Жорж Сименон

«Игроки из „Гран-Кафе“»

1

Это началось зимой. С наступлением вечера Мегрэ не знал, чем заняться. Целый месяц он развлекался, крутя ручки своего радиоприемника, оставляя его только на полчаса, чтобы пролистать три газеты.

Затем он покидал столовую, ставшую его постоянным местом обитания, и отправлялся с небольшой инспекцией на кухню.

— Все еще возишься? — спрашивал он у своей жены. — Еще не закончила?

Так он слонялся, не понимая, как это женщины могут целый день торчать на кухне, пока госпожа Мегрэ однажды не заявила:

— Ты не знаешь, куда себя деть. Почему бы тебе не пойти поиграть в карты в «Гран-Кафе»?

Мегрэ долго противился, несколько недель, кажется даже месяцев. Конечно, он уже познакомился со всеми в Мён-сюр-Луар, в котором поселился, уйдя на покой. Он не стыдился, что получал пенсию, копался в саду и что-то мастерил в летнем домике на берегу реки. Ему случалось заходить в «Гран-Кафе» возле моста, самое современное заведение Мена, и выпивать там бокал пива или, при случае, аперитив с водой.

И все-таки это было для него своего рода поражением — день, когда, поддавшись настояниям госпожи Мегрэ, он наконец уселся за стол с расчерченной скатертью, где играли в манилью, и спросил, словно новичок:

— На что играем?

— На выпивку, как обычно… Но уж вам-то не придется слишком часто вынимать свой кошелек…

Он решил сыграть один раз, на пробу. Но на другой день за ним прислали мальчишку передать, что его ждут.

Понемногу он усвоил специфический жаргон своих партнеров, вошел в их тесный кружок и стал, в сущности, одним из «этих из „Гран-Кафе“», которым Анжель приносила выпивку не спрашивая; и он так же, как и остальные, когда выигрывал, восклицал:

— Ну что, Анжель!.. Опять ни одной «кругляшки»?.. Ты их ешь, что ли?

Это стало привычкой, и было уже непонятно, нравится ему это или нет. Зимой, когда дороги покрывались грязью, Мегрэ, чтобы дойти до моста, охотно надевал покрытые лаком сабо, а во время сбора винограда и весь последующий месяц им подавали молодое белое вино прямо в маленьких бутылках.

В декабре и январе, а иногда и в феврале тянули грог или подогретое вино, весной — анисовый аперитив, который летом сменялся местными прохладными винами.

— Тридцать шесть…

— Если ты говоришь — тридцать шесть, то у тебя все сорок… Я говорю — мизер…

— Сорок один…

— На что?

Трое остальных игроков были с ним на «ты», называя по имени или чаще по его профессии.

— Под тебя, мясник!

Мясник приходил сюда прямо в рабочей одежде, иногда даже в запачканном кровью фартуке. Он проигрывал чаще, чем другие, бранился, потому что делал ошибки, но платил без разговоров; он был счастлив уже тем, что находился здесь, в этом храме, в этом обществе, составлявшем сливки Мёнсюр-Луар, где, как ему казалось, его охотно принимали.

Иногда за ним приходил сынишка, потому что в его лавку, расположенную как раз напротив «Гран-Кафе», из которого даже виднелись ее окрашенные в красный цвет решетки, заходил какой-нибудь клиент; тогда он передавал одному из сидящих за столом свои карты, чем остальные обычно пользовались, чтобы приписать ему очки или сыграть с ним какую-нибудь иную шутку.

— Тебе, Ситроен!..

Так называли владельца гаража, игравшего серьезно и всегда выигрывавшего, но беспощадного к ошибкам партнеров.

Третьим из тех, кого можно было назвать завсегдатаем, считался Мегрэ; все называли его комиссаром и не отваживались на слишком грубые шуточки.

Четвертый же игрок менялся. Когда не было мэра, исполнявшего также обязанности ветеринара, и если случайно не заглядывал кузнец, звали Урбена, хозяина «Гран-Кафе».

Без пяти минут пять все уже знали, что мясник стоит на пороге своей лавки, ожидая только сигнала. Примерно тогда же приходил Мегрэ, посасывая свою трубку и глубоко засунув руки в карманы.

Напротив «Гран-Кафе» было другое кафе, «Коммерс», поменьше и потемнее, — второсортное заведение, о котором и говорить не стоило.

— Найди-ка своего отца, малыш… Передай ему, что его ждут…

И сынишка кузнеца, владельца гаража или ветеринара мгновенно бросал своих товарищей и мчался к дверям своего дома, крича:

— Папа!.. Тебя ждут «эти из „Гран-Кафе“»…

— Уже иду…

Говорили и о политике, но только по окончании игры, если удавалось побыстрее закончить партию, а если выигрывал мясник, его называли «фашист».

О женщинах почти не говорили, потому что их здесь было всего две. Одна из них, жена хозяина, госпожа Урбен, бледная и унылая, как гриб-поганка, всегда беспокоилась о собственном кишечнике, пила кучу таблеток и рассказывала всем и каждому о своих болезнях, что не добавляло ей привлекательности.

Еще была Анжель, служанка лет двадцати.

— Лакомый кусочек, — заявил как-то Мегрэ владелец гаража. — Но Урбен за ней присматривает…

— А! Вы хотите сказать, что он…

— Тс-с!..

Было ли это правдой? Или нет? Мегрэ не обращал на нее внимания и не доверял мнению владельца гаража, считая, что Анжель — просто симпатичная девчушка с нервной походкой и тревожным взглядом. А остальные наверняка мечтали о том, что скрывалось за ее корсажем.

Во время игры в кафе заходили люди, выпивали стаканчик, усаживались ненадолго позади игроков, качали головой, одобряя или не одобряя сдачу карт, но разумеется, их мнение ничего не значило.

«Этими из „Гран-Кафе“» были четыре игрока в манилью, и именно для них в четыре тридцать вытирали стол и каждые две недели покупали новую колоду с золотыми уголками, потому что Мегрэ однажды заметил, что карты липкие.

И кто бы мог подумать, что здесь, в этом кружке, воплощающем все самое мирное во французской провинции, Мегрэ окажется вовлеченным в драматические события и впервые в жизни ему придется наблюдать случившееся не со стороны, как следователю-профессионалу, а принять в нем самое непосредственное участие.

И представьте себе, каково было ему, бывшему комиссару уголовной полиции, когда по всему городу разнеслась ужасная новость:

— Один из «этих из «Гран-Кафе»" — убийца!..

Это случилось в апреле, когда играть садились до захода солнца, и на улице было еще светло, а заканчивали в сумерках.

Было начало месяца. Мясник как раз накануне отправился в Вандею и вернулся в тот же день. Раз в месяц он ездил куда-то под Люсон. Он как-то объяснял, — но Мегрэ не особо интересовался этими мясницкими секретами, — что арендовал в Вандее заболоченные луга и откармливал там купленных по дешевке тощих коров…

Он вышел из своего грузовичка, так как ездил всегда только на нем, одетый, как и в каждую свою поездку, в охотничью куртку, гетры из коричневой кожи и вельветовые бриджи, на которые при случае ничто не мешало ему набросить свою рабочую блузу.

Это потом пытались вспоминать мельчайшие детали случившегося, а в тот момент об этом не думали — любовались прекрасным вечером и закатом над берегами Луары.

Мегрэ запомнилось, что он тогда подумал: «Странно, почему он не зашел к себе?..»

А ведь мясная лавка была расположена настолько близко от «Гран-Кафе», что из его окон можно было рассмотреть ее мраморные прилавки, но мясник не зашел туда даже на минутку.

В это время Анжель как раз подавала всем аперитив, только кузнец круглый год пил «Виттель-фрез».

Сегодня здесь был мэр-ветеринар, маленький, бородатый, усатый, чертовски подвижный, недовольный, когда он проигрывал, и оживлявшийся, когда разговор касался женщин. Он единственный громко приставал к Анжель с непристойностями, и, в подтверждение слов кузнеца, Мегрэ заметил, что в такие моменты если Урбен, как и положено хозяину кафе, ничего не говорил, то тем не менее мрачнел.

После недолгих разговоров приступили к игре.

— Сдавайте! — сказал мэр-ветеринар Урбену.

— Ни за что! Лучше вы! — ответил хозяин «Гран-Кафе».

В глубине кафе работал радиоприемник, на который никто не обращал внимания, поскольку он был частью общей атмосферы. Наследник Урбена, в возрасте двух лет, ползал на четвереньках возле плиты, а госпожа Урбен, более, чем обычно, страдавшая от запора, вышивала подушку для своей гостиной, куда никто никогда не заглядывал.

— Тридцать шесть…

— Тридцать семь…

— Пятьдесят шесть…

Заходящее солнце заглядывало в окна и освещало рыжие волосы, ореолом окружавшие лицо мэра-ветеринара, и Мегрэ подумал, что из этого маленького человека мог бы получиться неплохой фавн.

«Если бы он был врачом, жену бы я ему не доверил…» — подумал он между прочим.

Появился мясник, молчаливый и, без сомнения, уставший от своей поездки, так как утром шел дождь. Кроме того, он был сильно озабочен и не долго это скрывал.

— Надо бы мне повидать нотариуса… — заявил он, сев за стол.

— Сегодня вечером? — быстро ответил кузнец; кожа его была покрыта черными точками. — Думаешь, он тебя дождется?

— Я звонил ему домой… Это уже договорено… Не люблю хранить большие суммы дома…

— Очень умно! Хотя вы и играли семерку червей вместо второго козыря треф, я сбросил мою манилью бубен и влип… Анжель!..

Девушка подошла. Никто, кроме кузнеца, не обратил на нее внимания.

— Принеси мне кусочек льда, слышишь?

Урбен сидел, по своему обыкновению, прямо за Мегрэ, и так как он видел его карты, то сам себе постоянно неодобрительно покачивал головой.

— Эй, не подсказывай…

— Что вы, господин мэр…

Однако слышали ли они слова мясника? Понемногу, по мере того, как перед игроками накапливались жетоны (как обычно, надо было попросить еще кругляшек!), смеркалось, затем зажгли лампы, и улица за окнами превратилась в черную дыру, в которой сиял единственный фонарь — лампа над мясной лавкой.

— Чего ты хочешь от нотариуса? Ты, случаем, не хочешь купить дом в Жюле?

— Как? Ты хочешь его купить?

— Не я… Но я знаю кое-кого…

Мегрэ, который был поглощен игрой, как всегда, не интересовался посторонними разговорами. Он надеялся получить мизер, который привлекал его гораздо больше.

— Ты знаешь, что бельгиец хочет там сделать?

— Мне рассказали… Кинотеатр!..

— Господа, играем, — возмутился кузнец, который объявил сорок шесть.

— Мизер на столе! — рискнул наконец Мегрэ. Ему это удалось. Впервые с тех пор, как он пришел сюда.

— Запишите мне пять… — сказал он остальным.

— Ты и правда покупаешь? — настаивал ветеринар.

— Да нет, — смущенно вздохнул мясник.

— Он должен был бы мне об этом сказать… Я обещал бельгийцу, что никто не повысит цену… Кинотеатр выгоден всем…

Игра возобновилась. Мегрэ заметил, как вошли аптекарь и доктор, которые приходили поиграть в бильярд во второй зал, но никогда не задерживались возле игроков в манилью.

— Двадцать шесть!

— Если вы пропускаете, я пас…

Они открыли свои карты. Анжель снова принесла выпивку, у них был ритуал выпивать в середине каждой игры. Почему в тот момент, когда она наклонилась над столом, комиссар посмотрел на Урбена? И почему ему показалось, что хозяин кафе выглядел мрачным, словно человек, узнавший об измене возлюбленной?

«Черт возьми! — подумал он. — Вчера у Анжель был выходной, она еще ездила в Орлеан. Если он и правда ее любовник, то наверняка ревнует к этим ее еженедельным прогулкам…»

Снова сдали карты! Времени подумать не оставалось.

А потом он выпил свой анисовый аперитив и принялся выкуривать трубки одну за одной.

Госпожа Мегрэ была замечательной женщиной, она не нуждалась ни в ком, чтобы быть счастливой, и могла провести весь день на кухне или кладовой наедине со своими думами. Но думала ли она?

Довольно! Он не хотел быть злым. Однако бывали дни, когда атмосфера «Гран-Кафе» казалась особенно мрачной и он чувствовал себя здесь как цепной пес. Неужели он покинул набережную Орфевр, чтобы играть с этими славными увальнями? Ему давали только пять минут передышки, а если он опаздывал, ненавистный мальчишка с визгливым голосом — сын ветеринара, рыжий, как и его отец, — уже кричал у калитки сада:

— Вас ждут «эти из „Гран-Кафе“»!..

Довольно! Хватит этих карт! Никогда в жизни! Сыграть бы только мизер…

— Что там? — спросил Урбен у позвавшей его жены.

И он пошел к ней. Они о чем-то тихо говорили. Мегрэ подумал, что бедный Урбен женился на очень неприятной женщине, а его связь с Анжель, если она существовала, тоже была, похоже, не слишком-то веселой.

Что ж, это жизнь! Если присмотреться повнимательней, повсюду, в маленьких городках на Луаре, Шере или Роне, жизнь течет одинаково, разница только в мелочах.

На юге Мегрэ играл бы в шары, а в Лилле — в кегли…

— Ты проиграл!.. — сказал мэр, вставая и вытирая усы, всегда влажные, как усы спаниеля.

Что же касается порядка окончания игры… Мясник и Мегрэ были двумя проигравшими. Бывший комиссар подошел к стойке, где расплатился и дал Анжель франк на чай… Другие давали только десять су, но для проигравшего была своя такса, ничего не поделаешь…

Тем не менее была одна важная деталь… Мясник, чтобы заплатить, сначала вытащил свое портмоне и, показывая всем, какое оно набитое, настолько, что из него торчали тысячефранковые банкноты, забормотал:

— Видите, мне нужно к нотариусу…

Доктор и аптекарь, оба молодые, один блондин, другой брюнет, как всегда, играли в бильярд, а вечером вместе со своими женами садились за бридж.

— Доброй ночи, комиссар!

— Всем до свидания!..

И это все?

Сунув руки в карманы, Мегрэ зашагал по темной улице. В бакалейной лавке еще горел свет, но лампы в витрине уже погасили. Он должен был дойти до третьего газового фонаря, а затем повернуть направо. Он уже почти достиг цели, как его обогнала машина мясника и остановилась, поджидая.

Это было необычно. Бывший комиссар подумал, что мясник хочет что-то ему сказать.

— Как вы думаете, могу я зайти к нотариусу домой, если контора уже закрыта?

— Ну… Если он вас знает…

— Что ж!.. До свидания…

Потом Мегрэ должен был бы это вспомнить. Кузов грузовичка был окрашен под камуфляж. Машина скрылась в ночи, светя задними огнями. А Мегрэ повернул направо, как обычно, привычным жестом толкнул дверь и принюхался, как он делал это каждый вечер, к запахам на кухне.

Пахло кроликом, редким лакомством в эту пору: один фермер из Клери устроил накануне охоту на кроликов, опустошавших его поля.

— Ты выиграл?

— Проиграл.

— По-моему, ты слишком часто проигрываешь, чаще, чем следовало бы. Тебе не кажется, что остальные мошенничают?

Честная госпожа Мегрэ подозревала даже этих из «Гран-Кафе»!

— Да нет… Это стоит мне всего четыре франка пятьдесят каждый вечер…

— Ну, если это тебя развлекает…

На самом деле он не развлекался, но не мог ей этого объяснить. Это стало страстью, необходимостью, в общем, потребностью, которая возникала у него в определенный час и от которой он испытывал примерно такое же чувство стыда, как наркоман или неизлечимый пьяница.

— О чем говорили?

— Ни о чем… Когда играешь, почти не разговариваешь…

— А знаешь, что мне сказали?

— Откуда я могу знать?

— Что Анжель, маленькая служанка из кафе, была беременна и что она уже избавилась от ребенка…

— Я ничего не заметил…

— Конечно! У нее же было не больше трех месяцев… Она рассказала служанке из аптеки, которая…

После кролика и торта с миндальным кремом (фирменного блюда госпожи Мегрэ) он устроился в своем кресле возле камина, в котором сидел на протяжении трех последних лет даже летом, когда камин не горел, и взялся за чтение местных и столичных газет.

Внезапно, как гром среди ясного неба, на улице послышались голоса и раздался стук дверного молотка.

— Комиссар… Скорее!.. Комиссар!..

Стучал кузнец, который пил только «Виттель-фрез», но сегодня вечером выглядел пьяным. За ним толпились люди, которых Мегрэ знал только в лицо, а между ними сновали дети.

— Мясника убили!

— Что?

— Пойдемте скорее… Мэр звонит в жандармерию… Его грузовик нашли у обочины с лопнувшей шиной… А сам мясник получил пулю в грудь…

— Но где?.. Где это произошло?

— На выезде из Мена… Через несколько минут после того, как он уехал из кафе… Продавец угля, проезжавший мимо на своем грузовике, заметил у обочины машину с зажженными фарами… Он привез мясника к себе…

— Я так и думал!

Иными словами, до всего уже успели дотронуться. Но, несмотря на то, что Мегрэ уже готов был рассердиться, внезапно все в нем возмутилось.

— Это меня не касается… Вы сказали, что предупредили жандармерию?..

— Вы что, ничего не помните?

— А что я должен помнить?

— Вспомните, что он нам рассказывал сегодня вечером, что у него было в кармане… Начнут говорить… Захотят…

Проклятие! Начнут искать среди завсегдатаев «Гран-Кафе»! А их не так уж много!

— Когда вы его видели в последний раз? — спросил кузнец.

— Недалеко от перекрестка… Он остановился на мгновение…

— Вы с ним говорили?

— Он со мной говорил…

— А!..

Нет! Только не это! Хватит и того, что преступление произошло непосредственно в окружении Мегрэ, но не стоило начинать с подозрений!

— Хорошо бы вам пойти… У нас все кувырком… Его жена считает, что это какая-то ловушка…

— Как — ловушка?

— Она не объясняет…

Мегрэ поискал свою шляпу и, так как не нашел старую фетровую, которую предпочитал носить в деревне, надел свой котелок, что выглядело в некотором роде символически.

— Я скоро вернусь! — пообещал он жене, как делал это и раньше, когда уезжал на расследование, продолжавшееся иногда целую неделю.

Она поняла его по-своему и посоветовала:

— Не забудь свой ключ…

— Это не работа… Я вернусь…

Глупо, конечно, было идти по улицам вместе с кузнецом во главе толпы из двух десятков любопытных, не считая детворы, среди которой наиболее осведомленные мальчишки восклицали:

— Это старик из полиции… Сейчас он будет расследовать… Вот увидишь!..

На главной улице, между мясной лавкой и «Гран-Кафе», собралась толпа.

— Смотрите! Вон приехали жандармы…

Их приехало трое, на двух мотоциклах, один из которых был с коляской, и, чувствуя себя уверенно в своей униформе, они въехали прямо в середину толпы.

2

Госпожа Мегрэ не понимала. Она очень удивилась, когда комиссар вернулся через полчаса после того, как за ним приходили.

— Что у тебя?.. Уже закончили?..

— Нет! Но я не хочу в этом участвовать…

Он был ядовит, раздражен. Безо всякого интереса начал вертеть ручки радиоприемника.

— Его убили, чтобы ограбить? — внезапно спросила госпожа Мегрэ, занятая шитьем.

— Деньги исчезли, да!

— Много их было при нем?..

— Кажется…

Она подумала, что Мегрэ, наверное, потрясен убийством одного из своих приятелей, с которым еще совсем недавно играл в карты. Разумеется, так оно и было. Но у комиссара постепенно складывалась уверенность, что в этом деле все не так-то просто, как кажется на первый взгляд.

Вот почему он заявил собравшимся на площади перед «Гран-Кафе» самым решительным тоном, исключающим все дальнейшие просьбы:

— Я больше не занимаюсь делами.

Теперь это обсуждали. Вероятно, ожидали комиссара передвижной бригады из Орлеана? Мегрэ ничего не знал и знать не хотел. Он отправился спать, хотя еще не было десяти, а около восьми часов утра спустился — в тапочках, лицо небритое — и налил чашку кофе.

— Ты не пойдешь узнавать новости?

— Нет!

Он удовольствовался тем, что достал из почтового ящика местную газету.

«…Завершилась партия в карты между видными деятелями нашего города… среди которых наш выдающийся мэр… комиссар Мегрэ, один из асов уголовной полиции…»

И всякие любезности о каждом:

«…„Гран-Кафе“, которое является излюбленным местом жителей нашего города… жертва, которую все ценили за честность и преданность… жандармерия, под руководством выдающегося лейтенанта Велпо… прибыл главный комиссар Габриэлли, чутье и проницательность которого… доктор Дюбуа всегда деятелен, когда речь идет…»

— Что нового? — спросила госпожа Мегрэ.

Ни нового, ни старого! Ничего! Целая колонка, где объяснялось только, что мясник был убит, не доехав сотни метров до дома нотариуса. Машину остановили, проколов колесо, а его самого убили выстрелом в грудь.

И все. В кармане его куртки нашли пустой бумажник.

Оружие осталось лежать на краю дороги — крупнокалиберный револьвер.

Увидев, что Мегрэ с удочкой в руках направляется к летнему домику, его жена удивилась:

— Ты идешь на рыбалку? Но если за это время им…

Она хотела сказать: «…если ты им понадобишься…»

И как раз в этот момент раздался стук дверного молотка. Мегрэ рассердился и помрачнел, еще издалека узнав вдову мясника, которая уже надела черное платье, но пока не креповое.

Госпожа Мегрэ, проводив ее в столовую, тут же побежала к мужу.

— Она хочет поговорить с тобой наедине… Надень другие тапочки… Эти совсем стоптанные…

Вдова мясника подождала, пока закроется дверь, прокашлялась, вытерла нос платком и посмотрела Мегрэ в глаза с инстинктивным недоверием торговки.

— Я хочу посоветоваться с вами… — начала она. — Я знаю, вы были другом моего мужа… Думаю, он вам рассказывал некоторые свои секреты…

— Нет, мадам. Могу вас уверить, что ваш муж никогда не сообщал мне никаких секретов.

— В конце концов!.. Вы же виделись каждый день, наверняка наблюдали за ним и…

— Не стоит продолжать, мадам. Уверяю вас, я не наблюдал за вашим мужем. Мы играли в карты, это правда, но этим наше знакомство и ограничивалось…

— Вы ничего не хотите мне сказать? Да, я понимаю. А если я вам скажу, что я все знаю? Не только с сегодняшнего дня и не со вчерашнего, подумайте об этом! Он был совершенно без ума от этой девицы. Я видела, как он изменился. Послушайте! В конце концов он даже разлюбил нашего сына, став с ним раздражительным, а в прошлое воскресенье поколотил его из-за пустяка…

— Простите, мадам…

— Дайте мне закончить… Я могла бы устроить ему сцену, помешать пойти в кафе и увидеться с этой девицей… Но предпочла молча страдать, надеясь, что это у него пройдет… В понедельник я видела, как Анжель уезжала в Орлеан, и была уверена, что грузовичок моего мужа где-то неподалеку, и вечером он придет в хорошем настроении, как и в другие дни… Я пришла только, чтобы спросить вас…

— Повторяю, мадам, я ничего не знаю, абсолютно ничего и ничего не хочу знать. Расследование ведет полиция. Этим утром должен приехать Парке…

— Он уже приехал…

— В таком случае, вы понимаете, что…

Он не мог выставить ее из дома, а она цеплялась за любую ниточку.

— Я надеялась, что в подобных обстоятельствах…

— Поймите же, что я бессилен, существует официальная полиция, расследование идет своим ходом, и оно неизбежно закончится так, как и должно закончиться…

Когда он смог наконец закрыть дверь, то констатировал:

— Ну вот, одним врагом больше!

— Почему ты отказался заняться этим делом? Я немного знаю эту женщину…

Тем хуже! Ему все было ясно, и он направился в глубь сада, но не затем, чтобы порыбачить, а просто решил навести порядок в своих удочках.

Не было смысла выходить в город, чтобы знать, что там происходит. Он представлял, как вдова мясника возвращается к себе домой, проходя мимо стоящих группами зевак; а в «Гран-Кафе», всегда переполненное, приходят и уходят посетители.

Кроме того, сегодня был базарный день. Улицу загромождали крестьянские тележки, мычали привязанные коровы, женщины несли за лапы домашнюю птицу.

Умер мясник! Из Амбуаза, откуда он был родом, приехала его семья. Покрасневшие глаза, влажные поцелуи, запах цветов, горящий воск и дети, которые не знают, чем заняться в такой день, и которых не пускают играть на улицу.

Когда застучал дверной молоток, Мегрэ только поднял голову, бросил взгляд на дверь летнего домика и вздохнул:

— Следующий!..

Они бы все сюда пришли, в этом он был уверен! Лучше бы он отправился на рыбалку и провел весь день в лодке, недалеко от берега. А как еще по-другому он мог помешать им изливать перед ним свои признания, которых он не желал слышать?

Теперь это был мэр, которого Мегрэ принял не в столовой, а в летнем домике, где, по крайней мере, он мог хоть чем-то заниматься, пока посетитель донимал его своим рассказом.

— Я надеялся, что мы увидим вас этим утром, — сказал маленький человек, — и, решив, что вы заболели, зашел вас проведать…

И этот туда же! Куда он клонит? Тоже небось пришел поговорить о любовном увлечении мясника?

— Понятно, что после вчерашнего вечера ваш ум должен был включиться в работу… Не говорите «нет», комиссар!.. Такой человек, как вы, не может участвовать в драме подобного рода без того, чтобы, осознанно или нет, не начать искать ее решения… То же происходит со мной, когда я вижу какое-то животное… Безотчетно я начинаю осматривать его… Кстати, вы знаете Мишеля, сына кузнеца?

Мегрэ старательно привязывал к удочке свинцовое грузило, приняв вид еще более сосредоточенный, чем на самом деле.

— Будучи лицом официальным, я всегда беспокоился за него… Полагаю, между нами нет профессиональных секретов…

— Да! Разумеется! — серьезно ответил Мегрэ.

— Поэтому могу вам сказать, хотя это известно любому, что это отчаянный парень, и его отец хлебнул с ним неприятностей. Сейчас ему двадцать три года, а он еще ничем серьезным не занимался… Ну вот, теперь он уже давно живет в Мене… Кажется, он был безработным в Париже… Наконец, могу добавить, что его уже один раз арестовывали за драку… После этого…

— До свидания, господин мэр…

— Признайтесь, что в этот момент вы думаете не о ваших удочках и ум ваш…

И что? Из-за того, что этот Мишель вынул нож во время местного праздника, он что же — убил мясника на дороге?

Самое интересное, что, оставшись один, в течение получаса Мегрэ, не желая себе в этом признаться, нетерпеливо прислушивался к дверному молотку. Он напоминал тех капризных детей, которые не хотят играть с другими детьми, но не могут без зависти следить за их забавами.

Почему он не отправился туда, в «Гран-Кафе», как все остальные? И к чему эта комедия, к чему все время притворяться рассерженным, когда ему приносили новости?

Было около полудня, когда постучали вновь, и на этот раз комиссар увидел перед собой человека, которого несомненно знал, но никак не мог вспомнить.

— Однажды мы работали вместе, в деле о фальшивых паспортах… Я тогда был простым инспектором… Позвольте представиться: комиссар Габриэлли…

— Очень приятно… Стакан белого вина?.. Садитесь на солнце… Еще не настолько тепло, чтобы оставаться в тени…

— Я полагал, что встречу вас в этих местах, но меня уверили, что вы упорно не желаете никого видеть… Послушайте! Вы сами не находите любопытной эту историю? Все утро я проводил допросы… И узнал только, что мясник был любовником Анжель, служанки из «Гран-Кафе»… Я сразу же навел справки на ее счет… Оказалось, у этой девицы было абсолютно несчастное детство, потому что ее отец крепко выпивал… Я сказал себе, что она, возможно, имела подозрительные знакомства… Может, ее любовником был какой-нибудь молодой проходимец и…

— Ваше здоровье!

— Я вам надоел? Конечно, вы ведь там присутствовали и все это знали…

— Уверяю вас, — вздохнул Мегрэ, — я абсолютно ничего не знал. Мясник мертв, и я сожалею о нем, как и все остальные…

— Странная у вас манера говорить об этом…

— Сигару?.. Трубку?..

— Что ж!.. Вижу, что вы не хотите разговаривать… Когда я узнал, что вы были там, то подумал, что моя задача значительно упростится…

Госпожа Мегрэ, которая сновала из кухни в сад и из сада на кухню, где она готовила рагу, бросала на мужа озабоченные взгляды. Она никогда не видела его таким.

Он немного напоминал ей Мегрэ в ненастные осенние дни, когда он болел гриппом, который старался скрыть.

— Одним словом, — заключил Габриэлли, — с этой стороны я ничего не нашел. Однако я не могу подозревать ни мэра, ни вас, ни кузнеца! Я провел подробную экспертизу револьвера, но особо не рассчитываю на нее, так как это устаревшее оружие, которого много в сельской местности. Какой-нибудь бродяга? Так мы обычно говорим, когда ничего не находим, а для жандармерии наступает тяжелая пора, когда приходится проверять всех бродяг в округе…

Он еще надеялся, что Мегрэ решится наконец открыть рот. Но нет! Тот хранил спокойствие, даже не задал ни одного вопроса!

Госпожа Мегрэ тем не менее поспешила протянуть комиссару Габриэлли руку помощи, спросив:

— Не согласитесь ли отобедать с нами запросто, господин комиссар? У меня сегодня рагу из барашка и молодая спаржа, которую прислала с острова Ре одна моя родственница…

Надо было быть весьма отважным, чтобы принять это приглашение, вопреки сердитому виду Мегрэ, нисколько не старавшемуся быть любезным!

«Чудак… — сказал сам себе Габриэлли, отступая ни с чем. — Знал ли он что-нибудь? Или так действует возраст?.. Жизнь в провинции?..»

А госпожа Мегрэ, которая редко ворчала на мужа, позволила себе заметить:

— Ты не слишком-то был вежлив с этим молодым человеком. Не знаю, что там за причина, но мне было стыдно за тебя…

Он не стал утруждать себя ответом и налил себе третий стакан белого вина.

Возможно, он ожидал этого с самого утра, и именно это ожидание так портило ему настроение? Во всяком случае, когда он услышал голос Анжель, которая спрашивала у госпожи Мегрэ, у себя ли комиссар, он встал, открыл дверь и быстро произнес:

— Идите сюда… Входите… Закрывайте дверь…

Он провел ее в столовую, оставив жену на кухне. Закурил трубку, прошел, выбрал стул для своей посетительницы.

— Я не могла прийти раньше… — начала она. — Я только надеялась, что вы сами придете и я смогу переговорить с вами.

Она была спокойна. И казалось, ожидала вопросов, которые Мегрэ должен был бы задать, но комиссар лишь старательно скоблил маленькое пятно краски на рукаве.

— Полиция ни о чем меня не спрашивала… Тем не менее я подумала, что вы, как свой человек, наверняка были в курсе. Вот я и пришла, чтобы вы сказали, что мне делать…

— По какому поводу?

— По поводу мясника!.. Вы, конечно, знали, что он увивался около меня? Хотя это вызывало приступы безумной ревности у господина Урбена… В понедельник он принялся, как обычно, выслеживать меня в Орлеане… Он не был злым… Много раз он плакал передо мной, и именно это заставляло меня уступать…

Одному Богу известно, что Мегрэ никак не поощрял ее продолжать свои признания! И тем не менее ничто не могло остановить Анжель, испытывавшую потребность излить свою душу.

— Господин Урбен был уверен, что я два раза ездила с мясником в гостиницу… Он заявил, что я должна выбирать… Я попала в сложное положение, потому что, со своей стороны, Юбер (это мясник) хотел оставить жену, работу, сына, чтобы уехать со мной… Как бы вы поступили на моем месте?

Неужели она надеялась, что он ей ответит? Хватит и того, что он выслушивал все это!

— Через несколько дней он наконец все решил… Он написал мне множество писем… Утверждал, что с него довольно, что он не может больше так жить, что, если я не уеду с ним, он убьет себя… Ведь это я должна была ответить, не так ли?.. Это письмо, в котором он говорил о самоубийстве, пришло позавчера… Должна ли я говорить об этом полиции?.. Должна ли я сказать господину Урбену, рискуя… Но ведь необходимо рассказать всем, что он убил себя…

Она не плакала, лишь тихо шмыгала, расстроенно уставясь в пол.

— Я надеялась, что вы дадите мне какой-то совет… Господин Урбен что-то подозревает… Этим утром он упорно крутился вокруг меня, интересуясь, что я собираюсь делать… Он такой ревнивый, что я всегда опасаюсь чего-то плохого…

Мегрэ собрался вытряхнуть в пепельницу свою трубку.

— Мне нечего вам сказать… — проворчал он после долгого молчания.

— Вы мне не верите? Может, вы думаете, я все сочинила? Возьмите! Я принесла письма…

Она достала их из сумочки, бедные помятые письма, написанные на скверной бумаге из бакалейной лавки. Мегрэ отстранился, дав понять, что не желает их видеть.

— Прочтите! Теперь, когда он мертв, это уже не важно…

— Не стоит…

— Вы не хотите верить, что это было самоубийство?

— Это не важно!

— Вы думаете, что его убили, чтобы ограбить? Скажите! Вы думали об этом?

— Моя бедная Анжель, я ни о чем не думаю…

— Почему «бедная»?

— Не по чему!.. Простите, что не могу дать вам совет… Поступайте, как знаете… Как говорится, следуйте голосу вашей совести… Со своей стороны, я уже забыл все, о чем вы мне рассказали…

Она поднялась, бледная, нервная.

— Я вас не понимаю…

— Это не важно.

— Можно подумать, что вы меня подозреваете, несмотря на то, что… Это правда? Вы считаете, что я убила мясника?

— Но вы ведь были в кафе, когда он умер?

— А если бы меня там не было, вы бы подумали…

Мегрэ вздохнул. Время, казалось, остановилось. Он спрашивал себя, сумеет ли он до конца остаться таким же невозмутимым?

— Уходите, Анжель… Так будет лучше… Я ничего не знаю… Не хочу ничего знать…

— Ладно!

Она направилась к двери и ушла в полном замешательстве, обернувшись уже на улице, чтобы убедиться, не вышел ли он окликнуть ее. А госпожа Мегрэ спросила его с хитрым видом:

— Это она?

— Что она?

— Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать…

— Вовсе нет!

— В конце концов, признайся, есть какая-то причина для твоего сегодняшнего поведения… Я слишком давно тебя знаю и вижу — это не твое обычное состояние… Уже вчера вечером, когда ты вернулся…

— А что я делал?

— Ничего! Но у тебя был такой вид!.. Что-то тебе наскучило или надоело…

— И что в этом такого странного?

— Что ты не выходишь из дома, как все остальные? Раньше ты никогда не сидел дома целыми днями…

— Не могу больше слышать о мяснике…

— О мяснике или об этой малышке?

— И когда ты только поумнеешь!

— Спасибо!..

Они чуть было не поссорились по-настоящему, чего с ними не случалось на протяжении долгих лет. Мегрэ кружил по дому, как больное животное.

— Когда похороны? — как бы между прочим спросила его жена.

— Не знаю.

— Ты пойдешь?

— Надо бы…

— Не хочешь сказать, почему приходила эта малышка?

— Нет!

— Ты ждешь еще кого-нибудь?

— Предпочитаю, чтобы они больше не приходили. К сожалению, это неизбежно. У них у всех мания исповедоваться передо мной…

— Обычно ты не жаловался на это… Тебе не кажется, что стоит побриться?

Он побрился и, от нечего делать, поменял костюм и тапки. Не успел он полностью подготовиться, как дверной молоток объявил о следующем посетителе. Он наклонился над перилами лестницы и узнал в говорившем Урбена.

— Не беспокойте его… Я подожду… Кстати, Анжель, моя маленькая служанка, не приходила?

И эта отважная дуреха госпожа Мегрэ, решив сделать как лучше, сказала:

— Я не помню… Честно говоря, я не знаю ее в лицо…

— Маленькая худышка, одетая в черное…

— Не думаю… Нет… Спросите лучше у мужа…

Мегрэ, усмехнувшись, пожал плечами. Он закончил одеваться, открыл окно, не торопясь раскурил трубку и уставился на Луару, по которой легкий бриз гнал маленькие волны.

Наконец он решился спуститься, проник в столовую и закрыл дверь.

— Добрый день, комиссар… Решился вас побеспокоить… Но если к вам уже заходила Анжель, вы, наверное, поняли…

Хозяин кафе встревоженно смотрел на Мегрэ, нервно теребя края шляпы.

— Присядьте, прошу вас… Стаканчик белого вина?.. Вас, наверное, ожидают в кафе?

Урбен вздрогнул.

— Что вы хотите сказать?

— Ничего… Что сегодня базарный день… Там должен быть народ…

— Вы также думаете…

— Что я думаю?

— Что это я убил мясника?..

— Я уверен, что это невозможно, потому что вы были в этот момент в кафе…

— Нет!..

Урбен посмотрел ему в глаза с вызовом, и Мегрэ произнес, взяв свой стакан:

— Тогда это еще хуже…

3

Честно говоря, Мегрэ всегда казалось, что Урбен относится ко всем посетителям кафе с плохо скрываемой неприязнью. Он, разумеется, исполнял свои обязанности хозяина кафе, улыбаясь и шутя с клиентами, и иногда даже садился за карточный стол, если не хватало игрока. Но его веселый вид казался неестественным.

Например, когда Урбен смеялся над шутками владельца гаража, создавалось впечатление, что он хочет на него наброситься, а иногда он неожиданно бросал в сторону их стола довольно мрачные взгляды.

«Это скука! — сказал себе бывший комиссар. — Не дело человеку тридцати пяти лет стоять весь день за стойкой провинциального кафе…»

И вот этот самый Урбен, так открыто демонстрировавший свою неприязнь, неожиданно дал волю эмоциям и, потеряв в столовой Мегрэ всякое достоинство, изменившись в лице, внезапно разразился слезами.

— Я впервые плáчу перед другим человеком, — пробормотал он, мучительно стесняясь. — Ну разве не скотская ситуация! Если так будет продолжаться, я, наверное, пущу себе пулю в голову.

Он находился в том состоянии, когда, столкнувшись с несправедливостью судьбы, хочется орать и топать ногами.

— Когда вчера вечером вы закончили игру, Бог знает почему я испытал очередной приступ ревности. О! Я знал, что Анжель обещала мне больше его не видеть. Начиная с будущей недели она не должна была ездить в Орлеан даже раз в неделю; я умолял ее об этом. Тем не менее вчера, больше часа просидев рядом с мясником и думая, что он возил ее в… А вы, вы никогда не мучились ревностью?

Мегрэ лишь покачал головой со счастливым равнодушием исповедника.

— Я не мог больше это выносить… Вышел через черный ход, как и обычно, и минут пятнадцать простоял облокотившись о парапет моста в полной темноте…

— Вы уверены, что вас никто не видел?

— Даже если меня и видели, то вряд ли узнали — было довольно темно… Только что комиссар Орлеана задал мне несколько вопросов, и я понял, что он подозревает меня, правда, не больше, чем остальных… Скажите, я должен все ему рассказать? И что будет, если моя жена сообщит ему, что ее жизнь со мной, и так не веселая, становится адом?.. Вот и все, что я пришел у вас спросить… Я не могу жить без Анжель, понимаете? Не могу объяснить, как родилась эта любовь… Вначале мне казалось, что это простое любопытство… Затем это превратилось в какую-то манию, и я страдал, даже если клиенты только смотрели или дотрагивались до нее… На жену мне уже наплевать… Я скорее брошу ее, чем расстанусь с Анжель… Но поверьте, комиссар, я не убивал мясника!.. Что мне делать? Как мне это доказать? Что отвечать, когда меня будут допрашивать, а я даже не смогу представить алиби! Кто мне поверит, если я заявлю, что провел эти минуты стоя на мосту? Я не убивал его, это правда! И мое положение еще более ужасно оттого, что я способен был это сделать, но не из-за денег… Вы мне верите?

Мегрэ почувствовал напряженный, полный ужаса взгляд Урбена и отвернулся.

— Скажите, вы мне верите?

— Я не могу вам ответить…

— Значит, вы не верите мне, а ведь мы давно знакомы! Что же говорить о тех, кто меня не знает?..

— Успокойтесь, прошу вас.

— Вам легко говорить! — усмехнулся Урбен.

— Нет никаких оснований считать, что вас подозревают больше, чем других… Только что заходил комиссар Габриэлли, и мы немного поговорили о вас… Все подозрения настолько неопределенные, что, думаю, в конце концов, дело могут закрыть…

Мегрэ говорил вполголоса, не глядя на собеседника, и это было настолько на него не похоже, что Урбен никак не мог понять, что же скрывается за этими словами.

— Вы думаете, убийцу не найдут?

— Я не знаю…

— Благодарю вас!.. Я считал вас другом, товарищем, если хотите… Я был не прав, раскрыв перед вами свою душу… Простите меня!.. Вы, наверное, решили, что я совсем расклеился…

— Уверяю вас, что нет! — настойчиво повторил Мегрэ.

Неужели никто так и не поймет, что он не может ничего сказать?

— Возвращайтесь к себе… Постарайтесь успокоиться… Держите себя в руках… Если вас спросят, отвечайте, как сочтете нужным… Ну, а со своей стороны, я толком и не запомнил, что вы мне говорили…

Но он знал, что мужчина никогда не прощает другому, если он разоткровенничался перед ним, особенно напрасно! Урбен, понемногу приходивший в себя, попытался криво улыбнуться.

— Вы, должно быть, подумали, что я совсем сошел с ума, — неумело пошутил он.

— Бывали и более трагические случаи! — ответил Мегрэ. — Вы действительно ничего не хотите выпить?

— Спасибо!.. Как вы уже сказали, у меня, должно быть, собралась толпа народу… Мое дело обслуживать посетителей… И быть четвертым, когда кто-то игру пропускает… До свидания, господин комиссар!

Едва он исчез, как появилась госпожа Мегрэ, определенно забывшая свою обычную сдержанность.

— Мне показалось, он плакал…

И так как муж не ответил, она рассердилась.

— Ты поклялся не раскрывать рта, да? Будешь опять изводиться весь день? Знаешь, я уже начинаю себя спрашивать, что за всем этим скрывается?

Мегрэ иронически улыбнулся:

— Ты совершенно права, я убил этого беднягу мясника!

— Не валяй дурака. Я говорю не о преступлении, а об этой девушке…

— Ради Бога! Только не ревнуй…

— Почему?

— Потому что не время… Все и так достаточно печально!..

— Что печально?

— Вся эта маленькая драма… Так как это всего лишь маленькая драма! Такая жалкая! Даже смешная, если взглянуть поближе!.. Тебе ведь никогда не приходило в голову, что Анжель могла бы свести с ума двух здравомыслящих мужчин?..

— Ну, она выглядит, как…

— Как маленькая, нездоровая девочка!.. Плохо питавшаяся, с большими кругами под глазами и бледной кожей, никогда не видевшей солнца…

— Это ничего не значит.

— Ты права. Это ничего не значит! Но вот что интересно: для двух мужчин эта Анжель воплощала женский идеал и заменила все другие интересы… Я подозревал, что в захолустье, в одиночестве, когда страстный человек испытывает тоску, может появиться слепое увлечение и красивые и сильные мужчины начинают сохнуть по какой-нибудь певичке из местной забегаловки и сражаться между собой за нее… Вот что получается, когда не с кем сравнивать… Но здесь!.. В этом благопристойном городке, на берегу Луары, в нескольких километрах от Орлеана!..

Его жена посмотрела на него, удивляясь, что он так многословен — это было для него редкостью. Но не отважилась его прервать, боясь, что он внезапно замолчит.

— И тем не менее… — продолжал он. — Не можешь ли ты объяснить, почему каждый вечер, уже больше года без пяти минут пять я выхожу из этого дома, иду в «Гран-Кафе», в течение почти двух часов проявляю такое рвение, словно от этих раскрашенных кусочков картона зависит моя жизнь?

— Это не из-за нее?

— Не начинай снова!.. Я ведь знал, что ты не поймешь меня… Я же говорил тебе об увлечении… Это то же самое… Какая-то мания, если хочешь, необходимость, возникающая, когда больше нечего делать…

Впервые он отважился на тонкий намек по поводу своей отставки, но сама госпожа Мегрэ неоднократно думала об этом.

— Приходишь туда сначала один-два раза… Затем, в один прекрасный день, чувствуешь себя сбитым с толку, если игру почему-то отменили… Привыкаешь к лицам, шуткам… У тебя «свой» стул, «своя» игра в карты…

Он говорил не для нее, а для себя. С самого утра, нет, еще со вчерашнего дня в нем зрело отвращение к его теперешней жизни, и он испытал явное облегчение, избавившись от этого тягостного чувства.

— Это абсолютно то же самое слепое увлечение!.. Ну пойми же наконец, что другие люди в таких же обстоятельствах привязываются к какой-нибудь девчонке и начинают считать ее центром своей жизни! Я вспоминаю реакцию людей, когда, во время моей службы в уголовной полиции, речь заходила о преступлениях на почве страсти. Я показывал им фотографию женщины, и почти все они восклицали: «Она даже не красива! Как могли убить из-за нее?» Героини драм на почве страсти никогда не бывают красивы! Этот яд действует не сразу. Когда Урбен, один среди нас, разглядел эту девушку, это чувство поразило его, словно смертельная болезнь… Одна только мысль, что мясник… Ты еще не догадалась?

— Он убил его? — вырвалось у ничего не понимавшей госпожа Мегрэ.

— И ты туда же! Опять возвращаешься к тому же? Вас что же, только это интересует? Кровь! Тайна! Он убил! Убил! Убил!.. Но, черт побери, вы что, не видите — в жизни есть и другие вещи! Я стараюсь объяснить тебе мучительную драму, а ты меня спрашиваешь, кто убил… Попробуй представить этот уголок улицы возле моста, «Гран-Кафе» с его летней террасой и лавровыми деревьями в зеленых кадках, а напротив — красные решетки мясной лавки… С одной стороны, жена мясника, которая торчит весь день в лавке и лишь иногда выходит на порог, чтобы позвать сынишку, играющего на улице… С другой стороны, еще одна женщина, грустная и нездоровая, и еще один ребенок, и мужчина, поглощенный только одной мыслью: Анжель! И эта Анжель, маленькая, некрасивая, вероятно, глупая и совершенно лишенная очарования! И тем не менее мясник и его сосед кружат вокруг нее, словно жеребцы вокруг кобылицы, оба терзаясь от ревности, следя друг за другом, угрожая друг другу взглядом и не желающие больше ничего в мире… Теперь ты понимаешь?

И госпожа Мегрэ ответила:

— Я поняла, что мужчины — животные… Вот и все, что ты хотел мне объяснить… Ну а теперь что он будет делать?.. Его арестуют?

Тогда Мегрэ, рассердившись, поднялся в свою комнату, резко захлопнул дверь и, не без основания, повернул в замке ключ.

Он появился только к ужину и был не в лучшем настроении. Однако спросил подозрительно:

— Никто не приходил?

— Нет!

— А!

— Ты кого-то ждал?

— Я?.. Нет!.. С чего ты взяла!..

За несколько часов он сделал все возможное, чтобы у людей пропало желание обращаться к нему, но оказалось, что это нисколько его не радует.

— Ты уйдешь после ужина?

— Почему это я должен уходить?

— Не знаю… Мне казалось…

Мегрэ не ушел. На следующее утро, захватив с собой перекусить, он большую часть времени провел на рыбалке и вернулся только в четыре часа с довольно большой щукой и окуньками для жарки.

— Похороны завтра утром… — объявила жена. — Ты пойдешь со мной?

— Почему бы нет?

— В газете, похоже, считают это делом рук какого-то бродяги… И ни словечка об этой Анжель…

— И что?

— Ничего… Я подумала…

— Не стоит думать…

Он никуда больше не выходил, так же как и накануне. На следующий день, облачившись в черный костюм, в сопровождении госпожи Мегрэ, участвовал в похоронах мясника и прошел до самого кладбища. Пару раз его коллега Габриэлли пытался завязать с ним разговор, но Мегрэ всегда притворялся сильно озабоченным чем-то.

Пришел Урбен, в сопровождении Ситроена. Анжель присутствовала на службе, укрывшись в темном углу церкви.

— Ты не пойдешь в кафе вместе с ними?

Было солнечно. Люди заходили в «Гран-Кафе» выпить и еще немного пообсуждать случившееся.

Мегрэ предпочел отправиться к себе и в течение следующей недели страстно предавался рыбалке, затем решил подновить свою лодку, вытащил ее на землю, на покрытый травой откос, и работал еще несколько дней, постоянно пачкаясь смолой и зеленой краской.

— Ты знаешь, они, похоже, отказались от расследования.

— Чего ты от меня хочешь?

— Мне казалось…

Как это всегда бывает, в один прекрасный день лодка стала как новенькая, а желание рыбачить пропало, и, так как наступила теплая погода и расцвели первые лилии, и Мегрэ теперь проводил время в саду, читая «Мемуары» Фуше.

— Почему ты больше не играешь по вечерам? Это тебя развлекало…

Он не отвечал. Но эти намеки портили ему настроение.

Однажды его жена объявила:

— Собираются продавать мясную лавку… Вдова мясника получила сто тысяч франков страховки и теперь будет жить со своей сестрой в Орлеане…

Мегрэ не реагировал, погруженный в свои мысли, и прошла не одна неделя, прежде чем он вышел из этого состояния.

Однажды, когда он прогуливался и вернулся только к восьми часам вечера, госпожа Мегрэ заметила:

— Ты вернулся слишком поздно…

— Я играл в жаке[1]… — признался он.

— В «Гран-Кафе»?

— Нет, в «Коммерс»… С новым мясником…

— Почему ты никогда ничего мне не рассказываешь?

— Потому!

— И теперь ничего не скажешь?

— Нет!

Этим летом они решили отправиться в Савойю, в которой особо ничего не увидели, так как госпожа Мегрэ была плохим ходоком.

4

Это было три года спустя, в то же время, когда начали цвести лилии. Мегрэ, в сабо, пересаживал молодой салат-латук, когда его жена открыла почтовый ящик и достала похоронное извещение.

— Смотри-ка! Она все-таки умерла… — сказала она.

— Кто?

— Женщина из «Гран-Кафе»… Госпожа Урбен… Молочница говорила, что в течение трех месяцев она не могла пить ничего, кроме молока… Надо бы, чтобы ты засвидетельствовал свое почтение…

В тот же вечер Мегрэ отправился в похоронную контору и несколько минут постоял в холодном зале, в одном из углов которого шмыгала носом Анжель.

Два дня спустя все пошли на кладбище, и чета Мегрэ вернулась оттуда рука об руку; погода была прекрасная и не оставляла места для черных мыслей.

— Это напоминает мне один из плохих моментов моей жизни… — начал он внезапно, хотя его никто не спрашивал.

Госпожа Мегрэ на этот раз предусмотрительно промолчала, и они продолжили прогулку, сойдя с дороги, чтобы пройтись по берегу Луары.

— Не знаю, вспоминаешь ли ты мясника… Я знал все, с первых мгновений, и даже, наверное, с момента, когда только объявили новость… Конечно, то, что я знал, я не мог никому сказать… Это был вопрос чести, чести перед лицом смерти…

Госпожа Мегрэ машинально обрывала лепестки маргаритки, держа ее в руке, как на картине какого-то художника, имя которого Мегрэ позабыл. Они медленно шли, раздвигая высокие травы. Брюки бывшего комиссара были усыпаны репейниками.

— Что меня поразило, так это болезненная настойчивость, с которой мясник рассказывал нам о том, что у него с собой много денег… Как большая часть торговцев из провинции, он трясся над своим портмоне… Оно было у него просто огромным, набитым в основном мелкими, грязными купюрами и лежало в кармане брюк. Я хорошо помню жест, которым он доставал его, каждый раз приподнимая фартук… Однако этим вечером он всем постарался показать, что его бумажник набит крупными купюрами… Но удивительная вещь, у меня сложилось впечатление, что, хотя сверху пачки торчал тысячефранковый банкнот, внизу была всего лишь обычная бумага… И этот визит к нотариусу… Когда сообщили, что он убит, я сказал себе: «Очень странное совпадение…» Потому что я никогда не видел людей, которые бы так настойчиво напрашивались, чтобы их ограбили, а возможно, и убили… Когда я узнал об убийстве, то был уверен: несмотря на то, что деньги пропали, бумажник обнаружат в кармане покойника…

— Так его не убивали? — удивилась госпожа Мегрэ.

— Конечно нет! И бедняга не сумел даже чисто подделать самоубийство. Он сделал это по-любительски. Если бы для официального расследования прислали кого-то другого, не Габриэлли, его бы быстро раскрыли. Но Габриэлли, без сомнения очаровательный молодой человек, гораздо сильнее в русском бильярде, чем в полицейском деле…

Она улыбнулась, и они прошли еще немного.

— Вот почему я был обязан молчать… Вот почему не хотел выслушивать откровения всех этих людей… Но они все-таки приходили ко мне, хныча или умоляя…

— Я все-таки не понимаю, почему мясник сделал это…

— Потому что этот бедняга был способен как на плохое, так и на хорошее… Без ума от этой девочки, он умолял ее уехать с ним и, если бы она согласилась, безо всяких угрызений совести бросил бы жену и сына… Он даже не вспомнил бы о них… Он ведь уже начал от них отдаляться, сначала не обращая или почти не обращая на них внимания, затем делая Анжель подарки, с которыми она не знала, что делать, так как не могла показаться в них Урбену… Когда она дала ему понять, что не хочет больше его видеть, он решил убить себя… И, почувствовав себя несчастным, понял, сколько боли причинил близким… Я уверен, именно в этот момент он подумал о жене и сыне… не в смысле, что он умрет, а потому что это послужит им… Вот почему он подписал страховое соглашение, вот почему и речи не могло быть о самоубийстве, вот откуда его глупое, как мы считали, поведение: разговоры о нотариусе и неоднократное упоминание, что у него с собой много денег…

— Надо же, а я никогда не думала об этом… — сказала госпожа Мегрэ. — И все время спрашивала себя, почему ты оставил виновного на свободе…

— Этим должны были бы интересоваться другие, тем более что Урбен, по чистой случайности, не имел алиби. Когда он пришел мне признаться в этом, плача от ужаса, я подумал, что придется мне, наверное, открыть правду, чтобы помешать посадить его в тюрьму… А что делать? Мне было бы, конечно, неприятно, если бы этот бедный малый умер ни за что… Но так как я не служу больше в полиции и не состою на жалованье у какой-нибудь страховой компании…

Он остановился, сощурился от солнца и залюбовался пейзажем, который оживлял журчащие воды Луары.

— Я все-таки доволен, что все в прошлом, — вздохнул он. — Мне это совсем не нравилось…

— И ты ничего никому не сказал?

— Никому!

— Даже Урбену?

— Даже!

— Даже Анжель?

Он не смог сдержать улыбку.

— Ревнуешь?

— О! Нет… Не важно, что я теперь думаю о мужчинах… Значит, это влечение, о котором ты мне говорил, однажды может возникнуть просто потому, что какая-то девушка подает вам каждый день аперитив в одно и то же время?..

Мегрэ продолжал улыбаться, испытывая облегчение оттого, что смог рассказать кому-то свою историю. А также оттого, что теперь ей пришел конец!

Жена мясника, в Орлеане, вновь вышла замуж за одного служащего водопроводной компании, которого мальчик называет дядей.

Траур закончился, никто не сомневался, что господин Урбен женится на Анжель.

Сегодня же кафе было закрыто, а на ставнях висело объявление, окаймленное черной рамкой.

Госпожа Урбен совсем одна осталась на кладбище, и люди устремились в город, выдыхая последний кладбищенский воздух, который вместе с запахом ладана цеплялся за их одежду.

— А ты был бы способен на такое? — внезапно спросила госпожа Мегрэ, когда они добрались до улочки, ведущей от берега реки к их калитке.

— Способен на что?

— Не знаю… на все… как они…

— Ну ничего нельзя рассказывать женщинам! — пошутил он, сунув руку в кисет, чтобы раскурить трубку.

И спросил машинально:

— А что у нас на обед? Я ужасно голоден!

Примечания

1

Jacques – настольная игра с костями и фишками.

Content

Жорж Сименон
«Игроки из „Гран-Кафе“»

1

2

3

4

Примечания