Протоиерей Михаил Хитров

Святой Алексей, человек Божий

По благословению

Архиепископа Брюссельского и Бельгийского СИМОНА

Часть первая

Глава 1

Если бы путешественник по Италии в конце IV века вздумал обозреть виллы наиболее знаменитых обитателей вечного города, он, наверное, разыскал бы в средней Италии на покатостях Аппенин виллу Евфимиана, славившуюся красотой местоположения и образцовым устройством. Первое, что бросалось в глаза при спуске с возвышенностей, это – величественное озеро, с левой стороны которого темнела роща, манившая в знойный день своей прохладой усталого путника. Лес подступал прямо к озеру, и склонившиеся ветви деревьев купались в его волнах, окрашивая воду в зеленый цвет. По другую сторону озера на далекое расстояние расстилались зеленеющие луга, испещренные цветами, пастбища с многочисленными стадами, и кое-где виднелись отдельные хутора, жилища пастухов. Берег оброс кустарником, ветви которого сгибались под проходящей лодкой. При дуновении ветра слегка наклонялся прибрежный тростник, а на волнах озера качались толстые листья болотных растений. За одной излучиной покрытого парком берега открывалась роскошная вилла, окруженная множеством красиво расположенных построек, утопавших в зелени садов, занимавших очень большое пространство. Между постройками крайнее место занимал домик вилликуса (управляющего виллой), снаружи имевший довольно скромный и уютный вид. Далее виднелись уже великолепные водометы, разбрасывавшие искрившуюся на солнце влагу. Здесь можно было увидать целые стада гогочущих гусей и весело плескавшихся уток. Нумидийские и родосские куры, фламинго с густыми перьями, павлин, тучи голубей – все это птичье царство толпилось возле того места, где обыкновенно расставлялся корм. Парк и сады непосредственно примыкали к вилле и окружали ее со всех сторон. Странный вид имели некоторые деревья! Вместо привольно разросшихся ветвей вы увидели бы пред собой вычурные абрисы изображений различных геометрических фигур, животных. Кис и кипарис изрезаны будто змеи, извивающиеся по высокому стволу дерева. Среди деревьев там и сям попадались фонтаны, окруженные высокими апельсиновыми деревьями, среди зелени которых ярко выступали золотистые плоды. Цветники пестрели на небольших лужайках между деревьями. Розы, фиалки, нарцисы, касатики, разноцветные маки – все это ярко пестрело на солнце и ласкало зрение. По всем направлениям разбегались дорожки, окаймленные чащами кипариса, самшита и розмарина. В стороне от дорожек длинные гряды со спаржею, красные стебли которой только что пробивались из земли среди густой зелени латука, за ними – гряды куманской капусты, порея и лука, душистой мяты, темно-зеленой руты, разных пряных растений, мальвы, эндивия, бобов – всего не перечтешь! Гряды с овощами и цветники сменялись фруктовыми садами. Яблони, груши, фиги, черешня, персик, абрикос, гранаты, сливы, каштан, миндаль, орех, душистая айва то и дело встречались целыми группами и в одиночку, в самой разнообразной красивой рассадке. По перегородкам вился виноград, сочные гроздья которого уже созревали. Ближе к вилле находились оранжереи, из которых круглый год доставлялись в город в изобилии розы и левкои, виноград и арбузы. Как красиво выглядывали среди зелени беломраморные статуи, металлические фигуры зверей и маленькие беседки!

Пройдя широкую аллею платанов и оставив в стороне великолепные бани и купальни, видишь фасад здания – обширную галерею из коринфских колонн с прилегавшей к ней террасой, убранной цветами и зеленью. Из портика фасада вступаем в атриум, где пол украшен разноцветной мозаикой, а стены выложены мрамором. Пройдя перистиль, вступаем во двор, среди которого изящный мраморный водоем орошает кустарники, цветы и невысокие деревья. На этот раз мы застаем во внутреннем дворе управляющего в сопровождении небольшой группы его помощников по разным отраслям управления обширным имением.

– В столовой может разместиться и очень удобно достаточное число народа. Остальные могут расположиться на ипподроме, который можно приспособить для этой цели. Как вы думаете?

– Посмотрим, насколько это будет удобно, – заметил кто-то из толпы, окружавшей управляющего.

– Да ведь прежде необходимо было бы сообразить хотя бы приблизительно число гостей.

– Ну, это довольно трудно. Нужно рассчитывать на тысячи. Ты знаешь, как любят хозяина во всей здешней окрестности, особенно в среде бедного люда.

– Что правда, то правда!

Все общество направилось на ипподром. По другую сторону виллы среди группы платановых деревьев и зеленых лужаек, обсаженных миртовым и лавровым кустарником, протекал извилистый искусственный ручей, образуя там и сям по небольшим уступам пенистые каскады, и разливался потом в довольно широкий пруд.

– Рыбы будет довольно, – заметил управляющий, указывая на пруд.

Он остановился возле пруда и стал бросать в воду небольшие кусочки. Множество рыбы разных пород показалось на поверхности пруда, целые стаи кружились и ловили бросаемый корм.

От пруда начиналась аллея платанов, перевитых плющем до самой вершины. Аллея огибала площадь овальной формы, плотно утоптанную и посыпанную песком.

– Здесь мы расставим столы и сиденья, – сказал управляющий и опустился, видимо усталый, на скамью.

Ему хотелось побеседовать с своими помощниками.

– Да, братцы, редко я с таким удовольствием занимаюсь своим делом и вхожу во все эти подробности, как в настоящее время. Не думал дожить до такой радости.

– Да кто же не радуется, спросил бы ты. Вся окрестность ликует. Не только наши, но и чужие приходят и расспрашивают.

– И вполне понятно. Еще бы не радоваться! Скажите, кто отличается такою добротою, как Евфимиан? Кто собирает точно в одну семью вокруг себя своих слуг? Кто так, как он, заботится о своих бедных соседях, о вдовах и сиротах? Кто так гостеприимно принимает странников? Да сердце-то его было печально; его жизнь была лишена лучшего из даров Божиих: у него не было детей… И вот на старости лет, когда уже и надежды оставалось мало, Господь посылает ему сына и наследника…

– Помню я, – вмешался один из группы стоявших, – в последний приезд господина я убирался вот здесь, у самого этого дерева, со своими инструментами… Оборачиваюсь: господин стоит, прислонившись к колонне, и глубоко-глубоко о чем-то размышляет. Иду тихо мимо него, а он подзывает меня к себе. Стая голубей тут кружилась… Указывает на нее и так грустно говорит мне: «Знаешь, о чем я думал? Посмотри: вон птицы имеют свои радости, выводят птенцов, а меня не благословил Господь»… И слеза тихо скатилась у него из глаз.

– Потому-то все так близко и принимают к сердцу радость господина, – хорошо знают, как он кручинился и скучал, не имея детей. Разве сердце бедняка не отзывчиво? Я уверен, весть о том, что Евфимиан приглашает всех не только своих, но и чужих, богатых и бедных обитателей здешней округи, разделить с ним его радость, принята будет всеми с живейшим восторгом, и нам пир удастся на славу…

– Да, – прибавил управляющий, подумав немного, – хорошо, если бы все так же поступали, как Евфимиан… Подолгу живал я в разных местах, бывал в Риме, ко многому присмотрелся. Одно могу сказать: нет человека, который делал бы добро; нет или всего только один. (Пс. 13).

– Да, в наше время трудно жить бедному человеку.

– То – то и беда, все говорят: у варваров лучше; многие желают и ждут прихода врагов отечества… Однако, прощайте. Надеюсь, вы поможете мне надлежащим образом исполнить волю господина.

– Будь спокоен, – ответило сразу несколько голосов.

Глава 2

Обязанности, возлагаемые светской жизнью в древнем Риме, были очень разнообразны. Никто не мог безнаказанно пренебрегать ими, если жил в обществе. Особенно точно наблюдали правила светского общежития высокопоставленные люди.

Близ богатого дома Евфимиана, на одной из лучших улиц Рима, мы застаем необычайное движение. Множество посетителей различного звания и положения в обществе спешат принести поздравления великодушному хозяину по случаю радостного события в его семье. Домашние, клиенты и слуги не в грязных тогах и заплатанных башмаках, но в приличных и даже роскошных одеждах теснятся перед дверьми в таком множестве, что загораживают улицу, не давая проходу мимоходящим. Вот носильщики в красных плащах, одетые наподобие солдат, принесли богатого человека, сопровождаемого своими клиентами. Его длинные шелковые и пурпурные одежды развевались от ветра и, распахиваясь, открывали взорам толпы часть богатых туник с вышитыми на них изображениями святых. Не успел войти новоприбывший богач, как послышался обычный крик ликторов, возвестивший о прибытии консула. Толпа расступилась пред служителями, вооруженными связками розог, и почтительно дала место высокому сановнику, облеченному в тогу с пурпурною оторочкою.

Привратник, вооруженный тростью, почтительно пропускал высоких посетителей. С другими он не очень церемонился, а мелких людей прямо прогонял прочь и запирал двери пред самым носом. Порой он вступал в разговоры, более или менее шутливого свойства, с толпой посетителей. Вслед за важным сановником хотел было пройти и наш знакомый, управляющий виллой.

– Ты куда лезешь? – крикнул привратник. – Вот явился вовремя.

– Мне бы хотелось лично передать господину о той радости, которую все, знающие его в наших окрестностях, выразили по случаю счастливого события.

– Вот чего захотел – лично… Теперь не проберешься. Приходи в другое время… Нашел сдуру чему радоваться, – проворчал уже про себя привратник. – Деревенщина, прямо деревенщина… До сих пор не житье было, а праздник: чего только ни захочешь, то и проси… А тут наследник…

Эта мысль, видимо, омрачила веселое настроение привратника, и, окинув толпу сердитым взглядом, он объявил, что прием на нынешний день должен быть прекращен.

В атриуме, среди обширного помещения, окруженного колоннадой, набралось уже множество посетителей в ожидании выхода Евфимиана. Великолепие и пышность этой части дома, блеск мрамора, обилие нарядной прислуги в шелковых одеждах с золотыми поясами внушали непривычному посетителю невольную робость. Люди близкие и высокопоставленные прямо допускались во внутренние покои.

Среди многоразличной толпы, собравшейся в атриуме, шли оживленные разговоры. Большею частью передавались городские сплетни и новости. Но в одном углу происходил оживленный разговор между двумя лицами, очевидно интересовавший обоих.

– Да, твоя правда. Этот дом приходится вычеркнуть из списка… Надежды на получение наследства больше нет!

– Хорошо тебе, – возразил другой. – У тебя есть еще в запасе довольно-таки старцев, на которых ты можешь рассчитывать. А у меня только и был этот дом. Сколько трудов, искательств, прислуживаний пропало даром…

– Признаюсь, я всегда смотрел на тебя с сожалением, видя, как ты выбивался из сил, угождая Евфимиану. Но ужели ты в самом деле мог рассчитывать, что тебе достанется хоть что-нибудь? Разве ты не видел, как почтенные духовные отцы наши добивались того же? Ужели ты мог сомневаться еще в том, что, воспользовавшись благочестием Евфимиана, они во всяком случае направили бы его волю по своему благоусмотрению[1]?

– Правда. Но скоро, я полагаю, настанет конец их высокомерию и алчности. Ты знаешь, конечно, что

Юлиан уже объявлен цезарем, а он, говорят, до крайности возмущен поведением духовенства.

– Ну, с такими мыслями и надеждами ты не заслужишь спасения.

– Что же делать? Двум господам нельзя служить, и ты сам на себе можешь испытать это…

Собеседник с неудовольствием отвернулся.

Во внутренних покоях между высокими посетителями Евфимиана происходили также оживленные разговоры по случаю объявления Юлиана цезарем и вероятного в недалеком будущем вступления его на престол.

– Церковь Божия переживает истиннотревожные дни, – говорил один из почтенных гостей Евфимиана. – Точно с великим Константином священной памяти закатилось солнце наше и настала бурная ночь, под покровом которой творятся беззакония. Ариева ересь, точно раненое, но не пораженное насмерть, чудовище, снова поднимает к ужасу всех истинно верующих свою голову. Защитники истинной веры изгоняются, великий Афанасий должен укрываться в пустынях египетских, а на его место в великой Александрии, оружием возводится на престол апостольский почти полуязычник. Кровь льется рекою…

– А у нас, в Риме, разве лучше идут дела? – возразил другой. – Не возмутительно ли, что презренные евнухи, как заговорщики, решают низложить и, точно воры, ночью похищают у паствы любимого пастыря? Блаженный, горячо всеми любимый Аиберий в ссылке, а на его месте – Феликс, незаконно избранный и посвященный.

– Наперекор императору, мы останемся верны своему пастырю и никогда не признаем узурпатора. Решено уже всеми неотступно просить императора о возвращении Либерия.

– Но кто скажет, какой успех будет иметь это ходатайство?

– Не в этом, мне кажется, заключается главная опасность нашего времени. Меня приводит в ужас одна мысль о назначении цезарем Юлиана. Я хорошо его знаю. Церковь в своих недрах воспитала такого заклятого врага имени Христова, который принесет вреда едва ли не больше, чем самые яростные гонители прежних времен.

– Не ужасайтесь этого, – сказал строгий инок, недавно прибывший с Востока. – Юлиан будет императором и постарается принести, насколько ему будет дано, вред Церкви. Но я полагаю, это будет легкое облачко, которое скоро исчезнет. Опасность нашего времени кроется гораздо глубже. Чем объяснить самое отступничество Юлиана, которое с каждым шагом его становится очевиднее? Зачем Великий Вождь Церкви попустил совершиться такому соблазну? Не лежит ли часть вины и на нас всех? Сраженное язычество собралось отомстить нам и подкралось, чтобы ослабить нас с такой стороны, которая менее всего должна бы быть для него доступна. Оно заразило многих из наших братий своим тлетворным дыханием: с ужасом на чадах Церкви мы замечаем язвы, которые мы привыкли видеть в одряхлевшей языческой среде. Язычество возрождается в самых недрах Церкви. Чем мы, христиане, низложили язычество? В чем заключалась наша сила и крепость? Кроме помощи

Божией, мы сильны были истиннохристианскими нравами, христианин отличался от язычника всем своим поведением, всем образом жизни. А теперь!? Не приходится ли бежать в пустыню всем, ищущим спасения, чтобы избежать общей заразы?

И инок печально опустил свою голову. Глубокое молчание было ему ответом.

– Но будем мужественны! – внезапно воскликнул он. – Если мы, римляне, окажемся недостойны, Господь призовет облегающие нас со всех сторон варварские народы, Церковь Божия воссияет в таких странах, где до сих пор кланялись кумирам, и имя Божие прославится по вселенной.

– Но судьба общего отечества разве не трогает твоего сердца? – спросил один из присутствовавших.

– О, над этим миром, над этим государством перехода и испытаний есть другое Царство, вечное, Богоустроенное, где царствует полная справедливость и где вечно найдется пристанище для душ, ищущих спасения. Все языческие царства и, в частности, Римская империя – вместилища всякого порока. Все, что в Римской империи не принадлежит к Церкви, – дело сатаны, ложь и беззаконие. Дело сатаны – все победы, которыми возносилась она до своего величия. Вся ее философия, вся ее образованность, ослеплявшая даже многих из верующих своим блеском, все это – ложь, дело сатаны. Даже добродетели язычников – только блестящие пороки. Помните о Небесном Царстве, и тогда не смутят вас никакие злоключения. И все, кто принадлежат к этому Царству, считают высочайшим благом, которого никакой грабитель не может похитить, соединение с Богом и блаженными сонмами Ангелов; они стремятся к этой цели любовью ко всему Божественному, отречением от всяких суетных, чувственных пожеланий. Выразим единодушно нашему дорогому хозяину свои горячие желания, чтобы новорожденное чадо его с самого детства стремилось к этому Царству, горело к нему своей чистой душой и удалялось от всякого земного пристрастия!

– Аминь! – воскликнул Евфимиан.

Гости в скором времени разошлись. Евфимиан остался один. Познакомимся с ним поближе. Мы уже знаем, что Евфимиан был богат и знатен, но не в богатстве и знатности он находил себе утешение, а в широкой благотворительности, по возможности давая приют и помощь всем гонимым и обиженным судьбою. Сам не имея детей, он с особенной любовью заботился о сиротах, которым ежедневно устраивал три трапезы в своем доме. По вечерам, повергаясь в горячей молитве пред Всевышним, он благодарил Бога за все добро, которое сподобил его оказать своим ближним щедрый Податель всех благ за истекший день. Напротив, сердце его болело, когда что-нибудь препятствовало ему проявить вполне всю доброту свою. «Я недостоин жить на земле Бога моего, если не буду заботиться о своих ближних», – говорил он в такие дни. Удаляясь от всякого участия в общественных делах и замыкаясь все более и более в тесном кругу частной жизни, строгий постник, он жил среди роскошной столицы скорее как отшельник, чем как знатный и богатый вельможа. Посещение храма Божия, углубление в тайны Писания, беседы с людьми высокой духовной жизни, частая и горячая молитва – вот его обычные занятия.

Во всех его трудах самой верной помощницей ему была его супруга Аглаида. Это была женщина ангельской доброты и кротости. Безмятежный мир и согласие царствовали в доме Евфимиана. Ровно, без треволнений протекала их семейная жизнь, незаметно приближались оба к преклонному возрасту. Обширный дом их не оглашался звонкими голосами играющих детей, их сердце не согревалось родительской любовью и нежностью. «С какой радостью, – часто думала Аглаида, – я променяла бы все свои богатства на счастье быть матерью! Чего бы ни отдала за чистую улыбку родного дитяти! С каким восторгом целовала бы детские ручки и головку! Какой заботливостью я окружила бы его колыбель! Как наслаждалась бы его дыханием! Господи, пошли мне, недостойной, это счастье, не лиши меня этой сладчайшей отрады жизни!..»

И вот Господь услышал эту горячую молитву, даровал Евфимиану сына, названного Алексеем. Кто может изобразить чувства радости и теплой благодарности Богу, которые теперь наполняли сердца счастливых родителей! Нечего и говорить, что Алексей с самой колыбели сделался предметом величайшей заботливости отца и матери.

Глава 3

Присмотримся поближе к тому обществу, среди которого должен был расти и воспитываться юный Алексей. Каково было нравственное состояние римского общества во второй половине IV века?

По словам одного знаменитого историка той эпохи, в Риме и Италии господствовала непомерная роскошь, не та общественная роскошь, которая идет рука об руку с искусствами и покрывает мрамором и золотом памятники своего отечества, чтобы сделать его еще более дорогим и достойным почтения, – нет, господствовала частная роскошь, неразлучная спутница каприза и дурного вкуса, происходившая от нравственной порчи и проявлявшаяся в унижении искусства. Под влиянием такой роскоши изящество форм сменяется излишеством украшений, величие – богатством. Такая роскошь вместе с восточной изнеженностью прокрадывалась в Рим еще при Северах, но нравы Запада были еще настолько стойки, что не сразу подчинились ей; основание Константинополя довершило ее торжество и на Западе. Новая столица, населенная азиатскими греками, скоро победила древнюю столицу теми обычаями, которых она чуждалась еще до того времени. Христианское общество также поддалось общему течению и заразилось восточной изнеженностью.

Поэтому, чтобы изобразить с надлежащей полнотой состояние христианского общества IV столетия, необходимо познакомиться вообще с нравами, господствовавшими в ту эпоху. Прежде всего, римская чернь – она оставалась такою же, как и прежде, т. е. убивала свое праздное время в пантомимных театрах или в цирке, а ночи проводила, благодаря итальянскому климату, на скамьях тех же амфитеатров или на плитяных портиках больших домов. Труда римский народ не знал, он всегда жил тунеядцем, на счет государства, но его не удовлетворял уже один хлеб, как во времена первых императоров, он требовал порций свиного сала, масла и вина, да сверх того подачки от патронов, да еще один оригинальный доход – взятки с комедиантов, с кучеров в цирке за то, чтобы их не встречали свистками… Вот чем кормилась римская чернь, неспособная к честному труду и проигрывавшая ночью в кости то, что удалось урвать днем, – самая низкая и развратная чернь на свете, жадная, ленивая, мятежная… Эту чернь нельзя было бы даже назвать именем римского народа: она перестала носить свои латинские имена и употребляла какие-то прозвища, неизвестно откуда заимствованные. Иностранцы, провинциалы, приезжавшие в Рим, с изумлением слышали странные имена Цимессеров, Цицимбриков, Серапинов и т. п. Ко всему этому, на римских улицах, среди толпы, можно было встретить множество людей с бледными лицами, покрытыми морщинами, носивших двойные следы рабства и физического бессилия. Гракх, некогда прерванный в своей речи шумом толпы, воскликнул: «Молчать, незаконнорожденные дети Италии!» В IV веке он мог бы с большим правом воскликнуть: «Молчать, римляне, переставшие быть мужчинами!»

А римская знать!? Сохранилась ли в ней хотя часть доблести предков? Увы, времена Цинциннатов, Фабрициев, Катонов давно и безвозвратно прошли. Римский сенатор IV столетия не мог быть даже и тем энергическим злодеем, какие являлись при конце республики, вроде Каталины или Клодия; его нельзя было назвать римлянином ни в дурном, ни в хорошем смысле. Образца для него нужно было искать где-нибудь на Востоке, в древнем Вавилоне или Персии. Он носил одежду только из самой тонкой шелковой материи, но потому, что тканая тога, даже самая легкая, была для него уже тяжела. Прозрачные покрывала из льна, зонтик и женское опахало служили необходимыми принадлежностями его туалета, а многочисленная толпа евнухов, рабов, праздных плебеев и клиентов составляла его свиту, когда он показывался в народе. А как проводит свое время знатный вельможа? Иногда он появляется в цирке для поддержания славы какого-нибудь наездника, посещает общественные бани, но большею частью он – дома. В обширной, роскошно убранной зале, с мраморным полом, со стенами, украшенными дорогой мозаикой, на роскошном ложе лежит он в полудремоте. Проникнет ли в комнату как-нибудь чрез тяжелые занавесы луч солнца или муха проползет по его платью, он уже раздражается и жалобно стонет: «Зачем я не родился в стране киммериев (стране мрака)? Тогда бы не приходилось терпеть подобных мучений». Случись ему отправиться на охоту или по какому-нибудь делу переехать в изящно убранной гондоле по озеру Авернскому в Пуццоли или Гаэту, он удивлялся сам себе и прославлял свой подвиг так, как будто он превзошел Александра Великого или Цезаря. Он жаловался всем на необыкновенную усталость, неразлучную спутницу столь тяжких трудов. Зато он не чувствовал ни малейшего утомления, просиживая ночи за игрой в кости… Но, может быть, римский вельможа, утратив суровые доблести предков, отличался любовью к наукам, образованностью? Нет, и Меценатов теперь было столь же мало, как и Камиллов. Науки внушали римскому вельможе такое же отвращение, как яд; его библиотека была крепко заперта и неприкосновенна, как гробница. Если он умел рассказать несколько анекдотов о частной жизни императоров из Светония да знал несколько тирад из Ювенала – этого было для него уже достаточно… С наступлением вечера начинались у сенатора пиршества, на которые обыкновенно являлось множество паразитов, льстецов. На эти пиршества мор, реки и горы всего мира должны были доставлять свои сокровища. Если подавали на стол какое-нибудь чудовище, какую-нибудь заморскую рыбу, гости приходили в сильное движение и наперерыв старались выказать свое удивление перед хозяином. «Не из Эвксинского ли понта эта рыба?» «А может быть, из далекого океана?» «А эти птицы, наверно, из оазисов Ливии?» «Принесите весы», – самодовольно заявляет хозяин, чувствующий, что он достойно поддерживает имя своих предков. 30 нотариусов, на основании домовых архивов, в подробности спешат рассказать, кто и когда поймал такую-то рыбу, откуда она привезена и т. д. Вдруг раздается музыка: в залу ввезен гидравлический орган величиною с дом, пущены в дело огромные лиры с флейтами и другими инструментами. Появляются танцовщицы и гаэтки и начинают исполнять свои танцы и пантомимы… Римский богач так бережет себя, что никогда не посетит умирающего друга или брата, если есть хотя малейшее подозрение относительно прилипчивости болезни; но он унизится до самой невозможной лести и прислужничества, он сбросит свою лень и спячку и начнет проводить ночи у одра больного, если имеет какую-либо надежду на получение наследства. Богатство, деньги – вот единственное божество, которому он поклоняется. Каким образом без денег он мог бы задавать такие обеды, окружать себя азиатской роскошью и поддерживать славу своего рода?

Римские женщины того времени в нравственном отношении были не выше мужчин. Все время они проводили в мелких интригах, болтовне и злоречии. Туалет считался самой главной и трудной их работою. Вот наступает время одевания, и целая толпа евнухов и служанок устремляется на знатную даму, как на добычу, и начинают – кто гребнем и раскаленным железом воздвигать на ее голове лес волос, перевитых золотыми нитями, кто – разливать на голове дождь золотых блесток, кто – подвязывать две косы, черную и русую, или накладывать сверх прекрасных черных волос рыжие, дорого купленные в Германии… Искусство нравиться в ту эпоху состояло, главным образом, в искажении природы. Далее следовали румяна, белила, сурик, сурьма – последние придавали особенный блеск глазам. Шелковое платье, затканное золотом, льняные одежды столь тонкие, что, по выражению одного отца Церкви, едва прикрывали тело, не закрывая его; драгоценные безделушки, камни, перлы, золотой пояс и золотые башмаки – все это считалось необходимой принадлежностью туалета знатной дамы IV века. Строгая нравственность древней матроны давно отошла в область преданий.

Вот каково было светское общество! Особенно пагубное влияние оказало оно на нравы римского духовенства. Евангельские правила воздержания, самоотвержения и нищеты соблюдались лишь немногими избранными, а большинство поддалось соблазну. Те же страсти – алчность к деньгам, роскошь, стремление к удовольствиям, тщеславие – отличали как светских, так и духовных. Трудно изобразить всю жадность к деньгам римского духовенства, невозможно перечислить хитростей всех родов, которыми они пользовались против слабых стариков и женщин. Достаточно указать на два закона Валентиниана I, которыми объявлялось недействительным всякое завещание кого бы то ни было в пользу духовенства. «Кучера в цирке, комедианты, падшие женщины, – говорит с горечью Иероним, – могут получать даруемое им по завещанию, жрец языческий пользуется одинаковыми со всеми правами, один только христианский священник лишен этого принадлежащего всем права… Я далек от того, чтобы обвинять в этом Церковь, но я краснею за тех, которые своим поведением вынудили издать такой закон». Но закон был бессилен остановить широко развившееся зло. Придумали множество уловок к обходу закона. Дошло до того, что Златоуст принужден был советовать своим духовным детям самим оказывать благодеяния, без всякого посредства священников или диаконов.

Так сильно вторглись языческие нравы в самые недра Церкви. Со времен Константина Великого выяснялось все более и более, что христианство совершило только отчасти свою победу над язычеством. Христианская религия была объявлена господствующею в империи, успела образоваться могущественная иерархия, стремившаяся, особенно в Риме, к преобладанию, к власти; но религия Христа, со всей высотой своих нравственных требований, еще не проникла в нравы, не успела еще преобразовать общества. Необходимо было вдохнуть новый дух в общественное тело, образовавшееся под вековым влиянием язычества. Все истинные христиане горячо желали глубокой нравственной реформы общества, и прежде всего духовенства…

Глава 4

Читатель, перенесемся мысленно за 16 слишком столетий и пойдем в древнем Риме на Авентин. На нем теперь царствует безмолвие. Вот тропа на конце древнего форума, по ней сойдем в долину Велабры и по небольшому откосу скоро достигнем вершины Авентина. Много изменилось в течение столетий, но открывающийся вокруг великолепный вид все тот же: у подошвы холма все так же струится желтый Тибр и, просекая римскую кампанию, устремляется далее в море. На его берегах, почти в равном расстоянии от холма, высится направо базилика св. Петра, налево – св. Павла, впереди зеленеет Яникул и цепь холмов, с другой стороны – Капитолий, когда-то гордый языческими храмами, а теперь украшенный церковью Aracoeli, и Палатин, некогда красовавшийся роскошными дворцами повелителей мира, вместо которых теперь видишь развалины, а вдали за древним городом замыкают вид точно подернутые синеватым туманом далекие горы. Вот здесь, на вершине холма, где теперь видишь доминиканский монастырь Савины, в IV веке стоял роскошный дворец Марцеллы. По наружному виду он отличался от многих других великолепных зданий древнего Рима разве только б льшим богатством и изяществом украшений, но, если бы мы проникли внутрь его, мы были бы поражены полной противоположностью тому, что можно было видеть в тогдашнем Риме. Войдя в атриум, мы могли бы услыхать пение точно ангельских голосов, прославляющих величие Божие и святость непорочной жизни.

«Кто живет под щитом Вышняго

и под кровом Всемогущего водворится,

тот взывает к Господу: заступник мой и прибежище,

Бог мой, на Кого я уповаю»…

Другой хор продолжал:

«Он избавит тебя от сети ловчей,

оградит плечами Своими,

осенит Своими крыльями,

охраной и обороной тебе будет верность Его»…

Но вот начинается общее одушевленное пение, выражающее горячий порыв пламенеющих любовью к Богу сердец:

«Обручусь Тебе навеки,

обручусь Тебе в правде и суде, в любви и милосердии,

обручусь Тебе в верности»… (Осия).

Но кто же эти таинственные обитательницы дворца? Дворец это или монастырь?

Это благородные римские женщины и девицы, посвятившие себя Господу и презревшие ради Него весь блеск, всю славу мира сего. Молитвы и пение псалмов сменяются у них ревностным изучением Св. Писания, а их жизнь проходит в чистоте и целомудрии и в широкой, истиннохристианской благотворительности. Вот между ними пламенная Марцелла, Софрония, Фелицитата, вот юная Марцеллина, сестра знаменитого миланского епископа св. Амвросия, вот благочестивая дева Азела и юная Фабиола, отрасль древнего рода Фабиев, вот великая Павла, недавно понесшая жестокий удар для ее сердца, и с нею молодая девушка, дочь ее Евстохия, с юных лет посвятившая себя Богу…

Каким же образом среди развращенного Рима, этого поистине второго Вавилона, создался, точно среди Ливийской пустыни, этот цветущий духовный оазис? Кто возрастил его?

С далекого Востока принеслось веяние, достигло холмов Тибра и посеяло здесь плодотворные семена, принесшие дивный плод. Спасаясь от преследования ариан, великий защитник православия Афанасий в 342 году явился в Рим. При нем находились два египетских отшельника, покинувших пустыни Нитрии, чтобы разделить с ним изгнание. Один из этих отшельников был Аммон, столь знаменитый впоследствии как глава одного из самых больших монастырей этой страны, а другой – Исидор, самое доверенное лицо Афанасия, который никогда с ним не разлучался. В Италии и раньше носились слухи о великих киновитах египетских и сирийских пустынь и возбуждали удивление перед чудным образом их жизни, но то были не более как отрывочные рассказы, самих подвижников никто еще не видал в Риме. Теперь они явились и сделались сразу предметом особенного любопытства и внимания, как и великий вождь их. Трудно вообразить б льшую противоположность между двумя характерами, чем та, которая отличала обоих пустынников. Строгий и сосредоточенный в себе самом, но полный внутреннего огня, весь погруженный в созерцание духовного мира, всегда молчаливый и скорее печальный по виду, Аммон, казалось, всегда носил с собою пустыню. Во все пребывание свое в столице мира он позволил себе посетить только гробницы свв. Апостолов Петра и Павла. Про него рассказывали, что он был сыном богатых родителей, которые принудили его против воли вступить в брак, но он убедил свою супругу жить с ним в строгом целомудрии, как брат с сестрою, и жил таким образом 18 лет, питаясь одними растениями. Затем, с согласия своей жены, удалился в пустыню и поселился на южной стороне Мареотского озера за Нитрийской горою. К нему собралось много учеников, и Аммон, по совету великого Антония, основал большой монастырь. Рассказывали о чудесах, которыми Бог прославил великого подвижника…

Другой – Исидор, которому тогда едва исполнилось 20 лет, отличался впечатлительностью, живо интересовался всем, был кроток и любезен в обхождении, и скоро скромный инок, с любовью принятый везде, очутился среди высшего римского общества. Сопровождая обыкновенно Афанасия во время его посещений Констанции, тетки императора Констанса и сестры Константина Великого, оставшейся православною, несмотря на то, что вся ее фамилия была заражена арианством, или Абутеры, Сперанции и других благочестивых римских дам, Исидор, успевал познакомиться со всеми сенаторами и сколько-нибудь выдающимися личностями в Риме. Нет никакого сомнения, что он неоднократно, вместе с Афанасием, посещал и дом Евфимиана, отличавшегося особенным гостеприимством. Но чаще всего египетские странники бывали в доме Альбины, благородной и богатой вдовы, выдающейся сколько по уму и характеру, столько же и по знатности своего рода.

Альбина овдовела очень рано и отказалась от второго замужества, чтобы всецело посвятить себя воспитанию своей единственной дочери Марцеллы. Отличаясь христианскою ревностью, Альбина любила все-таки свет и мечтала о блестящей партии для своей дочери, о богатствах и почестях. Напротив, Марцелла, которой было не более 7 или 8 лет, была задумчивого и меланхолического характера. Кроткая и тихая девочка, она больше всего любила уединяться в комнате своей матери, молиться там и мечтать и при первой возможности уходила в церковь. Однако порой ее ум, развитой и наблюдательный не по годам, проявлялся в причудливых вспышках упрямства и экзальтации. Она почти неотлучно присутствовала при посещениях Афанасия и беседах его с матерью. Присев у ног великого пастыря, она не сводила глаз с его почтенного лица. Разговоры об иноческой жизни на Востоке, описание пустыни, ее ужасов, борьбы с ними, изображение дивных видений, посещавших отшельников, – все это производило на юную слушательницу потрясающее впечатление и воспламеняло ее воображение. На великих героев этой борьбы со страшными искушениями пустыни смотрели как на борца Иакова или как на человека, заблудившегося в пустыне и пришедшего в прямые соотношения или к адским силам или к высшему, незримому для обыкновенных смертных, духовному миру. Аммон и Исидор знали Памву, Серапиона и Макария в ужасной пустыне Нитрийской, пропитанной солью, наподобие высохшего дна морского. Они сами жили по правилам великого Пахомия, принятым по всем египетским обителям. Сам Афанасий прожил семь лет в Фиваиде, где видел св. Антония, Пахомия, Илариона; еще при жизни Антония он составил его жизнеописание; он мог в подробности рассказать, как жил великий подвижник на вершине утеса, между небом и землею. Он много рассказывал и о том, как юные девы и молодые вдовицы отрекались от мира и проводили строгую жизнь в монастырях, число которых тогда сильно возрастало на Востоке. Марцелла с восторгом, с благоговейным трепетом в сердце слушала эти рассказы и чувствовала, что во всем ее существе совершался какой-то внутренний переворот, происходила борьба самых противоположных мыслей и чувств. Уезжая из Рима, Афанасий оставил в доме Альбины жизнеописание Антония, и дочь хранила эту книгу как великую святыню, как руководство и главное правило в жизни.

Между тем юная Марцелла развивалась и, по словам современников, становилась решительно первой красавицей в Риме. Из послушания матери, не имевшей других детей и вполне посвятившей себя воспитанию дочери, она вышла замуж, но через семь месяцев овдовела, и тогда-то вполне раскрылся ее характер и стремления. Мать настойчиво желала, чтобы она во второй раз вышла замуж. Ей представлялись блестящие партии. Между всеми искателями ее руки более всех выдавался сенатор Цереалис. Это был один из самых знатных людей империи, несколько раз носил консульский сан и был в близких связях с императорским домом по сестре своей Галле, которая была невесткою Константина Великого и матерью Галла. У него было громадное состояние, которое он все предоставлял в распоряжение Марцеллы.

– Если бы я собиралась вступить во второй брак, я искала бы себе мужа, а не его богатства, – ответила Марцелла.

В свете все порицали Марцеллу и говорили с раздражением, что она попала в сети, расставленные ей духовенством. Мать также страшно раздражена была против дочери и не хотела ее видеть. Чтобы хоть отчасти успокоить раздраженную родню, Марцелла объявила, что она отказывается от принадлежащей ей части громадного наследства в пользу родных, которые могут продолжить их род. Она оставила все свои драгоценности, камни, богатую мебель, золотые убранства, даже свою печать, наперекор моде отказалась от белил и румян, шелковых материй и стала носить самую простую одежду всегда темного цвета. «Она похоронила себя», – сказал про нее один современник. Марцелла надеялась, по крайней мере, что ее, после всех этих перемен, оставят в покое. Не тут-то было! Не было такой нелепости, низкой сплетни, которую бы не выдумывали про нее и которой все верили. Все это повергало ее в глубокую печаль. Она решилась наконец окончательно порвать все узы, сколько-нибудь привязывавшие ее к свету. В одном из предместий Рима она купила себе небольшой дом, окруженный большим тенистым садом; из дома сделала она себе келью, из сада – пустыню, и там, вдали от шумного и завистливого света, она проводила все дни в глубоком уединении, в молитве, в созерцании и подвигах. В столицу она появлялась только в известные дни и часы в сопровождении своей матери для поклонения гробам свв. Апостолов. Когда несколько умолкли все толки, возбужденные в Риме отказом ее от замужества, и свет оставил ее в покое, она переселилась на Авентин, где ей принадлежал родовой дворец. Она назначила обширную часть дворца для благочестивых собраний и устроила там церковь. И вот, в самом средоточии Рима, явился первый римский монастырь – монастырь в мраморных и украшенных золотом чертогах. Под духовным руководством Марцеллы на Авентине образовалось целое общество богатых и влиятельных женщин, посвятивших себя Богу и делам благочестия. В этом монастыре не было, однако, никакого определенного устава. Обыкновенно там собирались петь псалмы, совещаться о делах благотворительности и изучать Священное Писание. Просвещение, которое никогда не было в большой моде на Западе, особенно входило в круг занятий на Авентине. Изучали прилежно еврейский и греческий языки, чтобы ближе знакомиться с текстом Св. Писания.

Как трудно было ожидать, чтобы противодействие растленному духу времени в Риме началось именно в самых недрах высшей аристократии, чтобы знак к этому противодействию подан был именно женщинами, которые с такой пламенной ревностью устремились на этот путь и увлекли за собой патрициев! В христианской Церкви началось могучее движение, которое еще раз с поразительной силой доказало неиссякаемый источник нравственного возрождения, заключающийся в христианстве.

Излишне было бы и говорить о том, что семья Евфимиана находилась также под сильнейшим воздействием плодотворного духа, повеявшего с далекого Востока.

Глава 5

Повеявший с Востока дух нравственного возрождения коснулся не одних холмов Вечного города. Жизнеописания восточных отшельников распространялись во множестве экземпляров на Западе и всюду читались с величайшим восторгом. Мрачные и бесплодные острова Тосканского моря, ущелья Аппенин и Альпов, даже острова далекой Британии озарились лучами взошедшего с Востока света; всюду появились анахореты, одетые наподобие великих подвижников Египта. Не довольствуясь рассказами и описаниями, благочестивые люди Запада предпринимали путешествия на Восток и, посетив священные местности Палестины, спешили в пустыни Фивские, Нитрийские и Халкидские, эти знаменитые рассадники восточного монашества. Там молодые люди, иногда знатных римских фамилий, стремились поступить под руководство какого-нибудь знаменитого аввы, чтобы научиться подвигам аскетизма. Оттуда они писали своим родственникам и знакомым письма о необыкновенной жизни подвижников, о чудесах, совершаемых ими, об их неотразимом влиянии на общество. Более всего интересовались этими письмами среди благочестивого авентинского общества. Но ничьи послания не перечитывались с таким восторженным удивлением, как письма молодого далмата к своему другу. Этот далмат был не кто иной, как пламенный Иероним, а его друг – Илиодор, впоследствии епископ Альтинский. Илиодор вместе с Иеронимом удалился в страшную Халкидскую пустыню в Сирии, но не мог там остаться долгое время. Дорогие семейные узы, престарелая мать, любимая сестра, маленький племянник, даже старые служители, ходившие за ним в детстве, – все соединили свои просьбы, чтобы вернуть его на родину. Расставаясь с Иеронимом, он сказал ему на прощание: «Пиши мне из твоей пустыни».

«Слишком изнеженный воин, – действительно писал Иероним своему другу, – что делаешь ты под кровом родительским? Где вал и ров? Где зима, проведенная под палаткой? Однако Божественная труба прозвучала; вот небесный Вождь грядет на облаках сразиться с миром, а ты, который должен шествовать под Его знаменем, разве среди покоя думаешь ты участвовать в бою? Или из-под прохладной тени противустать солнцу? Нет, тело, привыкшее к тунике, не переносит тяжести лат; голова, покрытая льняным покрывалом, отказывается от шлема; рука, умягченная праздностью, раздирается, держа меч… Но что же, возразишь, разве мы во временах мученичества? О, обольщаешься ты, брат, обольщаешься, если помышляешь, что христианин может и один день провести, не претерпевая гонений; когда ты считаешь себя в безопасности, тогда-то и жди сильнейшего на тебя нападения. Наш враг непрестанно, яко лев, рыкая, ходит, некий кого поглотити, а ты говоришь о мире! Он там, во мраке, как лев в ущелье, подстерегает добычу, и ты в это время предаешься мирному покою! Со всех сторон – с десных, с шуих – огненное вожделение, богатство, сладострастие тщатся изгнать живущего в тебе Св. Духа и осквернить его храм – твою душу… Поверь моему опыту, я, говорящий с тобою, я, – пловец, избегший крушения, могу указать другим подводные камни. На этом житейском море Харибда, т. е. похоть, пожирает нас; Сцилла с улыбающимся лицом готовит смертельные козни добродетели. Весь этот берег враждебный, негостеприимный. Беги! Это море коварно, и затишье его обманчиво; его поверхность, спокойная и блестящая, едва зыблется легким ветром, но оно скрывает в своих недрах бездны, и его спокойствие умножает бури»…

Не то – пустыня! «О пустыня, – восклицает Иероним, – испещренная цветами Христа! Уединение, порождающее таинственные камни, из которых созидается храм великого Царя! Святое убежище, где наслаждаются общением с Самим Богом. Брат, что делаешь ты в мире, ты, который выше мира? Доколе будет тяготеть над твоей головою сень вещественных покровов? Доколе будет заключать тебя дымная темница городов? Поверь мне, не знаю, но вижу здесь более света. Здесь душа, свободная от земных забот, возносится к небесам»…

Но кто же был сам Иероним?

Вот он пред нами – этот великий подвижник и учитель IV века, этот leo rugiens, с чрезвычайно подвижным, нервным лицом и живыми, выразительными глазами, которыми, кажется, он насквозь пронизывает каждого, с ним говорящего, со своей одушевленной, громоноснои речью, муж души пламенной, сильной и суровой, но раздражительной… Родом из Стридона, близ пределов Далмации и Паннонии, сын богатых родителей, он в Риме в юности усердно изучил сокровища классической мудрости, к которым сохранил любовь до конца своей жизни, несмотря на свой строгоаскетический образ мыслей. Некогда, во время тяжкой болезни снилось ему, что он поставлен пред престолом Христа, Который спросил его: «Кто ты?» Иероним отвечал: «Христианин». – «Нет, – возразил Христос, – ты не христианин; ты – ученик Цицерона». Пораженный видением Иероним решился было отказаться от занятия языческой литературой. «Эти стихи поэтов, это красноречие ораторов, эта мудрость философов – все это праздник диаволу», – писал он папе Дамазу. Но не надолго хватило у него решимости отказаться от очаровавшей его в юности языческой мудрости. И когда его упрекали в том, что он не может написать страницы, не цитируя Цицерона, Горация и Вергилия, и позабыл свой таинственный сон, он горячо защищался: «Кто может забыть свое детство? Я уже без волос, а все еще сколько раз кажется мне во сне, что я молод, что густые кудри покрывают мою голову и я в волнующейся тоге произношу декламацию перед ритором! Что ж? Разве я могу напиться из реки забвения? Разве я могу забыть свою молодость? Мне ставят в упрек мой сон! Пусть же прочтут в пророках, что не должно снам давать веры!» Так он писал уже в конце своей жизни, после долгих подвигов отшельнической жизни, приобретя справедливую славу великого учителя Церкви. Но еще больше занимался Иероним в течение своей жизни изучением Священного Писания, не переставая учиться до конца жизни; он оставил множество толкований, переводов и рассуждений о нравственных вопросах, главным образом, о подвигах иночества, о девственной жизни, о полном отречении от мира…[2]

Мы не станем, конечно, изображать здесь всей тревожной и разнообразной жизни знаменитого учителя Церкви. Отметим только некоторые случаи из его жизни, оставившие след среди римского общества изображаемого времени. Вот он, получив образование, еще молодым юношей покидает Рим, этот новый «Вавилон», где, по его словам, он имел случай оплакивать не одно падение и не одно кораблекрушение. Отец отправляет его в Трир, чтобы сделать его чиновником при императоре Валенитиниане, но административные занятия ему не по вкусу: он продолжает там с увлечением свои научные занятия… В семидесятых годах он снова в Риме. На этот раз здесь случилось с ним происшествие, наделавшее очень много шума. В то время в Риме жила одна женщина-христианка, родом из Испании. Ее семейство уже несколько лет назад переселилось в Рим, обладая баснословным богатством и обширными связями, достигло звания римских патрициев и дало Риму около 341 года даже одного консула. Молодая женщина называлась Меланией. Рано выйдя замуж за одного знатного римлянина, она имела троих детей; но на 23 году своего замужества она внезапно лишилась мужа. Не успев еще снять траура по мужу, она потеряла еще двоих старших детей, которые скончались один вслед за другим. Но ужасные несчастия не сокрушили ее, она не предалась отчаянной скорби, не рыдала, не рвала на себе волос, но, исполненная величия духа, с распростертыми руками, с сухими глазами и с улыбкой на бледных устах, она поверглась пред Спасителем и воскликнула: «Господи, Ты разорвал те сильные связи, которые еще удаляли меня от Тебя. Теперь я могу свободно и вполне отдаться служению Тебе!» Это происходило за городом, в деревне, в нескольких верстах от Рима. Скоро справив в Риме похороны, приличные званию дорогих покойников, она положила всех троих в одну могилу. Тогда она объявила всем родным и знакомым, что отправляется в дальнее путешествие. На вопрос: «Куда едешь?» – она отвечала молчанием. «Но что же будет с оставшимся у тебя сыном?» – «Бог лучше меня сохранит его», – было ее ответом. В один день она внезапно скрылась из дому. Куда? Никто не знал. После многих расспросов узнали, что она отправилась на корабле, плывшем в Египет, предоставив своего единственного сына Промыслу Божию. Внезапный отъезд Мелании сильно раздражил и родню и общественное мнение. Между язычниками и христианами происходили оживленные споры и толки. Одни говорили, будто правила, внушаемые женщинам, подкапывают самые основы общества, поносили поступок Мелании и негодовали на Иеронима, давшего Мелании совет бежать, другие считали ее святою… Иероним красноречиво защищал Меланию… Надежда Мелании на Провидение вполне оправдалась: порученный верному покровительству, ее сын получил прекрасное воспитание и впоследствии был претором в Риме. Спустя несколько времени по отъезде Мелании, в Риме узнали, что она, побывав в Александрии, застала еще там в живых Афанасия и, посетив монастыри Египта и Святые места, построила себе на горе Елеонской монастырь, где и предалась вполне святым подвигам отшельничества. Пример ее не остался без подражания…

В 383–384 годах мы снова видим Иеронима в Риме. Это уже строгий аскет, изведавший все ужасы Халкидской пустыни, где он носил на себе вместо одеяния простой мешок, где тело его под палящими лучами солнца становилось столь черно, что его принимали за эфиопа. На его западном лице виднелось как бы отражение восточного неба и пустыни… Теперь мы застаем Иеронима среди общества благочестивых авентинских отшельниц, которые стремились под его руководством достигнуть высшей степени, возможной для человека на земле, нравственного совершенства. Но среди других проницательный взор Иеронима разглядел, какие богатые духовные дары таятся в душе знатной аристократки Павлы, «богатой дщери Сципионов». Она незадолго перенесла, как сказано выше, тяжкий удар, поразивший ее сердце, потеряв нежно любимого мужа. Марцелла поспешила с любовью матери разделить горе неутешной вдовы, приняв под свое покровительство ее дочерей и сына, и указала Павле на единственный путь, который может доставить ей утешение в ее горькой утрате, – путь служения Господу. Два года уже подвизалась Павла в обществе своих святых подруг, как вдруг разнеслось в Риме известие, которое произвело живейшую радость среди авентинских отшельниц, – известие о том, что папа Дамаз созывал епископов со всей вселенной в Рим к 382 году. Иероним находился в это время в Константинополе, куда привлекла его знаменитая личность Григория Назианзина. Григорий полюбил Иеронима и поспешил открыть его любопытствующему и вечно живому уму все сокровища восточной образованности, так что Иероним в течение всей последующей жизни с любовью вспоминал об уроках знаменитого учителя Церкви. Там же он мог увидеть всех других великих учителей Востока и, между прочим, Григория Нисского. Здесь же он слышал, как все порицали пороки римского духовенства и уже в то время явно обнаружившиеся честолюбивые стремления пап и повторяли слово Великого Василия: «Ненавижу я чванство этой церкви». В Константинополе же Иероним успел познакомиться и с теми чувствами, которые выражало духовенство Востока по случаю соборного послания западных епископов, которым возвещалось об имеющем быть в Риме Вселенском

Соборе в 382 году. При послании папы и был приложен рескрипт императора Грациана, который также звал восточных епископов явиться в Рим. Восточное духовенство глубоко взволновалось по поводу этого послания. «Что они шутят с нами, – слышалось отовсюду, – что приглашают нас отправиться за море, оставить наши епархии и наши дома, идти на конец мира и рассуждать о наших же делах, которые мы сумеем покончить сами?» Епископы Востока не согласились отправиться в Рим… На соборе в Риме присутствовали только два восточных епископа – Павлин Антиохийский и Епифаний Кипрский.

Павла спешила навстречу восточным святителям и спросила у папы позволения принять св. Епифания в своем дворце. Слушая рассказы Павлина и Епифания об Антонии и Иларионе, о чудесах Фиваиды, о женах и девах-отшельницах на берегах Нила, она почувствовала глубокое отвращение к Риму и мирской жизни. Но гораздо более глубокое влияние оказал на Павлу, да и вообще на все римское общество, прибывший вместе с епископами Иероним.

Иероним сильно начал громить в обществе Павлы и ее подруг всю обстановку тогдашней римской жизни.

– Когда ты была в мире, – говорил он, – ты любила то, что принадлежит миру, любила белить и румянить твое лицо, с искусством убирать свои волосы, созидая как бы башню из чужих волос; не говорю уже о серьгах, об этих жемчугах, добытых из глубины Красного моря, о зеленом цвете твоих изумрудов, об огне рубинов, о лазури сапфиров, к которым так безумно пристрастны женщины. Отрекшись от мира, ты отреклась и от всего этого… Да и уместно ли на лице христианки быть белилу и румянам? Как оплачет свои грехи та, слезы которой испестрили бы ее раскрашенное лицо? Но ты еще не все сделала: тебе надлежит изменить и всю твою жизнь, и всю ее обстановку. На что это похоже? Вот наступает время обеда, и я вижу толпу поваров с подобранной одеждой, как воин в поход; они рубят и изготовляют различные мяса. И какие мяса! Самые сочные и редкие… Ждут гостей. Хозяйка, точно ласточка, летает во все стороны, осматривает, хорошо ли приготовлены ложа в храмине пиршества, чисто ли выметен пол, украшены ли кубки цветами и все ли приготовления окончены. Музыканты и шуты уже там… Да скажите же мне, присутствует ли Господь во всем этом? Нет! Страх Божий не может быть там, где раздаются звуки тимпанов, гуслей и кимвала… Удали же от себя птиц Фазиса, жирных горлиц, ионийских рябчиков, всех этих птиц, поглощающих великие достояния, удали сочные мяса кабанов и диких коз…

– Но может ли, отец, – спрашивала Павла, – может ли одно воздержание от благ и излишества мира предохранить от опасности для души?

– Пока мы еще в скинии нашего тела, мы можем укрощать наши наклонности, но не можем их уничтожить. Трудно или скорее невозможно кому бы то ни было не знать, что такое страсть, или, по крайней мере, начало ее. Каждая плоть имеет свои стремления и привлекает душу приманкой смертоносного удовольствия. Я говорю тебе об этом, чтобы ты знала, что под шелком, равно как и под грубой одеждой, те же страсти одолевают нас. Они не страшатся ни царского пурпура, ни лохмотьев нищего… Только тогда разве, когда становишься перед лицом смерти, только тогда легко презирать все земное…

– Как мне нравится, – воскликнула, прервавши речь Иеронима, Марцелла, – как хороша мысль Платона, что жизнь есть размышление о смерти!

– Хорошо, – возразил Иероним, – хорошо жить с мыслию о смерти, но еще лучше поступать как Павел, который по вся дни умирал; великое дело умирать, чтобы жить. Высокая тайна христианских добродетелей состоит в самоотверженной жизни, в самоумерщвлении для Бога и людей, в преданнейшей любви… Отдав все Богу, мы более получаем, чем оставляем. То, что мы покидаем, ничтожно, что получаем – бесконечно…

– Но каким образом всего вернее достигнуть такой любви, такого самоотречения?

– Самый верный, но самый трудный путь – это полное отречение от мира, а первый шаг на этом пути – девственная жизнь… Но это не всем дано… А между тем что может быть прекраснее, выше, чем душа, свободная от уз земных, от земных привязанностей, – душа, вполне отдавшаяся Богу, душа Божия!..

Вот какие наставления, вот какие речи можно было услышать среди развращенного Рима в то время, когда воспитывался и достигал полного развития своих сил св. Алексей.

Глава 6

Стал подрастать младенец Алексей —

Стал отроком прекрасным, кротким, тихим;

Не по летам он разумом был мудр

И к книжному ученью прилеплялся…

Из поэмы «Отшельник»[3]

Счастливо, светло и радостно протекало детство Алексея. Что это было за прелестное дитя, с живыми, выразительными глазами, со свежим, как утро, лицом, с темными кудрями, ниспадавшими до плеч! Родители не могли налюбоваться на своего сына, когда он, утомившись играми, прибегал к ним и бросался на шею к отцу или матери. Их ласки, проникнутые любовью, способствовали тому, чтобы его чистая душа раскрывалась пред ними, подобно благоухающему цветку, который, орошаясь живительным дождем, согревался солнечными лучами. С доверием принимал он наставления родителей и воспитателей. Его приветливость ко всем, ласковый взгляд, участие ко всему, что его окружало, ясно показывали всем, что дитя, счастливое само, охотно радуется и сочувствует всякой радости других. Алексей наделен был от природы нежным, чувствительным сердцем: его глаза наполнялись слезами всякий раз, как ему приходилось слышать о каком-либо несчастий.

С самых ранних лет родители озаботились религиозным воспитанием своего сына. Кто может вдохнуть в нежное сердце дитяти любовь к Отцу Небесному, кто может развить живое чувство веры с большим успехом, как не родители! Лишь бы они сами искренно проникнуты были верой в Провидение, лишь бы в себе самих старались осуществить хотя отчасти высокие идеалы Евангелия… Нам ныне трудно представить ту силу веры, которая одушевляла еще христиан IV столетия, особенно между благородными патрицианскими семействами древнего Рима, которых не успело коснуться нравственное разложение. Если древний римлянин всем жертвовал для блага родины, римлянин-христианин выше всего считал теперь служение Христу. Таков был Евфимиан. А какие чудные матери встречались между христианками! Как всецело они отдавались религиозному чувству и как умели передать часть согревавшего их пламени своим детям! Каким священным восторгом билось юное сердце Алексея при виде матери, повергающейся с горячей молитвой, с одушевленным лицом, с глазами, полными слез, перед Распятием! Какой благоговейный трепет охватывал его душу, когда Аглаида, крепко обнявши его, в чувстве глубочайшей преданности Богу, молила предохранить его от всякой напасти, болезни, но больше, больше всего – от порока!

Заботясь о здоровье своего единственного сына, родители проводили большую часть года на вилле, среди прекрасной итальянской природы, в соединении со всеми удобствами цивилизации. Ближайший уход за подраставшим мальчиком родители вверили управляющему виллой Руфину, который по этому случаю охотно уступил свою должность другому. Руфин, сам не имея детей, горячо, как к родному детищу, привязался к Алексею и буквально не расставался с ним: он гулял с ним по вилле и ее окрестностям, знакомил его со всеми условиями мирной сельской жизни, заходил в скромные, но, видно, далеко не бедные хижины счастливых обитателей имений и земель Евфимиана. Как просто, радушно, без малейшего чванства и спеси Алексей здоровался и разговаривал с хозяевами, как тихо и ласково, без малейшего задора, играл с их детьми!

Когда настало время серьезного обучения, родители пригласили серьезных и вполне надежных наставников. В преданиях знатных римских фамилий, хотя, надо признаться, в очень ограниченном кругу, наблюдалось еще правило – давать своим детям образование, основанное на изучении великих писателей классической древности. Поэтому, кроме книг Священного Писания, которые были первым чтением Алексея, ему предстояло изучить греческую и римскую литературу, ему должны были сделаться известными произведения историков, философов и поэтов. Учился Алексей весьма прилежно, в нем обнаруживались замечательные умственные способности, но что более всего поражало его наставников – это его глубокое проникновение во внутренний смысл изучаемого, его стремление в случайном и внешнем постигнуть истинную и вечную сторону. С ним случались минуты особенного озарения, и его мысль, окрыленная верой, казалось, возносилась к Самому Источнику Света, к Самой Вечной Истине и, возвращаясь снова к земным предметам и отношениям, ясно различала истинную цену всего, что окружает, занимает и волнует человека…

Посещения столицы мира дали новую пищу для его ума. В большие праздники Евфимиан с семейством приезжал в Рим для поклонения гробницам верховных апостолов. Уже и по внешности тогдашний Рим представлял большие противоположности, которые должны были сильно поражать Алексея. В нем совмещалось как бы два города – языческий, еще не тронутый варварами, еще блиставший всеми памятниками славной старины, и христианский, молодой, но уже заметно побеждавший старый Рим. Еще стоял Капитолий, загроможденный величественными храмами богов, еще возвышалось на Палатине роскошное жилище повелителей мира, окруженное мраморными портиками. У подошвы этих холмов расстилался древний форум, в котором каждый камень, можно сказать, говорил о славном прошлом. Далее за священной дорогой возвышался, поражая своею громадой, Колизей, а на противоположной стороне находились большой цирк и водопроводы Нерона, на берегах Тибра виднелся мавзолей Адриана; куда ни посмотришь – всюду храмы, театры, колоннады, статуи… Все это говорило о минувшей славе язычества, о победах и завоеваниях Рима. Но на все уже ложилась печать увядания, упадка, и из-за грандиозных памятников языческой старины виднелись христианские церкви, в которые во множестве стекался народ, между тем как языческие храмы пустели… Падение язычества, с которым, казалось, отлетала в вечность, уносилась куда-то далеко в минувшие века вся славная древность, поражающим образом внушало мысль о бренности и непрочности всего земного величия, поверх даже величайших созданий человека. Юному сердцу Алексея были симпатичны доблести древних римлян, порой в нем вызывали восторг героические подвиги предков, но ему становилось грустно всякий раз при взгляде на памятники старины. «К чему привели, – часто думалось ему, – к чему привели эти исполинские усилия, какой смысл имело это создание величайшего царства в мире?» Этот вопрос не раз приходилось задавать ему себе, но только впоследствии, постепенно, по мере развития, пред ним выяснялся ответ на него – ответ строгий, неумолимый…

Само собою разумеется, родители старались удалить Алексея от всего, что в тогдашнем Риме могло возмутить чистую душу его, от всего отталкивающего и оскорбляющего нравственное чувство. Спешно проходили они, ведя за руку своего сына, мимо амфитеатров и цирков, которые оглашались криками неистового восторга множества посетителей, где лилась еще кровь гладиаторов на потеху кровожадной черни. Зато тем чаще посещали они гробницы мучеников и катакомбы. Христиане того времени любили прославлять подвиги великих борцов за веру во Христа. «Посмотрите на гробницы мучеников! – восклицал Златоуст, – сам император приносит к ним венец свой, преклоняет колена, умоляет Небо об избавлении от бедствий и испрашивает победы над врагами». Великих подвижников веры воспевали поэты, в память их составлялись прекрасные надгробные надписи. Много и часто рассказывали Алексею о временах гонений, но нигде не восставала пред ним с такой живостью эта грандиозная картина геройской борьбы за истину христианства, как в катакомбах. С каким благоговейным трепетом вступал он в эти подземелья, где, казалось, еще свежи были следы стольких мучеников, где он как бы дышал благоуханием их гробниц…

– Как счастливы христиане первых веков! – воскликнул однажды Алексей после одного из посещений катакомб.

Это восклицание произнесено было в присутствии строгого подвижника Востока, навещавшего часто Евфимиана.

– Чадо, – возразил старец, – не думай, что борьба с врагами Христа окончилась… Нет, она тем труднее, что враг теперь, по-видимому, не нападает открыто: не успев одолеть Церкви Божией при помощи оружия, пыток и казней, он перенес борьбу на другое поприще и грозит победить нас при помощи нас самих, заражая наши чувства и мысли пристрастием к миру, к суетным успехам земной жизни… О, берегись, чадо, этого пристрастия, берегись самого прикосновения, малейшего даже участия в этом, как говорят язычники, празднике жизни. Всюду в мире носится тлетворная зараза, которая поражает невидимо и незаметно, и сколько чистых когда-то душ погибло, соблазнившись, по-видимому, невинными приманками света… Ты еще не опытен, но впоследствии узнаешь, что в наше время более, чем когда-либо, должны нам приходить на память святые слова: мир во зле лежит…

Трудно представить, какое сильное впечатление произвели на юную душу Алексея слова аскета. Предполагал ли инок, что пред ним – юноша, глубоко честный по природе, требующий правды, ищущий и верующий в нее всею силою души своей, юноша, готовый для правды на всевозможные жертвы, с душой, не допускающей ни раздвоения, ни сделок со своей совестью?

Глава 7

Несмотря на всю роскошь обстановки, которая окружала Алексея в городском доме его родителей, он не любил бывать подолгу в Риме. Суета и шум городской жизни скоро его утомляли. Сверх того, в городе, как ни старались родители удалить от своего сына все, что могло возмутить его нравственное чувство, невольно приходилось Алексею быть свидетелем недостойных сцен, разговоров, замечать ложь и обман, таившиеся иногда под личиной искренней, по-видимому, дружбы. Целомудренный и чистый, он никого не осуждал, а лишь молча, с тяжелым чувством удалялся, когда глядеть или слушать для него было нестерпимо, хотя без малейшего вида презрения или осуждения. Чаще всего он удалялся в свою комнату и там проводил время в освежающем душу чтении Священного Писания. Его комната находилась вдали от уличного шума: не проникал туда ни скрип телег, ни громкие крики погонщиков, ни брань и болтовня рабов, бегавших по улицам; лишь солнце свободно посылало свои лучи чрез высокое окно и ярко освещало небольшую комнатку, стены которой были украшены красивыми арабесками. Изящной работы софа, обложенная черепахою и покрытая пестрыми вавилонскими коврами; близ софы – шкаф с рукописями и свитками, среди которых мы могли бы заметить жизнеописание св. Антония; наконец, столик кедрового дерева на бронзовых козьих ножках – таково было убранство его комнаты.

В доме шли сборы и приготовления к отъезду на виллу. Алексей вошел в свою комнату с Руфином. Ему уже – семнадцатый год, но сильно развитый лоб и серьезное, порой задумчивое выражение глаз позволяли дать ему гораздо больше лет. В то же время это был статный, с ярким румянцем, красивый и здоровый юноша. Его манеры отличались спокойствием и ровностью; в обращении с домашними он был необыкновенно кроток и снисходителен, легко забывал и прощал обиды, если подчас случалось кому-либо из окружающих слуг и домочадцев в чем-нибудь провиниться пред ним. Но больше всех его сердце расположено было к Руфину. Несмотря на разность лет, между пожилым воспитателем и юношей существовали самые дружеские отношения.

– Если сегодня мы будем готовы к отъезду, не думаешь ли ты, Руфин, что пора отправиться в храм и поклониться гробам апостолов? – спросил Алексей.

– Да отправимся хоть сейчас… Что же может помешать нам? Признаюсь, я давно желаю выбраться из города…

– Отчего же? Да, впрочем, зачем я спрашиваю? Ты весь век почти провел в деревне, и твое желание понятно.

– Не всегда я жил в деревне… По делам приходилось-таки мне помытариться по разным городам Италии да нередко бывал и в Галлии, но всегда скажу, что лишь в деревне, в полной тишине и часто даже в полном безмолвии я нахожу отраду. По нашим временам, кажись, бросил бы все и бежал в пустыню. Не всегда сладко и в деревне… В городе – пустота, ложь, притворство на каждом шагу, а в деревне – разорение, нищета…

– Твое замечание весьма верно… Знаешь что? Порой мне кажется, что все на свете извратилось, сдвинулось со своего места. Представь себе: здесь, в Риме, я вижу людей, все равно – богачей и бедняков, которые, по моим наблюдениям, потеряли всякую способность к труду, к каким бы то ни было серьезным занятиям, живут изо дня в день и наполняют все время пустяками, между тем как в деревнях изнемогают от непосильных трудов, умирают с голоду, в цепях или бегут к варварам. Сам я немного знаю об этом, но часто слыхал, даже от тебя…

– Долго было бы говорить об этом, – ответил Руфин. – Да и вопрос твой из таких, на которые ответить нелегко…

– Нет, все-таки скажи…

Руфин задумался и молчал несколько минут.

– Скажу тебе немного. Остальное поймешь сам. Наш порядок весь стоит на слезах и крови… Припомни всю историю Рима, все победы и триумфы. Какою ценой куплено все наше, теперь обветшавшее, могущество? Мне часто кажется, что и теперь еще над Римом витают тени бесчисленного множества избитых, проданных в рабство, лишенных родины и семейств – и призывают мщение… Однако пойдем. Этот разговор не скоро кончишь.

– Нет, Руфин, подожди немного. Ты как будто угадал мои мысли…

– Пойдем… Пора! Больше я не скажу ни слова…

Алексей хорошо знал своего воспитателя и больше не настаивал.

Собравшись, они вместе вышли. На улицах Рима обычная суета и движение. На телегах, запряженных мулами, везли материал для построек. Вот проехал деревенский житель, погоняя с громкими криками своих мулов, у которых с обеих сторон висели мешки. «Жареный горох, самый лучший жареный горох!» – прокричал торговец, неизвестно откуда вдруг появившийся, почти у самого уха Руфина, так что он невольно подался в сторону, и бедный люд спешил позавтракать, покупая за асе целое блюдо. Кто побогаче, спешил к разносчику, продававшему копченую колбасу. Вот пронесли сирийские рабы тучного господина, развалившегося в носилках на перине и с пренебрежением озиравшегося на толпу, которая с громким криком бросилась к месту, где египетский паяц намеревался показывать фокусы праздным зевакам. Он зараз по несколько змей вынимал из стоявшего подле ящика, и змеи обвивались вокруг его шеи и рук пестрыми изгибами, высовывая из открытой пасти ядовитое жало. Только его чары, по уверению паяца, делали их безвредными. Но не успел фокусник окончить своих представлений, как новое зрелище привлекло внимание толпы. Несколько человек поспешно вели связанного раба, с поникшей головой, а за ними бежала с двумя цеплявшимися за платье малютками женщина, с громким воплем, с отчаянными взвизгиваниями, ломая руки, вся в слезах. От тесноты произошла давка. Женщина бросилась к узнику, называя его своим мужем и произнося ужасные проклятия на ломаном греческом языке. Ее грубо отталкивали. Наши путники должны были невольно остановиться и узнать в подробности, в чем дело. Господин прогневался на раба и приказал продать его в гладиаторы для предстоящего боя, объявление о котором было прибито тут же на стене дома. Руфин старался со своим питомцем поскорее выбраться из толпы, которая осыпала несчастную женщину насмешками и издевательствами. Но Алексей вдруг остановился и, взявши женщину за руку, просил толпу раздвинуться. Предстояло новое зрелище, толпа на мгновение стихла. Женщина металась из стороны в сторону, стараясь вырваться, но Алексей приказал остановиться и рабам, державшим ее связанного мужа.

– Скажи мне, что случилось с вами? – спросил Алексей с выражением неподдельного участия.

Женщина взглянула на него с удивлением, но из бессвязной речи ее трудно было понять что-нибудь. К тому же она вдруг заметила, что с нею нет ее ребенка, десятилетней девочки, вероятно, оттертой толпою. Несчастная не знала, что делать… Руфин, взявши Алексея за руку, уговаривал его оставить все и идти далее, но Алексей решительно объявил, что не уйдет, пока не узнает всего. Он обратился к узнику и узнал следующее. Один из приближенных Иовиана после последней войны с персами привез с собою в Рим из Эдессы греческую семью. Семья на родине жила зажиточно, прокармливаясь трудами рук своих. Муж был отличный архитектор. Римский вельможа пригласил его в Рим, обещая хорошие заработки в своих поместьях. Но каково было изумление несчастных, когда они узнали, что привезены в Италию в качестве военнопленных и должны навсегда распроститься с своей свободой. Сам Иовиан по просьбе вельможи еще в Антиохии, где он предавался всевозможным излишествам, утвердил его права над семьей несчастного архитектора. И вот после нескольких лет усердных услуг и труда всей семьи, нетерявшей надежды на освобождение, господин, разгневавшись на архитектора, приказал продать его в гладиаторы, а его семью прогнал из своего дома.

– Но скажи, в чем ты провинился? – спросил Алексей.

– Потерявши надежду на то, что господин наконец возвратит мне свободу, я написал просьбу самому государю, в которой изложил всю историю моего порабощения. Слышая, что настоящий государь отличается справедливостью и великодушием, но бумагу от меня отобрали и представили господину.

– Руфин, я покупаю гладиатора… Надеюсь, отец мне не откажет… Сколько желает господин ваш получить за раба?

– Но он должен стать гладиатором хорошие заработки в своих поместьях, рхитектор. с персами, привез с собою в Рим из… Скоро игры… – заговорили в толпе.

– Но есть же в ком-нибудь из вас христианское чувство?! – воскликнул Алексей.

– Ведите, ведите его скорей! – закричали в толпе.

– Он должен биться… Ты чего рвешься и кричишь на всю улицу… Гоните ее…

– Зачем? Она еще полюбуется, как ее возлюбленный отличится в борьбе…

– Молчать! – воскликнул повелительно Алексей.

– Ведите узника за мной…

Но тут поднялся невообразимый шум и гвалт. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы Руфин не заметил вблизи консула, окруженного ликторами, близкого родственника Евфимиана. Он бросился к нему и, вкратце объяснив дело, просил избавить их от толпы. При приближении консула толпа расступилась, и Алексей, не выпуская из рук узника, направился к дому, сопровождаемый насмешками и угрозами толпы. Несчастная жена архитектора, не понимая ничего, инстинктивно почувствовала, что с ними произошла какая-то перемена к лучшему. Она молча шла за мужем, ведя за руки своих детей. Скоро все достигли палат Евфимиана.

Алексей не ошибся: его отец изъявил полную готовность выкупить за огромную сумму всю семью несчастного архитектора, который изъявил желание вернуться на родину, в Эдессу, но на несколько времени, по желанию Алексея, отправлялся со всей семьей на виллу Евфимиана – отдохнуть от пережитых тревог и огорчений.

Между тем описанное происшествие произвело сильное впечатление на восприимчивую душу Алексея.

Он был сильно взволнован весь день и долго не мог успокоиться.

– Скажи же мне, – говорил ему Руфин, стараясь его успокоить, – что так взволновало и расстроило тебя?

– Что за вопрос?! Возможно ли в благоустроенном государстве такое беззаконие?!

– Пока рабство существует и признается законом, такие злоупотребления всегда возможны…

– Но почему же оно существует? Зачем так долго признается законом?

– Беда не в рабстве… Отношения между людьми бесконечно разнообразны, и иногда находиться в зависимости и быть под защитой сильного человека вовсе не худо… когда нет другой защиты, например… Худо то, что в рабе у нас не хотят признать человека, что на раба смотрят как на вещь, как на добычу военную…

– Но христианские государи могли бы изменить жестокие порядки, – возражал Алексей.

– В том-то и дело, что новое вино не вливают в старые меха… Весь наш порядок, все законы, весь строй общественной и частной жизни сложились и окрепли во времена языческие. Как старику трудно и почти невозможно отстать от укоренившихся привычек, так и нашему обществу трудно переродиться… И потому вот тебе совет мой: не слишком принимай к сердцу многое, что тебе кажется в жизни неправильным, противным твоим убеждениям…

– Такой совет легче дать, чем исполнить, – произнес Алексей после небольшого молчания. – Как?!

Ты видишь брата на краю погибели – и у тебя хватит смелости сказать: что мне за дело? Подумай только, если все так начнут поступать… тогда зачем же заповеданы нам святые евангельские наставления?

– Да у тебя не хватит ни сил, ни средств, если ты вздумаешь отзываться на каждый представившийся тебе случай так, как ты сделал это сегодня. Ты еще юн и неопытен, а я уже много видел на своем веку… Никогда мы, римляне, не переживали худшего состояния…

– И я уже знаю кое-что… Но ты, действительно, видел на своем веку немало. Скажи же кратко: какое заключение вывел ты из всего виденного? – допрашивал Алексей.

– Вот какое заключение: если варвары не придут и не разрушат наших порядков, то они сами разрушатся… У нас нет народа, нет людей…

– Что это значит?!

– Ты сейчас поймешь, в чем дело… У нас много богатых людей, и богатства их неисчислимы… Но, кроме этих богачей, мы изобилуем только рабами. Но это бы еще не беда. Беда в том, что и рабы-то стали вырождаться от непосильных работ, угнетений… Они умоляют только о смерти, по крайней мере, общественной смерти, они призывают кару на государство, ждут неприятелей, бегут к ним…

– Но если закон бессилен против зла, – расспрашивал Алексей с возрастающим интересом, – ужели мы, христиане, не можем бороться против недугов и бедствий?

– Увы, христианство, просветляя и возрождая между нами отдельных личностей, не в состоянии исправить зла, накопившегося веками… Языческие порядки, языческие нравы слишком укоренились и проникли в среду самих христиан… Осмотрись вокруг: кто у нас не питает ненависти к другому? Кто близок даже со своими близкими? Кто считает себя обязанным к милосердию, хотя бы по имени?

– Ужасно! – воскликнул Алексей. – Но неужели среди этого множества злодеев не найдется людей добродетельных, которые бы оказали покровительство честным людям? Неужели пастыри Церкви не имеют достаточно твердости, чтобы удержать угнетателей?..

– Да что говорить! Ты хорошо сказал сегодня утром, что у нас все как бы извратилось… У нас духовенство отдает деньги в рост, а менялы-сирийцы распевают по улицам, как духовные; купцы ведут войну, а солдаты торгуют, у нас бдительность отличает воров, а начальство спит…

Горечь и озлобление слышались в голосе Руфина.

– Но есть же и среди нас чистые души, предавшиеся Богу вполне… Пойди на Авентин, на острова, в пустыни… Разве их святая жизнь останется без влияния на общество? – возразил Алексей.

– А чем они кончают? Не бегут ли они от нас? Кто населил пустыни нитрийские, ливийские, халкидские? Не римские ли аристократки укрываются в обителях Востока? Лечение невозможно, когда никакие лекарства уже не действуют. И потому еще раз повторю тебе совет мой: без сомнения, ты не совершишь сам ни одного дурного дела, но не терзай себя напрасно на каждом шагу, при всяком случае, который возмутит твою душу… Одному Богу принадлежит суд над народами. Однако прощай, друг мой. Завтра – в путь, и архитектор с нами…

Но не спокойствие принес Алексею приведенный разговор – он лишил его спокойствия и мира. Всю ночь Алексей провел без сна, в тяжелых, угнетающих душу думах. И часто приходили ему на память слова, зароненные ему в душу отшельником: остерегайся мира… мир во зле лежит… Порой ужас охватывал его душу и холодный пот выступал на лбу. Не живет ли он и сам, и вся семья его среди порядков, насквозь пропитанных тяжким грехом язычества, не пользуется ли он сам благосостоянием, в основе которого лежит угнетение? Пусть ни он, ни отец его не виновны сами ни в чем, да, – виновен ли человек в том, что гибнет на море, плывя на сгнившем корабле? Не римлянин ли он? Не должен ли он будет разделить общую судьбу со всеми?..

А римлян гонят подлинно судьбы и злодеянием

Их жизнь еще объятая,

Когда на землю канула кровь Рема неповинная,

Но правнукам заклятая…

Гораций

Глава 8

И с каждым годом разумом своим

И сердцем отдалялся он от мира,—

И ясно наконец уразумел

Ничтожество и тление всего земного,

Уразумел богатства, власти бремя

И суету всех почестей мирских,

И скверну всяких плотских наслаждений…

Из поэмы «Отшельник».

С особенным удовольствием Алексей в последний раз возвратился из Рима в деревню. С каждым разом все тяжелее чувствовал он себя среди городской суеты, все больше и больше грусти навевали на его душу и пустота интересов, занимавших общество, и светские, неискренние, лживые разговоры, и эта гоньба за деньгами, за пустыми, порочными удовольствиями, – о гладиаторских боях он и слышать не мог.

Мы застаем его на этот раз в его деревенской комнате в оживленной беседе с отцом.

– Нет, это ужасно! – говорил Алексей. – Благороднейшее из созданий – человек, с разумною, бессмертною душой, которой весь мир не сто́ит, с сердцем, способным биться благороднейшими чувствами, с волей, которая в состоянии покорить вселенную, низводится до положения рабочего скота, хуже того – отводится в цирк, где проливают его кровь, где лишают его жизни для потехи обезумевшей праздной и бессмысленной черни… А те немногие, которые по своему положению, по богатству могли бы жить по-человечески, изнежились и развратились до крайности, проводят время в пустоте, в занятиях, унижающих достоинство человека. Так крайности сближаются…

– Увы, – возразил Евфимиан, – так всегда было и прежде…

– Да, но никогда не было хуже.

– И это – правда! – с грустью произнес Евфимиан…

Все уменьшается, мельчает каждый час:

Отцы, которых стыд и сравнивать с дедами,

Родили нас еще негоднейших, а нас

Еще пустейшими помянет мир сынами.

Как это давно и как верно сказано!

– Но ведь при таких порядках самая жизнь среди нашего общества теряет цену. Скажи, что может дать мне общество? Славу? Но чем снискать ее? Не подвигами ли на поддержание порядков, осужденных на неминуемое разрушение? Нас душат, давят теперь плоды победоносных подвигов наших предков, нас развращают несметные богатства, приобретенные не трудом честным, а ограблением и порабощением вселенной, нас ужасает эта громада земель, защищать которые мы более не в состоянии. Что же еще остается? Придворные почести… но ты сам избегал и избегаешь их. Дела благотворения, милостыни, но ведь это – капля сравнительно с океаном зол и бедствий… Да и многие ли у нас думают о благотворении? Скажи мне, возможно ли чувствовать себя спокойным, зная, что окружен миллионами умирающих с голоду и доведенных до отчаяния рабов и разоренных сограждан?

– Ты позабыл одно: остается жизнь для Бога, – сказал, вставая, Евфимиан… Сейчас придет к тебе освобожденный тобою архитектор. Посоветуйся с ним относительно построек, о которых мы с тобой говорили.

Сказав это, Евфимиан удалился из комнаты Алексея. Алексей погрузился в размышления по поводу сейчас приведенной беседы.

Жизнь, вполне посвященная Богу… но возможна ли она среди окружающей нас обстановки? Что нужно для такой жизни? Не любите мира, сказано, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире, похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает во век. Дети! последнее время… (и н. 1, 2, 15–18). В мире – всюду соблазн, он затягивает нас, как болото, опутывает нас миллионами сетей. Не прямой ли расчет выйти из смрадного болота, прежде чем бурные волны океана не затопили его, удалиться на возвышенное место и возвратить себе свободу движений?

«Исполняющий волю Божию пребывает вовек…» Но мир препятствует исполнять волю Божию. Не лучше ли разорвать окончательно все связи с миром? И если отдаться служению Господу, следует отдаться Ему вполне, со всей свежестью нерастраченных сил… Мне нет места среди нашего разлагающегося общества, а между тем я охотно, с радостью, с самоотвержением отдал бы себя честной и полезной деятельности… Я люблю людей… мое сердце разрывается от тоски и скорби при виде страданий… Но «этот мир проходит…» Да, он проходит, может быть, на смену ему идет иной мир – мир свежих сил, мир варваров, пред которыми мы так гордимся, и юные народы на заре своей жизни просветятся солнцем Вечной Правды и при свете Его устроят свою жизнь иначе, чем старые, отживающие…

В это время в двери комнаты кто-то тихо постучал. Это был архитектор, которого прислал к сыну Евфимиан. Алексей ввел его к себе в комнату.

– Здравствуй, друг мой! – сказал Алексей. – Ну, как ты себя чувствуешь? Отдохнул ли с дороги? Что дети, жена? Хорошо ли им?

– Я не могу выразить тебе всей моей благодарности, благородный юноша. Я еще не пришел в себя от радости, порой мне кажется, что мое освобождение не действительность, что я вижу чудный, прекрасный сон…

– Довольно об этом. Теперь скажи мне, отчего ты не остаешься в Италии? Зачем так стремишься на далекий Восток?

– Не знаю, что будет дальше, но до моего отъезда мне спокойно жилось в Эдессе. Там жизнь проще, здоровее… Умеренный труд обеспечивал нам скромное содержание. Как вчерашний день, помню я то время, когда утром, перед отправлением на дневную работу, я ежедневно заходил в храм, построенный еще во времена римского владычества, и взирал на дивный образ Спасителя… Как сейчас вижу эти черты, выражающие Божественное величие и неизреченную кротость, с оттенком грусти в неизобразимых кистью очах… Скажу тебе: кто видел хотя раз в жизни это изображение, тот не может уже назваться несчастным…

– И это изображение все еще там сохраняется?! – воскликнул Алексей.

– Но кто же дерзнет поднять руку на Нерукотворенный образ? И для чего? Для того ли, чтобы лишить тысячи приходящих в Эдессу христиан величайшего утешения? Для того ли, чтобы иссушить неиссякаемый источник исцелений для всех приходящих с верою?

– Как счастливы твои сограждане! Но скажи, сохранились ли еще какие-нибудь предания в вашей стране? Какие подробности знаешь ты об обращении Авгаря, князя одесского? Я слышал, что рассказ об этом находится в писаниях Евсевия, но, к сожалению, еще не видал этой книги.

– А я, признаюсь тебе, ничего не слыхал даже об этих писаниях, да и вообще я человек малосведущий… Но я расскажу тебе что знаю. Авгарь, со славою правивший во время земной жизни Спасителя, однажды занемог страшною болезнью и, наслышавшись о чудесах Господа, послал к Нему одного из своих слуг с мольбою об исцелении. Господь ответил ему, что пришлет в свое время к нему одного из своих учеников для исцеления от болезни и вместе с тем для спасения как его, так и всех близких к нему людей. Прошло немного времени, и вот, по вознесении Спасителя на небо, в Эдессу приходит апостол Фаддей, один из числа семидесяти учеников. Пришелец остановился в доме Товии, сына Товиина. Слух о его учении и чудесах достиг до Авгаря, который скоро и понял, что это тот самый, о котором возвещено ему было чрез посла от Господа. Призвав Товию, Авгарь сказал ему:

– Дошло до меня, что у тебя в доме остановился и пребывает дивный муж, пришедший из Иерусалима. Говорят, он совершает много исцелений именем Иисуса… Правда ли это?

– Да, государь, все это – сущая правда.

– Ступай и немедленно приведи его ко мне.

Вернувшись от князя, Товия сказал апостолу:

– Я сейчас пришел от государя, который приглашает тебя к себе.

– Я готов, – ответил Фаддей. – К нему-то собственно я и послан.

Авгарь восседал на троне в полном блеске и величии своего сана, окруженный своими вельможами, когда на другой день к нему явился Фаддей.

Лишь только князь увидел Фаддея, на лице его изобразился благоговейный трепет, и, сняв свой венец, он сошел с престола и преклонился пред апостолом. Все были страшно поражены столь необычайным поступком.

– Правда ли, – спросил Авгарь, – что ты – ученик Иисуса, Сына Божия, Который некогда возвестил мне: пошлю к тебе одного из учеников Моих, который исцелит тебя от болезни и дарует жизнь как тебе, так и всем твоим?

– По великой вере твоей я действительно послан к тебе Господом. Веруй всем сердцем – и исполнятся все твои благие желания.

– О, я уже уверовал в Него… Я желал бы напасть с войском на безбожный иудейский народ, умертвивший Его, да боюсь римлян…

– Господу и Богу нашему Иисусу Христу надлежало исполнить волю Отца Своего… Совершив все, предназначенное от века, Он вознесся к Отцу, и вот во имя Его я возлагаю на тебя руку мою…

Мгновенно Авгарь почувствовал, что тяжкий недуг покинул его.

Невозможно описать изумления и радости, овладевших всем собранием при виде столь явного чуда, совершенного без всяких лекарств и трав.

– Друг Божий, коснись и меня! – вскрикнул Авд, сын Авгаря, страдавший подагрой, и бросился к стопам Фаддея. Апостол осенил его – и новое чудо, – и новое изумление…

– Поистине сила Божия действует чрез тебя! – воскликнул Авгарь. – Расскажи нам в подробности о пришествии Сына Божия…

– Завтра всенародно возвещу о божестве и славе Спасителя нашего. Ты же распорядись собрать народ…

На следующий день площадь была уже с утра полна народом. На возвышенном месте восседал Авгарь, а рядом с ним находился апостол. Тысячи глаз смотрели на апостола; несмотря на многочисленность толпы, тишина стояла невозмутимая. И апостол отверз уста и начал возвещать о том, как совершилось пришествие Господа на землю, – о цели Его посланничества, о силе дел Его, о великих возвещенных Им тайнах, о Его искупительной смерти и победоносном воскресении, о том, что Он восседает одесную Бога Отца, превознесенный божественною славою, и снова придет со славою судить живых и мертвых…

И не забудет Эдесса, пока стоит, того дня, когда тысячи спешили, во главе с своим государем, чтобы омыться водою крещения и принять благословение и освящение от апостольских рук.

Говорят, Авгарь предложил апостолу много серебра и золота, но услыхал от него ответ: «Мы оставили свое. Как же возьмем чужое?»

Вот что рассказывается в Эдессе.

– Благодарю тебя, мой друг… На нынешний день беседа наша затянулась, я не стану более удерживать тебя. Предположенная постройка… я не думаю более об ней. Прощай.

Архитектор удалился.

«Мы оставили свое. Как же возьмем чужое?» – повторил в уме Алексей слова апостола. – Вот как поступали истинные ученики Иисуса Христа…

Глава 9

Родители, любовию радея

О счастии единственного сына,

Нашли ему достойную невесту

Из царственного кесарского роду,

Прекрасную умом и сердцем,

И обручили с нею Алексея,

И в церкви Божьей честно повенчали…

Из поэмы «Отшельник».

– Возможно ли было, дорогой мой Руфин, предполагать, что твой питомец, который в детстве был столь живым и веселым ребенком, обратится в серьезного не по летам и сосредоточенного в себе юношу? – говорил однажды Евфимиан Руфину, прогуливаясь вместе с ним по парку своей виллы.

– А замечаешь ли, – сказал Руфин, – как этот юноша, с его нежным сердцем, эта повидимости мягкая до женственности натура – умеет держать себя так, что невольно подчиняет себе все окружающее? Он никогда не позволит себе обидеть кого-нибудь словом, а между тем все боятся оскорбить его даже малейшим проступком. Часто одного его тихого появления, одного кроткого взгляда бывает достаточно для прекращения ссоры. Но всего более меня удивляет необыкновенная проницательность его ума, верная оценка людей и событий. Часто он расспрашивает меня как человека, много видевшего на своем веку, но я давно уже заметил, что в разговорах со мною он поверяет только свои гораздо более глубокие соображения, и то, что многим дается как результат многолетней опытности, у него является плодом какого-то вдохновенного проникновения… Я не говорю уже о строгой его религиозности: отношение к Богу – это, так сказать, святая святых его души…

– Признаюсь тебе, – сказал Евфимиан после небольшого молчания, – что все это и радует и пугает меня. Что ему предстоит в жизни? Какое поприще он изберет для себя? По-видимому, самая мысль о какой-либо деятельности далека от его сердца…

– Да, в нем точно незаметно связей и стремлений, которые обыкновенно сближают человека с обществом. Он живет в доме как строгий аскет, прилежно читает о жизни подвижников Востока и живо интересуется рассказами о Палестине и Египте. По моему взгляду, здесь кроется опасность…

– Но, может быть, женитьба, семейные узы…

– Я сам не раз думал об этом, – с живостью подхватил Руфин, – хотя признаюсь…

– Что у тебя на уме? Скажи мне все.

– Я мало надежды питаю на то, чтобы это легко было устроить… хотя не могу решительно отрицать того, что сильная, глубокая привязанность может несколько изменить его настроение и хотя отчасти ввести в колею общественной жизни.

Подобные разговоры возобновлялись не раз. Мысль о женитьбе с особенной настойчивостью поддерживала Аглаи да. Однако прямо заговорить об этом предмете с самим Алексеем ни родители, ни Руфин не решались. Следующее обстоятельство помогло им в разрешении этого важного вопроса. Евфимиан получил известие от своего дальнего родственника Квинтилла, богатого римского аристократа, что он со всем своим домом прибудет к нему погостить на несколько дней. Своя вилла у него перестраивалась, между тем в городе, в близком соседстве с ним, появилась заразительная болезнь, которая сильно напугала сенатора. Нельзя сказать, чтобы Евфимиан особенно обрадовался приезду Квинтилла, несмотря на то, что последний был другом и товарищем его детства. Слишком уже разошлись они на жизненном пути, но отказывать в чем-нибудь было не в характере Евфимиана. Квинтилл был знатный вельможа, находившийся в родстве с императорским домом. Сам он был вдов и бездетен, но под его опекой жила у него племянница, молодая девушка. Сверх того, он окружал себя постоянно толпою клиентов, шутов и паразитов, с некоторыми из них он даже никогда не расставался.

В доме не успели окончить всех приготовлений, как знатные гости уже приехали. Евфимиан радушно встретил Квинтилла, который поспешил познакомить все его семейство с своей племянницей, оказавшейся круглой сиротою. Она была дочерью сестры Квинтилла и еще в детстве потеряла своих родителей. Ее мать перед смертью усердно просила состоявшую с ней в близкой дружбе Марцеллу принять ее юную дочь под свое покровительство.

История не сохранила нам имени этой девушки. Это не случайность: вглядываясь в скорбный облик ее, как он представляется нам по обстоятельствам всей ее жизни, мы заметим, что отличительными чертами ее характера была тихая преданность, самоотвержение и глубокая вера в Провидение. Но не будем забегать вперед. Среди благочестивого авентинского общества по собственному ее желанию называли ее юная Марцелла – так будем называть ее и мы. Она всем сердцем привязалась к своей воспитательнице; Марцелла представлялась ей идеальным существом, с которым она мечтала никогда не расставаться. Но судьба решила иначе. Когда ей минуло пятнадцать лет, дядя взял юную Марцеллу в свой дом. Сколько слез пролила она при расставании с авентинскими отшельницами! Сколько искренних, теплых чувств и пожеланий выражено было с той и другой стороны! С какой радостью Марцелла отправлялась на Авентин, когда ей удавалось выпросить на то позволение у дяди. Наконец и эти посещения прекратились. Однажды Квинтилл заговорил со своей племянницей о замужестве. Марцелла почтительно, но с решимостью заявила дяде, что она пока еще не думает о браке. Приписывая нерасположение к замужеству влиянию Авентина, Квинтилл запретил Марцелле ходить туда. Это произошло незадолго до приезда Квинтилла на виллу Евфимиана, и потому неудивительно, что в семействе Алексея все с первого раза заметили на юном лице Марцеллы отпечаток тихой грусти.

После первых приветствий Евфимиан пригласил гостей к столу.

– Ты не прогневайся, – сказал Квинтилл. – Як тебе явился со свитой… Что делать? Привычка – вторая натура. Позволь представить тебе моего Басса… Это – веселый балагур и мой неразлучный спутник.

Трудно представить себе что-либо более отвратительное, чем римский паразит[4] времен упадка империи.

Аполлинарий Сидоний собрал все черты, отличавшие паразитов, и дал нам такое изображение, от которого отвращаешься с ужасом… «Паразит грязнее, безобразнее полуобгорелого трупа, свалившегося случайно с погребального костра, когда сам могильщик не соглашается снова толкнуть его в пламя… У него есть глаза, но без свету; они, подобно болотам Стикса, слезятся во тьме. Паразит отличается большими ушами, как у слона, и покрытыми кожей со струпьями… Нос его с широкими ноздрями и узким переносьем; отсюда противный вид и дыхание спертое… Рот, окаймленный свинцовыми губами, с звериной пастью… Лоб, сморщенный отвратительным образом, с длинными бровями… Бледное лицо, как будто испуганное привидениями…» Избавим читателя от дальнейших подробностей характеристики наружности паразита. Внутренние качества вполне соответствуют наружному виду. «Беспощадные сплетники, они выдумывают слухи о преступлениях и преувеличивают худую молву; они много говорят, но ничего не скажут; желают смешить, но не веселят; высокомерны, но не постоянны; любопытны, но не проницательны; и еще более мужиковаты от излишнего старания быть изящными в манерах; они удивляются всему настоящему, осмеивают прошедшее и презирают будущее. Паразиты назойливы, когда чего-нибудь домогаются; раздражены, получив отказ; когда им дают, они жадны, и скупы при возвращении… Их дело – изменить тайне, оклеветать… они ненавидят пустоту в желудке и ищут обедов, хвалят не тех, кто хорошо живет, но кто хорошо кормит. Такой человек, однако же, сам очень скуп, и для него чужой хлеб самый вкусный; дома он ест только то, что ему удастся стянуть с обеда среди града пощечин».

– Хорош экземпляр?.. Ха, ха, ха… – покатывался со смеху Квинтилл, замечая смущение Евфимиана. – Ты не очень стесняйся с ним: он у меня приучен ко всему…

За столом Квинтилл разошелся еще более. Ему пришло в голову потешить общество рассказами своего паразита.

– Ну-ка, Басс, расскажи, расскажи… Ты много кой-чего видал на своем веку…

– С величайшим удовольствием. Вот, например, происшествие, случившееся недавно со мною. Дело было ночью… Шел я с одним путником… Луна ярко светила, небо было безоблачно, было так светло, как в полдень. На дороге попадаются нам надгробные памятники. Мой спутник вдруг остановился, снял свое платье и вдруг обратился в волка…

– В волка, Басс! – прервал рассказчика Квинтилл, громко смеясь. – Что-то невероятно…

– Клянусь, что это сущая правда! Слушай, что было дальше… Я взглянул на его платье – оно уже стало камнем…

– Послушай, Квинтилл, скажи мне лучше, не слыхал ли чего нового в городе? – прервал, в свою очередь, Евфимиан.

– Да что нового? Пришли послы с Востока и принесли известие, что, по полученным там сведениям, в соседстве с готами, в Скифии, появились какие-то новые варвары, о которых рассказывают ужасы. Признаюсь, я не желал бы видеть их в соседстве с нами… Зовут их гунны… О происхождении их рассказывали так: заметили готы, что между ними завелись какие-то ведьмы. Они были изгнаны в степи. Там нечистые духи, увидев ведьм, скитавшихся в пустыне, сочетались с ними и породили этот безобразный народ гуннов. Гунны, говорят, сначала жили в болотах, видом малорослы, грязны и гнусны, едва похожи на людей. Разродившись быстро в народ, они начали грабить своих соседей… Гунны свирепы даже со своими новорожденными: они оружием уродуют им лица, чтобы впоследствии они тем страшнее были для врагов. Ростом невелики, но проворны, отличные наездники и стрелки из лука… Германарик, король готов, слышно, не на шутку побаивается этих соседей…

– Что-то в твоем рассказе мало правдоподобного, – заметил Евфимиан.

– Желал бы я и сам не верить, но в том-то и беда, что выдавали эти известия за правду. Говорят, что скоро услышим о страшной войне готов с гуннами, и Бог знает, чем кончится эта война… Да, признаться надо, что подчас, как подумаешь, тяжело и жутко становится на сердце, а тут еще и эти проклятые сны…

– Это что еще такое? Ты, кажется, прежде не отличался суеверием, – заметил Евфимиан.

– Да, со временем и люди меняются… Снилось мне, будто у нас в Риме на форуме столпилось множество варваров, точно собравшихся со всего света: одни – малорослые, худощавые и смуглые, другие – исполины с зеленоватыми глазами и русыми волосами; одни – нагие, увешанные ожерельями, браслетами, кольцами, другие – закутаны в кожи, в бронях; у одних – на головах шлемы наподобие пасти диких зверей, другие – с бритыми подбородками, с длинной бородой и усами. Шум, гвалт: варвары размахивают дубинами, секирами, пращами, издают пронзительные, ужасные звуки, слышится звук трубы, ржанье и топот коней, визг детей и женщин, рев звериный… Конечно, все это оттого, что наслушаешься разных разговоров и рассказов… Я уж лучше буду скорее проводить время с Бассом и ему подобными, чем слушать людей вроде Аммиана Марцеллина[5], который много говорил об этих гуннах… Только нервы расстраиваются… А на днях по делам моей Марцеллы пришлось побывать на Авентине, в обществе наших благочестивых отшельниц: там только и речей, что о кончине мира. Эти страшные землетрясения последних времен, эти ужасные наводнения – все это там считается за предзнаменование еще более ужасных бедствий… Всего и не переслушаешь… Ну-ка, Басс, что ты сидишь нахмурившись? Или еще недостаточно набил свой желудок? Скажи-ка что-нибудь повеселее…

– На наш век хватит…

– А потом?

– Потом? А что тебе за дело до того, что будет после тебя?

– Хорошо сказано, Басс… Ты не думай, что он у меня всегда лжет или говорит глупости, – обратился Квинтилл к Евфимиану, – а все-таки лучше было бы не слыхать ни о каких землетрясениях, ни о гуннах… Хорошо, что еще от нас далеко…

– Близко, близко, все ближе! – донесся вдруг громкий крик снаружи. – Берегитесь…

– Что это значит? – вскричал Квинтилл, побледневши вдруг, и бросился к окну.

Оказалось, что в парке появилось бешеное животное, которое перепугало домочадцев Евфимиана, между тем как рабы, вооруженные дубинами, старались убить его или прогнать из парка, но этот случай окончательно расстроил Квинтилла, который вместе с своим паразитом поспешил удалиться в приготовленное для него помещение.

Завтрак произвел тяжелое впечатление на всех, особенно на Алексея. К тому же ему почему-то сделалось крайне жаль бедной девушки, которая, как это ясно было для него, мало привыкла к обществу своего дяди и смотрела все время на него с выражением неподдельной грусти в прекрасных глубоких очах. Аглаида увела Марцеллу в свою комнату. Она помнила хорошо ее мать и желала теперь оказать сироте самое радушное гостеприимство. Теплота и участие Аглаиды скоро вызвали Марцеллу на откровенность, и она в простых и искренних словах изобразила перед Аглаидой свое положение. Во время рассказа слезы не раз блестели на глазах Марцеллы. Она, по ее словам, мечтала было никогда не расставаться с Авентином, но судьба решила иначе… Она должна повиноваться…

Аглаида с самого начала полюбила юную Марцеллу: ее детски чистая душа, ее простые задушевные речи, симпатичный голос, кроткий взгляд – все располагало в ее пользу. Когда по прошествии нескольких дней Квинтилл, соскучившись на вилле, стал собираться обратно в Рим, Аглаида просила его оставить погостить у них свою племянницу, на что тот охотно согласился.

– У вас все-таки не монастырь, как там, на Авентине, – сказал он, улыбаясь.

По отъезде Квинтилла жизнь в доме Евфимиана пошла обычным порядком…

Вставши с жесткого ложа рано утром, Алексей прежде всего повергался в теплой молитве пред Распятием и просил у Бога (так его учили с юных лет) сохранить его от греха и соблазнов в наступающий день, просветить ум и сердце благодатью Св. Духа. На нем жесткая власяница, препоясанная ременным поясом. По окончании молитвы он надевал поверх власяницы свое обыкновенное платье, затем отправлялся приветствовать своих родителей, к которым питал теплую сыновнюю преданность. Если кто-либо из слуг, даже из членов семейств, живших на вилле или в ее окрестностях, занемогал, Алексей в сопровождении Руфина спешил навестить больного и позаботиться о надлежащем уходе за ним. Возвратившись к себе в комнату, он посвящал первое время внимательному чтению Слова Божия, распределив это чтение таким образом, чтобы в течение года удалось ему прочитать всю Библию. Евангелие, Апостольские Послания и Псалтирь составляли как бы исключение: с ними он, можно сказать, никогда не расставался. Затем он переходил к назидательному чтению из сочинений отцов и великих учителей Церкви, выбирая то, что особенно его интересовало в то или другое время, ища разрешения возникавших в нем недоумений.

За столом обыкновенно собиралось все семейство и гости, которые почти никогда не переводились в доме Евфимиана. Нередко в числе гостей встречались пришельцы с Востока – священники, иноки, так что Алексей, живо интересовавшийся всеми событиями церковной жизни, имел возможность хорошо ознакомиться с современной ему историей Церкви. На Востоке в это время Валент сильно угнетал Православие, и многие искали убежища на Западе.

Глава 10

После полудня Алексей посвящал всегда несколько часов физическому труду в парке или на постройках, находя, что работа на свежем воздухе подкрепляет тело и поддерживает бодрость духа. Вечером снова, особенно если не случалось занятий по заведованию многочисленными имениями (часть своих хозяйственных забот Евфимиан возложил на сына), Алексей посвящал себя богомыслию и продолжительной и горячей молитве.

Так проводил свое время Алексей, не подозревая тайных дум и забот родителей; но в скором времени все изменилось…

Квинтилл в сущности был очень доволен тем, что его племянница осталась в доме Евфимиана. Она его стесняла. Он любил часто попировать, пиры его нередко оканчивались оргиями или игрой. Причина, побудившая его взять молодую девушку от Марцеллы, заключалась в тайном опасении, что духовенство и благочестивые подруги ее, уговорив ее отказуаться от замужества, постараются воспользоваться ее огромным наследством, которым он бесконтрольно распоряжался в качестве опекуна, на разные благотворительные цели или на построение монастырей на Востоке. Теперь он был на этот счет совершенно спокоен. Поэтому, навещая Евфимиана на вилле или в городе, куда семья Евфимиана приезжала всякий раз перед наступлением великих церковных празднеств, он всегда охотно соглашался на просьбы Аглаиды оставить юную Марцеллу на ее попечение.

В семье Евфимиана все полюбили кроткую и тихую Марцеллу. Аглаида привязалась к ней, как к родной дочери, и не раз говаривала про себя, что она не желала бы для своего сына лучшей супруги, и с удовольствием замечала, что сближение между молодыми людьми все более возрастало. Ничто так не сближает, как известного рода сродное душевное настроение. Алексею

редко приходилось разговаривать с Марцеллой или слушать ее разговор: Марцелла отличалась молчаливостью и была, особенно вначале, очень застенчива, но оба они скоро почувствовали, что между ними мало-помалу устанавливается тесная нравственная связь. Марцелла представлялась Алексею нежным, благоухающим цветком, которого не коснулось еще дыхание холода или иссушающего зноя. При всей необыкновенной простоте, при всей житейской неопытности Марцеллы ему чуялась глубокая поэзия и богатство внутреннего мира ее души, возвышенность ее духовного строя. «Зачем, – часто думалось ему, – зачем вырвали это нежное, прекрасное растение из цветника, где ему было так привольно расти?» А сердце сначала робко, затем все громче и громче подсказывало ему ответ, отвечавший тайным желаниям его родителей… Но Алексей не допускал пока еще мыслей о семейных узах, хотя и замечал, что Марцелла всякий раз все с большей охотой прислушивается к его разговору, все откровеннее высказывается пред ним, что нравственная связь между ними становится все неразрывнее…

Тихий весенний вечер. Роса, озаренная алым сиянием, блестела изумрудами на цветах. На гладкой поверхности озера отражались картины расцветавшей природы. Роща стояла, озаренная пурпуровыми лучами заходившего солнца. На огнистом багряном краю облаков показывались звезды. Воздух был насыщен благоуханием распускавшихся цветов. Кругом было тихо и мирно, лишь издали доносился звук пастушьей свирели. Марцелла показалась на террасе и, постояв несколько минут, сошла в парк. Взглянув на закатывавшееся солнце, на рощу и озеро, некоторое время она стояла неподвижно, как бы наслаждаясь красотою вечера, в прекрасных чертах ее лица выражалось присутствие вдохновенной мысли. Чистая душа ее горела восторгом, и казалось ей, что тот же восторг разлит и в этих запахах цветов, и в блеске заходящего солнца, в журчании ручья, в тихом шелесте листьев… «Блаженный, безначальный, живущий в чистых селениях небесных, все содержащий властию вечной…» – явственно произнесла она, припомнив последние слова прочитанной книги[6].

Ей, особенно в настоящую минуту, хотелось бы поделиться мыслями с родной душой, поэтому она с радостью увидала Алексея, которому привыкла уже поверять свои думы.

– Как часто кажется мне, – воскликнула она, – что Божество так близко к людям, что о Нем говорит нам все – от былинки до ясных звезд, что этот мир создан для блаженства, для радости во славу Небесного Отца!

– О, если бы такая же гармония, какая порой замечается нами в природе, царствовала и между людьми! – возразил Алексей. – Но увы! На эту прекрасную землю против воли приходится так часто смотреть, как на юдоль печали и плача…

– Отчего же? Скажи мне…

– Ты, чистая, не знаешь мира. Но припомни минувшие века: сколько братской крови обагрило эту землю! Сколько слез поглотила она! А если являлся среди людей избранник Неба и, озаренный Солнцем вечной правды, поражал их слух грозной речью обличения и указывал на высшее призвание, толпа с проклятием и злобным смехом разбивала сосуд священный. Не шел ли Израиль за Моисеем по морю, как по суше? и что ж? В то время, как пророк, в сиянии Божией славы, получал скрижали вечного закона, толпа плясала вокруг золотого тельца… Среди тьмы язычества блеснул луч света. Сократ вещим духом приближался к истине и, разрушая предрассудки, указывал на стезю добродетели… И толпа его осудила на смерть. Но что я говорю? Когда Спаситель наш, безмолвный, величавый, стоял перед Пилатом, в награду за Его благие дела и речи не слышались ли вопли: «Распни, распни Его и отпусти разбойника Варавву!..» А что у нас? Какой гражданин у нас не ненавидит другого гражданина? Кто вполне расположен к своему соседу? Все далеки друг от друга, если не местом, то сердцем; живут в одном доме, а в мыслях, в сердце – рознь. О, если бы это худшее из всех зол ограничивалось согражданами и соседями! Родственники не чтут уз родства. Кто близок с своими близкими?.. Кто из родственников по сердцу или по крови не снедается злобою, у кого чувство не отравлено желчью, кто не завидует, не казнится благополучием другого? Кто у нас не желает погубить другого для собственного благополучия? Ужасно…

– Но неужели жизнь, посвященная добру и правде, пройдет бесследно для людей? Ужели голос благородный даром прозвучит в этом мире?

– О, блажен, кто для высшего призвания истощит свою жизнь в борьбе, в трудах, лишеньях, не сотворив себе кумира ни на земле, ни в небесах!.. Но знаешь что? У египтян был обычай: среди разгара пира, шумного веселья, среди оживленных застольных речей торжественно и тихо вносили усопшего, и немая проповедь его была красноречива… Когда бессильны все слова святые – лишь подвиг и страданья целой жизни, лишь полное отречение от мира и от всего, что дорого и мило сердцу, может быть, еще смутят окаменелые сердца.

– Не это ли призвание повлекло в пустыни святых отшельников?

– О, несомненно… Погрязшему в пороке миру надлежало противопоставить иной мир, который изумил бы людей своим величием. Всякое время имеет свои задачи… В века, когда вера во Христа еще на восторжествовала над миром, нужно было насаждать ее и поливать святое семя кровью мучеников. Своею смертью они свидетельствовали истину своей веры, и мир уверовал. Теперь надлежит показать миру, как жить сообразно вере. Иночество – продолжение мученичества… И отдаление от мира необходимо, чтобы урок был ясен для всех, чтобы светильник стоял на вершине горы, чтобы всякий ясно видел бездну, разверзающуюся между лежащим во зле миром и святостью избранников Божиих…

– Какой высокий и прекрасный подвиг! – воскликнула Марцелла с воодушевлением.

– Но как он труден?! – спросил не без волнения Алексей, внимательно смотря на свою собеседницу.

– Тому не труден, кто любит Бога и брата, – скромно опустив глаза и слегка покраснев, ответила Марцелла. – Но мне все-таки грустно…

– Отчего?

– Мне так хотелось бы видеть здесь, на земле, счастье и радости…

– Не жди и не надейся… Только там, – продолжал Алексей, указывая на небо с показавшимися звездами, – только там мы преобразимся, там узрим Бога и отдадимся одной бесконечной песне во славу Отца. Там нам откроется то, что темно на земле. Что здесь скрывается во мгле, там явится премудро, светло и прекрасно, там все станет на свое место. Там забудется грех и скорбь земли… О, радость выше слов и меры! Там мы узрим и Того, Кто указал нам путь на Небо… Горе мгновенной жизни там исчезнет, как дым, как капля в беспредельном океане, как ночная тень от ярких лучей солнца…

С восторгом внимала Марцелла словам Алексея. Он был прекрасен в своем воодушевлении, он ей казался точно светлый Ангел, парящий в небе…

Вдруг в эту самую минуту вырос будто из земли пред ними Басс в сопровождении слуги из дома Квинтилла. Ядовито улыбнувшись, паразит отдал Марцелле письмо от дяди. Марцелла не успела еще окончить чтение письма, как, слабо вскрикнув, молча опустилась на скамью. Лицо ее было бледно, грудь высоко подымалась, по щекам потекли слезы…

– Что это значит? – спрашивал Алексей. – Боже! Что с ней?

– Дядя и опекун ее извещает об устройстве ее судьбы: один из его лучших друзей просил руки Марцеллы, и он заранее обещал ее согласие, в надежде на покорность его воле, – отвечал Басс…

Сильное внутреннее волнение овладело Алексеем, который не мог сдержать своих чувств. Придя несколько в себя, он быстро проговорил Бассу:

– У тебя, вероятно, есть письмо к отцу… Ступай в дом… Тебе необходим отдых и подкрепление сил с дороги, а я… я позабочусь о Марцелле…

Басс молча, но с улыбкой повиновался.

Оставшись с Марцеллой, которая по-прежнему сидела молча, бессильно опустив руки и выронив рукопись, с глазами полными слез, Алексей почувствовал жгучее чувство жалости и еще другое, более глубокое и нежное чувство… Он понял, как дорога ему Марцелла… Он молча наклонился перед девушкой и поцеловал ее руку. Она взглянула на него своими кроткими очами, и сколько любви и преданности сказалось в этом взгляде!

– Этого не будет, Марцелла! – воскликнул Алексей. – Я не отдам тебя…

– О Боже! – могла только сказать девушка в избытке счастья, положив на плечи юноши свои руки.

Алексей взял Марцеллу за руки и отвел ее в комнату матери. Более в тот вечер между ними не было сказано ни слова, но оба они поняли, что судьба их отныне связала неразлучно.

Алексей не успел еще прийти в себя от взволновавших его чувств, как на пороге его комнаты показался паразит. Алексей вздрогнул…

– Что тебе нужно, Басс? – спросил он.

– Я все знаю… Хочешь ли, чтобы Марцелла принадлежала тебе?.. Нет, погоди, не прерывай меня… Я видел вас… Квинтиллу нужны деньги, он сторговался с женихом Марцеллы… Отдай ему половину ее богатства, и она твоя… Но не забудь моей услуги…

– Басс, прошу тебя оставить мою комнату, – произнес Алексей, тяжело дыша. – О Боже…

– Не забудь меня! – крикнул, уходя, паразит.

– Ужасно!.. Об ней уже торгуются… Ее душа стремится к небу, а здесь… Нет, все это нужно кончить! Я спасу ее… Боже, помоги мне…

Сказав это, Алексей отправился в комнату Марцеллы.

Глава 11

Пройдя в комнату Марцеллы, Алексей не застал ее. Она была еще в комнате Аглаиды. На столе девушки, кроме книг Священного Писания, он заметил несколько свитков, которые, по-видимому, чаще других бывали в руках Марцеллы. Кое-где были сделаны отметки – то были мысли и святые наставления, которые особенно привлекали внимание Марцеллы.

О действии и силе благодати Божией.

«Когда Божественная благодать не находит препятствий своим действиям в сердце человека, она постепенно искореняет в нем все страсти, как те, которых семя скрывается в теле человеческом, так и те, которые рождаются собственно в сердце… Если действует Дух Божий в человеке, все Божественное становится легким для него. Тогда человек не чувствует слабости ни в исполнении добродетелей, ни в служении Богу, ни в ночных бдениях; он не гневается, когда оскорбляют его другие; не страшится ни людей, ни зверей, ни духов злобы. При нем днем и ночью находится радость Господня. Она питает и просвещает ум его, она возвращает душу человеческую, усовершает и возносит на небо, как пища питает и укрепляет тело. И человек уже ясно чувствует, что привязанность к суетным удовольствиям мира сего и возвращение к жизни порочной для него гибельны. Тогда душевный взор человека на окружающие его предметы просвещается, душа и тело очищаются и в чистоте своей действуют согласно между собою… Господь, по любви Своей к благочестивому человеку, иногда подвергает его несчастьям, чтобы он не гордился, но всегда пребывал в труде и возрастал в добродетели. Если человек тверд и мужественен, то Бог возлагает на него бремя трудов или повергает его в бессилие, вместо радости дает ему печаль, вместо сладости – горесть. Любящий Бога, стараясь преодолеть сии бедствия, более укрепляется. Когда преодолевает их, то Дух Святой вспомоществует ему во всем, так что человек не боится никакого зла. Когда душа человеческая возвращает свою первобытную чистоту, то тело уже теряет свое господство над нею, ибо тогда оно зависит от воли души, которая и предписывает ему правила воздержания в пище и питии и управляет им во всех его действиях. Если душа постоянно повинуется внушениям Духа Святого и терпеливо переносит труды покаяния, то милосердый Творец взирает благосклонно на все ее подвиги, на долговременный и строгий пост, бдение, размышление при чтении Слова Божия, непрестанную молитву, на искреннее и чистосердечное служение всем людям, на нищету духа. Преблагий Бог, наконец, освобождает ее от всех искушений и изливает ей духовное утешение»[7].

Наставление св. Антония.

«Священное Писание говорит: лучше муж долготерпелив, паче крепкаго (Пр итч. 16; 32). Итак, будем долготерпеливы, поелику в долготерпеливом Бог обитает».

«Будьте незлобивы. Незлобие – источник жизни вечной. Незлобивый подобен Богу; он – жилище Святого Духа… С коварным человеком не сообщайся и даже не прикасайся к нему, но удаляйся от него, как от гниющего трупа. Лучше жить в пустыне со зверями, нежели с коварным человеком».

«Старайтесь быть смиренными и удаляйтесь гордости, свойственной диаволам. Гордость презренна пред Богом, Ангелами и святыми Его. По причине гордости небеса поколебались, основания земли потряслись, бездны возмутились, и Ангелы лишились славы своей и сделались диаволами. По причине гордости ад получил свое бытие и вечные наказания уготованы. От гордости все возмутилось и пришло в беспорядок. Гордость нечиста пред Богом, но смирение и сокрушение сердца благоугодно Богу. Само милосердие Божие смирило Себя даже до смерти, смерти же крестныя…»

«Имейте твердую веру в Господа Иисуса; берегите ум от худых мыслей, тело – от нечистых пожеланий, не увлекайтесь пресыщением тела. Презирайте суетную славу. Молитесь как можно чаще, пойте псалмы поутру, повечеру и в полдень и чаще имейте в руках Священное Писание. Вспоминайте о подвигах, совершенных святыми, чтобы воспоминанием об их примере побуждать душу свою к добродетели и удерживать от пороков».

«Будем обуздывать язык, чтобы не произносить худого слова. Худое слово вреднее всякого яда. Рану, причиненную ядом, можно исцелить, но худого слова, когда оно произнесено, возвратить нельзя. Язык клеветника или ропотника посевает зло между ближними и разрушает многие весьма полезные общества. Язык клеветника подобен жалу змеи, опаснее огня. Как убийца мечом умерщвляет тело, так клеветник словами убивает душу… Блажен человек, который хранит свой язык, который предохраняет себя и от малых грехов…»

«Не все могут нести тяжкое бремя девства, потому оно предоставлено свободе желающих. Девство есть печать совершенства, подобие Ангелам, духовная и святая жертва. Оно есть знак, указывающий путь к совершенству, есть венец, сплетенный из цветов добродетели, есть благоухающая роза, оживляющая всех находящихся близ нее, есть великий дар Божий, залог будущего наследия в Царствии Небесном… Кто старается быть чистым во всех членах тела своего, кто истинно благочестив и удаляется того, что оскверняет тело, тот может сказать вместе с Давидом: Вся кости моя рекут: Господи, Господи, кто подобен Тебе? (Пс. 34; 10). Такой человек обуздывает все чувства свои, не позволяет им господствовать над самим собою и возлагает на них иго Господне».

«Чада, не предавайтесь унынию или тщеславию, ибо недостойны страсти нынешнего века к хотящей славе явитися в нас (Рим. 8; 18). Мы не найдем во всем мире ничего такого, что бы могло сравниться с обителями небесными. Посему, отказавшись от земных благ, никто не должен превозноситься, как будто многим пожертвовал… Постоянно памятуйте о изменчивости и непостоянстве всего на земле…»[8]

А вот тут же на особом столике лежит и книга, только что прочитанная Марцеллою, – «Пир десяти дев», вот мысли, вот чувства, изложенные в книге, вот что говорит одна из дев, обращаясь к Небесному Жениху:

«Обручаюсь Слову и приемлю в дар венец нетления и богатства от Отца. Возложив венец на главу, украшаюсь светлыми и неувядаемыми цветами мудрости. Хожу с Христом, воздающим награду на небеси окрест безначального и бессмертного Царя; становлюсь свещеносицею неприступных светов и воспеваю новую песнь с ликом Ангелов, возвещая новую благодать Церкви».

«Забыла я родителей, возжелав Твоей благодати, Слове! Забыла лики сверстниц дев, забыла то, что мною хвалились бы мать и сродники. Ты стал для меня всем, Христе! Тебе посвящаю себя чистою и с светильником светоносным сретаю Тебя, Женише!»

«Блаженный безначальный, живущий в чистых селениях небесных, все содержащий властию вечною! Се предстоим. Прими и нас, Отче, с Сыном Твоим, во врата жизни. Тебе посвящаю себя чистою и со светильником сретаю Тебя, Женише!»

– Чистое существо, душа, подобная Ангелу, – думал Алексей, пробегая выше приведенные строки, – вот что читали твой ум и сердце… Оторву ли тебя от высшего мира, к которому стремиться душа твоя? Возмущу ли возвышенный строй ее земными радостями? Мы соединимся навеки, но будем вместе жить для Бога… Ты возьмешь на себя часть печалей, предстоящих нам, но страдания еще более очистят нас для вечной жизни…

В эту минуту дверь отворилась и вошла вся в слезах Марцелла в сопровождении Аглаиды и Евфимиана.

Когда Алексей отвел Марцеллу к своей матери после выше описанной сцены в парке, молодая девушка в слезах бросилась в объятия Аглаиды и рассказала ей о планах своего опекуна и дяди. Аглаи да старалась всеми силами успокоить ее.

– Но я думала посвятить себя Господу! – воскликнула Марцелла. – И теперь эта мысль укрепилась во мне более чем когда-либо…

– Но почему же теперь? – невольно спросила Аглаида и вдруг, взглянув в глаза Марцеллы, внезапно покрасневшей при этом вопросе, поняла все…

Марцелла скрыла свое лицо на груди Аглаиды, послышались рыдания, но Аглаида не потерялась и, тихо отстранив Марцеллу, с нежностью и участием спросила ее:

– Ты любишь Алексея? Скажи мне…

Вместо ответа девушка еще крепче обняла Аглаиду, точно кто собирался вырвать ее из этих объятий, слезы ручьем струились у нее из очей.

– Дитя мое, Господь да благословит вас! Успокойся, пойдем к отцу…

В это время, с письмом Квинтилла в руках, вошел в комнату Евфимиан.

Взявши своего мужа, с недоумением и тревогой взиравшего на Марцеллу и на жену, Аглаида повела их в комнату сына, но, узнав, что он у Марцеллы, вошла к нему и, подведя к нему Марцеллу, торжественно спросила его:

– Милый сын, желаешь ли соединиться святыми узами брака с дорогой Марцеллой?

– Да! – было ответом Алексея.

Глава 12

С конца IV столетия варвары особенно начинают теснить пределы одряхлевшей Римской империи. Гонимые гуннами, готы переправились через Дунай и поселились в пределах Римской империи сначала в качестве друзей римлян, но недолго пришлось дожидаться того, чтобы между римлянами и варварами возгорелась ужасная истребительная война. Императором Восточной половины Римской империи в то время был Валент, «враг Божий и гонитель веры», по выражению Григория Богослова, до фанатизма преданный арианству. Благодаря покровительству императора, ариане, по-видимому, торжествовали повсюду. По словам Григория Богослова, «святая София, главная церковь в Константинополе, могла считаться как бы цитаделью демона, там он укрепился и поместил своих воинов. Там-то собиралось воинство лжи, защитники заблуждений, столпы ада, легионы нечистых духов и фурий, потому что по справедливости можно было так назвать арианских женщин, защищавших ересь с неистовством, достойным Иезавели». Православные подвергались бесчестиям, угрозам и всевозможным оскорблениям, у них отбирали имения, самих отправляли в ссылку; храмы их оскверняли избиением епископов, священников, иноков. Православная паства в Константинополе ежедневно уменьшалась, верующие скрывались где только могли, как овцы, лишенные пастыря и преследуемые дикими зверями. Все истинно верующие оплакивали это горестное положение Церкви на Востоке. Но зато Восточная Церковь могла находить утешение в великих пастырях, защитниках Православия. В то время как римские первосвященники утопали в роскоши, ссылаясь на величие Рима, как на оправдание своего образа жизни, на Востоке в это время ярко сияли такие светила, как Василий Великий и Григорий Богослов. Вероятно, их святую и праведную жизнь имел в виду честный язычник, с горечью говоря о римском духовенстве. Вот его рассказ об избрании папы Дамаза: «Горячность, с которой Дамаз и Урсин оспаривали друг у друга епископский престол, превосходила обычную меру человеческого честолюбия. Они боролись с яростью, свойственной враждующим партиям, и многие из их приверженцев поплатились за нее или ранами или смертью… Дамаз одержал верх: после упорной борьбы победа осталась на стороне его партии; сто тридцать семь мертвых тел были найдены в базилике Сициния, где происходили религиозные собрания христиан, и прошло много времени, прежде нежели взволнованные умы населения пришли в свое обычное спокойствие. Когда я принимаю в соображение великолепие столицы, я не удивляюсь тому, что столь ценное приобретение воспламеняет желания честолюбцев и возбуждает такую ожесточенную и упорную борьбу. Кандидат, имевший успех, уверен, что будет обогащаться пожертвованиями матрон, что, одевшись с надлежащим старанием и изяществом, он будет разъезжать в своем экипаже по улицам

Рима, и что роскошь императорского стола не будет равняться с изобилием и изяществом тех яств, которыми будет удовлетворять свой вкус римский первосвященник… Эти первосвященники поступали бы более благоразумно, если бы подражали примерной жизни некоторых провинциальных епископов, которые своей умеренностью и воздерженностью, своей смиренной наружностью и опущенными вниз глазами делают свою чистую и скромную добродетель приятной Божеству и Его истинным поклонникам» (Аммиан). И действительно, было чему поучиться у этих «провинциальных епископов». Григорий Богослов среди Константинополя проводил жизнь отшельника Фиваиды. Почти всегда оставаясь дома, он постоянно казался серьезным и даже был доволен, если его не находили любезным в обществе. Его даже порицали за слишком скромный стол, за простую одежду и обращение, чуждое всякого высокомерия. Он предпочитал жить христианином и философом, проводя ночи в молитве и пении псалмов. А после своего удаления с константинопольской кафедры св. Григорий поселился в отцовском имении, от которого ему остался только тенистый сад с источником чистой прозрачной воды. Отрешившись от света, Григорий жил среди утесов, ходил босыми ногами, имел одну только ветхую одежду, спал на голой земле и никогда не возжигал огня, чтобы согреть свое тело. Пищу Григория составляли хлеб с солью и огородные овощи, питье – вода с небольшой примесью уксуса. «Светозарные Ангелы, неизмеримым кругом обстоящие равночестный свет Трисиянного Божества, примите недостойного священника Григория!» – воскликнул он, почувствовав приближение кончины. Не менее строгим подвижником жил и св. Василий Великий. Стараясь всюду искоренить православие, Валент, незадолго до рокового для него столкновения с готами, прибыл в Каппадокию. Он повсюду оставлял следы своих насилий. Его нечестивые военачальники, вместо того чтобы сражаться с персами, скифами и другими врагами империи, вели войну с церквями, плясали на алтарях, оскверняли бескровную жертву кровью своих человеческих жертв и ругались над чистотою девственниц. Пройдя города провинции, Валент направился против Кесарии, чтобы «там погасить блистающее средоточие, которое только еще светило». Но все козни Валента сокрушились об адамантовую твердость св. Василия. Валент сам не дерзал сделать нападение на Василия и послал к нему префекта.

– Скажи, почему осмеливаешься ты противиться императору и вести себя столь дерзко? – спросил префект.

– О какой дерзости ты говоришь, что ты хочешь сказать? – спросил в свою очередь святитель. – Я тебя не понимаю…

– Я хочу сказать, что ты не хочешь быть одной веры с императором, между тем как другие покорились ему.

– Господь мой не дозволяет мне. Я не унижаюсь до рабского поклонения сотворенному, потому что я сам – творение Божие и мне заповедано приближаться в совершенстве к Богу.

– А нас, за кого же ты нас принимаешь? – вспыхнул префект. – Разве мы – ничто, мы, имеющие власть повелевать? Как! Разве ты не находишь, что высоко и почетно быть заодно с нами?

– Вы, префекты, люди очень знаменитые, однако вы не более Бога.

– И ты не страшишься власти, которою я облечен?!

– Зачем же страшиться? Что можешь ты? Что придется мне претерпеть?

– Что ты можешь претерпеть?.. Множество наказаний: отнятие имущества, ссылки, пытки, смерть…

– Назови что-либо другое, если хочешь устрашить меня. Их всех угроз твоих ни одна меня не пугает. Не имеющий ничего не боится отнятия имения. Разве тебе нужны вот эти изодранные одежды и несколько книг, составляющих все мое богатство? Я не признаю ссылки, потому что не считаю себя связанным никакою местностью; не считаю своей ту землю, на которой теперь живу, и буду считать своей всякую другую, на какую меня бросят. Вся земля Божия, а я на ней – странник и пришелец… Что сделают мне мучения? С первого же удара тело мое разрушится, а твоя власть только над ним. Смерть будет для меня благодеянием, потому что она вознесет меня к Богу, для Которого живу и Которому служу; большею частью я уже умер, и буду счастлив, если скорее отойду к Нему.

– Никто до сих пор не говорил со мною так свободно.

– Знай, что мы кротки и миролюбивы. Не только мы смиренны перед великим императором, но даже перед всяким из простого народа, самого низкого звания.

Но коль скоро подвергают опасности дело Божие, мы видим только Его одного, а все остальное считаем за ничто. Огонь, меч, дикие звери, железные когти, далеко не устрашая, приводят нас к вечной радости. А потому прекрати лучше твои угрозы и делай что хочешь, наслаждайся своей властью. Пусть император это слышит: нас ты не преодолеешь, не вынудишь нашего согласия на нечестивое учение.

На этом свидание окончилось.

«Мы побеждены, – доносил префект императору, – епископом этой церкви, он выше угроз, сильнее всех речей, нечувствителен к лести. Следует обратиться к более трусливым».

Немудрено, что Восток, несмотря на религиозные смуты и гонения, Восток с своими великими святителями и подвижниками привлекал неотразимо внимание к себе со стороны возвышенных душ Запада.

Наконец, Валент вернулся в Константинополь. Все население столицы встретило его как виновника общественных зол. Он не успел еще отдохнуть в столице, как, появившись в Ипподроме, с ужасом услыхал мятежные крики толпы.

– Оружия! Оружия! – ревела толпа. – Мы и без тебя избавим провинции от опустошений дерзкого врага.

Бесполезные порицания толпы, которая выказывала храбрость на словах, вдали от действительной опасности, только ускорили падение Римской империи. Невежественная и легкомысленная толпа заставила Валента действовать с отчаянной торопливостью. Решительное сражение между готами и римлянами произошло близ

Адрианополя. Римляне, после ужасного кровопролития, потерпели такое поражение, какого они не испытывали со дня битвы при Каннах, но последствия которого были несравненно гибельнее. Валент, среди всеобщего смятения и ужаса, был покинут своими телохранителями и тяжело ранен стрелою. Один отряд бросился было к нему на помощь, но нашел только груды изломанного оружия и изуродованных трупов, а несчастного государя не было ни между живыми, ни между мертвыми. Слуги успели перенести его в соседнюю хижину и поспешили перевязать его раны. Но и это скромное убежище окружили немедленно варвары. Они пытались было взломать двери, но, когда на них посыпались с кровли стрелы, они, потеряв терпение, подложили огонь под груду сухого хвороста и сожгли хижину вместе с римским императором и его свитой. Валент погиб среди пламени…

Ужасно было опустошение, произведенное варварами на всем пространстве от стен Константинополя до самых границ Италии. Иероним посетил эти места впоследствии и с ужасом передает нам о неистовствах варваров, убийствах, поджогах, об осквернении церквей, которые были обращаемы в стойла для лошадей, о презрительном обращении с мощами мучеников… Но все это было только началом наступавших еще более ужасных бедствий. Недалеко было уже то время, когда Рим должен был увидеть варваров на своих улицах…

Глава 13

…Я такого зла

Не вынес. Мир свои дела

Проклятые мне стал являть

Во всей позорной наготе.

Из поэмы «Келиот»

Для окончательного устройства дела по случаю предстоящей женитьбы Алексея Евфимиан с семейством прибыл в Рим, в самый разгар толков об адриано-польском погроме. Впечатление было ужасно. Все бледнели при одном имени готов.

– Это, однако, изумительно, – говорил Евфимиан под свежим впечатлением всех толков в присутствии сына и Руфина. – Я не понимаю этого страха, овладевшего всеми. Верят всему, даже самому невероятному. Сегодня мне передавали, будто после сражения один из готских вождей заявил с наглым хладнокровием, что ему надоело убивать римлян, что он не может понять, каким образом люди, бежавшие от него, как стадо баранов, осмелились оспаривать обладание своими сокровищами и землями…

– Я сам того же мнения, – возразил Руфин. – В самом деле, разве нельзя пополнить потерю солдат набором новых в многолюдных восточных провинциях? Варвары захватили оружие и лошадей. Но многочисленные каппадокийские и испанские конные заводы могут доставить достаточное количество лошадей для формирования новых отрядов. В империи тридцать четыре арсенала наполнены всякого рода оружием, а богатства Азии дадут и денежные средства. Между тем, никто не говорит о поправлении дела, о принятии необходимых мер, и только слышишь одно: ужас, ужас, ужас…

– Зато много говорят о предстоящих гладиаторских играх, зато… – сказал было Алексей.

– Об этом что и говорить? Только и живешь спокойно в деревне, – произнес со вздохом Евфимиан. – Не люблю осуждать, но что же делать? Пороки, злодеяния, лень, небрежность и разгул – вот что встречаешь на каждом шагу. Говорят о поражении Валента так, как будто смерть и гибель перед глазами, и сейчас же выражают опасение, как бы не были отложены игры и ристания…

– Я думаю, что пороки прекратятся разве с окончательным истреблением самого имени римлян! – воскликнул в волнении Алексей. – Желал бы я знать, изменили ли свой образ жизни какой-нибудь город или провинция, захваченные и разграбленные варварами? Смирились ли там?.. Не думаю. Таков уж характер римлян: они гибнут, но не исправляются… Где так живут, как у нас, там погибают прежде, нежели погибнут… Ты, Руфин, сейчас говорил о богатых материальных средствах, которыми еще располагает империя. Так утрой же, удесятери эти средства, но где ты возьмешь дух мужества, самоотвержения, а ведь без него все наши средства – только лишняя добыча варваров.

– Что правда, то правда, – произнес Евфимиан, поднимаясь с места. – Тяжелые времена настают. Однако мне пора отправиться для окончательных переговоров к Квинтиллу. Вот человек: ежеминутно дрожит за свою жизнь, а готов ограбить сироту.

– Отец, – воскликнул Алексей, – отдай ему все… Слышишь? Мне ничего не нужно…

– По-видимому, так и придется сделать. Пойдем, Руфин, ты мне будешь нужен… Адрианопольская катастрофа сильно потрясла, однако, и Алексея.

– Это начало конца, – повторял он неоднократно. – Господь грядет сразиться с миром.

Кому в жизни не приходится терять близких и дорогих людей? Кто может изобразить чувства беспредельной скорби, овладевающей сердцем, когда опускают в могилу дорогое существо, для спасения которого готов был пожертвовать своею жизнью? Как пуст и ничтожен в такие минуты кажется мир со всеми его утехами! Но может ли быть сравниваемо чувство личного горя, как бы оно ни было сильно, с тем нравственным потрясением, которое может вызвать в возвышенных душах зрелище погибающей родины? Возможно ли представить, чтобы при виде всеобщего крушения спокойно можно было думать об устройстве своего личного счастья?

– Нет, – размышлял Алексей, – не свивают гнезда во время бури, не время думать о счастии… Остается одно – спасти душу свою и души близких для вечной жизни. Но Боже! Сколько горя, слез, страданий готовлю я тем, кого люблю больше всего на свете… Но что же делать? Ужели ждать еще больших несчастий? Нужно ли еще сильнее закреплять связи с миром, нужно ли углублять чувства земных привязанностей, чтобы неизбежное крушение, застигнув врасплох, разбило все разом вдребезги?.. Но отчего же сердце так трепещет, отчего дрожу я весь при мысли о том, на что столь твердо и безвозвратно я решился? О Боже, спаси и сохрани их… Настает час испытаний… Есть, говорят, люди, которых щадит горе… Правда ли это? Нужно страдать… Не чаще ли слышится благодарная молитва и возвышенный гимн надежды из уст тех, которые обречены на страдания, осуждены на унижение, бедность и болезнь? Печаль и скорбь да будут для нас горнилом, в котором очищается душа для неба, для вечной жизни… А ты, чистая душою, чей светлый образ согрел мое сердце, прости: мы вместе понесем тяжелый крест, мы разлучимся телом, но ни на одно мгновение я не позабуду о тебе… Я верю: Всевышний оградит всех нас от грядущих напастей и соединит для вечных радостей…

Между тем Евфимиан, скоро поладив и условившись обо всем с Квинтиллом, возвратился домой. Старики суетились среди приготовлений к свадьбе. Наконец все было готово и давно желанный день назначен. С величайшим торжеством совершено было бракосочетание в церкви св. Бонифация, невозможно описать блеска и роскоши брачного пира, устроенного Евфимианом, громадны были пожертвования на бедных, но не о том долго говорили римляне, не этим надолго остался памятен всем в Риме день бракосочетания Алексея…

Кончен брачный пир. Юная супруга ожидает в своем великолепном брачном чертоге своего ненаглядного мужа… Вот слышатся его шаги…

И подошел к ней тихо Алексей,

И, сняв с перста свой перстень обручальный,

Он с кротостью во взоре ей сказал:

– Возьми свой дар! Пусть будет между нами

Стоять незримо ангельская сила

И для иных даров нас сохранит,

Для оных дней, когда преобразимся

И разумом, и сердцем, и душой,

И презрим мир, и горних благ взалкаем.

И тихо удалился Алексей…

На другой день его уже не нашли в родительском доме…[9]

Часть вторая

Глава 1

…Среди священных полей,

По нивам которых ходили те ноги святые,

Что тысячу восемьсот лет перед тем

К ужасному древу нас ради пригвождены были.

Возвратившись в свою комнату, Алексей поспешно переоделся. Сняв роскошную одежду, он надел сверх власяницы бедное платье, взяв с собою несколько дорогих вещей, которые получил в подарок от своих родителей, тихо и незаметно, под покровом южной ночи, вышел из дому. Все это было делом нескольких минут. Рано утром он был уже в Ости, где узнал, что через час или два один из кораблей готов к отплытию в Малую Азию. Немедленно одно из мест было взято Алексеем; скоро последние приготовления к плаванию были окончены, и вот он – на море, один, никому незнакомый, среди совершенно чужих людей. До него никому нет дела, каждый занят своими интересами. Кругом толкотня, давка, по временам слышится крупный разговор, переходящий в ссору. Чувство одиночества охватило Алексея. В воображении всплыли милые образы, сердце заныло, и впервые мелькнул в голове вопрос, был ли он прав, покинув безгранично любивших его родителей и ту, с которой он только что навеки связал свою судьбу. Он дал полную свободу чувствам любви, жалости, слезы невольно навертывались у него на глаза.

«Видит Бог, Сердцеведец, как глубоко люблю их… Я жизнь свою готов отдать за них, по капле источить свою кровь… Но что же делать? По моей ли воле зародилось и возросло во мне неодолимое стремление удалиться от мира? Не укреплялось ли оно в душе моей с каждым годом? И разве все – и уроки жизни, и беседы с другими, и внушения Слова Божия – не согласовались ли с тайным влечением души? Не прозрел ли я, наконец, во всем этом перст Божий, который указал мне иное призвание? Мог ли я остаться в мире?.. Мог ли я оставить мир, не порвавши, хотя и с мучительною болью, тех связей, которые всего сильнее соединяли меня с миром? Зачем же сердце разрывается от тоски, где же воля? Всемогущий, подкрепи меня… Прими эту жертву, приносимую из любви к Тебе, Боже… Тебе всецело, отрешившись от всех земных уз, посвящаю себя, Твоим хочу быть, не отвергни меня…»

Среди тяжелых дум, весь погруженный в себя, Алексей не замечал, как летело время. Дни проходили за днями, путешествие приближалось к концу. И хотя Алексею пришлось путешествовать в первый раз по морю, его не развлекали ни морские виды, ни новые места, издавна знакомые ему по описаниям, ни, тем более, – новые люди, с которыми ему приходилось находиться вместе, ни их разговоры. Чаще всего он возносился молитвою к Богу, и только молитва подкрепляла его. Корабль пристал близ города Смирны. Вместе с другими вышел из корабля и Алексей. Принеся благодарность Богу за благополучное плавание, он направился к городу. Смирна долго считалась первым и блистательнейшим городом Азии по своей громадности и красоте местоположения. Возвышаясь в виде амфитеатра над морем и гаванью, она со всех сторон представляла одинаково превосходный вид, но вид на нее издали был еще лучше, чем вблизи. В целом она казалась такой гармонически прекрасной и цветущей, как будто она не постепенно воздвигалась, а внезапно явилась на поверхности земли. То и дело виднелись театры, храмы, множество роскошных бань, одно другого прекраснее места для прогулок, фонтаны и колодцы, роскошные дома-дворцы, улицы и площади, пересекавшиеся под прямым углом, выложенные разноцветным мрамором. Ко всему этому – прекраснейший климат, смягчаемый веявшим в городе с моря благодатным западным ветром. Сюда стекалось множество путешественников, желавших насладиться всеми прелестями роскошной полуазиатской жизни. Но не за тем приехал Алексей. Смирна мало интересовала его. Сердце влекло скорее в места более скромные и бедные, но зато освященные дорогими для него воспоминаниями. Из Смирны Алексей отправился вглубь Малой Азии и посетил Лаодикию и Колоссы, с которыми связана память об апостоле языков. В Ааодикии он пробыл дольше, чем в других местах. Здесь ему удалось расспросить путников, направлявшихся на дальний Восток, относительно своего дальнейшего путешествия. Прежде всего он решил посетить Палестину и Египет, а затем крайнею целью путешествия назначил Эдессу, горя желанием насладиться лицезрением Нерукотворенного Образа Спасителя мира. Только тогда, по совершении странствования, он надеялся получить от Бога указание на то, как ему устроить свою дальнейшую жизнь.

Свое странствование по святой земле Алексей начал с Галилеи. Из всех стран Палестины Галилея по справедливости может назваться самой красивой. Она отличается от собственной Иудеи прелестью ландшафта и своим необыкновенным плодородием. В ней нет тех величественных и суровых видов, какие встречаются в окрестностях Иерусалима. Орошенный бесчисленными ручьями, окруженный горами, развертывается здесь пред глазами путника чудный, усеянный цветами зеленый ковер. Вот возвышается покрытая дерном вершина Фавора, очертания которой высечены как бы резцом. Смотришь вокруг – всюду местность ласкает взор приятными, привлекательными видами. В той части Галилеи, которая была главным средоточием деятельности Иисуса Христа, особенно привлекает светлый, кроткий, мирный характер местности, которого не встретишь в другом месте. Озеро Тивериадское даже после стольких войн и опустошений носит отпечаток красоты, говорящей о чистоте и мире. Озеро невелико, всего 20 верст в длину и 10 верст в ширину, и своим расположением напоминает арфу. С запада к нему примыкают последние склоны целого ряда зеленых холмов, волнообразно спускающихся к берегу. Цветущие олеандры купаются здесь в синих волнах. Напротив, с восточной стороны, воды его омывают крутые скалы, за которыми лежала дикая страна гадарян. На крайнем севере Иордан теряется в водах озера и снова появляется как пенистый водопад на его южной оконечности.

Еще далее на севере белеют снежные вершины Ермо на, резко обрисовывающиеся в блестящей лазури сирийского неба, а южнее озера горизонт замыкается горным хребтом Сафед. В часы сияния утренней зари и в пурпуре заката в зеркальной поверхности своих прозрачных вод озеро отражает все тона и оттенки света. Иногда золотистый туман, точно небесное покрывало, окутывает озеро. Во времена Иисуса Христа на берегах озера было много цветущих городов с живым, деятельным населением. Обитатели небольшой Генисаретской равнины занимались земледелием, а прибрежные жители – рыболовством или торговлей. Близ восточного берега находилась Магдала, теперь ужасная деревня «Медждел», Хоразин, Вифсаида, от которой теперь остались только развалины водопровода и одна рыбачья хижина, и, наконец, недалеко от устья Иорадана – Капернаум, обычное местопребывание Иисуса Христа, теперь – только груда камней. Рыбачьи челноки и лодки во множестве бороздили воды озера.

Много изменилось с тех пор, когда жил Господь на нашей земле. Берега озера теперь почти пустынны, жители отличаются беспечностью и ленью, вместо городов – развалины… Но что ж? «Черты природы остаются все те же. Озеро все еще неизменно лежит в недрах холмов, подобно опалу, оправленному в смарагды, отражая на себе световые переливы атмосферы; воды его все так же прекрасны в своей прозрачности, как и тогда, когда лодка апостола Петра колыхалась на его зыблющихся волнах и Иисус задумчиво смотрел в их прозрачную глубь; чашеподобный бассейн все еще переполняется потоками солнечного света; воздух еще дышит своим естественным благоуханием; горлица все еще воркует в долинах, и пеликан ловит рыбу в волнах; повсюду те же пальмы, зеленые поля и журчащие потоки».

С величайшим умилением взирал Алексей на места, освященные пребыванием Спасителя. Слезы навертывались у него на глазах, и сердце трепетало при мысли, что он ходит по земле, освященной стопами Сына Божия, что взор его падает на эти горы и луга, на которые взирал Спаситель. Но более всего хотелось ему посетить Назарет. Назарет – по-еврейски значит цвет, и действительно, этот городок – цвет Галилеи. Горы образуют загороженную ими со всех сторон долину, покрытую померанцевыми, фиговыми и масличными садами. Долина незаметно переходит в естественный амфитеатр холмов, и здесь-то, ютясь по впадинам горы, «подобно горсти жемчугов в сосуде смарагдовом», виднеются плоские кровли и узкие улицы Назарета. «Дома построены из белого камня, и между ними разбросаны сады, с тенистыми смоковницами и маслинами, с белыми и красными цветами апельсиновых и гранатовых дерев. Весною, по крайней мере, все здесь кругом выглядит необыкновенно весело и мирно; горлицы воркуют на деревах; потатуйка неустанно порхает взад и вперед; светло-голубая сизоворонка, самая обыкновенная и любимая птица в Палестине, подобно живому сапфиру, носится над полями, пестреющими бесконечным множеством цветов.»

Как все здесь напоминает о Пресвятой Деве Марии, об Иисусе, Который провел здесь в безвестности, готовясь в великому служению, целых тридцать лет Своей жизни! Алексею указали место, где стоял дом праведного Иосифа и где Архангел Гавриил явился Пресвятой Деве; указали две комнаты, из которых в одной находилась колыбель Младенца Иисуса, а в другой жил праведный Иосиф. Близко от города протекал ручей, из которого Сама Матерь Божия приходила черпать воду, а вот и скала, с которой озлобленные иудеи хотели низвергнуть Господа после чтения Им пророчества Исаии в одну из суббот. Взойдя на площадку на вершине скалы, Алексей наклонился вниз и взглянул на зияющую пропасть с выдающимися обрывистыми утесами. Затем обвел взором вокруг. Что за чудный вид открылся пред ним! Невольно взоры его перенеслись к западу, а мысли внезапно перенеслись к той далекой стране, где он оставил все дорогое для него в мире. Вот багряный хребет Кармила, в лесах которого обитал Илия, а далее сверкает полоса белого песка, еще далее синеет море, кое-где, точно блестящие точки, белеют паруса кораблей… Слезы выступили на глазах Алексея, сердце тревожно забилось.

«Дорогие и незабвенные, из далекой страны чрез эти воды посылаю вам мой сердечный привет и молю Господа, да сохранит Он вас от всякой напасти и искушения… Простите меня за ту печаль, в которую мне суждено было погрузить вас!»

«Вот место, где наверняка бывал Господь! – размышлял Алексей, несколько успокоившись. – В Назарете, говорят, нет ребенка, нет человека, который бы часто не всходил на эту вершину. Здесь-то, стоя на этих горных цветах, с развевающимися от тихого веяния волосами, может быть, в беседе со Своим Небесным Отцом Иисус проводил целые часы и днем и ночью, отсюда наблюдал за парящими в безоблачной синеве орлами, отсюда взор Его обращался к Назарету, где Ему все так было знакомо – всякая нива и всякая смоковница, всякий сад, всякий дом и синагога, и, без сомнения, Его очи с особенной любовью взирали на маленький дом назаретского плотника… И отсюда-то Он, после дерзкого поступка своих сограждан, может быть, в последний раз, взглянул на равнину Ездрилонскую, на лазурные высоты Кармила, на эти белые пески, что там вдали окаймляют синие волны Средиземного моря!»

Глава 2

В жаркий полдень приближался Алексей к Вифлеему, но он не чувствовал усталости после продолжительной ходьбы: он сгорал желанием поскорее увидеть место, прославленное навеки рождением Спасителя мира.

Вифлеем – с еврейского значит «дом хлеба». Он расположен всего в двух часах пути от Иерусалима, на западе от него. По зеленеющим откосам путник поднимается на вершину холма, и он – на родине Иисуса Христа. Сколько образов, сколько священных воспоминаний! Вот в глубине долины, подле самого города, те поля, на которых Руфь собирала колосья. Вот Вооз выходит из города и обращается с приветствием к жницам: «Господь да будет с вами!» – «Да благословит тебя Господь!» – отвечают они. Так и кажется, будто видишь перед собою жнецов и жниц, расположившихся для отдыха во время полуденного зноя под тенистым деревом; куски хлеба, смоченного в уксусе, поджаренные на огне зерна составляют их незатейливый завтрак. Представляется первая встреча Вооза с Руфью… Слышатся всеобщие приветствия: «Да соделает Господь жену, входящую в дом твой, подобно Рахили и Лии, устроившим дом Израилев; приобретай богатство в Евфрафе, и да славится имя твое в Вифлееме!» Еще сто лет – и новые воспоминания теснятся в душе… Прекрасный, с светлыми волосами, с приятным взором, правнук Вооза и Руфи – Давид, с неразлучными гуслями, пасет в окрестностях стада отца своего, и его сладкогласная песнь во славу Иеговы звонко разносится по полям… Озирая Вифлеем и его окрестности, пророк Михей восклицал: «И ты, Вифлеем Евфрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными, – из тебя произойдет мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Которого происхождение из начал, от дней вечных»… Наконец наступили дни, дни великие… «И в те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле… И пошли все записываться каждый в свой город. Пошел также и Иосиф из Галилеи и города Назарета в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома рода Давидова, записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна. Когда же они были там, наступило время родить ей. И родила Сына Своего первенца, спеленала Его и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице». Смиренные пастыри в холодную зимнюю ночь… Явление Ангелов… Хоры бесчисленных небесных воинств… Все эти образы и великие воспоминания молнией пронеслись в душе Алексея, сердце забилось радостно – благодарным чувством при мысли, что Господь сподобил его узреть эти места, столь священные, столь дорогие для всякого христианина. Вот место, где был вертеп. Теперь там храм, и главный алтарь построен над самым местом рождения Спасителя мира. Пятнадцать ступеней низводят нас в грот, находящийся под самым престолом. Мраморный круг на помосте указывает на место, где совершилось величайшее событие в истории мира. Долго и пламенно молился Алексей внутри пещеры, орошая пол ее слезами, прося у Господа, благоволившего оставить престол славы и родиться на земле не в пышных чертогах, но в вертепе, чтобы Он послал ему силы подражать своему Искупителю, благословил его новую жизнь – жизнь лишений и подвигов, во славу Его Святого Имени… В двух верстах от Вифлеема, среди небольшой равнины, там, где теперь в масличной роще стоит бедная, как бы заброшенная, часовня во имя Ангела Благовестника пастухам, Алексею указали место, где пастыри удостоились видеть Ангелов. Поклонившись всем святыням Вифлеема, Алексей остался на несколько дней в этом городе. Все время его не покидало мирное, тихое настроение духа. Ему нравилась незатейливая скромная жизнь обитателей, нравилась невозмутимая тишина, чуждая всяких треволнений городской жизни, – недаром эта местность немного времени спустя привлекла к себе еще одну душу, бурную и пламенную, – блаженного Иеронима, который нашел здесь наконец покой, которого тщетно искал в другом месте. И чувства Алексея были почти те же, какие впоследствии выражал, живя здесь, знаменитый учитель. – «Где возьму слова, – писал отсюда Иероним в Рим к одной своей знакомой, – где возьму красноречия, чтобы описать тебе пещеру Спасителя и те ясли, в которых плакал Он младенец? Нет! Лучше буду чтить это место молчанием, нежели словом немощным. Здесь нет пышных портиков, нет раззолоченных потолков. Вифлеем…

Вот в этой расселине земли родился Создатель неба. Здесь Он повит пеленами; здесь видели Его пастухи; здесь Он указан был звездою; здесь Ему поклонялись волхвы. И я думаю, это место святее скалы Тарпейской, которая недаром так часто терпела удары молнии, – видно, не угодна она Богу. Я знаю, есть там святая церковь, есть трофеи апостолов и мучеников; имя Христово исповедуется истинно, вера Христова проповедана апостолами, язычество попрано, и имя христианское с каждым днем возвышается. Честолюбие, преобладание, великолепие городское, эти случаи всегда быть видимым и видеть других, принимать посещения от других и самому посещать, хвалить и порицать, либо слушать, либо говорить, видеть пред собою всегда такую толпу народа – все это далеко чуждо от обетов и покоя монашеского… А в Христовом селении все совершается по-деревенски. Кроме пения псалмов, тишина ничем не нарушается. Зато куда ни обернешься, везде только их и слышишь: там земледелец, держась за рукоять своего плуга, поет аллилуия; здесь усталый жнец подкрепляет себя псалмами; а там виноградарь, обрезывающий кривым ножом своим ветви винограда, поет что-нибудь из Давида. Вот в нашей области какие поются песни»…

Алексею также не раз приходила в голову мысль поселиться по окончании странствования именно близ Вифлеема. Но одно обстоятельство смутило его, именно приезд Мелании (см. часть первая). Как ни желал Алексей видеть подвижницу и насладиться беседой с ней, но боязнь быть узнанным воспрепятствовала ему.

Глава 3

Он не сомневался, что в скором времени его убежище сделалось бы известным в Риме. Это опасение, как мы увидим, и заставило Алексея искать впоследствии пристанища на крайнем Востоке, у предельной черты римских владений…

Поздно вечером подходил Алексей к Иерусалиму. Мрачны и печальны его окрестности: кругом безжизненные пустыни; сурово глядят обнаженные горы; повсюду – унылые развалины… Но чарующая прелесть палестинского вечера, нежные краски весенних трав и цветов, кругом долины, погруженные в таинственный сумрак, отдаленные горы, облитые лучами заходящего солнца, прохлада и благоухание тихого ветерка после палящего дневного зноя – все это содействовало тому, что Алексей на первый взгляд не заметил того отпечатка запустения, о котором говорили ему раньше другие. Скорее – он ощущал сладостное чувство умиления при мысли, что он приближается к месту, где открылась так поразительно и явно вся полнота любви Божией к роду человеческому.

Иерусалим!.. Кто с детства не слыхал этого имени! У кого при этом звуке не возникает ряд потрясающих и глубоко трогательных воспоминаний! Есть ли на свете город, судьбы которого были бы столь поразительны, как судьбы Иерусалима?! Двадцать раз он был добычею меча и пламени и до основания разрушен три раза, самая местность его, взрытая и посыпанная солью, долгое время была пристанищем разбойников и диких зверей… Элий Адриан, римский император, восстановил его, назвав вновь построенный город Элио-Капитолия, и населил переселенцами из разных наций. Будучи расположен среди гористой местности, Иерусалим заключает в своих стенах две горы: Сион и Акру и представляет из себя овальную фигуру. Верхняя часть и крепость Давида находятся на южной стороне, на высокой покатости горы Сиона; на северной стороне высокая вершина Акры была застроена зданиями нижнего города, а часть, называвшаяся Мориа, была искусственно выровнена, и некогда на ней красовался великолепный храм Соломона. На месте храма, там, где находилась Святая Святых, Адриан приказал воздвигнуть свою собственную статую; гора Голгофа, которая, как место казни, находилась вне города, после восстановления города при Адриане вошла в черту городскую и на ней поставлена была статуя Венеры. Тогда же засыпана была пещера Гроба Господня и на насыпи воздвигнута статуя Юпитера… Прошло 180 лет после этого поругания святыни, и первый христианский царь со своей благочестивою матерью поспешили возвратить Святым Местам подобающее им почитание. Константин Великий повелел св. Макарию, Патриарху Иерусалимскому, очистить пещеру Святого Гроба от насыпи, выражая желание, чтобы на этом священном месте был воздвигнут храм, «который должен быть самым обширным и великолепным во всей вселенной». Вместе с тем приказано правителям соседних областей доставить Патриарху все необходимые средства для выполнения этого намерения. Храм строился десять лет. Сама мать императора поспешила в Иерусалим, чтобы воздать честь и поклонение Живоносному Гробу. Храм на горе Елеонской, на месте вознесения Господня, затем – над пещерой в Вифлееме и еще шесть храмов в разных местах Палестины остались памятниками пребывания святой Елены на Святой Земле. Тогда же св. Елене суждено было, как бы в вознаграждение за благочестивые подвиги восьмидесятилетней царицы, открыть глубоко в недрах земли древо Креста Господня, всего в нескольких шагах от того места, где оно было водружено, гвозди и дощечку с надписью Пилата. С того-то времени явилось у верующих всех стран стремление к посещению Св. Земли. Уже во времена путешествия Алексея можно было встретить в Иерусалиме поклонников из Индии и Британии, со склонов Кавказа и из Эфиопии…

В каком же виде представился взорам нашего путника храм Гроба Господня? В обширном здании находились собственно два храма: храм Св. Креста и Св. Гроба. Они разделялись и в то же время соединялись атриумом, построенным на месте вертограда Иосифа. Здание покрывало собою таким образом Голгофу, Гроб Господень и место обретения Креста. Храм Св. Гроба назывался Анастасиею, или Воскресением. Он был невелик по объему, но был благолепно украшен. Среди его находилась пещера, где покоилась пречистая плоть Искупителя мира. Здание имело вид круга, крыша покоилась на столбах из цельного мрамора. Стены выложены были также мрамором и украшены прекрасными мозаиками для того, чтобы, по выражению Евсевия, «представить взорам образ Воскресения». В настоящее время нельзя видеть того места, где положено было тело Господа: мраморная плита закрывает его; но в IV веке гроб Господень был открыт… Можно ли изобразить чувства Алексея, когда он, весь в слезах, склонился на гроб Господень?!.. Он плакал, но это были слезы радости, блаженства и горячей любви к своему Искупителю. Он не мог оторваться от этого места, готов был бы неразлучно дни и ночи, всю свою жизнь провести здесь, у этого священнейшего места на земле. Оправившись несколько от взволновавших его чувств, Алексей здесь же вознес пламенную молитву Господу о тех, которые теперь далеко находились от него, но всегда близки были его сердцу. Из храма Гроба Алексей перешел в храм Св. Креста, находившийся на восточном краю здания. Этот храм был гораздо обширнее храма Гроба. Вход был с наружного атриума, окруженного переходами, «великолепие которых давало предчувствовать внутреннюю красоту храма». Купол поддерживался двенадцатью мраморными колоннами. «Невозможно передать, – говорит Евсевий об общем украшении всего здания, – сколькими драгоценными дарами, состоящими из золота, серебра и драгоценных каменьев, обогатил его Константин. Эти произведения были сделаны с необычайным искусством».

Посетив главную святыню Иерусалима, Алексей постарался быть на всех местах, освященных дорогими воспоминаниями. В одном месте указали ему на дом Каиафы, где Спаситель, приведенный на суд, претерпел первое оскорбление от слуги, и где совершилось плачевное отречение Петра; в другом – на преторию, где Спаситель осужден был Пилатом на смерть, на место бичевания, на столб, к которому Он был привязан; Алексей посетил также и дом, или местность дома, в котором Господь совершил последнюю вечерю, и где потом Святой Дух сошел на апостолов в виде огненных языков. После всего Алексей взошел на площадку, где некогда стоял храм Соломона, и ему живо представилось то, о чем ему рассказывали в детстве, – картина крушения злобного предприятия Юлиана Отступника.

В то время как Юлиан старался всеми способами о восстановлении язычества и унижении христианства, в его уме родилась необычайная мысль вновь выстроить Иерусалимский храм. Он знал, что христиане твердо уверены в несокрушимости приговора, произнесенного Спасителем над городом и храмом, и восстановлением иудейского храма надеялся подорвать веру в пророчество Спасителя. В торжественном послании к иудеям, рассеянным по различным провинциям Римской империи, он выражал свою готовность покровительствовать иудейскому народу, сожалел о постигших его несчастьях, хвалил их постоянство и верность вере предков и высказывал надежду, что, по возвращении из похода в Персию, он будет иметь возможность преклониться с чувством благодарности перед Всемогущим во святом городе Иерусалиме. Чем же иудеи заслужили такую милость императора? Язычник и философ – он скорее должен был бы презирать фанатизм, низкое раболепие и недостатки национального характера иудеев. Дело в том, что иудеи, как и Юлиан, дышали непримиримой ненавистью к христианской Церкви. Страстное желание видеть поскорее выполнение своего замысла не дало Юлиану дождаться назначенного им срока – окончания персидской войны. Без всякого промедления он решился воздвигнуть на горе Мориа великолепный храм иудейский, который должен был затмить своим блеском храм Гроба Господня, восстановить в прежней силе ветхозаветное священство и вновь населить Иерусалим иудеями. На зов государя с восторгом откликнулись иудеи всех стран Римской империи и во множестве начали собираться на священную гору своих предков. Дерзкому, заносчивому торжеству иудеев не было предела. Куда делись алчность и обычное корыстолюбие! Массами доставлялись в Иерусалим серебряные лопаты и заступы; знатные еврейские дамы переносили мусор в шелковых и пурпуровых мантиях. Щедрые пожертвования потекли рекой. Энтузиазм охватил целый народ; работа закипела… Что же вышло? Место, предназначавшееся для величественного храма иудейского, так и осталось, как было, пустырем, представляя из себя поучительное зрелище разорения и опустошения… Соединенные усилия могущества языческого императора и энтузиазма целого народа оказались тщетными… Надежды христиан, что Господь посрамит нечестивых, блистательно оправдались… Современные и вполне достоверные писатели рассказывали, что страшная буря, землетрясение и внезапно вспыхивавшее пламя разметали фундамент воздвигавшегося здания и рассеяли в ужасе трудившихся. Аммиан Марцеллин, языческий писатель и вполне честный человек, так повествует об этом знаменательном происшествии:

«В то время как Алимпий (которому поручено было восстановление храма) при содействии местного губернатора руководил работами с энергией и усердием, страшные огненные шары стали лопаться вблизи от фундамента и своими часто повторяющимися взрывами иногда делали это место недоступным для рабочих, которых они опаляли и убивали; а так как эта непреоборимая сила не переставала упорно и решительно действовать описанным образом, как будто с целью держать рабочих в отдалении, то предприятие было отложено в сторону».

Алексей подробно знал все это с детства. Долго и задумчиво взирал он на живые следы страшной катастрофы и изумлялся тайне судеб Божиих…

Глава 4

Посетив святые места в Палестине, Алексей решился побывать и в Египте. Путешествие из Иерусалима до Александрии можно было совершить в 16 дней. По дороге Алексей посетил бывшую столицу филистимлян Газу, Сокоф с его чудесным источником, Морасфим с гробницей пророка Михея. Далее путь становился очень утомителен, но Алексей совершил его без большой усталости и наконец достиг пелузийского рукава Нила, который евреи называли Сиор, т. е. илистый, мутный. Побывав в земле гессемской и в Танисе, Алексей достиг наконец Александрии.

Алексей много слышал прежде о Египте. И римляне, и греки, очутившись в Египте, чувствовали себя как бы переселенными в иной, чуждый им мир. В продолжение долговременного владычества римлян провинции Римской империи в сильной степени подчинились римскому влиянию и потеряли много своих местных особенностей. Один Египет, как мумия, оставался неподвижным, точно окаменев в формах своей древней самобытной культуры. Самая природа этой страны возбуждала в сильной степени любознательность путешественника. С удивлением взирали чужеземцы на реку Нил – древний Яро, на ее плодородные волны, задумывались о ее неведомых истоках, о причинах ее правильного ежегодного разлития. В летнее время весь Нижний Египет превращался в обширное озеро: города, местечки, дома казались островами среди моря. По всем направлениям по гладкой поверхности вод скользили бесчисленные лодки. Алексей еще в Риме видел множество египетских ландшафтов из мозаики и фресок, которыми римляне украшали стены своих дворцов. Он видел на этих изображениях, как на водах, поросших белыми цветками лотоса, плавают египетские болотные птицы, между прибрежным кустарником и высоким камышом скрывается гиппопотам, притаился крокодил, на берегу крадется ихневмон, извивается змея, прихорашивается и приглаживает перья своим кривым носом ибис, а по сторонам реки стройные пальмы раскинули высоко над чащей свою пеструю крону. А египетские древности и памятники, над которыми, казалось, было бессильно всесокрушающее время, эти каменные громады пирамид, колоссальные дворцы и храмы, высеченные в скалах бесчисленные пещеры с темными переходами, исполинские статуи и сфинксы, таинственные письмена, покрывающие стены и колонны, – все это ведь оставалось таким же, что и тысячи лет тому назад. Немудрено, что рассказы о Египте и его обитателях, о невиданных нигде более нравах и образе жизни казались всегда занимательными для римлян.

Не менее интересовала каждого путника и столица Египта – роскошная Александрия. Это был уже город не совсем египетский, а полугреческий и полувосточный. Александрия широко раскидывалась по берегу, по направлению от востока к западу, на пространстве трех географических миль. Улица от востока к западу – главная – блистала множеством разных великолепных зданий, храмов, дворцов, общественных заведений; другая большая улица простиралась от севера к югу и не уступала первой в роскоши зданий. Против гавани красовался величественный Августеон – храм, посвященный первому римскому императору, окруженный обширным дворцом с портиками, залами, библиотеками, пропилеями, рощами, изобиловавший статуями и картинами и богато изукрашенный золотом и серебром. Но величественнее и великолепнее всего был Серапеон, еще возвышавшийся во всей своей красе, уступавший разве только одному римскому Капитолию. Но недолго оставалось уже ему красоваться!

Александрия не без основания считалась вторым городом в империи по своей обширной торговле. Торговые флоты и караваны привозили сюда сокровища из самых дальних и баснословных стран. Здесь можно было видеть величайшие редкости и драгоценности, какие только тогда были известны. Золотой песок, черепаха Аравии, жемчуг из Персидского залива, шелк из Китая, драгоценные камни и виссон из Индии – все эти богатства грудами виднелись в здешних гаванях. Везде кипела оживленная деятельность. Греки, римляне, египтяне, евреи, христиане и язычники, даже больные, слепые и подагрики, – все здесь находили себе дело, все увлечены были наживой и, казалось, поклонялись одному божеству – золоту. Естественно, что там, где ворочали огромными богатствами, где в оборотах были миллионы, где последний бедняк легко мог иметь обед из соленой рыбы с приправою лука или утолить свой голод потрохами в харчевне, запивая еду опьяняющим ячменным пивом, – распущенность нравов, роскошь, распутство поражали путника, как нигде в другом месте. Алексей, проходя по улицам города, подвергся тысячам разного рода насмешек, язвительных замечаний и шуток. Ему казалось, что этот смех, праздная веселость, шутки, остроумная болтливость заразили здесь всех, будто здесь никто никогда и не думал ни о чем серьезном и никакие высшие интересы не увлекали людей. Ему стало грустно и тяжело на душе, особенно после тех светлых впечатлений, которые он вынес из Палестины. Быстро прошел он, не оглядываясь по сторонам, Каноб, это место словно созданное для наслаждений, где при живительной прохладе, навеваемой морским ветром, можно было забыть обо всем мире. Сюда спешили больные к храму Сераписа, чтобы получить исцеление от болезней, но всего больше стекалось народу для того, чтобы предаться здесь самому необузданному разврату. Канал в три мили, который соединял эту часть города с Александрией, покрыт был барками, перевозившими целые общества мужчин и женщин. Эти барки, с каютами, то и дело приставали к берегу в тени выходящих из воды кустов египетского боба, и тут веселые путники пировали среди великолепия и благоухания цветов, здесь же на барках раздавались звуки флейт и исполнялись самые сладострастные танцы… «Теперь ясно, – думал Алексей, – почему Дух Божий указал на пустыню людям, ищущим спасения». Алексей отыскивал здесь иерея, который заведовал странноприимным домом в Александрии, того самого Исидора, который посещал Рим вместе с Афанасием и хорошо знаком был с его отцом. От него он надеялся получить указания относительно дальнейшего путешествия по Египту, а главное, хотел просить его доставить ему случай повидать и побеседовать с знаменитым христианским учителем, слава которого распространялась по Египту и по Востоку – со слепцом Дидимом. Потеря зрения постигла его еще в детстве, даже раньше чем он приступил к учению, но тем удивительнее было, что он сумел приобрести обширнейшие познания. Он в совершенстве знал грамматику, риторику, поэзию, философию, историю и геометрию, но все это было для него только пособием к глубокому проникновению в тайны Слова Божия. Он знал Священное Писание наизусть и руководствовался трудами Оригена, гений которого высоко чтил. Вместе с Афанасием великий слепец выступил горячим борцом против арианства. Сам великий Антоний приходил из глубины своей пустыни, чтобы видеть и слушать Дидима, и в восторге восклицал: «О Дидим, не жалей о слепоте твоей! Правда, ты лишен плотских очей, которыми мы одарены наравне со змиями и кротами, но зато тебе даны очи души, способные, подобно Ангелам, созерцать незримое Божество!»

В Ксенодохии Алексей скоро нашел Исидора. Он уже казался далеко не молодым, но приветливая улыбка, живость речи и теплая общительность остались те же. Алексей назвал себя путником, пришедшим с далекого Запада, чтобы видеть знаменитых наставников Востока и поучиться святой жизни у великих подвижников.

– Благодарение Господу! – воскликнул Исидор. – Видно, еще не иссякло у людей стремление к Богу. Многие приходят ко мне за указаниями… Слышно, сама Павла, знаменитая отрасль великой римской фамилии, отложив суету земную, из Рима собирается на Восток.

– Скажи мне, отец, в каком положении находится в настоящее время пустынножительство? Дух Антония пребывает ли в его последователях?

– О, уже более века прошло с тех пор, как Дух Божий поселил в пустыне первых отшельников, и много перемен произошло с тех пор, но, благодарение Господу, эти перемены такого рода, что им можно только радоваться… Но, чадо мое, ты устал с дороги, я сейчас распоряжусь, чтобы приготовили все для твоего отдохновения. Надеюсь, ты не сегодня и не завтра уйдешь от нас? Сегодня вечером я буду свободен от занятий и готов беседовать с тобой.

Алексей с удовольствием согласился провести несколько дней под гостеприимным кровом Исидора.

Глава 5

В тенистом саду Ксенодохии вечером Исидор и Алексей сошлись для задушевной беседы. Исидор не мог не заметить, что пред ним – высокообразованный и, наверное, из хорошей семьи юноша. Опытного иерея глубоко трогали искренность, задушевность религиозного чувства, внутренний огонь, разгоравшийся во всем его существе, и бесповоротная решимость посвятить себя служению Господу. Старец, сохранивший живость и общительность характера с юных лет своей жизни, с большим увлечением отдался живой, сердечной беседе и передал своему юному слушателю все, что знал о первых отшельниках, о великом Антонии, которого хорошо знал лично.

На следующий день Исидор проводил Алексея и познакомил с слепцом Дидимом.

Скоро, после первых приветствий, разговор перешел к предмету, в то время более всего интересовавшему Алексея.

– Иночество умножается, но умножаются и возгласы против подвижничества, – говорил маститый слепец. – Ты услышишь их повсюду, но не смущайся. Говорят, эти люди бежали от общества, удалились в пустыню и думают, что в этом удалении они найдут спасение души… Но разве пустыня заперта для общества? Разве ты усомнился из дальних стран прибыть в Египет, чтобы видеть отшельников?

– Напротив, учитель, я полагаю, – заметил Алексей, – что в наше время особенно нужен пример людей, сильных духом, которые могут во имя заповедей Божиих отречься от всего, что до безумия увлекает людей…

– Совершенно верно… Рассуди сам, не показывает ли нам ежедневный опыт, что привязанность к телу, благам мира, которыми пренебрегли отшельники, заставляет людей совершать вопиющие неправды, злодеяния? Не томимся ли, не страдаем ли мы все от таких порядков, когда человек, предавшись, например, корыстолюбию, лишает свободы других и бывает готов покуситься даже на самое благо государства?.. А вот есть люди, которые силою духа и с Божией помощью стали выше всех земных привязанностей, выше всех мелких интересов и высоко подняли священное знамя во имя высших духовных стремлений… «Что ж будет, если все уйдут в пустыню? – говорят иные. – Кто ж останется в мире, кто будет служить государю?» Какой нелепый вопрос! Да разве много найдется людей, способных подражать высоким образцам? Разве мы уже так богаты такими богатырями духа, как Антоний и другие? Но они своею жизнью светят миру, они внушительно говорят ему, что, кроме мелких житейских интересов, у человека есть иное, высшее призвание. А когда того требовали обстоятельства, не являлись ли эти окрепшие в пустыне герои среди нас и не совершали ли таких подвигов, которые уж вовсе не под силу живущим в мире?

– Как рад я слышать эти речи! Сколько раз такие же мысли приходили и мне на ум, сколько раз сердце мое билось изумлением пред великими подвижниками!

– Но скажи мне, куда тебя влечет твое сердце? Я знаю, ты желаешь видеть пустыню… Ее ли безмолвие привлекает тебя?

– Господь укажет и устроит путь мой…

Дидим глубоко задумался. Его безжизненные очи устремлены были куда-то вдаль…

– Не вижу тебя, но как бы сквозь туманную мглу зрится мне твой жребий… Узнай жизнь, полную самоотвержения, жизнь учеников великого Антония, но не оставайся в пустыне… Время пустыне явиться среди шума суеты города, время изнести и показать миру великие уроки… Явись отшельником среди людей, чуждым соблазнов всевозможных искушений, явись человеком Божиим среди сынов века сего… Яви достоинство души человеческой среди презираемой в мире нищеты, покажи миру, застаревшему в языческой гордыне, что и в малых сих, и в этих бедных и презираемых всеми созданиях, в которых сильные мира сего едва ли видят образ человека, может проявиться благодать и сила Божия. И навеки ты останешься любезен нищей братии, и в песнях чрез века пронесется имя твое…

На лице Алексея изобразилось изумление. Слепой прозорливец угадал его тайные думы… С глубоким почтением Алексей поцеловал руку слепца и сердечно простился с ним. Побывав еще раз у гостеприимного Исидора и получив от него наставления относительно дальнейшего путешествия, Алексей оставил Александрию.

Начало иноческой жизни положил Великий Антоний, но он не давал внешних правил для жизни иноческой, заботясь главным образом о внушении живого, искреннего и глубокого благочестия, но впоследствии, с умножением числа иноков, оказалась настоятельная потребность в таких правилах и учреждениях, которые могли бы поддерживать и укреплять слабую волю в борьбе с искушениями. Большая часть иноческих правил составлены были Великим Пахомием, и сам основатель и отец иноков признал его заслуги. «Вначале, как я стал монахом, – говорит Антоний одному из учеников Пахомия, – не было ни одной киновии (или общежительного монастыря) для воспитания других, но каждый из прежних иноков подвизался сообразно своему духовному стремлению. Великую услугу оказал отец ваш, собрав и устроив такое множество братий». С сего времени образовалось два вида пустынножительства: одинокие отшельники и жители киновий. Алексей вознамерился посетить и тех и других.

Горные хребты, образуя Нильскую долину, представляют в своих каменистых скатах и ущельях удобные местности для отшельнической жизни, и вскоре после кончины Антония обитатели появились к востоку от Нила до самого Черного моря и древнего Синая, а к западу до страшных пустынь Ливийских. В Ливийских горах, почти на равном расстоянии от Александрии и древней столицы Египта – Мемфиса, возвышается местность, известная, благодаря своей почве, под именем Нитрийской горы. В то время там находилось до 50 монастырей и каждый находился под управлением своего аввы, или настоятеля. В этих монастырях обитало до 5000 иноков…

В близлежащей пустынной местности рассеяно было множество келлий, в которых подвизались отшельники. Но самой дикой и бесплодной пустыней считалась Скитская, лежащая ближе к Нилу. Чтобы добраться до этих местностей, належало преодолеть большие трудности. Бурное озеро Мареотис, дикие звери, множество крокодилов, топкие болота, дикие хищники – вот что грозило на пути; но все это не остановило нашего путника, горевшего желанием видеть тех, которых он считал светом мира, солью земли, и слышать их наставления, и Алексей благополучно достиг пустыни Нитрийской.

Итак, вот эта знаменитая пустыня Нитрийская! Вот эти подвижники духа, о которых он так много слышал прежде! С жадностью прислушивался Алексей к их рассказам о разнообразных случаях их многотрудной жизни. В то же время эта жизнь поражала его своею простотой. Все время было разделено у них между трудом и молитвой. Одни обрабатывали землю, другие пасли стада и плели циновки, служившие им постелью, третьи отправлялись на рыбную ловлю. Наиболее образованные занимались изучением и истолкованием Священного Писания. Все совершалось мирно, безмолвно, с молитвою на устах. Но в пустыне келлий Алексей увидел отшельническую жизнь во всей ее строгости. Там не было стен, воздвигнутых рукою человека: отшельники жили в неприступных скалах и пещерах, питались кореньями и пили воду горных источников. Все время проводили они в молитве и не имели никаких сношений с остальным миром; только в воскресные дни они являлись в Нитрийском храме в одежде из пальмовых листьев или из овечьей кожи. Тогда они братски встречались друг с другом и приветствовали братий Нитрийской обители. Тогда Алексею казалось, что он видит пред собою не простых смертных, но Ангелов в образе человеческом…

Побывав в Скитской пустыне и насладившись лицезрением св. Макария и беседой с ним, Алексей отправился к Фиваиде. Там, близ Арсиноя и озера Мери, он желал посетить монастырь, в котором применялись правила Великого Пахомия. В жаркий день Алексей приближался к обители, но, еще не дойдя до нее, по дороге встречал уже необыкновенных тружеников, в грубой, короткой без рукавов одежде, покрытой козьей кожей, с куколем на голове. Они собирали хлеб, так как было время жатвы. То были иноки арсинойские. Их было до 10 000 человек, подвизавшихся под руководством св. Серапиона…

В Нитрийской пустыне иноки подвизались свободно, напротив, здесь, по уставу св. Пахомия, все дневные занятия иноков и все устройство монастырей были точно определены. Во главе всех арсинойских монастырей стоял общий начальник – отец, авва. Каждый монастырь был разделен на несколько отделений иноков, и каждое отделение занималось однородным трудом. Отделением заведовал руководящий инок, имевший у себя помощников. Для заведования хозяйственною частью монастырей назначался эконом, который распределял дневные работы по отделениям. Эконом обязан был давать строгий отчет во всем авве. Благодаря разумному распределению труда и крайне ограниченным потребностям иноков, монастыри не раз отправляли в Александрию и в окрестные страны, особенно во время голода, целые корабли, нагруженные хлебом…

Как же инок проводил свой день? С утренней зарею каждый молчаливо принимался за свою работу. В девятом часу труды прекращались. Тогда сходились иноки для пения псалмов и чтения Св. Писания. Авва говорил поучение. «Пока он говорил, – рассказывает очевидец, – слезы часто струились по щекам иноков». Затем иноки расходились, каждый с начальником своего отделения, на общую трапезу. В глубоком молчании проходила трапеза. Кушанье состояло из хлеба и овощей с солью. Вино разрешалось только старцам. До вечерни братии позволена была беседа друг с другом. К ночи каждый должен быть уже в своей келлии. Братская заботливость, любовь, внимание к физическим и духовным нуждам другого, отсутствие праздности и недобрых поступков и слов – вот что заметил Алексей, приглядываясь к взаимным отношениям иноков. Удивительное послушание старшим бросалось прежде всего в глаза. Постоянная трезвенность духа, внимательная бдительность над собою, борьба с искушениями, святость жизни, благодать Святого Духа, обильно изливавшаяся на усердно работающих Господу, дар чудотворений, сердцеведения, духовная опытность – все это поражало посетителей, и рассказы последних, по возвращении в мир, производили повсюду глубокое впечатление.

Глава 6

Возвращаться обратно в Александрию Алексею пришлось в сопровождении спутника, замечательного во многих отношениях. Это был инок, оставлявший пустыню и вновь возвращавшийся в мир. Скоро между путешественниками завязалась беседа.

– До тридцатилетнего возраста я прожил счастливо, пользуясь своим состоянием и наслаждаясь семейными радостями. У меня было имение, доставшееся от предков, в средней Италии. Но человеческая неправда и алчность разорили меня и лишили всего, а смерть похитила жену и детей!.. – так говорил о себе бывший инок.

– Ты искал мира и утешения в пустыне, но зачем же обратно стремишься в мир? – спросил Алексей.

– Да, пустыня казалась мне лучшим убежищем среди этого проклятого мира, исполненного вопиющих неправд! – злобно сверкнув глазами, воскликнул Клавдий (таково было его имя). – Но скоро в душе моей возникли сомнения… Вот, думал я, смотря на тихую и безмятежную жизнь святых отшельников, вот – подобие рая. Благословенны эти люди, отрешившиеся от суеты житейской… Но разве можно отрешиться вполне от мира? Как?! Разве мысль о том, что миллионы несчастных, задавленных рабством и нуждой, живя в мире, обречены на нескончаемое горе, не в состоянии отравить человека, смутить его спокойствие даже среди безмолвия пустыни? Что толку в том, что я с немногими избранниками устроился сообразно высоким заветам, которые ношу в себе, а бесчисленное множество братий во Христе не могут, не в силах этого достигнуть?

– Но что же можно сделать против этого?

– О, я возвращаюсь в мир не для того, чтобы вновь устроить свое личное счастье… Я брошусь в водоворот житейской суеты для того, чтобы, насколько хватит сил, взмутить его, разрушить, ниспровергнуть ненавистные порядки… Да, я все обдумал… Варвары давно уже рвутся в пределы империи. Прежде я содрогался от одной мысли о неминуемых вторжениях. Теперь я сам пойду к врагам отечества, сам поведу их в недра империи, сам направлю их разрушительные удары… Это единственное средство… Никакие исправления, ничто не помогает… Разрушить, ниспровергнуть все, расчистить поле, и тогда… тогда пусть выходят из пустынь могучие духовные вожди, пусть возникают вновь новые общества на иных основах, на основах высокого учения Христа…

Клавдий говорил с сильным волнением, с страстными, порывистыми движениями. Алексей решился возражать ему.

– Разве можно достигнуть добрых плодов при помощи насилий и разрушения? Если против насилия и обид вооружиться насилием, то насилие не закрепится ли от этого еще более? Если на обиды и несправедливости отвечать обидами и несправедливостями, то не увеличится ли чрез это еще более источник обид и несправедливостей? Разве не составляет непреложную истину убеждение, что только от добрых действий могут произойти добрые последствия, а от дурных и злых – дурные? Только от добра может произойти добро, от света – свет, от любви – любовь. Напротив, от зла, вражды, насилий, неминуемого разгрома что другое может произойти, как не сугубое зло, вражда, насилие и новые, еще горшие несправедливости? Утверждать противное, предполагать, что справедливость, мир и любовь могут быть водворены путем насилий и разрушений – не все ли равно, что белое обращать в черное и черное в белое, из света производить тьму и из тьмы свет?

– Но ведь это все временно… Как скоро накопившаяся веками неправда будет уничтожена, как скоро тысячи паразитов, поедающих баснословные богатства, будут избиты или изгнаны, тогда можно будет приступить к устройству новых порядков, тогда можно будет ввести в жизнь братскую любовь и мир…

– Не понимаю, каким это образом из хаоса, из разрушения должно будет явиться царство мира и справедливости? Каким образом люди, привыкшие к грабежу и разорению, могут явиться устроителями новых порядков? Может ли волк обратиться в ягненка? Нет, страшно и опасно вступать на этот путь, опасно брать в руки орудия зла, хотя и для добрых целей… Но предположим на один миг, что это возможно, что после бурь разрушения, как радуга, устроятся новые порядки на основаниях мира, справедливости, хотя, повторяю, это невозможно, – что же дальше? Не исказятся ли также и новые порядки? Ведь всегда было, всегда и будет так, что люди будут стремиться к стяжанию благ земных, и более сильные, способные и энергичные постараются завладеть снова громадными богатствами и поработить толпы своих собратий… Ведь изменить природу человека невозможно…

– Но ты позабыл о законах… При устроении новых порядков необходимо учредить мудрые законы, которые положат сильную преграду к возвращению неправды, по крайней мере в прежних размерах. Мудрые правители, о которых мечтал великий Платон, пусть охраняют их…

– И ты думаешь, – горячо возразил Алексей, – что одними внешними законами, принуждением и страхом наказания можно остановить развитие зла? Да откуда же возьмутся, наконец, мудрые правители? Нет, христианская религия внушает нам верить в духовную силу правды, добра и любви самих к себе, наше святое учение хотя и говорит о глубоком падении человека, все-таки признает и ничем неискоренимую власть над душой человека высших влияний добра, правды и любви, – добро, правда и любовь должны восторжествовать собственной силой над злом, враждою, несправедливостью, без всяких пособий внешней силы… Скажу более: употребление насильственных и грубых средств только повредит делу, замедлит развитие в мире правды, добра, любви, так как в их собственной области – в деле устроения блаженства человека – делает как бы уступку, допускает хотя бы и временное господство злу, насилию, всякой неправде… Или ты позабыл, что сказал Божественный Учитель в великую ночь самоотверженного шествия на искупительную смерть Петру? Вложи меч в ножны… Все, взявшие меч, мечом погибнут… Нет, только правдою можно победить неправду, добром – зло, любовью погасить ненависть… Если ударят тебя по щеке, подставь другую; если станут снимать с тебя верхнюю одежду, отдай рубашку. Не воздавай злом на зло, но побеждай добром зло. Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обидящих и гонящих вас… Кроткие наследуют землю, гонимым за правду принадлежит Царство Небесное… Если не терпишь зла и неправды в мире, устранись от мира, от богатства, от власти, ничего не желай от мира, встань в ряды обездоленных, несчастных, гонимых, но думать о насилии – нет, это ужасно, безбожно…

– Но ведь эти возвышенные правила не по силам даже избранным христианам. Как же ты полагаешь, что ими можно руководиться в общественных, житейских отношениях? В действительности между христианами всегда имели место и насилие, и зло, и вражда.

– Ты сомневаешься в практическом применении заповедей Христа, а между тем веришь в свои собственные мечты и планы… Да кто же думает, чтобы возможно было для кого бы то ни было вполне осуществить на земле учение Евангелия, чтобы здесь же, в условиях настоящей жизни, основать царство мира и правды? Не в этом ли твоя ошибка? Не надеешься ли ты устроить рай на земле, осуществить полный идеал счастья? Напрасные мечты… Земля не имеет условий, необходимых для устройства райской жизни. Горе, нужда, болезни, несправедливости всегда были и останутся спутниками человеческой жизни, потому что причина всех зол кроется не во внешних и случайных условиях, не в недостатках того или другого общественного устройства – она коренится глубже, в самой природе человека, – пока не откроется для человечества новое небо и новая земля, в которых правда живет, до тех пор всегда останутся в человеческой жизни и горе, и нужда, и неправда всякого рода. И сколько бы люди не улучшали свою жизнь, зло будет открываться все в новых видах… Так свидетельствует история, так говорит ежедневный опыт…

– Так, по твоему взгляду, вовсе не стоит более истощать свой ум и энергию, чтобы освободить людей от зол и страданий, тяготеющих над ними? Значит, лучше склониться с покорностью и равнодушием пред силою зла?

– Кто же тебе говорит об этом? Разве затем даны нам высокие заповеди Евангелия, чтобы мы не исполняли их? Правда, мы никогда не будем в силах вполне исполнить их, но мы обязаны стремиться, по мере сил, к их исполнению. Всего мы не можем сделать, но каждый может сделать что-нибудь… Христианское учение без прикрас и обольщений раскрывает пред нами всю глубину зла и страданий, тяготеющих над нами, – но не затем, чтобы мы с ужасом и отчаянием останавливались перед страшной картиной, нет, а затем, чтобы мы употребляли с своей стороны все усилия выйти из бездны. Только мы должны знать, что мы не можем достигнуть полной победы над злом без Божией помощи, и притом здесь, на земле. Но самая помощь Божия подается нам при условии собственных усилий и подвигов…

– Вот об этом-то я и говорю… Для борьбы со злом, со всем могуществом неправды необходимо вооружиться всеми средствами… Не допускает ли этого само Евангелие? Не сказал ли Божественный Учитель: Не думайте, что Я пришел принести мир на землю: не мир, но меч. Я пришел разделить сына с отцом, дочь с матерью и невестку со свекровью. Восстанут брат на брата, и родители на детей, и дети на родителей? (Мф. 10; 34–35, 21). Не сказал ли Он в другой раз, что Он Своим учением огнь бросил на землю, который непременно должен воспламениться? (Лк. 12; 40).

– Как ты превратно понимаешь слова Евангелия! Действительно, вслед за распространением христианства страшное пламя разгорелось на земле, и меч стал поражать людей. Но кто же употреблял меч и возжигал костры? Христос ли, апостолы ли Его или их последователи – христиане?! Христиане, верные духу Евангелия, никогда не обращались к насилию, а враги христиан только на это и опирались… А если бы кто из христианских учителей вздумал взывать к насилию, да покроется он позором!..

– Но теперь, благодарение Богу, христиане восторжествовали… Сколько бы добра могли сделать пастыри, предстоятели церквей, если бы отличались большей энергией, если бы более действительными средствами – силою и в случае нужды хотя бы и насилием – вводили братство и любовь!..

– Опять насилие… Да пойми же наконец, что мы, христиане, должны быть чужды насилия, мы можем действовать только на совесть и убеждения. Когда все общество проникнется учением Евангелия, когда преобразится его дух, тогда сами собой улучшатся и отношения между людьми. А когда дух общества огрубел, нравственные силы в нем расслаблены, то никакие внешние принудительные меры не помогут. Они только поведут еще к большему огрубению.

– Да, но когда-то это будет! Не слишком ли продолжителен и труден путь нравственного очищения и перевоспитания общества?

– Вот это-то обстоятельство, эта продолжительность и трудность пути и ручается за его верность. Что истинновеликое достигается без труда?

– А пока не совершилось перевоспитание общества в христианском духе, мы, значит, должны относиться равнодушно ко всем неустройствам, к рабству, к бедности, страданиям народным?

– Правда, христианство считает возможным полное счастье людей только при полном нравственном совершенстве, которое в настоящей жизни не может быть достигнуто вполне. Но следует отличать идеал, конечную цель жизни рода человеческого и действительность. Разве мы, христиане, должны быть чужды страждущим братьям? Разве все учение Евангелия не говорит о любви к ближнему, о самоотвержении, разве помощь всякому нуждающемуся не поставлена для каждого первой обязанностью? Разве любовь к ближнему не проявилась в первый раз в мире именно среди христиан?

– Все, что ты говорил, прекрасно и может быть верно, но я остаюсь при своих мыслях… Пока огонь горит во мне, пока есть силы и энергия, их нужно применять, не стесняясь ничем…

– Скажи лучше: пока обида чувствуется в сердце, пока кипит жажда мщения…

При последних словах Алексея Клавдий побледнел, на мгновение гнев сверкнул в его глазах, но вскоре он опустил голову и наконец произнес, с волнением в голосе:

– О, и это – правда! Судьба меня влечет на страшный путь… Прощай, я не забуду и твоих уроков.

– Последуй лучше им…

– Нет, нет! Я решился бесповоротно. Иду к готам… Прощай и не забудь меня в молитвах.

Сказав это, Клавдий поспешил расстаться с Алексеем…

Глава 7

«Неисповедимы судьбы Всевышнего! – воскликнул Алексей, расставшись с Клавдием. – Некогда беззаветная любовь к отечеству вознесла римское государство и поставила его во главе царств земных, а теперь в душах самих римлян зарождаются чувства ненависти к порядкам, созданным их предками, или, по крайней мере в громадном большинстве, – равнодушия к судьбам родины… О, как это горько! Мое сердце обливается кровью, когда вспоминаешь и передумываешь все это… и я чувствую, что в груди моей римское сердце, что я люблю свое отечество… Мне кажется бредом сумасшедшего эта речь, исполненная вражды, мне кажутся дикими и невероятными эти замыслы погубить родину при помощи врагов. Нет, не мстить, не поднимать руку на разрушение – искупить, отмолить грехи прошлого – вот призвание! О, если бы мы, потомки славных предков, ввиду грядущих бедствий, раскаявшись, отвергли всю неправду вековую, отпустив толпы своих рабов и разделив свои богатства, породнились в общем братстве с меньшею братией… Быть может, это покаяние спасло бы родину и всех нас, отвратив кару Господню… Ведь пощадил же в древности Господь раскаявшуюся Ниневию. А если бы Всевышнему угодно было излить чашу праведного гнева, в час погибели мы предстали бы на Суд Его как чистая жертва за грехи веков… Но труден подвиг и требует приготовления»…

Среди таких размышлений Алексей приблизился к одному из предместий Александрии. Он был сильно утомлен трудным путешествием и поспешил найти себе приют в одном из небогатых жилищ, среди семьи рыбаков. Наутро он отыскал спутников, отправлявшихся на крайний Восток по торговым делам, и решил немедля отправиться с ними. Целью его пути был город Эдесса. Это дальнее путешествие было совершено без особенных приключений. Ранним утром Алексей прибыл в Эдессу и прежде всего вошел в храм, где с горячей молитвой повергся пред изображением Богоматери, испрашивая сил на предстоящие труды и подвиги. После долгой молитвы, выйдя из храма, он встретил человека, наружность которого ему показалась очень знакомой. Тот точно так же внимательно озирал Алексея.

– Боже! – вдруг воскликнул знакомый незнакомец. – Кого я вижу! Какими судьбами…

С этими словами незнакомец бросился навстречу Алексею и заключил его в свои объятия. То был некогда спасенный Алексеем архитектор. Алексей поспешил со своей стороны его горячо приветствовать.

– Каждый день и час я вспоминаю о тебе и молюсь со слезами благодарности… – заговорил снова архитектор.

– Но скажи мне, хорошо ли ты устроился? Все ли здоровы в твоем семействе?

– О, благодаря твоей щедрой помощи, мы благополучно добрались до Эдессы и здесь устроились по-старому… нет, гораздо лучше… Я имею здесь много работы, благосостояние мое обеспечено… Да что ж я здесь говорю с тобой? Пойдем ко мне, у меня прекрасный просторный дом и обширный тенистый сад… Как обрадуется жена!..

– Прежде всего, – возразил Алексей, – я потребую от тебя большой услуги…

– О, говори скорее… Чего я не сделаю для тебя!..

– Забудь о том, кто я… И если твоя жена не узнает меня, тем лучше… Не говори ей ни слова…

Архитектор был сильно изумлен такой просьбой и не знал, что ответить на нее.

– И что бы ты ни заметил странного и чуждого моему званию в моем поведении, храни молчание. Вот все, что я прошу у тебя. Впрочем, ты можешь быть мне очень полезен. Ты, конечно, знаешь тех, кто более всего нуждается в вашем городе. Вот возьми все это и раздай… Я уверен в том, что ты исполнишь мою просьбу как следует.

С этими словами Алексей вручил архитектору все свои драгоценности.

– Я твой слуга, – возразил было архитектор, – но…

– Не изумляйся… После узнаешь все…

Среди разговора они приблизились к дому архитектора. По усиленной просьбе Алексея хозяин отвел его в отдаленную часть дома, выходящую в сад, и указал ему комнатку, лишенную всякого убранства. Алексей сказал ему, что он пробудет здесь лишь несколько дней.

– А теперь скажи мне, могу ли я узреть вашу дивную святыню? Где хранится Нерукотворный Образ нашего Спасителя?

– Не знаю, говорил ли я тогда тебе обо всем, что произошло со времени Авгаря. Сын его был столь же ревностный христианин, как и его отец, но преемник Авгарева сына оказался идолопоклонником, и множество народа вместе с ним оставили веру во Христа. Тогда епископ, желая сохранить святыню от поругания черни, приказал огородить то место, на котором был поставлен Нерукотворный Образ, и лишь те только, вера и усердие которых известны хорошо епископу, могут взирать на лик Спасителя. Но я хорошо знаком со здешними пастырями и представлю им тебя. Ты увидишь неоцененное сокровище христиан…

– О, как я тебе благодарен! – воскликнул Алексей.

– Епископ, скрывший образ, утвердил пред ним зажженную лампаду… Века идут, но не гаснет пламя и горит лампада… И крепнет вера здешних христиан, что наш город безопасен от врагов, пока хранит в себе великую святыню. Однако ты нуждаешься в отдыхе с дороги.

– Подожди немного. Возьми себе на память о прежнем Алексее, которого теперь уж нет, возьми вот это платье и принеси мне ветхую и бедную одежду…

– Но к чему все это? Боже…

– Я просил тебя не изумляться… Таково мое призвание, и более просить тебя не буду… Помни, что ты обещался мне.

Затаив свои чувства, архитектор оставил Алексея и немедленно отправился в город – исполнить в точности его поручения. Вручив епископу часть вверенных ему сокровищ на нужды церкви, он испросил для Алексея разрешения поклониться лику Спасителя.

Всю ночь провел Алексей в жаркой молитве, а ранним утром вместе с епископом отправился на поклонение святыне. Кто может изобразить чувства Алексея, когда он сподобился узреть Божественные черты Спасителя, выражавшие вместе и величие Божества и бесконечную благость! Он взирал на это чистое чело, на взгляд очей, тихий, скромный и необыкновенно привлекательный, блестящий и проникающий в душу, и не мог решить, что он чувствовал при этом созерцании – преданность ли самоотверженную или благоговейный страх… Долго, точно позабыв себя и все окружающее, стоял Алексей, не сводя очей с изображения, в неописуемом восторге, наконец, придя в себя, бросился пред образом с горячей мольбой. Казалось, сами собой вылетали из его груди слова молитвы, и каждый нерв дрожал от согревавшего его пламени. Алексей молился о дорогих его сердцу, которых он оставил в мире, просил сохранить их от напастей и не лишить Небесного Царствия, молился о родине, о всем мире, о всех христианах, о славе имени Божия…

Глубоко потрясенные, епископ и архитектор не могли удержать слез, невольно струившихся из глаз, и не шевелились ни одним членом. Долго молился Алексей и наконец умолк. Лицо его преобразилось… Наконец он обратился с просьбой к епископу.

И пожелал молиться день и ночь

Поблизости святыни сей великой.

И с той поры на паперти церковной

Он пребывал в молитве непрестанной,

Меж людьми, питаясь подаяньем.

Алексей решил остаться в Эдессе. Началась жизнь великого подвижничества, продолжавшаяся годы…

Так плоть свою он долго умерщвлял, —

И юноша цветущий дряхлым старцем

Стал от поста и бденья, и молитвы:

Согнулся стан высокий и прямой,

И алыя ланиты пожелтели,

Морщинами покрылося чело,

И развилися кудри молодые,

И мягкие власы посеклись, пали,

И очи потускнели и ввалились,

И руки, взлелеянные в неге,

Как у раба, очерстнув, огрубели,

И борода до чресл произросла,

И Алексей всем телом превратился

Как бы в иссохший остов человека,

Божественной душою оживленный.

Из поэмы «Отшельник»

Глава 8

Томился скорбью горестной отец,

Мать плакала, и плакала невеста:

Никто не знал, что сталось с Алексеем.

Из поэмы «Отшельник»

Трудно представить себе переполох, происшедший в доме Евфимиана, когда утром, на другой день свадьбы, обнаружилось исчезновение Алексея из дома. Родители, придя утром в комнату новобрачных, застали невесту сидящею в креслах, в том самом наряде, в котором она была накануне. Слезы тихо струились по ее щекам, глубокая скорбь вместе с недоумением выражались на ее лице. Когда наконец родители узнали от нее о происшедшем, переспросив несколько раз о последних словах, сказанных ей молодым мужем, они долгое время не могли придти в себя от изумления. Аглаида побледнела от ужаса и скорби и, схватив себя за голову, с потрясающим душу воплем бросилась в свою комнату. Едва переступив порог, она лишилась сил и упала на пол. Она металась и билась на полу… «Я не встану, я не выйду из этой комнаты, не буду ни есть, ни пить, пока не узнаю, где мой сын и что случилось с ним!» – кричала она. Марцелла поспешила к ней и старалась успокоить несчастную мать, дрожащими руками поднимала ее, но голос у нее обрывался, слова утешения не шли на ум… «И я не уйду от тебя, дорогая… Я также останусь здесь… Да, так горлица, лишившись подруги, летает по горам, в долинах ищет ее и жалобно стонет… И я также… никогда не забуду его, моего дорогого друга… Мы вместе терпеливо будем ждать его»…

Несчастная мать и жена, обнявшись друг с другом, сидели в комнате и тихо плакали, между тем как Евфимиан, едва придя в себя, позвал Руфина, глубоко потрясенного событием, и вместе с ним делал спешные распоряжения относительно розысков пропавшего юноши. Большие суммы денег розданы были в один день, гонцы отправлены были во все стороны, главным образом – на Восток, но Евфимиан не удовольствовался этим: он поспешил к властям и со слезами просил о принятии надлежащих мер для возвращения бежавшего. В большом волнении прошел весь день в доме Евфимиана, слуги тихо ходили по комнатам и шептались между собою. Несчастные родители и молодая жена вздрагивали и бросались в передние комнаты при малейшем шуме… На другой день печальная новость облетела город, и знакомые Евфимиана спешили навестить его и разузнать подробности. Немногие, однако, искренне сочувствовали горю, находились даже такие, которые втайне от души были рады случившемуся, у многих возродились планы о возможном наследстве… В числе первых прибыла Марцелла в сопровождении своих духовных дочерей, подвизавшихся под ее руководством. Она нарочно взяла с собою тех, которые были особенно дружны с несчастной супругой Алексея во время пребывания ее на Авентине. Тщетно старалась

Марцелла утешить несчастную мать и жену, да она и сама чувствовала всю трудность утешения в подобных случаях и советовала обратиться с молитвой к Богу, Всемогущему Утешителю скорбящих. Обещав навещать как можно чаще, Марцелла в глубокой грусти возвратилась домой. После ее ухода Евфимиан отдал приказ не принимать более посетителей.

Несколько дней родители и молодая супруга находились в тревожном ожидании известий об Алексее, но известий не было. Казалось, исчез всякий след бежавшего. Охватившие всех вначале чувства ужаса и потрясающего горя сменились мало-помалу сосредоточенной грустью, которая, точно траур, осенила несчастную покинутую семью. Общее горе еще более сблизило мать и невестку.

И с той поры остались неразлучны

Вдова и мать, – и вместе слезы лили,

Беседуя о милом Алексее…

Общий строй жизни в доме, однако, мало изменился, только жизнь стала еще более замкнутой, точно в строгом монастыре; только еще более сгорбился и поседел старый Евфимиан, еще строже стал в отношении к себе, еще серьезнее взглянул на свои христианские обязанности относительно нуждающихся… Марцелла несколько раз навестила мать и жену Алексея, а перед самым отъездом Евфимиана из Рима в деревню предложила юной Марцелле возвратиться к ней, в ее авентинское уединение, но та решительно отказалась. Она увидела в своем положении перст Божий, указавший ей на подвиг, которого так жаждала ее душа, и решилась остаться в доме Евфимиана; к тому же ей невыразимо жаль было несчастных родителей дорогого мужа: слишком уж опустел бы их дом, она чувствовала, что для них она как бы заменяла сына.

Однако не все поиски были безуспешны: несколько слуг Евфимиана прибыли в Эдессу и увидели Алексея, но не могли узнать своего юного господина в жалком нищем, стоявшем близ паперти храма. Узнав от жителей Эдессы о высоких подвигах Алексея, они подошли к нему и вручили ему небольшую сумму денег. Сердце забилось у него, слезы навернулись на глаза, и дрогнула рука, принимая деньги, но в душе он поблагодарил Бога, сподобившего его получить милостыню из рук своих слуг.

Убедившись в полной безнадежности всех поисков, Евфимиан решил окончательно поселиться в деревне, и лишь в дни особенно торжественных праздников печальная семья появлялась в Риме. Зато каждый приезд Евфимиана в город встречаем был с радостью в среде несчастных бедняков. Евфимиан, однако, не расточал без разбора своих благодеяний; он оставлял без всякого внимания просьбы, а иногда и назойливые крики многочисленной праздной римской черни. Каждый раз он тщательно собирал сведения о нуждавшихся и щедро помогал тем из них, которые при всем трудолюбии и трезвой жизни не могли достать себе пропитания или которые застигнуты были каким-нибудь несчастием вроде болезни, пожара и т. п. Излишне и говорить о том, что все жившие в его обширных поместьях благословляли свою судьбу, особенно сравнивая свое положение с другими.

Так шли годы… Но затем наступили тревожные, тяжкие времена, которые должны были отразиться и на семье Евфимиана.

Глава 9

Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит.

Пс. 50

В 395 году скончался последний римский император, правивший нераздельно всей империей, – Феодосий Великий, вступивший на царство на Востоке после поражения, нанесенного римлянам от готов при Адрианополе. Смерть его оплакивали все, точно предчувствуя предстоящие бедствия. Везде говорили о достоинствах покойного императора, о невосполнимой утрате, постигшей государство. И в самом деле, какие печальные виды открывались на будущее! Слабые сыновья покойного императора – Гонорий на Западе и Аркадий на Востоке – не подавали никаких надежд на твердое и мужественное правление. Развращенность нравов дошла до последней степени… Изнеженность и сластолюбие влили тайный и пагубный яд даже в лагеря легионеров. Изнеженные солдаты пренебрегали и своей собственной обороной, и защитой своего отечества. Среди всеобщего крушения только Церковь Христова, в лице достойнейших пастырей той эпохи, казалась несокрушимой силой. Время Феодосия – это эпоха полного и окончательного торжества христианства. Император запретил под страхом строгих наказаний приносить жертвы языческим божествам и приказал повсеместно разрушить языческие храмы. Но всего лучше доказывает силу и влияние Церкви того времени то сыновнее уважение к ней, которое выказал Феодосий, смиренно подчинившись епитимье, наложенной на него архиепископом Миланским св. Амвросием.

В 352 году в Риме происходил священный и трогательный обряд отречения от мира и принятия иночества Марцеллиной. Сам папа Аиберий совершил его в ночь Рождества Христова и произнес превосходную речь по этому случаю. В числе слушателей находились два брата новой инокини – Амвросий и Сатирий. Мать их была женою правителя Галлии. Лишившись мужа, она переселилась в Рим. Юная Мацеллина скоро вступила в знаменитое общество авентинских дев под руководством Марцеллы. Сатирий умер в молодых годах, между тем как Амвросий, достигнув высокого положения префекта Лигурии, впоследствии также принял иночество и сделался одним из знаменитейших пастырей своего времени. Его прекрасные слова о девстве с восторгом читались на Авентине. Но более всего он прославился своей непреклонной твердостью и неустрашимостью характера. Перед его взором останавливались в трепете грубые готские войска. Его приговаривали к ссылке за ревность к чистоте христианского учения, но самоотверженная ревность паствы охраняла пастыря. Всю свою жизнь, все дарования он посвятил служению Церкви. Подобно Василию, он мог говорить о себе, что его жизнь и его судьба находятся в руках императора, но он никогда не изменит Христовой Церкви и не унизит епископского достоинства. За такое дело он готов претерпеть все, чему бы ни подвергла его злоба демона, и он только желает, чтобы ему пришлось умереть в присутствии его верной паствы и у подножия алтаря. Богатства внушали ему презрение; он отказался от своего состояния и без колебания продал церковную посуду для выкупа пленных. Понятно, что духовенство и жители Милана были беззаветно преданы своему пастырю и готовы были положить за него свои головы. Феодосий после своего вступления на престол как покровитель православия, естественно, не мог не выказать всей своей любви и уважения к Амвросию, который в своем лице соединял все епископские добродетели в их высшей степени. И друзья, и министры Феодосия подражали своему государю. Сам Амвросий отечески относился к своему монарху. Его мудрость, его военные подвиги внушали глубокое уважение как его подданным, так и врагам. В частной жизни Феодосий отличался семейными добродетелями, был целомудрен и воздержан. Его блистательные императорские титулы украшались нежными названиями верного супруга и доброго отца. Он любил своих племянников, как родных детей. Его друзья были из числа тех, которых он хорошо узнал и оценил, еще будучи частным человеком. Он забыл все обиды, претерпенные им до своего воцарения, но с признательностью вспоминал об оказанных ему услугах. Будучи приветлив со всеми, за исключением, однако, ариан, он особенно ценил хороших и истинно добродетельных граждан. Сверх тяжких забот по управлению обширным государством и военных подвигов, он находил время для научных занятий и особенно любил историю. Его благородство, великодушие и милосердие хорошо были известны всем. Справедливо говорил один оратор, что если бы суровый Брут мог возвратиться к жизни, он у ног Феодосия раскаялся бы в своей ненависти к императорской власти и искренно сознался бы, что такой монарх, как Феодосий, был самым надежным блюстителем благосостояния и достоинства римского государства. Однако в характере Феодосия были и крупные темные стороны. Он был нетерпелив, вспыльчив и раздражителен. «Ты отличаешься пылкой натурой, – говорил ему Амвросий. – Но если бы кто пожелал смягчить этот пыл, тебя очень легко склонить к милосердию. Бойся тех, кто раздражает и подстрекает тебя. Тогда ты доходишь до такого состояния, что едва можешь сдержать себя!» Сам Феодосий знал за собой этот крупный недостаток и увещевал своего сына более всего сдерживать свою раздражительность. В одну из несчастных минут своего гнева Феодосий произнес жестокий приговор над фессалоникийцами.

Фессалоника был главный город всех иллирийских провинций. Его охраняли от готов укрепления и сильный гарнизон. Предводитель войск Боферик имел в числе рабов красивого юношу, который возбудил гнусные желания в одном из лучших наездников цирка. Боферик в сильном гневе приказал наездника заключить в тюрьму. Но вот, в день общественных игр, огромная толпа народа окружает дворец Боферика. «Отдай нам ловкого наездника!», «Что нам за дело до его нравственности!», «Искусство для нас важнее добродетели!» – раздавались мятежные возгласы. Боферик остался, однако, непреклонен к виду бушевавшей черни. Шум усиливался. Подстрекатели разжигали народ. «Не бойтесь, – кричали они, – у него нет войска!» Ярость толпы дошла до высшей степени. В несколько минут Боферик и его свита были умерщвлены. Обезображенные трупы их влачили по улицам… Император находился в Милане, когда принесли ему известие об ужасном событии. Он был страшно потрясен. «Кровь Боферика должна быть искуплена кровью всего населения. Не нужно никакого разбирательства! Приказ о поголовном наказании исполнить немедленно!» – воскликнул он. Узнав об этом жестоком решении, Амвросий поспешил к императору и сумел было укротить его гнев, но вслед за уходом епископа льстивый царедворец Руфин успел снова раздуть в страшное пламя погасавшую искру гнева, и немедленно были отправлены гонцы с кровавыми приказаниями.

«Император приглашает своих верных подданных в цирк и желает возвеселить их невиданными играми!» – возглашали герольды на улицах Фессалоники. Народ стремительно бросился в цирк; у входа была страшная давка. Между тем, поблизости от цирка собирались в засаде отряды наемных варваров. Лишь только цирк наполнился народом, как тотчас дан был знак к началу не игр, но ужасающей резни. Целых три часа шло избиение, при непрерывных потрясающих воплях избиваемых, при потоках крови…

«Боже праведный! – воскликнул Амвросий в невыразимой горести при вести о фессалоникийской резне. – Молчать ли? Но молчание не сделает ли и меня сообщником преступления?» И вот он пишет грозное обличительное письмо императору. «Не буду приносить святой жертвы ни от твоего имени, ни в твоем присутствии, – писал Амвросий. – Молись и проси, – проси прощения, но не дерзай приблизиться к алтарю Христа с руками, запятнанными кровью!» Император был глубоко потрясен. Совесть и страх Суда Божия громко заговорили в его душе. Горько оплакивая пагубные последствия своей опрометчивости, он спешит во храм, но на пороге храма встречает его Амвросий и языком посланника Неба объявляет ему, что тайного раскаяния недостаточно для того, чтобы загладить ужасное злодеяние, совершенное явно, и умилостивить гнев Божий.

– Отче, я согрешил тяжко, но и Давид, человек по сердцу Божию, провинился не только в смертоубийстве, но и в прелюбодеянии.

– Так подражай же Давиду и в его раскаянии, – возразил Амвросий.

Народ, бывший свидетелем этой сцены, умолял строгого пастыря.

– Отче, к твоим стопам повергаю мою диадему…

– Сложи с себя знаки твоего величия и среди церкви на коленях, со слезами и сокрушенным сердцем принеси покаяние! – воскликнул сквозь слезы Амвросий. – Но не скоро ты будешь вновь принят в число верующих…

Император подчинился суровым условиям. В течение восьми месяцев Амвросий старался уврачевать растерзанную душу императора и наконец с радостью вновь принял его в общество верующих.

Пример поразительный! Счастливы властители, которые, стоя выше всех человеческих ограничений, признают над собою власть невидимого Судии! Блаженны пастыри, дерзающие именем Божиим говорить правду сильным мира сего! «Монарха, который подчиняется влиянию надежд и опасений, внушаемых религией, – говорит один знаменитый писатель, – можно сравнить со львом, который знает только голос своего сторожа и только послушен ему одному!»

Участь, подобная той, которой подверглась Фессалоника, угрожала в другой раз Атиохии, но святые отшельники, толпами появившиеся с гор и пещер пред грозными послами императора, убедили их приостановить исполнение сурового приговора, и гнев императора против мятежных жителей Антиохии был укрощен.

Приведенные примеры показывают нам, кто должен был стать во главе народа в наступавшую тяжелую годину страшных бедствий, вокруг каких вождей должны были сосредоточиться силы распадавшегося общества, где можно было искать и находить защиту и утешение. Правительства, легионы, крепости падут пред напором страшных варварских полчищ, но выступят Лев Великий, св. Аньян, св. Северин, св. Женевьева и подобные им…

Глава 10

Гений Рима умер вместе с Феодосием.

Гиббон

Нечестивии же предел преидоша.

Иов. 24, 2

Западная половина Римской империи вверена была Феодосием управлению его несовершеннолетнего сына, слабого Гонория. Это была вялая, ко всему на свете равнодушная натура. Верховая езда и стрельба из лука вначале несколько было занимали его, но потом оказались утомительными, и он все свое внимание сосредоточил на разведении и откармливании кур, проводя сонливую жизнь в стенах дворца. А гроза была близка… Феодосий скончался в январе, но еще раньше истечения зимы поднялись готы и смело обнаружили свои враждебные замыслы, давно таившиеся в их свирепой душе. На этот раз во главе их стал отважный, непоколебимого мужества герой – Аларих. Начались опустошительные набеги, разгром и пожары городов, разорение целых провинций. Пожар войны появился наконец в самой Италии; римляне, как некогда во времена Аннибала, спешили укреплять стены вечного города, сам Гонорий едва избежал позорного плена…

Мужество, распорядительность и отчасти коварство Гонориева руководителя, доблестного полководца Стилихона, однако, на этот раз спасли Италию и Рим от полного разорения.

После удаления варваров из Италии римский сенат обратился к Гонорию с почтительным приглашением отпраздновать в столице мира победу над готами. В течение последних ста лет римляне только три раза удостоились присутствия своих государей. Тем с большим великолепием готовились они теперь встретить царственного гостя. Все предместья и улицы от Мильвийского моста до Палатинского холма были запружены народом, восхищавшимся блеском триумфального шествия. Взоры всех прикованы были к великолепной колеснице, на которой подле императора вполне заслуженно находился недавний победитель готов – Стилихон. Шествие медленно подвигалось к роскошной арке, нарочно воздвигнутой для столь торжественного события. Но не идольская жертва на этот раз была завершением триумфа. В течение своего пятимесячного пребывания в Риме император старался показать себя усердным христианином, часто посещая гробницы апостолов.

Давно уже не видели в Риме столь грандиозных зрелищ цирка. В день игр все население с утра уже было на ногах. Происходили свалки и страшная давка у входов. Но вот все на местах и нетерпеливо ждут начала игр. По толпе пробегает глухой шум, подобный гулу волнующегося моря. Глаза всех обращены на сводообразные, загражденные канатом ворота, за которыми, топая и фыркая, стояли лошади, предназначенные к бегу. По данному знаку канат падает и колесницы стремительно врываются в ристалище. Вскоре, однако, густое облако пыли скрывает их от глаз зрителей. Со всех сторон поднимается невообразимый крик. Сотни тысяч зрителей по всем рядам мест для сидения, раскинувшимся вокруг на необозримом пространстве, потрясаются одной, всех охватившей страстью, доходившей до неистовства. Если бы взглянуть со стороны на это напряжение, досаду, бешенство, восторг и порывистость движений, можно было бы подумать, что видишь пред собою толпу умалишенных. Неотступно следя глазами за колесницами, зрители ударяют в ладоши, кричат изо всех сил, наклоняются вперед, машут одеждами и платками, простирают вперед руки, как бы желая достать ристалище, подгоняют криками лошадей своей партии, соскакивают с мест, скрежещут зубами, грозятся, спорят, бранятся, проклинают, издают крики восторга и победы, плачут и смеются, падают в обморок… Но вот первая колесница достигает цели… Новые потрясающие воздух крики, точно шум ревущей бури, точно пронесся страшный ураган… За ристаниями следовали звериная травля и охота. Но вот настают гладиаторские бои…

Тщетно ратовали против этих отвратительных зрелищ лучшие люди из язычества, гремели со своих кафедр христианские проповедники… Несколько сот, а может быть, и несколько тысяч несчастных все еще убивались для потехи черни ежегодно в больших городах империи, римляне точно также еще больше, чем в других местах, наслаждались этим кровавым и варварским зрелищем. На этот раз один христианский поэт обратился к Гонорию с трогательными увещаниями искоренить своею властью отвратительный обычай, так долго не уступавший ни голосу человеколюбия, ни авторитету религии. Тщетно! Бои гладиаторов были внесены в программу торжеств… Мало того – придуманы самые дикие и сумасбродные способы, чтобы придать еще более возбудительное™ бесчеловечным играм.

Громадный амфитеатр снова полон беснующегося народа, снова бессмысленно льется потоками человеческая кровь, несутся ужасные стоны раненых и умирающих, но тем более беснуются зрители, заглушая все своими неистовыми криками и точно пожирая арену кровожадными, налившимися кровью и точно готовыми выскочить глазами. Но вдруг происходит нечто совсем неожиданное. Бедно одетый инок бросается в среду сражающихся гладиаторов и начинает разнимать их… Толпа мгновенно притихла, пораженная неожиданностью явления, и среди внезапно наступившей тишины из уст отшельника грозные слова обличения с призыванием кары небесной и проклятиями против нераскаянности и упорства в ужасном злодеянии… Невозможно вообразить того, что произошло потом. Весь амфитеатр точно взревел одним адским криком негодования и злобы, огромная толпа зрителей бросилась, как бурный поток, на арену, вполне напоминая собой разъяренных зверей. Трудно было видеть, что происходит в этом хаосе, в невообразимой свалке… И когда толпа отхлынула, на арене остался растерзанный и обезображенный труп инока. То был св. Симмах, восточный отшельник…

Однако на этот раз была спета лебединая песнь гладиаторским боям. Население Рима опомнилось и ужаснулось. Гонорий поспешил издать законы, навсегда отменявшие человеческие жертвоприношения… Вместе с тем, пролитая праведная кровь была последней каплей, переполнившей фиал гнева Божия…

Глава 11

Пал Вавилон!

Горе, горе тебе, великий город, одетый в виссон и порфиру и багряницу, украшенный золотом и камнями драгоценными и жемчугом! Ибо в один час погибло такое богатство… И, видя дым от пожара, возопили, говоря: какой город подобен городу великому! И посыпали пеплом головы своя и вопили…

Апокалипсис 18, 16–19

Прошло около семи лет после описанного нами происшествия, и неумолимый враг римлян стоял под стенами Рима. Несчастный город принужден был испытать все бедствия города. Тогда-то богачи, затруднявшиеся прежде в выборе всевозможных яств, поняли, как немного нужно человеку для удовлетворения потребностей природы. Самые нездоровые и вредные продукты, самая отвратительная на вид и вкус пища пожиралась с жадностью. Ходили слухи, что некоторые питались трупами умерших, что матери ели мясо убитых ими детей… Множество умерших голодною смертью оставались без погребения, воздух заражался от зловония, и к ужасам голода присоединились заразительные болезни… Малодушный Гонорий и его двор укрылись в крепкой Равенне и мало думали о бедствиях столицы и государства, сделавшихся добычею свирепого неприятеля. Наконец, через тысячу сто шестьдесят три года после основания Рима, этот царственный город, поработивший вселенную, взят был хищными полчищами Алариха. Рабы в полночь предали столицу, тайком отворив пред варварами Саларийские ворота.

Трудно представить себе все ужасы, происходившие в городе при взятии его готами, начавшими немедленно грабежи и убийства. Городские улицы усеяны были трупами убитых. Сорок тысяч рабов спешили отомстить своим господам за когда-то сыпавшиеся на них позорные удары плети. Знатные дамы и девушки лишали себя жизни, чтобы избежать насилия.

Между тем как в городе на каждой улице и чуть не в каждом доме происходили убийства и раздавались отчаянные вопли жертв, Аларих спешил издать для своих воинов прокламацию. В ней грозный вождь поощрял солдат забирать сокровища, обогащаться добычей от привыкшего к роскоши, изнеженного народа. Напрасно возражал против этого поощрения Клавдий, уже известный читателю беглец из пустынь египетских, а теперь близкий советник Алариха.

– Нужно же вознаградить воинов за их храбрость! – воскликнул Аларих. – Да теперь их и не остановишь!

– Так зачем же поощрение? – возражал Клавдий. – Позволь написать при этом, по крайней мере, чтобы победители щадили жизнь покоренных и не дерзали касаться христианских святынь.

– Напиши. Я сам хотел издать такой же приказ.

Получив прокламацию, Клавдий спешил повсюду оповестить варварских предводителей. Проходя по улицам города, он видел, как один из вождей ворвался в скромное жилище одной престарелой девы, посвятившей свою жизнь на дела христианского благочестия. Клавдий поспешил вслед за ним и застал следующую сцену. Варварский вождь в восторге любовался множеством принесенных ему дорогих вещей из массивного серебра художественной работы.

– Это – священные сосуды, принадлежащие апостолу Петру, – строго сказала дева. – Если ты осмелишься прикоснутся к ним, – совершишь святотатство, которое останется на твоей совести. А что касается до меня, то я не могу более охранять того, чего не в силах защитить.

– Что делать с этими сокровищами?! – воскликнул варвар, пораженный ужасом.

– Немедленно известить короля, – ответил Клавдий. – Ты останься здесь, а я отправлюсь…

Клавдий скоро возвратился от короля с приказанием перенести немедленно в храм Апостола все священные сосуды и украшения. Лишь только вынесли из дома сокровища, как вдруг, близ самой оконечности Квиринальского холма, показалась огромная толпа варваров, которые с криком бросились к великолепной добыче.

– Стойте! – воскликнул Клавдий. – Это – сокровища св. Петра. Их несут, по повелению короля, во храм.

Мгновенно толпа варваров присмирела и, выстроившись рядами, с оружием, блестевшим при ярких лучах солнца, присоединилась к шествию. Золотые и серебряные сосуды несли с благоговением на непокрытых головах. Пение псалмов прерывалось воинственными возгласами. Сбежались бесчисленные толпы, обрадовавшись случаю добраться безопасно до священного убежища в Ватикане.

Между тем гораздо большая часть готов спешила снести на повозки груды награбленных сокровищ: золотой и серебряной посуды, дорогих одежд, роскошной утвари. Не обошлось без того, что при этом уничтожены были самые изящные произведения искусства; металлические статуи растапливались для того, чтобы воспользоваться драгоценным металлом; сосуды разбивались при дележе на куски ударом боевой секиры. Но грабителям казалось мало приобретенной добычи. Наступала ночь, и под покровом ее совершались ужасы, от которых кровь холодеет в жилах. Варвары рассеивались по всем улицам и, врываясь в дома, подвергали несчастных обитателей их невыразимым мучениям и пыткам, чтобы заставить их указать, где спрятаны сокровища.

Среди ночной темноты показалось зловещее зарево пожара; огонь сразу показался в нескольких частях города; к довершению бедствий над городом разразилась сильная буря с грозою, небо озарилось огнями, и, к невыразимому ужасу и победителей, и побежденных, молния обратила в прах и римский форум, и украшавшие его гордые статуи древних богов и героев.

Ужасная катастрофа, поразившая Рим, произвела повсюду необыкновенно сильное впечатление. Многие видели в ней предзнаменование будущей кончины мира. Рассказы о великом бедствии разносились по всем провинциям многочисленными беглецами из Рима и Италии. Множество богачей, сделавшихся нищими, нашли себе приют в обителях Востока.

После перенесения сокровищ св. Петра в Ватикан Клавдий, испросив у короля отряд воинов, устремился в наиболее населенные кварталы столицы, стараясь всюду, по возможности, прекратить ужасы разрушения. Уже вечером, возвращаясь к королю, он заметил огромную толпу варваров, устремлявшихся к обширному зданию, принадлежавшему, по-видимому, очень богатому и знатному человеку. Клавдий уже отчаялся окончательно остановить грабежи и убийства; взглянув по направлению к подвергавшемуся нападению зданию, он махнул рукою и повернулся было в противоположную сторону. Но в это самое мгновение вблизи него раздалось восклицание:

– Клавдий, если можешь, защити этот дом. Он принадлежит моему отцу!

Тот, кто произнес эти слова, стоял пред Клавдием, устремив на него пристальный строгий взгляд. Клавдий не выдержал этого взгляда…

– Алексей! – вдруг воскликнул он. – Боже, что с тобою…

– Исполни, если можешь, мою просьбу…

Точно окрыленный невидимою силой, Клавдий бросился вперед и быстро разогнал толпу грабителей. Удаляясь, он оставил стражу близ здания, с строгим повелением не допускать грабителей, а сам отправился немедленно к королю и испросил у него позволения принять все меры к охранению дома. То был дом Евфимиана… И когда по прошествии шести дней варвары очистили Рим, в городе рассказывали с изумлением, что в доме Евфимиана не только он и его семейство остались в совершенной целости, но и никто из его слуг не подвергся даже малейшему оскорблению…

А король готов, оставляя город, оплакивал потерю одного из своих приближенных: Клавдий сам пронзил себя мечом на развалинах римского форума…

Глава 12

Нужны были два нашествия: нашествие варваров с севера и иноков с юга.

Римская империя без варваров – бездна рабства и испорченности; варвары без иноков – это хаос.

Монталамбер

Много лет прожил Алексей в Эдессе в великих подвигах поста, молитв и глубоких размышлений о судьбах Провидения.

Путешествие в пустыни и наблюдения над жизнью св. отшельников доставляли ему великое утешение. «Сильны болезни нашего времени, – размышлял он, – но сильны и противодействия этим болезням, сильны нравственные подвиги лучших людей нашего века, сильна их борьба со страстями, велики их лишения, которым они добровольно подвергаются во имя высших духовных стремлений, чтобы дать им торжество над грубой материальной силой… Пусть приходят варвары… Не одно расслабленное общество встретят они в отечестве, – нет, навстречу богатырю, гордому своей силой, дающему полную волю страстям своим, выйдет другой богатырь, ополченный высшими силами, величием нравственного подвига, славою торжества духа над плотью, – выйдет монах, и в борьбе этих двух богатырей само варварское общество станет на стороне последнего, ибо поймет, что его подвиг выше, труднее… Среди хаоса разрушения увидят ряд монастырей, великих твердынь, которые создадутся для нравственной охраны общества: то будут звезды среди ночи; в них, как в путеводных светилах, будут искать нравственного руководительства; среди них будут немолчно раздаваться голоса, которые будут напоминать о высших духовных началах… Да, варвары, теперь вы можете придти. Клавдий, веди своих готов… Вы все победите, все завоюете и все ниспровергнете, но и вас, в свою очередь, завоюют, победят и преобразуют. Явились уже люди, которые будут властвовать над вами. Они овладеют вашими душами и воспламенят их… Они овладеют храбростью и обратят ее на служение своему Богу…» И душа Алексея при этих размышлениях возвышалась до изумления и восторга пред неисповедимыми планами Провидения, управляющего миром, до горячей и благодарной молитвы к Богу.

Пред духовным взором Алексея раскрывалась дивная картина. Дикая Фиваидская пустыня. Девять часов вечера. Удушливый день приближается к концу, работа прекращается, и среди песков, из глубины пещер, подземелий или разрушенных языческих храмов, из всех обширных памятников погибшего древнего народа раздаются голоса народа живого и возносятся к небу; отовсюду слышатся гимны, молитвы и серьезные, нежные или радостные напевы подвижников ради спасения души, этих героев пустыни, прославляющих в песнях Давида Бога живого, и восхищенный всем этим путник из дальних стран Запада восклицает: «Вот где рай!..»

«Нет, я верю, не могу не верить в будущее торжество истины и правды христианской в мире!»

«А пока, подобно Давиду, не потерявшему еще дорогое дитя, надлежит молиться, чтобы Господь предотвратил грядущие бедствия… Необходимы постоянные и усердные моления, целые потоки молитв. Молитвы отклоняют гнев Божий и снимают с мира бремя отяготевших над ним беззаконий, молитвы восстановят равновесие между Царством Небесным и земным».

И после таких размышлений еще пламенней возносилась душа Алексея в молитве, еще обильнее были потоки слез.

Но вот Провидение указывает ему новое назначение: он много молился, теперь нужен иной подвиг. Нужно ему, знатному римлянину, обладателю несметных богатств и многих тысяч рабов, на себе самом перенести все скорби, унижения и страдания, которым подвергался в Риме последний раб, самому испытать всю вековую неправду железного Рима и искупить… Окрыленная молитвой, эта жертва будет угодна Богу…

В темноте ночной, среди полной тишины, дремлет на паперти церковной в городе Эдессе привратник-сторож. Сон одолевает его. По временам он открывает глаза и видит все один и тот же, давно для него привычный вид: возвышающийся храм, и пред ним все этот коленопреклоненный нищий. Долгие, долгие годы он молится, видеть его все давно привыкли. А глаза снова смыкаются, голова клонится долу… Но сколько свету, свету вдруг… Весь храм сияет, точно озаренный лучами только что взошедшего солнца. Но это – не солнце. Сияющая лучезарным светом Пресвятая Дева парит в воздухе… Это Она, так Она изображена на иконах в храме… Что же это? Он хочет повергнуться пред Царицей Небесной, но у него точно окостенели члены, язык онемел… «Введи во храм мой человека Божия, который достоин Небесного Царствия, – слышится ему райский голос. – Молитва его превосходит пред лице Божие, как кадило благоухающее; как венец на главе царя, так на нем почивает Дух Божий…» Привратник ясно слышит это повеление и недоумевает, о ком говорит ему Владычица. Но Она Сама предупреждает вопрос его и указывает ему на этого нищего, который присел отдохнуть на паперти церковной. Изумленными глазами осматривает привратник Алексея, но дивное видение уже исчезло… Привратник бросается к ногам нищего и, приветствуя его как «человека Божия», передает ему свое видение. Утром об этом видении знает уже весь город и спешит к Алексею, но великий подвижник понял, что Провидение указывает ему иное назначение. Вечером он незаметно скрывается из города. Еще несколько дней странствования, и Алексей снова видит эти вечно синие волны Средиземного моря и садится на корабль, направляющийся в Киликию.

Попутный ветер тихо веял в парус,

И плыл корабль два дня благополучно.

На третий день вдруг буря поднялась,

И черной тучей небо все покрылось,

И ветер заревел, и море вздулось;

И затрещали снасти, и корабль

По сторонам метался, падал в бездну,

Всплывал наверх и снова опускался,

И кормчий, путь в испуге потеряв,

Пустил корабль идти по воле Божией.

И долго по неведомым водам Корабль носился.

И в великом страхе Молились люди, смерти ожидая.

И вот (то было самой темной ночью)

Вдруг в сторону корабль рванулся с треском

И потянулся медленно и тихо,

Как будто шел он по песку морскому,

И, покачнувшись, стал как на мели.

И Алексей, и кормчий, и все люди

Не ведали, что с ними, где они,

Что Бог им дал – спасенье иль погибель?

Все стали ждать рассвета. Рассвело.

Глядят: корабль в реке остановился.

И вдаль глянул невольно Алексей,

И перед ним предстал из-за тумана

Великий град – необозримый, пышный,

Стоящий на семи холмах отлогих:

В нем высятся палаты, и дворцы,

И храмы, осененные крестами,

Вокруг сады и рощи зеленеют.

И Алексей глядит, очам не верит,

Глядит – и вдруг затрепетало сердце,

Узнал он свой родимый город Рим,

И слезы полились из глаз обильно,

И зарыдал отшельник, как дитя,

Родимые места свои увидев:

Он живо вспомнил дом родной и детство,

Родителей своих и слуг любимых —

Все, что еще любил он в этой жизни,

Все, от чего не мог он оторвать

И отчудить привязчивого сердца.[10]

Так, после долгих лет отсутствия, Алексей возвратился в Рим, где на конце уже дней своих ему дано было Богом, как мы видели выше, спасти свое семейство от ярости варваров.

Глава 13

Медленно и задумчиво шел Алексей, как бы невольно направляя шаги к дому отца. На дороге встретил он какого-то важного сановника, возвращавшегося из храма в сопровождении большой толпы слуг и клиентов. Алексей всматривается в старца – и немедленно, с трепетом в сердце, узнает в нем своего отца… Когда шествие поравнялось с ним, он приблизился к Евфимиану и поклонился ему до земли. Слуги начали было отталкивать его, но были остановлены строгим взглядом своего господина.

– Раб Божий! – воскликнул Алексей, – сжалься над моей нищетоуй, дозволь мне жить где-нибудь при твоем доме и кормиться от крупиц, падающих от стола твоего. Господь благословит тебя и даст нетленную награду в Царстве Небесном… И если кто-нибудь из дома твоего находится в далеком странствовании, – прибавил Алексей дрогнувшим голосом, – Господь возвратит его тебе здравым и невредимым…

Слова и вид незнакомца глубоко тронули Евфимиана.

– Кто из вас желает послужить этому нищему? – спросил он, обратившись к толпе слуг. – Кто успокоит его, тот получит свободу и не будет забыт мною, клянусь Всевышним… Устройте ему помещение при входе в дом мой, чтобы я мог видеть его при входе и выходе из дома. Пусть пища подается ему с моего стола, и Боже сохрани – кому-нибудь из вас обидеть его…

Отдав этот приказ, Евфимиан, еще раз взглянув приветливо на незнакомца, молча двинулся дальше. Алексей присоединился к толпе сопровождавших его слуг.

В доме Евфимиана отвели Алексею тесное и бедное помещение, задолго пред тем опустевшую сторожку привратника. Евфимиан не забыл его: ежедневно приносили ему кушанья с господского стола, но Алексей не касался роскошных яств и раздавал все нищим, довольствуясь лишь хлебом и водою. По внешности его жизнь мало изменилась: дни и ночи он проводил в непрестанной молитве и еженедельно причащался Божественных Тайн. Только по вечерам нарушалось его безмолвие. Среди нескольких сот тунеядцев-рабов, живших при доме Евфимиана, нашлись негодяи, которые избрали его предметом для издевательств: лишь только господа отходили ко сну и в доме водворялась тишина, двор наполнялся рабами. Алексея вытаскивали из хижины, часто среди молитвы схватив за волосы, становили среди толпы, и начиналась дикая потеха: на него сыпались затрещины, его обливали нечистотами и придумывали множество других злобных издевательств. Чуть не ежедневно избитый, измученный, едва передвигая ноги, возвращался он в свою хижину…

И все сносил без гнева Алексей.

Но пред другим великим испытаньем

Он устоять едва, едва был в силах;

Он из окна обители своей

Вседневно видел матерь и супругу,

Сидящих у окна своей светлицы,

Смотрящих вдаль в тоскливом ожидании

И льющих слезы горько, неутешно.

И ведал он, по ком оне так плачут. —

И сердце в нем и ныло и болело.

Ведал Алексей также и то, что ни родители его, ни супруга, так много испытавшие горя, никогда даже в мыслях не укорили его, что если бы он открылся им, все пережитое горе мгновенно было бы забыто, что счастье и радость разлились бы в этом доме печали и озарили бы своими лучами догоравшую жизнь его родителей…

Ведал он, что стоило лишь произнести одно слово, и вся эта толпа рабов, издевавшаяся над ним, была бы у его ног…

Но он не произнес этого слова.

Какой это жестокий и непонятный подвиг! – воскликнут, наверное, многие сыны века сего. Да, этот подвиг целой жизни труден для полного его уразумения. Чтобы понять его, нам необходимо отрешиться от многого и взглянуть на многое не с нашей обыкновенной житейской точки зрения, необходимо вознестись на ту духовную высоту, где веет воздух вечности… По крайней мере, историческое значение этой жизни несомненно: в эпоху, когда расшатаны были все основы общежития, когда все общественные связи распадались, когда грозил все затопить потоп варварства, когда нельзя было поручиться даже за завтрашний день, – вся жизнь Алексея была одним энергическим указанием на небо, на вечные и нетленные блага, которых ни тать не украдет, ни моль не истребит. То была эпоха, когда остаться человеком мира значило потерять все, когда сделаться человеком Божиим значило все сохранить. Да и тогда ли только это имело значение? Недаром имя Алексея, человека Божия, не сходит целые века с уст бедных, обездоленных жизнью страдальцев, недаром поется эта чудная поэма, каждый стих которой внушает нам, что истинной отрады душа христианина должна искать за пределами земных благ, даже за пределами земных привязанностей.

Почувствовав приближение кончины, Алексей просил Руфина, некогда бывшего своего воспитателя, теперь престарелого старца, чтобы он дал ему трость, чернила и хартию. Руфин давно уже по старости лет ни во что не вмешивался в доме Евфимиана. После внезапного исчезновения Алексея он стал как-то ко всему равнодушен, и только посещения храма в праздничные дни выводили его из обычной апатии. В последние годы старый воспитатель Руфин и его воспитанник Алексей заметно сдружились: в праздничные дни можно было видеть, с какой заботливостью убогий нищий вел за руку старца во храм и обратно доводил до его жилища.

Получив просимое, Алексей подробно, со слезами на глазах и с глубокими вздохами, рассказал на бумаге всю свою жизнь. Последними словами грустной повести были следующие: «Молю вас, дорогие родители и честная моя невеста, не гневайтесь на меня, что причинил вам столько горя своим удалением… Верьте, что я сокрушался всем сердцем об этом и молил Бога, чтобы Он ниспослал вам дар терпения и сподобил вас утешений вечной жизни. И я надеюсь на Его милосердие, верю, что Он исполнит мое прошение, так как из любви к Нему я оставался глух к вашим рыданиям и немилосердно жесток к себе самому… Но повиноваться Богу – это высший долг, чем все земные привязанности… Непоколебимо верую, что Всевышний воздаст вам за все, что вы претерпели».

Глава 14

Окончив свой труд, Алексей погрузился в молитву и тихо скончался.

Необычный шум и суета в доме Евфимиана: слуги с озабоченным видом выносят из кладовых разную дорогую мебель, ковры чудной работы, канделябры и люстры, расставляют по разным комнатам и приводят весь дом в необычнопраздничный, светлый вид… Что за причина?! Ходит молва, что прибывший незадолго в Рим император Гонорий и папа Иннокентий, в присутствии многих свидетелей, во время богослужения сподобились откровения, что в Риме обитает человек Божий, что его следует найти. Однако все поиски были напрасны, пока не последовало вторичное откровение, что человека Божия следует искать в доме Евфимиана. И вот старый Евфимиан вместе со столь же престарелым Руфином без устали распоряжаются приготовлениями к достойному приему императора и папы, которые изъявили готовность сами посетить дом Евфимиана и лично удостовериться в присутствии в этом доме великого праведника. Приготовления далеко еще не были окончены, как с улицы послышался шум от многотысячной толпы, сопровождавшей Августа и первосвятителя и приветствовавшей их громкими криками. Скоро весь дом Евфимиана наполнился многочисленной и блестящей свитой императора и множеством священнослужителей со светильниками. Палаты Евфимиана не могли вместить столь многочисленного собрания. Император и папа вступили в приготовленную для них комнату и начали расспрашивать подробно обо всех обитателях дома Евфимиана.

– Нет у нас никого, кто бы отличался добродетельной жизнью, – говорил престарелый Руфин. – Скорее, напротив, все предаются праздности и порочной жизни. Но осмелюсь высказать свою догадку. Не нищий ли тот, которого приютил несколько лет тому назад господин мой, – не он ли человек Божий? Я стар и много видел на веку своем, но не видел никогда столь великого терпения, такого искреннего благочестия, – я никогда не видел такой горячей и воодушевленной молитвы, таких великих подвигов…

– Что же ты раньше ничего не сказал мне? – спросил изумленный Евфимиан.

– Не знаю, но в этом праведнике я замечал нечто такое, что налагало на мои уста печать молчания… Я изумлялся его великому смирению…

Евфимиан немедленно поспешил к жилищу нищего и вошел в него: пред ним, среди крайне убогой обстановки, на бедном одре лежало тело умершего с прикрытым лицом, в правой руке – свернутая хартия. Евфимиан открыл лицо умершего и был страшно поражен: эти черты лица, которые, казалось, сияли небесным спокойствием, показались вдруг ему страшно знакомыми. Сердце в нем забилось необыкновенной тревогой… Дрожащей рукой он спешит взять хартию, но не может этого сделать и наконец, не чувствуя под собою ног, бросается в дом и доносит о своем открытии императору и папе. Император приказал поставить возвышение среди обширного двора и на нем богато украшенное ложе. Когда же все было исполнено, император, папа и епископы, подняв с благоговением честные останки человека Божия, возложили его на одр и поверглись ниц, прося усопшего праведника вручить им хартию. Спокойно и тихо раскрылась десница и отдала хартию, которая и была вручена для прочтения Аэцию, хартуларию великой римской церкви. Мертвая тишина вдруг водворилась во всем доме Евфимиана. Император, первосвятитель и епископы на возвышении окружали одр. Близ них находились сам Евфимиан, его супруга и невестка… Началось чтение хартии…

И возрыдал Евфимиан несчастный,

Уразумев, кто был почивший странник,

И пал пред ним и горько возопил:

«О горе мне, несчастному, о горе!

Что сделал я с тобой, страдалец бедный!

Когда б я знал, что ты – мой сын любезный,

Мое единое, возлюбленное чадо,

Моя единая и отрасль и опора,

Не жил бы ты в хлевине мрачной, смрадной,

Ты б не терпел обид и поруганий.

Роскошнейшую храмину в палатах

Тебе бы я на жительство избрал,

И с радостью, с любовью непритворной

Тебе б рабы любимые служили»..

Все присутствовавшие до глубины сердца были тронуты горем и рыданиями почтенного старца.

…Вдруг

Вопль из толпы отчаянный раздался,

Все вздрогнули: то был ужасный голос —

Плач матери, все в жизни потерявшей:

«Пустите, люди добрые, пустите»,—

Она к толпе взывала в исступленьи, —

«Раздайтесь, дайте матери дорогу,

Взглянуть хоть раз на сына мне позвольте!»

Толпа пред ней рассеклась в один миг —

И, вся в слезах, в растерзанной одежде,

Предстала мать, дрожа и задыхаясь,

И, увидав труп сына бездыханный,

Вдруг вскрикнула пронзительно она

И бросилась на грудь его, рыдая.

И целовала очи, руки, ноги

И, жалобно стеня, к нему взывала:

«Ах, сын мой несравненный, ненаглядный,

Дитя мое родное!.. Алексей!..

Что сделал ты со мною, безутешной,

Зачем ты мне при жизни не открылся?

Как ты не сжалился над матерью несчастной?

Как ты не сжалился над бедною женой,

На слезы их и плач взирая?!

Как не узнала я, не догадалась,

Как сердце не почуяло мое,

Что от меня так близко, близко ты!

Ах, если б я узнала, сын мой милый,

Что ты у нас, пред нашими очами,

Пред нашими очами и больной,

Больной и одинокий, и страдаешь,

И сносишь поруганья слуг своих,

Не видя утешения и ласки, —

Сама бы я тогда тебе служила.

Служила б, как последняя служанка,

И за больным тобой сама б ходила,

Как встарь, когда ты был еще дитя,

Сама б тебя из рук своих кормила,

И волосы прекрасные чесала,

И прах от ног слезами обмывала!»

Точно глухой стон послышался среди многочисленной толпы, пораженной всем виденным и слышанным. У всех струились обильные слезы…

Тогда, давно стоявшая в молчаньи,

Приблизилась стопою боязливой

Прекрасная и верная невеста,

Сокрушена неутолимой скорбью

И тихо плача, тихо говорила:

«Когда бы прежде я узнать могла,

Что это ты – супруг мой, господин мой,

Кого так долго тщетно я ждала,

По ком так горько плакала и плачу, —

Утешилась бы я в моей печали:

К тебе бы каждый день я приходила

Не для того, чтобы тебя тревожить

Мирских речей греховным суесловьем,

Не для того, чтобы смущать твой дух

Любви моей докучными словами,

Нет! Я бы слова вымолвить не смела,

Но тихо, тихо, притаив дыханье,

Склонившись в прах и умилясь душой,

Молилась бы с тобою, преподобный!»[11]

Долго в безмолвном изумлении пред неисповедимыми путями Промысла стояли все присутствовавшие, и навеки неизгладимым осталось в памяти у всех все виденное и слышанное. Наконец император приказал нести одр с честными мощами на форум. Можно сказать, весь Рим сопровождал шествие. Когда шествие остановилось среди обширной площади и одр был поставлен на возвышение, папа Иннокентий среди внезапно водворившейся тишины произнес следующие знаменательные слова:

«Много героев может насчитать древний Рим, много славных имен занесено на скрижалях его истории, но никогда не приходилось еще погребать более славного, более великого подвижника-героя… Великие герои древности подвизались за славу, за богатство, за могущество римского государства, но сами служили миру, – думая владычествовать над миром, были рабами мира… Но Алексей, отвергшись князя мира, всем сердцем и душой отдавшись Богу, восторжествовал над миром… О чудная победа!.. И были пролиты потоки крови, и миллионы наших братий были лишены свободы для славы Рима, а мир, взволновавшись ненавистью к римскому имени, поднял, в лице варваров, мстительную длань свою на нас… Померкните вы, образы древних Сцевол и Дециев: здесь жертва выше вашей. Благороднейший из сынов древнего Рима добровольно вынес и выстрадал то, чему здесь подвергали последнего из рабов, да очистит Господь грехи наши, да приимет раскаяние наше! О чудесная жертва!»

Когда первосвятитель и император отступили от одра, точно неудержимый поток, двинулись толпы, стремясь прикоснуться к честным мощам, и елицы беху недужны, еси исцеливахуся: слепии прозираху, прокаженный очищахуся, ы кая либо бяыле болезнь ы недуг в людех, исцеление совершенное всем подавашеся от целебных угодника мощей…[12]

Позволим себе в заключение привести трогательное и живое описание погребения, содержащееся в «Житии»:

«Царь и Патриарх сами взяша одр нести в церковь, да освятятся от прикосновения тела святаго. Родители же и невеста последоваху плачуще, и толико бе мног народ людей, тщащися прикоснутися честному того телу, яко невозможно бе нести одра от утеснения и стиснения народ наго. Повеле убо царь метати злато и сребро в народ, да отступят людие от одра и дадут путь пространен к церкви: обаче никтоже брежаше о злате и сребре, но всяк желанием желаше, еже видети человека Божия, и прикоснутися ему и лобызати. Папа убо увещавше народ отступити, обещая не погребати абие (немедленно) святых мощей, но ждати дондеже вси целуют и освятятся прикосновением, и егда увещавшеся, послабиша мало, и принесше святыя мощи в великую церковь, поставиша непогребены едину седмицу, да всяк хотяй прикасается покланяяся. Всю же ту седмицу приседяху честным мощем в церкви родители и невеста плачуще: а царь повеле устроити ковчег от мрамора и смарагда, и украсити златом и положиша в нем человека Божия. И абие истече от святых мощей благовонное миро, и наполни ковчег, и помазовахуся тем миром вси во исцеление всяких недугов; и погребение честное святому Алексию человеку Божию сотвориша, славяще Бога».

Недолго после смерти Алексея прожили на свете и его родители. Нужно ли прибавлять, что они вместе с невесткой почти неотлучно находились при гробнице сына? Все громадное имущество свое они завещали бедным, особенно пострадавшим во время последнего варварского нашествия. После их кончины супруга Алексея, давно отрекшаяся от всех житейских утех, поступила в общество авентинских дев и пламенно молила Бога о скорейшем соединении с ее возлюбленным мужем – для вечных нескончаемых радостей в обителях Отца Небесного.

Примечания

1

Римское духовенство, как известно, уже в IV столетии отличалось сильным пристрастием к богатству, роскоши и наружному блеску.

2

«Заслуги его учености, – говорит блаженный Августин, – таковы, что несчастным надобно назвать того, кто не уважит столько трудов и столько святых и не возблагодарит Господа Бога». Пресвитер достопочтенный, человек Божий, своим учением во славу Божию и при помощи Божией столько способствовал усовершенствованию церковной латинской образованности, сколько никто прежде него. Для изучения Священного Писания блаженный Иероним, без всякого сомнения, сделал столько, сколько никто другой из отцов Церкви: эта заслуга приближает его к той степени, на какой стоял Василий Великий и Григорий Богослов в области нравственности и догматики. (Филарет. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2).

3

(Алмазова).

4

Паразит – слово греческое. В древности этим именем клеймили всякого, питавшегося на чужой счет.

5

Аммиан Марцеллин – историк IV столетия.

6

«Пир десяти дев» – сочинение св. Мефодия, епископа Тирского, жившего в половине III века. В книге представляется собрание дев у Ареты (добродетель). Они рассуждают о чистой целомудренной жизни и заключают свою беседу молитвою.

7

Первое письмо св. Антония. До нас дошло 20 писем великого подвижника. (Христианское Чтение).

8

Из писем св. Антония.

9

Из поэмы «Отшельник».

10

Из поэмы «Отшельник».

11

Из поэмы «Отшельник».

12

См. «Житие».

Content

Протоиерей Михаил Хитров
Святой Алексей, человек Божий

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания