Сергей Покровский

ЖЕЛТОУХИЙ

Рассказ

I

Дед Архип стоял на куче навоза без шапки и с вилами в руках. Ветер ерошил его седые кудри, а лицо у него было встревожено и серьезно.

— Вот, дожили до беды, — бормотал он себе под нос. — И не ждали — не гадали, а вот дожили.

— Чего ты, дедушка? — спрашивал его внук Гаврюшка. — Чего ты так испугался?

Гаврюшка был молодец лет семи, почти такой же беловолосый, как дед. Он был босиком, в длинных портках. Кончик носа его был хорошо припечатан сажей.

— Да вот, глянь-ка! — растерянно тыкал дед вилами в разрытую кучу, из которой накладывал навоз на тачку для своего огорода. — Глянь: экая срамота! Вон чего, поганец, наделал!

Гаврюшка заметил, как сильно у него тряслись руки, а в яме виднелось что-то белое, продолговатое, величиной с голубиное яйцо.

— Глянь, петушьи яйца, — говорил Архип, сердито поднимая их вилами.

— Да нешто бывают петушьи яйца?

— А то нет? Петушиные яйца! Уже это я хорошо знаю. То-то я смотрю: все Петька на навозе, все на навозе. Все роет лапищами. Ах ты, шут куриный! Связался, курицын сын, с нечистого силой. Вон, глянь, сколько насрамил!..

Дед поднимал вилами комья навоза, а из них торчали белые яйца, и каждое по концам было связано белым шнурочком с соседними.

Гаврюшка нагнулся, схватил одно из них и почувствовал в руке что-то мягкое, покрытое как-будто бумажною скорлупкой.

— Что ты, дурень! — закричал на него дед. — Брось, нешто можно? Не погань рук. Говорю, от нечистой силы. Как ты теперь за стол сядешь? Беги скорей, скажи, чтобы бабка Арина мочалкой вымыла. Да сперва, смотри, песком ототри хорошенько. Нешто можно нечисть такую трогать?

Гаврюшка с испуганными глазами помчался в избу мыть руки, а дед, ворча и ругаясь, выковыривал из навоза все новые и новые «петушиные яйца» и с сердцем скидывал их вниз. Всего их вытащил он из кучи, пожалуй, дюжины две. Что с ними теперь надо делать?

К обеду он посоветовался с бабкой и другими знающими людьми и, наконец, решился.

Вместе с Гаврюшкой натащили они несколько охапок сухих еловых ветвей, сложили из них большую кучу около самого навоза, и дед поджег ее пылающей лучинкой, крестясь и причитая молитвы.

Лихо запрыгал золотой огонек по хвойным смолистым веткам, бурно взвился кверху блестящим снопом пламени, и долго около него хлопотали две белоголовые согнутые фигуры деда и внука…

Они подхватывали щепками ожерелья петушиных яиц, со страхом тащили их к костру и кидали в самый огонь.

Яйца надувались, пускали струйку белого пара и лопались, причем внутри показывалось что-то черное и живое.

Когда все сгорело, дед выкопал рядом яму, собрал лопатою золу, сунул ее туда и, забросав землей, затоптал покрепче лаптями.

Так погибло страшною смертью таинственное потомство преступного Петьки.

Сам Петька, здоровенный черный петух, также не избежал заслуженной кары.

В ближайшее воскресенье бабка посадила виновного в старый рыжий мешок, завязала узлом и, несмотря на его крики, потащила на базар в город.

По-настоящему надо бы ему попросту свернуть шею да выбросить подальше на задворки, да уж очень обидно было так без пользы загубить хорошего петуха.

Злодей был продан аптекарше за хорошую цену, а вместо него в курятнике воцарился другой молодой повелитель многочисленных кур.

Новый Петька во всем уступал прежнему. Рослый, красивый, с гордой походкой, тот бывало никакому петуху не даст носу показать в свои владения. Новый был много меньше и слабее и трусливее. Но зато у него было одно неоценимое преимущество перед старым. Тот был черен, как грех, а этот совсем желто-красный, а потому, по мнению старухи, был хорошо застрахован против козней лукавого духа.

Дед Архип успокоился и усердно принялся за свой огород.

А между тем… Если бы он только знал, какую он сделал большую оплошность!

Если бы он только знал, что в навозной куче остались еще незамеченными целых три петушьих яйца! Они лежали все тесно один за другим, окруженные теплым навозом. Они притаились во влажной узкой норе, на самом краю кучи, и в них тихо зрело и наливалось проклятое и нечистое племя.

II

И вот, исполнился положенный срок. В самую полночь, когда дед, бабка и Гаврюшка крепко спали на высоких полатях, укрытые теплыми полушубками, в навозной куче совершилось то, что должно было совершиться. Яйца стали слегка шевелиться. Внутри пергаментной скорлупки что-то усиленно двигалось и, наконец, одно из них как будто само собою разорвалось, и оттуда показалась маленькая остренькая головка.

Головка усиленно вертелась и нетерпеливо старалась пробраться через рыхлый навоз. Через несколько минут она показалась над кучей, и вслед за ней из темной норки потянулось что-то черное. Еще минута, — и наружу вылез маленький изящный змееныш, который тотчас же свернулся колечком, вдыхая в себя влажный воздух прохладной августовской ночи.

На небе сияла полная луна, и блеск ее отражался в маленьких блестящих глазках змейки. Только самые яркие звезды видны были на небе, такое оно было светлое от холодных лунных лучей. Змееныш, впрочем, не обращал никакого внимания ни на звезды, ни на луну, ни на темные тени деревьев, застывших в неподвижном воздухе в виде каких-то туманных облаков.

Он лежал, дышал и всем телом ощущал сырую прохладу ночи.

Лунный свет обливал его маленькую голову и делал заметными два светлых желтых пятнышка у его затылка. По этим пятнышкам опытный глаз без труда узнал бы в нем маленького ужонка.

Через несколько времени из той же норки вылез другой такой же змееныш, а за ним третий, и оба они свернулись возле первого, предаваясь ночному покою.

Еще через час ужата опять зашевелились. Первый из них, которого мы будем называть Желтоухим, потому что его ушные пятнышки были ярче и желтее, чем у его братьев, вдруг поднял красивую головку и стал качать ею из стороны в сторону, как будто прислушиваясь к царящей кругом тишине.

В это время стебли травы сильно качнулись, и из темноты выпрыгнуло что-то серое, приземистое и большое. Это была жаба, охотившаяся в этих местах на спящих навозных мух. Она шлепнулась как раз перед мордочкой Желтоухого и удивленно уставилась на него своими блестящими выпуклыми глазами.

Ужонок тотчас скрутился, как гибкая стальная пружинка, втянул в самую середину свертка свою голову и начал грозно шипеть, высовывая и пряча свой быстрый черный и раздвоенный на конце язычок.

Жаба смотрела несколько секунд на него и вдруг повернулась и мелкими прыжками удалилась туда же, откуда пришла.

Ужонок продолжал еще некоторое время злиться, потом успокоился, поднял повыше красивую головку и, развернувшись, пополз прочь от навозной кучи, сгибаясь между стеблями растений и попадающимися неровностями почвы.

Вслед за ним тронулись в путь и другие двое ужат.

Думали ли они что-нибудь о том, куда и зачем они ползут? О, конечно, нет! Для того, чтобы уметь думать, нужно иметь много больше способностей, памяти, опыта и еще кое-чего другого, чего не было у наших ужат. Они ползли потому, что чувствовали потребность двигаться. Бессознательно их влезло в ту сторону, куда понижалась почва и откуда тянуло сыростью и неуловимым для человека запахом воды.

Этот запах как будто притягивал их и, несмотря на то, что новорожденные ужата ничего не испытали, кроме темной тесноты своей яичной скорлупки, они безошибочно направлялись теперь к недалекому пруду, который помещался под деревьями сейчас же за капустным огородом дяди Архипа.

Иногда ужата останавливались как будто на отдых, но потом снова пускались в дорогу, и к утру они уже были на самом берегу пруда. Там они забрались в густые кусты ивняка, разросшегося возле воды. Там же они встретили восход солнца, неподвижно притаившись под слоем опавшей листвы, которая густо покрывала здесь сыроватую почву.

III

Прошло три дня. Ужата были уже как дома на заросшем кустами берегу. Скоро любимым местом их сделалась старая земляная плотина, запиравшая пруд. Посредине ее был сделан деревянный шлюз для спуска воды. Возле него навалена большая куна хвороста. Его заготовил здесь дядя Архип на всякий случай для починки плотины в весеннее время, когда полая вода, сбегающая в пруд по оврагу, размывала плотину. Вот под этот-то хворост любили забираться ужата ночью, когда воздух становился слишком сырым и холодным. Здесь лежали они неподвижно всю ночь. А утром, когда солнце нагревало воздух, ужата выползали погреться в теплых солнечных лучах. Они забирались тогда на хворост, и их серые тонкие тельца было трудно отличить от темной коры сучьев.

Разогревши на припеке свою холодную кровь, ужата становились бойчее и начинали ползать в траве, гоняясь за своей мелкой добычей.

Желтоухий особенно ловко охотился за червями, гусеницами, голыми слизняками, комарами и мухами. Медленно подползал он к намеченной заранее жертве, осторожно свертывался спиралью и вдруг выкидывал вперед грациозную головку на длинной изящной шейке, без промаха схватывал то неосторожного комара, то зазевавшуюся муху. Все, что он мог поглотить, становилось его добычей, если попадалось ему на пути.

Иногда он спускался к пруду и плавал в нем возле берега, находя и в воде немало такого, что было ему по вкусу: молодых пиявок, червей, улиток и личинок разных водяных насекомых. Его прожорливость была значительно больше, чем у его братьев, а потому он стал понемногу обгонять их и ростом и силой.

Так проходили дни за днями. Миновала теплая августовская погода. В середине сентября опять потеплело. Две недели стояло теплое солнечное бабье лето. Разноцветными уборами оделись кусты и деревья.

Серебристые нити странствующих паучков медленно потянулись над улыбающейся землей, и в последний раз рощи и лесные опушки оживились стайками маленьких птичек, которые собирались отлететь в далекую страну.

К концу сентября погода опять резко изменилась. Задул северный ветер, наступило ненастье. По ночам становилось совсем холодно, и нередко под утро седой иней садился на зазябшую траву.

Ужата стали вялыми и перестали есть. По целым дням лежали они под хворостом почти без движения. Только красивые головки их иногда шевелились, да длинные раздвоенные язычки высовывались вперед, чтобы пощупать, что находится возле их головы.

В один более теплый день Желтоухий выполз из-под хвороста и, медленно извиваясь, пополз по траве. Недалеко от плотины нашел старую брошенную кротовую норку. Ощупав ее языком, он боязливо заглянул внутрь. Ничего подозрительного там не было заметно.

И тогда осторожно, все время щупая языком дорогу, он стал спускаться в темную сырую дыру.

Она оказалась очень глубокой, и он забрался на самое дно. Там он свернулся крендельком, спрятал в самую середину своих извивов остренькую головку, и тихая дрема спустилась понемногу на затихшую молодую змейку.

IV

Когда выпал первый снег, Желтоухий уже спал крепким сном. Этот сон был так глубок, что ужонок казался мертвым. Он не шевелился, не дышал, сердце его перестало биться, и все тело закоченело так, что казалось совершенно твердым.

Времени больше не было для него. Наверху бушевали зимние вьюги да метели, снег сугробами заносил канавы и заборы. Мороз крепчал с каждым днем, а ужонок спал себе мертвым сном, не подозревая того, что делается на земле. Он ничего не видел, не слышал, не чувствовал.

Поэтому зима для него мелькнула, как один миг. Когда весеннее солнце прогрело землю, он проснулся как ни в чем не бывало, словно он уснул только вчера.

Медленно он шевельнул головой, расправил залежавшиеся бока и, не спеша, стал выбираться из норки.

Яркое солнце ослепило его, когда его голова с золотистыми пятнышками возле ушей осторожно выглянула наружу. На минуту замер он неподвижно, как будто пораженный силой апрельских лучей, подождал, подразнил кого-то быстрым раздвоенным язычком и вдруг решительно выполз наружу.

Сильный голод беспокоил его и заставлял торопиться. Он с жадностью схватил крупного жука, лопавшегося ему на дороге. Так начались его весенние охоты, жертвами которых становились разные черви, насекомые и улитки. Желтоухий разыскивал их с удивительным искусством.

Когда в мае вода в пруду потеплела, Желтоухий стал спускаться в него и плавал так хорошо, как будто пруд был его родным домом.

Здесь находил он всегда обильную добычу: водяных жуков и их личинок, всевозможных водяных насекомых и улиток. Но больше всего доставляли ему удовольствие бесчисленные головастики, которых он без труда догонял среди стеблей подводных растений. Мягкие, жирные, неспособные от него увернуться, они составляли его любимую пищу.

Он ловил их постоянно, ныряя за ними на дно, и порою так наедался, что часто едва вылезал из воды, чтобы, спрятавшись где-нибудь, под корнями кустов, лежать по целым часам неподвижно, пока желудок не переварит проглоченное лакомство.

С каждым днем его умение плавать делалось все больше и больше. Он не только выучился ловить увертливых водяных клопов, гладышей и водомерок, но ухитрялся схватывать молоденьких рыбок: карасей, вьюнов, гольцов и щиповок. За ними приходилось нырять довольно глубоко и долго оставаться под водой. Это, впрочем, ему было совсем ни по чем.

V

От сытного корма Желтоухий рос и жирел с каждым днем и становился сильной и красивою змейкой.

Теперь он уже более смело ползал в траве, уходя иногда довольно далеко от пруда, и вновь находил дорогу обратно.

Все-таки пруд и старая плотина были его настоящим владением, где он знал каждый уголок.

Один раз в полдень, когда он любил полежать и погреться на солнышке, к нему на берег выползли вдруг из кустов два ужонка. Это были его родные братья, с которыми он вместе вышел из одной навозной кучи.

Где они пропадали все это время, он, конечно, никогда не узнал, но встретился с братьями очень мирно, и с тех пор нередко они ползали вместе, вместе лежали и купались в пруду.

Впрочем, совместная жизнь их продолжалась недолго. Одного из братьев неожиданно клюнула серая ворона. И хотя она не стала его есть, потому что ужонок изогнулся и брызнул ей в глаза вонючей жидкостью, которой ужи умеют защищаться от своих врагов, все-таки бедному ужонку пришлось очень плохо: крепкий вороний клюв раздробил ему голову, повредил мозг, и через несколько часов ужонок уже сделался сам добычей красных лесных муравьев, которые сбежались толпами к его бездыханному телу.

Другой ужонок попался в руки деревенских мальчиков, которые долго над ним потешались, подбрасывали его палкой, сажая его на ветки шиповника, и, наконец, заколотили его до смерти.

— А то, смотри, ночью приползет да «укусит» в самый глаз. А то в ухо залезет.

Желтоухий снова остался один. Впрочем, потерю обоих братьев он перенес совершенно равнодушно, вернее совсем ее не заметил. Он вообще не умел думать. Он жил без размышлений, делая то, что ему подсказывали обстоятельства и верный инстинкт жизни, который руководил всеми его движениями.

Так прошло его второе лето, и к зиме, когда с первыми морозами он влез в кротовую норку, чтобы хорошенько выспаться за зиму, он уже был почти вчетверо больше своего первоначального роста.

VI

С новой весной Желтоухий вылез особенно рано. Весна была скороспелая. Солнце спешило разогнать горячими лучами последние остатки зимы. На полях таяли потемневшие сугробы снега. Овраги бурлили от бегущих потоков воды, реки разливались, пруды выходили из берегов.

На лугах сверкали, как дорогие зеркала, широкие разливы весеннего половодья.

Рано показались комары, мухи, бабочки-крапивницы. Торопились праздновать свои шумные свадьбы обезумевшие от тепла лягушки, наполняя нагревшиеся на солнце лужи и канавы своим кваканьем, суетней и прозрачными студнями обильной икры.

Проснувшийся ужонок сразу почувствовал необычайный прилив сил. Он ползал, купался, гонялся за водяными жуками, ловил тритонов, которых проглатывал целиком и, наевшись до отвала, выползал греться на солнышке, на горячем припеке возле плотины.

Весна действовала и на него своим блеском, теплом и обилием пробудившейся жизни. Теперь это был уже не робкий и слабый детеныш, не смеющий показываться днем из своей норки. Желтоухий надеялся теперь на свою силу, на увертливость, на способность быстро шмыгнуть под хворост или густые кусты при появлении внезапной опасности.

А опасность сторожила его постоянно.

Однажды его едва не раздавила копытами рыжая корова. Несколько раз приходилось ему спасаться от прожорливых ворон, из которых, впрочем, большинство не решалось преследовать извивающуюся среди осоки змейку.

Однажды ночью до него чуть было не добрался острозубый еж, этот страшный истребитель ядовитых и неядовитых змей. Только потому, что он вовремя успел спрятаться глубоко под хворост, ему удалось уберечь свою жизнь.

В другой раз ему пришлось спасаться в один и тот же день от двух пернатых хищников.

Дело было так: падающий со шлюза водопад давно привлекал Желтоухого. Ему нравился однообразный шум прыгающей на камни воды. Он часто ложился возле, и ему было приятно чувствовать, как его с головы до хвоста обдает мелкая водяная пыль. Иногда он подползал под самую струю, которая его сносила вниз, и он плыл тогда между камнями, ловко избегая ударов, иногда перевертываясь, когда сила потока его одолевала и бросала его кувырком с одного каменного порога на другой.

Обыкновенно он справлялся с волнами немного ниже, когда ручей разливался широко, и течение становилось спокойнее. Тогда он выползал на берег и опять возвращался на старое место под шлюзы.

Но один раз он почему-то далеко уплыл вниз по ручью, грациозно мотая из стороны в сторону своей головой и плавно извиваясь всем своим тоненьким телом.

Скоро поток принес его в более широкое русло медленной речки, которая красиво огибала тихий некошенный луг.

Ужонок, почуяв простор, тотчас же вылез на берег. Но едва он взобрался на крутой его склон, как вдруг огромная серая цапля с налету бросилась на него. Желтоухий метнулся в сторону и успел свалиться прямо в воду. Здесь он сразу нырнул и некоторое время плыл глубоко под водой.

Когда он выставил наверх свою голову, он был уже далеко от цапли, возле стеблей береговых тростников. Здесь он, казалось, был в полной безопасности и некоторое время плыл, спокойно рассекая воду.

Как вдруг большая темная птица, как камень, упала на него сверху. Это был коршун. Уж отчаянно метнулся, но почувствовал, как твердые кривые ноги крепко схватили кончик его хвоста.

Еще миг — и коршун поднялся на воздух, и он повис вниз головой в воздухе.

Коршун сделал круг над водой, думая усесться на высоком дереве, наклонившемся с берега. Но в то время, как он усаживался на сучок, Желтоухий снова рванулся изо всех сил, и на этот раз ему удалось выскользнуть. Он нырнул в воду с ободранной кожей хвоста и глубоко забился в густую чащу тростниковых стеблей. Тут он несколько раз обвился вокруг выдавшегося из земли корневища и решил ждать.

Напрасно обманутый коршун на дереве и серая цапля на берегу реки терпеливо следили за тем, не покажется ли где-нибудь его красивая голова. Желтоухий два часа просидел в воде, не разжимая цепких колец своего тела.

Первый потерял терпение коршун и снялся с сучка, потревоженный приближением человека. Улетела и серая цапля, схватив клювом толстую лягушку. А уж все сидел и сидел под водой, затаив свое холодное змеиное дыхание. Только через два с половиной часа он выплыл наверх, а к вечеру благополучно вернулся к своему любимому пруду…

Но одно из приключений было похуже всех остальных. Желтоухий нежился после обеда на горячем склоне плотины. Убаюканный ласками солнца, он охвачен был той дремотой, когда змеи могут лежать неподвижно по целым часам, хотя глаз своих они не могут закрыть за неимением век, но все чувства его были притуплены.

И вдруг он почувствовал, как что-то жесткое было подсунуто под его тело, и через секунду он повис на палке, которую держал в руках босоногий мальчишка.

Плавным движением Желтоухий соскользнул и шлепнулся наземь, на через миг коварная палка снова подняла его на воздух. Ужонок снова соскользнул и тотчас был подхвачен, палкой опять. Так повторялось раз восемь подряд. Наконец, ужонок повис неподвижно, как будто поняв бесполезность своих усилий уйти. Он поворачивал свою голову и смотрел неморгающими глазами на своего врага. А враг — беловолосый Гаврюшка — рассматривал его с жадным любопытством. Так как уж не двигался, Гаврюшка протянул руку и схватил его за шею. Желтоухий тотчас обвил его пальцы, стараясь движениями всего тела освободиться от страшных тисков.

— Врешь! Не уйдешь теперь, — хохотал Гаврюшка. — Ишь, кочевряжится! Ишь, кочевряжится! Ровно наизнанку хочет вывернуться.

Он смеялся и прыгал, поднимая ужа над головой.

Вдруг смех его оборвался, и он с испугом бросил ужонка далеко в сторону. Ужонок прибег к своему последнему средству и брызнул в лицо своего мучителя дурно пахнущей струйкой.

С отвращением, делая страшные гримасы, кинулся Гаврюшка к пруду и стал торопливо полоскать лицо, лоб и глаза, чтобы поскорее отмыть с них желтую вонючую жидкость.

А Желтоухий тем временем успел спрятаться в чаще кустарника так искусно, что теперь напрасно было бы пытаться его разыскать.

VII

В этом году Желтоухий рос так быстро, что без труда стал глотать сперва маленьких, а потом и средних лягушек.

Он ловко и упорно их преследовал в воде и на суше, пока усталая лягушка не ослабевала настолько, что почти теряла способность двигаться. Тогда он хватал ее за заднюю ногу или за морду и начинал медленно, не спеша, проглатывать свою жертву. Напрасны были все отчаянные усилия лягушки вырваться. Ее гибель была неминуема, и борьба кончалась тем, что лягушка оказывалась проглоченной.

Любил Желтоухий гоняться также за быстрыми ящерицами, которых он настигал там, где ящерица считала себя в полной безопасности.

Когда ящерица пряталась от него под мох или в чью-нибудь норку, уж ловко проскальзывал в ее убежище и выталкивал, схватив ее зубами за хвост. Впрочем, ящерицам не раз удавалось избегнуть неминуемой смерти. Дергаясь, они отламывали себе половину хвоста и, оставив его в зубах своего преследователя, убегали в более безопасное место. Желтоухий спокойно проглатывал хвост своей жертвы, а ящерица, спасшая свою жизнь таким героическим образом, принималась постепенно отращивать потерянный хвост.

К концу лета Желтоухому выпала опасная встреча.

К этому времени он сделался длинным и сильным и охотнее всего кормился травяными лягушками.

Пробираясь один раз между кустами, он заметил свою любимую дичь и тотчас бросился на нее. Лягушка, однако, успела увернуться и отчаянным скачком отпрыгнула в сторону. Началась ожесточенная погоня. Лягушка прыгала изо всех сил, но уж преследовал ее неотступно и упорно.

От такой погони лягушкам редко удается спастись. Первый момент им как будто удается опередить ужа, но такая скачка быстро утомляет лягушку. Понемногу прыжки ее становятся слабее и короче, и враг начинает ее настигать.

Так было и на этот раз.

Когда она заметила, что Желтоухий догоняет, ее охватил ужас. Дрожащий стон, совсем не похожий на обычное кваканье, вырвался из ее груди. Он был похож скорее на жалобное блеяние ягненка. Вместе с тем она почувствовала, что силы оставляют ее.

Еще три-четыре прыжка — и Желтоухий настиг свою жертву.

Он схватил ее за одну из задних ног и с силой потянул ее к себе. Лягушка судорожно забилась и закричала еще громче. На минуту ей удалось вырваться, но Желтоухий снова поймал ее, когда она совершенно ослабела и еле передвигала ногами. На этот раз он изловчился и схватил ее с головы.

Лягушка снова забилась, но гораздо слабее, и уж, переждав несколько минут, стал медленно забирать ее в пасть. По временам она опять начинала биться задними ногами, и тогда Желтоухий только крепко держал ее, стискивая своими крючковатыми зубами.

Когда же она затихла, он снова медленно передвигал свои челюсти, захватывая ее все далее в глубину своей глотки. Понемногу челюсти его растягивались все больше и больше. У змеи они так устроены, что могут раздвигаться непомерно, охватывая добычу, которая, казалось, была гораздо шире ее головы. Спереди нижние челюсти раздваиваются, и соединяющая их связка растягивается, как хорошая резинка.

И вот, в тот момент, когда все внимание Желтоухого было занято пойманной лягушкой, из куста вдруг показалась другая змеиная голова. Она на миг приостановилась, поглядела пристально на то, что перед ней происходит. Глаза ее злобно заблестели, и она стала медленно приближаться, как будто приготовляясь к прыжку. По величине она немного уступала Желтоухому, но глаза ее смотрели бесстрашно и дерзко, как у существа, которое само привыкло наводить ужас.

У нее не было желтых пятен возле ушей. Ее глаза имели тонкий кошачий зрачок, и нависшая над ними складка была похожа на сердито сдвинутые брови.

Вся она была серая с темным зигзагом вдоль спины.

Эта была гадюка.

В другое время верное чутье опасности заставило бы ужа искать спасения в бегстве. Но теперь, когда он успел проглотить на одну треть свою добычу, он уже не мог отступать. Все равно убегать с тяжелой лягушкой в зубах было поздно. А выбросить ее он не мог, да и не хотел.

Гадюка подползала все ближе и, когда была на расстоянии в четверть аршина, внезапно метнулась вперед с оскаленными зубами.

Гадюки видят очень плохо. Больше всего привлекает их то, что двигается. Как раз в это время лягушка снова забилась задними ногами, и гадюка злобно вцепилась в одну из ее лапок.

Желтоухий потянул лягушку к себе, но гадюка не выпускала и крепко держала ее зубами. Обе змеи сердито глядели друг на друга, и ни одна не хотела уступить.

Большие ядовитые зубы гадюки глубоко вонзились в мясо лягушачьей ноги. Они были похожи на острые иглы шприца. По тонкому каналу, который открывается у них внутри, в ранку лягушки были влиты две жгучие капельки. И эти капельки скоро сделали свое дело.

Через несколько минут лягушка перестала шевелиться. Она была мертва.

Теперь ее держали сразу с обоих концов две враждебных змеи. Они пристально глядели друг на друга своим немигающим взором. Глаза их блестели, но каждая из них невозмутимо делала свое дело: медленно передвигала челюстями, заглатывая добычу.

С каждой минутой головы их все более сближались, и скоро между ними оставалось не более четверти вершка. Положение становилось очень опасным, но змеи не умеют торопиться. Наконец, морды их придвинулись вплотную; и каждый противник чувствовал дыхание другого.

Что же будет дальше? Кто победит в этом неравном споре: ядовитые или неядовитые зубы?

Вдруг Желтоухий сделал сильное глотательное движение. Пасть его широко раскрылась, а вслед затем он схватил зубами втянутую вместе с лягушкой голову гадюки. Если бы это успела сделать раньше она, Желтоухого ждала бы неминуемая смерть. Теперь же он сжимал ее челюсти своими и не давал ей возможности пустить в дело ядовитые зубы.

Началась жестокая борьба. Гадюка судорожно извивалась и старалась вырваться из пасти ужа. Но он крепко держал ее и не выпускал ни на миг. Когда же она уставала рваться, он начинал медленно глотать ее.

Несколько часов продолжался этот ожесточенный бой двух змей. Наконец, гадюка перестала сопротивляться, и уж стал глотать ее более спокойно.

Однако совсем он ее проглотил только на другой день. Гадюка была большая, хотя и меньше Желтоухого, а потому скоро справиться с ней было трудно. Когда голова ее уже успела перевариться в его желудке, ее хвост все еще торчал из его рта.

Яд гадюки не причинил ужу никакого вреда. Он бывает опасен, когда попадает в кровь, а в желудке он разрушается сам совершенно бесследно.

После этого сытного обеда Желтоухий пролежал в кустах неподвижно еще целых двое суток и только на третьи вышел из сонного оцепенения и медленно пополз к воде, чтобы утолить свою жажду.

VIII

Прошел еще год. Была холодная апрельская ночь. Серое небо, покрытое тяжелыми тучами, было тускло и серо. В избе дяди Архипа под утро стало свежо.

Прозябшие люди закутались покрепче, кто чем мог. Сладко смыкал их веки крепкий предутренний сон.

Тихо шуршали по стене, заклеенной лубочными картинами, тараканы.

Выходили и прятались мыши. Сверчок за печкой по временам заводил свою звонкую песенку.

В окне стало светлеть.

Гаврюшка проснулся на лавке от резкого холода. Теплый полушубок, которым прикрыла внучонка бабушка Арина, скатился с него, и Гаврюшка, дрожа, нагнулся, чтобы поднять его с пола.

Но в это время он вдруг увидел такую странную вещь, что так и остолбенел от удивления.

Около печки из подполья через маленькую дырку прогнившей доски показалась змеиная голова. Освещенная слабым светом, она казалась неясной и таинственной.

Она поворачивалась во все стороны и как будто осторожно осматривалась кругом. Потом медленно стала выползать вся змея, бесшумно изгибаясь на старом досчатом полу.

Гаврюшка лежал ни жив ни мертв и со страхом думал о том, достанет ли страшный гость до лавки, на которой он лежал.

Но змея не обращала на него внимания. Она ползла вдоль печки и вдруг быстрым движением головы схватила черного таракана, который попался ей на дороге. В углу, где тараканов было особенно много, она охотилась на них с большим жаром, пока устрашенные ее нападением, усатые рыжие и черные жители темных щелок не попрятались от нее кто куда мог.

Тогда змея поползла дальше. Она добралась до блюдечка с молоком, приготовленным для кошки Маруськи. Змея пощупала его своим черным язычком и, перегнувшись через край блюдечка, приникла к нему губами. Долго она тянула в себя молоко. Потом повернулась и также тихо и беззвучно поползла обратно. Когда она доползла до дырки в полу, она еще раз подняла голову и осмотрелась кругом, и Гаврюшка заметил у нее позади глаз два светлых желтоватых пятна.

IX

Дед Архип и бабка Арина долго не хотели верить Гаврюшке, что он видел змею около печки. Наконец, дед сам раз застал ее ранним утром на полу и показал бабке.

Та было разохалась, но дед ее сразу остановил.

— Нечего охать. Это не змея, а уж! Он не укусит.

— Ну, коли уж, пущай. Это к счастью. Ужа гнать никак не годится. Кто ужа в избе убьет, тот свое счастье погубит.

— Вот то-то и я говорю, — сказал дед. — Уж, это — животная добрая. Она нипочем не укусит. Да еще мышей будет ловить.

Бабка была скорее довольна. Она верила, что от ужа бывает удача, и стала нарочно ставить черепок с молоком около дырки, откуда он появлялся.

Уж скоро привык к ней и смело подползал к черепку, куда она плескала остатки кислого молока, и с удовольствием тянул его за обе щеки.

Это был Желтоухий. Он значительно вырос, сделался большим и сильным. Но этот раз он на зимовку заполз в подполье к Архипу и там крепко высыпался за холодные месяцы. А весной, отогревшись, вылез и попал прямо в избу. Ему понравилось, что там было тепло, гораздо теплее, чем на дворе, и понемногу он стал чувствовать себя там, как дома. Ловил тараканов, пил молоко и любил отдыхать в тепле под топящейся печкой. Архип был убежден, что он ловит мышей, но этого никто не видал.

Кошка не трогала его и сама заметно его боялась. Когда уж полз в ее сторону, она изгибала спину дугой, топорщила на спине шерсть и боком с шипением отходила, а потом прыгала на лавку или на полати.

Днем ужа никто не видел. Он не любил шума, не любил стука тяжелых сапог и прятался до вечера.

Зато ночью и ранним утром он смело ползал по избе и ловил тараканов.

Скоро и Гаврюшка привык к нему и даже подливал ему молока, если ему казалось, что бабка давала ему слишком мало.

Желтоухий иногда по ночам выползал из подполья на задворки и хватал там червяков и лягушек. Но спать все-таки возвращался в подполицу или под печку.

Один раз к Архипу забрел хромой Осип.

Когда Осип узнал о том, что у Архипа живет уж, он очень одобрил это и подтвердил, что ужа гнать никак не следует, а убить и того хуже. Обязательно беда будет.

У них в Полтавщине это все хорошо знают. Он рассказал, что ужи все друг за друга стоят, что есть под землей настоящее ужиное царство, и есть в том царстве царь — Уж. Над всеми ужами и змеями он царствует и носит на голове золотую корону. А в короне той алмазы и драгоценные камни такие блестящие, что можно ослепнуть, ежели посмотреть.

И этому царю ужи все рассказывают. Кто с ними хорошо обращается, тому царь посылает удачу. А кто ужа убьет или обидит, тот должен ждать верной беды. Ужиный царь такому человеку ни за что не простит. Пошлет за убийство своего верного слуги какое-нибудь наказание. Либо болезнь напустит, либо пожар, либо скотину испортит, либо сын родится уродом, либо молодуха кричать станет.

И это так верно, как то, что он, Осип, коновал.

После этой сказки Желтоухий попал у Архипа еще в большую честь, и ему нечего было бояться, все к нему относились хорошо.

Гаврюшка и совсем с ним сдружился. Ему нравилось, что в избе живет кроме них что-то живое. Нравилась мысль про ужиного царя и про то, что ужи все живут в дружбе и согласии.

В середине лета, во время жары, Желтоухий исчез и не показывался недели две.

Арина уже стала скучать.

— Ишь, ты, пропал куда-то! — говорила она. — Поди, рассердился. Надысь утром я не видала, сунула в угол ухватом, а он там и есть. Ухват-то горячий, из печки прямо. Как зашипит на меня. Должно быть, ожегся. Как шмыгнет скорей под печку. Ах ты, грех, думаю! А теперь вот и совсем запропал. Не подох ли уж с ожога-то?

Как вдруг Желтоухий опять появился, да не один, а с другим ужом такого же роста, как он сам. С тех пор все время они показывались парой, вместе выползали и вместе прятались.

— Уж-то наш, — смеялась Арина, — должно быть, невесту себе присватывать ходил. Вот смеху-то! Видно, надоела холостая-то жизнь! Что ж это теперь будет? Какие такие у них ужата бывают?..

Любопытство старухино было затронуто очень сильно, и ей да и Гаврюшке тоже порой очень хотелось заглянуть в подполье, чтобы посмотреть, что там делается и не появилось ли там ужиное потомство.

Но оно не появлялось, а скоро исчезли и оба ужа. Зато в конце июля позади сарая на навозной куче опять разыгралась громкая трагедия, как три года тому назад.

— Ах, ты, проклятый, — кричал дядя Архип, размахивая вилами. — И красный-то петух не лучше черного! И чего насрамила нечистая сила. Глядите, люди добрые! Вот срамота-то! Глаза бы мои не смотрели. Тащи, Гаврюшка, елового хворосту. Да скорой, что ли!.. Петушиные яйца жечь будем.

И старик выворачивал из навоза целое ожерелье белых яиц, связанных шнурочками между собой, словно большие белые бусы.

Content

Сергей Покровский
ЖЕЛТОУХИЙ
Рассказ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX