранности и особой роли Рима, что во многом сближало ее с иудаизмом, тем самым обостряя их конфликт.

В целом же религиозная картина Средиземноморья в евангельскую эпоху была довольно пестрой. Переплетение и взаимопроникновение культур в эллинистическом мире спровоцировало религиозную диффузию. Языческие традиции и пантеоны разных народов смешивались, религиозные обряды и таинства переходили в философию, философские идеи становились частью религиозных учений и магических практик, повсюду возникали радикальные секты, проповедовавшие крайний аскетизм или полную распущенность, постоянно появлялись пророки и воплощения различных божеств.

В этом котле идей, традиций и верований само по себе рождение новой веры не было чем-то исключительным. Они возникали довольно часто, некоторые получили широкое распространение и стали популярны настолько, что историк и культуролог Фаддей Зелинский в своей работе «Из жизни идей» вполне закономерно назвал их «соперниками христианства».

Напротив, новая религия должна была стать исключительной и универсальной, чтобы получить поддержку искушенных самыми разными теориями адептов и распространиться по миру.

В такой обстановке никто сначала не обратил внимания на очередного незадачливого проповедника, распятого римлянами, и небольшую секту его последователей. Ни наместник Иудеи, ни первосвященник, ни сами апостолы не могли представить себе в день казни, во что выльется это, в общем-то, рядовое событие.

Знали, понимали, что они делают, только два человека, обреченные к этому с рождения и выбравшие свой путь добровольно. Ибо без осознанного выбора, без свободы воли – дара, который Бог не отобрал у Адама и Евы даже после грехопадения, ничто великое не могло бы свершиться в мире.

Ты знаешь печаль Луны…

Ее одинокий луч

Из матовой глубины

Свинцово тяжелых туч

Скользнул по кудрям твоим —

Ты руку подал ему…

Обласканный нежно им,

Бестрепетно встретишь тьму.

Неслышно придет рассвет,

В дорогу опять маня.

Тот робкий печальный свет

В ладони своей храня,

Уйдешь в одинокий путь

К Свершенью, что суждено…

Ты можешь еще свернуть,

Сомненье тебе дано,

А выбор, что дальше ждет,

Безрадостен и жесток.

Он к славе своей идет,

Тебе же – иной итог…

Оставь это все, забудь!

Не стоит губить себя!

Но выдержишь горький путь,

Безмолвствуя и скорбя.

Боль хуже тебе стократ

О людях, чья жизнь во мгле.

И ты выбираешь Ад,

Надежду даря Земле.

Глава 1

Боже мой! Я вопию днем, —

и Ты не внемлешь мне, ночью, —

и нет мне успокоения.

Пс. 21: 3

1

Иуда стремительно шел по улицам Иерусалима, проворно пробираясь сквозь пеструю толпу. Город привычно шумел и волновался: торговцы и покупатели, прохожие и праздные гуляки кричали, суетились, ссорились, торговались, превращая душные улицы в один большой базар. Было за полдень. Несмотря на осень, солнце пекло немилосердно. Город обволакивал удушливым зноем, отдавая жар, накопленный камнями, воздух, пропитанный смрадом пота, дымом многочисленных жаровен, был настолько плотным, казалось его можно пощупать руками.

Ничего этого Иуда не замечал. Раздражение все еще бурлило в нем, юноша шел, не разбирая дороги – искал успокоения среди всеобщей суеты. За два месяца по возвращении из странствий это была уже восьмая крупная размолвка с родителями. Каждый раз разговор был об одном и том же и заканчивался ничем: Иуда хлопал дверью и уходил бродить по городу.

Налетев на очередного прохожего, юноша замедлил шаг и огляделся. Он оказался возле Храма[1], мраморно-золотая громада нависала над ним массивностью колонн и зубцами чешуйчатой крыши, в ушах звенел пронзительный крик храмовых торговцев и менял. Губы Иуды невольно скривились в пренебрежительную усмешку: он терпеть не мог этих суетливых прилипал, убивающих всю торжественность Скинии[2]. Юноша поспешил миновать это место.

Скоро он оказался у Яффских ворот. Как всегда здесь толпился народ, но шума и бестолковой суеты было меньше, чем на площади. Остановившись перевести дух, Иуда оглядел окрестность и заметил притулившуюся в укромном проулке харчевню, откуда исходили манящие ароматы жареного мяса и приправ. С удивлением ощутив позыв голода, юноша взглянул на солнце: был второй час по полудни. Машинально убедившись, что кошелек на поясе не пуст, Иуда уверенно вошел в приветливо распахнутую дверь.

Час был неурочный, и небольшая комната оказалась совершенно пустой, что, впрочем, его обрадовало. Хозяин – маленький дородный еврей с красным добродушным лицом, обрамленным остатками седоватых кудрей – опытным взглядом оценил внешность посетителя и приветливо устремился навстречу. Иуда дружески кивнул ему.

– Добро пожаловать! Садись в тень, там прохладнее, – трактирщик указал на стол в глубине зала.

– Непременно, – юноша последовал приглашению, огляделся. – А у тебя уютно, хозяин.

– Благодарю за доброе слово. Что желаешь?

– Холодного вина, лучшего что есть, и что-нибудь на закуску.

– Один миг с твоего позволения, – живо откликнулся трактирщик.

– Даже два, если хочешь, – слегка улыбнулся Иуда.

Хозяин исчез в глубине заведения, юноша, облокотившись на стол, стал рассеянно разглядывать толпу на улице, предаваясь невеселым мыслям. С момента возвращения домой отношения с родней, и раньше не самые простые, совсем испортились. Родители не давали ему покоя, пытаясь заставить заняться карьерой. Отец грозил женитьбой, дядя неустанно старался устроить выгодные знакомства. Но при одной мысли обо всем этом Иуду охватывала невыносимая тоска. Картины дальнейшего процветания в качестве левита[3], книжника[4] или чиновника, приводили его в ужас и вызывали почти физическое отвращение. Он знал, что скорее сбежит из дома, чем пойдет по такому пути.

Мысль о том, что в семье ему не место, в последнее время все чаще посещала его. Сначала становилось страшно, но потом он заставил себя спокойно оценить эту возможность, и даже порадовался ей, однако решиться пока не мог.

– Попробуй. Это мое лучшее вино.

Бодрый голос трактирщика прервал поток его мыслей. Толстяк истово протягивал ему чашу, в которой плескалась рубиновая влага. Иуда вдохнул аромат, сделал глоток, удовлетворенно кивнул.

– Неплохо! Лет пять выдержки, не местное?

– О! Господин, я вижу, разбирается! – изумленно-уважительно отозвался трактирщик.

– Есть некоторый опыт. Годится. Что с закуской?

– Одно мгновение!

Хозяин суетливо обогнул стол, исчез в дыме очага, действительно, всего на несколько мгновений. При следующем появлении в руках у него оказалось блюдо с аппетитно поджаренными кусками мяса, обильно присыпанными зеленью.

– Отведай, и больше не пойдешь в другую харчевню, – с любезным поклоном произнес он, ставя кушанье перед гостем.

– Вы что, все сговорились между собой? – рассмеялся юноша.

– Кто это мы? – не понял трактирщик.

– Вы все – держатели гостиниц, таверн, харчевен – говорите одно и то же, только на разных языках.

– Как иначе, дело у всех одно. Мой почтенный гость много общался с нашей братией?

– Приходилось. Да что ты стоишь – присаживайся, выпей, поговори со мной.

– С удовольствием!

Хозяин ловко наполнил вторую чашу из объемистой бочки в углу, поставил на стол лепешки и сел напротив. Иуда внимательно следил за ним.

– Твой облик таков, словно Господь нарочно лепил тебя держателем харчевни.

– Кто знает, может, так и было, – без тени смущения ответил хозяин. – Ведь если Бог создал вино, значит, должны быть те, кто предназначен торговать им. Не пропадать же столь щедрому дару Всевышнего!

– Замечательное суждение! – рассмеялся юноша. – Полагаю, с таким умом ты вполне можешь вести диспуты с левитами, особенно если хватишь несколько чаш своего зелья.

– Почему бы и нет. Кто знает точно, на что способен? А то, что ты называешь зельем – хмельной египетский напиток[5]. Мне его секрет достался в наследство от отца.

Толстяк сделал могучий глоток, чаша наполовину опустела.

– Я так и понял. Этот запах я узнаю из тысячи других.

– Господин, я вижу, успел повидать свет, несмотря на свой молодой возраст, – проницательно сощурился хозяин.

– Ты не ошибся, Певец вина. Могу я узнать твое имя?

– С удовольствием открою его тебе. Я Симон из города Кирены[6], стало быть, Симон Киренеянин. А будет ли мне позволено узнать имя моего почтенного гостя?

– Иуда бен Никодим из колена Левина[7]. Родом я из Иерусалима.

– Из колена Левина?! Господин знатного рода! – хозяин встал и почтительно склонился перед гостем. – Это вдвойне честь для меня!

– Оставь, Симон! Я совсем не кичусь своим происхождением.

– Но почему же, господин?

– А смысл? От того, что мои предки были славными и достойными людьми, я сам не стану таким. Человек есть то, что он сам из себя сделает. Родовому имени я предпочитаю школьное прозвище – Махайра[8].

– Ох! Это за что же, господин?

– За характер, наверно, или за язык. Учитель риторики часто говорил, речи мои острее ножа. А может, за глаза… Не знаю.

Но холодная безыскусность стального клинка мне всегда была по душе.

Трактирщик наклонился, чтобы взглянуть юноше в глаза и невольно отпрянул, встретившись с их холодным изумрудным блеском.

– Да, – задумчиво протянул он после некоторой паузы, – зря Господь не создает такие глаза. Видно, чего-то он от тебя хочет, раз наделил подобными светильниками.

Иуда вздрогнул, усмехнулся, скрывая смущение.

– Если б еще знать, чего же именно Всевышний от меня хочет, я был бы очень признателен Ему.

– Слишком много ты хочешь от Господа… Однако я заболтался, а ты голоден. Ешь, пока не остыло.

– Верно. Я еще не оценил твою стряпню.

Иуда жадно запустил зубы в сочное, пахнущее травами мясо. Симон выжидающе смотрел на него.

– Да, Бог воистину создал тебя именно держателем харчевни, ибо ты весьма преуспел в своем ремесле.

– Ага! Я знал, что ты оценишь это блюдо!

– Оно замечательно. И я хочу выпить за твое преуспевание, Симон из Кирены.

– Благодарю! Благослови тебя Бог, господин!

Обменявшись любезностями, они сделали по глотку, одновременно поставили чаши на стол и расхохотались.

– Воистину, у меня сегодня счастливый день – Всевышний послал мне такого гостя! – воскликнул Симон, вновь наполняя чашу Иуды. – Заходи чаще, я всегда буду рад тебе!

– Не сомневаюсь, старый хитрец! Другие посетители, полагаю, не так привередливы, пьют твою дешевую кислятину?

– Кому что нравится, – с деланной скромностью развел руками трактирщик.

Иуда снова громко расхохотался, поднял чашу.

– Твое здоровье, хозяин! – отсалютовав, он допил вино. – Лей еще!

Их беседа прервала шумная компания, ввалившаяся в зал – человек пять голодранцев, явившихся тратить последние медяки, заполнили маленькую комнату смрадом тел.

– Эй, хозяин! Вина! – загорланили они с порога.

Иуда брезгливо скривился. В странствиях он достаточно насмотрелся на подобных оборванцев, не понятно какого роду-племени, обитавших в любом городе вблизи ворот и порта, гостиниц и рынков. Не гнушаясь самой грязной работой, эти люди были способны и на кое-что худшее, как они существовали в мире, лучше было не спрашивать.

Симон помрачнел и весьма нелюбезно швырнул предводителю компании баклагу с той самой кислятиной, о которой говорил Иуда.

– Держите. Есть будете?

– Нет! Твоя стряпня годится только для собак и римлян – в прошлый раз на костях почти не было мяса!

– За что заплачено, то и подано. Кстати, кто сегодня платит?

– Абу, он сегодня богач.

Симон вздохнул.

– Тогда платите вперед, а то упьетесь, как всегда, а мне одни убытки!

– Ну нет! Сначала попробуем, что ты нам дал.

Предводитель бродяг вскинул баклагу и сделал мощный глоток.

– Кислятина! Эй, давай другое – этим только свиней поить!

– Другое дороже.

– Не твоя забота! Заплатим. Тащи сюда кувшин и что-нибудь пожрать.

– Сказали же, не будете есть! – страдальчески воскликнул Симон.

– А мы передумали! Ты не болтай – делай, что тебе говорят!

Хозяин тихо выругался, исчез в глубине заведения. Буйная орава шумно расположилась за самым большим столом. Иуда спокойно ел мясо, хотя эта компания порядком испортила ему аппетит и настроение. Но умоляющий взгляд Киренеянина был столь красноречив – юноша не смог оставить его одного в таком обществе.

Появился Симон с кувшином вина и огромным блюдом мяса, от которого валил пар.

– Вот, – угрюмо сказал он, почти швырнув все это на стол, – и только попробуйте заявить, что не подойдет. Тогда отправляйтесь в другую харчевню.

– Разберемся, винная бочка. Иди отсюда! Не мешай нам!

– Сначала заплатите!

– Сказано, заплатим потом. Может, нам будет мало.

С тяжким вздохом хозяин отошел к очагу. Иуда поймал его взгляд, Симон в ответ театрально закатил глаза и выразительно поднес руку к горлу. Юноша ободряюще подмигнул и презрительно скользнул взглядом по шумящей ораве. От малоприятных звуков, зловония тел аппетит у него совсем пропал. Он усмехнулся, вспомнив свое первое знакомство с людьми такого сорта в одной из портовых таверн Александрии, и жестом подозвал хозяина. Тот радостно бросился на зов.

– Наполни-ка вновь мою чашу, Певец вина, продолжим нашу беседу.

– С радостью! – живо откликнулся Киренеянин.

– Скажи, давно ты держишь это заведение?

– Лет двадцать…

– Неплохо! Ручаюсь, за это время ты повидал столько всего, почти разучился удивляться.

– Это верно. Публика тут бывает разная, правда, все больше мелкие торговцы, приезжие победнее, во время праздников паломники или такие, как вот эти, – Симон, скривившись, кивнул в сторону бродяг. – Гости вроде тебя – редкость.

Он вопросительно взглянул на Иуду, юноша кивнул, хозяин сел напротив.

– Да я, честно говоря, случайно здесь оказался: бродил по городу и проголодался. Вот и зашел в первую харчевню, какая подвернулась.

– Господин не погнушался такой бедной лачугой?

– Видел и хуже. Я ведь недавно вернулся в Иерусалим.

– Что ты повидал свет, я уже понял. Хотя это странно: если мне позволено будет заметить, ты еще очень молод.

– Верно. Мне только восемнадцать. Мир я смотрел по желанию отца, впрочем, я сам ничего не имел против – на свете столько интересного.

– А вот меня не тянет в дальние странствия, больше нравится сидеть и слушать рассказы других.

Симон снова вопросительно взглянул на Иуду, тот кивнул. Толстяк извлек откуда-то кувшин вина и стал разливать его. Юноша жестом остановил его усердие.

– Достаточно, разбавь водой[9]. Да! Представляю, чего ты наслушался за столько лет!

– Это точно! Может, и ты расскажешь, где побывал?

– Почему бы нет. Долгое время жил в Александрии – там я учился[10]. Бывал в Антиохи, в Тире и Тадморе, Дамаске, Тарсе, Берите[11]…

– Ну и где лучше живется?

– Нигде Симон. Жизнь повсюду одинаково тяжела и печальна, а люди во всяком месте знают горе и страдание.

– Грустно! Неужели Господь гневается не только на наш народ?

– Наверно. Но если мы сами виноваты, на остальных за что?

– За поклонение идолам и нечестивость жизни.

Симон был серьезен. Взглянув на него, Иуда едва сдержал смех.

– Да?.. Но у них не было Авраама и Моисея. Что они могут знать о Предвечном?

– И то верно!.. Тьфу! С чего это меня на умные разговоры потянуло! Скажи, а римляне тоже живут в скорби?

– Не знаю. Я с ними мало общался, – по губам юноши скользнула горькая улыбка. – Редкий римлянин унизится до беседы с евреем[12].

– В твоих словах гнев и обида. Напрасно, наверно, им просто не понять нас, вот они и презирают то, чего не знают. Не стоить тратить свой пыл на это.

– Не стоит, но все-таки горько.

– Забудь! Ты вернулся домой, здесь все свои, все родное. Здесь твоя земля.

– На которой хозяйничают римляне[13], – вздохнул Иуда. – Да и вернулся я как-то не по-настоящему: так давно не был на родине, отвык от нее, тем более, уезжал мальчишкой, а вернулся взрослым. Скажи, много ли изменилось за последние семь лет, Симон?

Хозяин задумался, снова наполнил свою чашу из бочки, отхлебнул на ходу и вернулся на место. Кислый запах зелья распространился по всей комнате.

– Да как сказать… Вроде, все по-прежнему. Римляне действительно хозяйничают, как хотят, правда, новый наместник, пожалуй, лучше прежнего. Синедрион[14] снова возглавляет Аннах, вернее, конечно, его сын, но все-то знают, кто настоящий хозяин. Саддукеи[15], как всегда, спорят с фарисеями, а теперь еще новая напасть – зелоты[16]!

– А кто они? – оживился Иуда. – В своих странствиях я про них кое-что слышал, но очень смутно.

– Да кто ж разберет? Одни говорят – святые, борцы за свободу Израиля, за чистоту жизни старых времен, другие называют разбойниками, убийцами, фанатиками. По мне, так кучка безумцев. Говорят, они не пьют вина и не притрагиваются к женщинам. А хуже всего, везде, где могут, они устраивают беспорядки, подбивают людей к бунту, убивают римлян и даже евреев, преступивших Закон.

– Интересно! А ты их когда-нибудь встречал?

– Нет! – энергично затряс головой Симон. – И даст Бог, не придется! Мне своих забот хватает.

– Ах ты Силен[17]! Тебя послушать, так хоть новый потоп, лишь бы твоя харчевня оказалась в Ковчеге!

– А чем плохо? Я сам живу и другим не мешаю. Что такого?

– Да нет… ничего… Я так, о своем… Что там еще? – Иуда резко обернулся, привлеченный шумом за соседним столом.

Двое бродяг яростно рвали друг другу бороды, выкрикивая нечленораздельные ругательства и угрозы, остальные подначивали, столпившись вокруг.

– Это что еще такое? – возмущенно накинулся на них хозяин. – Заплатите и убирайтесь вон! На улице деритесь сколько угодно.

На него не обратили внимания, драчуны, бывшие уже изрядно во хмелю, принялись азартно мутузить друг друга, пока с грохотом не повалились на стол, разлетевшийся на куски вместе со всем, что на нем было. Компания дружно расхохоталась. Парочка так и осталась лежать среди костей, черепков и досок.

– Да что же это! Вы здесь все переломаете! А ну выметайтесь!

– Трухлявая бочка! Ты на кого поднял голос! – накинулся на Киренеянина самый огромный из бродяг, тот, кого они называли Абу.

– Я говорю, гоните монету и убирайтесь! У меня приличное заведение!

– Никуда мы не уйдем! Еще вина! – верзила тяжело обошел остатки стола и всей тушей облокотился на плечо Иуды, стараясь удержать равновесие.

– Этого еще не хватало! Прочь, мразь! – Иуда брезгливо оттолкнул оборванца.

Тот отлетел к стене, на мгновение опешил. Потом побагровел.

– Ты! – взревел он. – Молокосос! Да я от тебя мокрого места не оставлю!

Ринувшись на юношу, он хотел схватить его за горло, но Иуда оказался проворнее: отскочил, и, увернувшись от массивного кулака, так ловко сделал подсечку, что верзила грузно плюхнулся на пол, сильно ударившись затылком.

– Ах ты, щенок! – вскричали остальные.

Один из них бросился на Иуду, но тот снова увернулся и ударил нападавшего по лицу. Бродяга отлетел. Другой запустил в юношу куском доски, но промахнулся. Иуда накинулся на остальных. Ловким приемом сбив с ног ближайшего, он «пригладил» его деревяшкой, следующий получил удар в живот, от чего согнулся пополам и затих. Последний, видя, как оборачивается дело, решил, что связываться не стоит, и проворно проскользнул к выходу. Юноша начал отряхиваться, но тут предводитель шайки бросил в него нож. Иуда едва успел пригнуться. Его захлестнула ярость. Бросившись на бродягу, он одним могучим ударом сшиб его на землю и схватил за горло так, что у того глаза вылезли из орбит.

– Жалкое отродье! – он чуть ослабил хватку. – Благодари Бога, что я не хочу марать о тебя руки! Забирай свой сброд и убирайся! Чтобы больше тебя здесь не видели.

– Только пусть сначала заплатит! – выступил на авансцену Киренеянин, успевший за время потасовки привести на помощь Иуде нескольких молодцов.

– Верно! – проворно отцепив от пояса Абу кошель, юноша бросил его трактирщику. – Держи! – Он отпустил бродягу, поднялся. – Вставай и выметайся вместе со всей компанией.

Провожаемые ледяным взглядом Иуды и угрюмыми взорами молодцов из соседней столярной мастерской, оборванцы кое-как убрались вон, прошипев на пороге какую-то нечленораздельную угрозу.

– Как мне благодарить тебя? – бросился Симон к Иуде, едва они скрылись.

– Да, есть за что благодарить! – усмехнулся тот. – Посмотри, какой разгром.

– Это пустяки! Если бы не ты, было бы хуже, и они бы не заплатили.

– Сомневаюсь, что их жалкие медяки окупят этот бардак.

– Не важно! Главное, они сюда больше не сунутся. Они ведь трусы, а ты нагнал на них страха. Где это учат так драться?

Юноша брезгливо отряхнулся, подобрал нож, внимательно осмотрел.

– Гляди-ка, хороший клинок. Украл где-нибудь. Возьми – пригодится. А драться я научился у греков. Они жуткие забияки, обучают этому искусству в специальных школах[18].

– Тьфу! Нечисть! – благочестиво выругались присутствующие.

Иуда расхохотался.

– Конечно, нечисть. Но, как видите, такое умение может пригодиться.

– Да уж!.. Но я надеюсь, ты невредим?

– Совершенно. А ты вовремя струсил и привел подмогу.

– Да видишь ли, мой господин…

– Ладно, я не в укор. Дай воды, и я пойду.

Симон поднес юноше полную чашу, тот жадно выпил, отцепил от пояса кошель и протянул трактирщику.

– Держи.

– Куда так много?

– За разгром.

– Убери. Я не могу взять. Я и так в долгу у тебя.

– Оставь. Вино и мясо у тебя превосходны, так что заработал. Бери, не серди меня.

– Ладно, как прикажешь, господин, – промямлил Киренеянин, робко принимая кошель.

Иуда направился к выходу.

– Прощай, Певец вина! Благослови тебя Бог.

– И тебя, господин, – почтительно поклонился хозяин. – Заходи, я буду счастлив.

– Еще бы, старый хитрец! – рассмеялся юноша.

– Нет! Не потому, что так щедро платишь. Придешь без денег – голодным не останешься, клянусь.

– Ловлю на слове, Симон. Смотри! – с порога махнув рукой трактирщику, Иуда скрылся в шумной сутолоке улиц.

2

Жаркое утро превратилось в раскаленный полдень. Иерусалим бурлил. Люди бежали по улице, шарахаясь от легионеров и храмовой стражи. В знойном воздухе стоял немолчный шум от топота ног, криков, лязга оружия. Солдаты усердствовали. Взбешенные потасовкой на площади, они хватали всех без разбора и особенно не церемонились.

Иуда неторопливо шел по улице, не обращая внимания на всеобщую суету. Надменно-уверенный вид, которому он научился в странствиях, степенная походка, богатая одежда и ледяное спокойствие служили юноше надежным щитом. Его не трогали, беспрепятственно пропуская через все посты. Сначала он собирался домой, но представил причитания испуганной матери, ворчание отца и свернул к Яффским воротам.

Симон увидел его издали, радостно вышел навстречу.

– Приветствую тебя, господин! Как славно, что ты решил заглянуть ко мне! – воскликнул он, распахивая перед Иудой дверь.

– Здравствуй, Симон! – улыбнулся юноша. – Ты опять за свое? Мы же договорились, чтоб ты не называл меня господином.

– Прости, мой почтенный друг! Но у тебя столь надменный вид сегодня, язык сам собою повернулся.

– Это для солдат, чтоб не лезли. В странствиях я усвоил: чем уверенней держишься, тем меньше тебя трогают.

– Это точно! Но проходи же! Пить хочешь?

– А ты как думаешь?

– Несколько мгновений с твоего позволения!

– Не суетись, Симон! Я не тороплюсь.

Хозяин исчез. Иуда прошел во внутреннюю комнату, сорвал с головы тюрбан, пригладил взмокшие волосы. Возник хозяин, поставил перед ним кувшин, положил лепешки и тихо удалился. Иуда налил себе чашу и стал медленно пить мелкими глотками, прислушиваясь к шуму на улице. Появился Симон.

– Все разбежались – боятся. В городе Бог знает, что творится.

– Знаю. Шум до небес.

– Ты позволишь нарушить твое одиночество?

– Конечно! Присоединяйся.

Киренеянин поставил на стол еще один кувшин с египетским напитком, сел рядом. Они отсалютовали друг другу чашами.

– Бога ради, расскажи, что происходит? Отчего все так перепугались? Кого ищут?

– Не знаешь? Ты не был на площади?

– Делать мне там нечего!

– Ох, Симон! Так и конец света наступит, а ты не заметишь!

– Тем лучше – испугаться не успею.

Иуда рассмеялся, но тут же снова стал серьезным.

– Может ты и прав по-своему! – задумчиво сказал он.

– Но все же что случилось? – нетерпеливо переспросил Киренеянин.

– Во время объявления приговора несколько смельчаков попытались отбить осужденного.

– Вот безумцы!

– Да? А по-моему, молодцы. Их здоровье!

Юноша одним долгим глотком опустошил чашу.

– Ага! Вон что из-за них началось! Осию все равно не спасли, а в городе теперь неделю будут сплошные обыски и облавы.

– Брось! Тебя кто тронет?

– Захотят – тронут. Зачем лишний раз раздражать римлян?

– А что, сидеть, сложа руки?

– Не лезть на рожон.

– Не путаешь ли ты рассудительность с трусостью?

– А хоть бы и так! Я, по крайней мере, никому не сделал зла. А из-за этих безумцев римляне хватают всех без разбора, врываются в дома. Кому от этого лучше?

– Не будет в Иудее[19] лучше, пока мы себе не хозяева. Я прожил на родине всего полгода, не покидал Иерусалима, а уже насмотрелся! Проклятые римляне за людей нас не считают!

– Ну да! При своих правителях жили тоже не сладко! Я-то помню!

– Подожди! Что там? – Иуда вскочил, внимательно прислушиваясь.

Уличный гул стал осмысленным. Где-то поблизости раздался шум драки, лязг оружия, потом послышался топот стремительно бегущего человека. Вдалеке звучала тяжелая слитная поступь легионеров. Юноша выглянул в окно и увидел еврея в грязной изодранной одежде. Вжимаясь в стены, затравленно озираясь, он искал, где скрыться от солдат. Иуда в мгновение ока собрался и кинулся к выходу.

– Спасибо, Симон. Увидимся! – бросил он, на ходу швырнув на стол монету.

– Куда ты так сорвался? Ох, Махайра, не лез бы ты в эти дела!

– Учи ученого!

Иуда догнал бегущего, схватил за руку. Тот резко обернулся, выхватывая нож.

– Тише! – юноша невозмутимо отстранил от себя клинок. – Спокойно! Я хочу помочь. Иди за мной!

– Кто ты?

– Может, мы присядем, и расскажу тебе историю своей жизни? – насмешливо огрызнулся Иуда. – Я знаю, где спрятаться. Доверься мне.

Беглец с сомнением взглянул на него, но пошел следом.

Мало кто даже из здешних жителей знал этот укромный уголок у самой городской стены. Они сидели, прислушиваясь к уличному шуму. Иуда внимательно разглядывал спасенного – маленького худощавого совсем молодого человека с колючими, близко посаженными глазами, курчавыми волосами и редкой бородкой. Его старый хитон был изодран и заляпан кровью, худые руки беспокойно сжимали нож, который он так и не вложил в ножны. Юноша заметил, кровавые пятна на хитоне свежие, одно из них – на плече – постепенно увеличивается.

– Ты ранен?

– Да так, ерунда. Царапина.

– Не похоже. Дай-ка взглянуть.

Беглец напрягся, но позволил Иуде подойти. Юноша обнажил кровоточащую рану на правом предплечье.

– Царапина? С такой царапиной ты не пройдешь и двух стадий[20]! Позволь-ка.

Иуда разорвал подол своей туники, осторожно обтер рану и наложил повязку. Кровь остановилась.

– Спасибо! – изумленно сказал беглец. – Все-таки кто ты и зачем спас меня?

– Ты не доволен? Еще не поздно – патрули где-нибудь рядом.

– Я не о том. Почему ты помог мне?

– Я всегда думал, не нужно причины, чтобы помочь человеку.

– Но ты очень рисковал.

– Знаю. И что? Все ведь обошлось.

– Еще не совсем.

Иуда с усмешкой взглянул на него.

– Не беспокойся. Я знаю, как выбраться из города.

– Да кто ты такой?! Какое тебе до меня дело?

– Зовут меня Иуда. А дело мне есть до всякого попавшего в беду человека.

– Допустим, – отстранился беглец, не сводя с него подозрительного взгляда. – Но ты меня не знаешь.

– Взаимно. Что из этого?

– Зачем тебе спасать меня, да еще рискуя собой?

Иуда начал злиться.

– Ты не доволен? Не хочешь принять мою помощь? – он встал, осторожно выглянул на улицу. – Пожалуйста, иди на все четыре стороны, тебя сразу схватят, в таком-то виде.

Беглец оглядел себя.

– Да… Но как же быть? – растерянно спросил он.

– Если перестанешь задавать дурацкие вопросы и подождешь меня, я принесу тебе другую одежду.

Иуда поднялся. Беглец схватил его за руку.

– Постой! Где ты ее возьмешь?

– Вот наказание! Попрошу у легионеров!.. Доверься мне!

Юноша быстро вернулся, неся в руках большой узел. В нем оказался поношенный, но еще вполне пригодный хитон, лепешки и бурдюк воды.

– Держи. Переодевайся и поешь.

Облачившись в новое платье, беглец жадно приник к воде. Иуда внимательно рассматривал его.

– Ты идти сможешь?

– Что? А… Да это не рана – сущий пустяк!

– Я заметил, – с иронией заметил Иуда. – Ладно, идем.

– Куда?

– Туда, где безопасно.

– Куда? – настойчиво повторил беглец.

– За городские стены. Там в таком виде ты вполне сойдешь за обычного путника, если конечно не будешь размахивать ножом и злобно сверкать глазами на солдат.

Беглец вспыхнул.

– Не учи меня. Я знаю, как себя вести.

– Ну, извини. Так ты идешь?

– Да. Но как мы выберемся из города?

– Через ворота, естественно, – пожал плечами юноша.

– Ты с ума сошел! Там всюду стража.

– Ну и что?

– Нас схватят!

– Ищут затравленного беглеца в лохмотьях. А мы с тобой… – Иуда оценивающе оглядел его. – Чем не богатый торговец со своим слугой?

Беглец в возмущении вскочил.

– Что?!

– Как хочешь. Можешь сидеть здесь или идти один. Я не настаиваю.

Спасенный долго с удивлением и сомнением смотрел на Иуду.

– Бог тебя знает, кто ты и откуда взялся. Но я почему-то верю тебе, – задумчиво произнес он. – Ладно, идем.

Они осторожно выбрались из закоулка. Сделав знак подождать, Иуда вышел на середину улицы, внимательно осмотрелся и жестом подозвал беглеца. Тот подошел, вопросительно взглянул на юношу. Иуда улыбнулся.

– Держись рядом, но немного сзади. Так будет смотреться естественнее.

Спасенный отпрянул, увидев, как лицо юноши в один миг изменилось, став чужим и презрительно-надменным. Иуда вскинул голову и неторопливо пошел вперед.

Выйдя на улицу, ведущую к Шхемским воротам, беглец невольно замедлил шаг: впереди со всех сторон поблескивали доспехи патрулей.

– Спокойно! – тихо сказал Иуда. – Не смотри на них как обезьяна на удава. За мной.

Он уверенно двинулся вперед, беглец, помедлив, зашагал следом. Иуда по дороге останавливался возле торговцев, приценивался к товарам. Со стороны его действительно можно было принять за скучающего богача, убивающего время.

Спутник в изумлении наблюдал за ним, не забывая, впрочем, хоть как-то соответствовать. Замешкавшись в толпе, он налетел на легионера, сильно толкнув его в спину. Римлянин гневно обернулся.

– Да чтоб тебя, неуклюжий дурак!.. – загремел он гневно, хватаясь за меч.

Беглец сжался, рука его невольно потянулась к ножу.

– Что случилось? – рядом с ними возник Иуда.

– Тебе какое дело? – огрызнулся легионер.

– Это мой слуга. Закхей, что ты опять натворил? – юноша прекрасно изобразил гнев грозного хозяина.

– Слуга? Тогда научи его ходить по улицам. Он едва не сшиб меня с ног.

Взгляд, брошенный Иудой на молодого человека, был весьма красноречив. Тот виновато опустил голову.

– Прости, почтеннейший, – обернулся юноша к римлянину. – Он недавно из Галилеи, не привык к большим городам.

– А ты сам кто такой? – все еще хмуро спросил солдат.

– Иуда бен Никодим из колена Левина к твоим услугам, – с холодной вежливостью представился юноша.

– Что ты здесь делаешь?

– У меня должна была быть деловая встреча, но из-за безумия, что творится в городе, мой партнер опаздывает. Я просто убиваю время.

– Встреча? С кем?

– Торговец тканями из Дамаска.

– Понятно. Ладно, идите. Только приглядывай за этим. У нас сегодня не самое благодушное настроение.

– Не беспокойся, почтенный. Sapienti sat[21]. Vale[22], – пряча усмешку, ответил Иуда.

Римлянин изумленно взглянул на него, но потом махнул рукой и исчез в толпе.

Юноша некоторое время смотрел ему вслед, потом кивнул своему спутнику и пошел к воротам. Они смешались с толпой и беспрепятственно миновали стражу. Оказавшись за городской стеной, беглец ускорил шаг и хотел сразу свернуть с дороги, Иуда удержал его.

– Куда? Мы еще в пределах видимости стражников? Если будешь метаться и суетиться, немедленно вызовем подозрение. Держи себя в руках.

Они отошли достаточно далеко, когда Иуда, наконец, свернул на незаметную тропинку. Спасенный покорно шел за ним. Тропа привела их к небольшому гроту в холме, рядом с которым росло несколько чахлых деревьев.

– Пришли, – просто сказал юноша. – Это тихое местечко. Здесь никто не бывает, кроме пастухов во время гроз и случайных путников.

Беглец молча оглядывался.

– Пристанище не самое лучшее, но другого я не знаю. Можешь без опаски провести здесь ночь. А дальше сам разберешься, что делать.

Беглец устало опустился на камень у входа. Иуда протянул ему котомку.

– Здесь вода и немного еды. На ночь и утро хватит. А дальше в окрестностях города много селений. Прощай. Да поможет тебе Господь.

Он неторопливо пошел прочь.

– Погоди!

Юноша остановился, обернулся, насмешливо глядя на беглеца. Тот подошел.

– Спасибо, – тихо сказал он. – Ты рисковал собой, не спрашивая, кто я, что натворил. Я в долгу перед тобой.

– Нет, – покачал головой Иуда. – Я поступил, как хотел. Ты ничем мне не обязан.

– Но ты не знаешь даже моего имени. Или знаешь?

Юноша рассмеялся.

– Нет. А должен? Но я не спрашиваю. Захочешь, скажешь сам, нет – твое дело.

– Меня зовут Товия. А как ты догадался, откуда я?

– В смысле?

– Заговаривая зубы легионеру, ты сказал, я из Галилеи. Это правда. Как ты узнал?

– По выговору. Речь галилеянина[23] ни с чем не спутать.

– А ты совсем не прост! – Товия подозрительно прищурился. – Кто же ты все-таки?

– По-моему, я представился, – тон юноши стал отчужденным, ему явно надоели эти расспросы.

– Это ничего не объясняет.

– По крайней мере, тебе известно, кто я.

– Подожди! Ты назвал легионеру настоящее имя?

– Конечно.

– Зачем? Это же опасно.

– Чем? У него не возникло подозрений в моей лояльности, – усмехнулся Иуда.

– Да, ты совсем не прост, – повторил Товия. – А что ты сказал легионеру на латыни?

– «Разумный поймет». Отличное выражение!

– Многозначно получилось. Но откуда ты знаешь язык нечестивцев?

– Я много чего знаю.

– И все-таки я не понимаю. Ты выглядишь, говоришь, ведешь себя как богатый знатный человек, оказываешься в бедном квартале, рискуя собой, спасаешь незнакомца от римлян. Перевязываешь его, достаешь одежду, еду, выводишь из города. Почему?

Иуда присел на большой камень у входа, поправил сбившийся ремешок на сандалии. На его лице была скука.

– Ну и вопросы ты задаешь! В том квартале есть одна харчевня, которую я очень люблю. Увидев тебя, сразу понял, что происходит – я ведь был на площади. А почему решил помочь… Просто так! Думай, что хочешь. Я сделал то, что сделал.

– Ты был на площади! Так ты знаешь, кто я?

– Догадываюсь.

Товия изумленно смотрел на Иуду.

– Что ж, – тихо произнес он, – надеюсь, ты не окажешься моим злым демоном и не погубишь меня. Но я не спрашиваю больше, вижу – это бесполезно.

Юноша рывком поднялся, в его глазах вспыхнул гнев.

– Оригинальная у тебя манера благодарить! Ладно, в конце концов, мне дела нет, что ты обо мне думаешь. А о безопасности своей персоны можешь не волноваться. Я грязными делами не занимаюсь.

Он снова зашагал прочь. Спасенный догнал его, схватил за руку.

– Я обидел тебя? Прости. Какой ты, однако, вспыльчивый.

– Такой же, как ты доверчивый.

– Мне доверчивым быть нельзя.

– О! Я понимаю, – с иронией ответил юноша. – Что ж, по крайней мере, до утра у тебя есть над чем подумать. А мне пора – вечереет, родня хватится. Прощай. Удачи.

– И тебе, Иуда. Благослови тебя Бог. Может, еще встретимся.

– Кто знает.

Иуда махнул рукой и вышел на тропу. Товия наблюдал за ним, пока он не скрылся за поворотом, потом подхватил котомку и скрылся в гроте.

3

– Неблагодарный мальчишка! Я заставлю тебя повиноваться мне! – это было последнее, что расслышал Иуда перед тем, как хлопнуть дверью.

Он выбежал из дома, не обращая внимания на гнев отца и причитания матери, и поспешил миновать их тихую улочку, лишь изредка оборачиваясь на удивленные взгляды привлеченных шумом соседей.

Юноша стремительно шел по городу. Очередная размолвка с родителями на этот раз закончилась настоящим скандалом, он знал: теперь у него долго не возникнет желания возвращаться домой.

Иерусалим окутал его удушливым зноем и вовлек в водоворот обычной сутолоки и суеты. Отдавшись ему, Иуда пошел куда-то, став одной из песчинок толпы. Но это не принесло успокоения. Выбравшись из людского потока, он остановился и задумался, куда деваться. Возникшая было мысль о таверне Киренеянина, сразу исчезла. На душе было так скверно, что впору напиться. А этого совсем не хотелось. Постояв немного, Иуда огляделся. Золото храмовой крыши полыхнуло ему в лицо. Он зажмурился, опустил голову. Золотые блики скользили по камням мостовой, по лицам и фигурам прохожих. Иуда провел рукой по лицу. Но это был не мираж. Еще раз оглядевшись, юноша печально улыбнулся.

– Может, пришло время, – прошептал он сам себе.

Встряхнувшись, он свернул на параллельную улицу и решительно зашагал к Храму.

Скиния нависала над ним. Подойдя совсем близко, он ощутил, как эта громада горделиво подставляет солнцу мраморные бока, нежится в его ласковых лучах, величаво возвышаясь над городом и всей Иудеей.

Иуда остановился. В странствиях по чужим землям образ Храма потускнел в его памяти, а по возвращении у него не возникало желания снова по-настоящему рассмотреть его, такой шумный, закопченный и суетливый во время праздников.

Сегодня Скиния казалась необыкновенно легкой, воздушной, в то же время величественной, грозной. Юноша замер в восхищении. Даже храмовые торговцы сегодня кричали не так громко, как обычно, словно утомились или разомлели на жаре.

Но стоило ему войти во Двор Язычников, впечатление рассеялось. В ноздри ударил запах грязи, крови и горящей плоти многочисленных жертв, уши оглушили предсмертные вопли и хрипы забиваемых животных, зазывно, неистово кричали менялы и торговцы.

Иуда остановился, оглядываясь: вот Двор Женщин, отделенный от него четырнадцатью ступенями, где безмолвные и недвижные несколько женских фигурок томились в ожидании, вот покои назореев[24] и притвор прокаженных, а там, выше, через пятнадцать полукруглых ступеней, Двор Израильтян, где мужчины с обреченными животными и птицами стоят и ждут своей очереди.

Осмотревшись, юноша решительно повернул назад. Не миновать запретного Двора Священников, не добраться до Святая Святых – комнаты, полной пустоты, недоступной дневному свету, где, по утверждениям левитов обитает сам Яхве. А здесь… Разве возможен в этом приюте смерти разговор с Богом?

Иуда вышел обратно на площадь, вздохнул и направился к Яффским воротам.

В таверне Симона была обычная суета. Человек пять-шесть посетителей, жаркое пламя очага, звяканье посуды. Трактирщик расплылся в довольной улыбке, увидев его, но, внимательно взглянув в лицо, понимающе кивнул и молча проводил во внутреннюю комнату.

Иуда сидел за столом, обхватив голову руками. Перед ним томилась нетронутая чаша вина, рядом стыло, наполняя каморку ароматом приправ, блюдо с мясом. Ему было плохо, почти физически. Хотелось с кем-то поговорить, излить душу. Но что он мог сказать? Любой священник сочтет его исповедь греховным вольнодумством, человек вроде Симона – блажью богатого избалованного мальчишки, а всякий из его круга просто решит, что он сошел с ума.

Иуда схватил чашу и залпом осушил ее, налил еще, но пить не стал, отстранил от себя кувшин и блюдо, уронил голову на ладони и глубоко задумался.

К действительности он вернулся только тогда, когда его осторожно тронули за плечо. Он резко обернулся и увидел Киренеянина.

– Прости, что помешал, но на улице какой-то человек спрашивает о тебе.

– Какой человек?

– Не знаю. Я его никогда раньше не видел. Но он назвал твое полное имя.

– Мое имя! Как он выглядит?

– Молодой, года на три-четыре старше тебя. Худощавый, маленький. Одет бедно, по выговору галилеянин.

– О! Веди его сюда и не задавай вопросов. Еще одну чашу и хлеба.

– Хорошо, все будет исполнено.

Хозяин исчез и скоро вернулся в сопровождении Товии.

– Наконец-то я нашел тебя! – воскликнул галилеянин еще с порога.

– Я догадался, что это ты. Присядь. Отметим нашу новую встречу. Симон, чашу!

– Одно мгновение.

Киренеянин устремился, было к выходу, гость остановил его.

– Не надо. Я не пью вина. Если можно, воды.

– Однако! Уж не опасаешься ли ты, что я подсыплю яда? – рассмеялся Иуда. – Как хочешь. Симон, принеси воды. Мясо тоже не станешь? Я заказывал для себя. Ешь, я все равно не голоден.

– Ты злопамятный – почти месяц прошел, а все никак не забудешь мои слова. Но все равно спасибо! – Товия с жадностью набросился на еду.

Иуда внимательно рассматривал его.

– По-моему, ты не балуешь себя трапезами, – с усмешкой заметил он после паузы. – Как ты меня нашел?

– Я знал твое имя, ты сказал, что любишь харчевню в этом квартале.

– Верно. Но зачем тебе это понадобилось? Ты рисковал, возвращаясь в город.

– Я хотел поговорить с тобой. Где мы можем сделать это без лишних ушей?

– Да прямо здесь.

– Но…

– Положись на меня. Симон!

Хозяин возник почти мгновенно.

– К твоим услугам.

– Я хочу, чтобы нашу беседу не слышала ни одна живая душа, включая тебя. Понял?

– Да, конечно.

– Тогда действуй.

– Все будет сделано, не беспокойся.

– Я не сомневаюсь, – усмехнулся Иуда, жестом отпуская его.

Хозяин исчез. Затворился полотняный полог, послышались гневные раскаты его голоса, топот ног. Когда шум утих, Иуда обернулся к Товии.

– Все сделано, как ты хотел. Нас никто не услышит, можешь говорить спокойно.

Галилеянин молчал, пристально рассматривая его. Иуда ждал. Пауза затянулась.

– И все же? – нарушил молчание Иуда. – Что ты хотел сказать?

– Многое. Но сначала замечу: я уже убедился, на тебя можно положиться, поэтому смело вверяю тебе свою судьбу.

Глаза юноши сверкнули, он не ответил, лишь налил себе воды и начал пить ее маленьким глотками, не сводя с собеседника пристального взгляда.

– Почему ты молчишь?

– Я должен что-то сказать? Что ж, это лестно! Но стоит ли? Я, например, предпочитаю, чтобы моя судьба была только в руках Господа и моих.

– Стоит, Иуда. Я точно знаю.

– Ладно. Я слушаю тебя. Или я должен дать какую-то клятву?

– Нет. Это было бы неблагодарно с моей стороны. Я верю тебе.

– Чудны дела Твои, Господи! – насмешливо заметил Иуда. – Ну хорошо, слушаю.

– В прошлый раз ты сказал, что догадываешься, кто я. Это так?

– Теперь я точно знаю.

– Откуда?

– Ты сам показал мне только что, отказавшись от вина. Так поступают только назореи, ессеи или зелоты. На двух первых ты совсем не похож, так что остаются…

– Да ты прав, – поспешно перебил его Товия.

Иуда замолчал, с усмешкой глядя на него.

– Ты прав, – повторил галилеянин. – А что ты знаешь о зелотах?

– Не много. Все, что я слышал – либо хвалы излишне восторженных почитателей, либо хула недоброжелателей, да еще суждения скептиков, вроде Симона. Ничего определенного.

– А хотел бы узнать больше?

Иуда поднялся, прошелся от одной стены к другой. Галилеянин ждал, его руки нервно теребили подол хитона. Иуда снова окинул его долгим взглядом. Потом вспомнил скандал дома, разговоры родни, лица друзей отца.

– Хочу.

– Зачем?

– Хотя бы из-за того, что вы устроили тогда на площади. Только фанатик или безумец мог решиться на такое безнадежное предприятие, хотя это было смело.

Товия вспыхнул.

– Вот как? Фанатик или безумец. Зачем же ты тогда спас меня?

– Ты хочешь начать наш разговор сначала?

Иуда вернулся на место, теперь собеседники сидели лицом к лицу.

– Нет. Размышляю. Я действительно зелот, принадлежу к братству уже четыре года. Тогда на площади я выполнял приказ старейшин. Осия был одним из нас, мы не могли не попытаться спасти его.

– Ваш план был неисполним. Если отбивать осужденного, то никак не во время объявления приговора. Лучше по пути к месту казни, в толпе.

– Однако! Тебе-то откуда это известно?

– Это ясно, как день. На узких улочках это сделать гораздо легче, чем на площади, где римлянам в любой момент придет помощь.

– Откуда ты знаешь?

– Да это же младенцу понятно! Представь сам: площадь, оцепление, вы кидаетесь на стражу, и со всех сторон на вас набрасываются другие легионеры – верный провал; а вот улица, – увлекшись, Иуда взял нож и начал чертить прямо на столе, – узко, люди движутся колонной. Вы нападаете на стражу, их двое или трое, может четверо, но в любом случае умеючи с ними можно справиться, пока другие подоспеют на помощь, вы уже исчезнете. Главное – действовать быстро и слаженно.

Товия изумленно смотрел на него.

– Ты где-то обучался воинскому искусству?

– Отчасти. Я многому учился и много повидал.

– Когда ты успел? Ты же совсем молод.

– Да, мне лишь девятнадцать, но родители захотели дать мне образование и отправили учиться в Александрию, когда я был еще мальчиком.

– Хм… Тем лучше.

– Что?

– Я говорю: тем лучше.

– Для кого?

– Для нас.

– Объясни.

– Иуда, я пришел предложить тебе присоединиться к нам.

Юноша вскочил, его глаза вспыхнули. Но он молча отошел к окну, облокотился на стену, играя ножом, опустил голову в раздумье. Зелот сжигал его взглядом, ломая тонкими пальцами лепешку. Молчание снова затянулось, наконец, Иуда вскинул голову. К великому изумлению Товии, он был спокоен, по тонким губам змеилась усмешка.

– Благодарю за доверие, – он слегка поклонился, как показалось зелоту, с иронией. – Но я хочу знать, кто вы, во имя чего сражаетесь, чего добиваетесь. Расскажи, и я отвечу.

– Ты разве еще не понял?

– Предпочитаю услышать это от тебя, а не строить суждение на собственных догадках.

Юноша сел, откинулся на стену, не сводя с зелота внимательного взгляда.

– Ты прав, – Товия приосанился, сделал несколько глотков воды. – Мы – братство зелотов, еще нас называют сикариями или святыми убийцами. Нас очень немного. Но наша сила не в количестве, а в вере и непреклонности, в чистоте и дисциплине. Мы сражаемся не просто за свободу Израиля, хотя каждый из нас поклялся, что не успокоится, пока на нашей земле не останется ни одного чужеземца. Мы хотим вернуть чистоту Закона Моисеева, святость и простоту жизни прежних времен, чтобы жить так, как завещали пророки, как жили при Иисусе Навине, Соломоне, Маккавеях, чтоб возродилось былое величие нашей земли, исполнилось предначертание Господне. Ради этого мы не щадим жизни, забыли о земных радостях: не пьем вина, не прикасаемся к женщинам. И еще мы не перед кем не склоняем головы. Мы сражаемся против римлян, где только можем и других учим поступать так, но мы можем убить и своего, если он преступил Закон или сотрудничает с поработителями. Как воины Моисеевы, мы не знаем пощады, ибо только так можно добиться нашей великой цели.

Товия замолчал, переводя дух, его глаза горели вдохновением. Иуда по-прежнему хранил ледяное спокойствие. Снова повисла тишина.

– Так что? – нетерпеливо спросил зелот.

– Я понял тебя, – коротко кивнул Иуда.

– Это все, что ты можешь сказать?!

– Подожди, не кипятись. Такие вопросы не решаются сгоряча. Скажи, ты предлагаешь мне присоединиться от себя лично, или от имени братства?

– Я рассказал о тебе старейшинам и главе. Они считают, такой человек, как ты, будет очень полезен братству.

– Они готовы вот так просто поверить мне?

– Ты пройдешь обычные испытания. Я уверен, ты выдержишь.

– Не об этом речь. Мы видимся второй раз в жизни, ты почти ничего не знаешь обо мне. И ты готов поверить, открыть мне доступ к вашим тайнам?

– Мы осторожны, умеем не подпускать чужих. Человек узнает о нас что-то конкретное только тогда, когда уже нерушимо связан с нами. Кроме того, – галилеянин грозно нахмурился, – ты не проживешь и часа, если мы поймем, что обманулись в тебе.

– Все ясно, – усмехнулся Иуда.

– Так что ты ответишь?

Юноша молча отвернулся к окну, постукивая пальцами по столешнице. Товия неподвижно ждал. На улице раздался грохот рассыпающихся досок, испуганный ослиный крик. Это вернуло Иуду к действительности.

– Есть ли у меня время подумать?

– Конечно.

– Сколько?

– До утра. Я буду ждать тебя в том гроте, который ты показал мне. Если решишься, приходи. Но знай – оттуда дороги назад не будет.

– Это я понял. Потому прошу время на размышление.

– Хорошо. Я подожду там до зари. Если придешь – будешь с нами. Если нет – больше никогда меня не увидишь.

– Согласен.

– Тогда прощай. Очень надеюсь, до встречи.

Товия протянул руку, усмешка снова скользнула по губам Иуды, но он подал свою.

– Прощай.

Галилеянин исчез. Юноша позвал хозяина.

– Я здесь, мой почтенный друг.

– Просил же, не зови меня так. Спасибо, что устроил все как надо. Держи, – он протянул Киренеянину пригоршню монет.

– Это слишком много, – замахал тот руками.

– Бери. За то, что нам никто не мешал. А ты, старый лис, если хоть что-нибудь слышал… Ладно, знаю я твои хитрости! Так вот, если ты слышал хоть что-нибудь, забудь сию минуту и навсегда. И вообще, на всякий случай: ни меня, ни этого человека ты не знаешь, никогда не видел. Понятно?

– Мне-то все понятно. А вот ты, друг мой, надеюсь, знаешь, что делаешь, – грустно ответил трактирщик.

– Симон! Ты забываешься, я не спрашивал твоего совета. Ценю твою дружбу, но сам разберусь, как мне жить и что делать.

– Да уж, твой нрав я давно понял! Иуда, это твоя жизнь, я не смею вмешиваться… Прошу только: хорошенько подумай, прежде чем принять решение. И знай: что бы ты ни решил, что бы с тобой ни случилось, мой дом открыт для тебя, здесь ты всегда найдешь приют и помощь. Помни это, прошу тебя! А я буду ждать тебя всегда.

Несколько секунд Иуда в изумлении смотрел на него.

– Почему, Симон? – тихо спросил он.

– Да потому что с того дня, как ты появился здесь впервые, я люблю тебя, Махайра. Господь не дал мне потомства, но, видно, послал тебя в утешение моей одинокой старости. Не отнимай его у меня, прошу.

– Симон! – выдохнул юноша. – Спасибо… друг мой, – он растроганно обнял трактирщика. – Надеюсь, я сумею сделать правильный выбор. А эти слова не забуду никогда, даже если мы больше не увидимся под солнцем. – Иуда оглядел таверну, словно в первый раз. – Мне пора идти своей дорогой, какой бы она ни была. Прощай. Благослови тебя Господь.

– Прощай, Иуда. Я верю, ты не ошибешься. Пусть Бог наставит тебя на верный путь.

– Аминь.

4

– Страшно? – тихо спросил Рувим, пока они пробирались среди валунов.

Иуда гневно оглянулся на него.

– Еще чего!

– Хорошо. Ты все помнишь?

– Зато ты забыл: я придумал этот план. Главное, чтобы все действовали четко.

Рувим не ответил, он чутко вслушивался в звуки ночи – далекое уханье филина, шелест травы под ногами. Где-то очень далеко взвизгнул шакал, раздался едва слышный лай.

– Почти пришли. Собак слышно, – Иуда остановился, оглядываясь. – Надо бы внимательно осмотреться, прежде чем идти дальше.

– Чего осматриваться? Я эти места отлично знаю. Деревня за холмом.

– Она никуда не денется. А вот римские патрули могли появиться. Не хотелось бы наткнуться на них раньше времени.

Рувим удивленно смотрел на него. Юноша только руками развел.

– Они ведь понимают: не базарного воришку стерегут, наверняка готовы ко всему.

Хевронец презрительно хмыкнул и хотел идти дальше. Иуда не тронулся с места.

– Рувим! Недооценивать противника – заведомый проигрыш.

– Зато ты их переоцениваешь. Мы делаем богоугодное дело, Всевышний поможет нам против нечестивцев.

– Не слишком ли много забот ты сваливаешь на плечи Господа? – усмехнулся Иуда. – Своего ума совсем не требуется?

– Но мы уже все решили.

– Планы почти всегда идеальны, только они очень редко исполняются. А все потому, что люди излишне самонадеянны.

– Ты мне нотации читаешь? – вскинулся Рувим, надвигаясь на юношу.

– Ох! Какие мы грозные! Весь дрожу! – насмешливо ответил Иуда, подходя к нему. – Ладно, хватит, – он резко переменил тон. – У нас много работы.

Иуда начал подниматься на холм, стараясь ступать как можно тише. Рувим сплюнул в досаде и поспешил за ним. «Проклятый выскочка! Меньше года в братстве, а гонору!» – злобно пробормотал он. На вершине Иуда внимательно осмотрелся. Внизу лежала Кана[25] – невообразимое скопище домов, сараев, хлевов с древним колодцем посередине. Селение казалось мирно спящим, но что-то было не так – как-то особенно злобно и отчаянно лаяли собаки, присутствовали другие, с такого расстояния непонятные, но непривычные звуки.

– Ну, что скажешь? – обратился Иуда к спутнику.

– Вроде, все спокойно.

– Да? А почему собаки лают, не переставая? Нас учуять не могли – ветер в нашу сторону. Что-то не в порядке.

– Слушай, испугался – так и скажи! – взорвался Рувим. – Хватит уже чушь городить!

– Дурак! – не сдержался Иуда. – Я стараюсь, как лучше, а ты все дело готов испортить! Своя голова не дорога – о других подумай.

– Ах ты, щенок! – Рувим схватился за нож. – Да что ты о себе вообразил! Образованный нашелся! Я тебя проучу!

Вместо ответа юноша бросился на землю и увлек спутника за собой.

– Ты что?!

– Смотри! – Иуда указывал куда-то вниз.

Хевронец взглянул и увидел далекий огонек, яркий среди ночной темноты.

– Огонь, ну и что? – возмущенно спросил он.

– Тише! Это огонь не в доме. Костер.

– Да что из этого?

– Подумай, кому понадобилось посреди деревни ночью раскладывать костер.

– Мало ли… Чего ты разволновался?

– Проклятье! Далеко! Не разобрать, – юноша напряженно вглядывался во мрак.

Рувим шумно вздохнул. «И из-за чего сыр-бор!» – пробормотал он.

Миновав очередное облако, луна засеребрилась в небесах, скудно освещая долину. Иуда отпрянул и сильнее вжался в землю.

– Что там?

– Я готов поклясться, это отблески на доспехах легионеров. Посмотри сам.

Не переставая ворчать, Рувим снова взглянул вниз.

– Как ты что-то видишь в такой темноте?

– Вижу. Я уверен, это римляне развели костер – какой иудей по своей воле впустит их в дом, а ночь холодная.

– Это точно, – согласился старший, зябко съежившись. – Я бы тоже не прочь согреться.

– Судя по игре света, их там человек десять. Это только те, которых мы видим, – продолжал юноша, не обратив внимания на его слова. – Что будем делать?

Рувим задумался.

– Во всяком случае, здесь торчать смысла нет, – ответил он после паузы. – Надо спуститься и затаиться до рассвета где-нибудь с другой стороны холма. А на заре осмотримся еще раз и тогда разберемся.

– Ладно. Только надо перехватить Товию и Симона, чтобы они не сунулись в деревню.

– Давай спустимся, и я пойду встречу их.

– Почему ты?

– Я лучше знаю эти места.

Иуда только усмехнулся и начал спускаться с холма.

* * *

Луна неторопливо ушла с небосклона. Иуда и трое его товарищей сидели в маленькой расселине, образованной двумя выступами породы, кое-как заслонявшими от пронзительного ветра. Мужчины спали. Расслабленно откинувшись на большой валун, юноша отрешенно разглядывал восточный край неба, где едва разгоралась заря. Восход занимался трудно, но его краски были яркими и грозными, как обычно в месяце шват[26].

С первыми лучами солнца пришел рассветный холод. Но Иуда улыбнулся новому дню, не обращая внимания на то, как стынет тело под легкой одеждой. За девять месяцев он успел привыкнуть к такой жизни: опасностям, каждодневным тренировкам, единственному, уже порядком обветшавшему хитону, ночному холоду, долгим переходам. Прежние привычки к дорогим вещам, хорошему вину, длительным неспешным беседам почти забылись. Он был доволен, ощущал свою ценность, его хвалили старейшины и старшие товарищи, доверяли серьезные дела. Новая жизнь была наполнена смыслом и делом.

С такими мыслями Иуда задремал. Краешек солнца показался из-за горизонта, озаряя его спокойное лицо. Торопливые лучи добрались до ножа, висевшего на груди, ухоженная сталь нестерпимо заиграла ало-оранжевыми бликами. Иуда спал, не обращая внимания на буйство света.

Вдруг он вздрогнул, открыл глаза. Вокруг по-прежнему было тихо. Но Иуда резко поднялся. «Господи! Сколько же можно? Полгода прошло!» – тихо посетовал он в небеса. Снова снилось лицо человека, которого он убил при испытании кровью. Это был зажиточный землевладелец из Лода[27]. Натан говорил, во время войны Иуды Гавалонита[28] он выдал их отряд римлянам, более сотни человек погибли, сам старейшина чудом спасся только потому, что римляне сочли его, израненного, истекающего кровью, мертвым. За предательство человек получил от поработителей вознаграждение, с которого началось его богатство. Иуда очень четко помнил, как проник во двор дома, как закричал маленький сын богача, а тот сжался в комок и замер, посерев от ужаса, помнил, как железным голосом произнес обвинение и приговор братства и недрогнувшей рукой вонзил нож в грудь землевладельца. Потом был одуряющий запах крови, от которой руки и клинок стали липкими и теплыми, плач мальчика и окрик Товии, вернувший его к действительности.

Иуду передернуло от воспоминаний. Он оглядел товарищей, осторожно тронул Товию за плечо. Тот моментально проснулся. – Что такое?!

– Вставать пора, Товия. Рассвело.

Двое остальных тоже были уже на ногах. Мужчины взглянули друг на друга.

– Пора, – коротко сказал галилеянин. – Господь ждет от нас избавления последнего потомка Маккавеев[29] от рук нечестивцев.

Все молча кивнули.

– Надо кому-то пойти вперед на разведку.

– Наверно опять мне, – предложил Рувим. Товия не склонен был возражать.

– Нет, при свете дня я сделаю это лучше, – заметил Иуда.

– Почему?

– Посуди сам.

Товия понял – он оглядел массивную неуклюжую фигуру Рувима, рядом с которым невысокий, худощавый Иуда казался мальчишкой, и невольно улыбнулся.

– Он прав, Рувим – от тебя много шума. Хевронец обижено засопел. Юноша примиряюще улыбнулся.

– Нам понадобится вся твоя сила, Рувим. Готовься к битве. Встретимся, где договорились? – обернулся он к Товии.

– Да. Иди. Только осторожней, прошу тебя.

* * *

С воинственным кличем Симон устремился вперед. У Иуды вырвалось проклятие. Они с Товией бросились вслед за идумеем[30], а с другой стороны дороги уже подбегал Рувим.

Римляне немедленно сомкнули кольцо стражи вокруг пленника, ощетинились копьями. Симон схватился с ближайшим стражником, повалил, они покатились по земле. Товия, выхватив меч, набросился на другого.

Иуда, сделав кульбит, подкатился в ноги к декуриону[31] и ударил клинком снизу туда, где кончается панцирь. Легионер упал и забился в предсмертных судорогах. На юношу, не успевшего подняться, набросился еще один.

Рядом оказался Рувим, он обрушил огромную дубину на голову солдату, римлянин рухнул, словно подкошенный. Иуда вскочил, выхватил из рук упавшего меч и поспешил на помощь к Товии, которого теснили сразу двое. Ближайший обернулся к нему, отразил первый яростный натиск. Они схватились. Отбивая очередной удар, Иуда отпрыгнул в сторону и, на мгновение оказавшись позади противника, ударил его мечом по шее.

Получив секундную передышку, он огляделся. Симон расправлялся уже со вторым противником, Товия ловко фехтовал со своим визави, Рувим, завладев щитом, обрушивал его на головы легионеров. Иуда кинулся к Овиду, одним ударом разрубил веревки, отдал меч.

Солдаты теснили их. Сбившись в кучу, зелоты отступили к окраине селения. Врагов было слишком много – не меньше двенадцати. Их прижали к стене. Жители Каны, сгрудившись в стороне, наблюдали, чем кончится дело, и помогать не рвались.

– Проклятие! – вырвалось у Товии, когда он пересчитал легионеров.

– И я о том же, – спокойно ответил Иуда. – Придумал, как выбраться?

– Издеваешься?

– Интересуюсь.

Пятеро мужчин замерли перед сомкнутым строем легионеров, давая себе передышку. Римляне тоже остановились, ожидая, может быть, что безумцы предпочтут сдаться.

Вдруг Рувим, отдав уже изрядно помятый щит Товии, схватил громадное бревно, лежащее неподалеку, и со страшным криком швырнул его в середину строя. Четверо солдат упало. Возникла куча-мала, в которой барахтались ошеломленные легионеры. Воспользовавшись их замешательством, остальные кинулись в бой. Безоружный Рувим, словно обезумев, бросился на ближайшего солдата и тут же был пронзен мечом. Но падая, он придавил убийцу своим телом, римлянин на время выбыл из строя.

Против Иуды оказалось сразу трое. Юноша ловкой подсечкой сбил с ног одного и, прежде чем легионер успел опомниться, ударил его в грудь. Римлянин затих. Иуда выхватил из его руки меч, повернулся и кинулся бежать. На миг он увидел налившиеся кровью глаза Симона. Легионеры бросились за ним. Пробежав шагов двадцать, Иуда резко остановился и молниеносным выпадом ударил первого из подоспевших. Римлянин на бегу не успел закрыться щитом и упал с распоротым горлом. Второй остановился и медленно пошел на него. У Иуды деревенели руки, глаза застилал пот. Чувствуя, что сил почти не осталось, юноша стиснул зубы и отчаянно ударил с такой яростью, что меч сломался у самой рукояти, а щит легионера раскололся. Римлянин с рычанием отбросил обломки, прыгнул на него, повалил. Они катались в пыли, стараясь задушить друг друга. Вдруг перед глазами юноши возник Товия, и легионер рухнул на него всей массой, пронзенный ударом в спину.

Галилеянин помог Иуде выбраться из-под мертвого тела. Оглядевшись, он увидел, что все римляне, живые и мертвые, лежат на земле. Симон хладнокровно добивал раненых, Овид стоял на коленях над телом Рувима. Иуда с трудом перевел дух. Он мог, наконец, рассмотреть того, ради кого они затеяли все это. Овиду было уже глубоко за пятьдесят. Его некогда высокая и статная фигура сгорбилась, волосы стали белы, словно вызревший лен, а на лице, изборожденном глубокими морщинами, казалось, навсегда застыла печаль.

К Иуде подошел Товия, протянул ему нож.

– Твой. Спасибо! Ты вовремя!

– Не за что… – Иуда вытер клинок. – Кажется, мы это сделали.

– Да. Только не так, как задумывали.

– Я же говорил: идеальны только планы… О Боже! – Иуда оглянулся на предсмертный хрип римлянина и невольно отвернулся, увидев, как Симон спокойно вытирает меч о траву. – Скажи, это обязательно было делать?

– Что? – не понял Товия.

– Добивать их.

– Конечно! Никакой жалости к врагам Израиля.

Иуда не ответил. Он подошел к Овиду, все еще склоненному над трупом Рувима, почтительно поклонился.

– Привет тебе, Овид – потомок Маккавеев. Я рад, что Господь помог нам спасти тебя.

– Зачем вы это сделали? – спросил спасенный.

Иуда замер, ошеломленный.

– Зачем вы это сделали? – повторил Овид. – Я был готов умереть за свободу, но не хотел стать причиной гибели других. Посмотри, ваш товарищ погиб. А что теперь римляне устроят здесь – в Кане? Они же никогда не поверят, что жители ни при чем.

– Умереть за свободу легче, чем сражаться за нее, – Товия неслышно подошел к ним. – Или кровь славного рода освободителей Израиля иссякла? Или сердце твое утратило мужество, а рука разучилась владеть мечом? Ты нужен нам, Овид. За тобой – потомком Иуды Маккавея пойдут люди, чтобы снова сбросить чужеземное иго. – Нет, – печально покачал головой старик. – Мне много лет, тело мое утратило прежнюю силу, а кровь – жар. Я всю жизнь сражался за свободу и все потерял: дом, семью, друзей. Я искал только смерти, а вы отняли ее у меня, окупили ненужную мне жизнь кровью многих. Я не могу благодарить за это и не пойду с вами. Он отвернулся и медленно пошел прочь.

– Старик! Ты обезумел! Опомнись! – Товия догнал его, схватил за руку. – Почтенный Овид, ты устал, настрадался, я понимаю. Но пойдем к нам, ты отдохнешь, увидишь наших людей, поговоришь со старейшинами и поймешь, где твое место, в чем долг перед Израилем и Господом. Мы жизнью рисковали, чтобы ты был с нами! Старик вырвал руку.

– Нет! Я никуда с вами не пойду. Мне теперь предстоит лишь одна дорога, на которой не нужны провожатые. А вы… Бог вам судья! Прощайте.

Овид зашагал по дороге к холмам. Иуда и Товия в молчании смотрели ему вслед.

– Он что из ума выжил, этот старый дурак? – раздался за их спиной голос Симона.

– Нет, он просто сломался. Он не мужчина больше. Эх, сколько усилий напрасно! И Рувим… Такого бойца потерять из-за этой старой развалины! – галилеянин в досаде плюнул.

– Он сделал свой выбор, как каждый из нас. Выбор за человека никто не может сделать, – тихо сказал Иуда.

Товарищи то ли не услышали, то ли предпочли не заметить этих слов.

5

Иудея веселилась. Улицы Иерусалима, убранные ради Жатвы[32], напоенные ароматами цветов, которыми так славится месяц сиван[33], были полны народа. Люди улыбались и пели, отцы были ласковы с детьми, в глазах мужей светилась забытая любовь к женам. Светлый праздник разбередил усталые души иудеев, заставив их забыть на время обо всех печалях и невзгодах.

Только римская стража, хмурая и настороженная, не могла разделить всеобщего ликования. Они ходили по городу большими группами, молчаливые, напряженные, просеивая толпу внимательными взглядами.

Иуда шел по знакомым улицам, невольно отдавшись очарованию праздника. Годы летели, а город не менялся, каждый раз встречая его знакомыми запахами, звуками и суетой. В этот раз он пришел сюда один, не спросив разрешения у старейшин, не сказав, куда идет.

Не то чтобы впервые за пять лет ему захотелось домой, просто вдруг невыносима стала сама мысль о праздновании Жатвы в братстве. Он слишком хорошо представлял чинную трапезу, напыщенную речь Натана или Михаила, набившие оскомину разговоры об одном и том же. Он сбежал от этого и одиноко шел по городу, отдавшись его могучему зову, пробудившему воспоминания и мысли, которым в другое время он не давал воли.

Пойти в Храм принести положенные жертвы он так и не смог – Скиния, залитая кровью, пропитанная чадом горящей плоти вызывала у него только отвращение. Он долго стоял у Красных ворот, наблюдая за людьми, но даже воспоминания детства, их семейных походов сюда не заставили его совершить предписанный Законом обряд.

– Прости меня, Боже! Сам я стал таким, Ты ли создал меня так – не знаю. Но я не могу!.. Господи, все руках Твоих! Да свершится Твоя воля!

Слова утонули во всеобщем шуме. Иуда решительно спустился с храмовых ступеней и свернул в тихую улочку, сразу отделившую его от городской суеты. Она привела его в богатый квартал, в котором жили чиновники и зажиточные коммерсанты.

Здесь, в конце улицы, под сенью пальм, был его дом. За эти годы он несколько раз приходил сюда, украдкой заглядывал в низкие окна или прислушивался к разговорам. Дома все оставалось неизменным, словно и не было у книжника Никодима беспутного старшего сына, четыре года назад сбежавшего к разбойникам. Иуда замедлил шаги и осторожно выглянул за поворот – ему очень не хотелось сталкиваться с кем-то из знакомых или родных. Вдали маячили несколько мужских фигур, слышался неспешный разговор. Узнав в одном из собеседников отца, он отпрянул и вжался в стену. Разговор постепенно удалялся, потом совсем смолк. Иуда отделился от каменных плит, решительно миновал поворот, ведущий к дому, и поспешил покинуть пределы Верхнего Города. Небо стало сапфировым, солнце стояло еще высоко, но тени стали чуть глубже, отчетливей. Он ускорил шаг, почувствовав, как от сытных ароматов, исходивших отовсюду, недовольно заворчал его желудок.

Иуда торопился, предвкушая ужин в компании Киренеянина. Ноги уверенно несли его по родному городу, а мысли были где-то далеко. Улицы стремительно пустели – каждый спешил домой к праздничной семейной трапезе. С невольной грустью Иуда смотрел на прохожих – один в огромном городе, он прекрасно знал, ему торопиться некуда.

– Лизия, куда же мы попали? Ты уверяла, что хорошо знаешь дорогу! – мелодичный девичий голос отвлек его от раздумий.

В сгущающемся мраке Иуда разглядел две женские фигурки – изящную, тонкую, закутанную в целомудренное темное покрывало и дородную женскую, одетую в простое платье. Удивленный, он остановился и прислушался к разговору.

– Прости, госпожа, – говорила та, что была старше. – Этот город совсем сбил меня с толку. Должно быть, мы свернули не в тот поворот, когда уходили с Храмовой площади.

– Что же делать? Совсем стемнело, на улицах никого, мы не знаем даже, где оказались.

– Не волнуйся, госпожа. Я уверена, мы найдем дорогу.

– Конечно! Может, утром, а может, через неделю. Представляю, как разгневается отец, если мы вовремя не явимся к трапезе. Он не знает даже, где нас искать.

– Прости, госпожа, не могу ли я чем-нибудь помочь? – сообразив, в чем дело, Иуда решил вмешаться и вышел на середину улицы.

Увидев мужчину, перегородившего им путь, женщины с криком отпрянули.

– Кто ты? Что тебе нужно? – грозно спросила старшая, загораживая спутницу своей массивной фигурой.

Иуда улыбнулся.

– Вам не надо бояться меня. Простите, но я случайно услышал несколько последних фраз из разговора и понял, что вы оказались в затруднительном положении.

– Ты прав. Мы заблудились и не знаем, как попасть домой.

– Это печально, но не так страшно. Госпожа, если тебе угодно будет принять мою помощь, вы скоро окажетесь дома.

– Каким же образом? – вступила в разговор младшая, голос ее дрожал, но тон был уверенным, даже надменным.

– Я отлично знаю город и могу проводить вас, если хотите, – снова улыбнулся Иуда, беззастенчиво рассматривая ее.

– Но… это неожиданное предложение, – растерялась Лизия.

Иуда ждал, глядя на девушку.

– Это великодушно, – заговорила она после короткого замешательства. – Но кто ты? Почему хочешь помочь?

Девушка с сомнением оглядела его бедную, потрепанную одежду, разметавшиеся, давно нестриженые волосы, но смешалась под пронзительным взглядом изумрудных глаз и стыдливо опустила голову.

– Я – прохожий, услышавший, что две женщины попали в затруднительное положение. Разве не прилично мужчине в таких обстоятельствах предложить помощь?

– Да, конечно. Только…

– Только ты не ожидала услышать подобное от нищего оборванца, каким я кажусь?

– Ты умеешь читать чужие мысли? – удивленно спросила девушка.

– Иногда. Эта мысль слишком ясно отражалась на твоем лице.

Девушка в смущении совсем закуталась в покрывало.

– Так что, ты позволишь проводить вас? Скоро совсем стемнеет, двум женщинам опасно бродить по городу, даже в праздничную ночь.

Две пары глаз еще раз в сомнении оглядели его.

– Никогда не думала, что окажусь в таком странном положении, – задумчиво проговорила младшая.

Иуда подошел на шаг, протянул руку. Последние проблески заката осветили его лицо.

– Я не причиню зла. Доверься мне, – тихо произнес он, обращаясь только к девушке.

Она не вскрикнула, не отпрянула, словно завороженная, смотрела на него. Иуда почувствовал, как этот взгляд проникает в душу.

– Хорошо, – ответила она, наконец, – я верю тебе. Пожалуйста, проводи нас.

– С радостью. Только куда?

Женщины растерянно переглянулись.

– Мы живем в Верхнем Городе, в квартале по правую руку от большого дворца из бело-розового мрамора.

– С золотой крышей и портиками?

– Да…

– Тихий квартал с зелеными улицами и богатыми домами?

– Откуда ты знаешь?

– Догадался. Что ж, идите за мной, но путь предстоит долгий.

– Долгий? Ох, как же рассердится отец!

– Напротив, очень обрадуется, когда дочь, целая и невредимая, вернется домой прямо к праздничному ужину.

Девушка не нашлась с ответом, улыбнулась одними глазами, кутаясь в покрывало.

Шли неторопливо. Темные улицы казались таинственными, многочисленные переулки, закоулки и тупики угрожающими. Девушка время от времени поднимала глаза на провожатого, Иуда отвечал успокоительным кивком и улыбкой.

При ярком свете почти полной луны он смог как следует разглядеть своих спутниц. Лизия была уже немолода, крепко сбитая, плотная, она сурово несла свое большое тело, что-то ворча на ходу. А девушка… Иуда с трудом сдерживался, чтобы откровенно не любоваться этим прелестным творением Всевышнего. Миниатюрная, стройная, изящная, она напоминала египетские статуэтки, даже широкая накидка не могла скрыть ее точеную фигуру. Светло-каштановые волосы, отливавшие золотом в свете луны, тяжелой волной накрывали плечи, оттеняя нежно-персиковый цвет кожи.

Чуть запыхавшись, девушка откинула покрывало, Иуда увидел ее лицо с правильным греческим носом, свежими, словно утренняя роза губами и огромными миндалевидными глазами под угольно-черными бровями. Широко распахнутые, в лунных лучах они показались ему золотыми. Вглядевшись, Иуда понял, что почти не ошибся – светло-карие, опушенные темными ресницами, они действительно были золотистыми, в их глубине тлели озорные искорки. Пораженный этой очаровывающей красотой, Иуда ускорил шаг.

Мрак постепенно сгущался, девушка придвигалась все ближе, пока не оказалась совсем рядом. Молодой человек почувствовал ее горячую ладонь на своей руке. Он остановился, обернулся в изумлении.

– Мне страшно, – виновато сказала девушка. – А рядом с тобой нет.

– Польщен. Но бояться не надо. Мы уже недалеко. Взгляни, – он осторожно освободил руку, указал куда-то вперед. – Видишь, золото поблескивает в лунном свете?

– Что это?

– Крыша Дворца Ирода. А оттуда рукой подать до твоего дома.

– Откуда ты так хорошо знаешь город?

– Я родился и вырос здесь.

– А ты… кто?

– Тебе нужно имя?

– Хотелось бы.

– Зачем?

– Чтобы знать, на кого призывать благословение Бога.

– О, это слишком много за столь ничтожную услугу! Оставь его для других.

– Я хочу для тебя, – капризно и ласково ответила девушка. – Так назовешь свое имя?

– Почему бы и нет. Меня зовут Иуда.

– И все?

– Да, просто Иуда.

– Странно. Хорошо, я запомню.

Молодой человек засмеялся.

– Для чего? Вряд ли мы снова встретимся. Случайности, тем более счастливые, не повторяются дважды.

– Кто знает! А почему ты не спросишь кто я?

– Не смею, – смутился он, быстро отворачиваясь.

Улыбка исчезла с лица девушки. Она растерянно взглянула на него.

– Мне незачем таиться. Я Мирра – дочь Исаака, торговца тканями из Александрии.

– Счастлив нашему знакомству, Мирра. Какое журчащее имя! Словно воды Иордана.

– Да ты поэт, Иуда!

– Нет, – ответил он, отводя глаза. – Просто Жатва, прекрасная лунная ночь, рядом со мной идет самая красивая девушка из всех, кого я видел.

Краска бросилась ей в лицо, она стыдливо закуталась в покрывало.

– Спасибо! Похвала из достойных уст всегда приятна.

– Не за что. Я просто сказал правду.

Лизия неодобрительно засопела позади них. Мирра поспешила сменить тему.

– Уже совсем поздно. Разве твои родные не будут волноваться?

– Нет.

– Почему? Праздник, вся семья должна быть вместе.

Иуда не ответил, только улыбнулся чуть печально.

– Прости, если спросила лишнее.

– Ничего…

Наступило неловкое молчание. Иуда заторопился, чувствуя, что сердце стало биться неровно. Мирра снова схватила его за руку. Громада Иродова дворца скрыла от них луну, они оказались в полной темноте. Девушка испуганно ахнула, сильнее приникла к нему, Иуда невольно замедлил шаг.

– Ты словно видишь в темноте, – услышал он позади ворчливый голос Лизии.

– Конечно. Не бойтесь, я знаю, куда иду.

– Я не боюсь, – подала голос Мирра. – Только не отпускай мою руку.

Иуда снова не ответил. Наконец из темноты выплыл белый фасад дома менялы Исмаила – первый в их квартале.

Лизия радостно ахнула.

– Я узнаю это место, госпожа! Мы совсем близко.

– Слава Всевышнему! Но мы дошли так быстро, а ты говорил, путь далекий, – повернулась она к Иуде.

– Я рад, что дорога не утомила тебя, – напряженно ответил он.

– Нет. Побродить по ночному Иерусалиму даже интересно, особенно в сопровождении человека, который может тебя защитить.

– Госпожа! – укоризненно ахнула Лизия.

– Что такое? – невинно обернулась к ней девушка.

Иуда выпустил руку девушки.

– Мы пришли. Осталось только найти ваш дом.

– Вон он на углу за невысокой оградой! – воскликнула Мирра.

– Хвала Господу! Теперь я спокоен и с легким сердцем могу покинуть вас.

– Как, ты уходишь?

– Я сделал, что обещал. Мне пора.

– Да, конечно, ему пора, госпожа, – вмешалась Лизия.

– Жаль.

Девушка откровенно смотрела на него, Иуда не в силах был отвести взгляд от ее лица.

– Мы всего две недели живем в Иерусалиме. Ты первый, с кем я познакомилась.

– Это честь для меня, Мирра.

– Как я могу отблагодарить тебя за услугу?

– Не стоит благодарности. Я был рад помочь.

– Госпожа, нам пора.

– Иду, Лизия. Что ж, прощай Иуда. Спасибо тебе.

– Прощай, Мирра. Благослови тебя Бог, – он учтиво поклонился, резко отвернулся и торопливо пошел прочь.

– И тебя. Может, еще встретимся, – тихо вслед ему сказала девушка.

Иуда услышал, обернулся. Его лицо осветилось грустной улыбкой.

– Вряд ли. Но я не забуду этот вечер.

Он махнул рукой и скрылся в темноте.

6

Город был измучен зноем. Небывалая жара стояла в Иудее в этом месяце аве[34]. Камни раскалялись и начинали крошиться, трава выгорела, земля растрескалась. В преддверии сбора плодов и маслин люди скорбно качали головами, подсчитывая убытки от этой напасти.

Иуда шел по Иерусалиму и вспоминал римские термы. Стены и камни были так пропитаны жаром, что улицы больше походили на плавильные печи.

Уже больше часа он бесцельно бродил по городу. Какое-то странное предчувствие томило душу. Товия и Симон давно отстали, задержавшись в шумной таверне у рынка. А он пошел дальше, не зная, куда и зачем. Засмотревшись на играющих мальчишек, он споткнулся о неровные камни мостовой и налетел на какую-то женщину.

– Ох! Глаза ты забыл?.. – гневно воскликнула она.

– Это ты! – Лизию прервал радостный женский возглас.

Иуда обернулся и увидел Мирру. Он вздрогнул. Девушка стояла перед ним, очаровательно улыбаясь, вся пронизанная солнцем, ее золотистые глаза сияли. Теперь, при ярком свете, она казалась еще красивее.

– Приветствую тебя, госпожа, – сдержанно поклонился Иуда.

– Я знала, мы еще встретимся! Рада видеть тебя.

– Я тоже рад. Лизия, прости, не хотел. Просто споткнулся о камень.

– Ничего, – проворчала женщина. – Госпожа, мы встали прямо посреди улицы.

Девушка не ответила ей. Она смотрела на Иуду.

– Как странно, нас второй раз сводит случай.

– Да, странно… Впрочем, у него свои причуды. Вы с базара?

– Ты – волшебник, все угадываешь.

– Просто я умею быть внимательным, – с невольной улыбкой ответил Иуда, указывая на полную корзину в руках Лизи.

– Ох, правда, все так просто, – рассмеялась Мирра.

– Как, вы успели тогда к праздничной трапезе?

– Опоздали, конечно. Но мы объяснили отцу, что заблудились, он не очень бранил нас.

– И даже снова отпустил в город одних.

– Что же делать? Кто-то должен вести хозяйство.

– А твоя мать?

– Она умерла семь лет назад.

– Прости!

– Ничего. А у тебя тогда состоялась праздничная трапеза?

– Да.

Они замолчали, глядя друг на друга. Несколько нелестных фраз, оброненных в их адрес каким-то прохожим, вернули их к действительности. Иуда первым опустил глаза.

– Мне пора. Меня ждут.

– Очень жаль. Я бы снова попросила тебя проводить меня.

– А я бы отказался. В твоем квартале девушке не принято появляться в сопровождении незнакомого мужчины, особенно одетого как я.

– А как же тогда?

– Была ночь, ты не знала дороги.

– Да, правда… Ладно, меня тоже ждут дома. До свидания, Иуда.

– До свидания, Мирра.

Они с трудом отвернулись друг от друга, и толпа разделила их.

Глава 2

Если я согрешил, то что я сделаю Тебе, страж человеков!

Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость?

Иов 7: 20

1

Они бежали и слышали сзади неотстающий топот погони. Вот остался позади водоем Езекии, замаячили Давидовы стены, а они все бежали по кривым улицам Иерусалима, чувствуя, как в спину им дышит смерть. Шехем в очередной раз споткнулся, его рука на мгновение ослабла, Иуда едва успел подхватить юношу. Тот не сдержал стона, судорожно ухватил товарища за шею и поднял на него страдальческий взгляд.

– Я не могу больше… Оставь меня. Спасайся сам.

– А ну замолчи! – не останавливаясь, резко осадил его Иуда.

– Они близко… Не спастись вдвоем…

В порыве самопожертвования мальчишка хотел, было высвободиться из рук товарища.

– Без глупостей! Лучше держись крепче!

Они бежали дальше, уже по Предместью. Шехем все тяжелее повисал на плечах Иуды. Тот с беспокойством оглядывался на юношу, соображая на ходу, где бы укрыться от стражи.

Впереди зазеленели заросли акаций, наполняя воздух терпким запахом. Иуда повлек товарища туда. Они затаились под густым шатром низко клонящихся ветвей.

– Зажми рану как можно сильнее и замри, – приказал Иуда, чутко вслушиваясь.

Погони не было, стражники устремились прямо к Яффским воротам. Убедившись, что опасность миновала, Иуда повернулся к товарищу.

– Как ты?

Шехем ответил тихим стоном. Молодой человек отстранил его руку, поднял рубаху и увидел на правом боку юноши длинную кровоточащую рану. Он нахмурился.

– Плохо дело? – испуганно спросил Шехем.

Иуда ободряюще улыбнулся.

– Вот еще! Слава Всевышнему – не глубокая. Главное – кровь остановить. Так что терпи, больно будет.

Разорвав низ своего хитона, он быстро наложил тугую повязку.

– Ну вот. Теперь все хорошо. Знаю, ты пить хочешь. Но выбираться пока опасно. Потерпи немного. Я позже принесу воды.

Шехем молчал, изумленно глядя на него.

– Ты чего?

– Ты не сердишься на меня, Иуда?

– За что я должен сердиться?

– Мне кажется, старейшины осудили бы меня. Ведь я выдал нас, подверг тебя опасности ради… Это было…

– Глупо и бессмысленно? – чуть улыбнулся Иуда. – Да, так сказали бы Иорам и Натан, может быть, Михаил и еще Анания.

– А ты?

– Я – нет. Не все поступки измеряются разумом и расчетом.

Он осторожно приподнял покров веток, выглянул наружу. Вокруг по-прежнему не было ни души.

– Ты ведь очень любил Хушая?

– Конечно. Брат воспитывал меня с детства, заменил мне родителей после их смерти.

– Знаю. Потому ты выбрал его путь и пришел к нам, как только вырос?

– Да. И поэтому я сегодня…

– Убил его, чтобы избавить от мучений, – очень мягко произнес Иуда.

Шехем благодарно приник щекой к его руке. Старший обнял его за плечи.

– Ты молодец. Мало у кого достанет мужества совершить такое.

– Мы с Хушаем дали друг другу слово, что поступим так, если кого-нибудь из нас схватят, и его невозможно будет спасти.

Иуда опустил голову.

– Невозможно спасти… А мы и не пытались…

– Да, старейшины отказали, объяснили: нельзя жертвовать многими во имя одного.

– Они так сказали? – резко спросил Иуда, сверкнув глазами. – Кто?

– Натан, – с удивлением ответил Шехем.

– Понятно. Чего еще ожидать!..

– Что-то не так? – спросил юноша с возрастающим изумлением.

– Ничего. Я так… о своем. – Иуда уложил товарища на землю, накрыл своим плащом. – Тебе надо отдохнуть. Выбираться из города будем ночью. Спи, я покараулю.

Шехем благодарно кивнул, с наслаждением вытянулся в густой, дурманящей ароматом траве. Его глаза сами собой закрылись. Скоро он уже крепко спал. Иуда сидел рядом, любуясь игрой света среди ветвей. Солнце медленно ползло к зениту, было тихо, лишь усыпляюще шелестели ветви и время от времени возились и щебетали какие-то маленькие суетливые птицы.

Иуда сам почти задремал, когда недалеко раздались голоса и смех. Он вскочил, схватившись за нож, прислушался. Голосов было несколько, звонкие, юные, они не оставляли сомнений в том, кто их обладатели. В час послеполуденного зноя, когда улицы Иерусалима невыносимо раскалились под беспощадным в середине лета солнцем, компания девушек пришла сюда – в старый заброшенный сад – провести свободное время. Иуда замер. «Проходите! Проходите дальше!» – мысленно просил он, надеясь, что подругам не придет в голову отдохнуть под акациями. К счастью, разговор и смех не приближались, оставаясь где-то в стороне, а скоро начали постепенно удаляться.

Иуда уже собирался снова сесть, когда неожиданно зашуршали ветви, раздвигаемые маленькой изящной ручкой, в просвете появилась девушка. Она отпрянула, увидев его, тихо вскрикнула. Это была Мирра. Они замерли, узнав друг друга. Иуда стоял перед ней, забыв снять руку с рукояти ножа, грязный, покрытый пылью, в разодранном, испачканном кровью хитоне. Облик его был страшен, только глаза из-под упавших на лицо прядей смотрели растерянно, почти моляще. С минуту длилось молчание. Мирра взглянула на спящего Шехема, снова на Иуду, приложила тонкий пальчик к губам, очаровательно улыбнулась и скрылась за ветвями. Ее шаги постепенно стихли.

– Мы пропали, – испуганно прошептал Шехем, пытаясь сесть. Иуда не ответил.

– Она позовет сюда стражу! – в голосе юноши была почти паника Старший лишь отрицательно покачал головой.

– Откуда ты знаешь? Она не могла не понять, кто мы…

– Молчи! Она не станет никого звать, никому ничего не скажет.

– Почему ты так уверен? Кто она? Ты ее знаешь?

Иуда молча опустился на траву и закрыл лицо руками.

2

На город спускались сиреневые сумерки.

Иуда стоял в тени колоннады Иродова дворца. Прохожие с удивлением смотрели на неподвижную фигуру, впившуюся глазами во что-то далекое. Иуда их не замечал. Он не видел ничего вокруг, кроме дальнего ярко освещенного окошка на втором этаже дома торговца Исаака. Это было ее окно – Мирры. После той встречи в саду Предместья Иуда думал о ней непрестанно, клял себя, с жаром хватался за дела, но не думать не мог.

И вот он снова был здесь – недалеко от ее сада, пропахшего гранатами и миртом.

Всю неделю этот дом за невысокой белой оградой притягивал его, как магнит. Иуда часами стоял здесь по вечерам, глядя на ее силуэт в окне. Он знал, что не должен этого делать. Но впервые в жизни не мог справиться с собой. Он хотел ее видеть… И в то же время хотел бежать за тысячи стадий отсюда… Тело не повиновалось разуму. А разум кричал: «Уймись, безумец! Ты не смеешь! Ты дал клятву! Ты не имеешь права любить!».

Ночь широким жестом накрыла Иерусалим. В небесах зажглись далекие звезды. Иуда стиснул руки так, что ногти впились в ладони. – Господи! Зачем? Ты испытываешь меня? Но любовью нельзя испытывать, она сильнее нас! Что мне теперь делать, Боже Праведный?

Надо было уйти отсюда. Иуда понимал это, но не мог. Ему хотелось одного – остаться здесь, умереть под ее окном. Не в силах больше бороться с собой, он медленно направился к ограде. «Увижу ее в последний раз! Мне возврата нет!».

В доме было до странности тихо. Иуда осторожно перелез через забор, осмотрелся. Убедившись, что его никто не может видеть, он подошел к высокому гранатовому дереву, ухватился за нижние ветви, но тут же отпустил их. «Боже Правый! Что я делаю! Я с ума схожу?!». Ее окно тихо светилось. Застыв, словно изваяние, Иуда смотрел на него.

Лунные лучи, рассыпавшиеся у его ног серебристыми бликами, вернули его к действительности. Тяжко вздохнув, он с усилием отвел глаза и направился к ограде. Ветви мирта печально зашелестели, словно прощаясь, когда он начал перелезать через нее.

– Иуда!

Он обернулся. Мирра стояла под гранатовым деревом, ярко освещенная луной.

Иуда спрыгнул обратно, сделал несколько робких шагов.

– Мирра! Ты здесь?

– Где же мне быть?.. Здесь мой дом… Это я должна спрашивать, зачем ты всю неделю бродишь вокруг.

– Господи! Ты видела?

– Конечно! Зачем ты здесь, Иуда?

– Я… пришел благодарить тебя.

– За что?

– Ты не выдала нас тогда в саду. Мы обязаны тебе жизнью.

– Господи! Да мне и в голову такое не пришло!

– Я знаю. Именно за это… И за то, что ничего не спрашиваешь…

Она не ответила. Повисла пауза. Молодые люди молча смотрели друг на друга Лунный луч скользнул по волосам девушки, вызолотив их. Она закрылась рукой от яркого света. Иуда опустил голову.

– Я… пойду.

– Постой! Ты так просто уйдешь? Ничего не скажешь мне?

– Что я должен сказать?

– Сам знаешь! Ты не благодарить пришел сюда.

– Я не понимаю, о чем ты, – Иуда отвернулся.

– Тогда, если не хочешь говорить, вырви свои глаза, чтобы они не смотрели на меня так! Зачем ты пришел, а теперь малодушно хочешь бежать, так и не сказав?..

Иуда замер, боясь обернуться.

– Мирра… Пожалуйста, не надо! Я уйду сейчас, ты больше меня не увидишь.

– Посмотри на меня, Иуда!

– Нет!..

– Взгляни на меня!

Иуда медленно повернулся. Их взгляды снова встретились.

– Ты и теперь хочешь уйти? – тихо спросила Мирра после долгой паузы.

Он молча опустил глаза. Она подошла ближе.

– Иуда, я знаю, мне нельзя вести себя так… нельзя говорить с тобой, нельзя даже думать о тебе… А я думала! Все это время думала… И теперь, когда ты так близко, у меня в душе проснулось что-то сильнее Закона, сильнее страха и стыда… Потому я и не смогла молча смотреть, как ты уходишь… Я понимаю, что ты боишься мне сказать… Только я уже все прочла в твоих глазах… Осталось лишь произнести… Слышишь! Не молчи, Иуда… Поздно! Твои глаза слишком ясно говорят о том, что в твоем сердце…

– Нет!.. – отпрянул Иуда.

Он снова хотел броситься прочь, Мирра схватила его за руку.

– Зачем лжешь? Твой взгляд не согласен с губами!.. Посмотри, я забыла и стыд, и скромность, и обычаи, потому что только тебя вижу, одного тебя помню… Что же ты никак не решишься сказать? Для чего мучаешь? Ведь ты… ты… ты любишь меня…

– Нет! Нет!.. – Иуда вырвал руку. – Нет! Я…

– Что?

– Я… хотел…

– Что?

Он снова отвернулся, сделал несколько нетвердых шагов к ограде.

– Уходишь? Думаешь, сможешь уйти?

– О, Господи! Нет!.. Я… я люблю тебя… Я люблю тебя, Мирра!

Иуда упал к ногам девушки. Его плечи затряслись от рыданий.

Он разжал руки, обнимавшие ее колени, провел рукой по лицу, с удивлением посмотрел на мокрую ладонь. «Я плачу?..».

– Иуда!

Он медленно поднял голову.

– Иуда! – повторила она, протягивая к нему руки.

– Нет! – отстранился он. – Не прикасайся ко мне! Я не стою нежности твоих пальцев!.. Прости! Прости меня, родная!.. Прости за то, что… Я не должен был приходить!

– Иуда, я … хотела, чтобы ты пришел, я ждала тебя…

– Нет!.. Только не это, Господи!

– Почему? Ты всю неделю боролся с собой, чтобы не прийти, а я – чтобы не окликнуть тебя… И не смогла…

– Господи! Зачем? Мирра! Лучшее, что ты можешь сделать – тотчас же прогнать меня и забыть как можно скорее! Прошу, отпусти! Позволь мне уйти! Так надо!

– Ни за что!.. Я не отпущу тебя. Почему? Зачем я должна гнать от себя того, кого…

– Нет! Не говори! Не надо!

Снова повисло молчание.

– Мирра! – глухо заговорил, наконец, Иуда. – Гони от себя эту мысль! Не надо давать ей воли! Я не могу быть… Я не стою тебя!

– Не смей! Мы созданы друг для друга! Слышишь, Иуда, я верю в это, как в Господа нашего! Сама судьба свела нас в тот вечер…

– Наша встреча – ее издевка. Только в насмешку могли пересечься наши дороги.

– Я не понимаю… Ты сказал, что любишь меня…

Согнувшись, Иуда закрыл лицо руками.

– Да! Да! Люблю! Всем сердцем люблю! Но упаси тебя Господь от моей любви!

– Но почему?

– Да потому что я… Нет! Ты не должна слышать этого! Позволь мне уйти!..

Она опустилась на колени, взяла его за руки.

– Мирра!..

– Иуда! Не мучай меня! Прошу, расскажи мне все! Объясни, чего ты так боишься! Ты говоришь «прогони». Но как, если только сейчас, когда ты так близко, я поняла, что такое счастье? Говоришь «забудь»… Но я не могу! С той нашей первой встречи не могу, словно ты околдовал меня!

Он мягко освободил руки, с мукой глядя на девушку. Молчание затянулось.

– Хорошо! – тяжело произнес, наконец, Иуда. – Я все расскажу, чтобы ты скорее забыла меня, чтобы имя мое стало тебе ненавистно. Встань, прошу! Это я должен целовать прах под твоими ногами.

Они поднялись на ноги. Иуда чувствовал, что весь дрожит. Он отошел на несколько шагов, чтобы не поддаться искушению поцеловать ее перед признанием. Мирра молча смотрела на него, прислонившись к стволу граната.

– А теперь выслушай меня. Мирра, любимая… Ты – словно ангел, посланный мне, чтобы я ослеп от сияния твоих глаз и прозрел снова. Только… поздно! Слишком поздно! Я… Что же я натворил!.. Я так виноват! Я благословляю и проклинаю тот вечер, когда на улице заговорил с тобой… Я не должен был!.. Но теперь уже ничего не исправишь. И если сейчас здесь мы вдвоем и сказали друг другу слишком много… гораздо больше, чем следовало бы… Значит, мне придется сказать еще больше, чтобы ты навсегда вычеркнула меня из своей жизни, из памяти… Потому что так надо!.. Мирра, я… Господи, как перед тобой мне произнести это?.. – он протянул к ней руки ладонями вверх. – Видишь? Смотри внимательно! Это – руки… убийцы! Взгляни: ладони отполированы рукоятью ножа, на пальцах мозоли от долгих тренировок… А знаешь, сколько на них крови?! Да! Крови, Мирра! Я ведь не просто нищий бродяга, каким, наверно, показался тебе тогда… Я – зелот!.. Бунтовщик, и преступник! Четыре года назад я бросил дом, семью, спокойную обеспеченную жизнь ради иллюзий, ради мечты, в которую верил, ради свободы и мира моего Израиля… Я ведь богат, Мирра… богат и знатен… Хотя, это все в прошлом. Отец – книжник Никодим из колена Левина – выгнал меня из дома и лишил наследства за то, что я вступил в братство сикариев… Ты, наверно, наслышана о нем… Нас называют святыми убийцами, борцами за свободу… Свобода!.. Свободно всадить нож в грудь врага или предателя – это мы умеем!.. Сказать нужные слова, чтобы воодушевить толпу на очередной бессмысленный бунт – тем паче! Умеем! Кто лучше, кто хуже… Я – очень хорошо! Но это все ложь, Мирра – не бывает святых убийц! Невозможно нарушать заповеди, оставаясь праведником… «Не убий» – заповедовал Всевышний Моисею, и преступить это – страшный грех, страшная ноша!.. А я… Слишком много раз я нарушал эту заповедь!.. Это ужасно – вспоминать лица своих жертв!.. Понимаешь, любимая!.. Ты теперь все понимаешь, да? Мне даже смотреть на тебя нельзя, приближаться к тебе! А я… Я с ума сошел, когда увидел тебя! Я виноват!

Кругом виноват – перед тобой, перед своими товарищами… Я дал обет не прельщаться женской красотой, но ты… Мои товарищи убивают тех, кто сотрудничает с римлянами, таких, как твой отец… А я люблю тебя… Люблю так, что сердце готово разорваться от этой сладкой муки… Господи! Что же ты делаешь с нами?! Зачем?.. Вот так… Теперь ты знаешь, почему мы… почему я…

Он склонил голову, словно ожидая приговора. Мирра молча смотрела на него. Пауза затянулась невыносимо.

– Мирра! Я не хотел!.. Я не знал, что так получится! Я думал, что… Я желал только добра людям и нашей Родине! А получилось, что я стал палачом, буревестником для своего народа, приношу лишь горе и беды! Но что мне делать? Я связан с ними! Я поклялся!.. Что же мне делать?! Я не знаю!.. Я совсем запутался!..

Девушка по-прежнему хранила молчание, не сводя с него глаз. – Мирра! Не молчи, прошу тебя!.. Если хочешь, чтобы я ушел… если ненавидишь, презираешь – так и скажи! Если я должен здесь же пронзить себе грудь или отдаться в руки римлян – скажи! Я сделаю!.. Только не молчи! Твое молчание хуже всякой пытки!

– Что я должна тебе сказать? Какого слова ты ждешь от меня? Чтобы я судила тебя? Как я могу? Какое право имею? Разве я знаю, как живет Израиль, вижу страдания людей и жестокость римлян? Нет! Не мне судить тебя! И за что? Или ты не хотел добра? Разве не бросил богатую безмятежную жизнь ради борьбы за свою Родину?.. Ты говоришь, что ошибся. Но я вижу человека, душа которого прекрасна, словно ангелы небесные. А ты твердишь о ненависти, о смерти. Нет, любимый! Господь соединил наши души! Он определил нам встретиться и быть вместе. Мне не важно, кто ты, Иуда!.. Я люблю тебя.

– Мирра! Любимая! Родная моя!.. Ты не должна так говорить! Ты не должна любить меня! Я могу принести тебе только горе! Мой путь во тьме по краю бездны… А ты должна быть счастлива! Но со мной это невозможно!

– Иуда! Я могу быть счастлива только с тобой! Разве Всевышний не милосерден, что позволил нам встретиться лишь на страдание? Нет! Я верю в благость Его и потому не боюсь! Не говори больше ничего! Будь, что будет! Я твоя, твоя навсегда, любимый мой!

Иуда снова упал ей в ноги.

3

Тяжело отдуваясь, Товия отшвырнул последний камень, выбрался из-под низкого свода, протянул руку товарищу. Иуда словно не заметил руки, вылез, начал отряхиваться.

– Ох! Хвала Всевышнему! – щурясь от яркого света, галилеянин радостно вдыхал свежий воздух. – Как хорошо, что мы выбрались. Я думал, этому тоннелю не будет конца. Откуда ты его знаешь, Иуда?

Он не ответил, огляделся, повернулся к Товии. Его лицо было мрачно.

– Ты чего? Что-то не так? – удивленно спросил галилеянин.

Иуда снова не ответил, пошел вперед, прочь от городской стены.

– Куда ты? – бросился за ним Товия.

– Здесь недалеко дорога на Иерусалим. Вон за теми холмами, видишь? На ней просто смешаться с толпой, через день придешь куда нужно.

– Я? Подожди, а ты? Куда ты собрался?

– Оставь меня!

– Иуда, что случилось?

– Ничего.

– Нет, подожди. Что произошло?

– Сказал же, ничего. Мне надо остаться одному. А ты иди.

Иуда зашагал прочь. Галилеянин догнал его, схватил за локоть.

– Что с тобой?

– Спрашиваешь, что со мной?

Иуда резко обернулся, вырвал руку, его глаза сверкали. Товия отпрянул.

– Хочешь знать, да? – наступал на него товарищ. – Ты лгал мне! Старейшины тоже!

– Что?! Да как ты можешь!..

– Я могу? Помнишь наш разговор в харчевне у Симона, когда ты пришел звать меня в братство? Ты сказал тогда: «Мы готовы пожертвовать жизнью во имя нашей цели, мы не щадим себя». А потом, когда я готовился принести клятву, это наперебой повторяли Иорам и все остальные…

– Конечно. Это правда.

– Правда?! Вы говорили, нужно жертвовать собой, я к этому был готов, но не другими!

– Я не понимаю, Иуда.

– А то, что произошло в городе! Площадь была залита кровью, усеяна телами! Это тоже во имя великой цели?

– Конечно!

– Но эти люди… Там были женщины, дети. Большинство из них даже не поняли, что произошло. Зачем они погибли?

– Это война, Иуда.

– Тогда почему мы живы?!

– То есть… как это?

– Мы начали все это, мы кричали на улицах: «Смерть поработителям» и вели безоружных людей против легионеров! А потом, когда сражение было проиграно, вы первые сказали: что пора уходить.

– И что же?

– Наше место было там – в первых рядах, где погибали люди, которых мы толкнули на смерть!

– Ты и был в первых рядах, ты сражался до конца, как подобает зелоту!

В глазах Иуды вспыхнула ярость.

– Спасибо! – саркастически произнес он. – Похвала из достойных уст! А вы?

– Ты обвиняешь нас в трусости?

– Нет! В лживости.

– Не смей! Что ты себе позволяешь?

– Не нравится правда, Товия? Хорошо, я замолкаю. Все же ты спас мне жизнь сегодня, хоть я и не просил.

Галилеянин некоторое время пристально смотрел на товарища. Потом мягко положил руку ему на плечо.

– Иуда, ты беспокоишь меня последнее время. Сначала ты заспорил с Михаилом, потом отказался выполнить приказ старейшин. Что с тобой происходит?

– Ты же не хотел продолжать разговор, – Иуда сбросил его руку.

– Я пытаюсь понять…

– Нет. Если бы так, я договорил бы до конца.

– Ты говоришь ужасные вещи! И все это неправда!

– Ах, вот так! – губы Иуды искривила презрительная усмешка. – Стоило начинать разговор! Что ж… пора – Самуил и Анания ждут.

– Тогда идем.

– Говорю же, оставь меня. Иди.

– А ты?

– Я хочу остаться один, – он жестом остановил возражение. – Не бойся, я не наделаю глупостей. До встречи.

– Когда ты придешь?

– Когда-нибудь.

– Но…

– Прощай…

Ничего больше не слушая, Иуда быстро зашагал к серым скалам, маячившим на горизонте. Некоторое время Товия смотрел ему вслед, потом вздохнул, и направился к иерусалимской дороге.

4

Кувшин с вином был уже наполовину пуст. Иуда задумчиво смотрел на языки пламени в очаге и не замечал пристального взгляда Симона.

– Ты молчалив сегодня, друг мой, – трактирщик решился, наконец, нарушить тишину. – Что-то случилось?

– А? – обернулся Иуда. – Много чего случилось, Симон. Поверь, у меня хватает причин для раздумий.

– Охотно верю. Но сегодня все-таки праздник – День Очищения[35].

– Помню. Только я этого не чувствую.

– Ох, Махайра, что-то с тобой не так! Я давно не видел на твоем лице улыбки.

– Да? А мне кажется, я часто смеюсь.

– От твоего смеха либо плакать хочется, либо кровь стынет в жилах. С тех пор, как ты ушел в это проклятое братство, ты сам не свой.

– Симон! Мы же условились не говорить об этом.

– Да… Но что мне делать, когда ты приходишь и молчишь?! За целый час ни слова! А седые нити в твоих волосах, морщины на лбу! Это в двадцать-то три года! А это! – Киренеянин ткнул пальцем в кувшин.

– Верно, – грустно усмехнулся Иуда, – я нарушил запрет… А-а, к мастеме[36]! Я совершил более страшное отступничество.

– В чем дело? – испуганно спросил трактирщик.

– Не важно. Все, Симон, хватит об этом! Расскажи, лучше, какие новости в Иерусалиме.

– Как знаешь, Иуда… Ох, только Господь разберет, что же ты за человек!

Он лишь грустно улыбнулся в ответ.

– Я слушаю, Симон.

* * *

На рассвете трактирщик осторожно откинул полог. Иуда спал, растянувшись прямо на полу. Кувшин был пуст. Киренеянин несколько секунд молча смотрел на спящего, потом вздохнул и тихо склонился над ним.

– Вставай, Махайра.

Он тронул Иуду за плечо. Тот перехватил его руку, резко выкрутил.

– Ай! Осторожно!

Иуда отпустил его, трактирщик отступил.

– Чуть руку мне не сломал! Что это с тобой? – обиженно спросил он, растирая кисть.

– Прости, Симон! Со сна показалось. Никогда больше так не подкрадывайся ко мне.

– Да уж, не буду! Ты просил разбудить пораньше.

Иуда огляделся.

– Верно. Уже рассвет. Спасибо.

– Есть хочешь?

– Нет! Ты накормил меня на неделю вперед. И напоил.

– Ну, уж, это ты сам!

– А зачем ты мне его принес? Знаешь же…

– Ты просил. Мне нет дела до ваших запретов.

– Да? Спасибо, Певец вина. Я кругом в долгу у тебя. Где еще меня так сытно накормят?

– О, об этом я не беспокоюсь, Иуда! Заработать на хлеб ты всегда сможешь. Меня волнует другое.

– Что же?

– Как дальше? Ты возвращается в братство?

– Симон! Я же просил!

– Помню! Но не могу я спокойно смотреть на тоску в твоих глазах! Ведь что-то не так с тобой, я точно знаю.

– Да не лезь ты мне в душу, ради Бога! – Иуда отвернулся, провел руками по лицу. – Симон, не надо, пожалуйста! – удивительно мягко, почти ласково произнес он. – Если мне понадобится выговориться, я приду к тебе первому, ведь ты – мой самый верный друг. А пока никаких расспросов, прошу тебя! Я сам во всем разберусь.

– Хорошо, я понял. Прости меня!

– Ничего. Ладно, дай воды, и я пойду. Мне пора.

Сборы были недолгими. Иуда решительно отверг котомку с едой, напился воды и направился к выходу. На пороге он остановился.

– Извини, если был резок. Не хотел тебя обидеть.

– Я понимаю! Махайра ты и есть – твой учитель был прав. Знаешь же, на тебя я не обижаюсь. Когда мы увидимся?

– Наверно, скоро, если я тебе еще не надоел.

Киренеянин возмущенно хмыкнул.

– Когда?

– Бог знает! Но ты же всегда меня ждешь.

– Конечно… мальчик мой.

– Симон! – голос Иуды дрогнул, он крепко обнял толстяка. – Старый ты Силен! Ну подумай, зачем я тебе нужен – одни лишние заботы и печали на твою мудрую голову?

– Перестань! Я же говорил, ты мне как сын, Иуда. Заботы, печали… Да что бы я без них делал! Только ты один и скрашиваешь мою жизнь – так хорошо знать, что хоть кому-то на свете нужен…

Иуда быстро отвернулся.

– Конечно, нужен, – улыбнулся он. – Я приду… как смогу. До встречи. Спасибо за все.

– Не за что. До встречи, Иуда. Храни тебя Бог!

Он долго смотрел вслед молодому человеку, пока тот не смешался с толпой, потом вздохнул и с грустной улыбкой настежь распахнул дверь харчевни.

5

Убежища Иуда достиг при наступлении темноты. Его окликнули, он назвался. Из мрака раздался удивленный возглас.

– В чем дело? Меня не ждали? – подойдя ближе, молодой человек рассмотрел часового и узнал идумея Симона.

– Наоборот, очень ждали. Где же ты был целую неделю?

– Тебе какое дело? Может, я все-таки войду?

Каменотес отступил, открывая проход. В лицо Иуде ударил чад светильников, он спустился по лестнице, на последней ступеньке обернулся к Симону.

– Тебе приказано предупредить, как только я появлюсь?

– Нет. Но тебя ждут.

– Странно… Ладно, разберусь. Кстати, холодает – не мешает тебе одеться.

Пройдя несколько шагов в полумраке пещеры, Иуда остановился в сомнении. К кому идти – фанатику Иевораму, улыбчивому хитрецу Натану, прямолинейному Михаилу, или к самому Иораму, чье лицо всегда непроницаемо, как маски греческих актеров? Вокруг по-прежнему никого не было, словно все убежище спало глубоким сном. Иуда шагнул на свет.

– Долго будем играть в прятки? Меня ждали – я пришел.

Из темноты возникли две молчаливые фигуры.

– Анания! Рад, что ты цел и невредим! – коротко кивнул он старшему, маленькому белесому человеку с угольно черными глазами. – А это кто? А-а, рыжий Бар-Абба. Приветствую вас.

Второй – угрюмый рыжебородый верзила – гневно засопел, двинулся к молодому человеку, но Анания успокоительно коснулся его руки. Бар-Абба отступил.

– Здравствуй, Иуда. Хорошо, что ты вернулся. Мы беспокоились.

– Не стоило.

– Ты пропадал две недели. Мало ли что…

– Уйми свою подозрительность, Анания. Для нее нет никаких оснований.

– Надеюсь, что так. Впрочем, ты вернулся и не таишься. Это уже хорошо.

– Я не собирался таиться. Напротив. Я хочу поговорить со старейшинами.

– Со старейшинами? У тебя какое-то дело?

– Да. У меня есть вопросы, хотел бы получить ответы. Я имею право на это.

– Иуда, не тебе решать, на что у тебя есть право.

– Вот как! Значит тебе?

– И не мне. Но не забывай, я старше тебя.

– Помню. Так что же?

– Ты понимаешь, что твоя просьба – дерзость.

– Почему? Я член братства, как ты, как они. Мы все приносили одну и ту же клятву. По какой причине старший брат может отказать в разговоре младшему?

Повисло молчание. Иуда смотрел на Ананию. Тот размышлял.

– А если ты получишь отказ? – наконец спросил он.

Губы Иуды искривились в презрительной усмешке.

– Зачем же мы будем отказывать брату в такой малости? – раздался из темноты мягкий, хрипловатый голос.

Все обернулись. Перед ними стоял руководитель братства Иорам. Анания и Бар-Абба почтительно поклонились, Иуда лишь едва склонил голову. Иорам пристально смотрел на него. Лицо наставника, как всегда, казалось маской, но взгляд темных глаз был пронзителен.

– Ты слишком суров к юноше, Анания. Он молод, впечатлителен. В его душе накопилось много разного, он хочет выговориться. Кто поймет его лучше, чем наставник?

– Но равви, он в последнее время очень странно ведет себя. Я подумал…

– Тем больше у нас причин для беседы. Идем, – кивнул он Иуде.

В келье Иорама чадил единственный светильник. Дав молодому человеку время оглядеться, наставник жестом предложил ему сесть на охапку соломы, составлявшую все убранство комнаты. Иуда молча последовал приглашению. Не сводя с него внимательного взгляда, Иорам устроился напротив прямо на полу.

– Хорошо, когда желания совпадают, Иуда. Я тоже собирался поговорить с тобой. Товия рассказал мне, что случилось в Кумране[37], и о вашей беседе у городской стены. Ты знаешь – он слишком поддается эмоциям. Я мало что понял, хочу услышать твою версию.

– Версию чего?

– О событиях в городе можешь не говорить. Самуил и Анания дали мне вполне ясную картину. Должен отметить, ты проявил себя превосходно. Мы гордимся тобой, брат.

– Подобную похвалу я уже слышал недавно, – с печальной усмешкой ответил Иуда. – Не скажу, что она меня радует.

– Почему?

– Тому много причин. Об этом я и хотел поговорить, равви.

– Ну что ж… я слушаю, и готов ответить на твои вопросы.

– Значит, я могу говорить с полной откровенностью и рассчитывать на то, что получу ясные ответы?

– Это странный вопрос, Иуда.

– Увы, я уже убедился, такой разговор здесь чаще всего не слышат, еще меньше понимают и хотят поддержать.

– Хм…

Иорам поднялся, подлил масла в светильник. Тот ярко вспыхнул, выхватывая из темноты все углы крошечной кельи наставника.

– Конечно, говори откровенно, я рад буду ответить тем же.

– Благодарю. – Иуда глубоко вздохнул, провел руками по лицу. – Равви, вы сами позвали меня в братство. Юношу из знатной, богатой семьи, о котором вы ничего не знали. Я высоко оценил это доверие…

– Ты вполне оправдал его. За эти годы ты оказал братству немало услуг. Мы ценим тебя как превосходного бойца, организатора, а главное – верного и надежного товарища. Но Анания прав: ты всегда выделялся среди твоих собратьев, а в последнее время ведешь себя совсем странно. Что происходит, Иуда?

– Я хотел задать тот же вопрос, равви.

– Объясни!

– Я пришел в братство, потому что моя душа болит при виде горестей Израиля, а гордость стонет от унижений, которым нас подвергают римляне. Я искренне дал клятву и готов принести себя в жертву на благо своему народу и Родине. Я верил в то, что наш путь – единственно правильный. А теперь я чувствую себя обманутым.

– Кем обманутым?

– Вами.

– Что?! – Иорам вскочил.

– Ты сказал, что выслушаешь меня спокойно, равви.

– Да… Хорошо, – глубоко вздохнув, наставник очень медленно сел обратно. – Но ты должен объяснить!..

– Равви, вы научили меня владеть оружием, чтобы защищать Израиль, сражаться против его врагов. Так?

– Конечно.

– Почему же получается наоборот? За эти годы я видел, что мы приносили лишь смерть и горе. Римляне презирают, а не боятся нас… Соотечественники опасаются, не доверяют, а подчас и ненавидят, потому что от нас одни несчастья.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Слишком хорошо. Иорам, скажи честно, за все годы, что существует братство, мы добились хоть чего-нибудь?

Наставник встал и резко отвернулся, прислонившись к стене.

– К великой цели не дойти короткой дорогой, – не оборачиваясь, заговорил он после паузы. – Мы заставили римлян считаться с нами, мы показали, что Израиль не оскудел верой и мужеством. Мы охраняем чистоту Закона.

– Красивые слова! Но я больше не верю в них.

– Не веришь? – наставник снова сел, прожигая собеседника взглядом. – Иуда, это отступничество!

– Нет, это прозрение… Иорам, того пылкого юноши, который пришел сюда воодушевленный, полный радужных надежд и веры, больше нет.

– Что же случилось?

– Прошло время, и для меня оно было горьким. Помнишь мое испытание кровью?

– Да. Ты замечательно прошел его.

– Тем хуже! Мне было очень трудно, потому что перед глазами все время стояла заповедь Моисеева. Однако я преодолел себя… ради того, во что верил, ради вашей «великой цели». И теперь так жалею об этом!..

– Жалеешь? – Иорам заговорил таким тоном, будто увещевал новобранца, пожелавшего присоединиться к братству. – Иуда, ты – один из лучших, хотя так молод! В первый раз всегда трудно… Конечно, Заповеди никто не отменял. Но вспомни, что Всевышний приказал Моисею, когда привел его на нашу землю и повелел биться с амаликитянами[38].

– Помню. Это была война на выживание нашего народа. Хотя… да простит меня Господь, я не убежден, что невозможно было иначе. И за все эти годы я так и не приобрел уверенности, что поступал правильно, что имею право оборвать чужие жизни. Не слишком ли много мы на себя берем, равви?

– Иуда, если ты не был уверен, как мог действовать? Ты ведь выполнял наши приказы и не отступал.

– Отступал и отказывался. Тебе ли не знать?

– Конечно, знаю! Несколько раз ты отказался наотрез. Я считал это просто блажью впечатлительного юноши, думал – пройдет.

– Блажь?! Нет! Какой бы великой ни была цель, убийство – всегда убийство. В Законе не бывает исключений, ради любой цели нельзя топтать чужие жизни! Вы сделали из меня отменного убийцу, Иорам!

Наставник вспыхнул, но снова справился с гневом и ответил ровным голосом.

– Мы сделали из тебя воина, настоящего борца за свободу Израиля.

– Воины убивают врагов в бою, в честной схватке, а не из-за угла или впятером одного. Они не убегают, оставляя безоружных людей на растерзание.

– К чему ты клонишь?

– В Кумране мы сами подтолкнули людей к возмущению. Мы призывали их не смириться с попранием веры, они вняли призыву. И что же? Это восстание было безнадежным, ты прекрасно знаешь. Разве могут неорганизованные, почти безоружные люди устоять против римских легионеров? Конечно, нет. К тому же, к римлянам рано или поздно всегда приходит помощь. Так и было. Нас смели, расшвыряли, как котят. Так зачем это было нужно?

– Зачем защищать веру и сражаться с поработителями? – Иорам больше не сдерживал гнев, его глаза засверкали.

– Хватит красивых фраз! Ты прекрасно понимаешь меня, Иорам! Площадь в Кумране… она вся была залита кровью и завалена трупами, как и улицы. Ты видел когда-нибудь такое? Конечно, видел! Ты же участвовал в восстании Гавалонита! Вспомни, чем оно окончилось! А там… Там были женщины, дети, старики, просто попавшие легионерам под горячую руку! А потом римляне казнили еще пятьдесят человек. Распяли без разбора виновных и невиновных. Я сам видел эту аллею крестов, на одном из них был мальчик, которому не больше четырнадцати. И так случалось не однажды по нашей вине. Так зачем это? Ради чего умерли все эти люди? Ответь мне прямо!

Мужчины вскочили, застыли, меряясь взглядами. Вскоре Иорам отвел глаза.

– Я не понимаю, какого ответа ты требуешь от меня. Всякий, сражающийся за Родину и веру, должен быть готов к смерти. Всякий погибший – благословлен Господом нашим.

Иуда опустил голову.

– Этого я и боялся… Нет ответов… Боже!.. – он снова выпрямился. – Ну, хорошо, тогда скажи, почему мы поспешили уйти, как только стало ясно, что дело проиграно? Мы толкнули людей на бойню и сбежали, спасая свои шкуры!

– А как, по-твоему, вы должны были поступить?

Наставник сел снова, скрестил ноги – он больше не пытался притворяться, наоборот, всеми силами показывал, насколько ему неприятен этот разговор.

– Остаться до конца и сражаться в первых рядах, не позволить римлянам обрушить свою ярость на невиновных. Мы затеяли возмущение – мы должны были ответить за него.

– Ты так и поступил, – пожал плечами Иорам.

– Конечно. Совесть не позволила по-другому. Но остальные – они просто сбежали.

– Не все.

– Товия спасал меня. И то потому, что мы с ним друзья, он считал себя обязанным мне. Никто не думал о людях, попавших в беду из-за нас. Ты считаешь, это правильно?

– Нет.

– Лжешь! – глаза молодого человека сверкнули. – Если б ты так думал, Анания не устраивал бы мне допросов сейчас, а отбывал наказание, как трус и отступник.

– Иуда, если б все вели себя, как ты предлагаешь, нас бы уже не осталось.

– Но вы же говорите людям, приходящим к вам, что они идут сражаться и умирать, что собственная жизнь больше не должна их заботить.

– Правильно. Разве не так?

– На деле получается наоборот, Иорам.

– Послушай, чего ты хочешь? – с раздражением спросил наставник.

– Ничего. Больше ничего. Просто я привык быть честным до конца. Если слово сказано, его надо сдержать, даже если для этого придется умереть. Если слабый и беззащитный попал в беду – защити и помоги, не думая о себе – это кодекс чести мужчины и воина. А мы – горстка убийц и разбойников, возомнивших себя спасителями Израиля…

Иорам вскочил, сжимая кулаки.

– Замолчи! Мальчишка! Глупый, упрямый мальчишка! Чистоплюй!..

– Я так и знал! Все должно было закончиться именно так!

Повисла пауза. Иорам немного успокоился.

– Сядь, – заговорил он гораздо более мягко. – Я не хотел обидеть тебя, Иуда. Но ты сам не знаешь, что говоришь.

– К несчастью, знаю, – печально сказал молодой человек. – А ты так и не ответил ни на один вопрос, Иорам.

– Я отвечаю. Но ты не слышишь.

– Это ты не хочешь услышать меня, отговариваешься пустыми фразами.

– Я должен просить у тебя прощения? – Иорам не смог сдержать сарказма.

– Нет. Я знаю, этого не будет.

– Тогда чего ты ждешь?

– Уже ничего. Спасибо за разговор.

Он шагнул к выходу.

– Подожди, Иуда, – окликнул его наставник.

– Что?

– Что ты намерен делать? Ты дал клятву. Можем мы по-прежнему считать тебя своим?

Пару секунд Иуда размышлял.

– Можете. Ты прав: я связан клятвой, и не все долги оплачены. Я буду ждать вашего решения, Иорам.

Он стремительно вышел. Наставник некоторое время стоял, слушая, как стихают его шаги, потом загасил светильник и вышел следом.

* * *

– Ну что? – нетерпеливо спросил Натан, едва Иорам появился на пороге кельи.

– Проклятый умник!.. Воистину, Махайра! Я едва смог сохранить спокойствие. Несколько раз чуть не сорвался.

– Так что ты думаешь? – живо спросил Натан, жестом предлагая товарищу сесть на низкое ложе, застеленное множеством козьих шкур.

– Не знаю… Иуда слишком умен. Он все понимает, – Иорам последовал приглашению и вольготно вытянул ноги, так что они заняли половину кельи.

– Все?

– Да, поверь мне. Разговор был очень трудным. Я не смог ни убедить его, ни даже дать удовлетворительных ответов.

– Ты не смог?!

– Нет. Его не возьмешь словами. Он был резок, назвал нас лжецами и убийцами. Он не верит больше.

Натан в волнении заходил от стены к стене.

– Это очень плохо, Иорам. Это может быть опасно.

– Нет. Этот парень не похож на других, Натан, – он слишком прямолинеен и благороден, чтобы представлять угрозу. Он не способен на подлость.

– Ты уверен? От него всего можно ожидать.

– Совершенно. Кроме того, он по-прежнему считает себя связанным клятвой и какими-то долгами.

– Какими еще долгами? О чем он?

– Не знаю, может, долгом дружбы – у него ведь здесь есть друзья, – или считает себя обязанным за то, что мы учили его.

Наступила пауза. Натан, наконец, сел. Его чуткие длинные пальцы нервно забарабанили по камням.

– Странно… Не люблю я непредсказуемых людей! С самого начала знал, Иуда не похож на других, опасался его ума и нрава. А теперь… Я не понимаю, чего он хочет.

– Ничего.

– То есть как?! Тогда зачем ему нужен был этот разговор?

– Чтобы убедиться окончательно в том, что он давно понял сам. Я – глупец – слишком поздно сообразил это! Иначе говорил бы с ним по-другому.

– Жаль! Честное слово, жаль! Иуда мог бы быть очень полезным нам с тобой, Иорам – он так умен и незауряден.

– Мне тоже жаль. Но, если ты помнишь, я с самого начала говорил, такого человека нельзя подчинить и оболванить.

– Помню, но я все же надеялся, что мы с ним сговоримся, – Натан вскочил, глотнул из большого кувшина, стоящего в углу. – Ты выяснил, что он намерен делать?

– Я прямо спросил его об этом.

– И что?

– Он ответил, что по-прежнему с нами – его держат клятва и долг.

– То есть, он по-прежнему намерен подчиняться? Никогда в это не поверю!

– Я тоже. Но, мне кажется, я понял – парня тяготит чувство вины, он не может смириться с тем, что так жестоко ошибся. По-моему, он ищет смерти.

– Вот как! – прозрачно-серые глаза старейшины заискрились весельем – Что ж это выход для всех! И он успокоится навеки, и нам не будет причин для волнений.

– Верно. Как только представится случай, пошлем его туда, откуда он не вернется.

– Решено. Главное, чтобы он не догадался.

– Он догадается, Натан, поверь мне. Но пойдет без возражений.

– Думаешь? Он же не умалишенный, – Натан снова сел, удобно устроился, поджав под себя ноги.

– Уверен. Он честный до идиотизма и сочтет это лучшим выходом.

– Что ж, если ты уверен, так и решим. Теперь о другом. Какие вести из Иерусалима?

6

– Ну, с Богом! Идем! – воскликнул Исав, устремляясь вперед.

Иуда не тронулся с места.

– Ты, что? – удивленно обернулся к нему товарищ.

– Рано! И вообще это не план, а ребячество! Мы не будем делать так, как вы задумали.

– Что? Что ты говоришь?! Это прекрасный план! Все получится!

– Да? Ты так полагаешь, мой пылкий храбрец?

– Я верю, что Бог поможет нам! А ты сошел с ума! Мы упустим момент!.. Вперед!

– Момент? Что ты знаешь об этом, мальчишка? Ты торопишься на тот свет?

– Я тороплюсь исполнить приказ старейшин и освободить нашего брата! Пусть у меня нет твоего опыта и умения, но есть вера! Идем, Иуда! Теперь точно пора!

Исав снова устремился в толпу. Иуда схватил его за плечо.

– Нет! То, что придумали старейшины – безумие. Я не пущу тебя!

– Пусти! – мальчишка безуспешно пытался вырваться из его железных рук. – Пусти!.. Трус! Ах ты жалкий трус!.. Дрожишь за свою презренную шкуру! Испугался!.. Он твой друг! Он наш брат! А ты не хочешь спасти его! Обрекаешь на смерть!.. Трус!.. Предатель!.. Пусти!..

Иуда не двигался и не разжимал рук, не обращая внимания на истеричные крики Исава. Приговор был оглашен. Наместник исчез за колоннадой дворца, люди, заполнявшие площадь, постепенно растекались по близлежащим улицам, чтобы видеть, как осужденного поведут на Голгофу. Кольцо оцепления разомкнулось, стража беспорядочно сгрудилась вокруг Товии, отгоняя слишком рьяных любопытствующих. Иуда молча наблюдал за ними. Исав выдохся и вдруг почувствовал, что его больше не держат. Иуда весь подобрался, как дикая кошка перед прыжком, неторопливо вынул нож.

– А вот теперь пора! Но ты останешься здесь! Не смей вмешиваться!

Он устремился сквозь толпу к Товии. Исав бросился за ним, но тут же отстал и потерялся в сутолоке. Иуда в несколько мгновений оказался возле конвоя. Лязг оружия, крики, сплошная масса сцепившихся в один клубок людей, трое римлян, распростершиеся на земле с пульсирующими кровью ранами, Иуда и Товия, бегущие сквозь ревущую от ужаса и восторга толпу, сметая любого, встающего на пути – Исаву казалось, он видит страшный, слишком яркий сон. Он замер в ужасе, наблюдая за беглецами, которым преградили путь еще трое легионеров. Короткая потасовка, звон клинков. Двое римлян падают, третьего тоже больше не видно. Иуда и Товия продолжают бежать среди толпы к искривленным улочкам Предместья и скоро исчезают в их лабиринте. Исав тряхнул головой. Ему показалось, что наступил другой день. Не очень понимая, что случилось, он бросился искать товарищей.

Они остановились только тогда, когда рев толпы затих в отдалении. С трудом переводя дух, Товия откинулся на стену.

– Я уже попрощался с жизнью, Иуда! Благодарю! Я снова твой должник.

– Нет! Все долги оплачены, Товия. Теперь все…

– Нет, но как ты смог совершить это! Римляне, по-моему, даже понять ничего не успели!.. Ты сказал что-то?

Иуда пошатнулся, со стоном схватился за стену. Товия бросился к нему.

– Что с тобой?

Галилеянин увидел огромное кровавое пятно на хитоне товарища.

– Господи! Да ты ранен!

– Легионер успел достать мечом.

– Дай взгляну.

Товия откинул ткань и увидел на левом плече глубокую сильно кровоточащую рану.

– Ого! Это очень серьезно! Садись! – галилеянин осторожно усадил Иуду на землю. – Надо остановить кровь, а то далеко ты не уйдешь.

Он начал разрывать подол своей рубахи.

– Вот вы где! Какой переполох вы устроили!

Мужчины резко обернулись и увидели подходящего к ним Исава, сияющего, словно храмовая утварь. Юноша поклонился Товии.

– Слава Богу Израиля, что спас тебя из рук нечестивцев!

– Ты как здесь оказался? – сурово спросил галилеянин.

– Он был со мной, – подал голос Иуда.

– И не помог?! Стоял в стороне и смотрел, когда ты сражался с нашими врагами?!

– Успокойся! Я сам не позволил ему.

– Почему?

– А что он может? Мальчишка! Он же еще ничего не умеет толком!..

– Ладно, с этим мы после разберемся. Сейчас другие заботы… Что стоишь? Не видишь, товарищ ранен! Помогай!

Вдвоем они кое-как перевязали руку Иуды. Он тяжело поднялся.

– Спасибо… Мы заварили такую кашу, римляне теперь долго не успокоятся. Так что нужно поскорее выбираться из города…

– Да уж! – поддержал Товия. – Что ты предлагаешь?

– Я? Ничего! Моя дорога теперь пролегает отдельно. Прощайте.

– Что?

– Ты не понял, Товия, – я оплатил все долги и теперь могу уйти спокойно.

– Подожди, Иуда, ты о чем?

– Я ухожу из братства.

– Что?..

– Ты ждешь объяснений? Их не будет. Я так решил. Прощай.

– Иуда, ты в жару или сошел с ума! Стой!..

– Я сошел с ума? – Иуда обернулся, горестная усмешка искривила его губы. – Не тешь себя этой мыслью, Товия. Совсем наоборот, – он быстро оглянулся на Исава. – Попробуйте выбраться через туннель Иезеккии, так безопасней всего. И лучше по одному.

Некоторое время зелоты ошеломленно смотрели вслед удалявшемуся товарищу, потом галилеянин догнал его, загородил дорогу.

– Иуда, ты обезумел! Что ты делаешь?

– Я знаю, что делаю! А вот вы – нет. Пропусти!

– Но объясни же!..

– Что объяснить? Кому? Я пытался! Много раз пытался! А вы разве слушали?.. А, не помнишь! И требуешь объяснений? Зачем? Ты все равно не услышишь или не поймешь, как и остальные… Вы… Впрочем, ни к чему этот разговор, Товия. Я не бросаю слов на ветер.

– Как ты можешь?!

– Я в братстве никому ничего не должен, ухожу со спокойной совестью. – А вы… Пусть Всевышний не оставит вас… И… побереги парня, он совсем еще мальчишка.

Иуда решительно пошел прочь. Некоторое время зелот огорошено молчал, потом его глаза налились кровью.

– Ну и иди! Спасай свою грязную шкуру! Думаешь, пожалеем о тебе?.. Да ты просто струсил! Испугался!.. Давай, беги под родительское крылышко! Неженка! Низкий предатель!

Иуда, казалось, не слышал, лишь у поворота остановился. – Не так громко, храбрец ты наш! Крики привлекут внимание… Товия замолчал. – Знаешь, приятель, мне все равно, что вы думаете обо мне – слишком хорошо я вас знаю. Так что не трать свой пыл напрасно. Кто я такой и как ответить за все, что сделано, разберусь сам… Больше нечего сказать?

Зелот не отвечал. Иуда грустно покачал головой. – Жаль!.. Впрочем, иного я не ждал. Прощай. Прощай, Исав! Храни тебя бог!

Иуда исчез за поворотом.

– Мерзкий предатель! – Товия схватился за нож. Исав ахнул. Оглянувшись на него, галилеянин спрятал оружие. «Ладно, пусть живет пока…», – злобно пробормотал он. – Что встал? Идем! – рявкнул он на юношу. Исав молча побрел следом за старшим.

7

Симон Киренеянин вышел во двор к амфорам с вином, сердито вышиб крышку ближайшей, начал наполнять кувшин. Трактирщик был зол. Он, как всегда, не пошел на площадь, но знал, что случилось – сосед-столяр не поленился зайти рассказать все в подробностях. Симон лишь вздохнул, заранее прикидывая убытки от обысков и облав. Прислушиваясь к недоброму, тревожному шуму улицы, перекрываемому время от времени лязгом доспехов и топотом легионеров, трактирщик шепотом ругал зелотов, римлян, этот безумный мир, в котором люди почему-то не хотят жить спокойно…

Он со вздохом подхватил кувшин и направился обратно. Вдруг раздался осторожный стук в заднюю калитку. Трактирщик замер. Об этой калитке, выходящей на пустырь около недостроенной городской стены, знал только один человек… Стук повторился настойчивее. Симон поставил кувшин, подошел.

– Махайра, ты?

– Открой, Певец вина…

Киренеянин рывком распахнул дверь. Иуда, белый, как мел, едва стоял, тяжело опираясь на косяк, его хитон был залит кровью.

– Привет, Симон… – с трудом выговорил он.

– Господи! Что с тобой?.. Ранен!.. Входи же…

Иуда переступил порог и стал оседать на землю. Симон подхватил его.

– Держись! Держись за меня. Киренеянин повел друга в дом.

– Много… посетителей?..

– Никого. Все перепугались.

– Тем лучше… Прости, Симон, сил больше нет…

– Не говори глупостей!

Иуда споткнулся, едва не упал.

– Держись! Еще несколько шагов. Сможешь?

– Постараюсь…

– И хорошо. Давай, обопрись на меня.

Киренеянин втащил Иуду в свою комнату, уложил на кровать.

– Пить… – простонал раненый.

– Сейчас. Трактирщик принес чашу с водой.

– Вот, держи. Иуда не шевельнулся.

– Боже Правый!..

Симон приподнял его голову, помог напиться, стал разрезать хитон. Иуда застонал.

– Потерпи немного!..

Он обнажил залитую кровью руку, испуганно ахнул.

– Господь Всеблагой! Чем это? Мечом?

– Да…

– Кровь никак не уймется. Худо!

– Знаю… Больно…

– Я сейчас…

Трактирщик принес воду, достал из сундука небольшой ларчик эбенового дерева, чистое полотно, сел на ложе, осторожно взял раненую руку.

– Будет еще больнее – мне нужно снять повязку. Терпи…

Иуда молча прикрыл глаза, стиснул зубы.

– Умельцы! Да кто ж тебя перевязывал? Хотели бы убить – лучше бы не придумали! – ворчал Симон, с трудом разматывая пропитанную кровью ткань.

– Хорошо, хоть так смогли… Иначе… – пробормотал Иуда.

– Молчи! Не трать силы…

Отбросив окровавленную тряпку, Киренеянин промыл рану, достал из ларца фиал с какой-то душистой смесью.

– Вот теперь будет совсем больно. Это старинная целебная мазь, очень хорошая. Но она сильно жжется. Придется потерпеть.

Иуда слабо кивнул.

– Постарайся не очень громко кричать – ты знаешь, какие у меня любопытные соседи.

– Я не собираюсь…

Трактирщик недоверчиво усмехнулся и взялся за дело. Иуда пронзительно вскрикнул.

– Я же говорил…

Иуда еще крепче стиснул зубы, но не смог сдержать мучительного стона.

– Сейчас-сейчас, мальчик мой… Почти все…

Отставив фиал, Киренеянин начал перевязывать рану. Иуда опять закричал, его голова бессильно поникла.

Солнце добралось почти до зенита, когда он открыл глаза. Симон сидел рядом и держал его за руку.

– Хвала Всевышнему! – облегченно выдохнул трактирщик.

Иуда медленно огляделся.

– Я был без памяти?..

– Да.

– Долго?..

– Больше часа… Как ты?

– Боль ушла… Наконец-то… Спасибо, Симон! Ты вернул меня к жизни!

– Я только начал. Ты совсем без сил… – Киренеянин коснулся его лба, сокрушенно покачал головой. – У тебя жар. От таких ран всегда лихорадит.

Он обтер лицо Иуды мокрой тряпкой, положил холодный компресс ему на лоб, налил в чашу какой-то густой отвар, поднес раненому.

– Вот, выпей.

– Что это?

– Целебный бальзам на травах. Пей.

Иуда в несколько глотков опустошил чашу, откинулся на подушку, улыбнулся.

– Спасибо!.. Где ты научился врачеванию?

– Мой дядя был врачом. Разве я не рассказывал тебе?

– Нет.

– Ладно. Не о том теперь. Сейчас меня интересует, в какую передрягу ты попал.

Лицо Иуды стало жестким, он сделал попытку приподняться.

– С чего бы? Раньше ты не задавал лишних вопросов…

– Лежи спокойно!.. Раньше ты не являлся ко мне едва живой, истекая кровью.

– Меньше будешь знать – тебе же лучше, Симон. Я и так уже втянул тебя в историю.

– Ни во что ты меня не втянул! Просто скажи, чем я могу помочь? Тебя ведь ищут, да?

– Симон, не спрашивай об этом! Я не стану делать из тебя сообщника. Знаю, в городе безумие творится. Я уйду завтра. Сейчас не смогу – сил нет…

– Да ты что! Никуда я тебя не пущу, пока не поправишься…

– Думаешь, я буду спрашивать разрешения?

– Знаю, что не будешь… Но ты серьезно ранен, очень слаб. Куда ты пойдешь?

– Разберусь.

– Но…

– Не будем спорить, Симон.

Трактирщик только вздохнул.

– Делай, как знаешь, – грустно сказал он.

– Я за тебя боюсь. – Иуда взял его за руку. – Мне и приходить не следовало… Но… стало совсем плохо. Я почувствовал – сейчас упаду…

– Ты с ума сошел – оправдываться? Куда же тебе еще идти, как не ко мне?

– Не в этот раз. То, что я сделал… Римляне, должно быть, в ярости, не скоро уймутся теперь… Не сердись, Симон… Я хочу, как лучше…

– Да что сердиться! Ты все равно все сделаешь по-своему! Упрямец! – Трактирщик нежно провел рукой по его растрепанным волосам. – Спасибо, что оберегаешь меня. Но ты же знаешь: здесь твой дом, что бы ни случилось, ты можешь прийти сюда.

– Знаю. Но я никогда не стану впутывать тебя в свои дела, не попрошу ни о чем, кроме крова и хлеба.

– Почему?

– Как я могу подвергать тебя опасности? Я перед тобой и так кругом в долгу!

– Мальчик мой, какой долг?! Ты же как сын мне! Ну что ж ты за человек такой!..

– Если б я сам знал, Симон, – вздохнул Иуда, отводя взгляд. Трактирщик несколько секунд тепло смотрел на него, снова пригладил разметавшиеся пряди, поправил компресс на лбу, грустно улыбнулся.

– Ладно, не время для разговоров. Ты измучился. Тебе надо отдохнуть.

– Это точно! Сил совсем нет…

– Еще бы – столько крови потерял!

Киренеянин достал из сундука шерстяное покрывало, заботливо укрыл Иуду.

– Так-то лучше. А то тебя знобит. Спи.

Раненый кивнул и закрыл глаза. Через несколько секунд он крепко спал.

8

Они увидели друг друга издали. Она бегом бросилась к нему, повисла на шее. Он подхватил ее здоровой рукой, ответил жарким поцелуем.

– Иуда, любимый! Когда я получила твою записку, чуть не умерла от счастья! Тебя целый месяц не было!

– Родная моя, прости! Я не мог иначе. Дай мне наглядеться на тебя!

Мирра отстранилась, откинула покрывало. Ее волосы засверкали в лучах заходящего солнца. Иуда замер, вновь завороженный ее красотой.

– Как ты прекрасна! Чаровница! Признайся, ты околдовала меня?

– Если бы умела – наворожила, чтоб ты не исчезал больше… Ах! Боже! Что с тобой? – она, наконец, заметила перевязь, на которой бессильно висела его левая рука.

– Пустяки! Небольшая рана.

– Небольшая?

Он смешался под ее пристальным взглядом.

– Что?

– Третьего дня… это был ты? Ты освободил осужденного?

– Да. Я должен был. Мы с Товией дружили, я был обязан ему.

– Тебе не надо оправдываться передо мной, Иуда! Но ты мог погибнуть!

– Успокойся! Все обошлось. Я же здесь.

– Да обошлось! – она ласково приникла к раненной руке. – Больно?

– Теперь нет.

Он нежно обнял ее, она смахнула набежавшие слезы, прижалась к нему еще сильнее.

– Ну что ты, родная?

– Иуда, каждый раз, когда ты исчезаешь, я умираю от страха за тебя! Все время боюсь, с тобой что-нибудь случится!

– Не бойся! Ты же знаешь, я могу постоять за себя.

– Но ты всякий раз словно дразнишь римлян, сам ищешь опасности. Зачем?

– Такой уж у меня характер, – вздохнул Иуда. – Но все это теперь в прошлом. – Он отстранился, чтобы видеть ее лицо. – Мирра, у меня чудесная новость!

– Какая?

– Я больше не зелот.

– Как? – изумленно распахнула глаза девушка.

– Я ушел от них.

– Когда?

– Третьего дня. То, что я сделал, было уплатой последнего долга. Больше там меня ничто не держит.

– Как же они отпустили тебя?

Иуда рассмеялся.

– А я не спрашивал. Просто ушел и все.

– Но они теперь считают тебя предателем, – изумление в ее взгляде сменилось испугом.

– Конечно. Ну и что? Мне все равно, что они думают.

– Но это опасно. Они захотят убить тебя.

– Наверняка, – спокойно кивнул он. – Того, что я сделал, они не прощают.

– Боже Правый! – Мирра обняла его, словно хотела защитить.

– Не бойся! – Иуда запустил руку в ее золотистые кудри, спрятал в них лицо. – Я ушел от них не для того, чтобы погибнуть. Пока у меня есть ты, я не дам себя убить.

– Пока есть я… – она внезапно высвободилась из его рук и поникла, отвернувшись.

– Любимая, что ты? Что случилось?

– Отец сегодня утром объявил, что выдает меня замуж. Через месяц свадьба.

– Что? – Иуда побледнел. – О, Господи! Нет!.. Кто жених?

– Деловой партнер отца. Я видела его три раза в жизни, он старше на… Да какая разница? Хоть сам первосвященник! Мне никто не нужен, кроме тебя!

Девушка бросилась к нему на грудь и расплакалась. Он молча прижал ее к себе.

– Мирра! Я никому тебя не отдам! Слышишь, никому! Ты моя до самой смерти!

Она с надеждой взглянула на него.

– Но что же делать? Отец своих решений не меняет. А тебя он убьет, если узнает о нас.

– Пусть попытается! – усмехнулся молодой человек. – Впрочем, до этого не дойдет. Мы обязательно придумаем что-нибудь…

Они замерли, глядя друг на друга. Внезапно глаза Иуды вспыхнули.

– Послушай, Мирра, давай убежим? Куда-нибудь далеко, где нас никто не найдет.

– Убежим?

– Конечно. Это большой грех, я знаю. Но мы с тобой уже нарушили все, что можно. Какая теперь разница? Я многое умею, знаю языки, ремесла, я смогу прокормить нас обоих. Найду работу, поселимся в тихом месте и никогда не будем расставаться. Разве это не счастье? Соглашайся, прошу тебя!

– Иуда! – она снова приникла к его груди. – Как я тебя люблю! Конечно, я согласна. С тобой хоть на край света!

– Мирра, дорогая! Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете! – он обхватил ее здоровой рукой, приподнял и нежно поцеловал в губы. – Обещаю, нас никто не найдет, никто никогда не разлучит, только смерть.

– Я верю тебе, любимый! – она откинулась, шутливым запретным жестом остановила его нетерпеливые губы. – Что нужно делать?

– Готовиться к побегу, разумеется, – улыбнулся Иуда, не отпуская ее.

– Как? Чем я могу помочь?

– Узнай планы отца. Вдруг он собирается в какие-нибудь дальние деловые поездки. Это было бы замечательно. Если нет – что-нибудь придумаем.

– А ты?

Иуда выпустил ее, погрустнел.

– В городе мне пока появляться слишком опасно. После того, что я устроил, римляне не скоро успокоятся. Так что не знаю, когда мы теперь увидимся – придется быть осторожным.

Девушка вздохнула. Он улыбнулся.

– Ничего! Надо немного потерпеть. Буду присылать тебе вести. Зато потом нам больше не придется расставаться. Никогда! Я пока все приготовлю.

– Но куда мы отправимся?

– Куда хочешь, – Иуда широко повел рукой. – Весь мир кладу к твоим ногам.

– Не знаю… Я нигде не была, кроме Иерусалима и Александрии, – растерялась Мирра, но тут же засмеялась, протянула ему руки. – Решай сам. С тобой мне везде будет хорошо.

– Обещаю тебе это! – Иуда нежно приник губами к ее тонким пальцам.

– Иуда! Ты так уверенно говоришь! С тобой все кажется таким простым!

– Верь мне! Все получится замечательно.

– Верю! Только тебе и верю, родной мой!

– А теперь давай забудем обо всем. Мы так давно не виделись.

Он снова привлек ее к себе. Девушка не сопротивлялась, нежно она обвила его шею, их губы слились в поцелуе.

9

Иуда одним долгим глотком допил чашу, вскочил.

– Симон! – в его голосе звенела радость. – Симон! Где ты, Певец вина? Мне пора.

Киренеянин вбежал в комнату, изумленно замер, глядя на излучающего счастье друга.

– Что с тобой такое, Махайра? Что ты опять затеял? Ночь на дворе.

– Самое время, Симон! Меня ждут!

– О Господи! Куда тебя снова несет? Мало ты попадал в истории?

– Успокойся, мой добрый Силен! Теперь все будет очень хорошо.

– От тебя ли я слышу это?

– От меня, хотя я сам удивляюсь…

Трактирщик лукаво сощурился.

– Что же с тобой происходит, друг мой? Уж не влюблен ли ты?

Иуда расхохотался.

– Симон! Поражаюсь твоей наблюдательности! – он подошел к Киренеянину, обнял за плечи. – Все, пора прощаться.

– То есть?

– Я совсем ухожу, исчезаю, понимаешь? Один Бог знает, увидимся ли еще.

Киренеянин ахнул и сник. Иуда положил ему руку на плечо.

– Мне тоже жаль. Мы столько лет дружим. Я тебе многим обязан.

– Бога ради, Махайра, никогда не говори об этом! Я просто люблю тебя, как сына.

– Симон!

Иуда ласково обнял толстяка. Потом вздохнул, медленно огляделся и подхватил увесистую дорожную суму.

– Прощай, Певец вина. Давай выпьем перед разлукой.

– С удовольствием.

Симон наполнил чаши.

– За тебя, Иуда. За твою удачу. Пусть Бог хранит тебя.

– Благодарю! За тебя, верный друг. Да будет с тобой благословение Господа!

Осушив чашу до дна, Киренеянин разбил ее об пол. Иуда последовал его примеру.

– Пора. Счастливо оставаться, Симон.

Он махнул рукой, вышел за дверь и скрылся в темноте.

Огромная оранжевая луна ярко освещала спящий город. Иуда почти бежал по знакомым улицам, с наслаждением вдыхая ароматы ночи. Вот, наконец, мраморная громада Иродова Дворца, вот дом менялы Исмаила…

Иуда замедлил шаг, осторожно приблизился к заветной ограде… Калитки не было. Ее разбитые, искореженные доски валялись на дорожке, ведущей к дому. Сердце Иуды замерло от недоброго предчувствия. Он бросился к крыльцу.

Выломанная дверь жалобно скрипела, поворачиваясь в петлях. Иуда вбежал в дом, споткнулся обо что-то. Внутри был хаос, словно пронесся ураган.

– Боже мой! Что это?.. Мирра! – не таясь больше, закричал молодой человек.

Мертвая тишина. Иуда осмотрелся – мебель разломана, сундуки выпотрошены…

– Мирра!

Он кинулся наверх в ее комнату. Там царил такой же хаос.

– Мирра!

Его пронзительный крик потонул в безмолвии. Он слетел вниз по внутренней лестнице, выбежал на улицу, и бешено заколотил в дверь дома напротив.

– Кто там? – послышался старческий голос.

– Откройте ради всего святого!

Дверь распахнулась. За ней стоял высокий пожилой мужчина со светильником в одной руке и ножом в другой. Он был явно не рад вторжению, но, увидев бледное искаженное лицо Иуды, смягчился. – Что тебе, юноша?

– Ради Бога, почтенный, объясни, что случилось в доме напротив! Где люди, которые жили в нем?

– А-а! – понимающе протянул старик. – Вот в чем дело…

– Говори же! Там жил торговец тканями Исаак с дочерью.

– Ты их родственник?

– Да!.. Говори! Умоляю!

– Мне жаль, юноша, у меня дурные вести. Я говорил Исааку, что он рискует, – не слушал. А надо было бы. Все-таки я живу в Иудее на пятьдесят лет больше, чем он.

– Да говори же!

– Ты, наверно, знаешь, римляне обещали льготные условия торговли тем, кто согласится сотрудничать. Исаак взялся поставлять ткани для римского гарнизона. Конечно, об этом узнали! Два дня назад в его дом ворвалась целая толпа зелотов. Проклятые фанатики! Они кричали об оскорблении Закона, о том, что Исаак предал Израиль… Идиоты!

– Так что же?..

– Они вытащили его из дома, чтобы забить камнями. Домашние, естественно, разбежались кто куда, кроме служанки и дочери…

– Мирра…

– Она сама выскочила. Дурочка! В чем-то их убеждала. Пыталась защитить отца!

– Господи!..

– Да, ты уже все понял! Конечно, эти разбойники не стали ее слушать. Их предводитель просто оттолкнул девчонку от себя, да так сильно, что она упала и головой ударилась о камень… Бедняжка! А ведь замуж собиралась скоро… Но что с тобой?

Иуда пошатнулся, вцепился в косяк, чтобы не упасть. Старик подхватил его.

– Тише, тише! Ужасно, конечно, но на все воля Всевышнего! Хорошо, она умерла сразу, не мучилась. А несчастного Исаака они убивали долго! Собаки! Потом они, естественно, разграбили дом и скрылись, как сквозь землю провалились. И ни одного римского патруля! Когда нужно, этих язычников никогда нет! Вот так, молодой человек… Ох, да ты сядь!

Иуда бессильно опустился на крыльцо.

– Сейчас я тебе воды принесу! Понимаю, пришел родню повидать, а тут такое.

Старик исчез в глубине дома, и скоро вернулся с чашей.

– Пей!

– Спасибо…

Иуда механически сделал несколько глотков.

– Как, легче стало?

– Да, благодарю…

– Не стоит. Встанешь?

Молодой человек с трудом поднялся.

– Я пойду… Прости, почтенный, что ворвался к тебе среди ночи.

– Ничего, я понимаю.

Иуда медленно спустился с крыльца и вдруг обернулся.

– Скажи, почтенный, ты не заметил, как выглядел предводитель этих… мерзавцев?

– Да как же не заметить! А зачем тебе?

– Надо!

Несколько секунд старик внимательно смотрел на него.

– Надо так надо, – усмехнулся он. – Ростом с тебя, худой такой, нескладный. Года на четыре постарше тебя будет. Черты лица мелкие, черноглазый. Все, пожалуй… Да, выговор у него нездешний. Он громко говорил, и я хорошо слышал. Галилейский у него выговор.

У Иуды вырвался стон. Он до боли стиснул руки.

– Спасибо, почтенный. Прощай.

– Прощай.

Иуда вернулся к дому Мирры, вошел в сад. Миртовые кусты тихо шелестели под слабым ветерком. Иуда подошел к гранатовому дереву. Как и в памятную ночь, лунные лучи дробились в густых ветвях на множество бликов. Иуда прислонился к грубой коре ствола, словно в бреду обхватил дерево руками, прильнул к нему, раздирая в кровь кожу на щеке.

– А-а-а! – страшно взвыл он, оседая на землю.

Когда он смог подняться, луна уже приближалась к краю неба. Пошатываясь, он снова вошел в дом, поднялся в ее комнату. Под ногами перекатывался кувшинчик из-под благовоний, валялось покореженное медное зеркальце, были разбросаны разные мелочи, которых всегда в избытке у девушки – заколки, гребень, браслет из слоновой кости… Иуда упал на колени, поднял браслет, повертел в руках и с яростью швырнул в стену. Изящная вещица разлетелась на куски. Он скорчился, уронил голову на руки, его плечи затряслись. Но это было не рыдание, а судорожный вой раненного зверя. Сам не замечая того, он до крови разодрал лицо ногтями. Глаза оставались сухими, только стоны рвались из груди, да сердце колотилось так, словно хотело вырваться наружу.

Очнулся он только тогда, когда последние лучи луны коснулись его лица. Тяжело поднявшись, он еще раз огляделся, медленно спустился, вышел из дома и побрел, не разбирая дороги, по мирно спящим улицам.

Киренеянин проснулся от стука в дверь, крадучись подобрался к входу.

– Кого принесло в такую рань?

– Открой, Симон.

Трактирщик изумленно отпрянул.

– Мерещится мне что ли? – пробормотал он.

– Симон, это я…

Киренеянин распахнул дверь.

– Боже правый! – отшатнулся он.

На пороге стоял Иуда, мертвенно бледный, с разодранным в кровь лицом, в его глазах застыл ужас.

– Махайра! Боже Правый! Что с тобой? Что случилось? Мы же распрощались вечером!

Иуда вошел и обессилено прислонился к стене.

– Спаси нас, Господи! Да что с тобой?

– Со мной? – едва слышно переспросил Иуда. – Я убит, Симон. Меня убили нынче ночью… – он медленно осел на пол.

* * *

Трактирщик осторожно приподнял занавеску. Светильник едва чадил, его густой дым делал тяжелый воздух каморки совершенно невыносимым. Киренеянин подошел к столу.

– Иуда!

Он не шевельнулся.

– Мальчик мой! – трактирщик тронул Иуду за плечо.

Он вздрогнул, медленно обернулся.

– Симон… Ты… Вот и хорошо. – Он огляделся. – Стемнело… И пусть… Неси еще!..

Иуда вяло махнул рукой на пустой кувшин с египетским напитком.

– Послушай, может, хватит?

– Еще!.. А лучше сразу бочку, чтобы утопиться в ней!

Киренеянин со вздохом подхватил кувшин, вышел. Остановившись у порога, он рванулся, было, обратно, но махнул рукой и пошел во двор к бочкам.

Когда он вернулся, светильник совсем догорел, комната погрузилась во мрак. Симон споткнулся обо что-то, уронил блюдо с лепешками, но успел удержать кувшин. Иуда сидел, уронив голову на руки, и даже не пошевелился. Киренеянин долил масла в лампу, зажег ее, поставил на стол лепешки.

– Вот, поешь хотя бы… Горячие.

– Я не голоден…

Иуда до краев наполнил чашу, одним длинным глотком осушил ее, налил снова. Трактирщик ахнул. Иуда, наконец, обернулся к нему. Его темные глаза вспыхнули, отражая пламя светильника, губы сложились в усмешку.

– А ты прав, Симон – хватит. Все равно не действует.

Он схватил чашу и с яростью запустил в стену, за чашей последовал кувшин. Брызги и осколки фонтаном разлетелись по комнате. Трактирщик снова ахнул.

– Прости… Хороший был кувшин.

Иуда откинулся на стену. Киренеянин вгляделся в его лицо и понял: он совершенно трезв. Изумрудные глаза были ясны и наполнены такой болью – у Симона перехватило горло, навернулись слезы.

– Бог с ним! – трактирщик подошел к другу. – Что я могу…

– Не надо, Симон!

– Да я хотел…

– Ничего не надо, слышишь?.. Мне теперь ничего не надо… Господи!..

Лицо Иуды исказилось, он быстро закрыл его руками. Киренеянин молча смотрел на него. Пауза затянулась. Не в силах вынести гнетущую тишину, Симон осторожно кашлянул. Иуда резко вскинул голову, рывком встал.

– Я пойду…

– Куда?

Иуда не ответил. Огонек лампы ярко осветил его лицо. Киренеянин вскрикнул и заступил ему дорогу.

– Нет! Ты никуда не пойдешь!

– Что?.. Ты с ума сошел, Симон?

– Не я, а ты. Я знаю, что ты хочешь сделать! Я не дам тебе!

– Симон! Пил, вроде, я…

– Перестань! – Киренеянин кричал, больше не сдерживаясь. – Меня тебе не обмануть! Ты не сделаешь этого!

– Вот как! Ты хочешь остановить меня?

Иуда без труда отстранил трактирщика, подошел к входной двери, распахнул ее. Симон схватил его за руку.

– Иуда!.. Иуда, не надо! Так нельзя, слышишь! Не надо! Послушай, все можно исправить! Все, кроме смерти!..

Иуда вырвал руку, резко обернулся, его лицо было страшно. Киренеянин отпрянул.

– Ты только что сам все сказал, Симон! Все, кроме смерти, говоришь? – Иуда медленно наступал на оседающего трактирщика. – Она умерла, понимаешь? Ее нет больше! Это нельзя исправить!.. Как ты смеешь останавливать меня? Как ты смеешь говорить что-то? Ты знаешь, какая это боль? Ты испытывал что-ниб… – он закрыл лицо руками. – О Господи!..

– Мальчик мой, послушай старика…

– Молчи! Тебе нечего сказать!.. И мне слишком больно, чтобы слушать… – он переступил порог, обернулся. – Это расплата, Симон! Я плачу за все, что натворил… Прощай! Храни тебя Господь!

Дверь захлопнулась. Симон опустился на скамью и горько заплакал.

10

Ночь медленно переходила в холодное утро. Иуда стремительно шел среди жухлой зимней зелени, казавшейся серой и больной в предрассветном сумраке. Белесая лента дороги осталась где-то в стороне, высохшая трава печально шуршала под ногами. Местность неуклонно повышалась, начали попадаться большие в беспорядке раскиданные камни.

В очередной раз споткнувшись об один из них, Иуда рухнул на колени. Тело вдруг отказалось повиноваться. Он с трудом выпрямился, запрокинул голову, вскинул руки.

– Боже Правый!.. Зачем?!

Камни многократным эхом отразили его исступленный вопль. Не в силах больше сдерживать себя, он упал на землю и зарыдал в голос.

Солнце выползало из-за горизонта, когда Иуда вернулся к действительности. Он тяжело поднялся, огляделся, убеждаясь, что вокруг никого, и взялся за нож.

– Господи! Я знаю – это твоя кара! Но зачем так?! Разве она была виновата в чем-то?! Зачем она ответила за мои грехи?! Боже, прости! Я не понимаю Тебя! Ты хочешь моей смерти? Изволь – я перед Тобой и готов ответить за все сполна! Только… Господи… она не должна была умереть… Моя вина… Но Ты… Разве не милостив и милосерден Ты, Господи? Почему же так?..

Рукоять привычно легла в ладонь. Ухоженная сталь сверкнула в лучах рассвета… Ударить он не успел. Ему почудился крик о помощи. Иуда замер, сжимая нож. Крик повторился отчетливей – где-то недалеко отчаянно плакал ребенок. Он вскочил, оглядываясь, вложил нож в ножны и бегом бросился на зов.

Плач не утихал. Он бежал, перескакивая с камня на камень, и зорко вглядывался в однообразный пейзаж. Наконец, рядом с дорогой он увидел девочку лет семи. Она рыдала, склонившись над кем-то. Иуда кинулся к ней. Увидев его, девочка закричала от страха, но не попыталась убежать, лишь присела и беспомощно заслонилась ладонями.

Иуда замедлил шаги, осторожно приблизился.

– Не бойся, малышка, – очень мягко произнес он. – Что случилось?

На земле рядом с девочкой лежала молодая женщина.

– Это твоя мама? Что с ней?

Женщина дышала тяжело, с хрипом, ее руки судорожно перебирали складки одежды, глаза были закрыты.

– Маме очень плохо, – заговорила девочка дрожащим голосом. – А ты кто? Ты… не обидишь нас?

Иуда опустился на колени, взял женщину за руку, потрогал лоб. Она открыла глаза, несколько мгновений всматривалась в его лицо. Ее взгляд наполнился страхом, она непроизвольно потянулась к дочери.

– Кто ты?

– Не бойся, я не причиню зла. Что с тобой?

– Больно… вот здесь так больно… – женщина прикоснулась к груди.

– Я понял. Не говори много. Побереги силы.

– Ты поможешь маме?

Увидев, что незнакомец не делает ничего плохого, девочка робко подошла и смотрела на него огромными карими глазами, полными страха и мольбы.

Иуда взглянул на нее, на беспомощно распростертую женщину, поднял глаза к небу: «Боже Правый! Дозволь хоть раз понять Тебя!». Он повернулся к девочке, ласково поманил.

– Я постараюсь.

Она подошла совсем близко. Иуда взял ее за руки.

– Как тебя зовут, малышка?

– Рахиль.

– Откуда вы?

– Из Вифлеема[39]. Мы шли в Иерусалим к дяде. Маме стало больно, она упала, а вокруг никого, темно…

Из ее глаз снова потекли слезы.

– Не плачь, Рахиль. Я помогу вам.

– Ты врач?

– Нет…

Женщина застонала, оба бросились к ней.

– Прохожий, – с трудом заговорила она, не обращая внимания на запрещающий жест Иуды, – я вижу, ты добрый человек, хочешь помочь. Я – Дина, вдова Варуха, вифлиемского кузнеца. Мне уже не поможешь… Прошу тебя, не оставь Рахиль. Отведи ее в город к моему брату… Муж умер, у нее больше никого нет…

– Молчи! Не тебе определять час своей смерти. Все в руках Господа. Я сделаю для вас, что смогу… А дальше – на все воля Всевышнего. Кто твой брат? Где он живет?

– Его имя Исаак. Он гончар, у него лавка в Новом городе недалеко от Шхемских ворот.

– Ясно, найду. – Он взглянул на небо. – Ворота уже открыты. Можем идти.

– Идти? Я и встать-то не могу…

– А кто тебя просит? – Иуда обернулся к девочке. – Ну что, Рахиль, идем к дяде Исааку?

– Идем… А мама?

– Не волнуйся. Маму возьмем с собой. Ты больше не боишься меня?

– Нет. У тебя глаза… добрые…

Иуда привлек девочку к себе, нежно обнял. Она доверчиво приникла к нему.

– Спасибо, Рахиль. Успокойся. Все будет хорошо.

Иуда отпустил ее, ласково потрепал по голове, потом подошел к Дине и осторожно поднял ее на руки.

– Ты что? – испуганно спросила она.

– Вам же надо в Иерусалим. Держись крепче. – Он обернулся к девочке. – Идем, Рахиль. Не отставай. Путь не близкий.

Они поднялись на холм и увидели стены Иерусалима. Иуда остановился перевести дух. Дина дремала у него на плече, Рахиль терпеливо шла следом.

– Устала?

– Нет… почти. Пить хочется… А как мама?

– Она спит. Я тоже пить хочу. Здесь рядом родник. Потерпи немного.

Девочка доверчиво кивнула, схватилась за край его хитона. Иуда попытался улыбнуться ей. Скоро показалась купа деревьев. Иуда свернул туда. Чистый ключ весело журчал среди травы. Он опустил Дину на землю, показал Рахили, где спуститься к воде.

– Пей. Только осторожно – вода холодная.

Девочка радостно бросилась к источнику. Иуда оторвал кусок от своей туники, смочил его в ручье, осторожно обтер лицо женщины. Дина открыла глаза.

– Ты… Где мы?

– Недалеко от городских стен. Решили немного передохнуть.

– Как хорошо!.. Прохладно…

– Мама! – дочка подскочила к ней, прижалась. – Мама, как ты?

– Ничего, родная. Мне легче. Устала?

– Нет, ничего…

Иуда сорвал с дерева широкий лист, свернул как чашу, наполнил водой и поднес Дине.

– Спасибо!

Он утолил жажду, умылся, пригладил растрепанные волосы.

– Ну что, Рахиль, передохнула? Готова идти дальше?

– Да, конечно. Пойдем скорее. Ведь маме там помогут?

– Обязательно.

Иуда снова намочил тряпку в роднике и подал Дине.

– Приложи ко лбу. Будет легче. Потерпи, немного осталось.

Она не ответила, только благодарно взглянула на него и протянула руку дочери.

Стражники в воротах лишь рассеянно скользнули по ним взглядами и беспрепятственно пропустили. Иерусалим, как всегда, был полон шума и суеты. Дина беспомощно оглядывалась, Рахиль в испуге вцепилась в подол его хитона. Иуда обернулся к ней.

– Правильно. Держись крепче, а то потеряешься.

Дверь харчевни была закрыта на задвижку. Он постучался.

– Убирайтесь! Напьетесь сегодня в другом месте! – раздался злой голос Киренеянина.

Иуда вздохнул. Постучался снова.

– Симон, открой!

За дверью охнули, послышались торопливые шаги, дверь распахнулась. Увидев его, трактирщик на мгновение замер, потом расплылся в счастливой улыбке.

– Иуда!

– Так-то ты встречаешь друзей, Симон.

– Ты… Боже Правый! Неужели, это ты? Но…

– У человека свои планы, у Всевышнего свои. Здравствуй, – он знаком остановил вопрос Киренеянина. – Не стой! Видишь, я не один. Нужна помощь, она больна.

– Да, да, конечно.

Симон засуетился. Иуда опустил женщину на скамью, девочка пристроилась рядом.

– Куда ты привел нас? – спросила Дина.

– В дом моего старого друга. Здесь вы останетесь, пока я не разыщу твоего брата.

– Но…

– Что такое?

– У нас нет денег… Прости! – поспешно добавила она, увидев глаза Иуды. – Я не то говорю! Совсем не хотела тебя обидеть!

Из глубины дома возник Симон.

– Я приготовил постель. Неси ее сюда.

Скоро мать и дочь крепко спали в задней комнате таверны. Симон укрыл их, плотнее задернул занавеску у входа и прошел в общий зал. Иуда умывался над кадкой, где скапливалась дождевая вода. Услышав шаги, он обернулся.

– Я думал, больше не увижу тебя, Иуда, – выдохнул Симон. – Ты жив! Я так счастлив!

– Жаль, не могу разделить твою радость… – он устало опустился на скамью. – Как они?

– Уснули. Где ты нашел их?

– На голой земле недалеко от городских стен. Обычная история: у женщины умер муж, она отправилась к родным за помощью. Что с ней такое?

– Я же все-таки не врач. Но если правильно понял, сердце не выдержало всех горестей и переживаний. Такие приступы случаются с людьми, у которых сердце слабое.

– Она же еще совсем молода.

– Что сделаешь! На все воля Божья.

– Да… На все…

– Послушай, можно спросить…

Иуда вскинул голову, Киренеянин осекся, увидев его глаза.

– Потом, Симон. Если хочешь, поговорим потом. Сначала надо найти их родственника.

– Как ты его найдешь?

Иуда встал, встряхнулся.

– Его зовут Исаак. Гончар. Имеет собственную мастерскую недалеко от Шхемских ворот. Не знаешь такого?

– Нет. Но может сосед мой знает. Они собратья по ремеслу. Пойду спрошу.

– Не надо. Найду. Ты лучше приготовь что-нибудь поесть.

– Тебе?

– Им. Ручаюсь, они голодны.

– А ты?

– Я? – Иуда горько усмехнулся. – Скоро вернусь…

Лавку гончара Исаака ему указали сразу. Это был довольно большой дом на углу улицы, перед которым красовался огромный кувшин, заменявший вывеску. Иуда вошел во двор, остановился, осматриваясь.

– Желаешь что-нибудь купить?

Из дома вышел высокий худощавый человек лет сорока – сорока пяти. Его худое горбоносое лицо со светлыми глазами выражало благодушие.

– Ты хозяин? Твое имя Исаак?

– Да. Почему ты спрашиваешь?

– Я принес вести о твоей сестре.

– О Дине?! – воскликнул хозяин. – Что с ней?

– Она в городе вместе с дочерью. Им нужна помощь.

– Что случилось?

– У Дины умер муж…

– Варух! Как это произошло?

– Я не знаю. Дина направлялась к тебе, но по дороге заболела, если бы не случай…

– Боже Праведный! Где они сейчас?

– В таверне Симона Киренеянина у Яффских ворот. Я провожу тебя.

– А ты… кто?

Исаак с удивлением смотрел на его обезображенное лицо, запыленную поношенную одежду. Иуда усмехнулся, понимая, каким пугалом выглядит.

– Прохожий. Я подобрал твою сестру на дороге нынче рано утром, отнес в город к своему другу. Симон хорошо ухаживает за ней, не беспокойся.

– Благослови тебя Бог, прохожий, – тихо произнес Исаак. – Как мне благодарить тебя?

– Никак.

– Но ты…

– Мы теряем время. Идем.

– Да, да. Конечно. – Гончар обернулся к работнику. – Я скоро вернусь, Хушай. – Он выбежал из лавки. – Идем скорее.

Они почти бежали по укутанной зноем улице. Исаак снова и снова взволнованно расспрашивал, что произошло. Он не уставал сокрушаться и благодарить Иуду. Тот только отмахивался. Наконец показалась харчевня. Гончар вбежал туда, едва не сбив с ног хозяина.

– Где? Где мои девочки?

Киренеянин недоуменно смотрел на него.

– Симон, это Исаак – брат твоей гостьи, – пояснил Иуда, появляясь в дверях – Как они?

– Все еще спят. Тише, почтенный. Сядь, успокойся, выпей воды. С твоими родными все хорошо. Сестра приболела, так это не страшно – несколько дней не позволять вставать, поухаживать за ней, и все пройдет.

Трактирщик усадил Исаака на лавку, подал ему воды. Тот жадно выпил.

– Прости, что так ворвался к тебе. Но я испугался! С сестрой такое, а я ничего не знал!

– Понимаю. Славно, когда родственники так беспокоятся друг о друге. Сейчас они спят. Думаю, не стоит их будить.

– Хорошо. Можно я только взгляну на них?

– Конечно.

Киренеянин увел гончара вглубь дома. Иуда медленно опустился на лавку.

* * *

– Хвала Всевышнему, что он создал таких людей, как вы!

Исаак вошел в зал, сияя, словно медный котел. Следом появился Симон.

– Спят, как ангелы. Но что все-таки с Диной?

– Да все разу: горе, усталость, переживания последних дней. Разве женщине выдержать? А тут еще дорога, она-то и допекла ее.

– Бедная моя девочка! Ничего! Я вылечу ее.

– Конечно. Вот что, почтенный Исаак, лучше тебе сейчас пойти домой, приготовить для них комнату, а потом вернуться. Они как раз выспятся.

– Ты прав, почтенный Симон. Так и поступлю.

Гончар устремился к выходу.

– Дорогу найдешь? – остановил его Иуда. – Ты так бежал, что ничего вокруг не видел.

– Найду. Я теперь никогда не забуду дорогу сюда Исаак убежал. Киренеянин проводил его глазами и обернулся к другу.

– Что?

– Я все еще не могу поверить, что вижу тебя живым, Иуда.

– Если б не они, Симон… Я уже взялся за нож, когда услышал ее плач.

– И что теперь?

Иуда коротко взглянул на него.

– Все, молчу. Я понял.

– Спасибо… Кстати, прости, я вечером был груб с тобой.

– Да что ты! Разве я не понимаю!

– Не понимаешь, друг мой! Совсем не понимаешь… К твоему счастью…

Иуда откинулся на стену, прикрыл глаза. Киренеянин подошел, взял его за руку.

– Может, тоже отдохнешь? Не спал ведь несколько дней.

– Симон!..

– Хорошо-хорошо… Ухожу.

Трактирщик исчез. Иуда проводил его взглядом и закрыл лицо руками.

* * *

– Что с тобой? Ты тоже заболел?

Иуда поднял голову. Перед ним стояла Рахиль.

– Нет, что ты!.. Я просто… задумался. Отдохнула?

– Да.

– А как мама?

– Говорит, ей гораздо лучше.

– Хвала Всевышнему! Ты, наверное, есть хочешь?

– Очень, – смутилась девочка.

– Прекрасно. Симон!

Киренеянин вбежал в комнату.

– Что такое?

– Твоя гостья хочет есть.

– Ох! Вот и славно. Лепешки как раз поспели.

– Давай. И Дине отнеси что-нибудь. Сам знаешь, что лучше.

– Конечно. А ты будешь?

Иуда качнул головой.

Трапеза проходила в молчании. Рахиль смущалась, но никак не могла остановиться. Симон смотрел на нее с умилением и все время предлагал еще. Иуда сидел в стороне, глядя в окно. Рядом с ним остывали нетронутые лепешки.

– А вот и я! – на пороге появился Исаак.

Рахиль вскочила и бросилась к нему.

– Дядя!

Она повисла у гончара на шее, тот подхватил ее, крепко прижал к себе.

– Маленькая моя! Какое счастье видеть тебя снова!

– Дядя, дядечка! Папа… – девочка заплакала.

– Я знаю, знаю. Не плачь! Вы теперь со мной. А как мама?

– Она заболела. Дядя Симон говорит, ей не надо вставать.

– Да, конечно. Ничего, сейчас мы пойдем домой. Там для вас приготовили комнату. Мы с тобой будем ухаживать за мамой, она поправится.

– Да! Пойдем к маме! – девочка повела гончара в задний покой харчевни.

* * *

– Как мне благодарить вас, добрые люди?

Исаак стоял на пороге, держа племянницу за руку. Дина, укутанная в теплую накидку, сидела на лавке рядом.

– Брось, – отмахнулся Симон. – Какая благодарность? Можно ли было не приютить их?

– Так поступили бы немногие. Кому нужна больная женщина и ребенок, если у них нет ни гроша? Мне стыдно предлагать деньги, но что я могу сделать для тебя?

– Ничего не надо. Разве что, приходите в гости. Буду рад вас видеть.

– Спасибо! Обязательно придем. Но этого мало. Я твой должник.

– Упрямец! Чем считаться, лучше будем друзьями, – Симон протянул гончару руку.

– С радостью! Такой друг – истинное сокровище, – Исаак крепко пожал руку трактирщику и повернулся к Иуде. – Прохожий, я не знаю даже твоего имени… Но ты спас мою сестру, не бросил их на дороге. Я никогда этого не забуду. Мой дом – твой дом.

– Оставь. Я не мог поступить иначе.

– Скажи хотя бы свое имя, чтобы мы могли молить Бога за тебя.

– Исаак, я не сделал ничего особенного. Кем надо быть, чтобы пройти мимо, видя женщину и ребенка, попавших в беду?

– Ты прав… Хотя… далеко не все столь великодушны. Послушай, я не могу просто уйти, словно собака неблагодарная…

– Меня не за что благодарить, Исаак. Не надо больше об этом.

Гончар только покачал головой.

– Что с тобой сделаешь! Твоя воля. Но знай – я твой друг отныне и навсегда.

– Спасибо. Я не забуду. Однако вам пора.

– Да, вечереет. Рахиль, Дина, прощайтесь.

Девочка подошла к Иуде, взяла его за руку.

– Спасибо, что помог нам. Ты такой добрый, прямо как дядя!

– Не за что, малышка!

Он обнял ее, погладил по пушистым волосам.

– Иди, да будет с тобой милость Всевышнего!

Девочка отошла к Симону. Иуда присел рядом с Диной.

– Как ты? Лучше стало?

– Да, намного. Все благодаря тебе и твоему другу. Спасибо, что не бросил нас!

– Говорю же: не за что.

– Ты так и не скажешь свое имя?

– Иуда, если вам так важно это знать, – пожал он плечами.

– Важно! Благослови тебя Господь, Иуда, за твою доброту!

– Спасибо на добром слове, Дина. Но благословлять меня не за что.

– Странный ты человек! Но это все равно. Я буду молить Всевышнего о тебе.

– Не стоит… Вам пора. Да не оставит вас Господь своей милостью.

Иуда отвернулся. Дина распрощалась с Киренеянином, Исаак поднял ее на руки, Рахиль схватилась за его рукав, они еще раз обернулись на пороге и вскоре исчезли в суете улицы.

– Какие хорошие люди!

– Да, – Иуда безразлично кивнул, не поднимая головы.

– Ты не хочешь разговаривать со мной?

– О чем говорить, Симон? Ты жаждешь знать, намерен ли я распороть себе брюхо или перерезать горло? – страшная улыбка скользнула по его губам. – Успокойся, не намерен.

– Иуда!..

– Только не надо восторгов, Симон. Если ты собрался порадоваться за меня – не стоит.

Он поднялся, начал ходить по комнате.

– Симон, я сделал бы это, не задумываясь. Ведь боль не прошла… И не пройдет уже. Я… слишком любил и был слишком любим ей. Но Господь не даром остановил мою руку. Значит такова Его воля – я должен жить, чтобы искупить все зло, которое причинил людям.

– Иуда, что ты говоришь! В чем таком ты виноват, что собираешься казнить себя всю жизнь? Ведь…

– Тебе ли спрашивать об этом? Я ведь многое тебе рассказывал.

– Вот как! А что же твои бывшие дружки?

– О чем ты?

– Почему они не наказаны? Они виноваты больше тебя! Где их наказание?

– Как ты смеешь! Не тебе определять степень вины и меру наказания.

– Но и не тебе! Ты будешь страдать и каяться, а они – продолжать убивать и причинять новые беды людям! Где справедливость?

– Я буду каяться в своих грехах, Симон. Их у меня слишком много, и я уже наказан!

– Вот я и спрашиваю, почему наказан только ты, да еще тогда, когда порвал с ними? А почему Господь не покарает других, например, этого безумца Товию, который завлек тебя в их проклятое братство?!

– Замолчи! – лицо Иуды страшно исказилось. – Никогда больше не упоминай при мне этого имени! Слышишь, никогда!

Киренеянин отпрянул.

– Ты что, Иуда?

– Ничего… Бессмысленный разговор, Симон. Все мы в руке Господа. Я уже испытал Его гнев, теперь осталось только повиноваться Его воле. А умереть – это слишком просто для того, кто не боится смерти. Потому Он и не позволил мне. Значит, время еще не пришло.

– И что ты собираешься делать?

Иуда обессилено опустился на скамью, запрокинул голову.

– Не знаю. Ждать. Господь сам укажет мне путь.

– Всевышний свидетель, я не понимаю тебя, Иуда! Но спорить не буду – знаю, это бесполезно… Раз так, может, все-таки поужинаешь? Ты ведь ничего не ел два дня…

– Нет, спасибо. Я очень устал, Симон. Пойду лягу.

Светильник снова чадил. Иуда загасил его, плотнее задернул занавеску, снял с шеи нож и медленно опустился на колени.

– Господи! Ты не позволил мне умереть! Ты не хочешь моей смерти? Но почему, Боже Правый? Зачем? Как мне искупить пролитую кровь и причиненные страдания? Что могу я сделать?! Скажи мне, и я сделаю все, что в силах человеческих, даже то, что выше их! Что Ты хочешь от меня? Ведь Ты знаешь, Боже, тяжко и больно будет мне жить на свете, не иссякнет страдание, не забудется потеря! Я виноват, Господи! Казни меня! Но если Ты желаешь, чтобы я жил в боли и раскаянии, укажи, ради чего! Боже Праведный, зачем я пришел в это мир? Для чего с вершин счастья был сброшен в бездну? Я выполню волю Твою, какой бы она ни была, только яви мне ее скорее! Ибо тяжка десница Твоя!.. И во гневе будь милосерден, Господи!

Ответом ему была тишина. Даже привычные ночные звуки не нарушали безмолвия.

– Я понял, Боже мой! Надо ждать! Да свершится воля Твоя!

Иуда упал на постель и тут же заснул тяжелым тревожным сном.

* * *

Над городом занималась заря. Киренеянин, кряхтя, вышел в общую комнату и начал разводить огонь в очаге.

– Доброе утро, Симон!

Трактирщик обернулся.

– Доброе, Махайра! Ты плохо спал, друг мой?

– Не зови меня так больше, Симон! Никогда! Да… Спал я не важно… Это ничего. Я готов к долгому пути.

– Не буду, если велишь… Но о каком пути ты толкуешь?

– Говорил же вчера: мне предстоит дорога.

– Тогда поешь сначала. А то на пустой желудок далеко не уйдешь.

– Почему бы и нет… Силы мне понадобятся. Давай свои яства.

Солнце поднялось уже высоко, когда Иуда встал из-за стола.

– Благодарю, Симон. Твоя стряпня хороша, как всегда…

– Не за что. – Киренеянин протянул ему котомку, полную снеди. – Держи, и не отказывайся, если не хочешь обидеть меня.

– Не стану. Спасибо! Мне пора.

– Куда?

– Не знаю.

– Как же ты пойдешь?

– Разве мало дорог разбегаются от ворот Иерусалима? Мне подходит любая. Остается только выбрать.

– Ты выбрал?

– Нет еще. Успею. Ну, прощай.

– Когда мы теперь увидимся?

– А ты этого хочешь?

– Ты спрашиваешь?

– Извини. Не сердись! Тогда я приду как-нибудь.

– Приходи. Знаешь же – я всегда тебя жду.

– Знаю. Только не понимаю, чем я это заслужил… Что ж, храни тебя Господь, Симон.

– И тебя.

– Что же ты такое говоришь! – грустно покачал головой Иуда. – Ладно. Прощай, друг.

Он пожал трактирщику руку и стремительно вышел за дверь. Симон долго смотрел ему вслед, потом вздохнул и взялся за бадью с тестом.

* * *

Иуда неторопливо шел по городу, не обращая внимания на проливной дождь. Миновав храмовую площадь, он остановился на миг, решая, через какие ворота выйти. Потом махнул рукой и свернул, не глядя на тихую улицу. Она привела его к Воротам Ирода. Здесь была обычная сутолока. Иуда миновал стражу и вышел за стены. Перед ним лежала дорога на Галилею. Он остановился, рассматривая зовущую даль.

– Галилея… Что ж, можно и туда. Господи, как легко выбрать, когда все равно! Видишь, Боже Правый, я начинаю свой путь и жду слова Твоего. Да будет воля Твоя!

Иуда удобнее перехватил котомку, вздохнул и неторопливо зашагал по белой ленте, убегающей за горизонт.

Глава 3

Не томит, не мучит выбор,

Что пленительней чудес?!

И идут пастух и рыбарь

За искателем небес.

Н. Гумилев «Христос»

1

Знойным утром первого дня месяца элула[40] наместник Иудеи Понтий Пилат сидел в кресле на террасе Дворца Ирода, перебирая листы папируса. Римлянин хмурился, злясь на сумасшедший город, опостылевшую духоту, наполненную тяжелыми резкими запахами пота, кислой кожи, дыма и нечистот, на самого себя за то, что уже несколько минут вчитывается в документы, но не может разобраться.

– Афраний, – наконец раздраженно позвал он, – это восточное многословие запутает хуже лабиринта Миноса. Объясни коротко и четко, в чем суть дела.

Начальник тайной службы взял листы из рук Пилата, быстро просмотрел.

– Автор донесения сообщает: в городе появился очень опасный человек – зелот, искусный убийца, не раз нападавший на римских солдат и причинявший иной ущерб нашей власти. Этого преступника часто видели в компании другого опасного бунтовщика – злодея Бар-Аббы. Здесь перечень его преступлений, донесение агента, отчет об аресте.

– Речь о том человеке, которого арестовали вчера?

– Да, игемон[41]. Арест совершился как раз благодаря этому донесению. Осведомитель узнал бунтовщика и поспешил сообщить нам.

– Ясно. И как же поймали этого разбойника? Было много шума?

– О нет! Все прошло на удивление тихо. Бунтовщик обедал в бедной таверне у Яффских ворот…

– Хм! Неосторожно, если его знают в городе. Что же, он сильно сопротивлялся?

– Как ни странно, вообще не сопротивлялся, игемон. Когда ему объявили об аресте, он, к удивлению стражи, не сделал ни малейшей попытки бежать. Напротив, совершенно спокойно расплатился, позволил себя связать и увести.

– Удивительно! Разве он не понимает, что его ждет? Или надеется на помощь?

– Не знаю, игемон. То, что он ясно понимает свое положение – очевидно. А причина его спокойствия мне неизвестна – я с ним не разговаривал.

– Так… Что было при нем в момент ареста?

– Да практически ничего: несколько серебряных монет, инструменты, и, конечно, нож. Кстати, превосходный – настоящий дамасский клинок.

– Да, у него есть вкус. А что за инструменты?

– Кузнечные. Так он зарабатывает на жизнь, когда не занимается другими делами.

– Ясно. Знаешь, Афраний, я уже почти не жалею, что прервал свои дела. Мне стало интересно. Пожалуй, я познакомлюсь с этим зелотом. Ты пока свободен, но будь рядом – можешь понадобиться. По дороге пришли секретаря и прикажи привести арестованного.

– Слушаюсь, игемон.

Почтительно поклонившись, начальник тайной службы, удалился. Пилат услышал, как он отдает распоряжения слугам и легионерам. Римлянин велел рабу убрать кувшин с фалернским[42] и фрукты, упруго встал, швырнул папирусы на стол и подошел к краю террасы, любуясь цветами в саду.

Услышав тяжелую мерную поступь легионеров, наместник придал лицу подобающее выражение и обернулся. У входа стояли секретарь и начальник конвоя. Небрежно ответив на их приветствие, Пилат жестом приказал секретарю занять место, сел в кресло и отчеканил:

– Введите арестованного.

Легионеры расступились, на террасу уверенным шагом вошел Иуда. Руки его были крепко скручены за спиной, волосы растрепались, несколько прядей упало на лицо.

Он остановился в нескольких шагах от входа, огляделся, щурясь от яркого света, и повернулся к наместнику. Пилат оценивающе оглядел его ладную худощавую фигуру, бедный потрепанный наряд и долгим изучающим взглядом задержался на лице. Иуда ответил тем же. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза.

– Подойди ближе, – приказал наместник, с легкостью переходя на арамейский.

Арестант сделал несколько шагов, небрежным движением отбросил назад волосы, с интересом осмотрелся и замер, глядя на наместника. Даже связанные руки не помешали ему принять изящную непринужденную позу. Пилат усмехнулся. Спокойная уверенность этого человека, непроницаемый холод его изумрудных глаз производили впечатление.

– Как твое имя? Откуда ты родом? – спросил он без всякого выражения.

– Мое имя Иуда. Я из Иерусалима, – прозвучал в ответ красивый низкий голос, в котором звенели металлические нотки.

«Зелот из Иерусалима – еще интереснее!» – отметил про себя наместник и продолжил бесстрастно:

– Знаешь, за что тебя арестовали?

– Легионеры не сочли необходимым объяснить, игемон, – иронически ответил еврей. – Надеюсь, ты исправишь это.

Это была намеренная дерзость, Пилат увидел, как насмешливо искривились губы арестанта. Он нахмурился.

– Полагаю, ты напрасно начал с такого тона. Хорошо, я объясню, если настаиваешь. Тебя обвиняют в принадлежности к преступному сообществу людей, именующих себя зелотами или сикариями, бунте против власти Рима и убийствах. Что ты скажешь на это?

– А что ты хочешь услышать, игемон?

Пилат стиснул кулаки, нахмурился еще больше. Лицо Иуды осталось бесстрастным.

– Я хочу услышать, признаешь или отвергаешь ты обвинения.

– Для тебя это имеет значение?

– Что ты хочешь сказать?

– На днях в Иерусалиме снова была попытка возмущения, ведь так? Значит, ты, игемон, должен найти виновника и сурово покарать его для острастки. А кто же лучше годится для такой роли, чем зелот – бунтовщик и убийца.

– Я понял тебя. Хорошо же ты думаешь о римской власти!

– Тому есть причины, – сдержанно ответил арестант.

– Хм… И все-таки я хочу знать, признаешь ли ты обвинения.

– В какой-то мере, игемон. Все зависит от времени.

– Что ты имеешь в виду? – римлянин удивился не только странному ответу, но и грамматическому термину, запросто употребленному оборванцем.

– Время, в котором предъявлены обвинения, прошлое или настоящее?

– Какая разница?

– От этого зависит мой ответ, игемон. Если время настоящее, я решительно отвергаю все обвинения, если прошлое – мне не остается ничего другого, как согласиться с ними.

– Что за глупая шутка! Ты решил поиграть со мной, иудей?

– Вовсе нет. Я говорю серьезно, игемон.

– Тогда объясни свои ребусы!

– Это очень просто: в прошлом я действительно был зелотом, активным членом братства, но уже много лет не принадлежу к нему, не имею с ним ничего общего.

– Ты лжешь! Из вашего «братства» так просто не уходят. Мне известно, в него вступают на всю жизнь.

– В жизни чего только не бывает, игемон. Но я же не отрекаюсь. Этого не достаточно?

– Более чем достаточно. Но зачем ты признался? Знаешь, наверно, это – смертный приговор.

– Конечно, знаю. А что было делать – изворачиваться, лгать? Начни я все отрицать, ты поверил бы мне?

– Ты прав, не поверил бы. И все-таки я не понимаю твоего спокойствия. Я умею ценить мужество, но такое впечатление, что ты нарочно ищешь смерти.

– Нет, игемон, смерти я не ищу. Зачем? Она сама тебя найдет, когда будет угодно Богу. Просто меня в какой-то мере утешает мысль, что твой гнев обрушится на меня, а не на толпу остолопов, которые завтра могут попасть под горячую руку легионеров, если сегодня ты не усмиришь город казнью бунтовщика. По вашим законам я заслужил смерть. – Иуда пожал плечами. – Если уж попался – делай свое дело. Наместник ответил не сразу. Несколько секунд он пристально смотрел на арестанта.

– Хм… Благородно. Но поверить в такое самопожертвование трудно, иудей. В чем же подвох?.. Кстати, почему ты не сопротивлялся при аресте?

– Не хотел еще больше злить вас. Я отлично знаю, что вы устраиваете, когда убивают ваших солдат. Спастись самому и стать причиной гибели других – я так не умею.

– Ого! Ты считаешь, что мог бы справиться с пятью легионерами? – Не считаю, а знаю, игемон, – невозмутимо ответил Иуда. – Приходилось.

Наместник задумался. Беседовать больше было не о чем: обвиняемый признался, оставалось только вынести приговор. Но Пилат почему-то совсем не желал так быстро отпускать этого иудея, который, вопреки доводам рассудка и чувству долга, вызывал у него симпатию. Он молча смотрел на Иуду: изумрудные глаза были по-прежнему непроницаемы, по губам скользила ироническая усмешка. Но еще что-то неуловимое было в этом странном лице с резкими чертами, отмеченном длинным кривым шрамом у правого виска. Пилат знал: стоит ему сейчас произнести приговор, этот необычный человек насмешливо улыбнется и уйдет, чтобы со спокойным достоинством принять позорную мучительную смерть. Римлянину вдруг захотелось отдалить это мгновение. Пауза затянулась.

– Развяжите его.

Один из легионеров живо исполнил приказ.

– За это спасибо, игемон. Руки действительно совсем затекли, – радостно произнес Иуда, разминая распухшие кисти.

– Ты не сопротивлялся, а скрутили тебя от души!

– Ну, я и дружелюбия не выказывал, игемон. Да и поприветствовать легионеров, как должно, не успел. Вот твои солдаты и подстраховались.

Наместник невольно улыбнулся.

– О да, мы любим, когда нас встречают с восторгом… Ты не сказал, какого ты рода.

Иуда чуть нахмурился и жестко ответил:

– Я иудей по крови, по рождению принадлежу к довольно знатной семье. Но об этом не интересно говорить, игемон.

– Хм!.. Хорошо. Не хочешь – не будем. Но разве родным не важна твоя судьба?

– Не знаю. Лет десять их не спрашивал об этом.

– Вот в чем дело… Как долго ты принадлежал к сообществу зелотов?

– Почти пять лет.

– Не мало. И как ты попал туда? Когда?

– Пришел сам. Мне было девятнадцать.

– Сам? Тогда почему ты отрекаешься от них?

– Я говорю то, что есть. Пять лет назад я ушел из братства и порвал с ним все связи.

– Тебя так просто отпустили? Каким образом?

– Вообще-то я никого не спрашивал, игемон.

– Впервые слышу такое! Но почему ты ушел?

По лицу Иуды пробежала тень.

– Потому что захотел, – резко ответил он. – Долго и сложно рассказывать, игемон. Это не стоит твоего времени.

– О своем времени я позабочусь сам. Хотя… спасибо за напоминание, – разочарованно ответил наместник. – Я так понял, защищаться и оспаривать свою вину ты не собираешься.

– Да, игемон, не собираюсь, – холодно ответил Иуда.

Пилат откинулся в кресле, жестом подозвал секретаря, взял документы и стал пристально изучать. Вдруг его взгляд зацепился за что-то, он нахмурился.

– Афрания ко мне, быстро!

Начальник тайной службы возник за колонной.

– Я здесь, игемон.

– Что это значит? – Пилат передал ему папирус. – При чем здесь Руфус?

– Игемон, думаю, об этом лучше спросить у него самого. Когда этого человека привели и бросили в темницу, я заметил, центурион[43] крайне удивлен этим обстоятельством. Естественно, мне стало интересно. А его рассказ изумил даже меня.

– Ясно! Послать немедленно за центурионом Руфусом. – Он обернулся к арестанту, снова перешел на арамейский. – Полагаю, ты не торопишься, Иуда. Небольшая задержка не очень тебя расстроила?

– Не тороплюсь, игемон. На собственную казнь все равно не опоздаешь. И мне тоже интересно, что может обо мне рассказать римский центурион.

– Ты понял наш разговор? Ты знаешь латынь?

– Да, разумеется. Почему тебя это удивляет, игемон?

Иуда перешел на язык Рима так непринужденно, словно всю жизнь провел в Вечном городе.

– Потому что до сих пор мне не приходилось встречать таких бунтовщиков – образованных кузнецов, умеющих профессионально сражаться, бродяг знатного рода, знающих три языка.

– Почему три? И с чего ты решил, игемон, что я получил образование?

– Не смеши меня! Безродные оборванцы, которых в Иерусалиме хватают каждый день за совершение очередной глупости, не разговаривают, не держаться как ты. Твоя речь, манеры, суждения выдают человека не только знатного, но и учившегося кое-чему, кроме вашего Закона. А в том, что ты знаешь греческий и этот ваш священный язык[44], даже глупо сомневаться.

– Ты прав, игемон. Но я говорил: в жизни чего только не бывает.

Их диалог прервала тяжелая четкая поступь легионера. На террасу вошел могучий солдат со знаками отличия центуриона. Его загорелое лицо было некогда разрублено ударом меча. Солдат отдал честь и почтительно замер перед наместником.

– Руфус, ты знаешь этого человека. Что ты можешь рассказать о нем?

– Не совсем так, игемон, – ответил центурион. – Мне не известно его имя. Но однажды на наших глазах он усмирил толпу, которую двое бунтовщиков, подстрекали к возмущению, и спас человека, которого собирались забить камнями.

– Что?! Ты не ошибся, центурион?

– Нет, игемон. Я прекрасно запомнил его и узнал сразу же.

– Что скажешь, Иуда, центурион действительно не ошибся?

– Действительно. Все было так, как он сказал. Не думал, что он запомнит меня. Да еще и узнает – два года прошло.

– Расскажи, что произошло, Руфус, как можно подробней.

– Это случилось после здешнего праздника Песах[45]. Мы несли обычный дозор, когда сообщили, что на площади у Храма возникли волнения, может произойти инцидент. Я взял десяток человек, поспешил туда. Мы увидели, что толпа, возглавляемая двумя бунтовщиками, собирается побить камнями человека, по облику степенного и богатого. Они кричали всякую чушь, половина из них, кажется, была еще во хмелю после празднества. Мы пытались остановить их, но не могли, их было не меньше сотни, они не пропускали нас, даже смели угрожать, а у нас был приказ не применять силы и оружия без крайней необходимости, мы не могли действовать решительно, хотя тот человек умолял нас о помощи.

– А кто он был, вы так и не узнали?

– Узнали, игемон. Зажиточный иерусалимский торговец, уважаемый в городе человек, очень состоятельный.

– Уважаемый человек! Тогда за что его хотели убить?

– Не знаю, игемон. Разве поймешь этот народ! Они кричали об оскорблении закона, дружбе с Римом…

– Его зовут Леви бен Захария, – вмешался Иуда. – Зять священника Иосава, один из крупнейших торговцев благовониями. Ведет дела на широкую ногу, торгует с аравийцами[46] и финикийцами[47], с вашими купцами не боится сотрудничать, даже, по-моему, имеет небольшую лавку в Риме. Для зелотов это вполне достаточный повод к убийству.

– Откуда ты его знаешь?

– Я рос в Иерусалиме и не в бедном квартале.

– Понятно. Продолжай, центурион.

– Уже полетели первые камни, когда появился этот человек. Он пробился сквозь толпу и заслонил торговца собой. Он был вооружен ножом, но совсем не угрожал, наоборот, стал успокаивать этих безумцев. Я не слишком знаю арамейский, игемон, но, насколько понял, он говорил очень умные и правильные вещи.

– Какие?

– О том, как глупо идти на поводу у разбойников, а потом расхлебывать их дела, что это убийство бессмысленно и ничего, кроме бед им не принесет, что гнев Рима беспощаден. К нашему удивлению, речь возымела действие, люди остановились, некоторые выбросили приготовленные камни. Тогда на него накинулись бунтовщики, произошла схватка. Ты знаешь, игемон, я видел много битв, но, клянусь Юпитером, был искренне восхищен! Эти двое крепкие и сильные мужчины, они тоже были вооружены, однако очень скоро один корчился на земле с раной в плече, а второй бежал, спасаясь от быстрого, как молния, клинка этого человека. Увидев такое, толпа совсем оробела, мы, наконец, смогли вмешаться и разогнали их. Торговец не сильно пострадал, я приказал проводить его домой. А этот человек просто исчез, так быстро – я даже не заметил.

– Это все, что ты можешь сказать о нем, Руфус?

– Все, игемон.

– Хорошо. Ты свободен. Можешь идти.

Руфус отдал честь и стремительно вышел.

– Квинт, ты все записал?

– Конечно, игемон.

– Хорошо! Теперь оставьте нас вдвоем с арестованным. Здесь дело сложней, чем я полагал.

Терраса опустела. Наместник поднялся, несколько раз прошелся между колоннами, бросая на Иуду короткие взгляды. Тот невозмутимо ждал. Наконец римлянин резко остановился прямо перед ним.

– Признаться, я услышал много необычного за время допроса, но эта история с торговцем была самой неожиданной. Ты – удивительный человек, Иуда из Иерусалима.

– Не буду спорить, игемон. Со стороны виднее.

– Скажи, зачем ты сделал это?

Иуда печально улыбнулся.

– Центурион действительно далеко не все понял из моих слов, игемон. Я говорил тогда, что только Господь может судить и карать, что убийство, даже из благих побуждений – тягчайший из грехов… Впрочем, центурион не виноват, вам всем этого не понять.

– Кому вам?

– Римлянам. Вам такие мысли и в голову не придут.

– Да как ты смеешь!..

– Разве я не прав, игемон? Для вас отнять чужую жизнь, десять, сотню, несколько тысяч – проще простого, особенно во благо великого Рима.

– Благо Рима превыше всего! А вы – иудеи? Разве история с этим торговцем не обычное дело здесь? Или зелоты разводят цветочки и прячутся в пустыне, чтобы писать стихи и философские трактаты?

– Ты прав, игемон, зелоты привыкли все вопросы решать ножами и камнями. Но они полагают, что охраняют чистоту Закона, борются за свою Родину и веру с вами – язычниками, поработившими ее. Пусть, это заблуждение, оно честнее вашего высокомерия. А вы? За что боретесь вы, проглотив целый мир? Во имя чего истребляете целые племена, не щадите собственных граждан? Даже ваши законы не столько регулируют жизнь, сколько помогают безнаказанно убивать. Хотя для вас и законы не обязательны.

– О чем ты?

– О гладиаторских боях. Я видел их однажды – жуткое зрелище.

– Почему? На мой взгляд, отличная забава.

– Забава?! Неужели, игемон, ты находишь забавным, что люди убивают друг друга только ради удовольствия толпы, из-за вашей прихоти?

– А что тут такого? Они профессионалы и сражаются на равных.

– Но ведь они не враги, просто несчастные рабы, которых выбрали хозяева школ. А на арене вынуждены убивать друг друга. Зачем?

– Не всегда рабы. Гладиаторами часто бывают свободные. Это – почетное занятие. Римляне – народ воинов. Мы ценим умение сражаться и побеждать.

– И потому вы решили, что можете делать людей своими игрушками, превращать их страдания и смерть в зрелище для собственного удовольствия?

– Что?!

– Я говорил, ты не поймешь, игемон.

– Замолчи! Ты забываешься! Рим – властелин мира, мы решаем, что правильно.

– О! я это помню! Как можно об этом забыть, когда живешь под вашей властью?

– А тебе это не нравится, Иуда?

– Ты смеешься, игемон? Что нам может нравиться – мы вас сюда не звали!

– Как это! Царь Ирод заключил с Римом союз[48].

– Он забыл спросить свой народ, хотим ли мы этого. Вернее, Ирод точно знал ответ.

– Молчать!

Наместник снова принялся мерить шагами террасу, Иуда внимательно наблюдал за ним. Наконец римлянин упал в кресло и жестом велел арестанту подойти ближе. Тот приблизился. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Скажи, Иуда, за что вы так ненавидите Рим? Что мы сделали вам? Разве посягаем на ваши обычаи, запрещаем религию? Наоборот, мы относимся к вам куда лояльнее, чем ко многим иным народам. Так чего вы добиваетесь? Как вас понять, когда вы сами не знаете, чего хотите? Все ваши бунты происходят либо вообще без повода, либо из-за такой ерунды, которую в другой стране даже не заметят. Разве мы жестоки с вами? Разрушаем ваши города? Угоняем людей в рабство? Мы стараемся ради вашей пользы, но вы и этого не хотите принять из-за собственного глупого упрямства!

– Ты о водопроводе[49], игемон? Это не упрямство! Ты посягнул на храмовую казну, попрал нашу веру. Нельзя отбирать у Бога.

– Чушь! Вам просто нужен очередной предлог для неповиновения! Что это за Бог, если не позволяет воспользоваться богатством во благо своего народа? Тогда это просто скряга!

Лицо Иуды окаменело, глаза гневно сверкнули.

– Я твой пленник, игемон, не могу ответить. Но разве достойно тебя оскорблять человека в таком положении?

– Чем же я так тебя обидел? – усмехнулся наместник.

– Ты оскорбил мою веру, игемон.

Пилат в недоумении пожал плечами.

– Ладно. Забудем – я не хотел этого, Иуда. Значит, ты полагаешь, водопровод вам не нужен? Лучше Иерусалим иссохнет от жажды, вы зарастете грязью, а казна сгниет в этом вашем храме.

– Я полагаю, игемон, это не ваше дело.

– Что?!

– Ваши мыслители могут создавать сколько угодно сочинений о роли Рима в судьбах мира, но ни один народ не нуждается в заботе, навязанной силой. Мы не звали вас, не просили ни о чем. Мы вас вообще не трогали. Вы пришли сами, захватили нашу землю, установили свои порядки, распоряжаетесь нашими судьбами и хотите, чтобы мы относились к вам по-дружески?

– Мы хотим, чтобы вы были покорны. Какого, однако, вы мнения о себе! С чего бы? Вы – маленький слабый народ, который почти всегда был под чьей-нибудь властью. Откуда же в вас столько гордыни и непокорности? Я еще понял бы, если бы греки или персы так вели себя, а вы! Да вы благодарить нас должны, что мы этот захудалый край хоть немного привели в порядок!

– Вот как! А почему вы уверены, что в праве распоряжаться судьбой целых стран и народов? Кто дал вам право устанавливать свои порядки на чужих землях?.. Я знаю, что ты хочешь ответить. А наши пророки говорили нам, евреи – избранный народ, когда-нибудь весь мир попадет под власть Израиля. Уверен, и у других племен есть подобные предсказания. Так кто же прав? Ты не думал, игемон, что каждый народ имеет право жить так, как хочет, быть свободным?

– Твои слова – открытый бунт, Иуда. Ты забыл, Рим – властелин мира и устанавливает в нем свои законы.

– Я это помню! Но неужели вам нравится быть ненавистными для всех? С Римом не сражаются только потому, что это бессмысленно, так же, как в свое время бесполезно было противостоять Александру или Киру[50]. Но так будет не всегда, даже Атлас[51] не сможет держать свою ношу вечно. Придет время, когда Рим ослабеет, и тогда с каким наслаждением вас растопчут ныне подвластные народы!

Иуда говорил негромко, но Пилат невольно огляделся – убедиться, что этих слов никто не слышит.

– Замолчи, безумец! – яростно приказал он. – Ты сам не знаешь, что говоришь! Риму и кесарю – его властителю – суждено править миром, так будет вечно!

– Ты обязан говорить так, игемон, но разве ты так думаешь?

– Не сметь! Это не твое дело! – Наместник снова прошелся по террасе, круто остановился перед Иудой. – Все-таки, почему ты спас того торговца?

– А что хорошего принесла бы его гибель? Была бы еще одна попытка бунта, новые бессмысленные жертвы и много горя для нашей бедной земли. Кому это надо?

– И потому ты рисковал жизнью ради постороннего человека?

– Во-первых, не так уж я рисковал. Двое противников – это для меня не много, игемон. К тому же, сражаться нас учили одни и те же наставники. А я был прилежным и способным учеником. Кроме того, ставка была слишком большой – стоило сыграть.

– Странно, я привык к тому, что твои соплеменники не боятся умереть, лишь бы не покориться нам, а ты рискуешь жизнью, чтобы остановить бунтовщиков.

– Конечно! И сделал бы это снова.

– Но почему?

– Потому что любое восстание против вас сейчас обречено и бессмысленно. Оно не приведет ни к чему, кроме окончательной гибели Израиля. Моему народу трудно принять эту истину. Проще верить в несбыточное, чем признать: мы оказались побежденными, нужно научиться жить с этим и поладить сначала между собой!

Наместник замер в изумлении, в который раз всмотрелся в лицо Иуды.

– Значит, ты считаешь любую борьбу против Рима бессмысленной? – тихо спросил он.

– Да, игемон.

– Тогда как же ты оказался у зелотов?

Иуда горько усмехнулся.

– Я тогда думал иначе. Был молод, горяч, умел безоглядно верить, они смогли увлечь меня.

– Чем?

– Мечтами… Вспомни, игемон, как мечтается в юности, когда мир кажется простым и понятным, нет сомнений, что есть добро, зло, друг, враг…

– А теперь?

– Прошло время, а оно вместе с опытом – лучшие учителя.

– И чему же ты научился?

– Многому, игемон. В частности, не вести пустых разговоров.

– Ты забыл: это допрос, на котором я решаю твою судьбу.

– Действительно, забыл. Но я не знал, что допросы ныне ведутся по методу диспутов в Академии[52].

Пилат снова невольно улыбнулся.

– Тогда продолжим как тебе привычно. Что ты делал после ухода из братства?

– Ходил по свету, смотрел, как живут люди.

– Чем же ты жил? Как зарабатывал на хлеб?

– Как придется, игемон. Я многое умею.

– Не сомневаюсь! Где ты получил образование?

– В александрийской школе. Родители отправили меня туда в двенадцать лет.

– Ого! Должно быть, они прочили тебе большое будущее. Долго ты учился?

– Шесть лет.

– Шесть лет! А возвратившись, ушел к зелотам? Не понимаю! С твоим умом, происхождением и такими познаниями ты мог сделать почти любую карьеру.

– Мог.

Наместник откровенно рассматривал Иуду, словно диковину.

– Эта мысль никогда не увлекала тебя?

– Никогда.

– Почему?

– Кто знает, игемон – родился таким.

– Но тогда что вообще тебе надо от жизни?

Арестант рассмеялся.

– А ты сам знаешь ответ на этот вопрос, игемон? Только не говори, что цель твоей жизни – величие и процветание Рима. Не поверю!

– Ну ты и наглец! – без малейшего гнева заметил наместник. – Но ты прав, мало кто знает этот ответ.

– Тогда зачем спрашивать?

– Чтобы понять тебя, Иуда. Разговаривать с тобой не просто, но, клянусь богами, у меня давно не было такого собеседника.

– Но это же допрос, а я – арестант, обвиняемый в преступлениях против Рима. Меня привели сюда, чтобы ты вынес мне приговор, а не разгадывал мои тайны.

– Не тебе напоминать о моих обязанностях!

– О! Прости, игемон. Жду твоих приказаний! – Иуда иронически поклонился.

– Прекрати! Ты снова забываешься! Кстати, кто были те двое, от которых ты спас торговца?

– Этого не стоило спрашивать, игемон. Неужели ты думал, я отвечу?

– Почему нет? Ведь это были зелоты. А ты больше не с ними.

– Это не значит, что я стану доносить на них.

– Благородно! Но глупо. Думаю, они не столь щепетильны. Наверняка считают тебя предателем и убьют без жалости.

– Вот это уже мое дело, игемон.

– Хорошо, оставим это. Скажи, что бы ты делал дальше, если бы не попался?

– Бог знает. Я давно не загадываю, что будет завтра.

– И как ты живешь?

– Разнообразно, игемон. Главное, чтоб вечером мне не было стыдно за прожитый день.

Пилат снова впился взглядом в лицо Иуды. «Хоть записывай за ним…» – усмехнулся он про себя.

– Ладно… – наместник выдержал паузу. – А почему ты не вернешься домой? Ты мог это сделать, когда ушел от зелотов.

– Нет, не мог. Мне нечего там делать.

– Однако твои родные живы?

– Да. По крайней мере, год назад у них все было хорошо. Что случилось с тех пор – не знаю.

– Значит, ты не хочешь, чтобы им стала известна твоя судьба?

– Нет, игемон. Единственное, о чем я прошу, если, конечно, могу просить о чем-то, не трогайте мою семью. Они не имеют никакого отношения к моим делам.

Пилат не ответил. Несколько секунд он пристально смотрел на арестанта, затем хлопнул в ладоши. Появился раб-нубиец.

– Афрания ко мне.

Нубиец убежал. Повисла пауза. Проводив глазами раба, Иуда вопросительно взглянул на римлянина и, не получив ответа, засмеялся.

– Чему ты смеешься?

– Да так, собственным мыслям, игемон.

– Что же в них такого веселого?

– Я просто подумал, видя ежедневно таких, как вот этот раб, вы действительно могли решить, что призваны управлять миром.

– Я не понимаю.

– Разве можно так явно трепетать перед господином! Не думаю, чтобы ты был особенно жесток с рабами, игемон. А ведь он боится тебя, как огня!

– Он мой раб, правильно боится – от моего слова зависит его жизнь и судьба.

– Нет, игемон, просто он – раб по сути своей, подчиняться, быть униженным для него так же естественно, как дышать. Вы, римляне, высокомерны и горды, потому для вас его покорность и трепет ближе и понятнее, чем упорство и неповиновение моего народа.

– Ты хочешь сказать, вы никогда не были чьими-то рабами?

– Я хочу сказать, рабство – не естественный закон, а состояние души. Человек, свободный душой, никогда не будет рабом.

– Вот как! Право, интересная мысль, Иуда. Но как ты объяснишь…

Наместника прервал звук шагов. На террасу стремительно вошел Афраний.

– Чем еще я могу быть тебе полезен, игемон? – почтительно спросил он.

– Дело этого человека оказалось сложней и необычней, чем мы полагали, Афраний. Скажи, осведомитель, написавший донос, может засвидетельствовать под клятвой, что этот иудей – бунтовщик и убийца? Он сам был свидетелем этих преступлений?

– Нет, игемон. Информация пришла через третьи руки со слов какого-то доносчика.

– Ясно. Значит, прямых свидетельств его вины у нас нет. Зато есть показания центуриона Руфуса, что этот человек однажды оказал содействие римской власти и помог предотвратить бунт и убийство лояльного нам подданного. В таком случае, я принял решение, Афраний. Не стоит давать этим безумцам лишний повод для волнений.

– Игемон поступит так, как считает нужным.

– Разумеется. Секретаря и конвой сюда!

На лице Иуды появилась насмешливая улыбка.

– Давно пора! – тихо заметил он.

Появились секретарь и конвоиры, заняли свои места. Наместник выдержал паузу и начал диктовать, чеканя каждое слово:

– Я, всадник Понтий Пилат, наместник Иудеи, разобрав дело арестованного Иуды, уроженца Иерусалима, обвинявшегося в бунте против Рима, постановляю освободить обвиняемого из-под стражи здесь и немедленно, так как эти обвинения не могут быть ничем доказаны. Донос же, послуживший поводом к аресту, к делу быть приобщен не может, потому что его автор не способен клятвенно подтвердить или доказать свое сообщение. Приговор окончательный и пересмотру не подлежит.

Повисла тишина. Секретарь усердно записывал, только его глаза округлились. Афраний, тонко улыбаясь, согласно кивал головой. Иуда изумленно смотрел на наместника. Пилат повернулся к нему.

– Ты понял, Иуда? Ты свободен, – тихо сказал он.

– Я понял, игемон, – еще тише ответил арестант. – Но все же почему?

– Я тоже живу так, как велят мне разум и совесть.

– Ясно. Но я не хочу быть у тебя в долгу, наместник.

– Ты не будешь, Иуда. Я сделал это ради себя.

– Я действительно виновен, игемон. Поймать меня снова будет не просто.

– Я уверен, не придется. А твоя вина… Здесь каждый пятый виновен, как ты. Но мало кто может остановиться. А ты смог и не примешься за старое. Или я уже совсем перестал разбираться в людях. А в это я не верю. Иди. Да поможет тебе твой бог.

– Пусть и тебе Всевышний поможет, игемон. Прощай. Это была добрая встреча!

– Прощай, Иуда. Желаю тебе разобраться со своей жизнью. Пропустить его!

Конвоиры послушно расступились. Иуда с достоинством поклонился наместнику и стремительно вышел. Некоторое время римлянин задумчиво смотрел ему вслед, потом жестом отпустил секретаря и конвой, поднялся.

– Идем в покои, Афраний. Нам нужно обсудить кое-что.

2

– Смерть блуднице! Убить девку!

Они нагнали ее на вершине холма, окружили, начали подбирать камни. Магдалина припала к земле возле сикомора[53], закрыла руками голову, с ужасом ожидая первого удара. Иуда растолкал толпу и загородил собой перепуганную женщину.

– Не троньте ее, – сказано было негромко, но так, что люди остановились.

Магдалина в надежде приникла к его ногам. Бар-Абба выступил вперед.

– Иуда! – радостно провозгласил он. – Предатель, отступник, трус Иуда! Ты все бегаешь от нас! Но вот мы, наконец, встретились!

– Твоя речь глупа и пуста как всегда, Бар-Абба, – насмешливо ответил Иуда. – Я и не думал бегать от вас, если бы братство захотело, меня давно нашли бы – это не сложно. А с тобой встречи я действительно не искал – вот уж пустая трата времени!

Зелот задохнулся от ярости.

– Как бы там ни было, уйди и не мешай мне! С тобой я разберусь позже! Всему свой черед! – проревел он.

– И чему же черед сейчас?

– Убить эту девку! Эту проклятую блудницу! Она осквернила субботу! Она предавалась блуду в святой день! – разбойник устремился к Магдалине.

– Вот что! – Иуда предостерегающе поднял руку. – Бар-Абба, если ты тронешь ее хоть пальцем, это будет последнее, что ты сделаешь в своей никчемной жизни!

Зелот остановился в нерешительности. Иуда еще не прикасался к ножу, но Бар-Абба слишком хорошо знал, на что он способен. Идумей помнил, на тренировках в братстве гибкий, ловкий, быстрый Иуда, всегда выходил победителем из схватки с ним.

– Смотри, отступник, я не один! – прорычал он.

– Я заметил! Тебе привычно прятаться за чужие спины.

– Я не прячусь! Я выполняю волю Господа, и потому люди следуют за мной! – бешено ответил зелот, повернулся к молчаливой толпе и зазывно закричал: – Бейте этого нечестивца! Он предатель! Клятвопреступник! Он якшается с римлянами! Он хочет спасти блудницу от вашего праведного гнева! Смерть ему!

Несколько самых рьяных подхватили крик зелота, угрожающе двинулись к Иуде. Он не тронулся с места, не вынул нож – спокойно смотрел на разъяренных людей, пока они не остановились, и вдруг расхохотался.

– Как всегда! Как всегда, мой храбрый Бар-Абба! Все не своими руками! Напакостишь, разозлишь римлян, потом исчезаешь, а обманутые тобой глупцы попадают под горячую руку солдат! Молодец, нечего сказать!

– Здесь нет римлян!

– Верно! Но есть я, и владеть ножом я еще не разучился!.. Ну! – Иуда резко повернулся к толпе. – Смелее! Вы, верно, все праведники, что так торопитесь на встречу с Господом? Уверены, Он вас примет ласково? Что ж, подходите!.. А когда Бог спросит вас, за что приняли смерть, не забудьте сказать: погибли, собираясь нарушить одну из Его заповедей ради благочестивейшего дела. Ну! Кто самый безгрешный? Вперед.

Люди отступили, стали выбрасывать камни.

– Хорошо сказано! – неожиданно произнес мягкий чарующий голос.

Все разом обернулись. Легкими неторопливыми шагами к ним приближался человек в длинной белой одежде с рассыпанными по плечам темными волосами. Руки его были подняты в благословляющем жесте, лицо сияло, на губах играла ласковая улыбка. Толпа расступилась, очарованная этим видением, незнакомец прошел сквозь нее, вглядываясь в лица, остановился рядом с Иудой.

– Хорошо сказано, брат! – повторил незнакомец, обращаясь к нему. – Но жестоко!

Мария осмелилась, наконец, поднять голову, замерла, заворожено глядя на пришельца.

– Кто ты? – зарычал Бар-Абба.

– Человек божий, как и ты, друг мой! – мягко ответил незнакомец.

– Я тебе не друг! – с яростью крикнул разбойник. – Что ты хочешь?

– Уберечь вас от греха и спасти эту женщину от вашего безумия.

– Какое тебе дело до нее? Это блудница! Она трудилась в субботу! Осквернила Закон!

– Она – дочь божья, только Бог может судить ее.

– Мы осудили ее во имя Бога и Закона! Смерть ей! Уйди с дороги или тоже умрешь!

Бар-Абба устремился к Магдалине. На его пути оказался Иуда, перехватил занесенную руку зелота, резко выкрутил. Тот вскрикнул и выронил нож. Иуда подсечкой сбил его с ног и остановился над ним в угрожающей позе, положив руку на рукоять.

– Бар-Абба! Я тебя предупредил! Остановись, если хочешь жить!

– Оставь его, брат. Он в плену своей ярости, но не может причинить мне вред, – незнакомец подошел к иуде, положил руку ему на плечо.

– Он – демон ярости и кровавого безумия! – резко ответил тот. – Отойди! Твои ласковые речи здесь не помогут! Лучше уведи женщину подальше!

Незнакомец наклонился к Магдалине, помог подняться.

– Пойдем, сестра! Тебе больше нечего бояться! – он обернулся к толпе, все еще стоявшей в замешательстве. – Идемте, братья и сестры, я хочу говорить с вами.

Ведя Марию за руку, незнакомец направился к соседнему холму. Люди, словно завороженные, следовали за ним. Скоро возле сикомора остались только двое. Иуда позволил зелоту встать.

– Теперь мы один на один! Ты так ждал этой встречи! – иронически заметил он.

Бар-Абба не ответил. Полными злобы глазами он провожал удалявшихся людей.

– Даже не думай! Сначала тебе придется убить меня. Хочешь попробовать?

Несколько секунд зелот стоял в раздумье, сжимая в руках нож, затем отступил. Иуда ядовито засмеялся.

– Передай братству, если я им нужен, пусть пришлют кого-нибудь храбрее тебя. Найти меня легко, я никогда не прячусь.

– Мы еще встретимся с тобой, отступник!

– Может быть. Но попадаться мне на пути не советую. Ты меня знаешь.

Иуда повернулся к зелоту спиной и стал неторопливо спускаться с холма. Бар-Абба долго провожал его взглядом, затем сплюнул и пошел прочь.

Проповедник говорил негромко, без надрыва. До Иуды доносились обрывки фраз: «Любовь – дар Божий!..», «Любите ближнего!..», «Умейте прощать…», «Милосердие…».

Он остановился под кипарисом, в стороне от толпы, горько усмехнулся: «До чего же мы глупы, если о таких простых вещах нужно проповедовать!.. Впрочем, это по крайней мере что-то новое! Я такого еще не слышал». Он поднялся выше.

– Я – зерно, посланное моим небесным Отцом, чтобы насытить страждущих, всходы мои – Царствие Небесное, – говорил проповедник, весь пронизанный предзакатным солнцем. – Я принес вам Его заповедь любви к ближнему.

– На словах все просто, – крикнул из толпы женский голос. – А если у тебя дома ни крошки, плачут голодные дети, как любить богача, у которого сундуки ломятся?

– По-братски. Возлюби его – и он полюбит тебя, разделит с тобой добро, ибо так заповедовал Господь. А если нет – Господь воздаст ему за это гневом своим. Бедные и униженные будут утешены Отцом нашим, а неправедные и беспечные получат по заслугам. Но услышавшие глас Божий познают милость Его.

– Воров, убийц, предателей тоже надо любить? – насмешливо спросил какой-то молодой парень.

– Разве они – не люди? Разве каждый из вас – безгрешен? Люди добры по природе, ибо сотворил нас благой Отец. Но люди слабы. Грех – сын слабости. Слабость одолевают силой. А сила – в любви.

– Красиво ты говоришь, проповедник, но словами не утолить людских скорбей.

– Не словами пришел я утолять их. Говорю вам, Бог ожидает всех в царствии своем, и каждому там воздастся по делам его. Блаженны в нем будут обиженные, униженные, плачущие, троекратно воздастся им за скорби земные. Блаженны и нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное. Блаженны жаждущие правды, выстрадавшие ее блаженны воистину. Господь любит детей своих. Так возлюбите и вы Его, как отца и матерь.

– Когда же все это сбудется? Сколько еще ждать и мучиться Израилю?

– У Бога своя мера времени, Он – ему хозяин. Нам же надобно каждый миг быть готовыми предстать пред очами Его, ибо Он один знает сроки.

– Но мы-то люди! – отчаянно крикнула какая-то женщина с усталым обветренным лицом, одетая в ветхое платье. – Наш век короток и полон скорби! Справедливо ли это? Разве Бог не знает о наших страданиях? Почему он так медлит?

– То мне неведомо, сестра. Знаю лишь, час Суда Господнего надо встретить с чистой душой. Молитесь, просите прощения за грехи свои, возлюбите Господа своего превыше всего на свете.

– И что будет?

– Тогда сможете вы смело, с чистым сердцем предстать перед Богом с Судный день и сказать Ему: «Господи, верую, что Ты Создатель и Отец наш, люблю и почитаю Тебя, как отца и мать. Я грешен, но молю о прощении, ибо грехи мои были не от порочности и злобы, а по слабости духа, раскаяние мое искренне и глубоко!»

– Что же будет?

– Такому человеку дарует Господь милость свою, познает он вечное блаженство в обители Его. Те же, кто не возлюбит Бога превыше всего, не покается, чье покаяние не будет искренним, познают гнев Божий, тяжкая десница Его падет на них.

– Креститель говорит то же самое, проповедник! Он велит готовиться…

– Иоанн суров. Он крестит гневом и огнем, я же – любовью. Ибо любовь – истинный Дар Божий, высшее благо земное и небесное. Возлюбите ближнего, как себя, и мир воцарится на Земле, возлюбите Бога превыше себя и всего земного, и познаете бесконечное блаженство в Царствии Его. Я зову вас в путь, долгий путь к нашему Небесному Отцу. Каждый может пойти по этому пути, если возжелает. Он долог и труден, много на нем искусов и скорбей. Но одолевший его вступит в обитель вечную, познает радость воссоединения с Господом в царстве Истины и Духа.

Иуда внимательно слушал. «Хорош! – думал он. – Его мудрость проста… Но в ней больше смысла, чем в речах умников из Храма. И говорить он умеет!..».

Проповедник действительно производил впечатление: хрупкая фигура в ослепительно белом одеянии, изящные руки с длинными точеными пальцами, лицо с правильными тонкими чертами, обрамленное пушистыми темными волосами. Во всем его облике была возвышенная притягательная красота. Но самыми удивительными были голос и глаза. Голос – нежный, негромкий, бархатистого тембра – звучал текуче и мягко, завораживая красотой и проникновенностью. Глаза затягивали, словно бездна, взгляд их был ласковым, полным доброты и чуть печальным. Он гипнотизировал, проникал в душу.

Проповедник умолк, люди стали понемногу расходиться. Иуда изумленно смотрел на них. На лицах было умиротворение, в глазах светились радость и надежда. «И это он сделал за полчаса проповеди! – восхищенно думал он. – Воистину, в нем великая сила. Надеюсь, он знает, что с ней делать».

Скоро проповедник остался на вершине холма в обществе одной Магдалины, благоговейно склонившейся перед ним. Он устало опустился на камень, улыбнулся к женщине, которая, наконец, осмелилась заговорить. Иуда продолжал наблюдать за ними. Вдруг он услышал чьи-то шаги, обернулся. Со стороны селения к нему приближался молодой человек. Иуда узнал его – Иаков, старший сын местного богача Зеведея. Они были знакомы, Иаков нравился ему – этот рассудительный и добрый парень разительно отличался по характеру от своего скаредного, хитрого отца, у которого половина Вифсаиды[54] была в долговой кабале.

– Мир тебе.

– И тебе мир, Иаков. Ты ко мне по делу?

Рыбак смутился.

– Я пришел поблагодарить тебя…

– За что?

– Ты спас нас всех от тяжкого греха, помешав убийству, тем более, Магдалина просила у отца защиты… Мне стыдно, что мы послушались этого разбойника. Не суди строго – мы люди простые и часто делаем прежде, чем думаем хорошенько…

– Это верно, к несчастью! Но меня не за что благодарить: не появись этот проповедник, неизвестно, чем бы все кончилось. Ты его слушал?

– О да! Он удивительно говорит! Но он опоздал бы со своей проповедью, если бы не ты. Ты пристыдил нас, напомнил о собственных грехах. И как ты остановил этого верзилу! Ты такой храбрый!

– Спасибо на добром слове! – улыбнулся Иуда. – Я рад, что у вас хватило разума меня услышать. И все же благодарить меня не стоит – я поступил так, как хотел, и стал бы защищать ее даже против всего селения.

– Знаю. Мне иногда кажется, ты вообще ничего не боишься. А вот я струхнул, честное слово! Думал, ваша перепалка добром не кончится. Но ты… странный, Иуда. В наших краях нет таких, как ты.

– Каких?

– Ну… говоришь иначе, всегда поступаешь, как хочешь, смело судишь обо всем, знаешь много того, что нам неведомо… Впрочем, я все равно не умею объяснить… Лучше пойдем к нам домой. Ты, верно, голоден и не имеешь приюта на ночь. У очага всем хватит места, а у матери всегда есть лишний кусок для гостя.

– Спасибо за приглашение. От ужина не откажусь – я действительно голоден, но ночевать не останусь. Знаю, твой отец не любит незваных гостей, да еще таких подозрительных оборванцев, как я. Не будем смущать почтенного Зеведея. Но все равно спасибо.

– Ты напрасно так говоришь. Родители – гостеприимные люди. Отец поворчит и успокоится. Как же можно оставить человека без приюта на ночь! Пойдем. Семья ждет тебя.

Иуда оглянулся на проповедника. Тот беседовал с Магдалиной.

– Может, стоит позвать его, а не меня? Иаков совсем смутился.

– Ему отец точно будет не рад. Тебя он уважает и помнит твою услугу. А таких, как этот Назарянин, не выносит, считает всех их шарлатанами.

– Почему Назарянин?

– Он сказал, что из Назарета[55] родом.

– А! Этого я не услышал… Надо же – пророк из Назарета… Помнишь поговорку[56]?

* * *

Из дома Иакова Иуда вышел, когда совсем стемнело. Несмотря на все уговоры, он не остался на ночлег. Общество Зеведея ему было неприятно, а сдерживать себя сегодня не хотелось. Его котомка значительно потяжелела – щедрая хозяйка Шеломит снабдила его снедью не меньше, чем на два дня пути. Иаков был искренне огорчен его уходом, на прощанье, все еще смущаясь, подарил новый хитон. Иуда принял – ему не хотелось обижать парня, да и нынешняя его одежда совсем износилась.

Он шел прочь от Вифсаиды, любуясь игрой лунного света на темной глади озера. Вдруг лучи выхватили из темноты вершину холма, на котором проповедник держал речь. Иуда с удивлением увидел, тот все еще сидит на камне, теперь в полном одиночестве. Сердце его дрогнуло: холодало, тонкая фигура в свете луны казалась призрачной, почти нереальной. Он свернул и стал подниматься на холм. Проповедник не слышал его шагов.

– Ты говорил людям о любви и милосердии, все они ушли, умиротворенные твоими речами, но никто не догадался предложить тебе ужин и кров на ночь?

Назарянин обернулся.

– Ты! – удивленно воскликнул он. – Значит, ты слушал меня? Я тебя не видел.

– Я стоял там, – Иуда кивнул на кипарис.

– И как тебе? Я хорошо говорил?

– Почему ты спрашиваешь? Разве не Бог внушал тебе слова?

– Он. Но истина могла не найти достойного выражения в моей неуклюжей речи. Одно дело, слышать Господа, другое – передать Его слово людям.

– Не скромничай. Говорить ты умеешь. Люди слушали, как завороженные! Им понравилось.

– А тебе?

– Мне тоже. В твоей речи было то, о чем раньше не говорили проповедники.

– Что?

– Милосердие и любовь к людям. Ты дал им утешение и надежду. Этого так не хватает нашей несчастной земле.

– Правда? Спасибо на добром слове. Но ты тоже умеешь говорить с людьми. Ты остановил их и спас эту женщину.

– Они просто испугались меня.

– Нет. Твои слова заставили их задуматься.

– Надеюсь! Однако ты пришел вовремя… и обвинил меня в жестокости, – Иуда грустно улыбнулся.

– Ты говорил резко, даже безжалостно. Я так не умею. Но сказано было все-таки хорошо – точно. И ты очень смелый – один против толпы. Можно узнать, кто ты?

– Меня зовут Иуда. Родом я из Иерусалима. А ты?

– Иисус из Назарета.

– Рад знакомству. Однако твое имя обязывает, проповедник.

– Как и твое.

– Верно… Но оставим это. Сегодня Господь милостив ко мне – котомка полна едой, есть и фляга с вином. Разделишь со мной ужин?

– С радостью! Благодарю тебя.

– Не стоит. Все это – щедрый подарок Шеломит – жены Зеведея, здешнего богача. Так что твоя благодарность нужна ей.

– Я запечатлел ее в своем сердце и молю Бога не забыть ее благодеяния.

Иуда отвлекся от подготовки трапезы, поднял голову.

– Что ты? Почему так смотришь?

– Ничего. Просто интересные у тебя отношения с Господом, Назарянин… Ладно, давай есть, хлеб остывает.

Ужинали в молчании. Иисус был голоден и ел с удовольствием. Иуда ограничился половиной лепешки и парой глотков вина.

– Благодарю еще раз, Иуда! – Назарянин доел рыбу, начал отряхивать крошки с хитона. – Это было очень кстати: я даже сам не знал, что так голоден!

– И хорошо! Трапеза приятнее, когда есть с кем ее разделить. Однако, как же ты пустился в дорогу: у тебя с собой ни еды, ни денег? Как ты будешь добывать пропитание?

– Как будет угодно Всевышнему. Я верю, Он не оставит меня, не позволит голодать…

– Вера твоя крепка! Это правильно! Но почему бы не позаботиться о себе самому? Верно, ты владеешь каким-то ремеслом, можешь заработать на хлеб?

– Я учился плотницкому делу. Но, если честно, отправляясь в путь, я не думал об этом, ибо не по своему хотению, а по воле Господа я пустился в странствие.

– Понимаю… Ну что ж, коли так, Господь да не оставит тебя, Иисус.

– Аминь!

Увязав котомку, Иуда огляделся, вдохнул свежий ночной воздух.

– Ночь будет холодной, а утро росистым. Твоя одежда слишком легка, ты замерзнешь. Иди – постучись в дом Зеведея. Они примут тебя, хоть старый брюзга и не любит всяких подозрительных оборванцев, – он насмешливо улыбнулся. – Но они люди благочестивые, не откажут страннику. К тому же, меня звали на ночлег.

– Спасибо! Но я не хочу явиться незваным вместо тебя. А почему ты не остался у них?

– Ночной холод не пугает меня – привык. А вот общество Зеведея выдержать сложнее. Так ты пойдешь?

– Нет.

– Как хочешь. Тогда я сейчас разведу костер.

– Не надо. Я не дитя, чтобы ты так заботился обо мне.

– Почему ты решил, что о тебе?

– Ради себя ты не стал бы хлопотать. Ты даже останавливаться не собирался, пока не увидел меня.

– Угадал. Ладно, не хочешь – не надо. Тогда давай спать. Поздно уже, а утром каждого ждет дорога.

– Как! Ты разве не идешь со мной?

Иуда с удивлением взглянул на Иисуса. «Ого! Как у него все просто!».

– А ты меня пока никуда не звал, – сдержанно ответил он.

– Но я подумал, что… Ты подошел ко мне, поделился едой, предложил ночлег. Я подумал, ты решил остаться со мной.

– Странно! Сам говоришь «возлюби ближнего», и удивляешься моим поступкам. Ты не понял: я сделал бы это для всякого на твоем месте.

– Даже для этого разбойника Бар-Аббы?

– Ха! Ты умеешь спросить!.. Нет, о нем не стал бы хлопотать… Да и не принял бы он от меня услуги. К тому же он всегда сам берет, что ему нужно.

– Откуда ты его знаешь?

– Вот это не твое дело, Назарянин! Не стоит задавать так много вопросов.

– Прости! Я действительно слишком любопытен!

– Не в этом суть. Детская непосредственность прекрасна, но в устах взрослого кажется странной и вызывает недоверие. Осторожней!

– Боюсь, ты прав. Но Господь укажет мне путь… Давай спать. Что ждет впереди – кто ведает?

– И то верно. Ложись рядом – вдвоем теплее.

Они устроились среди корней теревинфа[57], накрылись одним плащом. Скоро заходящая луна осветила их, крепко спящих рядом друг с другом.

* * *

Рассвет был ярким и праздничным. Иисус поднялся и радостно вдохнул свежий утренний воздух, наполненный ароматами трав. Иуда еще спал, Назарянин двигался осторожно, не желая его будить. Он отошел в сторону и, слегка склонив голову набок, стал рассматривать его. Иуда лежал на спине, закинув руки за голову. Иисус вспомнил, как вчера эти красивые руки железной хваткой держали гиганта Бар-Аббу, невольно содрогнулся, представив, какая сила скрывается в его гибком худощавом теле. «Интересно, кто он? – размышлял проповедник. – Из Иерусалима, но здешних жителей знает… Выглядит, как бродяга, а не похож… И этот Бар-Абба испугался его… Отче, кого же ты послал навстречу мне?». Иуда глубоко вздохнул, потянулся, открыл глаза. Их взгляды встретились. Они улыбнулись друг другу.

– Доброе утро, Иисус.

– Доброе.

Иуда упруго встал, привычным движением отбросил назад тяжелую гриву волос, осмотрелся.

– Хороший нынче будет день!

– На все воля Божья.

– Да. Его воля такова, что мы можем позавтракать – у нас полно еды, есть вино.

– Не откажусь. Предстоит долгий путь.

– Тогда располагайся.

Не успел Иуда развязать котомку, как послышались торопливые шаги. Он встал, резко обернулся. К ним подходил человек лет двадцати пяти в старом хитоне и худых сандалиях. Его намасленные волосы растрепались от быстрой ходьбы, взволнованное лицо пылало. Он шел прямо к Иисусу, но остановился в нерешительности, увидев Иуду. Тот отошел в сторону, жестом призывая молодого человека не бояться. Он узнал пришельца – Андрей младший сын рыбака Ионы из Вифсаиды. Молитвенно протянув руки, пришелец подошел к Иисусу.

– Здравствуй, равви! Я к тебе!

– Здравствуй. Зачем?

– Вчера я слышал твою проповедь – она заворожила меня. Всю ночь я не мог уснуть. Твои слова наполнили мое сердце, прожгли душу!

– Так зачем ты пришел?

– Возьми меня с собой, равви! Отчий дом, озеро – все это стало тесным и скучным мне. Я последую за тобой повсюду, только не оставляй меня здесь – в убогой пропахшей рыбой хижине с вечно молчащим отцом и угрюмым братом! Позволь мне идти с тобой!

– Ну вот, проповедник, тебе и нашелся спутник, – Иуда очень внимательно наблюдал эту сцену. – Не отвергай его. Это первая душа, услышавшая твой зов.

– Вторая, – возразил Назарянин.

– Если ты имеешь в виду меня, ошибаешься – у меня своя дорога, и один вожатый – Бог, – жестко ответил Иуда.

Иисус погрустнел, но спорить не стал. Андрей ждал, не смея напомнить о себе. Назарянин повернулся к нему.

– Я возьму тебя с собой, если хочешь. Кто ты?

– Андрей, сын рыбака Ионы.

– А я – Иисус из Назарета, тоже рыбак, только мой улов – человеческие души.

– Меня ты уже поймал… равви! Позволь, я буду звать тебя так?

– Хорошо, зови, если хочешь… ученик, – Назарянин протянул рыбаку руку.

Тот порывисто схватил ее и поцеловал.

– Не надо! – мягко сказал Иисус, опуская ладонь на его растрепанную шевелюру.

– Учитель, я принес тебе еды. Прости, запасы у нас скудны, но это лучше, чем ничего.

– Прибереги на потом, – вмешался Иуда. – В моей котомке хватит на троих. Мы как раз собирались завтракать, когда ты прервал нас. Располагайтесь.

Андрею его присутствие явно не внушало радости – Иуду в этих местах знали и побаивались. Однажды он спас Зеведея от шайки разбойников. Сельчане оценили смелость чужака, но его умение драться и крутой нрав внушали опасения. Однако Иисус охотно последовал приглашению. Хлеб, рыба и финики были свежими, вино ароматным, но разговор не клеился – каждый был занят своими мыслями. Трапеза прошла в молчании. Первым поднялся Иуда.

– Пора, – сказал он, взглянув на небо. – Солнце уже высоко.

– Действительно пора, – Иисус поднялся следом.

Иуда вынул из котомки все припасы, увязал в узел и протянул Андрею.

– Возьми. Здесь хватит еще на день.

– А как же ты?

– Обо мне не беспокойся – не пропаду.

Рыбак в замешательстве оглянулся на проповедника.

– Зачем ты отдаешь нам все, Иуда?

– Мне проще – я заработаю, вам же придется рассчитывать только на милость Божью и людскую щедрость.

– Это ли не самая верная надежда?

– Да. Но кусок хлеба в долгом пути лишним не бывает. Берите, вам нужнее.

Несколько мгновений Иисус пристально глядел на Иуду, потом улыбнулся.

– Хорошо, мы возьмем. Спасибо тебе.

Скоро сборы были закончены. Троица зашагала по прибрежной дороге, ведущей в Магдалу.

* * *

Магдалина сидела у окна и тихо плакала. Вчера, когда проповедник сказал: «Иди, возрожденная сестра моя, и не греши больше!», она почувствовала, что ее душа снова стала чистой, как в юности. Словно не было семи страшных лет. Словно не она, а кто-то другая, спасаясь от муки разбитой любви, выбрала стезю презренной блудницы. Мария всю ночь горячо молилась, простершись на полу хижины. И теперь плакала, чувствуя, как сердце ее наполняется покоем и радостью.

Вдруг она увидела на дороге Назарянина. Рядом с ним шел Иуда. Марии стало стыдно: он заслонил ее собой от разъяренной толпы, едва не схватился с этим разбойником, он рисковал жизнью ради нее – блудницы, а она даже не поблагодарила его.

Третьим с ними шел Андрей – благочестивый сын благочестивого отца, который всегда смотрел на нее с презрением. Но теперь Магдалине было все равно. Она схватила платок и опрометью выбежала из дома навстречу мужчинам. Не дав им опомниться, женщина пала в ноги своим спасителям и стала целовать их, заливая слезами.

– Вот тебе благодарность грешницы, Иисус, – странным тоном заметил Иуда. – Ну, не надо, перестань, – обратился он к Марии. – Встань, твоим слезам не место в дорожной пыли.

– Чем я могу отблагодарить тебя? Ты спас мне жизнь! Ты рисковал собой ради грешницы, ради блудницы!

– Ты хочешь заплатить мне за услугу?

– Нет! Нет! Тому, что ты сделал, нет цены! Я навсегда в долгу перед тобой, никогда не забуду этого…

– Не стоит, Мария. Я не мог поступить иначе. Не этим безумцам судить тебя… К тому же, не появись Иисус, не известно, чем бы все закончилось.

Магдалина благоговейно склонилась перед Назарянином. – Встань! – повелительно произнес он. – Встань, Мария! Ты родилась для вечной жизни, – он мягко опустил руку на волны черных кудрей. – Благословляю тебя именем Господа нашего!

Магдалина обняла колени Иисуса.

– Ты дал мне новую жизнь, учитель! Позволь посвятить ее тебе, следовать за тобой?

– Нет! Не сегодня. Сначала ты должна раздать долги и отринуть прежнюю жизнь. Ты теперь не блудница из Магдалы[58], а Мария – возрожденная дочь Отца. В нужный час я призову тебя. Ступай!

Магдалина послушно склонилась, встала и снова обернулась к Иуде.

– Знай, мой дом всегда открыт для тебя, – горячо сказала она, – всегда будет гореть очаг, найдется кусок хлеба. Что бы ты ни попросил, я сделаю.

– Я запомню твои слова, Мария, – мягко улыбнулся Иуда. – Храни тебя Господь!

Магдалина ушла.

– Почему ты не взял ее с собой, Иисус? Ты боишься общества грешницы?

– Нет. Просто ее время не пришло. Однажды она пойдет за мной.

– Когда же?

– Господь укажет время. Я не хочу загадывать.

– Ладно. Я тоже должен проститься с вами. Мне в другую сторону.

– Ты все-таки не хочешь пойти со мной? – сделал Назарянин еще одну попытку.

– Нет. У нас разные дороги, Иисус. Прощай. Пусть Господь хранит тебя и наставит на верный путь. И помни мой совет. Люди бывают разные. Прощай, Андрей. Удачи вам.

Рыбак молча кивнул. Назарянин протянул руку.

– Спасибо! Я запомню. Храни тебя бог, Иуда. Прощай. Надеюсь, мы еще увидимся.

– Кто знает!

Иуда пожал ему руку, повернулся и быстро пошел прочь.

3

– Ведут! Ведут! – разнеслось по площади.

Вывели Ананию и еще троих зелотов. В одном из них Иуда с болью узнал Исава. «Бедный юный глупец!.. Еще одна жизнь на твоей совести, Товия!». Из-за колоннады появился наместник Иудеи, по толпе прошелестел недовольный ропот. Иуда отметил, что за прошедший год морщин на лице наместника прибавилось, седина в волосах заблестела явственней. «Да, игемон, видно, должность доставляет тебе мало радости», – усмехнулся он.

Понтий Пилат выбросил вверх правую руку, толпа притихла. Иуда вздохнул. Он наизусть знал слова приговора и не стал слушать. Он смотрел на Ананию – этого тщедушного маленького человека, из-за которого римлянам пришлось посылать войска для усмирения жителей Хеврона[59]. По слухам, там погибло несколько сотен человек. Анания стоял неподвижно, равнодушно глядя перед собой. Иуда хорошо знал этот взгляд фанатика, всегда готового к смерти и не думающего о чужих жизнях. «Господи! Как, какой ложью он увлек за собой всех тех несчастных?.. Впрочем, мне ли не знать, какой…» – горько усмехнулся он и начал медленно спускаться с террасы. Приговор был произнесен, смотреть на казнь он не собирался, больше в Иерусалиме делать нечего, пожалуй, только навестить Симона.

Вдруг он уловил какое-то странное движение в массе людей. Толпа волновалась, как море в шторм, но несколько точек в ней двигались целенаправленно и согласованно. «Неужели?! О нет! Только не это!» – с ужасом подумал Иуда. В свое время он был слишком прилежным учеником зелотов, чтобы не разобраться в происходящем.

Сейчас осужденным развяжут руки и дадут перекладину для распятия, чтобы они несли ее на Голгофу. Значит, наступает момент…

Возле стражи, окружившей заключенных разнесся клич: «Бей!». Иуда увидел, как шесть вооруженных мужчин бросились на солдат. Но их натиск не увенчался успехом. Они слишком рано обнаружили себя, блестящая выучка легионеров сработала моментально: строй вокруг осужденных сомкнулся, ощетинившись копьями и мечами. Зелоты остановились. Иуда в досаде стиснул кулаки: «Умельцы! Если уж взялись драться, хотя бы научитесь делать это!». После недолгого колебания мятежники с удвоенным пылом набросились на солдат. Двое тут же упали, пронзенные копьями, но остальные не собирались отступать. «Бей! Бей! – кричали они. – Все верные Закону, на помощь! Не завтра!.. Сегодня!..».

Толпа сбросила оцепенение, заволновалась еще сильнее. Люди начали подбирать камни, в руках заблестели ножи. «Боже Правый! Опять?! – мысленно вскричал Иуда. – Не надо! Господи, почему же ты не остановишь их?!».

Понтий Пилат с презрительной усмешкой наблюдал за происходящим. По его знаку вокруг заключенных возникло второе кольцо стражи, легионеры замкнули оцепление площади. Но запах крови уже витал над толпой. Зелоты снова издали боевой клич, началась всеобщая потасовка.

Со своего места Иуда видел, как наместник огляделся, дал несколько указаний центурионам и, презрительно передернув плечами, неторопливо пошел во дворец. У Иуды вырвалось проклятие. Волей случая оказавшись вне оцепления, он стоял и наблюдал за потасовкой. По поводу финала этой затеи у него не было никаких сомнений, он содрогнулся, вспомнив страшную картину залитой кровью кумранской площади, и едва удержался, чтобы не броситься в толпу – спасать… Но кого? Иуда спрятал лицо в ладонях и заставил себя успокоиться. «Стоять! – приказал он себе. – Чем ты можешь помочь? Кому? – Пошлешь им всем озарение, дашь новый разум? Пока они сами не поймут… О, Господи! Я знаю, Тебе есть за что гневаться на твой народ, но Всемогущий должен быть милосерден. Останови их! Дай им способность понять и силу принять понятое, прежде, чем Израиль совсем опустеет!». Глубоко вздохнув, он опустил руки. На площади царил хаос – заключенных увели обратно, зелотов не было видно, толпы перепуганных зевак метались в кольце оцепления, шарахаясь от взбешенных солдат. Иуда вздохнул, отвернулся и направился к ближайшему выходу.

Вдруг он замер: среди толпы мелькнуло знакомое лицо. Он с ужасом узнал младшего брата. Расталкивая людей, он бросился к Асафу. Юноша потерянно стоял недалеко от помоста, не зная, что делать. Легионер налетел на него, замахнулся мечом. Иуда, подоспев, перехватил руку римлянина.

– Не тронь, – приказал он на латыни. – Он ничего не сделал.

От изумления солдат замер. Иуда отстранил его, схватил брата за руку и потащил прочь из толпы. Асаф, совершенно опешив, покорно последовал за ним. Выбравшись с площади, Иуда, не замедляя шага, повлек брата в безлюдный переулок. Там он остановился, схватил юношу за плечи и довольно грубо прижал к стене.

– Иуда!.. – только и смог выдохнуть Асаф.

– Тебе что, дурак, жить надоело?! Зачем ты туда полез? Ты думаешь, в такие моменты разбираются, кто свой, кто чужой? Тебя – щенка – прикончили бы, даже не заметив!.. Как тебя вообще занесло на площадь? Пришел посмотреть на осужденных? Отличное развлечение, нечего сказать!

Асаф виновато поник и начал всхлипывать, готовый расплакаться. Иуда смягчился.

– Пойми, малыш, тебя могли убить и римляне, и свои, – уже без гнева продолжил он, ласково кладя ему руку на плечо, – или покалечить… Подумай о родителях: что стало бы с ними, случись с тобой несчастье?

Юноша молча утирал слезы. Иуда нежно провел рукой по его растрепавшимся волосам.

– Ладно… Я наверно сделал тебе больно? Прости, не хотел! Испугался за тебя. Никогда больше не лезь в такие истории!

Асаф лишь удивленно смотрел на него. Иуда обнял его за плечи.

– Пойдем. Я провожу тебя до дома.

Шли молча. Асаф украдкой рассматривал брата, которого не видел уже десять лет. Он смотрел и не узнавал – того пылкого юноши, который, сверкая глазами, засыпая родителей упреками, ушел бороться за свободу Израиля, больше не было. Рядом с ним шел незнакомый мужчина с суровым лицом и холодными глазами. Бедная одежда, нож на груди, шрамы на лице и руках – все было чужим. Все, кроме памятной с детства ласки теплых ладоней. За всю дорогу Иуда не проронил ни слова. Когда впереди замаячила родная улица, он остановился.

– Родители здоровы?

Асаф кивнул.

– У вас дома все хорошо?

– Слава Богу!

– Во веки веков! Иди и не лезь больше в такие истории. Прощай. Храни вас Бог!

Иуда стремительно пошел прочь. Некоторое время Асаф ошеломленно следил за ним, потом опомнился, охнул.

– Господи! Иуда, постой!.. Куда же ты? Брат, вернись!

Иуда скрылся за поворотом.

4

Иисус медленно пятился от надвигающейся толпы, в отчаянии искал среди искаженных яростью лиц хотя бы одно, не отмеченное безумием. Ему очень хотелось повернуться и бегом броситься к лодке, где ждали ученики. Но, он знал: вслед полетят камни. Да и гордость восставала против такого унижения.

– Стой! Куда же ты? Богохульники не уходят от нас! – Малахия поднял руку.

«Вот и все!» – понял Иисус. Сделав над собой усилие, он остановился и гордо выпрямился, готовясь достойно встретить смерть.

– Вам, я смотрю, снова захотелось крови! – раздался вдруг звенящий гневом голос.

Иисус и Малахия разом обернулись и увидели Иуду. Он стремительно шел к ним со стороны селения, в его глазах тлело пламя гнева. Подойдя к Иисусу, он загородил проповедника от толпы.

– Что сделал вам этот человек?

– Что тебе до этого, чужак? – ответил Малахия. – Это наше дело! Уходи! Не мешайся!

– Я спрашиваю, что сделал вам этот человек? – игнорируя старейшину, повторил Иуда.

– Он обманщик! – выкрикнул кто-то.

– Да? А вы никогда не лгали?

– Он совратитель и богохульник! Он учит неповиновению Закону Моисееву! – громче и злобнее крикнули из толпы.

– А вы? Вы разве не собираетесь нарушить Закон? Господь заповедовал: «Не убий»!

– Он богохульник! Он заслужил смерть!

– Вы ищете исключения в законе Господнем! Вы ли не богохульствуете?

Толпа ошеломленно замерла.

– Но Моисей сам покарал тех, кто усомнился в достоинстве Аарона, – поспешил вмешаться Малахия.

– Лжешь! – сверкнул глазами Иуда. – Моисей лишь молил Всевышнего о справедливости, суд и кара были свершены самим Господом[60]!

– И мы покараем его во имя Бога!

– А кто вы, что решаетесь на это? По какому праву? Не сказано разве: «Мне отмщение. Аз воздам»?

– Но он отвергает Закон!

– Если этот человек виновен, пусть сам Бог судит его! Как смеете вы посягать на Божье право! Не страшитесь Его гнева?

Люди не двигались. Иуда отступил на шаг.

– Скорее в лодку, пока они остановились! – не оборачиваясь, сказал он проповеднику.

Иисус, ободренный его успехом, шагнул вперед. Иуда заступил ему дорогу.

– Нет! Здесь слишком часто поминают Господа всуе, чтобы услышать его воочию. Уходи! Если попробуешь заговорить снова, они убьют тебя.

Назарянин обвел сельчан долгим печальным взглядом, горестно вздохнул и неторопливо пошел к берегу. Иуда, помедлив немного, устремился за ним.

Он почти дошел до воды, когда у самого его виска просвистел камень, брошенный из толпы. Он резко обернулся. Люди отпрянули, увидев его лицо…

– Боже! Вразуми этих безумцев! – тихо произнес Иуда и продолжил спуск к озеру.

Лодка уже готова была отчалить.

– Для меня места не найдется?

– Конечно, найдется, Иуда! Садись, – Иисус и Андрей с готовностью потеснились.

– Благодарю, – он дружески кивнул сыновьям Ионы и Зеведея. – Не пора ли? Я здешним гостеприимством сыт по горло.

– Это точно. В путь.

Лодка тихо скользила по глади озера. В ней царило неловкое молчание. Наконец Иисус отвлекся от своих мыслей, обернулся к Иуде.

– Не знаю, как благодарить тебя! Ты спас мне жизнь!

– Забудь! Я должен был это сделать!

– Должен? Почему?

– Должен был и все! Не спрашивай.

– Хорошо. Но как ты их остановил? Как нашел слова?

– Я не искал. Лишь говорил правду. Или я неправ в чем-то?

– Ты прав во всем. Просто… у меня все слова в горле застряли от… испуга. А ты…

– Я давно разучился бояться.

– Завидная способность!

– О нет! Поверь, это ужасно.

– Почему?

– Не знает страха лишь тот, кому нечего терять. Ты хочешь этого?

– Нет.

– Правильно. Ладно, забыли. Я сделал то, что сделал. Скажи лучше, куда мы плывем?

– Не знаю. Подальше… А как ты оказался в Гамале[61]? Воистину, это Господь свел нас в самое нужное время!

– Может быть. Хотя все было просто и скучно: я зарабатывал себе пропитание.

– Как?

– Что тебя удивляет, Иисус? Манны[62] со времен Моисея не было. Я как раз заканчивал работу, когда увидел, как Малахия спешно собирает мужчин, и понял: что-то готовится. Нравы этого селения я знаю давно, вот и поторопился выяснить, в чем дело.

– Слава Богу, что все так случилось! Но ты лишился своего заработка.

– Пустяки. Я не пропаду. Особенно, если вы поделитесь со мной ужином.

* * *

Когда все улеглись спать, Иисус подошел к Иуде, осторожно тронул его за плечо.

– Можно поговорить с тобой?

– Конечно.

Назарянин сел рядом.

– Я часто думал о тебе после той встречи у Вивсаиды.

– Да? Я ее тоже вспоминал: слухом о тебе земля полнится. И каким слухом! Если хотя бы четверть из этого – правда, склоняю перед тобой голову, Назарянин.

Он чуть наклонил свою гордую голову, не сводя с Иисуса внимательных глаз.

– Не мне хвала – Богу.

– Верно, – одобрительно кивнул Иуда. – Но в тебе великая сила. Слава Всевышнему, ты нашел ей достойное применение.

– Во веки веков! Я лишь исполняю Его волю. Правда… сегодня я еще раз убедился, насколько это трудно и опасно.

Иуда ласково коснулся его руки.

– Испугался? Понимаю! Увы! На таком пути, как твой, это неизбежно.

– Да, наверно… – тяжело вздохнул Иисус. – Но как же так? Ведь ты прав: Господь заповедовал: «Не убий», а они готовы нарушить заповедь во имя веры в Него!

– Вера порой творит страшные вещи. К тому же, они не знают, что такое отнять жизнь. Если б знали, тысячу раз подумали бы прежде, чем хвататься за камни.

– Как? Ты сам сказал, у селения дурная слава. Разве там прежде не убивали проповедников?

– Убивали. Но одно дело забить камнями. Там не известно, твой удар или соседа оказался смертельным. Там вина на всех, значит, ни на ком. Иное дело убить самому и одному нести это бремя. А оно невыносимо тяжко.

– Откуда ты знаешь? Ты… убивал?

Лицо Иуды заледенело. Он отстранился.

– Зачем тебе знать, Назарянин? Я не собираюсь исповедоваться!

– Прости! Я… На самом деле, я хотел о другом.

– О чем же?

– Нас второй раз сводит судьба. В первый раз мы помешали убийству и спасли заблудшую душу.

– Душу ее спас ты, не я.

– Нет, мы оба. А теперь ты спас меня.

– И что?

– Разве это не знак Божий? Ты тогда ушел, сказал, у нас разные дороги. Но вот они сошлись снова, и я опять прошу – останься с нами.

Иуда помрачнел, несколько секунд молчал.

– Нет, – твердо ответил он, наконец. – Я не могу, Иисус. Мне не место среди вас.

– Но почему?!

– Потому что я… Нам никогда не встать рядом. Между нами бездна, которую не преодолеть! Я не должен… Я не могу. И не будем об этом больше.

– Но…

Иисус замолчал, наткнувшись на его взгляд.

– Что ж, благослови тебя Бог, Иуда. Я буду молиться о тебе и… надеяться на новую встречу. Может, ты поймешь, что не прав.

– Вряд ли… Но… помолись обо мне, Иисус, попроси Бога услышать меня…

– Обещаю тебе это.

Пожелав друг другу доброй ночи, они разошлись.

Утром Назарянин встал первым. Иуды уже не было. На земле у самой воды он увидел надпись: «Да пребудет с тобой Господь, проповедник! Иди вперед и не бойся. Великая сила дается для великих дел!». Иисус тяжело вздохнул и стал будить остальных.

Глава 4

Ты видел, Господи, не умолчи:

Господи! Не удаляйся от меня.

Подвигнись, пробудись для суда моего, для тяжбы моей,

Боже мой и Господи мой!

Суди меня по правде твоей, Господи,

Боже мой, и да не торжествуют

Они надо мною

Пс. 34: 22–24

1

Иуда быстро шел по извилистым улицам, вслушиваясь в неясный шум города. За день он встретил несколько друзей отца. Они лишь скользнули по нему равнодушно-презрительными взглядами. Могло ли им прийти в голову, что старший сын уважаемого книжника Никодима бродит по улицам в залатанной одежде, без гроша в кармане? Иуда так и не зашел на свою улицу, не заглянул украдкой в окна родного дома, хотя раньше делал так всегда. Стоя у колоннады Иродова дворца, он увидел, как мать в сопровождении служанки идет с базара, Асаф возвращается с учебы. Иуде вдруг стало страшно: эти встречи не вызвали никакого трепета в его душе, словно ничто его не связывало с этими людьми. «Да… за столько лет мы стали друг другу совсем чужими… Но все же… Ведь я любил их… А теперь… Господи, что же я такое?». Вспомнив, как разбегаются дороги от иерусалимских ворот, Иуда с ужасом понял, каждая из них уже пройдена.

– Вот и все! Тупик! Боже правый, слышишь, – я дошел до края! Что мне делать?

Возникла мысль о харчевне у Яффских ворот. Но Симон начнет расспрашивать. Снова пересказывать ему бесконечные бессмысленные скитания? Иуду передернуло от этой мысли. А прийти и молчать, чтобы Киренеянин с ума сходил, не понимая, что происходит с другом – он не заслужил такого. Иуда решительно свернул к Воротам Соломона и скоро вышел за городские стены.

Дорога лежала перед ним, бесконечно знакомая, призывно белевшая в солнечных лучах. Иуда остановился и с печальной улыбкой кивнул старой подруге: «Прости! Я знаю твои изгибы наизусть, туда, куда ты ведешь, мне не надо!». Постояв некоторое время, он озадаченно присел на придорожный камень, не зная на что решиться.

* * *

Сумерки были быстрыми, как всегда в месяце шеват. Иуда медленно пробирался по россыпи камней, не понимая, куда, собственно, идет. На Иудею пала ночь. Полная луна вызолотила хребты холмов, прогнала мрак из долин. Тени деревьев, волнуемых порывистым ветром, плясали в лунных лучах, звезды холодно сияли в ясном небе.

Иуда огляделся. «Все прекрасно в мире, созданном тобой, Господи. Но зачем ты сотворил человека с его неумением просто наслаждаться красотой и благом, с вечными вопросами, неуемными желаниями и слабостями? Зачем ты сотворил меня? Не ради того же, чтобы я – неприкаянный – бродил по земле без цели и смысла?.. Пять лет… Пять лет! Сколько я прошел дорог за эти годы… Сколько видел… понял… Но для чего все это? Куда же мне теперь, Господи? Что Ты хочешь от меня?».

Он оглянулся на белесую ленту дороги. Каждый ее изгиб, каждая выбоина были знакомы и не манили больше. Иуда закрыл лицо руками. «Вот и все… Некуда идти… Боже!.. Стоп! Разве в этом дело? Дом, семья – я давно отрекся от этого… Мне давно нет пристанища, некуда идти… Я всегда один… Почему же сегодня так больно и пусто?..»

Он глубоко вздохнул, замер, пытаясь понять, что с ним. – О нет! Только не это…

Ответ пришел скоро: сегодня, впервые за пять лет, ему не хотелось продолжать путь, не звала бесконечная даль, не подгоняло чувство, что там впереди что-то еще произойдет, кто-то нуждается в нем.

– Господи, нет! Значит, конец… Неужели этого Ты хочешь?

Давнее искушение снова овладело им. Рука потянулась к рукояти ножа. Медленно вытащив клинок, он внимательно, словно в первый раз, осмотрел его, провел пальцем по лезвию. На ухоженной стали заблестели капли крови.

– Мне ведь ничего не стоит сделать это, Ты знаешь! – с вызовом сказал он небу. – Я с радостью сделал бы это тогда давно, когда плакал здесь пред очами Твоими! Ты остановил меня! Ты приказал жить и страдать! А теперь я сам не хочу! Я не хочу, слышишь! Это жалкий конец для того, кто испытал и прошел столько!.. Ну не молчи же! – отчаянно закричал Иуда. – Хотя бы раз ответь мне, Господи! Неужели я прошу так много? Или нет у Тебя милосердия? Нет жалости ко мне? Да, я великий грешник, кара Твоя заслуженна! Но лучше смерть, чем такие муки! Боже, не искушай меня! Умереть… одним ударом разрубить все… Как это было бы сладко! Это было бы спасением… для труса и слабака… Но я не могу больше, Господи! Довольно!

Иуда сжигал взглядом небеса. Ночь хранила молчание. Далекие звезды дерзко протягивали нити лучей, словно сшивая ими безмолвие над долиной Святого Города. Ни дуновения, ни звука не раздалось в ответ. В ярости Иуда всадил нож в ствол одинокой смоковницы. Дерево жалобно заскрипело. Иуда прижался лбом к холодному металлу.

– Одно только осталось мне, – прошептал он. – Я не хотел… но я должен узнать!.. Слышишь, Боже! Ты не желаешь говорить со мной… может, Твой Пустынник будет милосерднее… А если и он не даст мне ответа… тогда… Тогда… Что ж, тогда поговорим с Тобой – у меня слишком много вопросов, Господи….

Иуда вытащил клинок из дерева, ласково провел рукой по глубокой ране.

– Прости, – печально сказал он, – у меня было две мишени: моя грудь и твой ствол. Я – человек, как я мог выбрать иначе?

Дружески кивнув смоковнице, он бросил нож в ножны и стремительно пошел прочь от города, туда, где лениво катил свои воды Иордан.

2

Был примерно пятый час пополудни, когда Иуда почувствовал запах влаги. Скоро ему в глаза больно ударили солнечные блики, скользившие по водам реки. Ветер пустыни словно боялся тронуть ее, коричневая лента лениво и плавно катила воды среди зеленых берегов. Ветер донес до Иуды обрывки фраз, выкрикиваемых охрипшим, яростным голосом: – Кайтесь!.. Грядет расплата!.. Грешники!.. Гнев Господень!..

«Суров Иоанн! – печально покачал головой Иуда. – Но разве одним гневом и страхом излечишь человеческие души?».

Он взобрался на холм и увидел внизу в тихом затоне большую толпу. Люди сгрудились у большого валуна, на котором возвышалась длинная фигура. Креститель грозно кричал, перекрывая стон толпы:

– Покайтесь! Очиститесь от грехов ваших! Грядет День Господень!

Ветер развевал его длинные нечесаные волосы, огненные, как львиная грива, лохмотья едва прикрывали иссохшее тело, глаза горели диким огнем. Люди в страхе валились на колени, били себя в грудь и тянули к нему руки, взывая:

– Спаси! Спаси нас, святой Пустынник! Молись за нас!

Иуда остановился недалеко от затона, облокотившись на чахлую иву. Занятый своими мыслями, он не заметил, как кончилась проповедь. Только когда толпа с криком хлынула к Крестителю, он очнулся от раздумий и стал наблюдать, как Пустынник сурово и безразлично крестит принесших покаяние.

Люди выходили из воды со светлыми, умиротворенными лицами. Иуда смотрел на них и думал: «Но ведь завтра же снова будут лгать в глаза, завидовать соседу, вожделеть чужую жену, если не что-нибудь хуже… А потом снова будут жертвы в Храме или этот затон, биение кулаками в грудь и горестные вопли: «Грешен! Прости, Боже правый! Каюсь!». Господи, воистину, создавая нас, ты придумал такую загадку, которая нам не по силам. Просвети меня, Боже! Я не понимаю мира, созданного тобой!».

Постепенно берег пустел, скоро в затоне остались они вдвоем. Иоанн вышел из воды и остановился перед Иудой, глядя ему прямо в глаза. Тот уверенно выдержал его взгляд.

– Кто ты, человече? – сурово заговорил Креститель. – Зачем ты здесь? Ты не принес покаяния и не принял крещения.

– Я пришел не за этим. Искреннее покаяние не нуждается в обряде. Оно в душе и сжигает ее.

– Ты говоришь верно. Но тогда для чего ты пришел? Кто ты?

– Мое имя Иуда. Я пришел поговорить с тобой, Пустынник.

– Поговорить? Все, что я должен сказать людям, сказано. Остальное – Богу.

– Я слышал тебя. Гнева в моей жизни достаточно. Я пришел искать мудрости и понимания.

Пророк устремил на него прожигающий взгляд ярко-синих глаз.

– На твоем лице печать скорби и долгих горестных раздумий, – заговорил он после паузы, уже более мягко. – А глаза… какие они странные. Я и не знал, что бывают такие глаза, они таят целую бездну… Да, тебе есть, что сказать. Что ж … говори, я слушаю.

Пустынник опустился на землю. Иуда сел рядом.

– Я слушаю тебя, – повторил пророк.

– Мне нужен ответ, Иоанн.

– Какой ответ?

– Тридцать лет я топчу эту землю, меряю шагами дороги Израиля и окрестных земель, все эти годы я пытаюсь понять… Скажи, Креститель, зачем человек приходит в мир? На что дана ему жизнь?

– Ты хочешь знать то, что ведомо только Богу, Иуда.

– Хочу! И не раз спрашивал Всевышнего об этом, Он молчит.

– Значит такова Его воля.

– Это все, что ты можешь мне сказать?

– Все.

– Иоанн, это не любопытство! Я слишком много видел в жизни, душа моя измучена. Я совершил много ошибок! На мне столько грехов! Она изнемогает под этим бременем… Поверь, если бы я знал, ради чего все это, чего Господь хочет от меня, почему с самого детства нет мне покоя, я бы не роптал. Покорно склонился бы перед Его волей, как бы сурова она ни была, исполнил бы все, что назначено. Но я не знаю!..

– Люди иногда всю жизнь ищут свою судьбу, Иуда.

– Жизнь? Нет ее у меня, Креститель. То, что сейчас, жизнью нельзя назвать. Пустота, боль, одиночество, да еще раскаяние – это ли жизнь?! Не так давно я вышел за ворота Иерусалима и понял, больше мне незачем идти, некуда возвращаться. Незадолго до этого я был там, где вырос, недалеко от родного дома, и мне не захотелось пойти туда, увидеть родных, даже краешком глаза. Что же это, Иоанн? Что я за человек?

Пустынник молчал, не сводя с него внимательных глаз.

– Сколько раз мной овладевало искушение взять этот нож и вонзить его себе прямо в сердце. Я сделал бы это без колебаний, я не боюсь смерти. Но я не хочу! Это слишком похоже на малодушие и слабость – то, что я презираю всей душой. Только я не могу больше, Креститель! Силы мои на исходе!

– Странна твоя речь, Иуда, – заговорил, наконец, пророк. – Никто еще не спрашивал меня о таких вещах. Ко мне приходят за отпущением, ты же – за бременем… Мне жаль, но я не знаю ответов. Вижу, страданье твое искреннее. Хотел бы помочь – не могу.

– Но ты же… Тогда зачем ты здесь?

– Мне был знак, я услышал Его зов, с тех пор живу так и этим счастлив. А ты… Я вижу, ты сильный, твердый, как кремень. Может, потому Господь так медлит, что испытывает твою силу. Терпи. Могу сказать одно: такие, как ты, зря не рождаются, они призваны свершить нечто. Слушай, смотри, и ты получишь знак Божий.

– Ты так думаешь? – хрипло спросил Иуда.

– Уверен.

– Но когда же? Я так устал!

– Скоро! Я понимаю, очень трудно, но надо терпеть, Иуда.

– О, если б только ты оказался прав, Иоанн! И… пусть Господь не медлит.

– Аминь. Но время уже. Помолимся вместе, Иуда.

– Нет! Не молиться нам рядом, Иоанн. Твоя душа чиста, как хрусталь, моя же… Прощай. Спасибо тебе.

– Не уходи, Иуда. Мрак сходит на землю. Ночью пустыня опасна.

– Мне не страшны ее опасности.

– Понимаю. Но все-таки останься, прошу. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, как живется сейчас на земле Израиля.

– Зачем?

– Я смиренный пустынник, отрекшийся от искушений мира. Но люди приходят ко мне за советом, ждут моего слова. Разве не должно мне знать, чем живет народ Божий?

– Да. К людским душам сложно подобрать ключи, чтобы извлечь на свет их сокровища.

– Ты хорошо сказал, Иуда. У тебя редкий дар смотреть и видеть.

– Если бы ты знал, Иоанн, сколько раз я проклинал его!

– Почему?

– В великом знании великая скорбь.

– Но оно же дает счастье.

– Счастье?! Никогда не поверю!

– А ты был когда-нибудь счастлив, Иуда?

– Был, – его голос звучал глухо, – но все это исчезло, как дым, разбилось вдребезги.

– Прости, я напомнил о том, что вспоминать не стоило.

– Ничего. Такого много в моей жизни… Но я мешаю тебе. Солнце садится.

Иоанн взглянул на небо.

– Да. Не уходи, я скоро.

Иоанн отошел. Иуда медленно опустился на колени, омыл лицо, поднял руки.

– Боже Правый! Ты, читающий в каждой душе, видишь мою, знаешь, вера моя глубока! Я грешник, Господи, и готов ответить за свои грехи, как бы суров ни был твой приговор. Я приму любую волю Твою. Но молю Тебя, скажи, чего Ты хочешь от меня! Дай мне знак, Господи! Сжалься надо мной! Я измучился! Силы мои иссякают, ибо трачу их без цели! Я все выдержу! Но я устал ждать! Разве я много прошу? Услышь меня, Боже!

Ответом было безмолвие. Даже воды Иордана катились беззвучно. Иуда откинулся на камень, запрокинув голову. Бесконечная усталость овладела им, глаза закрылись, но это был не сон, а тяжелая дрема, полная смутных образов. Голос Пустынника вернул его к действительности.

– Я рад, что ты не ушел, Иуда. Вдвоем ночь коротать быстрее.

Он поднял голову. Иоанн стоял над ним, ничего грозного больше не было в его облике, даже холодные синие глаза смотрели почти ласково.

– Я обещал тебе разговор. Спрашивай, если смогу – отвечу.

Они говорили, пока Иуда не заснул на полуслове. Креститель укрыл его плащом, долго вглядывался в его лицо.

– Боже Правый, тяжким был его путь, но теперь он закален, словно клинок, сможет выдержать. Один пришел. Значит, скоро явится другой. Господи, да свершится воля Твоя!

* * *

Иуда проснулся на рассвете, искупался, разделил с Пустынником его скудную трапезу. Покончив с ней, он решительно поднялся.

– Мне пора.

– Куда?

– Куда-нибудь.

– Но, если не знаешь своего пути, зачем торопишься?

– Может, впереди меня ждет кто-то, кому нужна помощь.

– Тебя не хватит на всех страждущих.

– Увы! Но кому-то я могу помочь.

– Не знаю, как удержать тебя, но сердце мне говорит, ты не должен уходить.

– Почему?

– Не могу объяснить. Я не всегда понимаю волю Господа, лишь слышу, чувствую ее. Не спеши, может быть, именно здесь и сегодня случится то, чего ты так ждешь.

– Думаешь?! Если бы ты оказался прав!

– И я всем сердцем желаю этого, Иуда! Не торопись. Это место осенено Богом. Он часто являет здесь свою волю.

– Хорошо, я останусь. Но сейчас к тебе снова придут люди. А я…

– Понимаю. Я ничего не требую. Делай что хочешь.

3

Паломники сменяли друг друга. Солнце уже докатилось до зенита, камни раскалились невыносимо, Иоанн слегка охрип. Но ничего не происходило. Иуда ждал, чувствуя подступающее отчаяние. Несколько раз он пытался поймать взгляд Пустынника, но тот не обращал на него внимания. Иуда уже готов был проклинать себя за то, что остался. Он почувствовал, что начинает завидовать этим паломникам, их простым радостям и печалям, наивной вере и надежде. Он сжигал взглядом небеса, но слов для молитвы не было.

Наконец Иуда не выдержал. «Будь что будет! Еще раз доверюсь дороге!». Он направился к вершине холма. В этот момент на гребне появилась новая группа паломников – человек пятнадцать. Иуда замер, узнав Иисуса с учениками. Назарянин увидел его. Глаза проповедника засветились радостью. Он ускорил шаг.

– Опять мы встретились, Иуда! Что ты теперь скажешь?

– Что скажу? Ничего… Ты все равно вряд ли поймешь, что означает для меня эта встреча.

– Я действительно не понимаю. Но очень рад, что судьба опять сводит нас!

– Прости, не могу разделить твою радость.

– Тебе не хотелось, чтобы наши пути опять пересеклись?

– Я не знаю, Иисус. Встретить тебя сейчас… Зачем ты здесь?

– Рано или поздно надо было прийти. Я должен точно знать, чего Господь хочет от меня, что мне делать. А лучше Крестителя этого никто не скажет.

– Подожди! А как же раньше – все это время? Ты говорил с людьми, учил их и не был уверен?..

– Был, конечно. Разве я посмел бы иначе? Но я хочу понять, зачем все это… А ты почему здесь?

– Мне нужно было задать Иоанну один вопрос… О, ты всю свою свиту привел! Правильно, пусть хотя бы мир посмотрят, – он приветливо кивнул ученикам.

– Это не свита. Они – ученики и друзья мне.

– Знаю, я в шутку.

– Может, и ты присоединишься, наконец? Третий раз нас сводит судьба. Это же ясный знак Божий!

– Почему ты так настаиваешь на этом, Назарянин?

– Не знаю. Сердце говорит мне: мы должны быть вместе. А почему ты столь упорно противишься? Что не так?

– Бог или Дьявол нашептывают тебе это, Иисус?.. – тихо спросил Иуда после паузы. – Впрочем… иди сначала разберись, кто ты, а потом посмотрим…

– Напрасно ты противишься очевидному. Хорошо, я иду. Поговорим после.

Иисус медленно направился к затону. Иуда пошел следом. Назарянин со спутниками влились в толпу и остановились. Иоанн говорил. Иисус волнением внимал ему, Иуда чувствовал его трепет. Ученики тихо переговаривались, одобряя речь пророка.

«Дети! Чистые дети! – думал Иуда. – Ждут чудес, волшебного царства и золотых гор. И ведь верят же! Ходят по миру, каждый день слушают Иисуса, и верят в это!».

Иисус почувствовал жесткий взгляд Иуды, резко обернулся. Они застыли, глядя друг другу в глаза, и не заметили, как паломники бросились в воду. Креститель принялся за дело.

Окрещенные проходили мимо них, Иисус все стоял, заворожено глядя на Пустынника.

– Что же ты? Иди! – подтолкнул его Иуда.

Назарянин несмело вышел вперед, сбросил хитон, вошел в воду…

Пророк обернулся к нему. Несколько секунд они смотрели друг на друга, Иисус что-то сказал, Креститель ответил и вдруг преклонился перед ним. Толпа ахнула. Назарянин поднял Пустынника, склонил голову. Креститель зачерпнул воды, поднял руки…

Внезапно настала абсолютная тишина. Стих ветер, замолкли птицы. Стало слышно, как стекает вода с пальцев Пустынника. Как только ее капли коснулись головы Иисуса, на глади реки ослепительно засверкали солнечные блики, образовав вокруг них с пророком кольцо света, где-то в невообразимой вышине раздался странный звук – словно сотни медных труб сыграли одну чистую ноту. Иисус вскинул голову. Световой круг разомкнулся, вода, вновь ставшая медлительной коричневой лентой, лениво журчала меж берегов.

Люди на берегу ошеломленно переводили дух. Иоанн что-то сказал Назарянину, опустил руки. Иисус медленно пошел к берегу. К нему бросились, крича многоголосым хором. Проповедник вышел из воды. Ученики подхватили его, обступили и заговорили все разом. Иисус оглядел их, словно видел впервые, улыбнулся как-то отстраненно и снова отвел взгляд.

До вечера в затоне царило необычайное оживление. Паломники переходили от Пустынника к Назарянину, молили, спрашивали, слушали. Иисус отвечал рассеянно – видно было, что его занимают другие мысли. Зато ученики были рады оказаться в центре внимания.

С наступлением сумерек толпа рассеялась. Ученики разложили костер, наловили рыбы, расположились вокруг. Подошел Иоанн, на мгновение застыл, тепло глядя на Иуду, потом знаком велел Иисусу следовать за собой. Они скрылись в подступающей тьме.

На землю пала ночь. Ученики приступили к ужину. Иуда чуть поодаль неподвижно сидел на камне.

– Пойдем к нам, ты, верно, голоден и замерз, – раздался вдруг знакомый голос.

Вздрогнув от неожиданности, Иуда обернулся и увидел Андрея.

– Я не помешаю? – мягко спросил он.

– Конечно, нет! У нас жарко горит костер, найдется еда и теплая накидка. Пойдем.

– Благодарю! Когда так зовут, грех отказывать.

Он проворно поднялся и пошел за рыбаком.

Его встретили по-разному. Иаков и Петр явно обрадовались, усадили рядом и разделили свой ужин, юный Иоанн, младший сын Зеведеев в ответ на приветствие смущенно опустил глаза, остальные, кроме Фомы, напряглись, настороженно глядя на него.

Иуда сам завел разговор. Сначала отвечали неохотно, но он умел вести беседы. Очень скоро, увлекшись воспоминаниями, ученики наперебой рассказывали, что с ними случилось с момента их последней встречи. Иуда слушал и впервые за долгие годы чувствовал, что ему страшно.

Ночь прошла спокойно. Утром явились паломники. Но затон был пуст, и большинство разбрелось по окрестностям, томясь ожиданием.

Пустынник появился внезапно, когда солнце уже стояло высоко. Он молча подошел к ним и остановился в нескольких шагах, внимательно рассматривая. Ученики притихли. Креститель задержался взглядом на Иоанне и Петре, долго смотрел на Иуду.

– Креститель, где ты оставил Иисуса?

– Мы проговорили с вечера до этого часа, а теперь он ушел.

– Куда?

– Туда, где можно встретить Всевышнего. Ты знаешь, что это за место, Иуда.

– Знаю… Да, все так и должно быть…

Иоанн пошел прочь. Ученики не посмели остановить его. Недоуменно переглядываясь, они обратились к Иуде.

– Ты понял, о чем он говорил?

– Что произошло?

– Где наш учитель?

– Иисус удалился в пустыню. Вам надо ждать его здесь, – Иуда вскочил, подхватил котомку.

– А ты куда? – окликнул его Петр.

– Навстречу судьбе. Мы еще увидимся, – он бросился догонять Крестителя.

Иоанн ждал его, жестом предложил сесть рядом.

– Вот ты и получил, что хотел, Иуда.

– Да, получил.

– Ты в этом не уверен или не рад?

– О! теперь более чем уверен! А рад ли?.. Не знаю…

– Что-то не так?

– Все не так! Это совсем не похоже на то, чего я ждал.

– Но это воля Божья. Ты сказал, примешь ее любую.

– Сказал, и не отказываюсь. Но я не понимаю!

– Чего?

– Ничего, Иоанн! Я не понимаю ничего! Это третья встреча, трижды Иисус звал меня с собой… Теперь все это… Но я совсем запутался!

– Трижды! И ты еще противишься?

– Пустынник, что произошло во время крещения? Иисус – кто он?

Креститель долго молчал.

– Я не могу ответить тебе, – сказал он, наконец. – Каждый должен решить это сам, иначе весь путь Назарянина будет бесполезным.

– В каком смысле? – замирая, спросил Иуда.

– В прямом. И еще его явление означает: время мое кончилось. Пора.

– О чем ты?

– Я сделал все, что должен был, могу спокойно умереть.

– Почему ты говоришь о смерти?

– Я ее чувствую. Она близка уже…

– Нет!..

– Молчи. Ты не хуже меня знаешь, мы не властны в этом, можем лишь предвидеть, чувствовать и готовиться. Но я не жалею – мой путь в этом мире завершен.

Иуда отвернулся.

– Ты сказал больше, чем я ожидал услышать, – тяжело произнес он. – Но от этого не легче.

– Я не понимаю твоих колебаний! Что еще тебе надо? Ты пришел за ответом и получил его. Чего еще ты хочешь?

– Опять сплошные загадки! Я устал от этого и хочу понять, зачем нужен ему. Что такому, как я, делать рядом с Иисусом?

– Почему это тебя смущает?

– Иоанн, ты меня не знаешь! – Иуда встал, начал ходить по берегу, расшвыривая носками сандалий мелкие камешки. – Я рядом с ним… это невозможно… Ему нужно бежать от меня, а не…

– Тебе не дает покоя бремя на душе? Груз грехов? Но разве Иисуса окружают праведники? Посмотри на его учеников – чем ты хуже? Иисус пришел в мир нести истину заблудшим душам.

– Ты не понимаешь! Они… другие. Их души хранят детскую наивность и веру, они открыты свету… Я же… – Иуда резко остановился, снова опустился на землю перед пророком. – Пойми, моя дорога отмечена кровью, грязью, болью и ненавистью, душа измучена, истерзана. Этого не исправишь… Но я никогда не просил милости! Пустынник, я ищу не прощения, но искупления! Я счастлив был бы заслужить прощение. Но снисхождения мне не нужно! – он гордо выпрямился, вскинул голову.

Креститель несколько секунд молча смотрел на него. В сапфировых глазах пророка удивительно смешались жалость и непреклонность.

– Ты уверен, что ваша встреча – знак милости Господа? – жестко спросил он. – Я – нет.

– То есть?

– Думаешь, Всевышний провел тебя таким путем, чтобы теперь просто простить? Вряд ли… Скорее, Он готовил тебя к чему-то.

– Но к чему?

– Не знаю. Понять это предстоит тебе самому.

Тон Крестителя был почти отчужденным. Но Иуда догадался заглянуть ему в глаза и увидел иное – суровую жалость, понятную гордым душам. Он обхватил руками голову, закрыл глаза. Пророк услышал очень тихий судорожный вздох.

– Темны твои слова, Иоанн! Холодно от них на сердце! Наверно, ты прав. Только…

– Что еще? – настойчиво спросил Пустынник.

– Как я пойду с ним? Я же никогда не стану ему учеником, не назову его «учитель».

– Отчего же?

– Чему он может научить меня? Все, что Господь вложил в его уста, я выстрадал сердцем… Его дар любить и понимать – у меня никогда не будет такого, и вера во Всевышнего у нас такая разная!..

– Господь свидетель, я не понимаю тебя, Иуда! Но на этот вопрос тоже есть ответ: не только Иисус тебе, но и ты ему должен дать что-то.

– Я?! Что я могу дать ему?

– Твою твердость и силу духа, холодную рассудительность, знание мира и людей, твое верное сердце, острый ум, железную волю. Назарянину предстоит долгий и трудный путь, нужен посох, на который он мог бы опереться. Ты – этот посох, Иуда!

– Я?!..

– Разочарован? Ты ожидал другого?

– Теперь я не знаю… Я должен благодарить Бога, но, увы, благодарности нет в мой душе, только хаос и… страх. Я… я боюсь чего-то… Так боюсь, что… Но не стану больше противиться. Будь, что будет!

– Я сказал все, что мог. Не знаю, чем еще помочь. Будущее мне неведомо. Лишь в одном я уверен: ваши дороги связаны неразрывно, ваши судьбы сплетены в одну. Вы должны идти одним путем. До конца.

– До конца? Какого, Креститель?

– Это ведомо только Богу! Не тщись узнать раньше срока, Иуда!

– Господи! Почему же никогда Ты не даешь прямого ответа?!

– Успокойся! Знаю, ты вытерпел много, устал. Но ты сам искал бремени. Мне ясно одно: вам вдвоем предстоит сделать то, что никто из вас не смог бы один. Ты сильный, Иуда, воля у тебя крепче камня, сердце полно добротой. Ты выдержишь все, что уготовила вам судьба. Выдержишь, и поможешь Иисусу пройти его путь. Иди. Да будет с тобой благословение Господа! Прощай!

Глаза Иуды потемнели. Он встал. Креститель тоже.

– Спасибо тебе, Иоанн! Никто, кроме тебя, не сказал бы мне этого, не ответил бы на такие вопросы. Я не забуду твоих слов. Прощай. Благослови тебя Бог и в этом мире, и в ином!

– Ты знаешь, куда идти?

– Искать Иисуса. Я должен поговорить с ним наедине.

– Как ты найдешь его?

– Всевышний столь ясно явил свою волю, остается только положиться на Него. Мне нужно объясниться с Назарянином, теперь я точно знаю, что смогу.

– Что ж… Добрый путь сегодня и каждый день, Иуда.

4

Полоска заката медленно разгоралась, окрашивая горизонт в нежный персиковый цвет. Гряда близких холмов четким контуром темнела на ее фоне, словно выписанная на греческой амфоре. Заканчивался пятый день его одинокого пути без дороги по кромке пустыни. Иуда шел, забыв усталость и голод, подгоняемый стремлением найти Назарянина и покончить с неизвестностью. Пока не стемнело, он внимательно огляделся, надеясь увидеть где-нибудь хрупкую фигуру Иисуса. Но вокруг все было пустынно. Заходящее солнце, ослепив на мгновение, вынудило остановиться, он почувствовал, что силы покидают его. Иуда вздохнул, стиснул зубы и начал взбираться на очередной холм. Добравшись до вершины, он остановился перевести дух, увидел прилепившееся к склону холма маленькое селение и поспешил вниз.

Войдя в деревушку, Иуда осмотрелся и остановил выбор на окраинном доме, старом и несколько обветшалом. Хозяев не было видно, но изнутри уютно поднималась ровная струйка дыма. Он уверенно вошел во двор и постучался. Дверь распахнулась почти сразу. На пороге стояла невысокая, крепко сбитая девушка с большими светлыми глазами. Она отпрянула, увидев незнакомого мужчину, Иуда приветливо улыбнулся:

– Прости, хозяюшка, не хотел напугать тебя. Дозволишь путнику напиться?

Девушка оглядела его с головы до ног, отступила и широко распахнула дверь.

– Входи. Как раз поспели лепешки. А ты голоден и устал в пути. – Благодарю. Ты очень добра, – поклонился Иуда, проходя в дом.

Хозяйка улыбнулась и убежала во двор. Послышался ее голос: – Мария! Сестрица, принеси воды! Господь послал нам еще одного путника!

Иуда огляделся. Обстановка была убогой, но дом выглядел чисто и ухоженно, радостно плясал огонь в очаге, ноздри ласкал аромат свежеиспеченного хлеба. Из-за занавески выбежала еще одна девушка, моложе, тоньше, изящнее первой, с волной темно-каштановых волос и темными глазами. Она вынесла таз для умывания, кувшин, полотенце и в смущении остановилась перед незнакомцем. Иуда снова улыбнулся.

– Здравствуй, хозяюшка! Твоя сестра была так добра, что впустила усталого путника в дом. Рад приветствовать тебя!

Девушка смущенно потупилась.

– Мою сестру зовут Марфа, а меня Мария.

– Я – Иуда.

– Приветствую тебя в нашем доме. Ты весь в дорожной пыли. Я принесла тебе умыться. Позволь, помогу.

– Спасибо.

Пока Иуда умывался, Мария с интересом смотрела на него.

– Ты не из наших мест, – сказала она, протягивая кувшин.

Иуда только кивнул, жадно глотая воду.

– Спасибо, хозяюшка! В горле совсем пересохло. Можно узнать, чей это дом, где так привечают путников?

– Садись к очагу, – улыбнулась девушка. – Сейчас придут брат и наш вчерашний гость, мы все перезнакомимся и будем ужинать, – она подхватила кувшин и убежала.

Иуда расположился у огня, с наслаждением впитывая его тепло после пронзительного ветра пустыни. Появилась Марфа с полными руками снеди.

– Я вижу, ты уже познакомился с Марией. Мы живем втроем с нашим братом Лазарем. А как твое имя?

– Меня зовут Иуда. Скажи, как называется ваше селение? Я не слишком знаю эти края, наткнулся на него случайно.

– Вифания[63]. Откуда ты?

– Из Иерусалима.

– Из Иерусалима! – уважительно протянула девушка. – Рады такому гостю! Мы живем в глуши, но стараемся каждый год ходить в Святой город на Песах. Удивительное место.

Из-за занавески легко выпорхнула Мария, вслед за ней степенно появились двое мужчин. Первый – худой, нескладный, с вытянутым апатичным лицом – был Лазарь, брат девушек. За ним шел невысокий худощавый человек в белой одежде. Он пропустил хозяина вперед, потом вышел на свет. Увидев его, Иуда вскочил – перед ним стоял Иисус.

– Ты!.. – воскликнул Назарянин.

Оба замерли. Хозяева изумленно переводили взгляд с одного на другого.

Иуда первым овладел собой.

– Простите нас. Мы давно знакомы, и это очень неожиданная встреча!

– Вот оно что! – впервые заговорил Лазарь. Голос у него был глуховатый, мягкий, излишне высокий. – Пути Господни неисповедимы! Возблагодарим же Его за радость, подаренную вам.

– Да, большая радость! – вступил в разговор Иисус. – Я ждал этого дня!

– Понимаю – вам хочется поговорить друг с другом. Успеете. Давайте сначала поедим. Сестры старались для вас. Кстати, мы еще не знакомы с тобой.

– Меня зовут Иуда, я из Иерусалима, сюда меня привел случай.

– Рад, что он привел тебя к нашему порогу. Я Лазарь, это мои сестры, Марфа и Мария.

– Спасибо вам за гостеприимство и радушие. Далеко не в каждом доме так приветят незнакомого путника.

– Так велит Господь. Мы и сами рады. Всякий странник – событие для нашего селения.

– Почему? Оно же так удачно расположено – близко и к людям, и к Богу.

Хозяева ответили ему недоуменными взглядами.

– Отсюда одинаковое расстояние до пустыни, перекрестка дорог и Святого Города, – с улыбкой пояснил Иуда.

– А ведь, правда! Надо же! Я никогда не задумывался об этом! – с простодушной радостью воскликнул Лазарь. – Но давайте есть. Хлеб остынет.

* * *

Несмотря на все уговоры хозяев, они покинули дом, когда безлунная ночь уже полностью вступила в свои права, погасив последний проблеск заката. Слишком яркие колючие звезды наполнили ее льдистым холодом, Иисус зябко съежился, когда вышел во двор. Иуда молча обернул ему плечи своим плащом, Назарянин молча кивнул ему. Они не торопились, шагая по дороге, огибавшей гряду холмов, что скрывали Вифанию от мира.

Звезды стали тяжелыми и совсем близкими, когда Иуда решил, наконец, нарушить безмолвие ночи.

– Ты до странности молчалив сегодня. Но кто-то должен начать разговор.

Иисус остановился.

– Наконец-то! Я долго ждал этого!

– Да? А я – нет. Меньше всего мне бы хотелось говорить тебе то, что собираюсь… Но теперь иначе нельзя.

Назарянин молчал, вопросительно глядя на него.

– Нам пора объясниться. Ты, полагаю, понял: встреча в доме Лазаря – не случайность.

– Нет. Мне показалось, ты был удивлен не меньше меня.

– Конечно, я не ожидал, что ты попросишь приюта в том же доме. Но когда Креститель сказал, где ты, я отправился искать тебя.

– Зачем?

– Я же сказал: объясниться, поговорить начистоту.

– Но я ничего не требую, Иуда. Мне не нужно твоих объяснений и признаний. Если ты решил остаться со мной, я приму тебя таким, как есть.

– Как легко ты бросаешься словами, Назарянин! Скажи, зачем я тебе так нужен? Ведь ты совсем не знаешь меня.

– Знаю! С нашей первой встречи мне кажется, мы всегда были знакомы.

– Вот как! И что же ты знаешь? – с явной насмешкой спросил Иуда.

– Я знаю, что твоя доброта превыше рассудка, что обязан тебе жизнью, что у тебя горячее чуткое сердце, смелое и верное. А еще я вижу страждущую душу, одиночество и страдание.

Усмешка исчезла с лица Иуды. Он замер, глядя на проповедника.

– Красиво! Но это все слова. Ты не знаешь меня, и, поверь, лучше бы тебе оставаться в неведении, – тихо произнес он уже совсем другим тоном.

– Ты сам сказал, что хочешь объясниться.

– Увы, теперь это надо сделать. Хотя… скажи, ты по-прежнему зовешь меня с собой?

– Да, конечно!

– Тогда… Тебе пора услышать правду обо мне.

Жестом Иуда предложил Назарянину сесть, сам остался стоять.

– Прежде всего, почему я захотел объясниться именно сейчас. Видишь ли, к Иоанну я приходил с тем же вопросом, что и ты…

– Не может быть!

– Сколько совпадений, правда? Но, в отличие от тебя, я не получил ответа. Креститель сказал лишь, что мне надо дождаться знамения Божьего. Утром я хотел уйти, но он, почувствовав что-то, удержал меня. А потом появился ты… Третья встреча! И то, что случилось во время крещения!..

– Ты видел?

– Лишь слепой бы не увидел!

– Но что это было?

– Если ты сам не понял, откуда же мне знать?

– Я не разобрал слов, если это действительно были слова… Но продолжай, прошу тебя!

– Продолжать? Иисус, чтобы понять, что уста твои изрекают истину, путь начертан самим Господом, не надо ждать знака. Я знал это еще в первую встречу и отказывался идти с тобой не от неверия. Наоборот! Просто… невозможно таким, как мы, быть рядом! Меж нами пропасть… Разве можно соединить чистоту с грязью, гордыню со смирением, воду с пламенем, свет с мраком?

– Но из таких сочетаний состоит мир.

– Ты никак не хочешь понять! Потерпишь ли ты рядом такого грешника, как я?

– Разве меня окружают одни праведники?

– Они! Где только ты нашел их – настоящие дети! Невозможно сравнить их грехи и мои. Я… мои руки в крови, Иисус. Я… убийца.

Глаза Назарянина широко распахнулись.

– А, теперь тебе страшно! Так слушай дальше. Я не просто убивал, учился делать это и был прилежным учеником! Этот клинок прервал много жизней, на совести моей еще больше. Ну, как, ты все еще хочешь, чтобы я шел с тобой?

– Я не могу поверить! – прошептал Иисус.

– Напрасно, – холодно пожал плечами Иуда и продолжил с пугающим спокойствием. – Все просто: в юности я по своей воле присоединился к зелотам и был с ними пять лет. Они научили меня владеть оружием, произносить пламенные речи, чтобы подбивать людей к бунту, выслеживать и уничтожать врагов. Братство ценило меня, потому что я по привычке прилежно усваивал все уроки и успешно применял их на практике!

– Ты сказал пять лет? Но как же…

– Пять лет! Я вступил в братство в девятнадцать и гордился этим. Вот только не научился не думать, правильно ли поступаю, вонзая нож в плоть человека, не понял, как не замечать залитых кровью и заваленных телами улиц и площадей после очередной безумной попытки восстания, не постиг, как это – не считаться с чужими жизнями. Я стал слишком много задавать вопросов и сомневаться. Меня не понимали, не слышали. А я спрашивал и с каждым днем все больше убеждался, что избрал неверный путь, совершил непоправимое, погубив свою жизнь и душу. Я ушел, получив клеймо труса и предателя.

– Но это же не так! – пылко возразил Иисус. – Ты правильно сделал, что ушел от них!

– Да? А как же клятва верности, которую я давал им, а потом нарушил? Я – клятвопреступник.

– Это гораздо меньший грех, чем оставаться с ними! Ты был прав!

– Прав?!.. Пусть даже так. Но что это меняет? Сделанного не вернешь, мои жертвы не восстанут из мертвых, слез, пролитых по моей вине, не избыть. Так как, ты хочешь, чтобы я остался с тобой?

Повисла пауза. Они снова смотрели друг другу в глаза.

– Хочу! – твердо произнес Иисус.

– Но почему?

– Потому что ты смог признать свое заблуждение, пытаешься искупить свершенное. Потому что в твоей душе живут вина и раскаяние, отравляя ее смертельным ядом. И еще потому что, вопреки всему, сердце твое осталось чистым и полным доброты. А ведь большинство твоих былых товарищей до сих пор продолжают убивать, посылать на смерть доверчивых и наивных. При этом они считают себя праведниками только из-за того, что отказались от нескольких сомнительных удовольствий…

– Да… это так…

– Конечно! А ты, виновный меньше любого из них, казнишь себя уже многие годы беспощаднее всякого палача. Я никогда еще не видел раскаяния столь горького, искреннего и неизбывного…

– Откуда ты знаешь степень моей вины? – жестко прервал его Иуда. – Как можно определять ее в таких делах!

– Я не знаю, но уверен, ты никогда не бросал людей в опасности, как это делают многие зелоты, и не находил в убийстве ни радости, ни верного пути.

– Это правда… почти. Откуда тебе известно?

– Вспомни, как ты спас Магдалину и меня. Иных доводов не требуется.

– Я помню… Но… – Иуда не нашелся с ответом, отвернулся.

Иисус встал, положил руки ему на плечи. Он вздрогнул, обернулся.

– Иуда! Поверь, я понимаю тебя! Ты измучен бременем вины, сожжен раскаянием. Ты сделал свою жизнь бесконечным искуплением прошлого, но уверен при этом: искупление невозможно. Пойми, каждый жизненный путь начертан Господом. И если в юности ты совершил эту ошибку…

– Ошибку?..

– Да, страшную, но ошибку – значит, так было нужно Богу.

Иуда отстранился.

– Всевышнему нужны были смерть и страдания всех этих людей? Да ты кощунствуешь, Назарянин!..

– Нет. Просто человеку никогда не понять Его замыслов. Ты ошибся и дорого заплатил за это, но ты не изменил своей природе, лишь поступал противно ей.

– О чем ты?

– Я вижу, твое сердце полно доброты и жалости, разрывается от чужой боли. Ты готов отдать всего себя ради других. Когда ты рисковал собой, спасая Магдалину и меня…

– Сам говоришь, это искупление.

– Нет! Ведь у тебя мысли не возникло поступить иначе! Ты не мог по-другому, не умеешь проходить мимо чужой беды.

– Знаешь, а ты прав, – криво усмехнулся Иуда. – Я и к зелотам попал потому, что во время облавы спас одного из них от легионеров, вывел из города. А он отблагодарил меня… Но это теперь не важно!

– Нет, важно! Будь ты иным, нужны были бы тебе эти годы страданий и раскаяния, пришел бы ты к Пустыннику с таким вопросом?

Иуда выпрямился, гордо вскинул голову.

– Я говорил Иоанну, повторю тебе – мне не нужно милости.

– Милости? Почему ты считаешь веление Господа милостью?

– А что же это?

– Ты сам говорил, мой путь будет трудным. В чем же здесь милость? Если бы Всевышний хотел просто покарать тебя, сделал бы это давно. А так Он дает тебе возможность искупить прошлое. Ты хочешь пренебречь таким шансом?

Иуда долго молчал.

– Не уверен, что ты прав, Иисус, – тихо ответил он, наконец. – Впрочем, кто это знает, кроме Всевышнего! Но если это так, мне надо благодарить Господа! Однако я не нахожу слов благодарности в своем сердце.

– Не беда. Господу важны не слова, а дела. Так ты пойдешь со мной?

– Пойду? Не спеши! Теперь моя очередь задавать вопросы.

– Хорошо. Спрашивай.

Иуда сел напротив проповедника.

– Ты говоришь «пойдем». Но куда и зачем? Я не хочу больше идти, не зная цели.

– Цели? Иуда, я не могу ответить! Пойми, здесь не моя воля! Если б я мог, жил бы сейчас как мои предки, знал бы тихое семейное счастье…

– Почему же ты не захотел этого?

– Я хотел… Но что делать, если каждый крик страдания, словно нож, вонзается в сердце, каждая слеза прожигает насквозь, а чужое горе я чувствую, как свое?

– Понимаю… Но все же?

– Не я выбирал путь! Я и сейчас не знаю его. Просто иду, потому что Бог так велит и ведет меня.

– Тогда… Что ты узнал у Крестителя?

– Иоанн… он дал ясность моим мыслям, излечил от неуверенности. Он стал наставником, которого у меня никогда не было. И теперь я не боюсь ошибиться.

– А в пустыне? Он… сказал тебе что-нибудь?

– Бог? Нет. Но я говорил с…

– С кем?

– С Люцифером…

– Ого! Эта встреча стоит всех прочих! Что же, он искушал тебя?

– Да. Сулил весь мир.

– Искушение, достойное тебя, Назарянин!

– Нет. Мне не нужен целый мир – это слишком тяжкая ноша.

– Даже если бы ты мог изменить его к лучшему?

– Я? Это дело Бога.

– Конечно. Но… я не понимаю этого мира, Иисус! Не могу понять, почему он таков!

– Мы сами виноваты.

– Кто?

– Люди…

– Все?

– Нет, конечно! Есть много праведных, добрых людей… Но мир полон грязи, греха и порока. Он прогнил, как старое дерево.

– Это не твои слова, Иисус!

– Верно. Так сказал Иоанн.

– А что думаешь ты?

– Я? Я чувствую, Иуда. Мое сердце полно жалости. Мне хочется помочь всем, кто нуждается в этом.

– Тебя не хватит на всех даже за десять жизней, а у тебя всего одна!

Назарянин опустил голову.

– Тогда… я не знаю… Но если я хоть что-то могу сделать, я должен!

В наступившей тишине вздохнул ветер. Иуда смотрел на Иисуса, никто не смог бы описать выражения его глаз. Но на лице была почти нежность.

– Да благословит тебя Господь, Назарянин!

– Так ты пойдешь со мной?

– Отныне да. Если хочешь… Только должен предупредить: я не стану звать тебя учителем, не хочу лгать – ведь я не ученик тебе, сам знаешь. Согласен ты на это?

– Но кем ты тогда назовешь себя?

– Как тебе нравится – спутник, товарищ, друг… Ты веришь мне, я вижу. Но с детства я привык все решать сам, у меня упрямый и гордый нрав, смирение мне незнакомо. Ты готов к этому? Потерпишь ли ты, чтобы я делал и говорил, что хочу, спорил с тобой, давал советы?

Назарянин молчал, задумчиво глядя на него.

– Неужели это заставило тебя усомниться?!

– Нет… просто впервые вижу человека, который не хватается за Спасение обеими руками, а готов отвергнуть его во имя чего-то…

Иуда поднялся, выпрямился гордо.

– Не надо, Иисус! Слишком много слов. Я такой, какой есть, ты можешь принять меня или отвергнуть.

Назарянин тоже встал, улыбнулся.

– Я с радостью принимаю тебя, Иуда, и благодарю Отца за эту милость.

– Что ж, ты сказал, Назарянин. Я иду. Вот моя рука.

Их ладони соединились в крепком пожатии. Они опять смотрели друг другу в глаза. Потом Иуда огляделся, Иисус с облегчением увидел на его лице улыбку.

– Мы скоротали ночь за разговором, Назарянин. А дорога впереди длинная.

– Ничего, теперь мы пойдем по ней вместе, вдвоем путь кажется короче. Идем?

– Да, пора. Ученики, наверно, совсем заждались тебя.

5

С тех пор, как ушел Иисус, прошла неделя. Ученики жили у затона в постоянном ожидании, но день проходил за днем, не принося ничего нового, кроме паломников. Они все приняли крещение, но ни один не удостоился беседы с Пустынником. С момента ухода Иуды пророк, казалось, забыл о них и не замечал вовсе.

Вечером седьмого дня они сидели вокруг костра, заслоняясь его пламенем от обступавшей мглы. Ожидание становилось тягостным. Они чувствовали себя брошенными и с грустью вспоминали милую Галилею, живописные берега Генисаретского озера, дома, родных. Филипп не скрывал недовольства:

– Зачем я только сижу здесь и жду неизвестно чего? Бедные мои овцы! Что там с ними!

– Да хватит уже вспоминать своих овец! Золотые они у тебя что ли! – не выдержал Петр. – Теперь у нас другая жизнь, забудь прежнюю.

– Оно конечно, – смутился Филипп. – Теперь я ученик Иисуса, принял крещение от Иоанна, очистил дух свой… Только надоело сидеть здесь, как пришитому! Почему учитель ничего не сказал, уходя?

– Действительно, – вступился за товарища Варфоломей. – Ушел, не сказав ни слова, даже не предупредив. И Креститель с тех пор, как равви ушел, нас словно не замечает.

– Разве учитель должен перед нами отчитываться? – пылко спросил Андрей. – Он слушает только Бога. Как и Пустынник.

– А я что? – гнул свое Филипп. – Только мы все ж ему не чужие, а он бросил нас здесь.

– Ага! – подхватил Варфоломей. – И Креститель о нас забыл, зато с Иудой долго говорил… А кто такой этот Иуда? Разве ученик Иисуса? За что ему честь такая?

– Но-но, Варфоломей! – остановил его Фаддей. – Не нам судить о поступках Крестителя. Он – пророк и делает то, что велит Господь…

– Вот именно! – гневно загремел Петр. – Ты думай, что говоришь! Сказал тоже – «бросил»! С какой стати учитель должен тебе что-то объяснять? Равви услышал повеление Господа и ушел в пустыню, чтобы встретиться с Ним. Может, именно сейчас они там беседуют…

– Наверняка… – мечтательно подхватил Иоанн. – Всевышний наставляет равви на путь.

– Чем гадать, подошли бы к Крестителю и спросили, – подначил Фаддей.

– Ага! Сам бы и подошел! – ответил Нафанаил. – А то хорош – советовать!

– А мне что? Я человек простой, сказано ждать здесь – буду ждать, хоть целый месяц.

– Правильно! – снова вступил в спор Андрей. – Учитель скоро вернется. Надо ждать.

– А может, все-таки спросить Крестителя? – протянул Варфоломей.

– Если Креститель не говорит ничего, значит, так угодно Богу, – твердо сказал Иоанн.

Настало молчание, прерываемое тяжкими вздохами. Они осматривались, с невольной надеждой бросая взгляд на дорогу. Ночь была светлой и яркой, спать не хотелось.

– А долго Пустынник беседовал с учителем, – задумчиво произнес Фаддей.

– Узнать бы, о чем, – лукаво блеснул глазами Фома.

– Да ты что! Как можно помышлять о таком! – вскинулся на него Петр. – Здесь дело не нашего ума!

– А что я такого сказал? Интересно же, все-таки мы не кто-нибудь, а ученики Иисусу.

– И думать не смей! – продолжал негодовать рыбак. – Кто мы, и кто они! Иоанн – пророк! А равви…

– Ну, что ты замолчал? Кто такой учитель?

– Не знаю! Но вы же видели, что случилось во время крещения.

– Конечно! Вот диво так диво! Только я слов не разобрал! – простодушно поддержал рыбака Филипп.

– И я не разобрал, – подхватил Андрей. – Но это наверняка предназначалось только для учителя!

– А мне показалось, я понял. Голос сказал: «Се сын мой возлюбленный!», – значительно произнес Матфей.

Все обернулись к нему.

– Ты это слышал, или тебе показалось? – осторожно спросил Петр.

– Не знаю. Я слышал и подумал, что понимаю. Но я могу ошибаться.

– Ты наверняка ошибся, потому что я слышал: «Се царь иудейский», – вмешался Фома.

– А ты-то откуда знаешь? Ты стоял дальше всех.

– Мне так показалось, – пожал плечами торговец. – Но я не настаиваю.

– Вы оба не правы! – звонко произнес Иоанн. – Я стоял у самого берега, все видел и слышал отчетливо: вода стала светом, небеса разверзлись, и оттуда раздался глас Божий: «Вот Мессия, обещанный мной!».

Ученики переглянулись.

– Ты понимаешь, что говоришь? – строго спросил Петр.

– А что? Господь обещал Израилю! Чем наш учитель не Мессия?

– Пожалуй, Иоанн прав! – вмешался Матфей.

– Что? Ты же сказал, что слышал другие слова!

– Ну и что? А разве Мессия не должен быть Сыном Божьим?

Опять настала тишина. Они старались не смотреть друг на друга.

– Сдается мне, они оба правы! – не выдержал затянувшейся паузы Фома. – Эх! Должно быть, этот проныра Иуда сразу смекнул что-то, и решил не ждать как мы, а разобраться сразу. Вот хитрец!

– Да уж! – подхватил Нафанаил. – А чего еще ждать от человека с такими глазами!

– Точно! Настоящие демонские светильники! Разве у человека глаза могут быть такими зелеными? Взглянет – как ножом полоснет! – поддержал их Филипп.

– Да замолчите вы! – не выдержав, вступил в разговор Иаков. – Вот нашли занятие – молоть всякую ерунду!

– Что ж мы такого сказали?

– За глаза обругали хорошего человека. Что Иуда вам сделал?

– Твоя правда, Иаков! – подхватил Петр. – Вспомните, он спас учителя, когда его чуть не побили камнями.

– Верно… – смутился Филипп. – Я вообще-то так просто… Уж очень нрав у него…

– Я тоже боюсь его, – тихо произнес Андрей. – Но равви он нравится. Он – добрый, хоть и странный…

– Да что он вам дался? – в досаде воскликнул Фома. – Ну ладно, я не то сказал. Бог с ним! Надоело мне сидеть здесь!

– А кто тебя держит? Уходи, если невмоготу, – сурово осадил его Петр.

– Чего это ты распоряжаешься?

– А сил нет терпеть твое нытье и подковырки!

– Да будет вам! – прикрикнул на них Иаков. – Смотрите! Сейчас все узнаем.

Ученики разом обернулись, куда он указывал. На дороге появились двое путников. Они шли неторопливо, увлеченные беседой. При яркой луне их узнали издали – это были Иисус и Иуда. Ученики бросились навстречу проповеднику. Иуда отошел в сторону. Они окружили Назарянина. Тот глазами пересчитал их, улыбнулся.

– Учитель! – Иоанн приник к руке учителя. – Ты вернулся! Дни без тебя казались бесконечными!

Иисус молча возложил руку ему на голову. Юноша благоговейно склонился. Остальные последовали его примеру. Назарянин еще раз медленно обвел их взглядом и молча пошел вперед. Ученики недоуменно переглядывались, словно не узнавая неуловимо изменившегося учителя.

– Равви! Мы заждались! – решился заговорить Петр. – Какая радость видеть тебя!

– Мы истосковались по тебе, учитель!

– Нам было так одиноко! – выпалил Нафанаил. – Без тебя мы словно заблудились!

Иисус снова вгляделся в их лица.

– Идите за мной! – повелительно произнес он.

Ученики замерли.

– Но учитель, куда мы пойдем ночью? Вон какая тьма! – удивился Петр.

– Правда, равви, – поддержал его Иаков, – зачем торопиться? Дождемся утра. Вам с Иудой надо отдохнуть, погреться у костра…

Назарянин не слышал их.

– Идите за мной! – повторил он. – Настало время каждому из вас решить: со мной он или выберет свой путь.

Ученики снова изумленно переглядывались. Иаков вышел вперед.

– Нам нечего решать, учитель, – веско произнес он. – Мы давно выбрали свой путь: мы идем с тобой, до конца!

– Хорошо! Тогда не спрашивайте ни о чем. Я все вам скажу в свое время.

– Да, учитель, – склонил голову сын Зеведеев. – Идем, – кивнул он остальным.

Сбитые с толку, они побрели следом за стремительно шагавшим Иисусом. Иуда замыкал шествие. Ученики оглядывались на него, но не решались задать вопрос. Когда они миновали вершину холма, с которого открывался вид на затон, Иуда задержался. Обернувшись, он зорко вгляделся в ночь, ему показалось, у самой воды он видит одинокую фигуру Крестителя.

– Храни тебя Бог, Иоанн! Не бойся, ты не ошибся во мне: я пройду свой путь до конца! Я сделаю то, что Господь потребует от меня, что бы это ни было. Клянусь!

Глава 5

– Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными… или, еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.

– Сердце мое полно жалости, – медленно сказал Румата. – Я не могу этого сделать.

А. и Б. Стругацкие «Трудно быть богом», Гл. 8

1

Толпа обступила Иисуса. Отовсюду слышались гневные выкрики, оскорбления, ругательства.

– Да он просто помешался! – крикнул кто-то. – Надо его скрутить и вернуть домой! Мария с ума сходит от горя!

– Верно! – подхватила толпа. – Взять его!

Несколько человек попытались схватить Иисуса. Рядом с Назарянином возник Иуда. Он оттолкнул особенно ретивых, схватил Иисуса за руку, начал выводить из толпы. Горожане обступили их.

– Куда же вы?

– Пропустите! – негромко приказал Иуда.

– Ты кто такой, чужак? Как ты смеешь нам указывать? Иди отсюда, мы тебя не держим. А этого отведем домой к мамочке.

– Послушайте!.. – закричал Иисус.

– Молчи! Или все это добром не кончится!

– Но…

– Иисус! Еще миг, и полетят камни! Зачем тебе говорить с глухими? Они не хотят слышать тебя!

– Но что делать?

– Уходить отсюда.

Двое мужчин снова бросились к проповеднику. Иуда загородил его собой. Мужчины попытались оттащить его. Он ударил одного. Тот полетел на землю, сбил с ног товарища. Толпа притихла на мгновение, потом начала угрожающе шуметь. Кто-то крикнул: «Бей!». Люди двинулись на них.

– Назад! – крикнул Иуда. – Я никому из вас не желаю зла! Но если вы тронете его…

– Что ты нам сделаешь? Один! – насмешливо спросили из толпы. Иуда резко обернулся на голос, нашел взглядом молодого парня, задавшего вопрос.

– Ты точно хочешь узнать, что я сделаю?

Парень отшатнулся, спрятался за спинами. Иуда медленно обвел глазами толпу.

– Кто еще здесь храбрый?

Ответа не последовало.

– Пропустите нас! Мы пришли к вам с миром, уйдем с миром, если не хотите слушать.

– Этот полоумный – богохульник! Он всегда был странный, теперь окончательно чокнулся. Пришел совращать нас!

– Он пришел помочь, ибо любит вас. Не желаете слышать слово истины – воля ваша! Но становиться на пути не смейте!

Люди не двигались. К ним протолкались Петр, Иаков и Варфоломей, встали рядом с Иисусом. Иуда шагнул вперед, снова обвел взглядом собравшихся.

– Мы уйдем, и вы не станете нам мешать! А если попробуете!.. Ему не ответили. Иуда взял Назарянина за руку, спокойно повел сквозь толпу. Горожане молча расступились перед ними.

2

Иисус сидел в стороне от остальных в тени раскидистой смоковницы. В нем все еще кипел гнев – родной город, люди, которых он знал с рождения, не поверили ему, подвергли такому унижению на глазах у учеников. Проповедник содрогнулся, горько вздохнул. Было стыдно, хотелось как-то загладить произошедшее. Он огляделся. Ученики ужинали, тихо переговариваясь между собой, только Матфей сидел, как обычно в стороне, задумчиво теребя в пальцах ветку. Иуда был в общем круге. Изящно полулежа на траве, он любовался ярким разноцветьем заката. Его лицо было мечтательным, глубокие глаза, как показалось Иисусу, улыбались, волосы вольно рассыпались по плечам и отсвечивали золотом в закатном свете.

– Иуда, – негромко окликнул его Назарянин.

– Что?

– Я хочу поблагодарить тебя.

– Ты уже сделал это, я уже ответил: «Не стоит!».

– Не могу! Это же мои земляки. Они так обошлись со мной! А ты меня спас, их тоже…

– О чем ты?

– Они набросились на тебя, а ты их не тронул. Спасибо, все-таки они не чужие мне…

– Это неудачная шутка, Иисус!

– Почему ты решил: я шучу?

– Назарянин, ты всерьез полагаешь, я стал бы…

– Но ты всегда защищаешь меня в минуту опасности. В таких ситуациях случиться может всякое…

– Ты издеваешься надо мной? – голос Иуды зазвенел.

– Конечно, нет! Просто ты – единственный из нас, кто владеет оружием…

– Что?

Иуда резко выпрямился, словно его ударили по лицу, встал, несколько секунд пронзительно смотрел на проповедника, потом отвернулся и стремительно пошел прочь. Иисус вскочил.

– Иуда! Иуда, постой!..

Он не обернулся. Назарянин изумленно смотрел ему вслед. «Что такого я сказал?..». Он снова сел, чувствуя себя очень неловко. Ученики в смущении отводили глаза. Но Петр не стал лукавить.

– Зачем ты обидел Иуду, равви?

– Что?

– За что ты обидел его? Он сделал тебе что-то плохое?

– Я обидел его…

– Конечно, и очень сильно! Вон что с ним стало – аж побелел! Прости мою дерзость, равви, но неправильно это – ведь он сегодня спас тебя, нас тоже.

– Я хотел его поблагодарить, а вышло наоборот…

– Да, нехорошо. Правда, Иуда странный, другой… Мне самому часто неуютно с ним. Но он – хороший человек, верный друг, искренне любит тебя. Не стоит с ним так.

– Как?

– Не стоит напоминать о том, о чем он старается не думать. Верно, что-то его мучает… Конечно, иногда мы сами его боимся, порой не знаем, как к нему подступиться. Но ведь ты сам говоришь, мы все грешны, учитель. Зачем же лишний раз бередить рану?

Иисус не ответил. Он повернулся к дороге, словно надеясь увидеть там друга, провел руками по лицу.

– Глупец! Что же я сделал!.. – прошептал он. – Отче! Прости мне, Отче! Я ведь не хотел! Пусть он поймет это, Отче! Верни его! Он так мне нужен!

* * *

Иуда стремительно шел по дороге. Лицо пылало, будто он действительно получил пощечину. «Господи! Как же он мог? … Неужели по наивности?.. Или…» – думал он, взбивая ногами дорожную пыль. Все эти месяцы Иисус ни словом, ни намеком не напомнил ему о прошлом. И теперь… «Нет! Не может быть, чтобы нарочно! Не может быть!.. Или я ошибся во всем остальном!.. Но тогда… Господи! Да разве с такой наивностью он сделает то, что Ты хочешь? Он же!.. Боже Правый! Ничего не понимаю в этой жизни!». Иуда устало опустился на камень у обочины, огляделся. Закат над Галилеей был праздничным. В воздухе плыло сиренево-золотое сияние, по кромке неба струилась тишина. Иуда вздохнул. Горькая улыбка скользнула по его лицу. – Да, Господи, в непостижимой мудрости своей Ты знал, что делаешь, соединяя наши судьбы… Как Иоанн сказал: «Ты будешь ему посохом в долгом пути»… Я благодарен за это, Господи! Безмерно! Только… у этого посоха есть душа… ему тоже бывает больно…

3

Селение было небольшое – обыкновенная рыбацкая деревушка. Иуда вошел в нее на рассвете, осмотрелся. Разбросанные в живописном беспорядке дома постепенно просыпались. Слышался скрип дверей, детские голоса, блеяние коз. Взгляд Иуды упал на дом, стоящий поодаль от остальных, убогий, безмолвный, словно нежилой. Что-то чуждое, непохожее было в его облике. Он остановился у забора. Заскрипела старая дверь, на пороге появилась красивая статная женщина лет тридцати. Взглянув на нее, Иуда все понял – светло-рыжие волосы, серые глаза, точеный профиль выдавали ее. Хозяйка была гречанкой и, судя по одежде, язычницей. Иуда грустно покачал головой. Он достаточно видел в жизни, чтобы сразу угадать невеселую историю обитателей этого дома.

– Здравствуй, хозяюшка, – заговорил он по-гречески.

Услышав родную речь, женщина в изумлении обернулась.

– Дозволишь путнику напиться?

Несколько секунд хозяйка рассматривала его, потом распахнула калитку.

– Входи, если не шутишь.

– Спасибо!

Иуда вошел во двор. Женщина вынесла ему молока.

– Пей. Парное.

Благодарно кивнув женщине, Иуда в несколько глотков осушил чашу.

– Благослови тебя Бог за доброту.

– Разве не видишь, с кем имеешь дело, странник?

– Вижу.

– И не брезгуешь?

– Конечно, нет. Доброта и свет в твоих глазах важнее твоей веры.

Женщина удивленно взглянула на него, улыбнулась.

– Спасибо на добром слове, странник. Если не брезгуешь – входи в дом, обогрейся у очага. Ты, видно шел всю ночь, а она была холодной.

– Спасибо.

– Входи же. Кусок хлеба для тебя тоже найдется.

Обстановка была бедной, но очаг уютно пылал. Иуда сел возле огня и стал наблюдать, как ловко и бесшумно хлопочет хозяйка.

– Ты не из наших мест, – полуутвердительно сказала она. – Могу я узнать твое имя?

– Иуда. Я из Иерусалима.

– А я Мелита. Родилась в Тарсе, но уже лет десять живу здесь, в этой глуши.

– В Тарсе? Славный город.

– Ты там бывал?

– Пришлось однажды. Давно.

– Странных путников присылает мне судьба! – улыбнулась Мелита.

– Потому что ты не боишься открыть им двери.

Во взгляде гречанки всколыхнулась печаль.

– Чего бояться? Мой дом обходят стороной. Ты – единственный за многие годы, кто не побрезговал…

Иуда вздохнул. Мелита подкинула лозы в огонь, прошла во внутреннюю комнату.

– Мама! – донесся из-за занавески звонкий детский голосок.

– Доброе утро, родная! Просыпайся! У нас гость.

– Гость? Кто, мама?

– Странник.

– А он не…

– Не бойся, он хороший. Сейчас будем есть.

Хозяйка подняла занавеску, остановилась у входа, пристально глядя на гостя. Иуда увидел за ее спиной ложе, на котором неподвижно лежала светловолосая девочка лет десяти. Ее худенькое хрупкое тело было почти не видно под покрывалом, серые, как у матери, глаза смотрели печально и тревожно. Иуда догадался сразу. Его сердце мучительно сжалось.

– Моя дочь Эфра, – сказала Мелита. – Она прикована к постели уже четыре года.

Иуда улыбнулся девочке.

– Привет!

– Здравствуй! Ты кто?

– Прохожий. Какое красивое у тебя имя!

– Нравится? А тебя как зовут?

– Иуда.

– Тоже красиво. Ты не здешний?

– Нет.

– А откуда?

– Это сложный вопрос.

– Почему?

– Видишь ли, родился я в Иерусалиме, но потом столько бродил по свету – сам запутался, откуда я.

– Здорово! Значит, ты видел много интересного?

– Не мало.

– А почему ты пришел к нам?

– Шел мимо, захотел пить. Твоя мама напоила меня молоком.

– А я знаю! Это молоко Амалфеи[64]!

– Кого?

– Так я назвала нашу козу.

Иуда улыбнулся, вспомнив миф про козу-кормилицу Зевса.

– Почему ты смеешься?

– От радости. Очень приятно после долгого пути оказаться в таком уютном доме и познакомится с тобой, с твоей мамой.

– Ты мне тоже нравишься. Ты добрый.

– Спасибо!

Подошла хозяйка.

– Ладно, доченька, ты совсем заговорила гостя. Давайте есть, лепешки остынут.

– Давайте! Мама очень вкусно печет лепешки! А можно Иуда сядет рядом?

– Можно, если хочешь.

– Садись! Расскажи что-нибудь. А то к нам никто не ходит. Так скучно одной!

Иуда виновато оглянулся на Мелиту. Но женщина только печально улыбнулась и исчезла за занавеской.

* * *

Иисус с учениками шумной толпой вошли в селение. По пути к синагоге, Фома зазывно трубил в рожок. Жители с любопытством выглядывали из домов, мальчишки бежали впереди, на все лады склоняя имя Назарянина.

Заслышав знакомый звук рога, Иуда отошел от кровати, выглянул в окно. Некоторое время он наблюдал за происходящим, потом повернулся к хозяйке, не обратившей никакого внимания на шум. – Мелита, слышишь, что происходит на улице? – Слышу.

– Для тебя настал день радости. Хочешь, чтоб твоя дочь стала здоровой?

– Зачем спрашивать об этом у матери? Конечно, хочу! Но разве такое возможно?

– В мире нет ничего возможного, если верить и не терять надежды. Доверься мне.

– Я верю тебе. Ты не побрезговал моим кровом и хлебом, играешь и беседуешь с моей дочерью. Ты не причинишь нам зла.

– Тогда не бойся.

Иуда подошел к девочке, осторожно поднял ее на руки. Эфра радостно засмеялась.

– Куда ты? – встревожилась Мелита.

– Я же сказал, не бойся. Пойдем, и ты увидишь чудо.

Он вынес девочку за дверь, быстро зашагал к синагоге. Хозяйка бросилась следом.

Иисус говорил. Слушали внимательно, в полной тишине. Застывшие как изваяния старейшины в такт словам качали головами. Внезапно дверь распахнулась, на пороге появился Иуда с девочкой на руках. Глаза Назарянина радостно сверкнули.

– Ты здесь!

Иуда смерил его долгим взглядом.

– Смотри, Иисус: у меня на руках дитя, которому нужна милость Божья.

– Как ты посмел! – набросился на него один из старейшин. – Как посмел ты осквернить святое место?

– Осквернить? Чем, почтенный?

– Она – дочь язычницы! Ей не дозволено приближаться даже ко двору!

Эфра в испуге прижалась к Иуде. Он обнял ее, улыбнулся, прошептал на ухо что-то ласковое, потом повернулся к старейшине, его глаза засверкали.

– Она – ребенок! Самое безгрешное создание на земле! Этот ребенок нуждается в милосердии, в помощи! В чем же здесь преступление?

Старейшина не нашелся с ответом. Иуда снова обернулся к Иисусу.

– Ты готов?

– Да, Иуда.

Мелита в волнении остановилась у входа, не смея подойти ближе. Иуда осторожно опустил Эфру на пол, отошел. Иисус подошел к ней.

– Нет! – закричали из толпы. – Он язычница!

Иуда гневно обернулся на голос, но люди подхватили:

– Язычница!

– Дочь блудницы!

– Это кара Господня!

Эфра в страхе беспомощно оглядывалась. Иуда бросился к ней, нежно прижал к себе.

– Замолчите! – закричал он, перекрывая толпу. – Жестокие, бессердечные люди! Она же совсем дитя!

– Ну и что?

– Ну и что? А случись с вашими детьми такое? В чем она виновата?! Что родилась не иудейкой? Люди, откуда в вас столько злобы?

Толпа притихла. Иуда выпустил девочку из рук. Иисус медленно подошел.

– Давай! Ты можешь!.. Только ты это можешь!

Он отступил. Иисус остановился над девочкой, закрыл глаза.

– Отче! Помоги мне!

Он опустился на колени, простер над ребенком руки. Воздух над ними словно сгустился и зазвенел. В полной тишине слышен был только шелест ветвей мирта во дворе. Иисус опустил руку на золотистые волосы Эфры. Ее лицо просияло, она засмеялась.

– Встань, дитя! – мягко сказал Назарянин. – Встань! Беги к маме!

Все в синагоге разом вскрикнули – без всяких усилий девочка вскочила на ноги и с радостным криком бросилась к матери. Не веря своим глазам, Мелита схватила ее в объятия и заплакала счастливыми слезами.

Все еще не понимая, что произошло, люди окружили мать с дочерью. Женщина прижимала Эфру к груди, словно боялась, что выпустит – и все окажется сном. Но сельчане обступили их, зашумели. Девочка высвободилась из объятий матери, робко встала на землю, сделала несколько шагов. Улыбка разгорелась на ее лице. Она радостно запрыгала, размахивая руками.

– Мама! Смотри, как я могу!

Эфра подбежала к Иисусу, благоговейно, словно взрослая, склонилась перед ним.

– Спасибо тебе, добрый человек! – звонко сказала она. – Но как же ты смог? Ты – волшебник?

– Нет, – засмеялся Иисус. – Волшебников не бывает. Отец помог мне.

– А кто твой отец? Почему он так может? Маме все лекари говорили, что мне никогда уже не встать…

– Мой отец Бог.

– Бог! Значит, ты не человек?

– Человек.

– Нет. Если бог – твой отец, ты не человек. Так не может быть!

– Так есть. Я человек, но Бог – отец мне. Если хочешь, Он и тебе станет отцом.

– Мне?

– Если захочешь.

– А что я должна сделать?

– Много: поверить в Бога, в то, что Он добрый, любящий, как настоящий отец, полюбить Его, как дочь, слушаться Его во всем.

– Но я не знаю его.

– А я расскажу о Нем. Останься – послушай.

– Хорошо! А мама? Можно мама тоже останется?

– Конечно!

– Нет! Этого мы не позволим! – снова вмешался старейшина. – Ты исцелил язычницу, а теперь хочешь оставить ее слушать проповедь!

– Господь дал мне силу, чтоб я помогал всем страждущим! Отойди! Ты ослеплен гордыней и не видишь чистоту и свет в душе этой девочки!

– Она – язычница!

– Она – дочь Божья, ее душа открыта для Всевышнего!

– Это против Закона!

– Значит, этот закон против моего сердца. Такой закон я отвергаю!

– Богохульник!

– Разве не явил я вам милосердие Божье? Что на свете может случиться помимо Его воли! Исцелил бы я девочку, если бы Всевышний не хотел этого?

Старейшина молчал. Иисус повернулся к толпе.

– Что с вами, люди?! Что случилось с вашими душами? Где свет, вложенный в них Господом? Я принес вам новый Завет Господень! Хотите ли услышать его, или будете упорствовать в заблуждении?

Сельчане не протестовали больше. Старейшины расступились, Иисус снова взошел на возвышение, усадил Эфру подле себя и заговорил.

Мелита все еще не решалась войти.

– Что же ты? – рядом с ней появился Иуда. – Иди! Иисус и твоя дочь ждут тебя!

Женщина, робея, переступила порог. Он протянул ей руку.

– Идем! Не бойся! Время страха миновало.

Они начали пробираться сквозь толпу. Люди молча смотрели на них, но никто не пытался остановить. Иуда подвел Мелиту к дочери.

– Мама! – радостно воскликнула Эфра. – Как хорошо, что ты пришла! Садись рядом.

Гречанка опустилась на колени, робко взглянула на Иисуса и встретила его улыбку.

Проповедь кончилась. Но сельчане не торопились расходиться. Иисус поднялся первым. Медленно оглядевшись, он прочел в глазах людей надежду и радость, их лица изменились, словно озаренные внутренним светом. Даже старейшины сбросили напускную суровость, в глазах старшего дрожали слезы. Назарянин направился к выходу. Сельчане будто очнулись. Мелита догнала его, бросилась в ноги.

– Равви! Ты исцелил мою дочь! Вернул мне радость жизни! Как благодарить тебя?

– Я вижу надежду в твоих глазах, свет в лице. Это лучшая благодарность мне!

– Равви! Прости мне! Я грешница и язычница!

– Только Господь может прощать. Он даровал тебе милость свою, иначе я бы не помог твоей дочери.

– Я не знала твоего Бога, но ты явил мне Его могущество и милосердие. Как мне молиться Ему? Услышит ли Он меня?

– Благословенна ты среди жен, Мелита, ибо сегодня спасла свою душу! Молись Всевышнему сердцем, возлюби Его, Он всегда услышит тебя.

– Я поняла, равви!

Эфра подбежала к матери, обняла ее. Гречанка подвела дочь к Назарянину.

– Благослови, святой человек!

Иисус опустил руку на голову девочки.

– Отче! Не оставь это дитя милостью своей!

Эфра подняла на него серьезный взгляд.

– А твой бог всегда добрый?

– Иногда Он бывает строгим, как отец с непослушными детьми.

– Я буду послушной, и он не станет сердиться на меня. Только я не поняла, кто теперь твой бог маме?

– Тоже отец.

– Как это? Она же моя мама!

– Для Господа это не важно – всякий верящий в Него – его возлюбленное дитя.

– Я не совсем понимаю, – задумчиво сказала девочка. – Это сложно. Но я постараюсь быть хорошей дочерью.

* * *

Иисус вышел во двор и увидел Иуду, бросился к нему.

– Как я рад тебя видеть! Я… мне… Я хотел тебе сказать…

– Не время сейчас, Иисус. Поговорим потом.

– Но ты простил меня? Ты не сердишься?

– Я же здесь.

– Но…

– Позже поговорим. Обернись!

К ним подошли старейшины. На лицах старцев было смущение.

– Равви, прости гневные, необдуманные слова. Ты воистину посланец Божий! Мы не сразу поняли, что Именем Божьим, по воле Его ты творишь то, что не под силу простым смертным. Кто же ты, равви?!

– Сын Человеческий. Я не сержусь, почтенные! Я рад, что ваши сердца открыты для истины.

– Эта женщина, Мелита… она была любовницей мытаря. Мы разрешили ей жить здесь, только не с нами, не среди нас… Но ты прав – ее дочь не виновата в грехе матери. И Господь исцелил ее. Прости, что ругали тебя, пусть твой спутник тоже простит нас.

Он поклонился Иуде, двое других последовали его примеру.

– Оставь! Я уже забыл об этом. Но девочка не будет изгоем среди вас?

– Нет! Мы не позволим ей вырасти, словно сорной траве.

– А ее мать?

– Но она грешница!

– А все остальные здесь праведники? Разве не при всех она принесла покаяние? Разве Иисус не благословил ее именем Божьим?

– Она же – язычница, гречанка…

– С этого дня – нет, ибо на глазах всего селения Господь принял его в число возлюбленных детей своих.

– Но Закон!..

– Закон? Закон суров! А что говорит твое сердце?

Старейшина задумался.

– Ты прав, пришелец! Мелита станет одной из нас, если захочет. Таково мое слово!

Сельчане удивленно смотрели на него. Но старец сверкнул глазами, они покорно склонили головы.

– Благослови тебя Господь за это решение! – поклонился ему Иуда.

– Он уже благословил – привел сюда своего посланника. Равви, собирай спутников, веди в мой дом. Там жарко натоплен очаг, печется хлеб. Места хватит всем.

– Спасибо! С радостью.

Ночь подкралась как всегда незаметно. Места в доме Захарии действительно было много, но разместить на ночлег такую большую компанию оказалось не просто. Пока все устраивались, Иисус подошел к Иуде, позвал его во двор.

– Что тебе не покоится, Назарянин!

– Я хотел поговорить с тобой.

– Хорошо, давай поговорим.

Иисус внимательно посмотрел на друга.

– Ты не простил! Ты все еще сердишься на меня!

– А ты как думаешь?

– Но ты же…

– Иисус, ты – единственный человек, с которым я всегда и во всем был откровенен. Ни секунды я не жалел об этом. Я не ожидал, что моя откровенность станет… что ты можешь так больно ударить… Зачем?

– Я не хотел, Иуда! Пойми, я не нарочно! Просто сказал не подумав! Прости же меня!

– Не подумав… Конечно! Со мной не обязательно выбирать слова! Я все стерплю…

– Иуда! Как еще мне просит прощения? Я ведь тогда хотел просто поблагодарить тебя.

– Не за что меня было благодарить! Кому как не мне защищать тебя от всяких безумцев? Иисус, пойми, еще не перед кем и никогда я так не обнажал свою душу, как перед тобой. Ты ближе и дороже мне, чем отец и мать, чем любой человек на свете. А когда больно делает близкий человек – больнее вдвойне!

– Я понимаю! Мне так стыдно за себя!

Несколько секунд Иуда молча смотрел на него.

– Хорошо, – он взял Иисуса за руку. – Забудем об этом!

– Ты прощаешь! Я так обрадовался, когда увидел тебя! Больше всего боялся, что ты не вернешься!

– Я?! Я же пообещал: пойду с тобой до конца! А словами я не бросаюсь, ты знаешь.

– Но ты вернулся не только из-за обещания?

– Я и не собирался уходить.

– Спасибо! Как странно получается: я обидел тебя, а ты снова помог мне.

– О чем ты?

– Об этой девочке.

– Ее исцелил ты.

– Но я бы не узнал о ней без тебя. Прошел бы мимо и не обратил внимания на их дом.

– Ты недооцениваешь себя, Иисус! Сердцем ты бы почувствовал их горе, услышал бы молчаливые мольбы и стенания матери. Это я ничего не смог бы сделать для нее без тебя.

– Неправда! Это ты себя не ценишь! Не я – Господь исцелил ее посредством моим. Так что я ничего не сделал. А ты отнесся к ней, как к родной, ты вопреки всем принес ее в синагогу и укротил бездумную жестокость людей. Не думай, что твои поступки ничего не стоят! Для меня никто не сделал больше, чем ты.

Иуда странно посмотрел на него.

– Ты искренне говоришь это, Иисус?

– Конечно! Почему ты не веришь мне?

– Я верю! Тебе я верю во всем и стараюсь быть достойным спутником.

– Перестань! От этих слов веет холодом! Ты мне дорог не за что-то, просто потому что ты есть!

Глаза Иуды потемнели.

– Не надо, Назарянин!

– Ты усомнился в моих словах?

– Нет. Ты искренен, я знаю. Только… не надо!

– Я не понимаю тебя, Иуда! – удивленно отступил Иисус. – Хорошо, не будем говорить об этом, если не хочешь. Только не исчезай больше. Каждый раз, когда ты пропадаешь, я боюсь, что не увижу тебя снова!

– Напрасно! Мне от тебя никуда не деться! Дорога долгая, но пройдем ее мы вместе.

4

Иуда медленно шел по берегу. Ослепительно блестела гладь озера, печально звенели цикады. Воспоминание об искаженных бездумной яростью лицах, налитых кровью глазах, хищных ртах и жадных руках болезненной иглой засело в памяти, он никак не мог отогнать жуткое видение. Иуда остановился, сжал виски руками и замотал головой, словно пытаясь вытряхнуть его. Утром, когда он суровым окриком понукал перепуганных учеников, бросался навстречу разъяренным людям и выводил Иисуса из толпы, он ясно понимал, что говорит и делает. Но теперь все это вспоминалось ему, словно сон, лишь одна мысль колотилась в мозгу: «Господи! Что это было? Как это могло быть?». Всплывая снова и снова, она не давала соображать спокойно, доводя до головной боли. Царапина на лбу, оставленная брошенным камнем, все еще горела. Иуда некоторое время стоял, обхватив руками голову, потом подошел к воде. Опустившись на колени, он погрузил лицо в воду, с наслаждением почувствовал, как охлаждается пылающий лоб.

Умывшись и утолив жажду, он присел на прибрежный камень. В душе у него царили мрак и хаос. Иуда закрыл глаза, видение вновь возникло перед взором. Теперь у каждого человека в толпе было его лицо, это он во множестве обликов замахивался на Иисуса камнем, рвал на нем одежду, кричал «Смерть ему!», а Назарянин смотрел на него с невыразимой горечью и состраданием. Иуда содрогнулся, тряхнул головой.

– Да, я… мог бы оказаться на месте этих… несчастных… Тогда – давно… Господи! Благодарю, что спас меня от этого! Воистину, гнев Твой суров! Зачем Ты лишил людской разум ясности, а души силы? Зачем сделал нас слепыми и глухими?.. И что же дальше? Что дальше, Боже? Ведь не такой конец ты определил ему? Не для этого же он возглашает слово Твое? Боже Правый! Просвети меня! Мне страшно, Господи!

Иуда вскочил. Он понял, наконец, что не давало ему покоя. За словом «дальше» была пустота, неведомая и угрожающая. Как бы его разум не старался заполнить эту пустоту, ответы пугали еще сильнее, чем неизвестность, в них Иуда видел не просто гибель, но конец, сокрушительный и ужасный, перечеркивающий весь их путь.

– Боже правый! Чего же Ты хочешь от нас? Как сделать, чтобы истина его речей достигла человеческих душ, проникла в них? Как нам достучаться в запертые двери? Мы готовы помочь людям, но как спасти их от самих себя? Господи! Ты знаешь, какой путь прошел я, знаешь, чего он мне стоил! Неужели так должно?.. Не надо, Господи! Я верю, Ты милосерден и любишь свой народ… Боже, пусть это только начало, я все выдержу, все перенесу, только скажи, что мне делать! Зачем я встретил его? Остался с ним? Я услышал Твою волю, но я не понимаю ее, Господи!

Ответом ему, как всегда, была тишина. Иуда тяжело вздохнул, снова жадно приник губами к воде. Напившись, он взглянул на солнце и быстро зашагал прочь от озера, туда, где оставил своих спутников. В задумчивости он не смотрел по сторонам и вздрогнул от неожиданности, когда рядом раздался музыкальный голос Магдалины: – Учитель искал тебя, Иуда. Остальные позабыли утренний страх, собираются порадовать себя трапезой. Иисус беспокоится, не случилось ли с тобой что-нибудь.

– Как видишь, Мария, все в порядке. Ему не стоило волноваться. – А что у тебя на лбу?

Магдалина подошла совсем близко и смотрела на него горячо, благодарно, даже с нежностью. Иуде вдруг стало тепло от этого взгляда.

– Пустяк, – небрежно ответил он. – Задело случайным камнем. – Случайным! Тем самым, от которого ты заслонил учителя. Больно?

Мария протянула руку, но прикоснуться не решалась. Иуда чуть улыбнулся.

– Нет, – мягко ответил он, – но спасибо, что спросила.

– Это меньшее, что я должна сделать для тебя. Когда-то ты спас от смерти меня, а Иисуса – сколько уже раз! И за это я в еще большем долгу у тебя! Ты, словно ангел, посланный беречь наше братство.

– Кто?! – Иуда расхохотался. – Ну, знаешь! Нашла, что сказать! Я – ангел! Кроме того, – он нахмурился, – слово «должна» мне совсем не нравится. Оставь свои благодарности другим, мне их не надо.

– Прости. Не сердись! Я не хотела обидеть тебя.

– Знаю и не сержусь.

Наступило молчание. Иуда смотрел на Марию. Хрупкая, миниатюрная, с огромными черными глазами, она казалась такой юной, беззащитной. Что-то детское, наивное было в голосе, жестах, в том, как она робко протягивала к нему руки. Он взял ее ладони в свои.

– Я не сержусь. Но зачем эти разговоры? Ты же знаешь, я не люблю их.

– Да. Но почему? Ты всегда приходишь на помощь людям, разве не естественно, что они хотят тебя поблагодарить? Зачем отвергать это?

– Потому что… ты же не благодаришь источник за то, что он дает тебе напиться, а виноградник – за его плоды. Почему же людям помощь ближнего кажется такой необычной? Зачем они превращают отношения друг с другом в какую-то непонятную игру? Я помогаю людям, потому что не могу иначе. Но если мне самому лучше от этого, в чем моя заслуга? За что благодарить?

– Знаешь, я никогда не думала так… Странно, Иисус ведь тоже говорит об этом, а я не понимала… Но ты сам подаешь пример, Иуда.

– Что ты хочешь сказать?

– Отдавая, ты ничего не хочешь принять. Никогда не просишь помощи, даже у Иисуса.

– Какой помощи? Для чего она мне?

– Иуда, я же не слепа, учитель тоже. Ведь и тебе бывает плохо, грустно, одиноко… И, может, чаще, чем другим. Но ты никогда никого не просил помочь тебе, просто выслушать, побыть рядом. Почему? Иногда это нужно любому человеку.

Не выпуская рук, Иуда отступил на шаг, пристально глядя на нее, снова улыбнулся, грустно и ласково.

– Мария, у тебя доброе и чуткое сердце, зорче, чем у других. Ты права: каждому бывает нужен кто-то рядом. Но не беспокойся обо мне, мы с Иисусом прекрасно понимаем друг друга, для этого нам не всегда нужны слова, порой вполне достаточно взгляда.

– Да, я знаю. Но чаще не равви помогает тебе, а ты ему. Иуда, ты сильный, несокрушимый, как скала, ты всегда идешь навстречу опасности. От чего же ты убегаешь, когда нужно успокоить душу, развеять тяжесть на сердце? И сегодня тоже. Ты спас нас всех, однако никому из этих безумцев не причинил вреда, а в твоих глазах была боль, не гнев. Почему? От чего ты ушел сейчас?

Повисла пауза. Иуда вздохнул, вскинул голову.

– Мария, я не стану отвечать. Это долго и трудно рассказывать. И зачем тебе знать – разве мало своих печалей? Но я благодарен за этот разговор… Видишь, пошел против своих же правил. Но я действительно благодарен тебе. Ты очень помогла мне.

– Чем же?

– Не хочу объяснять. Просто поверь, – он сжал ее ладони, нежно коснулся губами. – Спасибо, Мария. Пойдем. Не стоит заставлять Иисуса беспокоиться. К тому же я голоден.

Они неторопливо зашагали по дороге, держась за руки.

Иисус увидел их издали, порывисто бросился навстречу.

– Хвала Господу! Иуда, я волновался за тебя. Куда же ты ушел?

– Любовался окрестностями. Зачем волноваться? На сегодня все страхи позади.

– Но мы и двумя словами не обменялись с утра.

– Вот что! Я весь твой, только после ужина. Эта потасовка разбудила мой голод.

Трапеза получилась шумной. Иуда смеялся, шутил, ни словом не упомянул об утреннем происшествии, словно ничего не было. Иисус и Мария удивленно смотрели на него, но он будто забыл о них. Лишь когда все стали готовиться ко сну, Иуда поднялся и вопросительно взглянул на проповедника. Тот кивнул.

Они отошли подальше. Иуда присел на камень.

– Ты хотел поговорить, Иисус.

– Да хотел, – Назарянин устроился рядом.

– Я слушаю.

– Почему так сурово, Иуда? Как на допросе.

– Что ты знаешь о допросах! – улыбнулся он старым воспоминаниям.

– Ничего. Но твой голос звучит холодно и отчужденно. Я чем-то обидел тебя?

– Ты? – Иуда поднял на Иисуса теплый взгляд. – Нет. Но у меня хватает поводов для гнева и печали.

– Каких?

– Разве того, что случилось утром, не достаточно? Или ты думаешь, ничего особенного не произошло?

– Произошло. Иуда, я…

Иуда с жалостью смотрел на друга.

– Ты об этом хотел поговорить? – спросил он гораздо более мягко.

– Да…

Сердце Иуды сжалось. Он взял Иисуса за руку, заглянул ему в глаза.

– Тебе страшно?

– Да…

– Мне тоже. Уверен, ты сейчас мучительно спрашиваешь: «Что дальше?». Совсем недавно я задавал себе тот же вопрос.

– И как ты на него ответил?

В глазах Иисуса вспыхнул какой-то особенный огонек, не понравившийся Иуде. Он отстранился, выпустил руку проповедника.

– Послушай, Назарянин, – в его голосе вдруг зазвенела сталь, – чего ты хочешь?

– Что значит твой вопрос?

– Все! Я спрашиваю, чего ты хочешь от меня, от жизни, от людей, от Бога, наконец?!

– Ты надеешься, я отвечу тебе?

– Да! Потому что я – единственный, кто смеет спросить, кто не внимает тебе, раскрыв рот! Как ты удобно устроился! Эти простаки таскаются за тобой, как стадо баранов, и верят каждому слову, Мария идет, потому что любит тебя. А ты хоть раз спросил, что они думают? Поинтересуйся – полезно! Ну, иди – разбуди их! Спроси!.. Не хочешь! Конечно, у тебя есть я, сильный, прямолинейный, гордец, всегда готовый спорить. Со мной можно говорить без обиняков!.. Замечательно! Только тебе не кажется, это слишком? Я не могу прожить за тебя твою жизнь, так почему я должен решать твои головоломки?

– Иуда! – испуганно вскрикнул Иисус.

Друг стоял перед ним, сверкая глазами, его лицо стало жестким, страшным.

– Что? Ну что, Иисус? Я опять жесток? А чего ты ждал от меня – утешения, уверения, что все будет хорошо, совета?

– Я не знаю…

– Знаешь! Только не хочешь признаться.

– Зачем ты так?..

– Как?! Сурово? Иисус! Я же только человек, не забывай это! Да, я не такой, как другие, я сильней их всех, я больше видел и вынес, я умею понимать тебя, но не жди от меня невозможного! Чего ты хочешь? Как я могу ответить на твои вопросы, если ответы на них ведомы только Богу?

– Мне страшно, Иуда! Мне одиноко и больно…

В голосе Назарянина было такое тихое отчаяние – гнев Иуды сразу угас. Он сел рядом и взял его руки в свои.

– Я знаю.

Ладони проповедника были холодны, как лед. Иуда прижал их к груди, некоторое время согревал жарким дыханием.

– Ты сам взвалил на себя это бремя, Иисус, сам сделал выбор. Если сейчас ты чувствуешь, оно тебе не по силам – вернись домой, живи обычной жизнью. Еще не поздно, черта еще не пройдена.

– Это невозможно, Иуда.

– Тогда терпи! Что еще я могу сказать? Нас ждет долгий путь, и случиться на нем может что угодно. Но если твое решение твердо, нужно научиться переносить все. Я помогу тебе, я всегда буду рядом. Но за тебя твой путь никто не пройдет, слышишь! Только от тебя зависит, выдержишь ты, или нет.

– Ты прав. Я просто слаб и труслив. Потому Господь и послал мне тебя.

– Ты не слабак и не трус! Иначе сидел бы дома в Назарете, нянчил детей, мастерил колыбели и был безмятежно счастлив, просто и незатейливо. Как счастливы те, кто приходит слушать тебя. Просто ты слишком хорошо думаешь о людях. И даже набравшись печального опыта общения с ними, никак не хочешь поверить, что в душе человека слишком много от дьявола. Не меньше, чем от Бога. И дьявольское часто берет верх. Что до нашей встречи… Бог знает! Спроси у Него, если хочешь. Ты же так тесно общаешься с Всевышним.

– Ты снова шутишь?

– Нет, завидую. Господь ни разу не ответил мне… А сколько я спрашивал, молил Его! Тебе же Он, видимо, отвечает и по пустякам.

– Может, ты не услышал или не понял Его?

– Может быть… Потому я и завидую тебе. Будь у меня такой дар, скольких глупостей и ошибок я не совершил бы.

– Ты по-прежнему казнишь себя, Иуда? Не надо. Все, что с нами случается – суждено.

– Наверно… Но не дай Бог никому такой путь, как мне!

– Он привел нас друг к другу. И я благодарен Господу, что ты, какой есть, рядом со мной. Не покидай меня. Мне одному не справиться.

– Я же сказал, что не уйду. Дал слово.

– Знаю. Но что же мне делать теперь?

– Идти дальше. Впереди весь Израиль и целый мир.

– Дальше? А если…

– Теперь ты становишься маловером! Вспомни Капернаум[65], Вифсаиду, Кану, Вифанию, другие селения! Вспомни глаза людей, полные надежды, Лазаря с сестрами, Эфру и ее мать!..

– Верно. Иоанн тоже говорил…

– Видишь, сам Пустынник принял и признал тебя! Склонился перед тобой! Помнишь, что было во время крещения? Никто не обещал, что на твоем пути будут одни розы. Привыкни принимать и шипы, и камни…

– Камни?.. – Иисус словно только сейчас заметил ссадину на лице друга. – Я даже не поблагодарил тебя, Иуда! Ты снова спас всех нас сегодня.

– Не стоит об этом. Кому, как не мне защищать тебя! В иное время я мог оказаться среди этих безумцев.

– Ты?! Никогда! Никогда, Иуда! Поверь, я знаю.

– Надеюсь… Хвала Господу, не было случая!

– Наверняка был. Просто тебе это и в голову не пришло, правда?

Иуда вздрогнул.

– Действительно!.. Однажды в Вифлееме Бар-Абба хотел отдать на растерзание толпе мать римского доносчика – древнюю больную старуху… А я не позволил ему. Откуда ты знаешь?!

– Я не знал. Просто знаю тебя. Ты не умеешь быть в толпе.

– Верно. Не умею и не хочу! Каждый должен сам делать выбор и отвечать за свои поступки.

– И Господа все равно не обманешь: Он с каждого спросит отдельно.

– Конечно. Но у нас пока земные заботы. Куда дальше, Иисус?

– Давай решим завтра. Ночь слишком темна, она давит мне на плечи и мешает выбрать.

– Это не ночь – твоя ноша, бремя выбора. Ты теперь всегда будешь чувствовать его.

– Всегда?

– Не бойся, привыкнешь. Ты сам выбрал такую судьбу. Говорю, еще не поздно – отступись!

– Нет!

– Видишь! Тогда терпи. Зато представь, какая будет радость, когда ты освободишься от своей ноши.

– Когда же?

– Когда исполнишь то, что должен. Почувствуешь, как у тебя крылья растут за спиной.

– Ты меня утешаешь сказками, как ребенка!

– Сказками?.. – слабая, словно робкий лунный луч, улыбка скользнула по губам Иуды, он снова взял друга за руку. – Может быть… А ты верь, Иисус! Ты же так умеешь верить!

Назарянину вдруг стало очень тепло и спокойно. Он встал, обнял друга за плечи.

– Пойдем спать. Уже ночь, а утром снова ждет дорога.

5

Пестрая толпа шумно двигалась по селению. Ученики весело болтали, смеялись, лишь изредка оглядываясь на Симона Зелота, который в растерянности шагал позади всех.

Ужинать расположились перед самым закатом. Иисус отыскал глазами каменотеса, кивком подозвал к себе. Идумей радостно поспешил на зов. Чувствуя его смущение, Назарянин усадил его рядом, разделил хлеб. Симон благодарно смотрел на него. Ученики зашептались, но каменотес вызывающе оглядел их своими желтыми глазами, они примолкли.

Где-то рядом зашуршали камни, на фоне темнеющего неба возникла фигура Иуды. Он с улыбкой кивнул Назарянину, тот улыбнулся в ответ.

Иуда стал неторопливо спускаться с пригорка. Симон вскочил, словно ужаленный, и застыл, заворожено глядя на Иуду.

– Приветствую вас.

Только сейчас, когда гребень холма скрыл от него закатное солнце, он увидел идумея.

– Симон?.. – изумленно выдохнул Иуда.

Они замерли, глядя друг на друга.

– Симон! Вот неожиданная встреча!

– Да уж!.. – растерянно кивнул головой каменотес. – Что ты делаешь здесь, Иуда?

– Об этом я тебя должен спросить.

– Я? Я теперь ученик Иисуса!

– Да что ты? – в его голосе звенела насмешка. – Давно ли?

– Со вчерашнего дня.

– Ах, вот как! – внимательные глаза снова насквозь прожгли великана. – Что ж, пожалуй, я должен этому порадоваться. Добро пожаловать в наше братство, Симон!

– Спасибо на добром слове, – хмуро откликнулся идумей.

– Не стоит! Я, кажется, помешал ужину? Прости. Продолжайте.

Иуда отошел.

– Ты разве не будешь есть с нами? – окликнул его Иисус.

– Благодарю, я не голоден.

Он повернулся спиной к остальным, скрестил руки на груди.

Пока не погасли последние блики заката, они видели его напряженную фигуру, но никто не решился нарушить его одиночество.

Ночь накрыла землю. Иуда все стоял, наедине с ущербной луной, в задумчивости забыв о времени. Было невероятно тихо, даже ночные птицы и шелест трав не нарушали безмолвия ночи. Вдруг позади раздались тяжелые шаги.

– Я ждал тебя, Симон.

– Я догадался, – идумей встал рядом с ним. – Ты прав: странная получилась встреча, неожиданная для нас обоих.

– Это точно! – Иуда повернулся к нему. – Впрочем, почему бы и нет?.. – задумчиво сказал он. – Так что мы теперь будем делать?

– О чем ты?

– Не надо лукавить. Ты ведь не ушел из братства?

– Конечно, нет!

– Тогда зачем ты здесь? Кто приказал – Иорам? Натан? Кто-то еще?

– Я сам! Я по своей воле…

– Вот как! Что же… Может быть… А как со мной?

– Что с тобой?

– Симон! Ведь приговор никто не отменял, так? Если ты по-прежнему в братстве, то обязан его выполнить.

– Да… – растерянно проговорил идумей.

– И что ты будешь делать?

– Не знаю… Я же не могу теперь сделать это… Ведь ты тоже его ученик?

– Я его друг. Что, это так меняет дело?

Симон не ответил. Некоторое время Иуда смотрел на него, потом усмехнулся.

– Решай, Симон. Смотри только, не ошибись. А пока придется терпеть друг друга, но я постараюсь не докучать тебе.

Он медленно пошел вниз. Каменотес еще долго растерянно смотрел ему вслед.

6

Город погружался в вечернее безмолвие и постепенно пустел. Иуда уверенно вел друзей по вязи иерусалимских улиц. Время от времени он бросал взгляды на Иисуса и старался замедлять стремительные шаги. Они уже покидали пределы старого города, когда услышали сзади тяжелую мерную поступь. Иуда остановился: он слишком хорошо знал этот звук, чтобы ошибиться. Рассеянный свет молодого месяца внезапно выхватил из мрака фигуру римского легионера. Ученики невольно втянули головы в плечи. Иуда встал рядом с Назарянином. Тот схватил его за руку.

– Спокойно! Он только один, нам нечего бояться.

– Думаешь? После того, что я устроил в Храме…

– А что ты устроил – выкинул, наконец, из Скинии этот базар. Кому-то же надо было, если сами священники не додумались!

– Ты радуешься, словно я подвиг совершил.

– Это было смело, друг мой. Я действительно рад – с детства терпеть не могу этих торговцев. Разве им место в доме Божьем?

Проповедник не ответил, он смотрел на преградившего им путь римлянина. Тот жестом приказал им остановиться. Назарянин сильнее сжал пальцы Иуды.

– Иисус, если бы тебя хотели арестовать, нас бы встречало десятка два храмовой стражи, а не один легионер. Римлянам уж точно нет дела до того, что ты натворил нынче.

Высвободив руку, он вышел вперед.

– Приветствую. Зачем преграждаешь нам путь? – спросил он на латыни.

– Забыл меня, иудей?

– Центурион Руфус! Вот так встреча!

– Узнал! Не ожидал, что снова увидимся?

– Нет. Но, если я правильно понял, ты искал нас. Почему?

– Наместник приказал. Он хочет тебя видеть.

– Вот как! Ему принесли новый донос на меня?

– Насколько мне известно, нет. Просто наместник желает встречи с тобой.

– Зачем?

– Откуда мне знать. Он велел сказать, чтобы ты шел без боязни.

Глаза Иуды сверкнули.

– Надеюсь, центурион, ты не думаешь, что я испугался. Иду. А мои спутники?

– О них никакого приказа не было. Они могут свободно продолжать путь.

– Хорошо. Я только объясню им, в чем дело и последую за тобой.

– Жду. Только не долго.

Центурион отошел, Иуда обернулся к друзьям.

– Это посланец Понтия Пилата. Он пришел с миром.

– Откуда ты его знаешь? – подозрительно спросил Фома.

– Встречались, – небрежно отмахнулся Иуда. – Наместник хочет видеть меня.

– Зачем? – испуганно спросил Иисус.

– Не знаю. Центурион уверяет, что никакой опасности нет.

– А мы? – с тревогой спросил Нафанаил.

– Вас никто не задерживает, идите, куда шли.

– Постой, неужели ты пойдешь во дворец? – изумленно распахнул глаза Иаков.

– Конечно, сам наместник римский зовет меня в гости.

Ответом было изумленное молчание.

– Обязательно пойду. Я должен узнать, что наместнику надо. Ничего не бойтесь. Встретимся в доме Клеопы.

– Иуда! – Иисус, схватил его за плечо.

– Что ты?

– Мне страшно за тебя!

– Напрасно. Ты ведь знаешь, я не могу не пойти, и мне нечего бояться.

– Тогда для чего ты ему нужен?

– Видимо, хочет в чем-то разобраться с моей помощью.

– Хорошо… Идем. Я подожду тебя у входа.

– Не надо. Возвращайтесь. Поздно уже, ты устал.

– Ничего.

– Нет, – твердо сказал Иуда. – Иди. Все будет хорошо, не тревожься.

Он решительно отстранил Иисуса и подошел к центуриону.

– Идем?

– Следуй за мной.

– Вообще-то я помню дорогу. Но раз ты так настаиваешь, – с иронией заметил Иуда.

Руфус резко обернулся – осадить его. Глаза Иуды смеялись, легионер смягчился.

– Поторопимся, наместник не любит ждать.

* * *

Понтий Пилат сидел в кабинете, небрежно поигрывая кинжалом из слоновой кости – памятью об Эфиопии. Наместник был задумчив и требовал одиночества. Рабы прятались по углам, боясь потревожить господина. Пилат ждал, изумляясь своему нетерпению.

Наконец вызолоченный восходящей луной мрамор зазвенел под тяжкой поступью центуриона. Наместник жестом подозвал легионера.

– Твой приказ исполнен, игемон.

– Хорошо. Это было сложно?

– Нет, игемон. Найти его не составило большого труда. Он теперь всегда сопровождает этого нового проповедника из Галилеи, а от него много шума.

– Хм… Как он отреагировал?

– Был удивлен, но остался совершенно спокойным, даже позволил себе шутить. Его спутники разволновались больше, чем он сам.

– Ясно. Хорошо, Руфус. Приведи его и можешь быть свободен.

– Слушаюсь, игемон.

Почтительно поклонившись, легионер вышел. На террасе бесшумно появился Иуда.

– Наместнику Иудеи здравствовать и радоваться, – произнес он на латыни, приветствуя Пилата по римскому обычаю.

– И тебе привет, Иуда. Проходи. Я ждал тебя.

Он прошел на середину террасы, остановился, внимательно рассматривая римлянина, занятого тем же. Наместник отметил: морщин на лице иудея прибавилось, на лбу и правой руке появились новые шрамы, черты лица стали еще более резкими. Только глаза остались прежними – холодные, лучистые, они обожгли Пилата изумрудным блеском, живо напомнив их первую встречу.

– А ты изменился, Иуда. Видно эти годы были нелегкими.

– Ты прав, игемон. Ты тоже не помолодел. Управляя такой провинцией как Иудея, здоровья не прибавишь.

– С каких пор ты заботишься о моем здоровье?

– Я? Вовсе не забочусь. Просто отметил то, что есть.

– Да, ты все такой же наглец. И что скажешь – как, по-твоему, я правлю Иудеей?

– Ты серьезно спрашиваешь, игемон?

– Вполне серьезно.

– Но для чего?

– Ну… считай, мне просто интересно. Не только же первосвященника и членов Синедриона мне слушать. Хочу знать мнение стороннего человека.

– Стороннего?

– От власти, политики. Твой характер я знаю. Лгать из опасения ты не станешь.

– Верно, игемон. Что ж, если тебе действительно интересно, за прошедшие годы мое уважение к тебе только упрочилось. Ты ведешь себя достойно своего имени и звания.

– Благодарю! Похвала из твоих уст приятна! Но это все, что ты можешь сказать?

– Нет. Скажу еще, что ты лучше всех прежних наместников.

– Хм!.. Чем же?

– Даже презирая, ты пытаешься понять нас – варваров, – по лицу Иуды скользнула усмешка. – Ты не любишь попусту лить кровь – полагаю, ты достаточно насмотрелся на нее в походах[66]. И еще ты умеешь отделять настоящие интересы Рима от сиюминутных настроений императора Тиберия[67].

– Это уж слишком! Что тебе может быть известно о кесаре? Как ты можешь судить?

– Имеющие уши слышат, игемон. А не глупые еще и понимают кое-что.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ты забыл – я не идумейский пастух, достаточно разбираюсь в… политике. Так у вас это называется?

– Да… Пожалуй, я сам напросился – знал, с кем имею дело. Ладно, закончим этот разговор. Признаю, мне приятны твои слова. Хотя дерзость переходит всякие границы.

– Извини, игемон. Другим быть не умею. Однако не за этим же ты звал меня к себе?

– Верно. Не за этим. Но что же ты стоишь? Присядь, – Пилат указал собеседнику на мраморную скамью.

– Ты настаиваешь, игемон?

– Что за вопрос? Сегодня ты мой гость, а не арестант на допросе.

– Рад слышать. Скажи, кстати, ты не жалел о том, что отпустил меня?

– Я никогда не жалею о сделанном. Хотя, – усмехнулся наместник, – если разговор наш продолжится в таком тоне, я, пожалуй, изменю свое мнение.

– Понятно, – засмеялся Иуда, вольготно располагаясь на скамье. – Тогда, игемон, расскажи мне, что наместнику Иудеи понадобилось от нищего бродяги и преступника, причем столь спешно, что он тратит вечер на беседу с ним.

Пилат встал, зашагал по комнате. Гость внимательно наблюдал за ним.

– Я хотел задать тебе несколько вопросов, Иуда. Точнее выражаясь, кое-что выспросить.

– Спрашивай, игемон. На что смогу – отвечу.

– Вот и хорошо.

Снова наступило молчание. Они смотрели друг на друга. Наместник вернулся в кресло.

– Что ж… Кстати, что скажешь об акведуке?

– О его проекте или о том, как мои соотечественники принимают его строительство?

– А ты что-нибудь смыслишь в архитектуре?

– Нет.

– Зачем тогда лишние слова?

– Да так, собираюсь с мыслями. Видишь ли, игемон, дело это, конечно, нужное – проблемы с водой в Иерусалиме были всегда. Но как, и особенно, на какие средства ты его строишь, не может нравиться иудеям.

– Что, готовится бунт?

– Вряд ли. Во-первых, Каиафа не допустит, ему это совершенно не нужно. Кроме того, ты уже показал, что можешь действовать жестко, как настоящий воин, и крови не боишься. Так что, если не будет какого-нибудь вопиющего повода, ничего не произойдет.

– Вот как! Какой же должен быть повод – новое изъятие казны?

– Полагаю, наместник Иудеи не так прост, чтобы сообщить об этом народу, даже если он возьмет деньги их храма второй раз? И Каиафа с Аннахом будут молчать, ведь это серьезный удар по их авторитету.

– Хм!.. Ты прав, Иуда, во всем прав… – хмуро усмехнулся Пилат. – Так опасаться волнений не стоит?

– По этому поводу нет. Правда, ликования по случаю открытия тоже не жди.

– Почему?

– Пусть даже мы умом сознаем необходимость акведука, но он – творение римлян, наших поработителей и язычников. Иудеи не смогут принять его с радостью.

– Какое безумие!.. Ладно, это ваше дело. Сейчас мне важно без помех закончить строительство.

– Постой, игемон! Я, кажется, начинаю понимать: до завершения строительства еще далеко, а деньги заканчиваются, ведь так? И ты думаешь, как второй раз изъять храмовые средства, не вызвав новых возмущений, избежав доносов на тебя кесарю. Я угадал?

Пилат вскочил. Его глаза сверкнули гневом. Он отошел к стене, отвернулся. Иуда услышал его тихий смех.

– Клянусь кудрями Венеры, такая проницательность не может не изумлять! А уж наглость!.. Скажи, Иуда, ты хоть чего-нибудь в этом мире боишься?

– Не знаю, игемон… Люди боятся, когда им есть, что терять. А что терять мне?

– Неужели нет ничего, чем бы ты дорожил?

– Есть, конечно. Но все это существует помимо меня, мое исчезновение ничего не изменит. А собой я действительно не дорожу, ты знаешь.

– А как же твои друзья?

– Кого ты имеешь в виду, игемон?

– Этого нового проповедника из Галилеи, кажется, Иисус его имя. Мне доложили, ты теперь постоянно с ним, вроде охранника и советника.

– Твоя тайная служба работает отлично, игемон. Но доложили неверно: Иисус мой ближайший друг.

– Однако! Не ожидал от тебя, Иуда!

– Чего?

– Что ты способен увлечься словами какого-то бродячего проповедника. Я всегда полагал, ты слишком самостоятельный человек.

– Так оно и есть.

– Тогда чем же этот галилеянин увлек даже тебя?

– А ты слышал его проповеди, игемон?

– Конечно, нет.

– Видишь! А спрашиваешь меня!

– Уж не полагаешь ли ты, что я должен пойти насладиться его речами? – высокомерно спросил Пилат.

– А было бы неплохо, – едва слышно заметил Иуда и добавил, пряча усмешку, – конечно нет. Это не по чину наместнику Иудеи.

– Пытаешься отшутиться? Почему ты не хочешь говорить об этом галилеянине?

– А почему он тебя так интересует, игемон? Мне кажется, тебе важно узнать не то, чем Иисус увлек меня, а нечто другое. Я прав?

Пилат прошелся по комнате, сел, его пальцы нервно забарабанили по подлокотнику.

– Почти. Действительно, мне давно хотелось как можно больше узнать об этом проповеднике, в общем-то, из-за него я позвал тебя. А теперь, когда ты назвал его своим ближайшим другом, он интересен мне вдвойне.

Иуда молчал, внимательно глядя на наместника.

– Я жду ответа, – резко сказал Пилат.

– Какого ответа? Что именно ты хочешь знать, игемон? И главное, зачем?

– Это уже слишком! Я привык, чтобы на мои вопросы отвечали, – надменно выпрямился наместник.

Лицо Иуды заледенело, взгляд стал отчужденным. Он встал, скрестил руки на груди.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Наместник в досаде закусил губу.

– Сядь, – хмуро бросил он, – мы еще не закончили разговор.

Иуда молча опустился на скамью, не сводя с римлянина настороженного взгляда. Пилата даже позабавил гротеск ситуации: наместник Иудеи собирается давать отчет в своих действиях нищему бродяге.

– Да, я снова забыл, с каким человеком имею дело, – усмехнулся он, – давить на тебя бесполезно. Что ж, проповеднику повезло с лучшим другом. Хорошо, я объясню, зачем задаю вопросы. Хм… впервые в жизни!.. – Он взял из вазы с фруктами персик. – Хочешь? Может, ты голоден?

Иуда молча покачал головой.

– Тогда вина?

– Благодарю, игемон.

– Уж не стал ли ты ессеем или назореем за это время? – насмешливо заметил Пилат.

– А что, похож? – улыбнулся Иуда.

– Совсем не похож. Но от тебя всего можно ожидать. Ты точно ничего не хочешь?

– Нет, спасибо.

– Почему? Не думаю, что ты балуешь себя трапезами. Или для тебя оскорбительно принять угощение из рук римлянина?

– Совсем нет, игемон. Я уважаю тебя, охотно разделил бы трапезу. Но не в твоем доме.

– Почему?

– По нашим обычаям, гость, вкусивший твой хлеб, даже сделавший глоток воды у тебя в доме – священен. Его нельзя тронуть и пальцем. Ты – наместник Иудеи, я – преступник, которого ты однажды отпустил. Кто знает, как снова доведется встретиться? Не нам сидеть за одним столом.

– Хм… Интересная мысль, Иуда… Но это же ваш обычай, не мой.

– Насколько я знаю, игемон, римляне тоже чтут закон гостеприимства.

– Ты прав.

– Но мы отвлеклись, игемон.

– Ха!.. И в этом ты прав. Вернемся к нашим делам. – Пилат откинулся в кресле, откусил персик. – Так вот, еще несколько месяцев назад Аннах, Каиафа и некоторые другие члены Синедриона обратились ко мне с просьбой содействовать аресту и наказанию некоего галилейского проповедника по имени Иисус. На мой вопрос, почему он их так беспокоит, последовал ответ, что этот человек общественно опасен, подрывает устои религии и смущает темные умы. Тогда я сказал, что римская власть не вмешивается в вопросы веры, и отказал. Теперь этот оратор появился в Иерусалиме и уже вызвал волнения в народе. Первосвященник повторил свою просьбу, но я не дал прямого ответа, потому что хочу во всем разобраться сам.

– Этого следовало ожидать, – грустно покачал головой Иуда. – У Синедриона есть повод для беспокойства, с каждым днем ряды слушателей Иисуса пополняются.

– Что же в его учении так беспокоит Синедрион?

– Это сложный вопрос, игемон. Ты хочешь углубиться в тонкости религии?

– Я был бы не прочь, но у меня не так много времени. Можешь объяснить кратко?

– Попытаюсь. Чтобы тебе было понятнее, скажу так: Иисус совместил нашу веру и греческую философию. Он проповедует приближение Царства Божьего, призывая людей к духовному познанию Бога, покаянию и чистой вере, к беспрестанной готовности встретить День Господень, обещает прощение и участие в грядущем в Царствии Божьем всем услышавшим и поверившим. Но главная его заповедь: любовь, всепрощение и милосердие для всех, независимо от крови и происхождения. Если ты хоть немного знаком с нашей верой, игемон, то понимаешь, насколько неприемлемо это учение для Синедриона и левитов.

– Это точно! Понимаю, почему Каиафа так беспокоится. Но что тебя привлекло в нем?

Иуда печально улыбнулся.

– Все, что я сказал – пустые слова, которые не могут передать истины. Иисуса надо увидеть и услышать, надо быть с ним рядом, видеть, как он исцеляет больных, как смиряет слепую ярость измученных горестями жизни людей, как дает отчаявшимся надежду и успокаивает истерзанные сердца!.. Тогда это можно понять.

Несколько секунд Пилат изумленно смотрел на Иуду.

– Клянусь Дианой, я не способен постичь это, – тихо произнес он.

– Потому что ты сам ни во что не веришь, игемон.

– Может быть. Но, пожалуй, я понимаю Каиафу – нельзя подрывать устои веры. Хотя в Иудее сейчас столько всяких проповедников… Почему они вцепились в этого?

– Игемон, неужели твои агенты не слушали его проповедей? Быть этого не может!

– Слушали, конечно, только ничего не поняли.

Иуда засмеялся, но смех был грустным.

– Да… Иисус как-то верно заметил: слышать истину дано далеко не всем.

Наместник внимательно смотрел на него.

– Так что, опасения Синедриона не напрасны, Иуда?

– Может быть. Один Господь знает, чего Он хочет.

– То есть?

– Можешь смеяться, игемон, можешь не верить. Но Иисус – посланник Бога, выполняет Его волю, значит, все свершится так, как угодно Всевышнему.

Повисла пауза.

– Ты правильно заметил, Иуда, я не верю во все это, – резко сказал Пилат. – Меня не интересуют ваши внутренние распри. Мне, как наместнику, важно поддерживать в Иудее мир и порядок, регулярно собирать налоги.

– Не волнуйся, игемон, для власти Рима Иисус не опасен. В его проповедях нет ничего недозволенного, он слишком далек от таких материй, чтобы представлять угрозу Риму.

– Тогда чего так боится первосвященник?

– Мыслей. Речи и действия Иисуса будят мысли и сомнения, заставляют задуматься.

– Ясно. Тогда передай своему другу, чтобы он опасался, священники очень злы и обеспокоены. Вы не боитесь их мести?

– Господь решит его судьбу, мою тоже.

– Безумцы!.. Ладно, как знаешь. Пока не затронуты интересы Рима, это не мое дело.

– Это точно, игемон. Тебе не о чем тревожиться.

– Благодарю за заботу! – с иронией ответил Пилат. – Что ж, если от трапезы ты решительно отказываешься, больше я тебя не задерживаю. Спасибо за беседу.

– Тебе тоже, игемон. Прощай. Благослови тебя Бог.

– Ты призываешь благословение на язычника, Иуда?

– Почему бы нет? Господь милостив. Твое происхождение и статус не мешают мне относиться к тебе с уважением.

– Верно. Надо признать, ты вызываешь у меня такие же чувства. Я рад, что судьба свела нас, хотя обидно, что мы всегда будем по разные стороны. Иди. Пусть твой Бог поможет тебе выбрать верный путь.

– И я молю Его об этом. Прощай, игемон.

С достоинством, как равный, поклонившись наместнику, Иуда вышел.

Он не торопился, шагая по едва освещенным луной улицам, и при ее заходе достиг дома Клеопы. Иисус и остальные с беспокойством ожидали его.

– Ну что? – почти одновременно вырвалось у них, едва он переступил порог дома.

– Все в порядке. Была довольно интересная беседа.

– О чем?

– О тебе, Назарянин. Наместник хотел знать, кто ты, чего от тебя ожидать, почему твое появление вызвало волнения в городе… Не бойся! – прибавил он, увидев, как вздрогнул Иисус. – Пилат не хочет тебя трогать. Пока…

Галилеяне облегченно выдохнули. Иуда внимательно смотрел на друга.

– Наместник предупредил: члены Синедриона очень злы, просят о твоем аресте.

Глаза Иисуса расширились.

– Он пока не собирается выполнять их просьбу, но если ты дашь повод…

– Что тогда?

– Для римлян главное – порядок и покой в провинции. У наместника нет причин защищать тебя.

– Что же делать?

– Вернуться в Галилею, где Синедрион тебя не достанет, либо остаться здесь, но тогда быть готовым ко всему.

– А что бы сделал ты?

– Не важно, что сделал бы я, – жестко ответил Иуда. – Ты сам должен решить.

Воцарилась тишина. Несколько мгновений они мерились взглядами. Потом Иисус опустил глаза.

– Давайте спать, – тихо сказал он. – Завтра возвращаемся в Галилею.

Иуда печально усмехнулся.

– Наверно, ты прав, Назарянин. Пока ты не готов к битве, – едва слышно, скорее самому себе, сказал он.

Глава 6

Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать?

И Господь сказал ему: встань и иди в город, и сказано будет тебе, что тебе надобно делать.

Деян. 9: 6

1

Иуда прижимал мокрую тряпку к лицу. Кровь из разбитой губы никак не могла остановиться и бежала тонкой струйкой. Он стоял далеко от толпы, прислонившись к прохладным камням старого колодца, не смотрел на Иисуса, не слушал его речи. Ему было больно, голова, в которую попал метко брошенный камень, гудела, как пчелиный улей, тело словно налилось свинцом. Больше всего хотелось сейчас оказаться где-нибудь в тишине и прохладе, подставить горящий лоб под струи воды. Силы иссякли. Он медленно осел на землю и замер, запрокинув голову.

– Иуда, что с тобой? Тебе плохо? – словно сквозь сон, услышал он голос над головой.

Над ним стоял Иаков.

– Ничего. Все в порядке…

– Ничего?! Ты в крови весь! Ты ранен!

– Ерунда… Здесь метко бросают камни.

– Нечестивцы! Как они могли! Это все разбойники – зелоты! Только и умеют, что убивать! Но равви усмирил их ярость. Люди услышали истину.

– Хвала Господу!..

– Во веки веков! Но пойдем! Здешний старейшина Садок пригласил нас в свой дом. Нас ждет щедрая трапеза и уютный ночлег.

– Да? Замечательно! Признаюсь, именно это мне сейчас нужно – голова гудит и тяжелая, как камень.

– Ты снова подставил ее, защищая учителя и нас. Я сбился со счета, сколько раз мы обязаны тебе! Не перестаю восхищаться твоей храбростью! Все испугались, даже этот верзила Симон. А ты…

– Видно, так мне суждено – защищать вас в опасности.

– Может быть… Мне всякий раз так стыдно за себя!.. Да, мне страшно в такие моменты, но не настолько, чтобы совсем ничего не мочь… Я просто теряюсь, не знаю, что делать…

– Зато я знаю. Не печалься: научиться быстро оценивать ситуацию и принимать решения совсем не просто. Вам еще предстоит стать сильными и бесстрашными, так что не торопись.

– Все-таки ты странный, Иуда. Очень странный! Говоришь порой совершенно непонятные вещи, но так, словно тебе ведомо сокрытое… Однако поторопимся. А то ужин съедят без нас.

– Ну уж нет! Я голоден.

– Тогда идем. Позволь помочь тебе.

Иаков подал ему руку, помог встать. Благодарно кивнув, Иуда оперся на его плечо, они медленно пошли к большому богатому дому в самом центре селения.

Садок был щедр и радушен. Очень скоро их желудки приятно отяжелели, голова Иуды, наконец, перестала болеть, благодаря заботам миловидной дочери старейшины. Иисус был оживлен, не скрывал радости от сегодняшней победы. Иуда напротив, был молчалив и во время трапезы почти не сводил тяжелого взгляда с Симона.

– Что ты смотришь на меня? – не выдержал, наконец, каменотес.

– Так … просто … – недобро улыбнулся он.

Назарянин с тревогой взглянул на них.

– Что-нибудь не так, Иуда?

– Все в порядке. Я просто задумался.

Иисус подошел, наклонился к нему, мягко провел рукой по спутавшимся волосам.

– Как ты?

– Все хорошо, не беспокойся.

– Неправда! Ты же ранен! Тебе надо отдохнуть.

– Спасибо за заботу, Иисус! Но со мной, правда, все в порядке. Наша хозяйка – настоящий лекарь. Этот ее бальзам – чудо.

Назарянин сел рядом, обернул его плечи плащом.

– Холодает, – улыбнулся он. – Я снова не поблагодарил тебя! Эти камни предназначались мне…

– Иисус, по-моему, однажды мы раз и навсегда закрыли тему благодарностей.

– Ты заслонил меня от этих безумцев. Я в долгу у тебя!

– А я – у тебя. Ты знаешь, почему… Для чего опять начинать разговор? Ты же прекрасно понял, кто эти безумцы.

– Да, я понял, Иуда. Они – не ты! Ты уже давно не с ними! Ты никогда не был таким, как они! Перестань себя мучить!

– Легко сказать!

– И очень трудно сделать?.. Я все понимаю, друг мой. Но нельзя так! Жизнь – не только искупление, не только боль. В жизни есть радость и любовь. Ты забыл об этом!

– Забыл?.. Нет! Я помню, только… Исцелиться может лишь тот, кто жаждет исцеления. Я же… Есть раны, которые не заживают… Я прошу тебя, Иисус, не надо!

Назарянин несколько секунд пристально смотрел на него.

– Хорошо, я больше не буду! Но ты же знаешь, что можешь сказать мне все.

– Иисус, нет ничего, что я не мог бы тебе сказать! Но зачем тревожить тени прошлого, если его нельзя изменить?

– Ладно, я не ко времени с этим разговором. Пора спать. Иди в дом – у очага теплее.

– Нет. На воздухе лучше. Не тревожься обо мне. Эта ссадина на голове – сущий пустяк.

– Упрямец! Ну хорошо, делай, как знаешь. Доброй ночи.

Иисус улыбнулся другу и ушел. Пока хозяева размещали всех на ночлег, Иуда, улучив момент, подошел к зелоту.

– Надо поговорить, Симон. Жду тебя во дворе, – властно сказал он.

Они встретились у дальней стены двора. Иуда жестом приказал идумею следовать за собой, вышел за ограду. Когда деревня осталась позади, Иуда остановился.

– Ты обманул меня, Симон!

– Что?!

– Чей приказ ты выполняешь? Кто приказал? Говори!

– Ты о чем, Иуда?

– Не притворяйся глупцом! Ты сказал, что стал учеником Иисуса, ты делишь с нами путь и хлеб, внимаешь его речам и стоишь столбом, когда ему угрожает опасность!

– Вот что! Остальные тоже не особенно старались! Там тебя хватило! Ты даже нож не вынул.

– Не обо мне речь! И не об остальных. Они не воины – рыбаки, пастухи, торговцы. Но они стояли вокруг Иисуса стеной, защищая его. А ты – столбом в стороне! Хитрец! Ловко придумал!

– Что придумал?

– Как погубить Назарянина и самому остаться чистеньким! И делать ничего не надо – только сообщить братству, где искать Иисуса. Говори, кто это придумал? Натан? Михаил? Я все равно узнаю!

– Иуда, что ты такое говоришь? Как ты можешь так думать?!

– А как мне еще думать? Я видел тебя в деле, знаю, как ты умеешь драться.

– Ты хочешь, чтобы я дрался со своими братьями?!

– Они напали на Иисуса – человека, которого ты называешь учителем и пророком!

– Но они мои братья! Тебе легко говорить! Ты предал нас, отступник! Сбежал! И еще смеешь меня в чем-то упрекать?!

– Смею, Симон! Смею! Здесь не братство. Весь мир не живет по вашим безумным правилам! А если тебя до сих пор задевает, что я ушел от вас, что же ты не попытался привести в исполнение приговор? Ведь это долг каждого зелота – убить предателя.

– Но ты же друг учителя… Как я?..

– Симон, ты разве не слушал речей Иисуса?

– Что? Да я каждый день внимаю ему!

– Внимаешь! Но что же ты услышал, понял из его слов, если тебе даже в голову не пришло, что быть учеником Иисуса и зелотом немыслимо? Что рано или поздно придется столкнуться с братством?

– Почему? Учитель тоже говорит о братстве, чистоте веры, свободе…

– Ты или дурак, или подлец, Симон!

– Ты! Да как ты…

– Да к тому же еще и трус!

– Иуда! – каменотес схватился за нож.

– Ну! Решись же, наконец! Решись хоть на что-нибудь! Когда-то придется сделать выбор…

Симон убрал руку с рукояти, отступил.

– Я его сделал сегодня, Иуда. Я стоял и смотрел, не потому что испугался. Ты же знаешь, я не трус! Я хотел убедиться…

– В чем убедиться?

– Что я не ошибся в выборе. Если Иисус действительно посланник Божий, с ним ничего не может случиться.

– А если бы случилось?!

– Это значило бы, что он обманщик, и не стоит о нем жалеть.

– И как, убедился?! Ты и меня считаешь орудием божественной воли?

– Господь творит свои замыслы руками и отступников, и язычников. Ты защитил учителя, значит, Ему так было угодно. Значит, Иисус действительно Его посланник…

– Рад, что ты удостоверился, – медленно выговорил Иуда, едва сдерживая ярость. – И теперь?

– Я остаюсь и буду с вами до конца, буду верно служить учителю…

– Мерзавец!..

Иуда схватил каменотеса за рубаху на груди, тот отпрянул от его горящего взгляда.

– Запомни! Каждый из нас пошел за Иисусом, оставив дом, семью, прежнюю жизнь, потому что поверил ему и полюбил его! Мы все стали братьями, деля дороги, опасности и скудные трапезы. С такими мыслями ты не найдешь здесь понимания. Если хочешь остаться, знай: никто ничего здесь не проверяет. Мы не давали клятвы, не связаны обетом, нас держит только вера и любовь… И не дай Бог еще раз ты не защитишь учителя от опасности или обидишь его!.. Тогда пеняй на себя!

Он отшвырнул идумея. Тот едва удержался на ногах, застыл, ошеломленный.

– Я все сказал, Симон. Больше повторять не буду. Ты меня знаешь.

Иуда резко отвернулся и пошел прочь.

Уходя с небосклона, луна застала его крепко спящим по правую руку от Назарянина. Симон до рассвета просидел у ограды в глубокой невеселой задумчивости.

2

Иисус вошел в дом. Ученики вместе с хозяином сидели вокруг очага, вели оживленную беседу. Увидев его, они вскочили.

– Учитель! Наконец-то! – радостно воскликнул Иоанн. – Ты оставил нас, и стало пусто. Садись, поговори с нами.

– Вы и без меня так мило беседовали о чем-то, – Назарянин огляделся. – Где Иуда?

– Не знаем, равви. Он ушел.

– Куда?

– Откуда же нам знать? Он никогда не говорит нам, куда идет, что собирается делать.

– Верно… Давно он ушел?

– Давно. Но не тревожься, равви! Что с ним может случиться? Посиди с нами, расскажи что-нибудь.

– Всякому слову свое время, Андрей.

– Разве потребно искать время для истины, равви? – удивился Петр. – Истина всегда хорошо звучит.

– Верно. Но не всегда ее хорошо слышат.

Иисус вышел во двор. Яркий вечер стремительно переходил в безлунную ночь, наполненную серебристой россыпью звезд. Очертания холмов терялись в далекой дымке, крики ночных птиц замирали, не порождая эха, северный ветер со свистом шарил по всем закоулкам, выхолаживая изнуренную зноем землю. Иисус вдыхал ночной воздух, наслаждаясь его свежестью, но ощущение смутного беспокойства не проходило. Вдруг он почувствовал взгляд, обернулся. У ограды сгустком мрака выделялась фигура человека. Иисус всмотрелся, с радостью узнал друга.

– Иуда! А я тебя ищу!

– Ищешь? Зачем?

– Почему ты не идешь в дом? Холодает.

– А ты?

Они стояли, глядя друг другу в глаза, потом взялись за руки и вышли за ворота.

– Ты хотел уйти, Иуда?

– Нет, просто гулял. Остальные сегодня разговорчивы не в меру. Они утомили меня.

– Ты чем-то расстроен?

– Да. Мне грустно. Эта вдова не идет у меня из головы.

– Да… Странный с ней получился разговор, а тебе он вовсе не понравился. Почему?

– Ты был слишком суров к ней. Она не заслужила этого.

– Но она говорила такие вещи!..

– Разве ее слова не справедливы? Она ведь не упрекала, но какая горечь, какая боль и скорбное смирение звучали в ее речи! А ты укорил ее за это.

– Правильно, потому что она о бренном думает более чем о Боге.

– Нет. Она потеряла мужа, которого любила, а теперь и сына – единственное утешение ее дней. Она живет одна в нищете и скорби. Разве не справедлив был ее вопрос «за что»?

– Я ответил ей.

– Да? Ни утешения, ни надежды она не нашла в твоем ответе. Лишиться мужа и сына, всю жизнь бояться и унижаться и при этом славить и любить Бога? Ты не думаешь, что для этого нужно больше душевных сил, чем есть у бедной вдовы, измученной горестями?

– А что бы ответил ей ты?

– Я бы промолчал.

Назарянин остановился, изумленно глядя на него.

– А что ей можно ответить, Иисус? Ты говорил, что Господь любит своих детей. Но в чем она может увидеть эту любовь? В том, что у нее отняли счастье, что всю жизнь она думала о том, как выжить, чем кормить семью? В том, что стон человеческих страданий стоит по всей ойкумене?

– Я и говорил, что Господь утешит ее, что каждому он воздаст по заслугам в земной жизни, что в Царствии Его тысячекратно воздастся ей за все испытания, и она познает блаженство, если будет тверда в вере и чиста душой.

– Иисус! Если бы она чувствовала Бога, как ты, верила, слышала и понимала Его, как ты, тогда она нашла бы утешение в этом! Но в том и дело, что людям не дано твое знание о Боге. Ты счастливец, что бы ни ждало нас впереди, ибо верить и любить Его так – великое благо. А что делать ей? Во что верить? Бог для нее – далекая грозная сила, могущество которой она познала, а милосердие – нет. Она не понимает и боится Его, как же она может Его любить?

– Я понял тебя. Вот почему ты поспешил уйти! Тебе было больно продолжать разговор, но ты не хотел возражать мне при всех?

Иуда только вздохнул и отвернулся. Они шли дальше, держась за руки. Иисус снова первым нарушил молчание.

– Ночью я видел странный сон. Он не дает мне покоя.

– Что ж ты видел, Назарянин?

– Тебя. Вернее, сон был о тебе. Я шел по пустыне и услышал грозный голос, идущий, словно от земли: «Бойся, Иисус! Страшись!». Меня охватил ужас, с замиранием сердца я спросил: «Чего я должен бояться?», и голос ответил: «Твоего друга, того, кто ближе всех. Берегись его!». После этого наступил мрак… Что ты думаешь об этом сне, Иуда?

– Зачем ты спрашиваешь меня? Я не толкую сновидения.… Но почему сон обо мне?

– О ком же? Голос ясно сказал: «Того, кто ближе всех»…

Иуда остановился.

– Ты… ты считаешь меня?.. Я думал, что… Ведь остальные боятся меня, я чужой им, даже Иакову и Петру с Андреем …Мне казалось, что и тебе более по душе простодушная прямота Петра, юношеская непосредственность Иоанна, наивная мудрость Иакова… А я…

– Иуда! – с ласковой укоризной воскликнул Назарянин. – Как ты мог так думать? После всего, что случилось с нами, что между нами сказано! Да, с тобой порою трудно, ты не такой, как другие, бываешь очень суров, даже жесток… Но это не важно. Ты – мой самый близкий друг, тебе я могу доверить свои страхи, поделиться тревогами, ты всегда защищаешь меня и единственный споришь со мной. Ты столько раз спасал меня от ярости толпы, удерживал от неверного шага. Иногда я не понимаю тебя, но стоит тебе исчезнуть, мне тебя не хватает. Конечно я… Но что с тобой?

Лицо Иуды исказилось. Он поспешно отвернулся. Иисус увидел, как сжались его руки, услышал судорожный вздох.

– Иуда!..

Тот спрятал лицо в ладонях.

– Господи!..

Повисла долгая пауза. Иуда обернулся

– Лучше бы ты не говорил мне этого, Назарянин!

– Почему?

– Боюсь, я не стою такого отношения. Впрочем, и сон тебе об этом говорит.

– Нет! Нет, Иуда! Это происки Сатаны! Ему не удастся обмануть меня. Никогда я не оттолкну тебя! Никогда не поверю, что ты опасен для меня!

– А если это правда, Иисус?

– Нет, Иуда! Правдой это не может быть! Ты – мой лучший друг, мой брат, к тебе я иду, когда мне плохо. Ты никогда не причинишь мне зло!..

– Смотря, что считать злом, – с тоской сказал Иуда. – Почему ты не веришь этому сну?

– Потому что я верю Господу. Он соединил наши жизни в одну. Он послал мне тебя.

– Верно. Но кто знает Его волю! Разве тебе ведомо, чего Он потребует от нас?

– Этого я не знаю. Пока. Но без тебя мне не справиться. В этом я уверен.

Иуда молча опустил голову. Иисус подошел к нему, взял за руку.

– Я никак не пойму, что тебя мучает? В чем дело?

– Во мне, Иисус. Ты мой брат, самый близкий мне человек, я люблю тебя. Но… – его голос дрогнул, – упаси Господь всякого от такой любви, как моя!

– Я не понимаю…

– И не надо. Я сам еще не очень понимаю. Просто лучше бы этого разговора не было…

Он снова сник. Иисус положил руки ему на плечи.

– Послушай, оставим эти загадки. В свое время Господь поможет нам разгадать их. Мы с тобой всегда понимали друг друга. Я не знаю, о чем ты, но бесконечно верю в твою верность и дружбу. Я слаб по сравнению с тобой, я слишком мягок и многого боюсь. И если ты хочешь сказать, что будешь бороться с моими страхами, мой слабостью и наивностью ради меня самого и нашего дела, это лучшая услуга, которую ты можешь мне оказать.

Иуда вскинул голову, его глаза вспыхнули.

– Ты от души это говоришь, Назарянин?

– Конечно! Не терзай себя. Наши пути еще темны, но и ты, и я следуем воле Господней, значит, не можем сотворить зло. Все случится, как угодно Всевышнему. Наши судьбы сплетены неразрывно, это я знаю точно! Как и то, что не сделаю, что должен, без тебя.

– Спасибо… Спасибо, Иисус. Эти слова – лучшие, что я слышал за всю жизнь… Друг мой, – внезапно Иуда схватил его руку и на миг прижал к губам.

Назарянин замер. Иуда, словно стыдясь порыва, разжал пальцы, снова отвернулся. Проповедник вздохнул, взял друга за руку.

– Поздно. Пойдем к дому, надо отдохнуть перед дальней дорогой.

– Да, уже ночь. Идем, Иисус. Ты прав – не будем загадывать, все свершится, как угодно Господу.

– Аминь.

Больше на пути не было сказано ни слова. Но теплота соединенных рук согревала обоих среди холодной ночи.

3

Симон, словно уменьшившийся ростом, виновато стоял перед Товией.

– Так что же? Ты готов доказать нам, что по-прежнему достоин доверия, исполнить приговор?

Каменотес не отвечал.

– Молчишь? Зря! У тебя нет выбора. Либо ты с нами, и выполняешь наши приказы, или тебя постигнет такая же участь. Решай быстро!

– Товия, пойми, я не могу! Иисус мой учитель. Вы послушайте его! Он – пророк! Он полезен для нашего дела и тоже хочет свободы Израилю!..

– Что такое ты несешь?!

– Он говорит о новом царствии Божьем, о братстве угнетенных, свободе…

– Вздор! Эта кроткая овца не способна быть лидером в нашей борьбе!

– Я не знаю… Я верю ему, Товия! Я убедился, сам Господь защищает Иисуса!

– Ты рехнулся?!

– Нет! Я видел: много раз равви грозила опасность, много раз его пытались убить, забить камнями! Но всякий раз Всевышний спасал его.

– От тебя и твоего ножа не спасет точно! Ты же мастер в этом деле!

– Я не могу это сделать, Товия! Я не могу поднять руку на учителя!

– Сделаешь! Никуда не денешься!.. Хорошо, тогда ответь, почему до сих пор жив этот отступник? Что мешает тебе убить его?

– Иуду?

– Да!

– Но как же… Пойми: он – ближайший друг учителя. Иисус никогда не простит мне!

– Все это отговорки! Что тебе за дело до его прощения? Может, ты уже на стороне этого предателя?

– Нет! Я по-прежнему с вами!

– Тогда убей его! Убей их обоих! Это приказ старейшин, и ослушник сам становится отступником.

– Но я не могу!

– Конечно, не может. Кто ему позволит? – раздался полный гнева и насмешки голос.

Зелоты резко обернулись. Перед ними, недобро улыбаясь, стоял Иуда. В его изумрудных глазах тлело пламя ярости.

– Ты!.. – в испуге воскликнул каменотес. – Ты все слышал…

– Еще бы! Успокойся, Симон. Я убедился, ты не враг Иисусу. А вот твоему собеседнику лучше было бы вообще не появляться здесь.

– Что?! Ты мне указываешь? Симон, да что ты трепещешь перед этим мерзавцем?

– О! Какие слова!

– Ты еще не то услышишь, отступник!

– Вряд ли, – презрительно парировал Иуда. – Терпеть не могу пустой болтовни!

Зелот задохнулся от ярости, но не нашелся с ответом.

– Опять молчишь! Как всегда нечего сказать? Тогда послушай, что я скажу. И запомни – повторять не буду: убирайся и больше никогда не появляйся здесь ни в одиночку, ни с кем-нибудь. Увижу тебя снова – убью!

– Ты – меня? Не посмеешь!

– Еще как посмею! И сделаю это без колебаний. Уходи! Не искушай меня! А старейшинам передай, любого, кто тронет хотя бы волос на голове Иисуса, ждет немедленная смерть. Я предупредил!

– Предупредил? Да как ты смеешь, предатель! Я сам зарежу твоего разлюбезного проповедника со всей шайкой! А тебя первого!

– Тебе, вижу, жить надоело. Попробуй!

Иуда выразительно положил руку на рукоять ножа. Товия выхватил свой.

– Да что вы затеяли! Не надо!.. – Симон бросился между ними. – Товия!

– Уйди, трус! Я покажу тебе, как надо убивать врагов Израиля!

– Иуда!

– На этот раз он прав, Симон! Это наше личное дело. Не вмешивайся!

– Но!..

– Прочь, говорят тебе! – едва ли не в один голос вскричали противники.

Схватка была короткой. С полминуты они кружили по песку, меряясь взглядами. Зелот ударил первым. Клинок молнией рассек воздух у самой груди Иуды. Тот отпрянул и нанес ответный удар. Товия едва успел уклониться, сделал обманный выпад. Иуда отразил клинок, и нанес быстрый, как бросок змеи, удар. Нож по рукоять вошел в грудь зелота. Товия тяжело упал, забился в агонии. Пару мгновений Иуда холодно смотрел на него, потом дважды вонзил клинок в землю, смывая кровь, склонился над умирающим.

– Попробовал? Я предупреждал!

– Будь… ты… проклят… предатель!.. – прохрипел зелот.

– Буду, Товия, не беспокойся. В аду встретимся.

– Ни-ничего… Вас все равно… достанут!..

– Конечно! Только не ты, и не твои дружки. Прощай! Последнее желание есть?

Зелот не смог ответить. Его глаза остекленели, по телу прошла судорога, и он затих.

Иуда замер, отрешенно глядя на труп.

– Ты… убил его? – испуганный голос каменотеса вывел его из задумчивости.

– Как видишь.

– Боже!

– Тише! С каких пор ты такой впечатлительный, Симон?

– Что теперь будет?!

– Ничего. Он мертв, и это все.

– А как со мной?

– Я убедился: ты не желаешь Иисусу зла. Как ты относишься ко мне – не важно.

– Ты расскажешь равви?

– Если хочешь, скажи ему все сам. Объясниться в любом случае придется.

– Почему?

– Смотри, – Иуда указал на подходящих к ним Иисуса и учеников.

– Иуда, кто этот человек? Что с ним?

– До недавнего времени он был зелотом Товией, а теперь, как видишь, мертв.

– Мертв? – Иисус в ужасе отстранился от тела. – О Боже! Кровь… Кто убил его?

– Я.

– Ты?!

– Да. В честной схватке.

Назарянин смотрел на Иуду, ожидая объяснений.

– Это правда, учитель, – вмешался Симон, – схватка была честной. И… Товия сам виноват… Он начал…

– Не надо, Симон. Я сам все объясню.

– Сначала надо похоронить этого… несчастного.

– Верно, – все так же спокойно кивнул Иуда. – Я займусь этим. Симон, помоги.

– Хорошо, – согласился каменотес, вопросительно взглянув на Иисуса.

Проповедник не возражал. Он опустился на колени над телом и начал молиться.

Иуда наблюдал за ним.

– Ты прав, Назарянин. Так должно поступать даже с врагом. Хотя… твоей молитвы он не стоит.

– Что ты такое говоришь? – гневно воскликнул Иисус.

– Глупости… Не торопи меня, пожалуйста! Я все объясню… Позже…

Он взял принесенный Симоном заступ, с ожесточением вонзил в землю.

Бросив в могилу последнюю горсть песка, Иуда почти с отвращением отряхнул руки и, ни на кого не глядя, пошел прочь.

– Постой! – окликнул его Иисус.

Иуда не останавливался, уходил все дальше, пока не скрылся в сумерках. Назарянин тяжело вздохнул и пошел за ним.

– Учитель! – Симон бросился следом.

– Останься! Не вмешивайтесь. Я сам с ним поговорю.

Костер совсем скрылся из глаз, когда Назарянин, наконец, увидел друга. Тот сидел на земле, обхватив руками колени, низко опустив голову. Иисус тихо подошел, сел рядом.

– Иуда! – негромко позвал он.

Он медленно обернулся. Проповедник вздрогнул, увидев его лицо.

– Ты… ждешь объяснений?

– Мне хотелось бы…

– Почему ты не спросишь Симона? Он все знает…

– Я пришел спросить тебя – своего друга. К тому же… ты его убил…

– Ты прав… Что ж… Зелоты вынесли тебе приговор. Они хотят твоей смерти.

– Этого надо было ждать: им не нужны соперники.

– Верно. Товия был одним из лучших боевиков братства… Помнишь, я рассказывал, именно он привел меня к зелотам, мы дружили когда-то… Я дважды спасал его от римлян.

– Помню… Но как же это? Ведь ты…

– Не верится? Мне тоже… Какое странное переплетение судеб, правда?

– Правда… Неисповедимы пути Господни… А Симон?

– Что Симон? Он – зелот, остался им и поныне. Он связан клятвами и братской верностью.

– Тогда…

– О нет, не беспокойся! К тебе он пришел совершенно искренне. Сначала я тоже сомневался, но теперь знаю точно: Симон не опасен для тебя.

– Так зачем приходил Товия?

– Передать приговор братства и напомнить, что я тоже слишком зажился на свете, – жестокая усмешка искривила на миг его губы. – Они ведь по праву считают его своим.

– И?..

– Симон отказался. Он не может поднять на тебя руку. Он верит в тебя.

– А на тебя?

– Не думаю, – равнодушно ответил Иуда. – Наверняка не посмеет, и не только потому, что хорошо знает меня, скорее, из-за того, что ты не простишь его.

– Не прощу?.. Я не знаю, никогда не думал об этом… Мне и представить такое страшно! – Иисус схватил друга за руку.

– Не представляй. Симон все понимает.

– Так Товия, ничего не добившись, решил действовать сам?

– Собирался.

– И потому ты убил его?

Иуда вскинул голову, высвободил руку.

– Нет. Я убил его потому, что хотел убить, – размеренно произнес он.

Назарянин отпрянул.

– Ты смотришь на меня с ужасом, Иисус… Ты прав! Видишь, мне никогда не стать твоим учеником: я не научился прощать…

– Но что он сделал?! Чем это человек вызвал в тебе такую ненависть?

– Он…

Иуда опустил голову. Волосы скрыли его внезапно побледневшее лицо, Назарянин услышал судорожный вздох, скрип стиснутых зубов.

– Много лет назад он… убил девушку, которую я любил… Так просто, походя, почти случайно…

Иисус ошеломленно замер, глядя в наполненные болью глаза друга.

– Что смотришь? Разве я не могу любить женщину?

– Можешь, конечно! Но я не знал, не думал…

– Что я способен на это.

– Нет! Я не то хотел сказать! Просто ты мне об этом никогда не говорил… А она знала о твоей любви?

– Она любила меня, как я ее… Мы были счастливы, но так недолго!

Иисус смотрел на друга, его глаза просили: «Дальше! Говори дальше! Пожалуйста!».

– Знаешь, в чем насмешка судьбы – мы встретились, когда я уже был зелотом… Несколькими годами раньше, и вся моя жизнь повернулась бы иначе!

– Почему?

– Как же! Старший сын книжника из колена Левина и дочь – единственная наследница богатого коммерсанта. О такой партии можно только мечтать! Родители были бы счастливы! Но… не судьба!

– А как вы познакомились?

– Случайно. Во время праздников в Иерусалиме все перемешивается. И вот лунным вечером в Песах нечаянная встреча – она с няней заблудилась в предпраздничной сутолоке. Я просто предложил проводить ее до дома… и пропал: взгляд, несколько пустых фраз, и я чувствую, что гибну… потому что полюбил… с первой встречи, с первого взгляда. Ты и представить не можешь мой ужас, когда я осознал это. Зелоты убивают таких, как она… А я… Скоро мы встретились еще раз, опять случайно. Это было как медленная пытка! Я так старался забыть ее! И не мог! Я ничего не мог сделать с собой! А потом она спасла мне жизнь. Мне и моему товарищу, совсем юнцу: мы прятались от стражи в заброшенном саду, она с подругами пришла туда… Снова случайность!.. Она увидела нас. Конечно, все поняла, и не выдала… После этого я не выдержал – пришел к ее дому. Сам не знаю, зачем… Что я хотел?.. Ведь я умом понимал всю невозможность происходящего… А она… ждала меня… заговорила со мной первая и заставила меня признаться! …она – меня!.. Не я!.. я плакал тогда у ее ног. Хотел бежать… Но она не отпустила… потому что… полюбила тоже… Господи! Зачем? – Иуда проглотил рвущееся из груди рыдание. – Тогда я открыл ей, кто я – думал, она с презрением отвернется от меня, прогонит или выдаст римлянам, или… Боже! Я был готов тогда умереть у ее ног. Так было бы лучше… Мирра молча выслушала, а потом сказала: «Кем бы ты ни был, мне все равно – я люблю тебя, что бы ты ни делал – не важно, ибо сам Бог соединил в небесах наши души. Я твоя, любимый мой!», – он со стоном закрыл лицо руками.

Пауза была долгой.

– Она сказала это, и мир рухнул… Но теперь мне было все равно: она любила меня, и я был счастлив, она хотела быть со мной, и весь свет для меня сомкнулся в ее глазах… Мы стали встречаться, изредка, украдкой. Я опасался, что зелоты, узнав о моем отступничестве, причинят зло ей, она трепетала за меня, опасаясь гнева и мести своего отца. Но все же мы были счастливы… Потом… я ушел из братства… Впрочем, об этом ты знаешь…

– Оказывается, нет…

– Я же рассказывал… Я не скрыл от тебя ничего… Вспомни: я говорил о каре своей, о тяжкой руке Господа… Я ее имел ввиду… Мирру… Вспоминать о ней до сих пор невыносимо…

– Прости!

– Ничего… Это ты извини – я не смог тебе сказать прямо… Даже сейчас мне больно просто произнести ее имя!.. Впрочем, не важно… Я стал свободным. Но кто я – нищий бродяга с темным прошлым. Что я мог предложить ей, кроме своей любви?..

Отец решил выдать ее замуж. Она сказала, что готова убежать на край света, лишь бы быть со мной… И я согласился. Для меня уже не существовало ни зелотов, ни фарисеев, ни римлян – никого… Девушка, которую я любил больше всего на свете, соглашалась быть моей. Я хотел увезти ее далеко-далеко, чтобы нас никто не нашел… Мы строили планы и готовились к бегству. Но когда в условленный день я пришел за ней… – голос Иуды сорвался, он стиснул руки. – Когда я пришел, – громадным усилием воли продолжил он, – в ее доме была мертвая тишина, разгром…

Снова повисло молчание.

– Что произошло? – не выдержал Иисус.

– Сосед рассказал мне, что больше десятка зелотов во главе с Товией (я узнал его по описанию) схватили отца Мирры и выволокли из дома, чтобы забить камнями за сотрудничество с римлянами. Она… была очень смелой и… бросилась защищать его… и Товия… он просто… просто оттолкнул ее… Она упала… и виском ударилась о камень…

Иуда поспешно отвернулся, закрыл лицо руками, его плечи затряслись. Несколько мгновений проповедник смотрел на него, потом мягко опустил руку на его склоненную голову. Иуда вздрогнул, медленно обернулся, открыв другу мокрое от слез лицо.

– Когда я понял, что мне рано еще умирать, решил: если встречу Товию – убью его непременно! Много произошло с тех пор… Много пережито и понято… Но вот он мертв… И я не жалею о том, что сделал…

– Не жалеешь?!

– Нет. Все эти годы ярость и боль жгли мою душу… Глупо, конечно – ярости хватило на смертельный удар, а боли не стало меньше… Но я не могу жалеть Товию, я не сумел смириться…

Назарянин молчал. Иуда запрокинул голову, подставляя пылающий лоб ветру. Рука Иисуса сжала его плечо.

– Прости меня, – тихо произнес он. – Прости, что заставил тебя пережить это снова. Я понимаю, почему ты не называл ее имя, рассказывая мне о своей жизни. Такое нельзя вспоминать!

– Такое нельзя забыть! Я говорил тебе о незаживающих ранах… Не извиняйся, я должен был объяснить.

– Как ты выдержал все это?

– Не знаю… Судьба вдоволь поиздевалась надо мной! Я понимаю, это плата за мои грехи… Но так жестоко!.. Лучше бы я просто умер… А за что ее?.. О, Господи!..

– Если бы я знал ответ, Иуда! Если б мог помочь хоть чем-нибудь!..

– Не надо, Иисус! Ты есть, мы вместе, и уже за это я безмерно благодарен Богу. Не держи зла за то, что я пролил кровь в нашей общине. Я не должен был! Знаю! Но увидел его и не смог… Не выдержал! А он еще сам полез на рожон… Если скажешь, я уйду…

– Нет! Никогда! – воскликнул Иисус, хватаясь за его руку. – Я не хочу, чтобы ты уходил! И ты не хочешь этого!

– Не хочу! Более того, я поклялся быть с тобой рядом, и не только тебе. Но я совершил страшное. Нарушил и Закон, и твое учение. Я принес смерть в наше братство!

Какое-то время Иисус раздумывал, потом взял руки друга в свои, крепко сжал их.

– Я… я не могу и не стану судить тебя, Иуда. Я не переживал такой боли… Все случилось, как случилось. Пусть так и будет. На все воля Божья.

– Спасибо, Иисус! Это слова истинного друга! – он вытер слезы, тряхнул головой. – О зелотах не беспокойся, я разберусь с ними. Только не вмешивайся, хорошо?

– Что ты задумал?

– Ничего особенного. Они просто должны понять, что до тебя им не добраться.

– Не надо!

– Я не собираюсь делать ничего страшного. Просто объясню Иораму и старейшинам, что не стоит пытаться трогать тебя. Иначе они не остановятся.

– Объяснишь?

– Понимаю… Ты теперь мне не веришь… Но я действительно хочу лишь поговорить с Иорамом или Натаном – его лучшим другом. Они, не смотря ни на что, люди умные. Я сумею убедить их.

– Иуда, ты с ума сошел! Дело совсем не в том, что я не верю тебе!.. Это не так! Я верю! И то… что случилось сегодня, не заставит меня усомниться в тебе. Но ты бредишь – хочешь пойти в самое логово к людям, которые вынесли тебе приговор. Они же убьют тебя!

– Не убьют. Приговор вынесен – это верно. Любой рядовой член братства обязан его выполнить. Но если я явлюсь прямо к Иораму или Натану, минуя остальных, они не станут устраивать потасовок. Не такие это люди. А как добраться до руководителей, я знаю.

– Нет, Иуда! Это слишком рискованно.

– Назарянин! Если я за все эти годы удержался от того, чтобы распороть себе живот и прекратить раз и навсегда свои мытарства, неужели ты думаешь, сейчас я собираюсь погибнуть так глупо? Ни за что!

– Иуда! Какие страшные вещи ты говоришь!.. Зачем?

– Прости! Прости, брат! Я виноват!.. Я не хотел…

– Ни в чем ты не виноват! Тебе просто очень больно! Но боль не станет меньше от такой жестокости к себе… Иуда, я понимаю: ты стремишься защитить меня. И готов ради этого лезть к тигру в зубы. Но я не хочу этого, друг! Пожалуйста, не надо так рисковать!

Несколько секунд Иуда молча смотрел на проповедника.

– Господи!.. Иногда я не понимаю, кого боюсь больше – тебя или себя… Иисус, ты же знаешь зелотов – они не остановятся.

– Пусть! Все будет как должно. Если я нужен Господу, он оградит меня от них. К тому же, пока ты рядом со мной, я под надежной защитой.

– Но…

– Я прошу, Иуда!

– Хорошо. Я поступлю, как ты хочешь.

– Спасибо. А теперь пойдем. Надо объяснить остальным, а то они Бог знает что вообразят.

4

Иуда, расслабившись, сидел у ограды. Голова склонилась на грудь, рассыпавшиеся волосы скрыли лицо. Он глубоко задумался и не замечал ничего вокруг, забыл о трапезе, не ощущал холодного ветра пустыни. Иисус смотрел на него. Жалость к этой измученной душе терзала его сердце. Назарянин хотел подойти, сказать что-то доброе, утешить, но не смел. Он знал: не получится – эта гордая душа не принимала жалости, не искала утешения.

Проповедник огляделся. Вокруг все привычно: спор учеников, задумчивая Магдалина, залитый солнцем двор бедного дома Лазаря. И среди всего этого одинокая фигура Иуды… Иисус неслышно подошел к другу. Тот его не замечал.

– Мне кажется, ты задумал что-то, – как можно мягче сказал Назарянин.

Иуда резко обернулся, обжег его долгим острым взглядом, снова опустил голову.

– Уйди, – тихо, беспощадно сказал он. – Это только мое бремя… мой выбор…

Иисус не уходил.

– Я знаю, ты сделаешь все, как надо, не позволишь им все испортить… – еще тише произнес Иуда. – Уходи, пожалуйста!

– Иуда! – Иисус ласково опустил руку ему на плечо.

Он вскочил, отстранился.

– Уйди! Не надо!.. – он медленно отступал, выставив руки в запретном жесте. – Мне… ты не поможешь! – он бегом бросился прочь.

Иуда бежал, не разбирая дороги, не видя ничего вокруг. Грудь его разрывалась, голова горела. Душа, измученная, истерзанная, раздираемая сомнениями, страхом, бременем решения, рвалась наружу, пылала, сжигая его… Иуда рухнул на колени, из его груди вырвался страшный отчаянный крик, отдавшийся многократным эхом в холмах:

– Господи-и-и-и!..

Его затрясло, по щекам потекли слезы. Дрожащими руками он закрыл лицо. Слезы не принесли облегчения. С усилием выпрямившись, он молитвенно поднял руки.

– Господи! Боже правый!.. Я знаю, Ты слышишь меня, Ты читаешь в душе моей и видишь мои муки!.. Господи! Об одном прошу – дай мне знак, что такова Твоя воля! Боже, ты слышишь?! Я сам все сделаю! Сам! Только… молю, избавь меня от сомнения! Боже Правый! Высока Твоя цена, беспощадна кара Твоя! Я готов принять ее, Господи! Но мне надо знать… Слышишь?! Мне надо знать, что я прав, что я правильно понял Твой замысел! Что это не будет напрасным!.. Боже праведный! Делай со мной, что хочешь, но дай мне ясный знак воли Твоей… Слышишь! Дай же мне знак! Пощади меня, Господи!..

Руки бессильно упали. Он скорчился, словно в приступе боли.

– Боже! Я же только человек!.. За что мне такое бремя? Как мне вынести его?! Господи! не помощи прошу – знаю, никто мне не поможет!.. Но не надо больше испытывать меня! Боже Правый, Ты же видишь – я решаюсь! Я готов! Так дай же мне знак, что я не ошибся! Ответь же мне, Господи! Хоть раз ответь мне!.. – Иуда бессильно осел на землю.

Когда он вернулся к действительности, приближался вечер. Он с трудом поднялся, его шатнуло – никогда еще он не чувствовал себя таким слабым и разбитым. Но голова была на удивление ясной. Иуда горько, издевательски засмеялся. В полной тишине этот смех звучал почти демонически, суровые холмы Иудеи ответили ему гулким грозным эхом.

Он медленно брел без дороги. Тяжелая усталость сковала тело, каждый шаг давался с трудом. Он не сразу заметил, что небо закрыли тучи, и остановился в изумлении, когда долину накрыла темнота. Его окружало безмолвие. Казалось, все движения, все звуки замерли, исчезли вместе с солнцем, пустыня навеки застыла в серой мгле молчания. Время тоже словно остановилось. Ледяной озноб сковал все его тело, заставил замереть сердце.

Когда ощущение стало настолько невыносимым, что Иуда готов был пронзительно закричать, он ощутил рядом движение, медленно повернул голову и увидел перед собой высокую темную фигуру, возникшую из ниоткуда. Пришелец был выше любого человека, худ, темноволос, в чертах его длинного с острым подбородком лица, кажется, не было ни одной плавной линии, глаза являли собой провалы в ничто, наполненные пустотой.

В молчании они глядели друг на друга. Незнакомец первым нарушил тишину.

– А ты по-настоящему смел: не вздрогнул, не отпрянул, будто нисколько не удивился моему появлению. Хотя, мне кажется, я проделал это довольно эффектно, – голос у него был на удивление приятный – низкий, бархатистый, обволакивающий.

Иуда внимательно рассматривал явление.

– Не думал, что тебя волнуют такие мелочи. Ведь ты способен на гораздо большее.

– Так ты узнал меня?

– Догадался.

– И все-таки не боишься?

– Нет. Хотя тебя я не ждал

– Напрасно. Ты занимаешься делами, которые касаются меня. Но как ты догадался?

– Достаточно взглянуть тебе в лицо, чтобы понять.

Незнакомец улыбнулся, его прямые тонкие губы рассекли лицо надвое.

– Да, время я в любом случае не потрачу зря… – тихо оборонил он. – Не хочешь ни о чем спросить?

– Ты пришел ко мне, – холодно ответил Иуда. – Жду, когда скажешь, зачем.

– Нет, это действительно забавно! – со смехом воскликнул пришелец. – Человеку является Сатана, а с ним разговаривают, как с бродячим торговцем. Присядем?

Иуда напряженно смотрел на приглашающий жест. Его лицо стало жестким.

– Вежливость не к месту. Ты прекрасно понимаешь, я не рад тебе. Что ты хочешь?

– Что ж так не любезно?

– Я ждал другого собеседника.

– Знаю, – с усмешкой кивнул Люцифер. – Я слышал твой крик, видел твои слезы.

– Не любоваться же ими ты пришел!

– Глупец! – Сатана сел на землю, обхватив руками острые колени, в его глазах вспыхнули лукавые искорки. – Неужели, ты действительно думал, Он тебе ответит?

– Надеялся…

– После всего, что с тобой было? После всех бед, мучений, разочарований? Ты все еще ждешь от Него чего-то? Он хоть раз тебя услышал?

– Ты сам знаешь ответ, зачем спрашивать? Ты не об этом пришел говорить.

– Да. Но побеседовать с тобой я хотел давно, счел момент подходящим.

– Не угадал. И за что же я удостоился такой чести?

– Дерзок! – одобрительно кивнул Люцифер. – Но ты прав: после вашего неразумного пращура эту честь я не оказывал почти никому.

– Можешь считать, я польщен.

– Вот уж не поверю! Я знаю тебя. Но присядь все-таки, у тебя был тяжелый день.

– Вечер, я вижу, будет не легче, – мрачно обронил Иуда, садясь напротив.

Сатана несколько секунд пристально смотрел на него.

– Да, теперь я окончательно понял, почему ты, – задумчиво произнес он.

– Ты о чем?

– О твоем замысле, конечно. Должен сказать, я в какой-то мере даже восхищен.

– Издеваешься? Напрасно тратишь время.

– И в мыслях не было. Зачем мне издеваться, когда сам себе ты худший враг?

– Неужели тебя это заботит?

– Обидно! – облокотившись на острый локоть, откинув голову на камень, Люцифер изящно растянулся на земле. – Столько людей на свете, а такие, как ты – большая редкость. В основном серость, посредственность, скука… На тебя же глядишь и любуешься. Признаться, я всегда наблюдал за тобой с интересом. Все ждал, когда ты совершишь что-нибудь такое… Дождался!

– Ты достаточно за мой счет позабавился! Больше я не попадусь в твои сети.

– Что? Ты сам веришь в то, что говоришь? Ты в моих сетях! Да за все эти годы ты ни разу не поступил, как я хотел! А жаль! Мог бы достичь такого!..

– Даже не знаю, приятно ли мне слышать это, – медленно сказал Иуда с кривой усмешкой.

– Понимаю, почему ты не рад: тяжело сознавать виновником собственных бед не предводителя зла, – Сатана слегка поклонился, – а самого себя и еще кое-кого, кого я не называю.

Глаза Иуды вспыхнули.

– Я понял, чего ты добиваешься. Не выйдет! Мой путь таков, какой есть, я благодарен Всевышнему за него.

– Благодарен? – Люцифер приподнялся на локте, пронзая человека взглядом. – За все потери и разочарования, за боль и тоску, за бремя грехов, которое так гложет твою душу?

– Давать и отнимать – право Господа. Что на свете может быть не по Его воле? Мои грехи – только мои. Я сам их совершал, сам расплачусь. А пока я готов исполнять Его волю, какой бы она ни была.

– Неужели, ты действительно так думаешь?

– Да, только так я могу объяснить, зачем еще жив.

– А ты знаешь, зачем живешь?

– Теперь знаю.

– Ты говоришь об Иисусе?

– Да.

– Ты ведь любишь его?

– Конечно!

– Тогда как ты можешь задумывать такое?

– Именно потому, что люблю… – глухо произнес Иуда.

– Не понимаю! – Сатана снова сел. – Он так дорог тебе, ты столько раз рисковал собой, спасая его. А теперь готов обречь на смерть?

– Нет! Я не его убить хочу – тебя. Ему же суждено бессмертие и Царствие Божье.

Несколько секунд Люцифер смотрел на Иуду так, словно хотел выжечь ему душу.

– Ты в этом уверен?

– Господь может не отвечать мне, но никому не лжет.

– А как же сам Иисус? Он знает? Он согласен?

Иуда отвел глаза, облако боли скользнуло по его лицу.

– Иисус не дитя. Он сам делает выбор и принимает решения. Он не остановился, когда была возможность, не отступил, хотя я сам ему предлагал. Теперь поздно. Ни он, ни я над собой уже не властны. Ему не позволят отступить, значит, и мне нет обратной дороги.

– И тебе не жаль его – лучшего друга?

– Все дороги на таком пути ведут к гибели. Сам знаешь, его ждала бы горшая участь.

– Знаю, конечно, знаю, – жестоко улыбнулся Сатана. – А о себе ты подумал? Ведь ты уже потерял любимую. Вспомни, как это было страшно. А теперь представь, каково это – обречь на муки и смерть самого дорогого человека, смотреть на его страдания и чувствовать неизбывную вину, ловить его поблекший взгляд и молча молить о прощении, которое уже ничего не изменит…

– Прекрати! – выкрикнул Иуда побледнев. Его лицо исказилось, руки судорожно сжались. – Хороший ход! – глухо заговорил он после паузы. – Я только принял решение, сердце рвется от боли, душа горит огнем, и тут ты, такой рассудительный, почти доброжелательный, увещеваешь, даже вроде бы жалеешь… Зря стараешься! Решение принято, я его не изменю.

– Но зачем? – в голосе Люцифера звучал неподдельный интерес. – Для чего тебе все это? Ты мог бы так много добиться в жизни! Не хочешь? Но что мешает тебе просто жить, завести дом, семью, заняться честным ремеслом или торговлей? Ты потерял ту, которую любил! Разве мало на свете женщин? Сколь многие сочли бы за счастье стать тебе женой. Ты мог бы прожить долгую жизнь в покое, уважении, достатке! Стать почтенным отцом семейства. А вместо этого!.. Подумай, на что ты тратишь жизнь и как собираешься завершить ее! Ради чего?

– Уже то, что ты пришел ко мне, твои слова показывают, я не ошибся. Ты не способен на жалость, сострадание, не можешь желать кому-то добра… Тогда зачем этот разговор?

Сатана ответил ему улыбкой сожаления.

– Глупец! Кто тебе внушил все это? Чего мне бояться? Я своего не упущу. Или ты полагаешь, все свершится – и мир изменится разом, за один миг?

– Нет, конечно. Лишь на малую толику, но ее хватит с лихвой.

– Идеалист!.. Ты действительно надеешься сделать людей и мир лучше?

– Надеюсь! Всякий живущий надеется на это! Только тебе нет надежды!

– Это я знаю сам, – гордо ответил Сатана. – Скажи, а как ты представляешь себе, что случится потом, после того, как ты свершишь задуманное?

– Дальше без меня. Мы откроем дверь, а входить в нее или нет, решать им.

– Но ты же надеешься, Иисуса станут чтить, как мессию, его учение станет Новым Заветом, создастся новый закон, новая вера.

– Я надеюсь, души людей обновятся, откроются истине, доброте и любви.

– Идеалист!.. Неужели не понимаешь, ничего другого не будет? Нельзя изменить человеческую природу. Невозможно избыть жестокость, трусость, фанатизм, ханжество, равнодушие, себялюбие. Они так же будут лгать, лицемерить, проливать кровь, ломать судьбы или равнодушно взирать на все это, только с именем Иисуса на устах, может и в сердце. Тебе не больно будет видеть это? Ты не будешь сожалеть о свершенном?

Молчание было долгим.

– Может быть… даже наверняка все будет так, как ты сказал, – заговорил, наконец, Иуда. – Душа человеческая не изменится в один день. Но разве рожденные в новом законе, новой вере не будут лучше нас – нынешних, разве они захотят повторять наши ошибки? Что сейчас в душах людей: скорбь, пустота и страх. И никакой надежды! Так нужно дать им эту надежду. Нужно указать цель, пусть далекую, трудную, но прекрасную! И тогда зерна истины взойдут. Вот во что я верю!.. А я… неужели, ты полагаешь, задумав такое, я заботился о себе, считался со своими страданиями и душевным покоем?

– Ты готов обречь себя на… ты даже не представляешь на что, ради иллюзий, призрачной цели?

– Готов. Не пытайся запугать меня. Я знаю, что обрекаю себя на вечный позор и проклятие. Разве я не заслужу их своим поступком? Кто будет задумываться, ради чего я делаю это? Но я сам выбрал путь. Я мог отказаться. А теперь поздно: дело идет к развязке. И ты не можешь помешать.

Снова повисла тишина. Люцифер неотрывно смотрел на Иуду, тот заледенел от его взгляда.

– Что ж… – сказал, наконец, Сатана, – если это твое окончательное решение – делай, как задумал. Мне больше нечего сказать.

– И ты не попытаешься остановить меня?

– Как? – пожал Люцифер плечами. – Я привел тебе все доводы, какие мог. Но ты упорствуешь.

– А как же случайный камень на голову, нож в спину в нелепой драке или какая-нибудь другая «изящная» выдумка? – ехидно спросил Иуда.

– Как вы – люди все-таки глупы! – вздохнул Сатана. – Я не базарный воришка. Как я могу отнимать то, что не мое?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Смерть приходит в этот мир только через Бога, ибо мир, мы все, и я тоже, кстати, сотворены Им. Все нити судеб в Его руках.

– Уж не называешь ли ты Всевышнего убийцей?

– Нет. Он – Вершитель Судеб. А убийцы – люди. Но и они не отнимут жизнь раньше отмеренного срока, ибо нет на то Его воли.

Иуда долго молчал, глядя в темные глаза Сатаны.

– Лгать тебе незачем. В таком разговоре, как наш, ложь не нужна…

– Правильно. Я не солгал тебе ни единым словом.

– Но мог бы промолчать.

– Зачем?

– Из мило… хотя, что я говорю! Милосердие тебе неведомо.

– Да. Его изобрели люди. Но мне жаль, что мы с тобой так и не договорились.

– Жаль?! Ты смеешься надо мной!

– Нет. Мне не доставит удовольствия вечно наблюдать твои сожаления и запоздалое раскаяние.

– Лучше сожалеть о свершенном, чем о том, что не сделал, хотя мог. Хватит пугать меня. Я никогда не прощу себе, если сейчас отступлю. А ты все-таки солгал мне.

– Я? В чем же?

– Что не боишься. Знаешь же: однажды, может, совсем скоро даже по людскому счету, этот мир преобразится согласно замыслу Божьему, и тогда ты погибнешь, канешь в небытие.

Жуткий, резкий смех Сатаны разорвал окружающее безмолвие.

– Глупец! Ты так и не понял: я всегда знал: так произойдет. Всегда! Пойми, моя вина не в том, что я – зло этого мира. Ведь меня, как и все сущее, творил Бог. Я виноват в том, что захотел абсолютной свободы, свободы от всех, даже от Него, от Его воли. Отсюда все остальное, то, что вы называете злом, дьявольским, искушениями. Я знаю, что обречен, но хотя бы часть вечности проживу так, как хочу, не по Его указке.

– Самый сильный удар ты приберег напоследок… Хочешь сказать, все напрасно?

– Конечно! Наконец-то ты понял! Стоило столько времени изводить себя!

На этот раз пауза была очень долгой. Тишина начала звенеть, когда Иуда, наконец, выпрямился и бестрепетно встретил взгляд Люцифера.

– Я выслушал тебя, выслушал свое сердце, разум… и принял решение, – слова звучали тяжко, жестко, словно он намертво вколачивал их в каменистую землю. – Я… сделаю то, что задумал. Только сам Господь сможет остановить меня.

В глазах Сатаны было непонимание.

– Зачем? – тихо спросил он.

– У тебя есть вечность, чтобы жить, как хочешь, у Бога – чтобы ждать, а у людей только короткий век, полный скорби, страданий и страха. Им сейчас нужна надежда, вера, во имя которой они захотят измениться.

Снова наступила тишина. Иуда устало уронил голову на руки. Люцифер неподвижно смотрел на него.

– Иногда я жалею, что не был сотворен человеком. Столько веков пытаюсь вас понять, и не могу…

Грустная улыбка скользнула по губам Иуды.

– Ты не одинок в этом. Мы сами себя не понимаем.

– Это точно! Хорошо. Посмотрим, что получится из твоей затеи, кто окажется прав.

– Посмотрим. Но ты так и не понял – это не просто мой замысел. Это воля Божья.

– Ты так в этом уверен?

– Да. Я верю в это. Потому у меня хватит мужества не отступить…

– Хм! Вера… Я, наверно, не знаю, что это такое, потому тогда… там… все и произо… – Сатана оборвал себя, выдержал паузу. – Но для вас – людей – это так много значит… Ладно. Можешь смеяться, но и мне будущее неведомо. Увидим, чего ты добьешься. А теперь прощай. Я не забуду этого разговора.

– Я тоже. До встречи в аду.

– Не зарекайся, Иуда. Это не тебе решать.

Люцифер растворился в налетевшем порыве ветра. В природе все вернулось на свои места. Иуду снова окружило привычное пустынное безмолвие. Пелену облаков разорвало, в глаза ему ударили последние блики заката. Он поднял голову, с трудом встал.

– Боже, таков Твой ответ на все мои мольбы? Что ж, по крайней мере, я теперь знаю, что не ошибся. Благодарю тебя, Господи!

Лазарь уже собирался закрывать на ночь, когда появился Иуда – просто возник на пороге, словно соткавшись из темноты, вошел, едва не столкнувшись с хозяином. Не произнеся ни слова, он устало сел возле огня. Иисус поразился перемене в его лице: Иуда будто постарел на десяток лет, каждая складка проступила резче, глаза потухли.

Неслышно подошла Мария, с поклоном протянула Иуде чашу молока и лепешку. Он молча отстранил хлеб, выпил молоко одним длинным глотком, завернулся в плащ и мгновенно заснул. Иисус вздохнул, опустился на ложе. Сон не шел. «Отче! Он услышал Тебя? Понял Тебя? Отче! Тяжка десница Твоя! Не оставь нас, Отче!» – прошептал Назарянин, вглядываясь в лицо друга.

5

В деревушке стояла необычная тишина. Несмотря на ранний час, двери домов были закрыты, площадь перед синагогой пуста, даже дети не играли на улице.

Иисус и ученики с беспокойством оглядывались. – Что здесь случилось? – изумленно произнес Назарянин. – Не знаю, учитель. Но не нравится мне это, – ответил Иаков. Они пошли дальше. Фома хотел, было протрубить в рожок, Иисус остановил его.

– Не время. Сначала, надо узнать, что произошло. Найдем кого-нибудь, кто объяснит…

– Вам все объяснят глаза. Взгляните! – Иуда, немного обогнавший остальных, указывал рукой на что-то вдали.

Они увидели на вершине примыкающего к селению холма опустевший крест с обрывками веревок и покосившейся табличкой. – Боже Правый! – отшатнулся Иисус. – Кто же?.. Все замерли. Иуда опомнился первым.

– Убери свой рожок, Фома – сегодня он не понадобится. Идем в дом Садока, он все расскажет.

Назарянин молча кивнул. Иуда протянул ему руку. Они пошли вперед. Подойдя к дому старейшины, Иисус остановил остальных: – Подождите здесь. Мы узнаем, что случилось. Ученики послушно остановились, прижавшись друг к другу – всем было не по себе. Иуда подошел к двери, толкнул – заперто. В изумлении он оглянулся на друга – раньше такого никогда не было. Он постучался. Не отвечали долго. Наконец послышались шаги, знакомый голос спросил:

– Кто там?

– Девора? Это мы: Иисус Назарянин с компанией.

Дверь осторожно приоткрылась. Из-за нее выглянула женщина, закутанная в платок. Она с облегчением узнала их, внимательно осмотрелась и, наконец, распахнула дверь.

– Входите. Зовите всех. Места хватит.

– Подожди, – остановил ее Иисус. – Что у вас случилось?

– Сейчас не время для разговоров. Входите. Вечереет.

Женщина хотела уйти в дом. Иуда удержал ее.

– Девора, кто?

– О чем ты?

– Мы видели крест.

Женщина закрыла лицо платком.

– Садок…

– Господи милосердный! – выдохнул Назарянин.

– Что?! Как это может быть? Что он натворил?!

– Входите, – в третий раз повторила Девора. – Я все расскажу, но не раньше, чем накормлю вас.

Иисус вошел. Иуда знаком позвал остальных. К нему подошел Иаков.

– Кого? – тихо спросил он.

– Садока.

– Не может быть!

– Я тоже ничего не понимаю. Идем. Девора обещала все рассказать за трапезой.

Они быстро все объяснили остальным. Послышались горестные возгласы. Садок был добрым, щедрым человеком, самым верным их другом в этих местах. Они вошли, стараясь не шуметь, тихо поздоровались с Елишавой и Билхой – дочерями старейшины. Девушки, до глаз закутанные в траурные платки, только молча склонили головы.

Тишина была гнетущей. Слышались лишь потрескивания огня в очаге, шаги да стук посуды. Женщины подали им воды для умывания, накрыли на стол и безмолвно склонились, приглашая к трапезе. Иуда взглянул на Иисуса. Тот молчал.

– Мы очень благодарны за радушие и гостеприимство, которое всегда находили в вашем доме. Но его постигла беда, а вы не хотите поделиться своей болью с нами – друзьями. Можем ли мы чем-нибудь помочь? А если нет, будем плакать вместе.

– Спасибо за добрые слова, Иуда! В таком горе ничем не поможешь. Давайте есть…

Они молча последовали приглашению. Чувствуя неловкость, мужчины не спешили набрасываться на еду, хотя были голодны. Иуда наполнил свою чашу, поднял, обвел собравшихся взглядом. Все поняли, последовали его примеру.

– Отче! – заговорил, наконец, Иисус. – Прими раба Твоего Садока в Царствие Твое, даруй ему милость Твою, воздай ему по делам его! Аминь!

– Аминь! – повторил нестройный хор.

Чаши опустели. Ученики робко потянулись к лепешкам и мясу.

– Но что же случилось, Девора? – снова нарушил молчание Иуда.

Женщина лишь печально сникла.

– Это все Ефрем, – тихо отозвалась Елишава.

– Не смей так говорить! – сурово ответила Девора.

– Но это правда, мама! Не сделай Ефрем этого, римляне никогда бы не пришли сюда, отец не стал бы…

– Да расскажите же, что произошло?! – воскликнул Назарянин.

Четырнадцать пар полных сострадания глаз смотрели на женщин. Девора вздохнула и тихо заговорила.

– Ефрем со своими дружками снова напал на римский караван. Говорят, эти люди везли что-то для строительства водопровода в Иерусалиме. Погибло много римлян. Легионеры, конечно, устроили за ними настоящую охоту, и мальчишка не нашел ничего лучшего, как явиться сюда. Его выследили, окружили деревню, сказали, если мы их не выдадим, будут казнить по одному человеку за каждый час промедления.

– Нечестивцы! Будь они прокляты! – не сдержался Петр.

Девора быстро оглянулась на него и продолжила.

– Садок вышел к центуриону, попытался смягчить их, уверял, что Ефрем уже успел скрыться. Римляне были непреклонны. Садок предложил им обыскать деревню.

– Зачем? – не понял Андрей.

– Он все правильно рассчитал, – вмешался Иуда. – Легионеров наверняка было две-три когорты – слишком мало. Они не могли обыск проводить и следить, чтобы никто не скрылся. А Ефрем, видимо, здесь все лазейки знает.

– Да, – удивленно обернулась к нему Девора. – Пока все это продолжалось, Ефрем смог скрыться, но римляне нашли у нас в доме его вещи – нож, окровавленную рубаху и фибулу с чьего-то плаща из каравана. Они пришли в ярость. Центурион пригрозил казнить всех мужчин старше двадцати… И тогда…

Из глаз хозяйки хлынули слезы, она завернулась в платок.

– И тогда Садок взял всю вину на себя, – закончил Иуда.

Женщина заплакала еще горше.

– Да, – ответила Билха. – Отец сам отдался в руки солдат. Мы взывали к их милосердию, указывали на его возраст… Но они были непреклонны и вчера утром… – девушка смахнула слезы и прижалась к матери. – Мама! Не плачь! Теперь уже ничего не поделаешь! – Мамочка! Не надо! Господь милостив! Он не оставит папу!..

Женщины зарыдали в объятиях друг друга. Мужчины замерли, не зная, что делать. Магдалина присела рядом, обхватила Елишаву за плечи и заплакала вместе с ними.

С грохотом опрокинулась чаша. Иуда вскочил и бросился к выходу. Хлопнула дверь, под торопливыми шагами заскрипел песок. Назарянин тяжело вздохнул. Ученики в растерянности смотрели то на него, то на плачущих женщин. Иисус взял хозяйку за руки.

– Девора, Билха, Елишава. Горе ваше безмерно, мы можем только плакать вместе с вами. Но умерьте свою скорбь, ибо отец ваш жил как праведник и умер, положив жизнь за ближнего своего. Воистину, нет большей любви, чем такая. Тысячекратно воздаст ему за это Отец наш небесный. Пусть знание этого умерит вашу боль. Скорбите, но с надеждой на будущую встречу в Царствии Божьем…

Женщины подняли головы, утерли слезы. Иисус все говорил. Его слушали в благоговейном молчании. На селение медленно опускался вечер.

* * *

Осторожно, стараясь никого не потревожить, Назарянин вышел из дома, зябко завернулся в плащ, огляделся. Ночь была ясной. Молодой месяц ярко освещал окрестности, звезды серебрили небо холодным светом. Но и во мгле крест зловеще чернел на вершине холма сгустком мрака. Иисус направился к нему.

Он почти добрался до вершины, когда заметил на обочине тропы темную фигуру. Иуда сидел на земле, обхватив колени руками и, казалось, не слышал его шагов.

– Я знал, что найду тебя где-нибудь здесь, – заговорил проповедник, подходя к другу.

Иуда поднял голову.

– Зачем ты искал?

– Я видел твои глаза, знаю, почему ты убежал.

– Знаешь?

– Конечно.

Иуда закрыл лицо руками.

– Не смотри так! Не вздумай жалеть меня!

– Я и не думал.

– Да? Тогда зачем ты здесь?

– Иуда, не надо! Хватит мучить себя! Ты не виноват, что так случилось, не виноват, что Ефрем такой, что Садок… Твоя история не похожа на эту.

– Знаю. Неужели от этого должно быть легче?

Он поднялся и побрел к вершине. Назарянин поспешил за ним.

– Скажи, Иисус, – внезапно обернулся Иуда, – почему Господь всегда изливает свой гнев не на тех, кто этого заслуживает?

– О чем ты?

– Ты знаешь. Да, Всевышнему есть за что гневаться на нас! Но почему всегда страдают невинные?

– Иуда! Ты опять задаешь вопросы, на которые у меня нет ответов.

– Ну, если уж у тебя нет…

Они в молчании остановились у креста.

– Зачем Садок это сделал? – тихо спросил Иисус.

– Умереть ради того, кого любишь несравненно легче, чем предать его.

– Но Ефрем – преступник, убийца! Он виноват в их бедах. Было бы справедливо…

– Ты говоришь о справедливости, Назарянин? Ты!

– Конечно! Людям нужна справедливость, они стремятся к ней.

– Ой ли?! Скажи это завтра своим слушателям, от них и трети не останется.

– Но почему?

– Будто сам не знаешь! Разве тебя окружают одни праведники, что не боятся истинной справедливости?

Иисус ответил не сразу. Он задумчиво смотрел на искаженное болью лицо друга.

– А что тогда нужно людям?

– Милосердие и надежда. Тебе ли спрашивать, когда каждый день даешь им это.

– Ты думаешь?

– Я знаю. Именно потому они верят в тебя, идут за тобой. Господь грозный и карающий страшен. Гнева и так слишком много на земле.

– Что ж ты такое говоришь! Отец наш небесный не может…

– Вот! – горячо перебил друга Иуда. – Ты называешь Бога отцом и другим позволяешь делать это. А любящий отец не отворачивается даже от заблудших детей, его можно просить о милосердии, взмолиться: вразуми, просвети, и надеяться, понимаешь, надеяться на него…

– Ты прав! Но Садок не просил милосердия.

– Он любил Ефрема, как сына, принес себя в жертву ради него и родного селения. Не думал о милосердии, о справедливости, ему не важно было, достойны ли они такой жертвы. Он сделал это из любви, любовь не судит.

– Он любил, страдал, жил ради этих людей, а теперь он мертв…

– Садок сам выбрал свою судьбу. Выбор его прекрасен, хоть и страшен…

Иисус хотел уйти. Его пробирала дрожь. Иуда не двигался, неотрывно глядя на крест.

– О чем ты думаешь? – осторожно спросил Назарянин.

Иуда вздрогнул.

– Если бы я мог, выбрал бы такой конец.

– Если бы мог?

– Да… Если бы Господь позволил… я был бы счастлив так умереть…

Иисус зябко съежился.

– Зачем ты говоришь о смерти? Мне становится страшно!

– Страшно говорить о ней, когда мы столько раз видели ее воочию?

– Правда… Я просто смешон!..

– Нет, это я жесток! Прости меня!

– Не надо! Я просто…

Иуда подошел ближе.

– Что с тобой, Иисус? Что тебя мучает? Скажи мне! – мягко произнес он.

– Мы идем в Иерусалим на праздник Песаха. Я должен быть в Храме и говорить с людьми. Но там Синедрион, левиты… Они ничего не забыли… по-прежнему хотят… Что мне делать Иуда?

– А что ты хочешь сделать?

– Я не могу уйти, бросить их… И тех, кто верит в меня, и прочих…

– Понимаю! Впрочем, даже если бы ты хотел этого, теперь поздно. Никто тебе не позволит отступить. Вспомни наш разговор на берегу озера.

– Какой? Мы много говорили…

– После того, как побывали в Гиркании.

– Помню…

– Помнишь, я предлагал тебе остановиться? Сказал тогда: «Черта еще не пройдена».

– Да…

– А теперь она не просто пройдена, к ней уже не вернуться, так далеко ты ушел за это время. Теперь ты можешь идти только вперед. Ни свернуть, ни остановиться уже нельзя.

– Боже мой!.. Я боюсь, Иуда!

– Понимаю! Но нельзя вечно бегать от своего страха. Если постоянно прятаться от них, ты, в конце концов, станешь посмешищем. Кто тогда поверит тебе?

– Но они хотят моей смерти…

Глаза Иуды наполнились болью. Долгим печальным взглядом он обжег друга, потом отвернулся.

– Знаю, – тяжело прозвучал его голос. – Истину всегда хотят заглушить. Она многим мешает. Но чего же все-таки хочешь ты?

– Чтобы люди услышали и поверили мне! Чтобы у них была надежда!

– Тогда… Разве у тебя есть выбор?

Пауза затянулась.

– Ты прав, – медленно произнес, наконец, Иисус. – Господь послал меня нести людям Его слово. Я не могу отступить.

Иуда пристально смотрел на него.

– Ты… Ты понимаешь, на что решаешься?

– Понимаю… Но иначе нельзя. Ты поможешь мне? Поможешь… не испугаться?

Во взгляде Иуды плеснул ужас. Он схватил руку Назарянина, крепко стиснул, прижал к груди. Иисус почувствовал, как его бьет озноб, как бешено колотится его сердце.

– Ты сделаешь это, Иуда! Правда? – поймав взгляд друга, с расстановкой произнес он. – Ты предашь меня!

Иуда отшатнулся, побледнел.

– Что ж… Бей! Больнее бей, Назарянин! Я заслужил, – ответил он, склонив голову.

– Ты… Что ты?.. О, прости меня!

Иуда застонал.

– Господи!.. Лучше бы ты ненавидел меня, Иисус!

– Ненавидел?! Тебя?! Как же я могу?

– Боже!.. Почему ты не прогнал меня тогда в Вифании, когда узнал, кто я? Почему не выгнал, когда я убил Товию? На беду мы встретились с тобой! Встретились, чтобы убить друг друга!.. Боже Правый, почему?..

– Что ты говоришь! Я каждый день благодарю Бога за то, что он соединил наши дороги!

– А-а-а! – согнувшись, словно в приступе боли, Иуда закрыл лицо руками.

Иисус осторожно коснулся его плеча. Иуда резко обернулся. Лицо его было страшно.

– Ну, останови меня! Останови, пока не поздно! Прогони!.. Прокляни!.. Заклейми позором! Сделай что-нибудь!..

Иисус покачал головой.

– Я тоже помню пророчества Исайи[68], друг мой, и понял, что Господь предназначил мне… Ты сам знаешь – отступить нельзя.

Иуда содрогнулся, застонал, смертельная бледность разлилась по его лицу.

– Тогда… не надо больше говорить об этом…

– Хорошо… Но ты должен знать…

– Нет!.. Пощади! Я заслужил, да… Но хоть ты… будь милосерден ко мне!

Иуда отвернулся и медленно побрел куда-то в ночь.

Глава 7

Впрочем Сын Человеческий идет, как писано о нем; но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться.

Мк. 14: 21

1

Покой был ярко освещен и убран, словно неведомые хозяева ждали их. Ученики в удивлении остановились у входа.

– Что же вы? Войдите, – приказал Иисус. – Здесь нам есть агнца.

– Чей это дом, равви? – удивленно спросил Иаков.

– Наш. Входите. Уже время.

Один за другим они проходили в низкую дверь под пристальным взглядом Иисуса. Иуда шел последним. Он задержался на пороге, полной грудью вдыхая вечернюю прохладу.

– Почему медлишь?

– Не торопи. Все успеем.

– Ночь близится.

– Знаю.

Он пристально посмотрел Иисусу в глаза, тот кивнул, едва улыбнулся.

– Господи, Твоя воля! – прошептал Иуда и решительно переступил порог.

Женщины бесшумно накрыли на стол и молча удалились. Только Магдалина задержалась, остановив на Иисусе полный любви и печали взгляд. Проповедник подошел к ней, не стыдясь обнял, что-то прошептал на ухо. Женщина приникла к нему, в ее глазах задрожали слезы. Иуда поспешно отвернулся.

Иисус и Мария долго не могли оторваться друг от друга. Наконец Назарянин выпустил ее и знаком приказал уходить. Магдалина молча вышла, ни разу не оглянувшись.

Откуда-то возник большой медный таз, Иисус наполнил его водой, взял полотенце и вдруг склонился к ногам учеников.

– Учитель! – испуганно воскликнул Иоанн.

– Так должно. Если не сделаю этого – не войти в Царство Божье.

Они молча подчинились, лишь переглянулись изумленно. Проповедник начал обмывать им ноги. Очередь дошла до Иуды.

– Нет!

– Дозволь!

– Для чего?

– Так надо.

– Никогда!

– Позволь, Иуда! Я должен!

– Я не могу!..

– Можешь. Ты все можешь, друг мой! Не противься…

Иуда молча склонил голову, вздрогнул, когда Иисус коснулся его ступней. Руки друга были нежны, но его обжигало каждое прикосновение.

Церемония завершилась, они возлегли за трапезу. Волей случая Иуда оказался напротив Назарянина. Иисус произнес короткую молитву, взял кувшин.

– Вот вода, соленая и горькая, как слезы человеческие. Помянем же, братья, слезы, пролитые предками нашими в плену египетском и в поисках Земли Обетованной.

Он каждому плеснул из кувшина. Последнему наливал Иуде. Чаша наполнилась до краев, вода начала выплескиваться, а Назарянин все лил. Иуда молча смотрел на это.

– Учитель, ты переполнил чашу. Вода уже на столе, – вмешался Андрей.

– Так и должно, сын Ионы. Помянем же. Пейте.

Все отхлебнули. Иуда странно взглянул на друга, одним долгим глотком осушил свою чашу, перевернув, показал проповеднику. Иисус промолчал, дал знак остальным. Ученики с жадностью набросились на угощение.

– Ты почему не ешь, Иуда? – внезапно спросил Назарянин.

– Следую твоему примеру.

– Я не голоден.

– Я тоже.

Трапеза шла в молчании. Учеников пугало непривычно строгое, печальное лицо учителя. Иисус взял хлеб, преломил и передал сидящим рядом Иоанну и Петру.

– Это – плоть моя, приносимая в жертву за род человеческий. Примите и едите.

Все испуганно переглянулись, под пристальным взглядом учителя каждый съел свой опреснок. Иисус взялся за кувшин с вином, наполнил все чаши. На это раз поровну.

– Испейте. Это – кровь моя, за вас проливаемая.

Он не сводил с учеников глаз, пока чаши не опустели.

– Отныне пусть вино и хлеб вечно напоминают обо мне.

Ученики снова переглянулись, но ни один не посмел задать вопрос. Повисло молчание. Они хмуро доедали агнца. Трапеза выходила совсем не праздничной.

– Учитель, тебя что-то тревожит? – решился Иаков. – Что мы можем сделать для тебя?

– Все уже сделано. Сроки истекают. Скоро простимся с вами.

Сын Зеведеев замолчал, озадаченный. Иисус медленно обвел всех пристальным взглядом:

– Час мой близок. Грядут испытания. Трусость, слабость не будут оправданием отступнику… Готовы ли вы?

Ученики вновь испуганно переглянулись. Петр с грохотом отодвинул чашу.

– Равви, тебе грозит опасность? Не бойся, я буду рядом. Никто не посмеет причинить тебе зло.

– Не давай поспешных клятв, сын Ионы, – с горечью ответил Иисус. – Лучше промолчать, чем сказать и не исполнить.

– Учитель, ты сомневаешься во мне?!

– Нет, я знаю, прежде рассвета ты отступишься от меня. Но… и камни не всегда были тверды.

Рыбак вскинулся, чтобы возразить, Назарянин знаком запретил ему, снова обвел всех долгим печальным взглядом.

– А еще среди вас есть тот, кто предаст меня.

Перепуганные, ничего не понимающие, ученики в смятении смотрели друг на друга, шепча с трепетом: «О чем он? О ком равви говорит?».

– Не я ли, Иисус? – резко, с вызовом спросил Иуда.

Назарянин отвел глаза и тихо ответил:

– Ты знаешь, кто…

– И ты знаешь! Так назови! Не искушай их!..

– Нет! Все свершается, как должно…

– Тогда зачем этот разговор?

Иисус не ответил. Иуда стремительно подошел к нему.

– Ты хочешь остановить меня? – едва слышно спросил он.

– Делай, что решил…

– Вот как!

Горькая усмешка скользнула по губам Иуды. Он пошел к выходу, на пороге обернулся.

– Оказывается, ты можешь быть жестоким, Иисус, – он шагнул в темноту.

2

Наполненная ароматами трав ночь была тиха. Все дышало умиротворением. Свежая зелень шелестела под тихим ветром. Всем телом впитывая чистоту весенней природы, Иуда шел медленно и чувствовал: чем ближе они подходят к саду, тем труднее дается каждый шаг. Перед входом он остановился. Стражники в недоумении столпились вокруг.

– Что же ты? Веди! – нетерпеливо прикрикнул на него Савл.

Иуда не тронулся с места.

– Может, ты передумал? – ядовито спросил левит.

Иуда не услышал. Он никак не мог заставить себя идти дальше. В порыве безумной надежды он возвел глаза к небу, словно ожидал: сейчас Господь остановит его, как когда-то удержал руку Авраама. Небо оставалось темным и молчаливым. Иуда огляделся: лица стражников были бесстрастны, в глазах Савла светилось нетерпение и предвкушение, его тонкие губы кривились в ехидно-радостной усмешке. Иуда почувствовал, как в душе закипает гнев, жутко захотелось ударить левита по лицу. Он сжал кулаки, отвернулся.

– Ты передумал? – уже яростно повторил Савл.

Иуда на мгновение закрыл глаза, стиснул зубы.

– Нет, – глухо ответил он. – Идите за мной.

* * *

Иисус выпрямился, дрожа всем телом, закрыл глаза.

– Отче! Отче!.. Это они! Я чувствую!.. Отче, не оставь меня! Дай мне сил!..

Он ощутил на себе взгляд, горячий, пронзительный, обернулся. Темная фигура медленно шла к нему.

– Иуда! – прошептал Иисус.

В лунном свете Назарянин увидел его лицо, бледное, искаженное мукой, в глазах была такая боль – проповедник едва не крикнул ему: «Стой! Не надо!». Он отвернулся, не в силах видеть этот взгляд, и почувствовал, как ледяные пальцы легли ему на плечи, холодные губы коснулись щеки, услышал тихий надломленный голос:

– Здравствуй, равви…

Иисус обернулся, их глаза встретились. Несколько мгновений они неподвижно смотрели друг на друга. Вдруг Иуда стиснул его в объятиях.

– Твой черед быть самым сильным, Иисус! Держись! Теперь все зависит от тебя!

Он медленно поднялся с колен. Назарянин удержал его за руку.

– Иуда! Иуда… я…

– Я знаю… брат. Пора.

Иуда отошел, давая дорогу стражникам. Иисус покорно склонился перед ними.

– Я ждал вас. Я готов.

– Вот и все, проповедник. Тебя ждет суд Синедриона. Там теперь будешь доказывать, что рожден от Бога, – ехидно произнес Савл.

– Ты сказал, не я.

– Да как ты смеешь!

Левит дал знак страже. Те обступили Иисуса.

– Что такое? Братья! Равви хотят арестовать! Бейте нечестивцев!

Симон и Петр выскочили из-за деревьев с ножами в руках. Симон с глухим рычанием накинулся на ближайшего стражника, Петр подскочил к другому и в запале полоснул его по лицу. Брызнула кровь.

Увидев это, Иуда бросился вперед, вырвал нож из рук Петра, а его самого оттолкнул с такой силой, что рыбак полетел на землю.

– Остановитесь, безумцы! – крикнул он.

– Уберите оружие, – приказал Иисус. – Не надо крови, Петр. Все свершается, как должно.

– Но учитель!.. – идумей замер с ножом в руках.

– Не стой на моем пути, Симон. Убери нож!

Зелот медлил.

– Ну же! – властно произнес Иисус.

Ученик нехотя убрал клинок и, гневно сверкнув глазами на Иуду, медленно пошел прочь. Отойдя на несколько шагов, он резко обернулся. – Ты мог получить все, равви! Израиль был у твоих ног! Ты мог изгнать римлян и создать новое царство! Ты говорил нам о Царстве Истины и Справедливости, а в самый решительный момент испугался! Упустил такой шанс! Ах ты… – Симон безнадежно махнул рукой и скрылся за деревьями.

Забросив нож Петра куда-то в темноту, Иуда спокойно встал в стороне. Иисус быстро оглянулся на него, склонил голову.

– Нам пора. Ведите меня, – сказал он левиту и пошел вперед. Стражники обступили его плотным кольцом. Савл и ученики неподвижно наблюдали, как уводят проповедника. Когда процессия скрылась, левит все с той же ехидной усмешкой медленно подошел к Иуде, протянул тяжелый кошель.

– Держи. Заработал, – едко сказал он. – Я бы добавил за активное содействие, да с собой больше нет. Но мы будем иметь тебя ввиду в случае чего.

Иуда словно не заметил издевки.

– Оставь на милостыню, – презрительно ответил он. – Господь зачтет тебе лишние тридцать тетрадрахм.

– Что?.. Да как ты!.. Ах ты жалкий…

– Не кипятись, почтенный Савл. Подумай, на кого ты тратишь свой гнев. Левит задохнулся от бешенства, побагровел.

– Тебя ждут, почтеннейший, – издевательски поклонился Иуда. – Спеши! Не упусти свой звездный час!

Савл яростно сплюнул и бросился прочь.

Проводив его взглядом, Иуда повернулся к ученикам. Они потерянно стояли посреди поляны и смотрели на него. Он несколько секунд вглядывался в их лица.

– Что смотрите? Встали, как стадо! Вы клялись ему в верности, так будьте с ним. Сейчас вы ему нужны, как никогда!

– Это говоришь нам ты?! – выдохнул Иоанн. – Ты, Иуда! Кто только сейчас…

– Что? Предал? Помог схватить? Да, я сделал это. А что же вы? Разве он не предупреждал, что так произойдет, не просил вас быть рядом?..

Ученики невольно отступили и поникли, как наказанные мальчишки. Иуда медленно спрятал лицо в ладонях. Повисло молчание.

Когда он снова поднял голову, в его лице была только усталость. – Свои грехи я знаю сам и отвечу за них, когда придет время. Не обо мне речь. Идите! Он ждет вас – вы нужны ему!

Ученики молчали. Иуда вздохнул и пошел прочь.

Он бездумно брел по саду и вдруг понял, что по щекам ползут слезы. «Нет, еще не время… Все только начинается!». Он запрокинул голову, стиснул руки. Это не помогло. Ветви, лунные блики, земля закружились перед глазами в диком танце, он зашатался и без чувств рухнул на землю.

3

Иисуса тащили к площади. Грубые насмешки, удары и плевки больше не трогали Назарянина – он был слишком измучен и механически брел, безжалостно подгоняемый встревоженными необычайным возбуждением толпы стражниками.

Иуда шел следом. Эти ночь и утро слились в один нескончаемый кошмар, где реальность была хуже самых страшных снов. Зная расчетливую осторожность Антипы, Иуда прекрасно понял, что произошло во Дворце Хасмонеев[69], и теперь, в который раз пересекая вслед за скорбной процессией город, проклинал эту затянувшуюся пытку.

Людей все прибывало. Словно не было больше дела в предпраздничный день, как обречь человека на смерть и насладиться ее зрелищем.

Иуда смотрел на них и пытался понять, как всего две недели назад они же приветствовали Иисуса у Золотых ворот, называли пророком, Царем Иудейским, выстилали перед ним дорогу одеждами и украшали пальмовыми ветвями.

Наконец процессия достигла площади. Иуда остановился в одном из примыкающих переулков, не в силах подойти ближе. Отсюда было отлично видно происходящее. А слышать… Что нового он мог услышать?

На площади появился наместник Иудеи в окружении стражи. С другой стороны подходила процессия членов Синедриона.

Иисуса вывели на помост, поставили перед наместником. Назарянин выпрямился, стряхивая оцепенение, смело посмотрел римлянину в глаза. В лице Пилата промелькнуло нечто среднее между уважением и жалостью. Он задал Иисусу вопрос, тот ответил. По знаку наместника стражники вывели Иисуса к толпе. Пилат вскинул руку, призывая к молчанию.

– Вот человек, крови которого вы требуете от меня, – холодно отчеканил он. – По законам Рима на нем нет вины для казни. Если он нарушил ваш Закон – судите его.

– Нет! – выдохнула толпа.

Каиафа выступил вперед.

– Игемон, он оскорбил величие Рима, – гневно провозгласил первосвященник, – он отрицает власть кесаря. Мы просим тебя о правосудии!

– Смерть ему! Распни его! – подхватили люди.

Наместник молчал, с каким-то отстраненным интересом рассматривая толпу.

Первосвященник пустил в ход главный аргумент:

– Игемон, этот богохульник назвал себя царем иудейским. Прямое оскорбление кесарю! Это бунт! Наказание бунтовщиков – право и обязанность римской власти.

Пилат гневно обернулся к Каиафе. Но толпа снова подхватила:

– Смерть нечестивцу!

– Смерть самозванцу!

– У нас нет царя, кроме кесаря!

– Распни его!

Иуда откинулся на стену, прижался к раскаленным камням и, от безнадежности, бессмысленности всего происходящего, засмеялся страшным мучительным смехом. Спектакль поставлен великолепно, роли уготованы даже тем, кто не хотел принимать в нем участие. «Да, игемон, теперь ты в ловушке… Не отвертеться… Господи! Молю Тебя, пусть это кончится скорее!». Наместник тоже это понял, но сдаваться не хотел. Окинув площадь презрительным взглядом, он повернулся к толпе спиной и громко, четко, так, чтобы услышали не только солдаты, приказал, указывая на Иисуса:

– Высечь этого оратора! Наказать сурово, но не забивать.

– Нет! Смерть ему! Смерть! – заревела толпа, когда до нее дошел смысл приказания.

Понтий Пилат, не оборачиваясь, ушел во дворец. Легионеры грубо схватили Назарянина и поволокли на другой конец площади к лобному месту.

Иуда догадался о сути приказа наместника, когда Иисуса потащили через площадь.

– О нет! Господи, зачем?! Ему разве мало?! – выкрикнул он в небеса.

Иисуса приковали к столбу, сорвали с него хитон.

Маленький, толстый, с расплющенным носом палач-каппадокие[70] вышел вперед, занес короткую руку, остервенело размахнулся… Сверкнув, бич опустился на спину Назарянина, оставляя глубокую кровавую борозду. Иуда вскрикнул и рухнул на колени… Палач размахнулся снова. Бич алой змеей взмыл в воздух…

– Не-е-е-е-е-ет! – страшно закричал Иуда.

Его крик потонул в общем реве толпы. В исступлении он воздел к небу руки.

– Господи! Боже Правый! Молю Тебя, пожалей его, Господи! Боже милосердный!..

Толпа подначивала и улюлюкала. Бич уже не свистел, а звенел, пропитанный кровью Назарянина, беззвучно клонившегося все ниже, ниже…

Иуда неотрывно смотрел на пытку. С каждым ударом в его сердце словно вонзалась раскаленная игла. Распластанный на жаркой мостовой, он не видел, не слышал ничего вокруг, весь отдавшись захлестнувшей его муке. Вдруг среди этого бреда чья-то ледяная ладонь коснулась его плеча, нежный голос назвал по имени. Иуда резко обернулся. Перед ним стояла Магдалина. Ее искаженное лицо было залито слезами. Иуда отпрянул, но Мария, разрыдавшись в голос, бросилась ему на грудь. Сам не понимая, что делает, он обнял ее, крепко прижал к себе и замер, утопив лицо в ее душистых волосах.

Они не знали, сколько так прошло времени. Бичевание кончилось. В наступившей тишине они разом обернулись, все еще держась друг за друга, и увидели, как стражники грубо поднимают и встряхивают покрытое кровью безвольное тело Иисуса. Магдалина в ужасе вскрикнула и снова приникла к груди Иуды. Он разжал руки.

– Мария!..

Она подняла заплаканное лицо.

– Ты… ты… я же…

Он так и не смог сказать, только отстранил женщину от себя, отвернулся.

Но она ласково прикоснулась к его щеке.

– Иуда!.. Бедный… – она взяла его за руку.

Их глаза встретились, вместо ненависти и презрения Иуда увидел боль и (о нет, ему не показалось!) сострадание…

– Мария!..

– Я все знала, Иуда! – тихо произнесла она. – Мне не за что ненавидеть тебя!

– Знала? Откуда?

– Он все рассказал мне в ночь перед последней вечерей. И… я догадывалась раньше… Но почему именно ты?

– Ты спрашиваешь?..

Мария не ответила.

– Ты говоришь, что не…

– Нет! Ведь он знал… хотел… он простил тебя…

Иуда вырвал из ее рук свою.

– Он еще жив…

– Они все равно убьют его…

Иисуса снова подтащили к помосту. Иуда поднялся, протянул Марии руку. Они вышли на площадь, оказались в задних рядах. Опять появился Понтий Пилат. Иуда смотрел на него и понимал: римлянину безумно надоела эта история, ему, в общем-то, все равно, лишь из упрямства он готов дать Иисусу последний шанс. Подвели Назарянина. Его истерзанное тело, измученное лицо, погасшие глаза вызывали сострадание даже у самого жестокосердного. Наместник невольно отступил, его взгляд смягчился.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Пилат заговорил.

– Что молчишь, проповедник? Видишь, люди жаждут твоей крови! Защищайся же!

– Мне нечего сказать, игемон. Не я называл себя царем – они, не я призвал к бунту – они требовали этого.

– Но зачем ты смущал их странными речами?

– Я говорил об истине и Царствии Божьем.

– Истине? А что есть истина?

– Истина – это Бог. Бог – есть Истина.

Пилат саркастически усмехнулся.

– Красивый афоризм! Но сейчас он тебе не поможет. Истина в том, что у меня достаточно оснований казнить тебя. Ты в моей власти, от моего слова зависит жить тебе или умереть!

– Никакой власти надо мной у тебя нет, игемон. Моя судьба в руке Бога. Да будет Его воля! Ты не изменишь того, что начертано Им.

– Фанатик! Безумец! Все вы здесь такие!.. Впрочем, мне все равно. Хочешь умереть – пожалуйста.

По знаку наместника Назарянина вытолкнули вперед.

– Вот человек! – обратился Пилат к толпе. – Вы просите, чтобы я судил его. Что сделать мне с ним?

– Распни его! Смерть ему! – заревела толпа.

Мария застонала, у Иуды потемнело в глазах.

Пилат смотрел на беснующуюся толпу. Губы его презрительно скривились. Иуда понял: последние искры жалости растаяли в его душе, теперь он чувствует лишь досаду и отвращение, покорное спокойствие Назарянина раздражает его, а не вызывает уважение.

По знаку наместника легионеры вывели еще одного узника. В ярком свете солнца сверкнула рыжая шевелюра, Иуда невольно вскрикнул, узнав Бар-Аббу.

– Господи! Это уж слишком! – прошептал он, сообразив, что задумал римлянин.

Толпа притихла. Наместник заговорил, холодно, нарочито негромко:

– По вашему древнему обычаю на праздник Песаха принято миловать осужденного. Римская власть уважает обычаи. Перед вами двое осужденных: Иисус из Назарета, проповедник, названный вами царем иудейским, обвиняемый Синедрионом в богохульстве, и Бар-Абба – бунтовщик, разбойник, приговоренный к смерти за убийства, грабежи и насилие. Кого из них отдать вам?

– Бар-Аббу! Бар-Аббу! – не помедлив ни секунды, заревела толпа. Некоторое время Пилат наблюдал, как беснуются люди, потом поднял руку.

– Вы решили! – крикнул он, перекрыв шум толпы, и дал знак страже.

С Бар-Аббы, ошалевшего от неожиданного спасения, сорвали веревки, грубо столкнули его с помоста. Разбойника подхватили, он исчез в людском море. Опять вывели Иисуса.

– Распни его! – с новой силой завопила толпа.

Наместник огляделся, пожал плечами.

– Да будет так! – прогремел его голос над площадью.

Люди ответили радостным кличем. Презрительно усмехнувшись, Пилат стремительно пошел прочь, по пути отдавая приказания начальнику тайной службы и офицерам.

Легионеры начали выстраивать второе кольцо оцепления.

4

Иисус упал второй раз. Иуда увидел, как Магдалина опрометью кинулась к нему, не обращая внимания на стражников, едва сдержался, чтобы не броситься следом. Но как? Если бы он мог! Страшному пути, казалось, не будет конца. В этом окровавленном, истерзанном человеке невозможно было узнать Назарянина. Его глаза погасли, черты лица исчезли за маской из крови и грязи.

Иуда схватился за стену, зажал уши, закрыл глаза. Когда он снова открыл их, процессия ушла далеко. Стиснув зубы, собрав оставшиеся силы, Иуда бросился догонять ее.

До Голгофы оставалось несколько стадий, когда Иисус упал снова. Иуда понял: больше он не поднимется. Взбесившиеся от жары, несмолкающего крика толпы, стражники исступленно били распростертое на земле тело. Иуда смотрел и чувствовал, как кровь закипает в жилах. Непроизвольно его ладонь легла на рукоять ножа, мышцы напряглись…

– Прекратить! – вдруг отчеканил, перекрыв шум толпы, властный голос.

Легионеры вытянулись перед легатом[71], который с высоты седла бесстрастно наблюдал за происходящим.

– Прекратить! – повторил римлянин. – Вам приказано распять его, а не забивать.

Стражники отступили.

– Но он все время падает! Так мы никогда не дойдем!

– Вы полагаете, от битья он встанет и побежит? – усмехнулся легат. – В чем проблема? Пусть кто-нибудь поможет осужденному. Холодным взглядом римлянин обвел толпу. Люди попятились. – Ну что, – с явной издевкой заговорил он, – кто-нибудь хочет помочь?

Толпа притихла. Люди отворачивались от ледяного взгляда, прятались друг за друга. Едва ли понимая, что делает, Иуда шагнул вперед. Но его опередили.

– Я хочу! – раздалось из толпы.

Все обернулись. В первые ряды протолкался маленький грузный человек. Рассмотрев его, Иуда даже задохнулся: перед легатом, уперев руки в бока, стоял Симон Киренеянин.

– Я хочу помочь! – с вызовом повторил он.

– Похвально! Тогда бери крест. Неси. А вы помогите осужденному подняться.

Стражники брезгливо отстранились. Симон сверкнул на них глазами, подошел к Иисусу, склонился, что-то прошептал ему на ухо. Назарянин с трудом поднял голову. Крест был раза в два больше трактирщика. Но Киренеянин молча взвалил его на себя, помог подняться Иисусу. Медленно, пошатываясь, они пошли вперед. Толпа двинулась за ними.

Иуда стоял и плакал, не замечая слез. Только когда глаза совсем перестали видеть, он поднял дрожащие руки, спрятал в них лицо… Его грубо толкнули в спину. Резко обернувшись, он оказался лицом к лицу с Симоном Зелотом.

– Ты! – изумленно выдохнул идумей. – Любуешься зрелищем? Иуда молчал. Желтые глаза зелота недобро вспыхнули. – Какая встреча! Я молил Бога…

– Хочешь убить меня?

Симон отступил.

– Так что?

– Зачем ты сделал это?

– Ты хочешь знать?

– Да!

– Зачем?

– Я не понимаю! Вы были лучшими друзьями! Он так верил тебе! Я даже…

– Даже не исполнил приказ старейшин, опасаясь гнева Иисуса, если тронешь меня, – жестко закончил Иуда.

– Да.

– Как видишь, зря. Впрочем, у тебя есть возможность сделать это сейчас. Я не стану сопротивляться. Бей!

Они замерли, меряясь взглядами. В какой-то миг Симон нерешительно взялся за нож, но тут же выпустил его. Иуда не шевельнулся.

– Нет, – медленно произнес каменотес, – я не стану убивать тебя.

– Почему? Презираешь?

– Хотел бы… Но… я видел, ты не взял у левита деньги. Я видел, как учитель смотрел на тебя во время ареста… Не на нас – не ждал от нас помощи – на тебя!.. Я не понимаю…

– От тебя ли я это слышу, Симон?

– Прекрати! Ты не смеешь! Из-за тебя равви сегодня будет распят!

Иуда в изумлении смотрел на каменотеса.

– Его убьют по твоей вине! – спокойнее продолжил Симон. – Но я не трону тебя. Иди куда хочешь.

– Почему?

– Учитель говорит, только Господь может наказывать. Пусть Бог тебя судит…

Глаза Иуды вспыхнули.

– Симон! Вот теперь ты его истинный ученик! Иисус порадовался бы сейчас!

Каменотес недоуменно глядел на него. Иуда отвел глаза, лицо его исказилось.

– Иди! Иди, Симон!

Идумей не двинулся.

– Иди же! Неужели он будет один в свой смертный час?!

– Нет! Не будет! Обещаю!

– Благослови тебя Господь, Симон… Прощай…

Каменотес остановился, задержавшись на нем непонимающим взглядом, изумленно покачал головой и растворился в толпе. Иуда поднял полные слез глаза к небу.

– Спасибо эту встречу, Господи! Я так хочу поверить, что все не напрасно…

Он достиг Голгофы, когда палачи заканчивали работу. Первое, что Иуда увидел, был фонтан крови из руки Иисуса, пробиваемой гвоздем. Он отпрянул, но, услышав болезненный хрип Назарянина, бросился туда, где неподвижные, как изваяния, стояли солдаты. Оказавшись у самого оцепления, он увидел, как к распятию, на котором мучительно изогнулось окровавленное тело, прибивают пояснительную дощечку. Крест пополз вверх, Иуда смог прочесть трехъязычную надпись и засмеялся страшным смехом. На табличке было выбито: «Иисус Назарянин, царь иудейский».

Первосвященник стоял недалеко от распятия, равнодушно наблюдая, как уставшие палачи, торопясь, укрепляют его. Лицо старика ничего не выражало. Только взгляд был слишком внимательным, словно Каиафа опасался, что упустят какую-нибудь мелочь.

Крест замер на самой вершине. Распятый застонал. Иуда заставил себя взглянуть на него… Разум и сердце отказывались узнать Иисуса в этой истерзанной плоти. Но в этот миг Назарянин открыл глаза. Заглянув в их бездонную глубину, наполненную страданием, Иуда осел на землю. В первые мгновения Иисус ничего не видел, весь захваченный невыносимой болью. Потом его взгляд стал осмысленным, он начал осматриваться. Иуду он не заметил – коленопреклоненного, сгорбленного, его почти скрывала фигура легионера.

Каиафа подошел к кресту. Иисус услышал. Их глаза встретились. Прямой, статный старик горделиво, с вызовом вскинул голову и встретился с печальным, полным скорбного упрека взглядом проповедника. Первосвященник невольно отступил, склонил голову. Но Назарянин уже дальше блуждал взглядом по толпе. Каиафа медленно отошел к оцеплению, что-то тихо сказал сопровождающим левитам. Те безмолвно исчезли.

Толпа не унималась. Даже здесь, на спектакле смерти люди продолжали выкрикивать оскорбления, насмешки. Иуда беспомощно огляделся.

– Боже правый! Неужели ради них…

Он умолк, услышав срывающийся голос Назарянина:

– Отче! Прости им!.. Не ведают, что творят!

Блуждающий взгляд Иисуса потеплел. Проследив его, Иуда увидел Магдалину. Она стояла на коленях, протягивая к кресту руки. Ее лицо было залито слезами, распущенные волосы плащом накрывали хрупкую фигуру. Они смотрели друг на друга. Потом Назарянин очень тихо сказал что-то. Магдалина поняла, вскрикнула и упала на землю. Несколько секунд проповедник с нежностью смотрел на нее, потом глаза его закрылись, голова склонилась на грудь.

* * *

Когда Иисус вновь открыл глаза, толпа стала гораздо меньше – солнце жгло невыносимо, зрелище казни было привычным.

Иуда так и не двинулся с места. Тело отказывалось повиноваться, встать он не мог. Чтобы не видеть искаженного мукой лица Иисуса, он отвернулся и стал рассматривать зрителей. Лица были все те же – жестокие, злорадные, равнодушные. Вдруг среди толпы он заметил сыновей Зеведеевых, притаившихся за чужими спинами. Рядом с братьями возник Симон Зелот. Ученики скорбно прижались друг к другу, Иоанн, было, заплакал, но каменотес утер ему слезы, взял братьев за руки и повлек в первые ряды. Они протолкались к самому оцеплению, замерли, безмолвно сжигая глазами распятие. Иисус не видел их. Он смотрел куда-то вдаль. Иоанн не выдержал.

– Учитель!.. Равви, мы здесь!.. – пронзительно закричал он со слезами.

Назарянин услышал, обернулся. В его глазах вспыхнула радость. Он отыскал их среди толпы, несколько секунд вглядывался каждому в лицо, чуть улыбнулся, с трудом разлепив губы, потом сделал знак: «Уходите!». Иаков отрицательно покачал головой, Иисус повторил приказ, вся троица покорно склонила головы и, часто оборачиваясь, побрела прочь.

Тронуть их не решались. Римлянам до учеников осужденного не было никакого дела, вид Симона, сжимавшего нож, внушал страх, люди невольно расступались перед ним. Иисус смотрел вслед ученикам, пока они не скрылись. Его голова снова поникла.

* * *

Погода стремительно портилась. Резкими порывами стал налетать ветер, горизонт постепенно затягивали свинцово-черные тучи, в воздухе повисло угрожающее безмолвие.

Тревожно поглядывая на небо, последние любопытствующие заторопились вниз.

Иисус в третий раз открыл глаза. Вершина почти опустела. Он увидел только Магдалину, неподвижно распростертую на земле, легионеров и палачей. Назарянин поднял взгляд к небу, оно было затянуто плотными тучами.

Вдруг глаза распятого остановились на какой-то далекой точке. Оглянувшись, Иуда увидел: на гору неторопливо поднимается всадник, в котором он узнал Афрания. Начальник тайной службы легко спрыгнул с седла, бросил поводья ближайшему солдату, быстро направился к центуриону.

Тело Иисуса напряглось, из груди вырвался сдавленный мучительный крик:

– Господи! Боже мой! Для чего ты меня оставил?

Все разом обернулись. На правом столбе безумно захохотал разбойник, Мария вскочила и кинулась к кресту, но двое легионеров удержали ее. Начальник тайной службы несколько мгновений внимательно рассматривал проповедника, потом кивнул центуриону. Тот жестом подозвал палачей. Иуду крик Назарянина заставил рухнуть ничком.

– Нет!.. Господи! Нет! – исступленно повторял он, колотя кулаками по камням, в кровь разбивая пальцы.

Тишина вернула его к действительности. Он увидел, как один из палачей с ведром в руках направляется к роднику под горой, другой насаживает на копье губку. Иуда все понял.

– О нет! Подождите!..

Он бросился к крестам. Легионеры схватили его.

– Пропустите!..

Он вырвался из их рук, подбежал к распятию.

– Иису-у-ус!..

Он захлебнулся воплем, упал на колени у подножия. Солдаты кинулись, было, оттащить его, Афраний знаком остановил их, с интересом наблюдая за происходящим.

Распятый поднял голову. Их взгляды встретились, они застыли, как два изваяния, на фоне стремительно темнеющего неба. Мгновения текли, а они все смотрели друг на друга. Остальные остановились в ожидании, наблюдая их безмолвный разговор.

Наконец Иисус отвел глаза, будто говорил: «Уходи». Иуда тяжело поднялся и начал отступать, не сводя глаз с распятия. Легионеры расступились, пропуская его. Словно прощаясь, Назарянин сомкнул веки. Иуда отвернулся, бессильно осел на землю, сжался в комок и застыл. По знаку легата двое палачей направились к крестам…

5

Плотная завеса дождя скрыла от них город. Наместник сел в кресло, порывисто налил себе и гостю вина, начал пить небольшими глотками. Его лицо было мрачно, пальцы нервно барабанили по подлокотнику. Начальник тайной службы невозмутимо ждал, смакуя фалернское.

– Ничего не понимаю, Афраний! Совершенно ничего! – воскликнул Пилат. – Как ты можешь объяснить это?

– К сожалению, игемон, я не нахожу объяснений такому поведению. Просто рассказал, что произошло.

Наместник поднялся, жестом приказал начальнику тайной службы оставаться на месте и зашагал по зале в такт мерному шуму дождя.

– Здесь явно что-то кроется! Афраний, расскажи мне все еще раз, как можно подробнее.

– Все, игемон?

– Про то, что произошло уже на Голгофе. Про Иуду и прочих учеников этого безумца. Мне кажется, мы с тобой что-то не поняли, не заметили. Нас слишком торопили казнить этого галилеянина.

– Игемон, почему это происшествие тебя так тревожит? Разве это первый проповедник, которого мы распяли? Подобные ему безумцы здесь – обычное дело. Ты же знаешь.

– Может быть, Афраний, может быть… Но мне очень не по душе сегодняшняя казнь. Весь этот спектакль с народным гневом… Каиафа явно переусердствовал. Такое впечатление, что они очень боялись этого Иисуса, – наместник резко остановился перед очагом и застыл, задумчиво глядя на огонь. – Предчувствие говорит мне, так просто эта история не закончится. А Иуда… Они же были лучшими друзьями с этим проповедником. Мы с тобой успели узнать его, как человека абсолютно бесстрашного, решительного, жесткого. Не в его характере вести себя так, как ты рассказываешь.

– В этом ты прав, игемон. Я сам очень удивлен. Это безумное исступление, бледное, искаженное лицо, их молчаливая беседа… Хотелось бы знать, что они сказали друг другу.

– Мне тоже, Афраний! Клянусь эгидой[72] Минервы, не люблю, когда чего-то не понимаю!

– Полагаешь, игемон, этот иудей может быть опасен?

– Ты знаешь, что это за человек, Афраний. Где он теперь?

Начальник тайной службы поднялся.

– Прости, игемон, я не знаю. С началом грозы мы потеряли его из виду. Я не предполагал, что за ним надо проследить. Я виноват!

– Оставь, Афраний! Я ни в чем тебя не виню. Просто размышляю, – наместник жестом велел собеседнику сесть. – Кстати, что сейчас происходит в городе?

– Гроза, игемон. Улицы пустынны. Такого буйства стихии не было уже много лет.

– Да, я такие грозы видел только за Рейном. Значит, все спокойно?

– Вполне. Люди готовятся к празднику.

– Ха! Одним зрелищем они уже насладились сегодня! Для праздника прекрасное начало! – презрительно заметил Пилат. – А что с погребением казненных?

– Им займутся родственники.

– Родственники? У этого проповедника есть семья?

– Нет. Его пожелал похоронить священник Никодим.

– Великодушно. Впрочем, от Никодима этого можно было ожидать. А его ученики?

– О, это горстка необразованного восторженного сброда. Они перепугались и попрятались, словно мыши.

– Твоя уверенность успокаивает, Афраний. Но в одном из них я бы так уверен не был.

– Ты говоришь об Иуде, игемон? Что он сделает в одиночку?

– Ты не хуже меня знаешь, такой человек, даже один, может очень многое. Они были друзьями, самыми близким друзьями.

– Думаешь, игемон, он совершит какое-нибудь безумство?

– Доведенный до отчаяния, Иуда способен и на это. Теперь ему совсем нечего терять. А своей жизнью он не дорожил никогда, – наместник снова зашагал по зале. – Вот что, Афраний, найди мне его. Далеко уйти он не мог.

– Прикажешь арестовать, игемон?

– Нет! Я хочу просто поговорить с ним. Мне надо разобраться во всей этой истории.

– Слушаюсь, игемон. А если он станет сопротивляться?

– Иуда? – наместник усмехнулся. – Он не станет. В любом случае силы не применять, вести себя с ним осторожно. Мне хватит эксцессов.

– Будет исполнено, игемон, – Афраний встал, отставляя чашу. – Разреши мне удалиться.

– Иди. И постарайся разыскать его как можно скорее.

Начальник тайной службы исчез. Пилат хлопнул в ладоши. Вбежал раб.

– Я иду в конклав[73]. Никого, кроме Афрания, и того, кто будет с ним, ко мне не пускать.

6

Придя в себя, Иуда понял, что лежит в яме среди размокшей глины в самом низу склона Лысой горы. Буря бушевала. Потоки ливня хлестали его по лицу, громовые раскаты не смолкали ни на секунду. Он почти ослеп от беспрерывного блеска молний. Измученный, обессиленный, несколько минут он тщетно пытался подняться на ноги. Наконец, ему это удалось. Утопая в грязи, ежеминутно сбиваемый с ног потоками воды, он побрел прочь, стараясь не оборачиваться к вершине Голгофы.

Ливень смыл всех жителей с улиц. Иерусалим был пустынен и тих. Гроза беспощадно хлестала город бичами молний, в громовых раскатах чудилась угроза. Иуде казалось, дождь тщетно пытается вымыть кровь и грязь, пропитавшую древние камни.

Он остановился, чувствуя, как в душе закипает что-то страшное, неистовое, закрыл лицо руками. Ужасное воспоминание не отпускало. Иуда вздрогнул, помотал головой, приходя в себя, и тут сообразил: он не знает, зачем вернулся в город. Беспомощно оглядевшись, он попытался поймать ускользающие мысли. Но в голове пульсировала лишь одна. Иуда почувствовал, что близок к безумию.

– Нет! Боже правый, не надо! Только не это!..

Кошмар наяву овладел им. Перед глазами вставали картины бичевания, шествия, казни. Он обхватил голову руками, тщетно пытаясь отогнать их. Вдруг вспыхнул ответ:

– Симон! Симон Киренеянин! Вот зачем я здесь! Я должен проститься с ним!

Мысли прояснились. Иуда осмотрелся, определяясь, где он, встряхнулся и торопливо зашагал к таверне у Яффских ворот.

* * *

Симон одиноко сидел в пустом зале. Очаг догорал, под порогом хлюпала вода, после тяжелого креста ныли плечи. Но все это не имело значения. На душе у трактирщика было невыносимо гадко. Киренеянин ушел с Голгофы, не дожидаясь казни, яростной руганью разогнал посетителей и теперь в одиночку опустошал бочку с любимым египетским напитком. Гроза бушевала. После каждого удара грома, столь близкого и мощного, что, казалось, сотрясается весь город, Симон невольно пригибался.

– Господи! Помилуй нас, грешных! – бормотал он, осушая чашу за чашей.

В дверь негромко постучали.

– Убирайтесь прочь! – не оборачиваясь, крикнул трактирщик. Стук повторился. Симон сплюнул и не стал отвечать. Дверь распахнулась от сильного удара. На пороге стояла одинокая фигура. Симон присел. Молния осветила лицо пришельца.

– Иуда! Ты! – вскрикнул Киренеянин.

Не переступая порога, он стоял под проливным дождем.

– Здравствуй, Симон. Пустишь?

– Что за вопрос! Входи же! Ты весь вымок!

Иуда вошел в комнату. Хозяин бросился к очагу, подкинул сухой лозы. Огонь ярко вспыхнул, весело заплясал. Симон обернулся к другу и в ужасе отшатнулся, рассмотрев его.

– Боже правый! Что с тобой?

– Что?..

– Ты же… ты… Взгляни на себя!

Иуда обессилено опустился на скамью.

– Не важно, Симон… – тихо произнес он. – Я на минуту… Хотел сказать…

– Да что с тобой? Тебя всего трясет! Давай-ка ближе к огню, – Киренеянин схватил Иуду за руку. – Господи, да у тебя жар!

– Оставь. Не суетись!

Это было сказано таким тоном, что Симон замер. Иуда поднялся.

– Симон, я пришел проститься. Долгие годы ты был единственным моим другом. Я столь многим обязан тебе…

Киренеянин хотел ответить, Иуда жестом запретил ему.

– Не перебивай! Пришел сказать: я благословляю день, когда впервые заглянул сюда. И… благословен да будешь ты во веки веков за то, что сделал сегодня…

– Ты о своем друге? Невозможно было смотреть! Мы же люди, не звери!

– Ты заставил меня снова поверить в это… Я уже начал сомневаться…

– Что ты говоришь? Объясни же…

– Нет… Ты все узнаешь, Симон. В свое время… Я прошу только об одном: что бы ты ни услышал обо мне, не спеши презирать! Не торопись обвинять и осуждать! Ты всегда старался понять меня, попытайся и на этот раз… если это вообще возможно… А теперь прощай, друг мой. На этот раз навсегда. Больше мы не увидимся. Храни тебя Господь!

Прежде, чем трактирщик успел осмыслить сказанное, Иуда вышел за дверь и скрылся в грозовом сумраке. Опомнившись, Киренеянин охнул, бросился за ним. Но Иуда словно растворился в пелене дождя.

* * *

По улицам бежали потоки грязной воды. Вымокший, взъерошенный, Иерусалим затих в ужасе от столь яростного гнева Божьего. Иуда стремительно шел по пустынным улицам. Искривленные нервным светом молний тени шарахались от него. Иуда почти бежал. Древние, пропитанные кровью мостовые жгли ему ноги. Хотелось скорее выйти за ворота, на вольный простор, где можно остаться наедине с Богом и самим собой. Не замедляя шага, он миновал храмовую площадь, в глаза бросился только прибиваемый к земле столб дыма от загашенных светильников и алтарей. Вот, наконец, улица, ведущая к Темничным воротам. Выйти на нее он не успел. Сзади раздались тяжелые шаги, смутно знакомый голос окликнул по имени. Иуда резко обернулся.

– Руфус?

– Да, снова я.

– Зачем?

– Наместник зовет. Он приказал спешно разыскивать тебя по всему городу.

– Напрасно! Я никуда не пойду. Передай наместнику, мне нечего ему сказать.

– Что?!

– Передай. Прибавь еще: отныне каждый сам должен решать и делать выбор. Прощай.

Он быстро пошел прочь и скрылся за поворотом. Центурион плюнул в досаде, колоритно выругался и заторопился обратно к Иродову Дворцу.

* * *

Гроза кончилась. Земля и город, умытые до блеска, сверкали в лучах предзакатного солнца тысячами разноцветных огней. Иуда медленно оглядел это великолепие красок.

– Ты как будто доволен, Господи?.. Знать бы, чем!

Он остановился на самой вершине высокого холма. Дальше идти было некуда.

Закат стремительно угасал. Природу охватило безмолвие.

Иуда еще раз огляделся. Город простирался перед ним. Огромный, равнодушный, с горделивой громадой Храма, он жил привычной праздничной жизнью, уже забыв о незадачливом проповеднике, чье истерзанное тело полчаса назад было предано земле сердобольным богачом. Иуда отвернулся, чтобы не видеть этого золотого сияния, его взгляд упал на свежую зелень Гефсимании. Он отшатнулся, закрыл глаза.

– Я понял, – склонив голову, прошептал он. – Я не заставлю себя ждать.

Солнце подкатилось к самой кромке холмов, стало кроваво-красным.

– Вот и все, Господи! Мой путь завершается здесь. Боже Правый, дозволь в последний раз обратиться к Тебе! Я знаю, что обречен на вечное проклятие. Я никогда не просил у Тебя милости, но теперь, в смертный час молю о ней – единственной! Там, на Голгофе он сказал мне, что прощает… Но, Боже мой! Молю тебя, позволь нам встретиться еще раз, хотя бы на несколько мгновений! Пусть потом вечные муки, но даруй мне эту встречу! Прошу тебя!

В закатной тишине его голос одиноко замер. Иуда уронил руки, мучительно скорчился.

– Господи! Как больно!.. Вот он ад – у меня в груди! Боже Праведный!.. Ты выбрал меня… Зачем? Мне казалось – я знаю, понял Твой замысел!.. Но как не разувериться в этом после… после того, что было? Они же… Господи! Ты видел их? Видел?!. И они… смогут понять? Боже правый! Твоя воля! Я не ропщу, нет! Только ответь, наконец, этого Ты хотел? Это должно было случиться? Ответь же! Не дай мне умереть в сомнениях!..

Тишина. Звуки таяли в закатном багрянце.

– Молчишь! Ты всегда молчишь! Почему?!. Господи! Всю жизнь я верил Тебе!.. Страдал, грешил, ошибался, но верил!.. Я верю и теперь, даже после того, что случилось! Зачем же Ты испытываешь мою веру в смертный час?.. Мне надо знать, Боже!..

Безмолвие влилось в сумерки, накрыло мир. Солнце угасало. Небеса стали далекими и холодными, в них заблестели искорки звезд. Иуда поднялся. В лицо ему багровым золотом полыхнули огни Иерусалима, ветер, прорвавшись сквозь тишину, донес звуки праздника. Рукоять ножа удобно легла в ладонь. Он медленно извлек клинок, тот засверкал рубиновым светом в последних лучах солнца. Иуда вздохнул полной грудью, последний раз оглядел уходящий во мрак мир.

– Ты снова молчишь… Тогда я иду, Господи! Теперь мне ничего не страшно! У меня слишком много вопросов к Тебе!

Клинок вошел в тело по самую рукоять. Удар был точен – прямо в сердце. Разжать руку он не уже не смог, упал навзничь, мертвой хваткой стиснув нож.

Громадная золотая луна неторопливо взобралась на небо и осветила вершину холма, на которой распростерлось безжизненное тело с запрокинутой головой, разметавшимися волосами. Странная, горькая полуулыбка навсегда замерла на его суровом лице, во взгляде, устремленном в небеса, навеки застыли вопрос и надежда.

Примечания

1

В 22 году до н. э. (согласно другим источникам, в 19 или 18 году до н. э.) Ирод Великий начал реконструкцию обветшавшего Храма, построенного после возвращения из Вавилонского плена. Реконструкция основного здания длилась полтора года, еще 8 лет шло благоустройство территории, возведение галерей и переделка внешних дворов. Работы же по отделке и доработке отдельных частей здания и строительство Храмового комплекса велось еще долго после смерти Ирода. В целом строительные работы были завершены только к 64 году н. э. за 6 лет до разрушения Храма.

2

Так назывался переносной храм евреев в годы их странствий в поисках Земли Обетованной. Именно в нем хранился Ковчег Завета. Поскольку слово имеет значение «обиталище, местопребывание», я распространяю его и на Иерусалимский храм, в котором также хранился Ковчег и, как утверждали священники, пребывал сам Яхве.

3

Слово «левит» имеет несколько значений. В широком смысле так называют всех представителей колена Левина, то есть, и служителей Храма, и коэнов (священников). В узком смысле левитами называют тех членов колена Левина, которые не являются потомками Аарона. Из них набирались служители Храма (певчие, стражники, музыканты и т. д.).

4

Книжник – в эпоху Второго Храма (516 год до н. э. – 70 год н. э.) знаток, толкователь и учитель закона Моисея.

5

Египтяне со времен Древнего Царства изготовляли из ячменя, фиников или пшеницы некий аналог современного пива. Именно этот напиток имеет в виду хозяин харчевни.

6

Кирена – древний город на территории Ливии. Один из величайших городов античности, центр исторической области Киренаика. Датой его основания считается 630 год до н. э. В евангельскую эпоху входил в состав римской провинции Крит. Знаменит своей философской школой.

7

Согласно Ветхому Завету, израильский народ сформировался из потомков двенадцати сыновей патриарха Иакова от двух его жен – Лии и Рахиль и двух служанок жен. Вот их список согласно Книге Бытия: шесть сыновей Лии: Рувим, Симеон, Левий, Иуда, Иссахар, Завулон; два сына Рахили: Иосиф и Вениамин; два сына Валлы: Дан и Неффалим; два сына Зелфы: Гад и Асир. Потомками Левия – сыновьями его дочери Иохаведы – были Моисей и его брат Аарон – первый священник израильского народа. Именно из потомков сыновей Левия и потомков Аарона по мужской линии набирались служители Храма. Когда в Земле Обетованной каждое колено получило свой надел, потомки Левия были лишены его, как посвященные культу и служению.

8

В переводе с древнегреческого «кинжал» (μάχαιρα)

9

Греческий и римский обычай. В античной Греции и Риме за трапезой вино всегда разбавляли. Пить вино в чистом виде считалось дурным тоном, признаком варварства. У Геродота в трудах даже встречается выражение «episkythizein», обозначающее «пить вино по-скифски», то есть, неразбавленным. Впрочем, ученые полагают, что вино разбавляли не только с целью уменьшить его опьяняющие свойства, но и потому, что некоторые греческие вина были очень сладкими и густыми. Римляне же переняли обычай у греков, как культурное клише.

10

Основанная в 332 году до н. э. Александром Македонским, Александрия стала не только столицей Птолемеевского Египта, но и культурной столицей эллинистического мира, особенно с того момента, как сатрап Птолемей Сотер (323–282 годы до н. э.) основал там Александрийский мусейон (музей), который стал самым известным образовательным центром Средиземноморья. На территории мусейона находилась одна из лучших библиотек античности (Александрийская библиотека), уникальное собрание произведений искусства и редкостей, существовал научный центр, где работали лучшие ученые своего времени, занимавшиеся натурфилософией, математикой, астрономией, географией, медициной, теорией музыки, лингвистикой, другими науками. Туда стекались многочисленные ученики, желавшие получить самое качественное в эллинистическом мире образование. Учреждение находилось на государственном обеспечении. Положение не изменилось и с захватом Египта римлянами, хотя расцвет Мусейона был уже позади. В евангельские времена Мусейон не утратил своего значения, получить образование там по-прежнему считалось очень престижным.

11

Тир – финикийский город, один из древнейших крупных торговых центров Средиземноморья. Находился на территории современного Ливана. По свидетельствам Геродота был основан в середине XXVIII века до н. э. В евангельские времена имел большое значение, как торговый центр и порт, а также центр науки и образования.

Тадмор – город в центральной части Сирии. Расположен в оазисе посреди Сирийской пустыни в 215 километрах к северо-востоку от Дамаска и в 180 км к юго-западу от реки Евфрат. Рядом с ним руины Пальмиры.

Дамаск – один из древнейших городов Средиземноморья и Ближнего Востока. Первые упоминания о нем встречаются в египетских документах и относятся к XV веку до нашей эры. В 64 году до н. э. Гней Помпей присоединил город к Римской империи. Он стал центром провинции Палестина. Здесь располагалась штаб-квартира римских легионов, охранявших римско-персидскую границу.

Тарс – древний город на юго-востоке Анатолии (сейчас часть Турции). В евангельские времена был важным административным центром и портом Восточного Средиземноморья. Так же там существовала известная в эллинистическом мире высшая школа грамматики и философии.

Берит (современный Бейрут) – древний город и порт на территории современного Ливана. Был основан финикийцами в XV до н. э., играл важную роль в средиземноморской торговле. Римляне захватили его в I веке до н. э. и превратили в военную колонию. Во времена империи стал центром римской культуры в Сирии и на побережье Средиземного моря.

12

Евреи, как и все другие народы, были для римлян варварами. Но в принципе отношение к евреям в Римской империи было вполне лояльное, иудаизм был разрешен и даже популярен среди жителей Рима. Гай Юлий Цезарь в качестве благодарности за помощь в борьбе с Помпеем во время гражданской войны 49–48 годов до н. э. разрешил евреям публичное отправление богослужения в Риме. Известно, что синагоги существовали в Вечном Городе уже в правление императора Августа (27 год до н. э. – 14 год н. э.). Более того, в различных общественных мероприятиях для жителей Рима власть уважала обычай шаббата. Но при преемнике Августа императоре Тиберии (14–37 годы) евреи попали в немилость, т. к. некая знатная римская матрона была обманута ими. В чем именно состоял обман, источники умалчивают. В наказание синагоги были закрыты, священная утварь сожжена, 4000 еврейских юношей взяты на военную службу в Сардинию.

13

Установление власти Рима над территорией Иудейского царства осуществлялось в несколько этапов. В 63 году до н. э. Помпей Великий, воспользовавшись распрей царевичей из рода Хасмонеев, выступил в роли третейского судьи и установил над Хасмонейским царством протекторат республики. Фактически царство стало сателлитом Рима. В 40 году до н. э., после нашествия парфян, Ирод, тетрарх Галилеи (будущий Ирод Великий), бежал в Рим и, заручившись поддержкой сената, был избран царем Иудеи. В 37 году до н. э. ему с помощью римских войск удалось взять Иерусалим и изгнать парфян. Все правление Ирода проходило под ненавязчивым, но явным контролем Рима. После смерти Ирода царство было разделено между тремя его сыновьями. В 6 году н. э. старший сын Ирода Архелай был отстранен от власти императором Августом, его часть царства перешла под прямое управление империи. Другие части царства Ирода сохраняли формальную независимость вплоть до 41 года, когда Иудею восстановили в прежних размерах (то есть, в размерах Иудейского царства до завоевания его Селевкидской державой) и отдали в управление Ироду Агриппе. Такое положение сохранялось вплоть до Иудейской войны.

14

В Иудее высшее религиозное учреждение, а также высший судебный орган в каждом городе, состоявший из 70 человек. Иерусалимский синедрион, естественно, был выше всех остальных.

15

Название одной из трёх древнееврейских религиозно-философских школ, возникших в эпоху расцвета династии Маккавеев (около 150 г. до н. э.). Эти три направления – саддукеи, фарисеи и ессеи – в основных чертах выросли на почве Закона Моисея и представляли лишь продукт различного отношения к способу применения его в жизни. Иосиф Флавий в «Иудейских древностях», с целью сделать понимание еврейских сект доступным для нееврейских читателей, сравнивает, на основании некоторого внешнего сходства, саддукеев с эпикурейцами, фарисеев – со стоиками, ессеев – с пифагорейцами.

16

Социально-политическое и религиозно-эсхатологическое течение в Иудее, возникшее в эпоху Маккавеев во 2-й половине I века до н. э. и оформившееся окончательно в середине I века н. э. Основной целью зелотов было упразднение эллинистического влияния и свержение римского владычества. Для достижения этой цели считались пригодными любые средства.

17

В древнегреческой мифологии демон, сатир, сын Гермеса и нимфы, воспитатель, наставник и спутник Диониса. Обычно изображался в виде толстого добродушного старика верхом на осле.

18

Иуда говорит о палестрах и гимнасиях – древнегреческих школах, в которых общеобразовательная программа сочеталась с интенсивным курсом физической подготовки. Палестрами также назывались площадки для занятий спортом.

19

Иуда может употреблять этот топоним в двух значениях.

1. «Земля Иуды», впервые упомянута в Библии в Книге Второзакония (Втор. 34: 2). В качестве надела этого колена простиралась от Мёртвого до Средиземного моря (Нав. 15:1—12) и включала Иудейскую пустыню, Иудейские горы, Иудейскую низменность, значительную часть гор и низменности Негева.

2. Иудеей также называли Южное царство – одно из двух государств, возникших после распада Израильского царства в Х веке до н. э. Было уничтожено Вавилоном в 586 году до н. э., затем, при Кире Великом (537 год до н. э.) возрождено, в Иерусалиме был заново отстроен Храм. С 320 года до н. э. стала частью эллинистического мира, была под властью Птолемеев, затем Селевкидов. Восстание Маккавеев освободило Иудею из-под власти Селевкидской Сирии (141 год до н. э.), на ее территории было создано независимое Хасмонейское царство. В 63 до н. э. году в результате борьбы за трон между царевичами, римский полководец Гней Помпей включил ее в состав римской провинции Сирия. Формально Иудея сохранила независимость, но стала политически подчиненной Риму. Последним царем Иудеи был Ирод Великий. После его смерти территория царства была разделена между его сыновьями. Галилея и Заиордания были отданы Ироду Антипе, земли к северу от них – Ироду Филиппу, Иудея с Самарией – Архелаю. В 6 году до н. э. Архелай был смещен императором Августом, власть над Иудеей была передана римскому наместнику (префекту / прокуратору).

20

Стадий – единица измерения расстояний в древних системах мер многих народов, введенная впервые в Вавилоне, а затем перешедшая к грекам и получившая греческое название. Длина стадия была разной у различных народов, от 172 до 230,5 метров. Птолемеевский и римский стадий равнялся 185 метрам. Скорее всего, именно им пользовались в Иудее времен Нового Завета.

21

Разумный поймет (латынь).

22

Стандартное выражение прощания в классической латыни. Можно перевести как «Прощай» или «Будь здоров».

23

Галилея – историческая область на севере Израиля, на границе с Ливаном. Ограничена Средиземным морем на западе, Изреельской долиной на юге и Иорданской долиной на востоке. Традиционно делится на Верхнюю и Нижнюю Галилею. В третьем тысячелетии до н. э. Галилею заселили хананеи. Во втором тысячелетии до н. э. здесь появляются хурриты, хетты и египтяне. Затем страна включается в состав Израильского царства. Согласно Библии, 20 городов Галилеи царь Соломон подарил тирскому князю Хираму. В 722 году до н. э. Галилея входит в состав Ассирийской державы, местное население выселяется и заменяется ассирийскими колонистами. В 539 году до н. э. Галилея переходит под власть Персии. В 333 году до н. э. у персов Галилею отвоевывают войска Александра Македонского, начинается колонизация земель греческими и македонскими колонистами. После этого периода Галилея несколько раз переходила из рук в руки между эллинистическими династиями Птолемеев Египта и сирийских Селевкидов. Начиная с правления Хасмонеев и Маккавейских войн (середина II века до н. э.) до завоевания римскими войсками в 63 году до н. э. Галилея неоднократно подвергалась грабительским набегам со стороны Иудейского царства. В конце I века до н. э. Иуда Галилеянин (Гавалонит) вместе с несколькими иудейскими священниками устроил беспорядки в городе Сепфорис, чем спровоцировал приход римских войск в Галилею, в результате чего она была опустошена, большинство местного населения перебито, остальные проданы в рабство. В евангельскую эпоху у евреев-галилеян было отличающееся от языка жителей Иудеи наречие (Мк. 14:70).

24

Назорей – человек, принявший обет (на определённое время или навсегда) воздерживаться от употребления винограда и произведённых из него продуктов (в первую очередь, вина), не стричь волос и не прикасаться к умершим. Степень святости назорея приближается к святости даже первосвященника. В случае нарушения обета назорей должен остричь голову, принести искупительную жертву в Храме и начать свой обет сначала.

25

Упоминаемое в Евангелии от Иоанна поселение в Галилее. Идентифицируется с существующим ныне городом Кафр-Кана северо-восточнее Назарета.

26

Месяц еврейского года, соответствующий январю – февралю и зодиакальному Водолею.

27

Лод (Луд или Лидда) – древний город юго-восточнее Тель-Авива. Впервые упоминается в египетских документах XV века до н. э. С V века до н. э. был центром иудейской учености. Не раз упоминается в Новом Завете.

28

Иуда Гавалонит (Галилеянин) – вместе с фарисеем Саддуком стоял во главе восстания галилеян, вызванного переписью, которую предпринял римский наместник Квириний. Это произошло в год смерти Ирода Великого (историки до сих пор спорят, умер он в 4 или 1 году до н. э.) Восстание было подавлено, сам Иуда убит, но его род сохранил значение среди зелотов.

29

В 165 году до н. э. в Иудее вспыхнуло восстание. В то время Иудеей правил Антиох IV Епифан, греко-сирийский царь Селевкидской державы, который проводил жестокую политику эллинизации еврейского населения Иудеи. Ключевым элементом такой политики было стремление заставить евреев отказаться от своей веры и навязать им греческую религию. Апогеем гонений на иудаизм стало разорение Храма. Оскорбленное религиозное чувство вызвало взрыв негодования, который вылился в вооруженное восстание. Знамя борьбы подняли Маттафия Хасмоней и пятеро его сыновей, уроженцы городка Модиин. Во главе восставших встал его сын Иегуда, получивший прозвище Макаби (в православной традиции – Иуда Маккавей). Восстание победило, династия Хасмонеев правила независимой Иудеей почти 120 лет (с 152 по 37 годы до н. э.).

30

Идумеи – жители Идумеи (Эдома). Согласно Книге бытия, были потомками Исава, старшего сына патриарха Исаака. Жили в Негеве и Северном Синае, говорили на эдомском языке. Родство идумеев и евреев особенно подчеркивается в Книге Второзакония. Однако отношения между этими народами были довольно сложными. В период своего могущества Идумея была сильным независимым соседом Израильского царства, затем, примерно в середине Х века до н. э. ее покорил царь Давид, идумеи стали его данниками, часть ушла в Египет. Во время правления царя Иорама (851–843 годы до н. э.) Идумея снова обрела независимость. В 586 году идумеи вместе с вавилонянами участвовали в осаде и разрушении Иерусалима, к концу VI в. до н. э они овладели частью Южного Израиля. В конце II века до н. э. западные идумеи были насильственно обращены в иудаизм царем из династии Хасмонеев Иоанном Гирканом (134–104 годы до н. э.). Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» пишет об этом так: ««Затем Гиркан взял идумейские города Адару и Мариссу и, подчинив своей власти всех идумейцев, позволил им оставаться в стране, но с условием, чтобы они приняли обрезание и стали жить по законам иудейскими. Идумейцы действительно из любви к отчизне приняли обряд обрезания и построили вообще всю свою жизнь по иудейскому образцу. С этого же времени они совершенно стали иудеями». Идумеем по крови был Ирод Великий. Амаликитяне – один из наиболее проклинаемых народов в Ветхом Завете, были особой ветвью идумеев.

31

Декурион – младшее офицерское звание в римском легионе. Командовали небольшими, в несколько десятков человек, отрядами конницы в составе легиона.

32

Праздник Шаувот (Жатва или Пятидесятница). Его основной религиозный смысл – дарование евреям Торы на горе Синай на пятидесятый ден исхода из Египта. В этот день отмечалось окончание сельскохозяйственного цикла. В Храме делали приношение пшеницы нового урожая.

33

Месяц еврейского года, соответствующий маю – июню и зодиакальным Близнецам.

34

Месяц еврейского года, соответствующий приблизительно июлю – началу августа и зодиакальному Льву.

35

Симон говорит о празднике Йом-Кипур, который также называют «День Всепрощения», «День покаяния», «Судный день», «Суббота из суббот». В иудаизме самый важный праздник, день поста, очищения и отпущения грехов, завершает десять дней покаяния. Согласно Талмуду, в этот день Бог оценивает жизнь человека за весь прошедший год. Отмечается в десятый день месяца тишрей – первого месяца еврейского календаря, соответствующего сентябрю – октябрю и зодиакальным Весам.

36

Мастема (ивр. mastemah – противоречие, враждебность) – демон, часто отождествляемый с Сатаной. В свитках Мертвого моря выступает как верховный демон. Является демоном вражды и раздора.

37

Кумран – поселение на одноименном сухом плато на западном берегу Иордана, в полутора километрах от северо-западного побережья Мертвого моря. Было основано примерно во время правления Иоанна Гиркана (134–104 годы до н. э.). Точный характер поселения до сих пор не установлен. Ученые предлагают разные гипотезы: центр религиозной общины ессеев, вилла, хасмонейский форт, коммерческий центр. Я склоняюсь к последней.

38

Амаликитяне – древнее племя семитского происхождения, кочевавшее в степях каменистой Аравии на юге от Палестины. По Библии они были первым народом, напавшим на вышедших из Египта евреев. Затем, по приходе в Ханаан, евреи снова столкнулись с ними. Согласно Книге Чисел, Моисей, по повелению Яхве, проповедовал истребительную войну против амаликитян.

39

Вифлеем – город на западном берегу Иордана, в 8 километрах от Иерусалима. Основан примерно в XVII–XVI веке до н. э. хананеями. Неоднократно упоминается в Ветхом Завете – как место упокоения и гробницы Рахили, жены патриарха Иакова, место помазания на царство Давида, в нем и окрестностях происходят события Книги Руфи. Упомянут в Книгах Иеремии и Михея. В евангельскую эпоху входил в состав провинции Иудея.

40

Последний месяц еврейского года, соответствует августу – сентябрю и зодиакальной Деве.

41

В переводе с греческого «господин» (ηγεμον).

42

Самый благородный сорт белого вина в Риме евангельского периода. Происходил из северной Кампании. Вино могло быть сладким и сухим. Согласно надписям, найденным в Помпеях, фалернское стоило в четыре раза дороже других сортов вина.

43

Центурион – высшее офицерское звание в римской армии, командир центурии – основного армейского подразделения. Центурионы высшего ранга могли командовать и более крупными подразделениями. Центурионами становились, как правило, ветераны, им не могло быть меньше тридцати, а для достижения звания примпила (центурион первой когорты легиона) необходимо было прослужить в этой должности не менее десяти лет. Центурионы назначались полководцами из лично знакомых, проверенных в деле солдат. Составляли элиту римской армии.

44

Понтий Пилат говорит об иврите. В евангельскую эпоху разговорными языками на большей части Ближнего Востока были арамейские (их существовало несколько, в том числе еврейско-арамейский), а также греческий. Один из арамейских был разговорным языком Иудеи. Библейский иврит же к концу II века н. э. перестал быть разговорным, оставаясь языком богослужения.

45

Центральный иудейский праздник в память об Исходе из Египта. Начинается на четырнадцатый день месяца нисана (первый месяц еврейского года, соответствует марту – апрелю и зодиакальному Овну).

46

Иуда имеет в виду жителей Аравии Счастливой (так римляне называли южную часть Аравийского полуострова), которые имели монополию на торговлю с Индией. В 26 году до н. э. римляне пытались завоевать Аравию. Но экспедиция закончилась разгромом римских войск.

47

Финикия – древнее государство, находившееся на восточном побережье Средиземного моря с центром в современном Ливане. Крайней северной точкой Финикии было устье реки Оронт, а южной – гора Кармель. На юге Финикия граничила с Израильским царством, а на Востоке и Севере – с Сирией. В евангельскую эпоху Финикия входила в состав римской провинции Сирия. Однако этноним, как и этнос, сохранялся и в эпоху поздней империи. Финикийцы были лучшими торговцами и мореходами древнего и античного мира.

48

Ирод, тетрарх Галилеи, в 40 году до н. э. бежал из Палестины из-за нашествия парфян, отправился в Рим, где заручился поддержкой Марка Антония и был «избран» сенатом царем Иудеи. В 39 году до н. э. он вернулся в Иудею, где при поддержке римских властей собрал войско из наемников и еврейских беженцев. После первых успехов Ирода римская армия присоединилась к войне. В 37 году до н. э. объединенному войску удалось взять Иерусалим и изгнать парфян из Палестины. Женитьба на внучке первосвященника Мариамне из рода Хасмонеев узаконила претензии Ирода на престол. После гибели Марка Антония, Ирод смог установить дружеские отношения с Октавианом Августом, так, что его права на трон никогда не оспаривались римскими властями.

49

Точных свидетельств о том, что именно Понтий Пилат закончил строительство водопровода в Иерусалиме, пока не найдено. Известно, что Ирод Великий, обожавший возводить новые сооружения, начал строительство акведука, использовав в качестве резервуара Соломоновы пруды у Вифлеема, вырытые еще при Хасмонеях. Есть свидетельства, что Ирод не успел закончить эту масштабную стройку, и акведук длиной в 23 километра по сложной местности прокладывали уже римские правители провинции. Сделал ли это Понтий Пилат, его предшественник или преемник – до сих пор точно не установлено. Но проблемы с водоснабжением в разросшемся Иерусалиме действительно были. И практичные римляне не могли не постараться решить их.

50

Иуда говорит об Александре Македонском и Кире II Великом, персидском царе, правившем в 559–530 годах до н. э., основателе державы Ахменидов.

51

Другой вариант имени – Атлант. В древнегреческой мифологии – титан, держащий на плечах небесный свод.

52

Иуда говорит о Платоновской Академии в Афинах, где основой обучения был диалог.

53

Сикомор – древнейшая плодовая культура, вечнозелёное дерево, обликом, размером и прочностью напоминающее дуб. Дерево высотой до 40 м с раскидистой кроной и твердой древесиной. Родиной считается Египет. Произрастает в Восточной Африке и в Передней Азии. Культивируют из-за съедобных плодов (оранжево-розовые фиги 25–50 мм в диаметре).

54

В Новом Завете упоминаются два города с таким именем – Вифсаида Юлия на восточном берегу Генисаретского озера, названная в честь дочери императора Августа, и Вифсаида Галилейская, расположенная к востоку от Иордана на северо-западе от озера. В данном случае я имею в виду Вифсаиду Галилейскую.

55

Назарет – город в Галилее, на севере Израиля. Упоминается только в евангельских текстах и родословии Иисуса Христа Секста Юлия Африкана, цитируемого Евсевием Кесарийским. Ученые объясняют это тем, что Назарет был не городом, а маленьким селением, не имеющим никакого политического или экономического значения, и население его едва ли превышало 1000 человек.

56

Эта поговорка известна нам по цитате из Евангелия Иоанна: «Из Назарета может ли быть что доброе?» (Ин. 1:46). Но такое присловье действительно существовало в евангельскую эпоху. Галилея среди правоверных иудеев считалась населенной язычниками, часто ее так и называли «Галилея языческая», потому они не верили, что Мессия может прийти оттуда. А Назарет был два ли не самым ничтожным селением Галилеи, расположенным, к тому же, на окраине области.

57

Теревинф (терпентинное дерево) – род небольших лиственных деревьев рода фисташковых.

58

Магдала – древний галилейский город на берегу Генисаретского озера на южном конце Генисаретской равнины. Упоминается в Талмуде и Новом Завете.

59

Хеврон – крупнейший город в южной части западного берега реки Иордан, расположен в 30 км южнее Иерусалима. Один из древнейших городов мира. До 1300 года до н. э. был центром ханаанской культуры, многократно упоминается в Библии, первая столица царя Давида. При Ироде Великом был частью его царства, затем стал частью римской провинции Иудея. В иудаизме почитается вторым по святости городом после Иерусалима.

60

Иуда и Малахия спорят об эпизоде из Книги Чисел (глава 16), где повествуется возмущении части евреев во главе с Кореем, упрекавших Моисея и Аарона за то, что они ставят себя «выше народа Господня». Моисей предложил Корею и его сторонникам воскурить вместе с Аароном благовония перед Скинией, дабы самому убедиться, на чьей стороне милость бога. По слову Яхве земля разверзлась и поглотила Корея и других предводителей возмущения с женами и детьми, а также 250 мужей, вознесших воскурение. Это произошло после того, как Моисей объявил о предстоящей казни, о которой знал от Яхве.

61

Я имею в виду не город на западном склоне Голанской возвышенности, о котором пишет Иосиф Флавий в «Иудейской войне», а придуманное мной одноименное селение на берегу Генисаретского озера.

62

Согласно Библии, пища, которой Бог кормил Моисея и его соплеменников во время сорокалетних скитаний после исхода из Египта. В Книге Чисел (глава 11) говорится: когда у евреев закончился весь хлеб, взятый с собой из Египта, Бог послал им пищу, выглядящую как белые маленькие крупинки или похожую на мелкий град. Название «манна» происходит от вопроса, который евреи задавали друг другу, увидев его впервые: «Ман-гу?» («Что это?»). Манна покрывала утром землю вокруг еврейского стана во всё время их путешествия каждый день, кроме субботы.

63

Я попыталась отождествить это селение не с Вифанией возле Иерусалима, где находится гробница Лазаря, а с Вифанией Заиорданской, традиционно ассоциирующейся с местом крещения Иисуса. Она расположена к востоку от Иордана, близко к древней дороге между Иерусалимом и Трансиорданией в 9 км от Мертвого моря. Точное местонахождение Вифавара (брода через Иордан) сейчас определить сложно, т. к. за два тысячелетия река не раз меняла русло.

64

Согласно древнегреческим мифам, младенца Зевса спрятали от его отца Кроноса, который глотал всех своих новорожденных детей, в пещере на острове Крит и вскармливали молоком козы Амалфеи.

65

Капернаум – древний город в Галилее на берегу Генисаретского озера, основанный примерно в V веке до н. э. В евангельские времена процветал, так как располагался на торговых путях в пограничной зоне государства Ирода Антипы. Римляне держали здесь гарнизон.

66

Исторических свидетельств о Пилате очень мало. Не так давно документально подтвержден сам факт существования префекта Иудеи с таким именем. Но в евангельскую эпоху любой римский чиновник высшего ранга должен был пройти через военную службу и проявить себя, чтобы рассчитывать на успешную карьеру. Если сопоставить примерное время службы Пилата (а ему вряд ли во время назначения на должность префекта (примерно в 26 году) было больше 40 лет) с военными кампаниями Рима на рубеже новой эры, можно предположить, что он принимал участие в армянских и парфянских походах Германика, Рейнской и Дунайской кампаниях Тиберия.

67

Тиберий Юлий Цезарь Август (урожденный Тиберий Клавдий Нерон, 16 ноября 42 год до н. э. – 16 марта 37 год н. э.) – второй римский император (с 14 года). Пасынок императора Октавиана Августа, женатого на его матери Ливии Друзилле. До того, как стать императором, служил в армии на высших командных должностях, командовал несколькими успешными походами римской армии.

68

Иисус имеет в виду 53 главу Книги Исайи, в которой говорится о том, что Спаситель возьмет на себя грехи мира, будет унижен, подвергнут истязаниям и примет смерть.

69

Формально, Иисус, как уроженец Галилеи, был под юрисдикцией ее тетрарха Ирода Антипы. Но, поскольку обвинения, предъявленные ему, затрагивали интересы римских властей, тетрарх передал дело им.

70

Каппадокия – историческое название местности на востоке Малой Азии на территории современной Турции. В 17 году н. э. стала одноименной римской провинцией.

71

Легат легиона – командующий легионом, назначаемый лично императором.

72

Эгида – мифическая накидка из козьей шкуры, принадлежавшая верховному богу Зевсу (Юпитеру), и обладавшая волшебными защитными свойствами. Согласно мифам, эгиду с прикрепленной к ней головой Медузы Горгоны носила Афина Паллада (Минерва).

73

Сonclave (лат.) – буквально «запертая комната». Помещение в римских домах, нечто вроде уединенного кабинета или будуара.

Content

Татьяна Альбрехт
Избравший ад: повесть из евангельских времен

Предисловие автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания