Николай Андреев

Дорога в Лефер

Пролог[1]

Лучи солнца бережно и трепетно обнимали холмы, серпом разделяя речную долину надвое. Высоко в небе парили чайки, залетевшие сюда с близкого моря. Соловьи где-то далеко-далеко пели, должны были петь. Жаль только, здесь этих прекрасных (а они не могли быть другими!) трелей не было слышно…

Они сошлись у подножия холмов. Им не приказывали стоять насмерть, просто потому, что подобного не требовалось. Глаза горели, руки зудели от желания пустить оружие в ход. В воздухе так густо пахло смертью, что в закатных лучах чудились ангелы смерти.

Но ангелов здесь не было — только люди. А ещё — один орк. И один человек, коего тысячу лет прозвали демоном. Ну и, конечно, маг. Как же без него? Если бы его не было, то сказители всё равно бы придумали огненные вихри и молнии, бившие в землю.

Да, это была бы прекрасная легенда. Началом её должна была бы послужить женщина, а лучше две, королевы, а то и императрицы. Приключения, злоключения и страдания. Потом — как же без этого! — поединок и обретение семейного счастья.

Только не будет всего этого…

В висках стучала кровь, а голову буравили крики из прошлого: сгоравших в доме матери и отца, предсмертный взгляд учителя, — и стоны погибавших в бою в настоящем. Они гибли… Гибли… Гибли… Но что он мог сделать?

Он так устал… Он так устал от всего…

И впервые за многие годы защита его треснула. Тьма поглощала его. Сперва пропали краски, и мир обернулся круговертью света и тьмы, не замутнённых никакими оттенками и переходами. Это было прекрасно и так просто! Калейдоскоп чернил и молока, снега и ночи завораживал и поглощал. Потом исчезло и это, осталась только тьма. Звуки отдалились, а вскоре и эхо поглотило самое себя.

Его больше не существовало. И было так хорошо, так приятно. И так неизбывно гадко. Он ведь был нужен, нужен им, там, в бою! Он должен был победить! Он должен был сражаться? Но зачем… Зачем?..

Глава 1

Лето было в самом разгаре. Тучи комаров налетели на небольшой торговый караван, медленно двигавшийся по лесной дороге. Шесть крытых фургонов сопровождали два десятка воинов. Каждый был на коне, в кольчуге и с копьём. На поясе висели простенькие мечи. В этих краях подобный отряд был жизненной необходимостью: лес принадлежал оркам, и на один вынырнувший из чащобы караван приходилось четыре сгинувших.

Позабыв о волнениях, охранники весело беседовали, обмениваясь шутками с возницами. Внезапно два всадника, ехавшие первыми, остановились. Несколько охранников направились туда, чтобы выяснить причину остановки. И со смесью изумления и страха, застывшего в их глазах, увидели одинокого орка, перегородившего дорогу.

Орков вообще было трудно спутать с другими народами. Зеленокожие гиганты под два с половиной метра роста, с выпирающими из-под нижней губы клыками, квадратной челюстью и яростью в тёмных глазах. Этот орк ещё и облачился в кожаную броню, взяв топор в правую руку и огромный щит в левую, повесив на шею ожерелье из зубов. Людям не хотелось гадать, кому эти клыки прежде принадлежали. Нелюдь с издевательской улыбкой уставился на охранников каравана, не двигаясь с места.

— Стоять, — орк, как ни странно, говорил почти без акцента, немного растягивая согласные.

— Вон с дороги, — один из охранников замахнулся на него копьём, — иначе головы недосчитаешься.

— Гоните золото, а то не пропущу! — орк покрепче перехватил топор, в остальном оставаясь совершенно спокойным.

— Ну, ты сам напросился! — воины ударили шпорами в лошадиные бока и поскакали прямо на орка.

Нелюдь лишь хмыкнул и, когда один из охранников уже был готов проткнуть его, резко развернулся и, перехватив топором древко копья, направил его вниз.

Человек упал и через мгновенье застонал, придавленный своей лошадью. Орк же высоко подпрыгнул, отрубив голову зазевавшемуся воину, а второго выбил из седла щитом. Приземлившись на землю, он кинул свой щит в горло вознице, перебив ему шейные позвонки. Умирающий резко дёрнул поводья по инерции, и лошадь встала на дыбы, отчего фургон начал опрокидываться. Орк перерубил ноги коня одного из подоспевших охранников.

Остальные воины уже образовали круг вокруг него, но никто из семнадцати человек не спешил приблизиться к нелюдю. Орк хмыкнул и издал громкий рёв, отчего к горячему поту на их спинах прибавился холодный. А через краткий миг они распрощались со своими жизнями, когда десятки голосов из леса подхватили этот боевой клич.

Из леса на караван устремилось множество орков, с ходу врубившихся в кольцо охраны. Воины уже не могли оказать серьёзного сопротивления и гибли под ударами орочьих топоров. Тот орк, что преградил за минуту до того дорогу, уже прорубался к центральной повозке, не обращая внимания на жалкие попытки сопротивления людей. Обшитый железными листами фургон обступили вооружённые чем попало торговцы и возницы, тут же разбежавшиеся при виде бежавшего на них орка. Зеленокожий нелюдь начал прорубать в двери дыру. Тонкое железо и хлипкое дерево поддались, и уже через несколько мгновений орк ворвался в фургон. К тому времени сопротивление людей было сломлено.

— Арагх! — орк издал победный возглас на своём родном языке, увидев ровные ряды сундуков и плотных мешков с восковыми печатями.

Он прорезал мешковину и подставил руки под поток золотых монет, словно осенний ливень сыпавшихся на пол.

— Славно сработано, Рагмар, — похвалил один из орков, вбежавший в фургон и через мгновение уже вскрывавший сундук.

— Как и всегда, — Рагмар осклабился и продолжил прорезать мешки с золотом.

Через несколько минут отряд орков уже собрался возле фургона с деньгами, туда же согнали и выживших людей. Таких оказалось немного: двое возниц, один охранник с перебитой рукой и хозяин каравана, полный человек в синем кафтане с меховым воротником.

— Настал черёд делить добычу, акрашаи, — вперёд вышел седовласый орк с мечом в руке и в проржавшей кольчуге — военный вождь племени.

— Пора бы уже, — ухмыльнулся один из орков.

— Там хватит на всех и даже немного останется, — ухмыльнулся Рагмар.

— Я считаю, что половина должна достаться вождю и шаману.

Орк в кольчуге ничуть не смутился, требуя себе такое богатство. Не принимая никакого участия в бою, наблюдая за всем со стороны, он получил бы больше, чем кто-либо из бойцов.

— А разве ты или Гнаар заплатили своей кровью за золото? — Рагнар нахмурился. — Вам по обычаю полагается десятая часть, и не больше: остальное поделят воины.

— А кто узнал о золоте? Гнаар. А кто составил план? Я. Воинам оставалось лишь показать свою силу и храбрость, — устало отмахнулся вождь. — Рагмар, оставь эти пререкания! Я уже давно устал от твоего постоянного недовольства!

— Я не отдам ни тебе, ни шаману золота, пока жив! — Рагмар схватился за топор, встав у двери фургона.

— Успокойся, Рагмар, — вождь пытался успокоить воина. — Пусть лучше всуё решит собрание племени.

— Пусть решит собрание племени, — Рагмар нехотя согласился, опустив топор.

Орки направились в лагерь, распевая одну из бесчисленных песен о храбрости своих давным-давно сгинувших героев. Пленники шли в центре отряда: так было меньше шансов, что они решатся на побег. Раненый воин шёл спокойно, а вот глава каравана причитал над потерянным грузом. Купец с болью в сердце вспоминал, как ему предлагали взять с собой не двадцать, а сто воинов. Он лишь ухмылялся и кичился своей хитростью: никогда никто не смог бы подумать, что целый фургон золота охраняла горстка воинов, и шансов на нападение должно было быть меньше. А тут!.. Кто-то его выдал! Вот выжить бы только, уж он поквитается, о, как он поквитается!

После двух часов марша через самую чащу лесу глазам людей открылся лагерь орков. Некогда здесь повсюду стояли дубы и ели с соснами, но потом орки огнём расчистили большой участок земли, оставив лишь самый большой дуб. Теперь у его подножия стояли хижины шамана и вождя. Жилища остальных орков орасполагались чуть дальше, образуя кольцо этот дуб. Несколько женщин племени (от мужчин они отличались длинными косами, короткими клыками и более округлыми лицами) готовили ужин. Дети высыпали встречать своих отцов и братьев, в оба глаза наблюдая за пойманными людьми. Последний раз люди попадали в это племя года четыре назад, в остальное же время всех представителей этого самого многочисленного народа оставляли умирать. И правильно, зачем переводить еду?

Шаман Гнаар вышел встречать воинов. Увидев, как много добычи добыли орки, он издал радостный возглас и ударил себя по ляжкам.

— Я вижу, что охота была удачной! — шаман был уже совсем не тот, что в молодости.

Клыки его стёрлись, зрение теперь нередко подводило Гнаара, да ещё он не мог нормально передвигаться без своего посоха. Обычно стариков отправляли в лес с топором и щитом, чтобы там они могли найти достойную смерть. Шаманов же берегли как зеницу ока: они единственные владели своеобразной орочьей магией, которая помогла видеть будущее и общаться с духами предков. Не считая, конечно, пары ударных заклинаний, которые давно сыскали славу среди людских магов.

— Многое пришлось оставить на дороге, так много было там добычи! — Вождь не скрывал своей радости. — Придётся сходить туда ещё несколько раз…

— Там нет ничего стоящего: так мне сказали духи, — Гнаар не сводил глаз с мешков с золотом и ещё не вскрытых сундуков. — А, так вы ещё и дичь сюда привели!

Шаман с ухмылкой взглянул на пленников. Под этим взглядом съёжились все пленники, кроме раненого воина. Тот лишь распрямил спину и уставился в ответ на шамана, с издёвкой и вызовом.

— Духи говорят, что этого бледного надо убить, — Гнаар указал посохом на воина.

— Я не буду перечить духам, — вождь уже доставал топор, когда вмешался Рагмар.

— А разве духи не сказали, как сражался этот бледный? Он один выстоял против трёх наших молодых воинов, и по обычаю мы должны сохранить его жизнь. А вот остальных можно и прирезать — это всего лишь лишние рты.

— От которых, — Гнаар наморщился, услыхав Рагмара, — мы избавимся, но не топором или удавкой.

— Да, это принесёт нам ещё много добычи, — вождь, похоже, же договорился су Гнааром об этом. — А вечером нам надо провести совет племени.

— Зачем? — Гнаар рассмеялся. — Всё ведь и так ясно! Верно я говорю, воины?

Орки не торопились отвечать шаману одобрительным гулом. Все они будто бы потеряли дар речи, внезапно заинтересовавшись землёй под своими ногами.

— Рагмар требует, чтобы именно на нём мы разделили добычу, — хмыкнул вождь.

— Шаман племени и вождь Азгар должны получить половину, воин, — Рагмар надеялся, что остальные орки поддержат его, но лишь ветер играл с листвой да смех раздавался где-то вдалеке. — Ну вот, всё и решено! Так что теперь перейдём к дележу добычи!

Орки сложили все мешки с золотыми монетами, сундуки и остальные вещи возле хижины шамана. Туда же подогнали и пленных. Азгар сразу себе золото и один из сундуков, шаман, не мудрствуя лукаво, сделал то же самое. Воинам же остались жалкие остатки. Внезапно Рагмар ухмыльнулся и громко воскликнул, что пленный воин — его часть добычи.

— Нет уж, мы должны получить за него выкуп, да к тому же не ты его и взял! — вмешался вождь.

— Я что-то не видел, чтобы ты или шаман бились с бледными! Так я говорю? — Рагмар пытался найти поддержку у простых воинов.

— Угу, — вот теперь-то орки были с ним согласны.

— Рагмар, хоть я пленил этого бледного, но с радостью отдам его тебе, — радостно заявил орк с ужасным шрамом, проходившем через всё лицо. — А за это, так и быть, могу взять твою долю!

— Спасибо, Грусук, я буду рад прикрывать твою спину в битве, — эти слова всегда произносили среди орков как выражение глубочайшей признательности.

До самого вечера орки пировали, отмечая необычайно удачную «охоту»! Медовуха рекой протекала через берега из жареной дичи, охватывая островки сладких лепёшек с орехами. Лишь Рагмар не участвовал в общем веселье, решив навестить пленника.

— Человече, где твоё племя? — обратился он к сидевшему в плетёной клетке раненому воину.

— Я из Лефера, орк, — охранник, хоть и не знавший орочьего, догадывался, что Рагмар практически спас ему жизнь.

— А какое именно племя у тебя? Пахарей, торгашей или охотников? — Рагмар, как и любой орк, не блистал глубокими познаниями по части человеческого общества.

— Я из наёмников, орк, — охранник вздохнул.

— Они возьмут тебя обратно, после твоего сегодняшнего позора? — в голове Рагмара созрел дерзкий план, который он начал претворять в жизнь.

— Да, а что? — раненый человек встрепенулся и превратился в сплошной слух, не желая упустить ни единого слова орка.

— Завтра я поведу тебя в твоё племя. Настоящий воин не должен страшиться поражения. И настоящий воин не должен… — Рагмар с трудом подбирал слова. — Он не должен стать всего лишь слугой своего слова. — Орк знал, о чём говорил: воины его племени теперь становилось именно такими. — А теперь спи и набирайся сил. Нам предстоит долгая дорога.

На следующее утро, как ни странно, никто не стал останавливать Рагмара. Лишь старые воины, которые не раз ходили с ним в бой и на охоту, желали удачи своему собрату. Орк взял с собой оружие, запас еды на неделю и старую кольчугу, которую он давным-давно выбрал себе из добычи. Рядом с ним шёл раненый человек, благодаривший богов за то, что он не попал в орочий котёл. Если бы он сказал о своих страхах Рагнара, то орк бы рассмеялся ему лицо: живых пленников чаще всего освобождали за выкуп, а мёртвых… Ну а мёртвых бросали на съедение лесным хищникам. Лишь изредка пленных воинов приносили в жертву духам предков, но выглядело это более-менее «цивилизованно». Жертве давали выпить «Душу предков» — сильнейший яд, добывавшийся путём выпаривания шишек некоторых хвойных деревьев, который убивал менее чем за минуту.

Рагмар и раненый человек пошли через лес на северо-запад, к Леферу. Почти весь день им пришлось пробираться через самую чащу. Много раз наёмник падал, зацепившись за выпиравшие из земли корни деревьев, и уже к концу дня орк нёс обессилевшего человека на себе. Прошли они не меньше пяти лиг, но воспользуйся дорогой, смогли бы преодолеть и все двенадцать. Однако Рагмар не хотел идти торговым трактом: по нему довольно часто проезжали караваны с охраной, да ещё нередко разъезжали конные патрули. Орк хмыкнул, вспомнив, как вдвоём с Грусуком нашинковал такой патруль из семи человек — там же он и разжился этой кольчугой. Наёмник-то они пожалеют, а с орком разделаются безжалостно, в этом Рагмар ничуть не сомневался. Он, в общем-то, вряд ли бы поступил иначе на их месте.

Ночью Рагмар развёл костёр, накидав валежника и еловых шишек. На нём он поджарил кусок туши, который взял с собой из дома. Человек ел неохотно, жалуясь на боль в раненой руке. Орк лишь хмыкнул, раздирая жареное зубами. Рагмар решил сторожить покой своего пленника всю ночь: ночью лес оживал своей собственной жизнью, чаще всего охочей за свежим мясом и горячей кровью. К полуночи орк похвалил свою предусмотрительность, берясь за верный топор.

Молодая луна тусклым светом освещала поляну перед дубом, у которого остановились наёмник и орк. Рагмар любовался пламенем догоравшего костра, как вдруг уловил далёкий звук шагов. Существо, их издававшее, было достаточно крупным, и явно не травоядным.

Орк огляделся по сторонам и уставился в сторону, откуда должен был появиться незваный гость. Вскоре он увидел силуэт ночного гостя. Вытянутая морда с глазами-огоньками уставилась на орка. Голова на длинной шее по форме напоминала слегка напоминала волчью, только с более мощной челюстью и сплющенной головой. Лапы заканчивались когтями-кинжалами. Существо привстало на задних ногах, передними царапая воздух. Ростом оно было выше Рагмара примерно на полметра.

— Онтокс, — осклабился орк, покрепче сжал свой топор и отложив шит в сторону.

Эти зверюги в изобилии водились по всему лесу Тройнар, наводя ужас на охотников и лесорубов. При желании взрослый онтокс мог разодрать когтями прочную кольчугу или даже тонкие доспехи. Обычно все разумные существа, если в одиночку встречала монстра, разбегались. Все, но только не орки. Этим они, в принципе, подтверждали отсутствие мозгов, в чём были уверены люди. А ещё вошедшее в легенды бесстрашие, граничившее с глупостью. Последнее, в общем-то, было ещё одним доказательством безмозглости.

— Подходи, карабудюг!

Так орки прозвали онтокса: «карабурдюг» — идеальный враг.

Рагмар высоко подпрыгнул, перекувыркнувшись в воздухе, оказавшись за спиной у разъярённого монстра.

Онтокс взревел, громко втянул носом воздух и нанёс удар туда, где за мгновение до этого стоял Рагмар. Раненый человек проснулся от этого рёва и, едва завидев монстра, со всей силы вжался в ствол дерева, надеясь, что зверюга его не заденет. Глупый человек, очень глупый. Онтокс просто сожрал бы его одним ртом, не размениваясь на удары лапами. Наёмник прощался с жизнью, рассматривая картинки из пробегавшего перед его глазами прошлого.

Рагмар же воспользовался ошибкой онтокса и рубанул со всей силы топором по спине монстра, отвлекая его внимание. Зверюга развернулась, пытаясь дотянуться до орка зубами и когтями, но Рагмара уже не было на прежнем месте. Зеленокожий ударил топором по левой лапе монстра, чтобы затем отойти назад и вправо, снова уйдя от вражьего броска. Именно так и можно было заставить монстра обнажить уязвимое место — шею, на которой шкура была слишком мягкой.

Онтокс снова взревел, встал на задние лапы и резко прыгнул к орку. Рагмар еле успел уйти из-под удара, успев рубануть топором по шее монстра. Зверь стал ещё энергичнее размахивать своими лапами, видимо, надеясь подмять орка. И пока махал, не заметил, как струйка крови потекла по его серой шерсти.

Рагмар улыбнулся, ещё раз ударив монстра топором, теперь уже по лапе, перебив её. Онтокс поджал раненую конечность и внезапно принюхался, оскалив морду — кровь уже вовсю текла из раны на шее. Монстр заревел, но в этом рёве уже чувствовалось дыхание смерти: жизнь покидала «идеального врага». Зверь опять прыгнул, и Рагмар уже не успел отпрыгнуть. Онтокс навис над орком, высоко подняв левую лапу для удара, и… застыл, заваливаясь вбок: Рагмар, падая, вытянул вперёд топор, лезвие которого по самую рукоятку ушло в туловище монстра.

Рагмар поднялся на ноги и, окинув взглядом тушу поверженного врага, засмеялся. Смеялся он так долго и громко, что наёмник решил, что орк двинулся разумом из-за напряжения и близости смерти. Он ещё более укрепился в своём мнении, когда Рагмар начал дикую орочью пляску вокруг трупа онтокса, при этом напевая что-то на своём языке. Через минуту он остановился, резко припав на колени, и опустил свою голову в низком поклоне, омыв свой топор в крови онтокса.

Потом наёмник вспомнил, что у орков разум отсутствует, а значит, лишить его зеленокожий не может. Странно, но это ничуть человека не обрадовало.

— Это пляска удачной охоты, человече, — ухмыльнулся орк, взглянув на изумлённого спутника. — Я благодарю дух зверя за великолепный бой и прошу прощения, что не могу сжечь его труп или съесть.

— А, ну я так и подумал, — человек икнул от неожиданности и теперь ещё сильнее вжался в ствол дерева.

— А теперь спи: дух зверя будет охранять наш покой! — Рагмар вздохнул и улёгся на траву возле дерева. Больше никто не тревожил покой путников.

Утром Рагмар разбудил человека, и они отправились дальше. На этот раз они шли по совершенно «другому» лесу: хвойные деревья если и встречались, то это были лишь старики, ветви которых же давно засохли. Повсюду к небу вздымались берёзы, клёны и дубы. К полудню деревья стали редеть, и в конце концов показалось поле. На многие лиги тянулась земля, ни разу не видевшая плуга. Люди здесь не селились — сказывалась опасная близость орочих племён и лесных зверей, ночью часто выходивших поохотиться вдалеке от своих угодий.

Рагмар чувствовал себя здесь не столь уверенно: теперь впереди шёл человек.

— Человече, у тебя есть имя? — неожиданно спросил орк, когда они проходили мимо небольшого оврага.

— Да, меня зовут Стефан. А что?

— Мне просто было интересно, кого именно мне стоит проклинать, если мы нарвёмся на конный патруль.

— Тогда зачем же ты идёшь в город? — Стефан был поражён такой нелогичности орка.

— Из рассказов пленников я знаю, что для прохода в ваше племя надо пройти через большую ограду, в воротах которой стоят воины. Так вот, ты скажешь этим воинам, что я тебя спас, и они нас пропустят.

— А что мешает точно так же поступить при встрече с патрулём?

— Конные воины сначала атакуют, а потом уже спрашивают! — со знанием дела произнёс Рагмар. — Ты мне казался умнее!

К сожалению или к счастью, но подобного о своём спасителе наёмник сказать в тот момент не мог.

— И городская охрана от них тоже не особо отличается, уж ты мне поверь, — Стефан продолжил путь.

Вечером они остановились в руинах фермерского дома, который сожгли много лет назад. Разводить костёр Рагмар не стал, и Стефан с орком съели остатки прошлого ужина.

Утром, когда путники вышли к дороге, Стефан резко свернул на запад, и до вечера они шагали через какой-то лес, по пути встретив небольшую стаю волков. Волки, едва завидев Рагмара с окровавленной секирой, скрылись из виду.

— Онтокс наводит страх на всё живое и после смерти, — многозначительно произнёс орк, глядя вслед удаляющимся волкам.

Только глубокой ночью Стефан и Рагмар вышли из чащи и увидели вдали очертания городских стен: они наконец-то добрались до Лефера. Наёмник предложил заночевать у кромки леса, зная, что в город не то что орка, но и самого бургомистра могут не пустить в столь поздний час. Рагмар долго не мог заснуть, думая о завтрашнем дне.

Утром орк смог увидеть и реку, протекавшую через Лефер — то был полноводный Фер, по которому город сообщался с юго-восточным побережьем и посёлками шахтёров в северных горах. По речной глади медленно плыли торговые судна, пришвартовывавшиеся у специальных пристаней, которые спускались с высоких мостов, перекинутых с западного берега на восточный. Но больше всего Рагмара поразили городские стены. Высотой в десять самых рослых зеленокожих, они с лёгкостью могли защитить город и от орочьего набега, и от штурма армий других вольных городов Двенадцатиградья. Стены ещё не успели починить после недавнего штурма войска Мардрима — ближайшего соседа и самого непримиримого конкурента Лефера — и потому в них зияли дыры, а кое-где заметны были пятна сажи.

Стефан и Рагмар уже не побоялись выйти на дорогу и начали медленно подходить к воротам восточной части города, меньшей по площади, чем западная. На воротах, обитых железом, был выгравирован городской герб: рука, державшая меч, чья рукоятка была одновременно и факелом, чьё пламя было направлено вниз. Получалось обоюдоострое оружие: верх её колол, а низ обжигал.

Перед воротами маялись пять воинов в кольчугах и белых плащах с городским гербом. В руках они держали солидного вида алебарды. Едва завидев орка и раненого человека, все они резко поднялись и цепочкой пошли вперёд, готовясь в любой момент нанести удар.

— Стоять! — выкрикнул центральный охранник. — Именем Лефера, назовитесь!

— Марк, хватит издеваться над больным человеком, — при звуке голоса охранника лицо Стефана озарила улыбка. — Свои мы, свои!

— Стефан? Живой? — охранник остановился, а потом расхохотался. — Твой же караван перерезали?! Как ты здесь очутился? И вообще: как выжил? И кто этот орк? — остальные стражники хоть и продолжали надвигаться на Рагмара и Стефана, но теперь выражения их лиц были не столь враждебными.

— Вот этот орк мне жизнь и спас! А теперь решил стать пополнением для Гильдии наёмников!

— Это у него кровь на топоре? — задумчиво спросил Марк, разглядывая оружие зеленокогожего.

— Кровь онтокса. Он при мне его убил. А ещё за несколько дней до этого положил пятерых человек.

— О втором можно было и не говорить, — процедил сквозь зубы Рагмар, сжимая рукоятку топора.

— Ладно, я вас пропущу в город, но только в знак дружбы. Если я узнаю, что нелюдь напал на кого-нибудь из горожан, то ты знаешь, что я сделаю, — охранник провёл пальцем по горлу и состроил ужасную рожу.

— Да, подвесишь его верх ногами и окунёшь в речную воду, наблюдая за его медленной и мучительной смертью! Ты хоть раз выполнил своё обещание? — Стефан усмехнулся.

— Я это тебе успею доказать, — обидчиво произнёс «забавник». — Ну что ж, проходите.

Орк облегчённо выдохнул. Стефан и Рагмар прошли чрез калитку в воротах, и путников сразу накрыл шум города…

Глава 2

Взору Рагмара открылась огромная площадь, на которой поместилось бы двадцать или тридцать становищ самых больших орочьих племён, да ещё бы и место осталось. Ровно в центре площади высилась статуя какому-то человеку, облачённому в доспехи и плащ, с довольно-таки молодым лицом. А вокруг этой статуи сновали и сновали прохожие, совершенно не обращавшие внимания друг на друга. Все они были одеты, в основном, в холщовые рубахи, раскрашенные в тёмные цвета, или лёгкие кожаные камзолы, основным цветом которых был серый или чёрный. Разнообразие, верно, здесь очень любили.

Рагмар огляделся по сторонам. Слева были расположены торговые лавки, упиравшиеся в крепостную стену, а за ними возвышалась группа странных зданий, назначение которых орк не понял. Одно из них, высокое, почти доходившее до верха крепостной стены, здание было сложено из красных кирпичей, а первые этажи ещё и облицованы красноватым гранитом. Двери, выкованные из металла, в этот час были открыты (Рагмар легко разглядел все детали: даже среди сородичей-охотников он славился великолепным зрением), и туда заходили посетители. А вот немного в стороне от этого высокого здания располагался с десяток строений поменьше, все построенные по схожей схеме. Двухэтажные, с черепичной крышей и красными стенами, все высились на высоких каменных фундаментах, окружённые множеством статуй.

— Не туда смотришь, Рагмар, — ухмыльнулся Стефан, указав рукой направо, в совершенно противоположном направлении от рынка и странных зданий.

Снова пробежав глазами по площади, по пути заметив брызги воды и с полсотни больших лодок (потом он узнал, что их называют кораблями), приставших к причалам, разномастные строения, стоявшие на другой стороне реки, орк уставился на ещё более странные сооружения, чем те, что были возле рынка. Площадь перегораживала кирпичная стена в полтора человеческих роста, в которой было сделано пять или шесть ворот. За стеной виднелись черепичные крыши, а также несколько высоких башен, некоторые из которых были намного выше крепостной стены, и громадное здание, уступавшее размерами только горе и тому облицованному гранитом строению.

— Квартал Гильдии наёмников, Рагмар, — Стефан облегчённо выдохнул, как путник, после долгой дороги наконец-то вернувшийся домой. — Нам как раз туда.

Орк и человек направились к центральным воротам стены, за которой и располагалась эта Гильдия наёмников. По дороге на них косились многие прохожие, а парочка даже держала руки на эфесах клинков, когда мимо них проходил Рагмар. Вообще-то орк ожидал худшего приёма, но, похоже, орки в городе встречались изредка. В ином случае прохожие не были бы столь уверены в собственных силах и собственной безопасности.

У ворот стояло несколько воинов в кольчугах и конических шлемах, среди которых выделялся один, облачённый в пластинчатые доспехи и зелёный плащ с застёжкой в форме арбалета.

— Какие люди, а? — улыбнулся человек в зелёном плаще, похлопав по плечу Стефана. А потом посмотрел на орка и нахмурился. — И кто это?

— Это Рагмар, он хочет стать наёмником. — Стефан отвечал совершенно спокойно, словно не обращая внимания на реакцию охранников.

— Да уж, — человек в плаще присвистнул. — Славный воин, как я вижу. А ты не думаешь, что он может… ну, некоторых из наших, — и он многозначительно провёл пальцем по шее, не сводя глаз с Рагмара. — Когда мы отвернёмся.

Хоть один бледнолицый, который хоть в чём-то соображает!

— Если только ты, человече, не будешь нарываться, — ухмыльнулся Рагмар и так же многозначительно повертел в руках свой топор.

Человек в плаще громко рассмеялся, а за ним захохотали и охранники.

— Славный из него наёмник получится, у нас таких весёлых ребят мало! К кому его поведёшь? К Одноглазому Заку?

— Нет, учить его походному строю и упражнениям с оружием не имеет смысла! — Стефан на минуту задумался. — Лучше уж к Хмурому Эдгару.

— Хотел бы я на это посмотреть! — человек в зелёном плаще кивнул. — Ну что ж, проходите, и удачи тебе, орк!

Рагмар кивнул и пошёл за Стефаном. Меньше всего орк ожидал увидеть за этой стеной… тренировочные площадки. На утоптанном песке маршировали или же упражнялись с десятками видов оружия сотни воинов. Кое-где площадки перемежались с длинными каменными одноэтажными домами, из которых иногда выбегали на тренировки воины.

— Вот здесь мы тренируем новобранцев. Иногда и ветераны приходят сюда, чтобы проверить, не разучились ли они мечом махать. И не только мечом, — в голосе Стефана явственно слышалась гордость.

Некоторые наёмники окликали Стефана, а порой даже останавливались перекинуться парой слов. Но вот, минут через двадцать, Рагмар и Стефан подошли к довольно-таки респектабельному зданию, облицованному розоватым мрамором и гранитом, у дверей которого, на удивление, не было ни одного охранника или даже просителя.

Стефан уверенно зашёл в дом, а за ним последовал и орк. В коридоре им никто не встретился, и они подошли к обитой медью двери. Стефан, постучал, потом удовлетворённо кивнул, услышав невнятный ответ, и открыл дверь.

Комната была не особо большой. Почти вся она была занята круглым столом, на котором была разложена не уступавшая размерами столу карта. По стенам стояли стулья с высокими спинками, обитыми бархатом. У стола же сидел, развалившись в кресле, хмурый человек. На вид ему было лет сорок-сорок пять. Рагмар первым делом обратил внимание на глаза этого человека: серые, невероятной глубины, они внимательно смотрели на вошедших, словно читая их тайные помыслы и желания. Потом уже орк разглядел и усы, чуть закруглённые кверху, и короткую седую бородку клинышком. А сам человек был совершенно лысым.

— Мне сообщили, что ваш караван разграблен. Неужели произошла ошибка? — говорил человек совершенно спокойно, не обращая никакого внимания на Рагмара.

— К сожалению, нет, капитан Эдгар, — Стефан показал перебитую. руку. — Зато я привёл пополнение. — И тут он кивнул головой в сторону Рагмара.

— Орка? — Эдгар нахмурился, доказывая своё прозвище. — Он, надеюсь, умеет говорить по-нашему?

— И довольно неплохо, человече, — Рагмар осклабился. — Но ещё лучше я владею топором и щитом.

— Да уж, не зря говорят, что орки — наёмники с рождения. Так ты, орк, хочешь теперь служить людям? — Эдгар окинул зеленокожего оценивающим взглядом.

— Я служу лишь себе, а кто будет платить деньги — мне всё равно, — Рагмар знал, как надо говорить с людьми.

— Смело, ничего не скажешь, — Эдгар встал со своего кресла и ещё раз окинул взглядом Рагмара. — Что тебе больше всего по душе в нелёгком деле наёмника?

— Караваны я бы точно не хотел охранять, лучше уж сразу на войну. И чем страшней война, тем лучше.

— Пытаешься забыть что-то? — Эдгар заметил, что Рагмар напрягся при этих словах. — Успокойся, тут все такие. В той или иной степени. Так, говоришь, на войну тебе хочется?

— Да, человече, — Рагмар кивнул.

— Тогда я знаю, куда тебя определить. А ты, Стефан, поди-ка к лекарям, что-то твой вид меня не радует.

— Да, капитан Эдгар, — Стефан кивнул и развернулся, чтобы выйти. — Удачи тебе, Рагмар.

— И тебе, человече Стефан, — орк отсалютовал топором.

— А ты следуй за мной, орк. Сейчас ты увидишь, с кем тебе придётся служить в… — Эдгар на миг задумался, — ближайшие годы. Если, конечно, ты окажешься везучим и не погибнешь в первом же бою.

— Не бойся, человече, я умею постоять за себя. — Рагмар ухмыльнулся.

— Посмотрим, посмотрим, — задумчиво проговорил Эдгар и направился прочь из комнаты, миновал коридор, вышел из дома и пошёл сквозь лабиринт улочек и тренировочных площадок.

Рагмар, который мог с лёгкостью ориентироваться даже в самом глухом лесу, подловил себя на мысли, что совершенно не может понять, куда они идут и, главное, откуда пришли. Да уж, в этом отношении город был много сложнее леса.

Наконец-то они оказались возле добротной деревянной казармы с каменным фундаментом, у дверей которой похрапывал наёмник в ржавой кольчуге. Во всяком случае, на первый взгляд она показалась Рагмару ржавой — приглядевшись поближе, он понял, что она просто выкрашена под ржавчину. Совершенно глупая выходка, по мнению орка.

Эдгар тихонько подошёл к спящему человеку, наклонился и крикнул ему в ухо:

— Орки! — впервые Хмурый по-настоящему улыбнулся, увидев реакцию проснувшегося воина.

Человек резко вскочил с места, сделав немыслимый кульбит, с потрясающей скоростью выхватил меч, а потом осоловевшими глазами уставился на Рагмара и Эдгара, надрывавшихся со смеха.

— А тут будет очень даже интересно, вождь Эдгар, — Рагмар решил обращаться к Хмурому Эдгару именно так.

— Джон, где Олаф Везучий? — похоже, у всех наёмников были свои клички.

— Внутри, капитан, — Джон только-только пришёл в себя, всё ещё глядя на орка.

— Славненько, — Эдгар прошёл в казарму.

Рагмар последовал за ним.

Внутри было свободно. Даже пусто: лишь пять кроватей стояло по разным углам просторного, двадцать шагов в длину и десять в ширину, помещения. И только двумя из них, судя по виду, пользовались в последнее время.

На одной из кроватей сидел человек, вовсю игравший в карты с самим собой. На другой расположился высокий худой человек, одетый в красную мантию, склонившийся над книгой. Оторвавшись от карт, наёмник уставился на Эдгара и Рагмара, а потом вскочил, с кровати и вытянулся в струнку.

— Капитан, — кивнул вскочивший с кровати человек.

Он был одет в чёрный камзол (Рагмару уже начал надоедать и этот цвет, и эта одежда — создавалось впечатление, что так ходит полгорода) и чёрные кожаные штаны. Курчавые серые волосы были коротко подстрижены, зато брился он как минимум неделю назад. Его водянистые глаза бегали в разные стороны, словно их хозяин ожидал, что на него в любой момент могут напасть.

— Так-с, а Ричард как всегда творит? — улыбнулся Эдгар, кивнув в сторону чтеца.

— Как обычно, — развёл руками наёмник.

— Ладно. Знакомьтесь: это, — тут капитан замялся, надеясь припомнить хотя бы имя орка.

— Рагмар, вождь.

— Ну да, так вот: он будет теперь третьим в твоём отряде, Олаф, — коротковолосый кивнул. — Покажи им тут, орк!

Эдгар хлопнул Рагмара по плечу и покинул казарму.

— Откуда топорик, вестимо? — с улыбкой спросил Олаф.

— От онтокса, человече, — Рагмар не без гордости заметил, как Олаф немного отошёл назад, подальше от оружия. — Где моё место для ночлега?

— Вон та кровать, ор… Рагмар, — Олаф кивнул в сторону читавшего Ричарда. Действительно, возле его кровати стояла ещё одна, пустовавшая.

— Надеюсь, мне не придётся за неё драться вон с тем… эээ, Ричардом, — ухмыльнулся Рагмар, отчего стали видны его острые клыки.

— Да ты не обращай внимания, — коротко рассмеялся наёмник, — Ричард у нас не совсем нормальный, потому то он — маг.

Потом Олаф задумчиво потёр подбородок и добавил:

— Нет, всё-таки он маг, потому что он — странный. Или нет…

А пока наёмник размышлял об относительности сущего, Рагмар располагался на кровати.

Она оказалась не такой жёсткой, как земля, на которой привык спать орк, но это было скорее приятно, чем неожиданно. Но орк думал об этом всего несколько мгновений, переведя всё своё внимание на Ричарда. Причёска его разительно отличалась от всех остальных, когда-либо виденных орком. Посередине головы шёл широкий пробор, а длинные волосы охватывали виски, оставляя свободное пространство посередине. Сами волосы были каштанового цвета, контрастируя с глазами — те были серо-зелёного цвета. Черты лица были правильными, а на подбородке была еле заметная ямочка. Внезапно Ричард оторвался от книги, которую читал, и взглянул на орка. Рагмара пробрала дрожь от этого взгляда: он словно сверлил твою голову, выпытывая потаённые страхи, видя все твои проступки и делая приговор. Великий Палач, а не человек.

— Ричард Магус, — через несколько секунд молчания произнёс маг и снова уткнулся в свою книгу.

— Рагмар, — минутное замешательство прошло, и орк снова взял себя в руки. — А ты шаман, человече?

— Маг, Рагмар, маг, — пробурчал Ричард. — Я сильно отличаюсь от твоих шаманов, и не в последнюю очередь внешностью и глубиной знаний.

В этих словах не было ни похвальбы, ни капельки самолюбия: просто констатация факта. И Рагмар это оценил.

— А ты можешь показать, что можешь сделать, ша… маг Ричард?

— Не думал, что орки такие надоедливые, — нахмурился Ричард, не отрываясь от книги, но всё-таки прищёлкнул пальцами и топор орка, который до того лежала на кровати, приподнялся на высоту орочьего подобородка. Рагмар поспешил вцепиться в оружие, боясь, что оно улетит.

— Впечатляет, человече, — впервые при произнесении этого обращение в голосе Рагмара чувствовалось уважение.

— Жалкие фокусы балаганного кудесника, — хмыкнул Ричард и снова замолчал, углубившись в чтение.

Орк огляделся по сторонам. Да, этой казарме не хватало уюта, костерка и пары стариков, рассказывающих истории из своей молодости, где люди были глупее и слабее, орки сильнее, а охота — удачней. Но он попытается это исправить. Разве что без стариков придётся обойтись. Где же из тут сыщешь? Хотя можно будет нарядить Олафа и выкрасить его лицо зелёным…

— А когда мы пойдём на охоту, вождь Олаф? — Рагмару не терпелось размяться.

— Мы никогда не ходим на охоту, — Ричард говорил всё тем же тоном вечно недовольного жизнью человека, — разве только нас для этого не наймут дворяне.

— Мне утром сказали, что, возможно, нас наймёт какой-нибудь купец или один из магистров, — ответствовал Олаф.

— Кто? — Рагмар где-то слышал это слово, но не мог точно вспомнить, что оно значит.

— Я так и думал, — Ричард снова взял слово. — Магистр — это член Магистрата, того совета, что управляет городом и назначает городского голову. Что-то вроде старейшин твоего народа.

— Так бы сразу и сказал, — Рагмар улёгся на кровать, буравя взглядом потолок.

— Скоро кто-нибудь точно придёт предложить нашему отряду работу, не сомневайся, — уверенно сказал Олаф.

— А почему наш отряд, гм, — Рагмар не хотел задеть гордость вождя Олафа, а потому очень долго подбирал слова.

Но Олаф первым нашёлся, что сказать.

— Такой маленький? Два года назад в нём было сорок человек, пока одному из магистров не взбрело в голову послать армию наёмников на войну с Мардрином, — это наш главный конкурент по торговле строительным лесом и пшеницей. Мы даже до городских стен не дошли: большую часть армии порезали на ремни их маги и наёмные отряды орков. Наш отряд спас только Ричард, устроивший настоящее представление для орков.

— Всего несколько огненных шаров, «Бурю Маро» и «Клинок палача», — пожал плечами Ричард.

— Не знаю, как это там называлось, — продолжил рассказ Олаф, — да только смогли унести ноги только мы четверо. И теперь дожидаемся хоть какой-то работёнки. После той битвы наниматели считают, что на всех участниках лежит печать неудачи.

— Крестьянские предрассудки, — буркнул Ричард, не отрывая взгляда от книги.

— Ясно, — ответил Рагмар и повернулся набок, надеясь уснуть.

Сон и вправду пришёл. Снилась ему давняя охота, когда он и ещё десятков орков его племени устроили облаву на лесных волков. Славно они тогда повеселились. Вот Рагмар взял след вожака, вскинул копьё, чтобы метнуть его в ближайшие кусты, где спрятался крупный волк с совершенно серебряной шерстью на спине… Как вдруг орк проснулся, разбуженный стуком в дверь. На будущее он запомнил, что хорошо бы поставить капкан у двери — так хоть беспокоить будут пореже. Он встал с кровати, на всякий случай взяв в руки топор, и огляделся. Ричард всё так же читал книгу, только теперь другую, в обложке из жёлтой кожи, а Олаф сменил карты на игральные кости.

— Кого там Великий Палач принёс? — рявкнул Олаф, проигравший самому себе всего лишь одно очко.

В казарму вошёл невысокий человек довольно респектабельного вида: камзол на нём был расшит серебряными нитями, из которых был сшит и сам плащ. Рагмар удивился — даже лицом этот человек был чем-то похож на того волка из сна. Что-то волчье проглядывалось и в его улыбке и манере поведения.

— Ты, достопочтенный, Олаф Везучий? — собственно, даже тени «достопочтения» в голосе незнакомца не прозвучало.

Точно таким же тоном люди торговались об условиях очередного мира с орочьим народом. Этот голос был сшит из ниток ненависти, до поры до времени связанных спицами необходимости. Но стоит только на секундочку пропасть нужде в спицах — нити разойдутся, распадутся, и будет положено начало следующей войне. И так будет продолжаться, пока или люди не погибнут, или орки. Нет, был, конечно, третий вариант, при котором люди наконец-то изменятся к лучшему. Но о последнем Рагмар даже не задумывался: хотя орк и был идеалистом, но уж слишком хорошо знал человеческую натуру.

— А кем же мне ещё быть? — усмехнулся Олаф. — Какой ещё капитан может похвастаться таким дружным и спаянным отрядом?

Везучий кивнул на Рагмара, с интересом присматривающегося к гостю, и Магуса, не пожелавшего оторваться от книги даже ради «удовольствия» лицезреть возможного клиента. Олаф пожал плечами: он понимал, насколько двусмысленной вышла его острота. Ну да ладно! Клиент, видимо, был заинтересован именно в этом отряде, так что к другим капитанам вряд ли пойдёт. Ну а если и пойдёт — что с того? Олаф, как-никак, был Везучим, а потому новые клиенты явятся! Рано или поздно, поздно или рано… Когда-нибудь, в общем, должны же они явиться?!

— Да, эти ребята внушают уважение, — с абсолютно каменным выражением лица произнёс клиент. — Я слышал много интересного о Вашем отряде, Олаф. Надеюсь, Вы заинтересованы в заказе? Интересном заказе, смею уверить.

Улыбка тронула губы этого странного незнакомца, но до чего же гнусной она показалась Рагмару!

— Да, но я точно не знаю, найдётся ли у нас время, заказов-то, заказов — ого-го! — Олаф занялся уже ставшим для него привычным, — искусством набивания цены.

— Не стоит думать, что меня можно поводить за нос, — покачал головой незнакомец. — Де Местры этого не любят. У Вас, Олаф, ни единого заказа в течение очень долгого времени. Я Ваш единственный и последний шанс заработать на жизнь. Будем честными друг с другом, дорогой мой Олаф.

Рагмар подался вперёд, уже прикидывая в уме, как бы получше огреть этого «честного человека», привыкшего за правду выдавать оскорбления. Даже Ричард (орк ещё не знал, что это прямо-таки неслыханное дело!) оторвался от чтения, дабы бросить оценивающий взгляд на этого де Местра. Только Олаф не показывал, что же творилось в его душе. О, а там шла самая что ни на есть настоящая война! Армия сытной, вкусной пищи, доброго вина и тугой мошны вступила в генеральное сражение с борцами за честь и собственное достоинство. Богиня победы попеременно улыбалась то одной, то другой стороне. Вот уже показалось, что борцы возьмут верх, как де Местр пустил в ход последний довод королей.

— Но, кроме всего прочего, де Местры привыкли щедро вознаграждать своих слуг, не сомневайтесь, — набитый монетами кошелёк сам собою оказался в руках этого странного типа.

Сражение за душу оказалось выиграно армией сытной жизни с абсолютным перевесом. Остатки войск борцов за собственное достоинство спешно покидали поле боя…

Глава 3

В славном роду де Местров существовал довольно-таки любопытный обычай. Наследник при посвящении в рыцари должен был облачиться в доспехи основателя династии, Гийома. По легенде, именно в этих стальных доспехах, воронёных, тяжёлых как груженая добром ладья, Гийом во главе отряда храбрецов завоевал городок Местр несколько южнее Лефера. Хотя если верить хроникам, головорезы старины Ги ворвались в местрскую ратушу, вырезали всех, кто там находился, и взяли власть в свои руки. Несогласных с такой ротацией кадров первый де Местр отправлял в долгую и увлекательную прогулку на тот свет. Благодаря этому в какой-то момент несогласных с новый городским властителем просто не осталось.

Ну да преданья старины глубокой несильно занимали Олафа Везучего. Нынешний глава рода де Местров дал следующее задание. Сыночку, который через несколько недель будет посвящён в рыцари, требовались фамильные доспехи, и их необходимо было доставить в срок. Казалось бы, всё просто: доставить рухлядь из пункта «А» в пункт «Б» за определённое время. Но именно между этими двумя пунктами крылась маааленькая такая загвоздка в лице воюющих армий и полыхавшего восстания. Людей, конечно, можно было понять: надо же им хоть как-то проводить время и устраивать досуг? Де Местр-младший как раз сражался на стороне одной из армий, проявил доблесть и всё то, что полагается для посвящения в рыцари, и ему понадобились доспехи. Об этом отец был своевременно оповещён письмом, доставленным почтовым голубем. Именно в тот день де Местр-старший проклял природу и богов за то, что не сделали голубей более выносливыми. Если бы доспехи можно было так же легко, как и письмо, привязать к лапке птицы и отправить обратно! Но судьба распорядилась иначе. Казалось бы, чего проще: снарядить повозку, приставить охрану и направить к сыночку? Но тут в дело вступала вторая загвоздка: от Лефера де Местр-младший был отделён тем самым восстанием и враждебной армией. Отец, посчитав все «за» и «против», решил, что дешевле будет нанять пару-тройку бравых ребят, нежели тратиться на заключение перемирия и подавление восстания. Именно Везучего Олафа де Местр и решил озадачить. Маленькому отряду будет проще добраться до любимого сыночка, нежели большому. Как минимум потому, что восставшие или враги де Местра-младшего могут принять отряд-переросток за противника. А пока разберутся, пока расквасят нос-другой, пока отправят на тот свет хороших ребят — пройдёт время, а то и доспехи могут быть потеряны. Всё-таки грабёж чужого добра человеку нравится не меньше, чем драка с ближним своим.

Как уже можно было заметить, благодаря тонкостям человеческой души Олаф получил хорошо оплачиваемое задание и неплохой аванс. К сожалению, отметить это дело, как того хотелось Везучему, не удалось: де Местр настоял на скорейшем отбытии наёмников к пункту назначения. Делать было нечего, время поджимало, и потому уже утром из Северо-Западных ворот Лефера двое пегих двенадцатиградских тяжеловозов выкатили телегу. Правил ею Олаф, который треть (не самую лучшую, зато самую спокойную) своей жизни провёл в деревне, и потому он умел здорово управляться с лошадьми. Рядом восседал Магус, дочитывавший очередную книгу. Сундук же, массивный, вытянутый, занимавший большую часть телеги, охранял Рагмар. Орк первое время (примерно до полудня) честно исполнял обязанности по «наблюдению за обстановкой». В какой-то момент Олаф, без слёз (от смеха, господа, от смеха!) не способный поглядеть на Рагмара, дал доблестному парню другое задание, среди наёмников имевшее кодовое название «ловля мух». Орк быстро смекнул, в чём оно состоит, и с достойным уважения жаром принялся за его выполнение. Правда, и это задание ничего не принесло, кроме скуки. Рагмару уже начинал бояться, что работа наёмника только в том и состоит, чтобы наблюдать за окрестностями и слушать жутко скрипевшие колёса телеги.

Окрестности Лефера были, в принципе, привычны Рагмару. Хотя он здесь бывал не так уж часто, но попадались орку знакомые места. Вот, например, приютившийся на пяти холмах сосновый бор, окружённый гречишными посевами. Торговый Шлях как раз проходил по краешку поля, и Рагмар мог, вытянув руку, коснуться цветов гречихи. Аромат их, тронув нос орка, напомнил о покинутом доме. Племени, в котором Рагмар родился, за которое дрался, за которое готов был умереть, просто не нужна была жизнь Рагмара! Орк боялся, что мысль эта до самой смерти будет преследовать изгнанника. Но вместе со страхом существовала и надежда — надежда забыться в бою. А может, и навсегда забыться, погибнув от руки сильного врага. Но это будет честная, достойная орка смерть!

Ветер всколыхнул гречиху, отчего поле обрело сходство с морем в минуту шторма. Гигантская волна прошлась от края и до края, пленив взор Рагмара. Орк никогда не видел настоящего моря, только лишь слышал о нём, но в это мгновение отблеск, отражение буйства водной стихии предстало для наёмника во всей красе…

— О, как увлёкся-то! Ричард, смотри-ка, смотри! — одобрительно крякнул Везучий.

— Ты совершенно не желаешь запомнить, что у меня нет времени отвлекаться на ненужные мелочи, — холодно произнёс Ричард, закрывая книгу.

Под рукой у Магуса всегда была котомка с непрочитанными книгами. Сейчас же можно было пронаблюдать за едва ли не священным обрядом выбора новой книги для чтения. Ричард несколько секунд разглядывал корешки книг, хмыкал, цокал языком. Затем маг запускал руку по самый локоть, доставал «жертву», довольно щурился и уверенным жестом раскрывал книгу. Церемония заканчивалась, и начинались будни — собственно чтение. Но спустя день-два, а то и раньше, процедура повторялась, котомка-«заначка» медленно, но верно пустела. А вот что случалось после, Рагмару ещё предстояло узнать. Хотя Олаф не желал бы такого «счастья» орку. Что там онтокс, что там дракон — куда им до угрюмого, саркастического, придирающегося по любому пустяку и переходящего на крик Ричарда! Лишь получив вожделенный непрочитанный фолиант, маг успокаивался и вновь погружался в священное действо под названием «чтение».

— Ладно-ладно, как по мне, это вовсе не мелочь. Ты бы лучше представил, каково ему: оторван от привычного мира, окружён мало знакомыми людьми из другого народа, едет неизвестно куда, да ещё и…

— Как ты точно меня описал, — едва слышно произнёс Ричард. — Привыкнет. А если нет — то ладно. Ему легче, он ещё не отвык от природы. Человеку пришлось бы хуже. Для мага это было бы невозможно.

— Но ты ведь выдержал, выжил, смог! — впервые за последние дни Олаф говорил с укоризной и нажимом.

— Никому не посоветовал бы пройти моим путём. И ещё, у меня нет доказательств того, что я смог выжить, — ни один кобзарь не смог бы уловить дрожи или даже малейшего проблеска какого-либо чувства в голосе Ричарда.

Но! Следовало бы этим кобзарям взглянуть на пальцы Магуса — задрожавшие пальцы правой руки, едва-едва не скрючившиеся на манер ястребиной лапы — и поняли бы музыканты: вот где она, жизнь… Вот где они, страдания… Вот где струны рвущейся кобзы-души…

Да что они знали, эти странствующие музыканты, о жизни? Разве чувствовали они на своей шее лапы судьбы-насмешницы, пряхи, не умеющей соткать добротное платье — всё равно какая-то гадость выходит, как ни крути!.. Будь ты человеком — а будь хоть магом…

— Да ничего вы не знаете, — в голосе Магуса слышны были дрожь и горечь. — Совсем-совсем ничего…

* * *

Спрашиваете, почему маги не любят рассказать о годах своего обучения? Всё очень просто: мало кто захочет вспоминать долгие годы сидения над пыльными фолиантами в полутёмных библиотеках и тренировки, тренировки, тренировки…

Ему не было и шестнадцати лет — этому безусому юнцу. Но в глазах его уже застыл лёд серьёзности и печали. Так, наверное, смотрят уставшие от жизни старики или пережившие гибель друзей люди. Но ему чуть больше пятнадцати, откуда ему знать, что такое…

А он — знал, и знанье это нельзя было бы выкорчевать из его сердца никакими тренировками или чудесами магии. Он знал, как умирают родные, знал, что такое сердце, покрывшееся корочкой льда. И он знал только два способа убежать от этой боли. Первый — книги. Он с жадностью глотал всё, что попадётся ему под руку, будь то занудная хроника или легкомысленный рыцарский роман. Это там белые волшебники рука об руку с непобедимыми рыцарями спасают страны от врагов, а в итоге получают половину королевства и принцессу в придачу.

Только вот где они видели в Двенадцатиградье королевства — и людей, способных на подвиги?

Ричард знал: таковых не существует. Когда их городок сжигали дотла воюющие армии, ни один из этих «рыцарей без страха и упрёка» не взглянул даже на погибавших жителей. Они были так, только фоном нескончаемой войны!

А когда дом их горел… И крики матери…

Вот и сейчас в руке его загорелся «огненный шар». Ему стоило только услышать те крики и почувствовать на своей коже жар горящего дома, как в руках его принималось полыхать дикое пламя. Да, именно в тот день он почувствовал в себе магический дар — когда «огненный шар» спалил заживо того рыцаря… Он кричал, запекаясь в плавившихся доспехах… Конь его погиб ещё в первые же секунды… А Ричард словно и не слышал тех криков: только в ушах свистело эхо стонов умиравших отца и матери…

Они сожгли его дома — и всю улицу — а Ричард сжёг их… В тринадцать лет он перебил целый отряд… А их лица… Он не помнил лиц ни одного из тех людей, которые погибли в тот день от его руки. Только слышал — слышал стоны отца и матери… И сестры… И братьев…

А потом неделю бродил по окрестностям, перебиваясь с воды на остатки продовольствия, не тронутого пожаром: он забрал всё, что только мог, не в силах оставаться ни единой лишней минуты в городе. Название он тоже пожелал стереть из памяти — но оно всегда всплывало… Всегда… Хотя Ричард и не хотел его называть. А её стоны… Они умирали…

Но как он сам выбрался?..

Магус вспоминал, что мама просила никуда не выходить: в окрестностях города шли постоянные стычки между двумя воюющими армиями. Ричард и не помнил сейчас, чьи же бойцы дрались, какие большие города решили помериться силами. Только стоны…

В тот день он осушался мать и вернулся с прогулки позже. Домой его погнали только клубы дыма, поднимавшиеся над городком.

Вокруг были солдаты, и он только чудом… И эти стоны… И огонь… И рыцари… И огонь на его ладонях… А потом… Потом… Ричард шёл в соседний город. Он надеялся, что здесь найдёт приют. Не оставаться же на пепелище? Он шёл медленно, в изнеможении после своей волшбы. А в сумерках просто свернулся калачиком в кустах у обочины дороги. Он часто просыпался ночью, от холода, пробиравшего то душу его, то тело. В утренней темноте едва ли не мороз заставил Ричарда сжаться, пытавшегося сохранить хотя бы жалкие крохи тепла. Казалось, что весь жар его схлынул вместе с теми «огненными шарами», остался только холод. Тот, который самый страшный — холод внутри.

А ещё — Магус очень хотел уснуть и не проснуться. Просто умереть там же, на обочине. Взять и уснуть навсегда. Но — не получилось. Утром Ричард проснулся и продолжил свой путь. Есть не хотелось: даже при мысли о еде к горлу подкатывал комок тошноты. И всё-таки — он шёл. Знал ли он в действительности, куда? Кто знает…

Ричард никогда прежде не был в соседнем городке, он если и выбирался с родителями куда-нибудь, то разве что на ярмарки, устраивавшиеся невдалеке от родных мест, в считанных часах пути. Он ожидал, что и в этом городе его ожидает подобная же толпа сновавших туда-сюда людей. Ведь, говорят. Лефер был самым оживлённым торговым центром всего Двенадцатиградья. Интересно, а он большой, этот Лефер?..

Первое, что он почувствовал — это запах. Стойкий и очень своеобразный запах чего — то «очень зрелого». Ароматы полей не могли ничего поделать с этим «благоуханием». Да, здесь было много, очень много людей, и природа не в силах была им противостоять.

Второе — это сами люди. Как-то сами собою они появились на впереди: Ричард наконец-то вышел на Большой шлях. Он, правда, ещё не знал его названия — только завидел множество повозок, тянувшихся по дороге.

Первой реакцией было — спрятаться подальше, не показываться глаза людям. Но Ричард всё-таки вышел на дорогу — и упал в изнеможении. Только сейчас он почувствовал, насколько сильно устал. Затуманенным взором он увидел спрыгнувшего с повозки бородатого мужчину, нёсшегося к нему… А потом — потом был долгожданный сон…

* * *

— Ну вот, снова ты затянул свою песню! Нет доказательств, нет доказательств! Ты же жив, так ведь? — добродушно воскликнул Олаф.

— Я же говорю: нельзя сказать это совершенно точно, — пожал плечами Ричард, углубившись в чтение книги.

Судя по толщине оставшихся страниц, вскоре Магус примется за новый трактат…

«Интересно, что же он сейчас читает?» — подумал Олаф. Сам-то он названия прочесть не мог — в силу своей полной неграмотности. Да, он знал, с какой стороны надо подходить к коню, и сколько нужно слоёв корпии наложить, чтобы в рану и зараза не попала, и кожа не омертвела. Но букв он боялся до дрожи. Хотя, в общем-то, было ли это так плохо? Иногда Олаф спрашивал себя: действительно, а что лучше — уметь читать или делать что-то своими руками? В том, чтобы совмещать оба занятия сразу не могло быть и речи. Стоило только взглянуть на Ричарда, как сразу становилось ясно: книги отнимают всё свободное время — и даже несвободное. А жить когда-то надо, так ведь?.. А может, и жизнь не жизнь без этих строк? Опять же, Ричард…

Рагмар же молча думал. Ему было не очень удобно ехать в повозке, так как она совершенно не была рассчитана на пассажира таких размеров. Приходилось поджимать ноги и втягивать голову в плечи, чтобы хоть как-то поместиться в телеге. В остальном же путешествие, орк этого не мог не признать, выдалось очень плохим — скучным. Он представлял себе жизнь людских воинов иначе. Ведь, кажется, эти люди постоянно воюют, каждый день! И где? Где битвы? Где упоение сражением? Где охота? Где добывание золота и оружия? Где, в конце концов, воинская слава?

Севшая орку на подбородок муха — вот кто оказался единственным противником в тот день. Рагмару не пришлось даже руку поднимать — хватило только выдохнуть. Насекомое подхватило настоящей бурей (так, во всяком случае, должно было показаться насекомому) и понесло прочь. С противным жужжание чёрную точку унесло прочь, и Рагмар вновь заскучал.

Он вглядывался в далеко-далеко уходившее Верхнее море — так орки называли небо. И правда, чем не море? Рагмар вспомнил, как ему, совсем ещё ребёнку, родители рассказывали сказки о Медведе-прародителе, который переплыл море и устроил себе берлогу в лесу, что высился на самом восточном мысу Двенадцатиградья. Тогда, правда, континент звался совсем не так. Орки же вообще звали землю Медведицей. А то зачем же ещё Медведю-прародителю было плыть по Нижнему морю? Он искал Медведицу! Та жила в Верхнем море, но Медведь пообещал найти самую высокую гору в мире, чтобы взобраться на неё и оказаться рядом с Медведицей. Однажды ему удалось это, и от той встречи пошли орки. И пусть они были не очень похожи на медведей, но силы в них было — бурый собрат позавидует!..

А ещё по Верхнему морю плавали острова: большие и малые, белые и… чёрные… Чёрные?

Рагмар встрепенулся, отчего телегу зашатало, а тяжеловозы всхрапнули.

— Огонь. Где-то большой огонь. Чувствуете дым? Рыкнул Рагмар.

Большой огонь — это очень плохо. От неприрученного. Вырвавшегося на волю огненного духа почти невозможно скрыться.

— Спокойствие, только спокойствие… С нами маг… Если что, из самого пекла Ричард нас вытащит, уж будь уверен! — Олаф храбрился, и это чувствовалось.

На самом деле и в нём не было никакой уверенности. Только Ричард казался совершенно спокойным: он всё так же плавал в океане букв и смыслов, и ему было не до мира людей.

— Во всяком случае, он нас всегда выручал, — прибавил Олаф.

Командир принялся осматриваться по сторонам.

Рагмар спрыгнул с повозки и взбежал на выраставший над дорогой холм. Добравшись до вершины каменистого бугра в два прыжка, орк приложил левую ладонь ко лбу, чтобы солнечные лучи не застили взор.

Так. К закату всё было чисто… И к полудню… Ага, на полночь! Вот!

— Вижу! Это деревня горит! Племя горит! — Рагмар спрыгнул к подножию холма, отчего земля легонько задрожала. — Человечье племя горит!

Олаф понял: деревня или маленький город горит. Оставалось только решить, сворачивать с тракта, чтобы разобраться, что там происходит, или не терять времени и спасти собственные шкуры в случае чего… Вдруг там люди умирают? И только они втроём могут их спасти?.. Де Местр просил не медлить, а за быстроту он мог прибавить ещё монету-другую сверху, и…

— Мы должны спасти тех, кого ещё можно, — раздался холодный как вода горной реки голос Ричарда.

Его глаза буравили изысканно выписанные буквы, а руки дрожали, но не от тяжести фолианта, а совсем по другой причине. И тут в войне за Олафа победила совесть. И чуть-чуть страха перед гневом Магуса.

— Вперёд! — скомандовал Олаф.

Он так и не смог привыкнуть к тому, что командовать-то особо некем. Везучий всё ещё видел себя во главе сорока бойцов. Сорока — а не двух… Мда… Вот она, судьба: почти никто и не выжил в передрягах.

Орк мчался к деревне быстрее, намного быстрее повозки, преодолевая за один свой прыжок два или три человеческих шага. Запах гари становился всё сильнее, а в ушах уже слышался треск сгоравших домов: толстые брусья рушились, погребая под крышами несчастных жителей.

Вот уже видны были спины напавших на деревню… Вот… Ещё немного, и…

Олаф заметил, как Рагмар остановился, словно бы ударившись о каменную стену. Спина орка выпрямилась, а из самого нутра раздался непонятный то ли стон, то ли крик.

Только через мгновение Олаф разглядел нападавших…

Высоченных орков, соплеменников (как знать, может, в самом прямо смысле слова) Рагмара.

Они смотрели друг другу в глаза долго, очень долго. Должно быть, они так разговаривали — молча, без слов. Потомки Медведя, они могли понять друг друга и так. А слова… Что — слова? Их придумали люди, чтобы скрывать за ними свой обман. Оркам же достаточно было взглядов и движений.

Люди из-за деревенского частокола кричали… Но кричали не яростно, а жалобно, умоляюще — так кричат в последние минуты своей жизни, которые так хочется продлить до бесконечности. А орки стояли, и смотрели, и не двигались с места. Вот уже поравнялась повозка с Рагмаром, и Ричард — в кои-то веки! — оторвался от книги, но орки продолжали драться. Молча. Без единого движения. Только глаза. Только взгляды — ведь и они могли бить сильнее и разить больнее, чем самый острый клинок.

Олаф и Ричард хотели вмешаться, но их что-то останавливало. Может быть, тот невидимый круг, который отгораживает двух бойцов от всего остального мира?

Орки с той стороны тоже всё никак не могли пошевельнуться: их вождь пользовался священным правом поединка. Говорят, его вытребовали себе двое первенцев из рода Медведя, дабы ни отец, ни мать не вмешивались их в борьбу. И потомкам они заповедовали: не смей тронуть двух родичей, вступивших в схватку Духа…

Враг был высокий, весь в шрамах. Ухмылка не покидала лица его — ибо застыла, омертвела, осыпалась рваным, уродливым шрамом, рассёкшим правую часть нижней губы и дошедшим до подбородка. Кулаки его, каждый размером с голову сторожевого пса, сжимались и разжимались, будто бы хватая Рагмара за горло. Но тот стоял спокойно, не шевелясь, и только пот градом лился по его затылку и спине.

Вождь улыбнулся, подался вперёд… и рухнул наземь. Судорога свела его тело, а руки тряслись в конвульсиях. Он проиграл. Орки признали своё поражение, подхватив на руки обессилевшего вождя и устремившись прочь. Олаф, не теряя ни секунды, спрыгнул с повозки и побежал к горевшим домам… Ричард отложил в сторону книгу и принялся делать пассы руками. Со стороны это смотрелось так, будто бы он зачёрпывает воду или играет в пруду, ну знаете, как мальчишки, которые хотят поднять волну побольше, да чтобы пузыри пошли! И чтоб пена, да-да, и чтоб крупные что твой глаз!

Из-за горевшего частокола показался ещё с десяток орков. Они злобно, яростно и одновременно горько смотрели на своего собрата, оказавшегося «по ту сторону» огня. Странное дело: зеленокожие не малейшего внимания не обращали ни на Олафа, ни Ричарда, — только на Рагмара. Похоже, в то мгновение был у них то ли единственный друг, то ли единственный враг. Кто знает, как оно было на самом-то деле? Может, только сам Рагмар, но только скажет ли он?

Олаф мчался в горящую деревню… И только сейчас Рагмар расслышал — сквозь треск огня и крики людей — бормотание Ричарда. Не будь у охотника натренированного годами слухами, он уж точно не расслышал бы этих звуков. Издавал ли их человек, или какое-то неведомое чудовище?

Магус прекратил руками зачёрпывать воздух и теперь стоял во весь рост, вытянув вперёд левую руку. Пальцы десницы то порхали над запястьем левой руки, то били воздух. И вот…

На ящик — более похожий на гроб — с грузом упала красная капелька. Кровь? Рагмар не мог сказать точно, но…

Пошёл ласковый, тёплый дождь. Он начался сразу, разом, мощно и весело, заливая водою горевшую деревню. Тут наконец-то Рагмар сообразил, что надо спасать людей!

Он было бросился в проём ворот, но напоролся на взгляды первых спасённых Олафом. Те желали только одного — смерти зеленокожему. Рагмар был для них тем же убийцей, только не сбежавшим. Хотя, знали ли они, куда делись другие враги? А, да пусть их!

Когда Рагмар обернулся, Ричард кулем лежал на крышке гр… то есть ящика с доспехами. Он дышал, это было легко заметно: горло трепетало, как у человека, спасённого из глубоко омута. Магус глотал воздух жадно, с запасом, так, будто бы не дышал минут двадцать. А может, и впрямь не дышал?

Дождь шёл жёлтый. Да-да, жёлтый. Осенний, хотя сейчас и было лето. И было в этом дожде что-то… нездешнее, запоздавшее. Как будто бы он должен был пролиться на землю давным-давно, и совсем не здесь. Жёлтые капли падали на язык Ричарда, на губы — губы, растянутые в улыбку. И радовался он чему-то нездешнему. В самом деле, из какого мира он был, Магус, не желавший отрывать своего взгляда от книг, погружавших его в не-здесь-и-не-сейчас?

* * *

Наверное, так сладко он никогда прежде не спал. Разбудил его солнечный свет, лившийся из…

Он резко поднялся на кровати, но нещадно болевшие руки и торс заставили его вернуться в начальное положение. Свет резал глаза, в голове хотя и не гудело и не звенело, но чуть позвякивало. И всё-таки он был жив. Пальцы нащупали ткань… Очень плотная и… Ага, лён… Значит, не самое бедное место. Наконец-то Ричард смог разглядеть комнату. Просторная, много больше, чем у них дома: не три шага на два, а целых пять на пять. И постель… Да это же настоящая кровать, а не широкая лавка! Да, богатый дом! У них в городе было всего таких три или четыре дома. И там девочка жила, Глория, такая красивая…

Кажется, у него выступили слёзы. Ричард уже и не обращал внимание на то, что с ним происходит. Что случилось — то случилось. Может быть, он сам остался на пепелище? Может, и его Палач прибрал? Если быть честным, то Ричард мечтал об этом. Он хотел не чувствовать, не жить, не быть, не знать, не думать — но выходило иначе. А сейчас ему захотелось проснуться. Проснуться дома на тюфяке, а можно даже на крышке сундука, или даже на циновке у двери, свернувшись калачиком, точь-в-точь как Жужа. Но нет. Ричард жил… Хотя… Ричард существовал. Здесь и сейчас.

До носа Ричарда донёсся аромат трав. Ага, значит, ещё лето! Магус помнил легенды о том, как дети засыпали, а просыпались много лет, а то и много веков спустя. Сейчас же было лето — потому что пол устилали травы и цветы. Ага, лаванда, шалфей, майоран, и что-то ещё. Если бы была зима, устлали бы соломой. И причём — он на первом этаже. Да, на первом, обычно второй не был устлан травами. Ага. Лето. И первый этаж. А у них дома второго этажа и не было. А теперь и самого дома нет.

Раздался скрип открывавшейся двери. Ричард попробовал привстать на кровати, опёршись на локти. Но они дико ломили, а потом пришлось ограничиться вытягиванием шеи. В комнату вошло двое мужчин среднего роста, а позади них — высокая женщина в простеньком наряде прислуги.

Мужчины же были одеты богаче. Один щеголял в тёмном суконном камзоле с очень высоким воротником, в котором с трудом можно было повернуть шею. От этого владелец казался надувшимся, то ли от важности, то ли от недостатка воздуха. Второй же был облачён в рубаху с коротким рукавом и просторные брюки, подпоясанные толстым кожаным ремнём с медной продолговатой бляхой. Этот последний носил также усы, длинные, похожие на тараканьи, тогда как обладатель камзола был гладко выбрит.

— Ну здравствуй, парень, — к Ричарду обратился тот усач. — Давай знакомиться?

— Давай… те, — слабым голосом ответил Магус.

Собственным голос показался ему чужим и незнакомым. Что-то в нём изменилось. Но что именно? Ричард не мог сказать вот так, сразу, что же — но изменения чувствовались.

— Меня зовут Ричард.

— А меня — Олаф, — усач подмигнул. — Будем знакомы!

Он протянул руку. Ричард сперва долго всматривался в широкую мозолистую ладонь. Этот человек не был похож на пахаря, так откуда же мозоли? И на кузнеца тем более, а всё же мозоли у него были почти как у Питера. Тот подковывал коней, выковывал из болванок серпы и топорища. А порой мастерил всякие забавные вещи, которые раздаривал детворе. Та его любила до умопомрачения и повсюду сновала за кузнецом. Но они…

Рука Магуса дрогнула, а в глазах застыло такое выражение, что даже усач заволновался.

— Да ты, Ричард, побывал в той ещё передряге. Эх… Ты, видимо, из Нижнего Фера?

Да, именно так называли… Точно, что — называли… Город… Его родной город…

— Оттуда. Только его больше нет. Сгорел дотла. Сожгли, — выдавил из себя Ричард.

— Понятно, — протянул усач. — Ладно. А меня зовут Олафом Бесшабашным, а этого важничающего господина Рудольфом Дельбрюком. Он у нас, как бы тебе сказать…

— Маг, занимаюсь частной практикой вот уже семнадцать лет.

Это казалось невозможным — но Рудольф каким-то чудесным образом сумел кивнуть, и пышный воротник не помешал ему в этом. Вот что значит маг, всё может! Маг!!!

— Судя по выражению Вашего лица, молодой человек, Вы несколько удивлены моим здесь появлением, — спокойно заметил Рудольф, когда Ричард вжался в кровать. — Ничего странного. Обычный медицинский осмотр выявил Ваши способности. Я всегда присутствую на них, и благодаря моей помощи…

Рудольф поймал насмешливый взгляд Олафа, покачал головой, взведя очи горе, и перешёл к делу.

— И вот Вы, молодой человек, оказались в моём доме.

— Тем более идти тебе всё равно некуда было, да и в таком состоянии — куда ж ты пойдёшь? — заметил Олаф. — Вот и перенесли сюда.

— Лейтенант Олаф верно отразил суть дела. Мне не хотелось бы оставлять в беде моего собрата по таланту. Конечно, у Вас, молодой человек, ещё всё только впереди. Мало кто сравнится… — и вновь Рудольф поймал на себе самый что ни на есть «серьёзный» взгляд Олафа, отчего ему пришлось оборвать себя на полуслове. — Если хотите, можете остаться здесь и поступить ко мне в подмастерья. А если нет — то как только Вашей жизни ничего не будет угрожать, я с миром отпущу Вас отсюда. Сможете заняться чем угодно. Хоть мир покорять, хоть принцесс спасать, хоть пшеницу растить. Вам решать. Это Ваша жизнь, молодой человек.

— Жизнь, мэтр, — Ричард помнил, что именно так стоит обращаться к магам. — Жизнь, мэтр?

И было в этом взгляде что-то такое, что заставил отшатнуться даже невозмутимого Рудольфа.

— Может ли быть жизнь после смерти? Не своей, а всех, кого ты любил?.. А что, если я не хочу жить так?

— Значит, тебе придётся жить, парень, — всплеснул руками Олаф.

Даже усы его вздыбились!

— Но зачем?.. — Ричард подался вперёд, с надеждой глядя на Бесшабашаного.

— Э… — Олаф поник. — Я не знаю, парень…

Глава 4

Весь остаток дня Ричард кулем лежал на соломе, прижавшись спиною к ящику. Он брал в руки то одну, то другую книгу из мешка, открывал наугад, пытался прочесть строчку-другую, а потом вновь закрывал, не в силах сосредоточиться. Словом, Магус являл собою не лучшее зрелище.

То же самое можно было бы сказать о Рагмаре. Он сидел, свесив ноги с повозки и вглядываясь вдаль, на полдень. Там осталось его племя. Только кому он там нужен? Народ его стал совсем не тем. Вот и набег на поселение те зеленокожие совершили, судя по рассказам выживших, из баловства. Брать у бедняков было нечего, а потому орки веселились, издеваясь над крестьянами. То, что осталось от старосты деревни, показали Олафу — и у того надолго пропало желание общаться. Он молча правил повозкой, которую тяжеловозы везли в северные края. Да, где-то там их ждёт выполненное задание и горы… Ну ладно, целые кошели золота! К нему снова начнут стекаться бойцы. А то известное ли дело — просить полгода без единого желающего записаться в отряд. В его, Счастливчика Олафа, отряд!

А ведь прежде! Эх, да что там… Нынче он и такому странному заданию был рад. Его наняли извозчиком! Ха! Ну и пусть! Оставалось утешать себя тем, что впереди маячила возможность подраться от души. Вот это Олаф любил. Но так, не до смерти. Главное — живым выйти из боя.

Везучий наслаждался видом, открывавшимся ему с козел. А посмотреть было на что. Вот повозка въехала на холм, и с его вершины можно было полюбоваться рекой Фер. Здесь было её устье, или, как говорили в Лефер, Широчка.

Да-да, именно Широчка. Говорят, это имя она получила от какой-то старухи, которая потеряла здесь своего сына. Он дрался с драконом, кои, если верить легендам, во множестве водились в здешних краях. Дракон драл когтями и палил огнём героя, но тот, изнемогая от жара и истекая кровью, всё же сдавил глотку дракону и выдавил его сперва к берегу, а позже навалился всем телом и потопил его. Змей обнял лапами человека, и оба они захлебнулись в спокойных водах Фера. Люди целый день искали его, пытались баграми нащупать тело змея или героя, ныряли, силясь разглядеть что-то в донном иле. Даже на рассвете его героя искали его друзья, но так и не сумели найти.

А мать убило горе: она ходила вдоль берега Фера, повторяя «Сыночка». В самые далёкие уголки речной долины эхо доносило «Широчка» — вот отсюда и пошло прозвание устье реки.

И впрямь, река здесь даже издали выглядела устрашающей и бездонной! Хоть воды она несла медленно что спящий носильщик, и редки здесь были не то что «барашки» — даже волны, но вода имел здесь цвет старых лопухов. Если бы кто захотел зайти в воду, то вряд ли бы смог сделать это так легко: ноги утопали в жиже, жирной, очень жирной земле. Зазевайся, постой на месте с полчаса — и голова твоя погрузится в жижу, это точно!

Ил этот озолотил Лефер. Земледельцы разбрасывали речную грязь на полях и промеж деревьев в садах, и черневшая от него земля давала обильные урожаи, которые больше никто не мог похвастаться. Сосед Лефера, портовый Марорин, за последние полвека трижды собирал огромные армии, чтобы отвоевать Широчку.

Сам Олаф был участником последней войны, произошедшей пятнадцать лет назад…

— А может, все шестнадцать… Или даже двадцать… Сколько ж прошло с той поры? — пробубнил себе под нос Олаф.

По лбу его пролегла морщина раздумий. Вообще, лицо Везучего было молодцевато, и нельзя было сразу понять (а может, даже и не сразу, а может, и вовсе никогда), сколько же лет наёмнику. Да, некогда он и вправду был молод. В тот год ему шла двадцать первая весна. Он считался в своём отряде «молодчиком», новичком, и потому его ставили в первый ряд. Командир берёг ветеранов, опытных бойцов: нельзя было ставить их под удар шальных стрел или безумного авангарда морячков. Да-да, морячков: так леферцы, с налётом насмешки и уничижения, звали прямо в глаза своих соседей. Звали-то звали — но это никак не мешало им торговать с Марорином. А жители последнего злились, обижались — но с охотой брали леферские гроши, серебряную монету, которая звенела на рынках всего Двенадцатиградья.

В том бою Везучий тоже стоял в первом ряду. Прямо…

— Да, прямо там, — Олаф узнал тот холм.

В семи шагах от берега реки, против моста. И камень был точно таким же. А вот погода была жарче. Шёл самый разгар лета, и лучи солнца жарили их головы в шлемах. А на том берегу стояли морячки, в кольчугах, а то и просто в стёганых доспехах. Да, именно то место…

— Ты прав. Это было здесь. Говорят, потом Фер кроваво-красным был ещё несколько месяцев, — внезапно нарушил своё молчание Ричард.

Нет, он не отрывался от чтения трактата: Магус говорил нехотя, будто бы не желая хотя бы йоту своего внимания уделить чему-либо другому, помимо чтения. Только рот открывался, да язык произносил слова.

— Догадался, о чём я думаю, догадался, — хмыкнул Олаф.

Он цокнул, и тяжеловозы остановились. Везучий хотел ещё раз перенестись — хотя бы в мыслях — в тот день. Казалось, издалека доносился топот наступавших морячков, плеск волн: кто-то из них решил, минуя мост, переплыть Фер. Но Широчка хранила своих хозяев: ноги врагов вязли в иле, и врагу пришлось переплавляться через мост. Эх, сломать бы его! Но нельзя: на восстановление ушло бы несколько месяцев, и это нарушило бы сообщение Лефера с западными землями. Отцы города допустить подобного никак не могли. А потому простым людям приходилось гибнуть. И гибнуть, и гибнуть…

Олаф замахал головой, чтобы отогнать наваждение: ему почудились люди на том берегу. Точь-в-точь как морячки…

— Машут нам, вождь, — отчеканил Рагмар.

Глаза охотника не врали: на том берегу действительно стояли люди и махали проезжавшим. Орк разглядел блеск металла — как минимум один из тройки людей был в кольчуге. Да ещё, кажется, в шлеме! Пальцы Рагмара любовно обвили древко топора. Верный товарищ не должен был подвести, случись что неладное.

— Ричард, готовься… — начал было Олаф, но воздух рассекла… ладонь Ричард.

— Не отвлекай меня от истории Великой Замятни. Интересно же. Сам знаешь, я тебя не подведу! — досадливо выпалил Ричард, перелистывая очередную страницу.

— Да знаю, знаю, — поддакнул Везучий.

Левая рука его держала вожжи, а правая уже нащупала рукоятку меча. Словом, отряд был готов к бою и… и ещё раз к бою — это враг должен был бы обороняться!

Олаф попридержал тяжеловозов. Тех людей он решил дождаться здесь же, на холме. Здесь он уже выиграл когда-то битву, так зачем же сходить со счастливого места: Везучим его прозвали именно из-за таких вот предосторожностей. Хотя некогда кличка его была Бесшабашный. Эх, сколько воды утекло с тех пор — должно быть, только в Фере уместилась бы!

Когда те парни оказались на мосту, Олаф пригляделся к тому, в кольчуге. Что-то знакомое было в движениях, в походке, в манере держаться…

Когда их разделяло шагов тридцать, Олаф вытянулся во весь рост, напрягся, и… воскликнул:

— Ба! Какие люди! Ганс из Зиммера собственной персоной! Какая честь! — расхохотался Везучий.

— И стоило меня отвлекать из-за этого? — обиженно пробубнил Ричард Магус, углубившись в чтение. — Привет ему от меня передавай.

— Обязательно, — сказал Олаф, а потом обратил свой лик к приближавшейся троице. — Приветствую! Ганс! Ганс!

Мужчина в кольчуге всплеснул руками и помчался с неожиданной для такого грузного — больше похожего на бочку, увитую железными обручами — человека прытью. На бегу он, как ни странно, дышал легко и даже не было похоже, чтобы Ганс страдал одышкой. А вот лицо! Да! Оно было покрыто румянцем, который только слепец (и то не всякий) мог бы назвать здоровым. Эта краснота родилась не от одной сотни добрых кружек пива, да не разбавленного водой, а настоящего, терпкого, который только в Зиммере, родном городе Ганса, и варили. Говорят, секрет этого благословенного напитка передали им некие полурослики, жившие прежде под холмами в окрестностях Зиммера. Но скажи кто об этом Ричарду Магусу, он бы с ухмылкой заметил: «Вместо того, чтобы слушать всякие глупости, лучше бы почитали хронику или чью-нибудь биографию». Может быть, Ричард был прав, и никаких малюток, обладавших секретами пивоварения, в Зиммере не было — да только был Ганс, гигантский человек-пивная бочка (по мнению недругов, скорее пивное брюхо).

Гора эта прытко взбежала на холм, где стояла повозка Олафа, и единым мановением подхватила Везучего, стиснув в прямо-таки каменных объятиях.

— Либен готтен, какой человейк! Какой человейк есть приходьить сюда! Майн либен готтен! Майн либен готтен! Йа ждайт этот случай много — много лет!

Голос этого бочкоподобного человека более походил на гром, который издавали передвигаемые бочки с чудодейственным напитком. Он говорил точь-в-точь как и многие жители Зиммера, смешно коверкая слова и пересыпая их родной речью. Итог получался более чем забавным, да вот беда — поди разбери, что эти зиммерцы хотят сказать!

— И я рад тебя видеть, Ганс! Рад, что пиво ещё не убило тебя или не разнесло твоё пузо до мировых размеров! — Олаф подтвердил слова свои дружелюбным хлопком по натянутой как барабан кольчуге прямо у пупка.

Раздалось очень и очень характерное бульканье, и даже кольчуга пошла волнами, хотя, казалось бы, куда ей! Ганс расхохотался ещё сильнее. У его спутников также на лицах проступило добродушное выражение, и всё же Рагмар готов был поклясться, что в глазах их застыло волнение.

— Эхм… Майн фройнд… Тебе надо иди отсюда далеко. Не ходить здесь.

Рука Ганса, которой он взмахнул, поражала размерами. Наверное, именно такие у гигантов, о которых только в легендах и рассказывают. Ладонь её была сокрыта под перчаткой шириной с лопату, не меньше. Так, во всяком случае, могло показаться со стороны.

— А что ж там такое-то, Ганс? Неужто дружки решили свести счёты друг с другом? Я не слышал, чтобы Лефер позволял кому-либо двигаться по этим землям, — Олаф напрягся.

Он с давних пор привык считать Лефер своим домом. И, в отличие от многих других наёмников, почитавших любое удобное и денежное место за родину, был верен только одному городу. В этом многие коллеги отказывались его понимать. Ну и правда, чем отличается от город от другого? Вроде и там люди, и здесь… Так ведь в других платят местах ещё и платят больше! Почему бы не послужить им, а не Леферу?

И всё-таки Олаф никогда не соглашался воевать на стороне врагов его родного города. Ну, почти родного. А, ладно, это слишком долгая история, чтобы вспоминать её на мосту!

— Ну… немного шалят… Йа, айн кляйне шайка морячков против наш отряд. Или армия. Я не помнийт, как это у вас звайтся. Небольшой аншлог, как говорийтся, — пожал плечами Ганс.

Кажется, от этого движения задул не такой уж и слабый ветер. Несладко пришлось бы человеку, решившему преградить этой скале путь. Но Олаф знал, что в душе Ганс добрейшей души парень. Но — только не в сражении. Свою работу наёмник выполнял на «отлично», с методичностью и дотошностью, присущей его соотечественникам. Не зря Зиммер славился ещё и умелыми ремесленниками, заполнившими Двенадцатиградье хитрыми механическими игрушками. Одну такую Олаф сам когда-то вертел в руках, пытаясь разгадать её секрет. Может быть, Ричард и смог бы узнать, отчего музыка начинает звучать, едва коснёшься рычажка, но разве Магусу было до этого какое-то дело?

— И что, неужели пути нет? А с чего это здесь вообще стоишь? — Олаф сощурился и упёр руки в бока.

К счастью, меч он уже успел отложить, так что рукоятка клинка не ударила его по рёбрам.

— Мы смотрейт, чтобы кто из вашего города не приходийт. Иначе сюда бежайт вся леферская армия. А как появится кто — просить не ходийт… А кто не слушайтся — кляйн бить по бока. Ну совсем-совсем кляйн, — Ганс хотел показать на пальцах, насколько оно «клян», но по его жесту казалось, что парень еле ноги унёс.

— Да… А может, обождать? — Олаф повернулся к Ричарду.

Тот даже плечами не пожал, настолько углубился в чтение книги.

— Вождь, надо двигаться. Мало ли, сколько они будут мериться силами, и что из этого выйдет. Пойдём по обходной тропе. Есть здесь другой брод? — Рагмар наконец-то напомнил о своём присутствии.

Он сошёл с телеги, отчего та едва ли не подпрыгнула, и вытянулся во весь рост перед Гансом. Тот одобрительно крякнул: даже громадине-зиммерцу невозможно было тягаться по росту с орком.

— Айн бестен воин из него быть! Йа, айн бестен! — наёмник вытянулся на цыпочках и похлопал орка по плечу. — И этот груз он точно айн рукой поднимать! Айн рукой! И пронёс бы его вброд, йа, это есть точно! И тебе, Олаф, не вурде нести его надо! Не вурде! Йа, не надо нести!

Орк присмотрелся к бегавшим глазам — или блюдцам? — наёмника, и тень пролегла на его лице. Рагмар стоял не шелохнувшись, и на лице Ганса возникло некое сомнение. А уж не голем ли это часом, выполненный под орк? Видно было, что зиммерец прилагал немалые усилия, когда «легонько» хлопал орка, но тот оставался непоколебим.

— Зер гут! Йа! — Ганс улыбнулся. — Олаф, а может, дашь мне йего в отряд? Я йего тренировать, давать ему золотой гора! Йа-йа, парень, иди ко мне в отряд! Будешь как… ну что там у вас едят — в масле кататься! Зер гут кататься!

Рагмара не поколебали хлопки Ганса — и не поколебали и его слова.

— Верность вождю важнее горсти холодного металла, — орк прямо-таки сверлил взглядом наёмника.

— За золото можно купить филле вещей! Филле еда! И зер красвую фрау! Эх! Олаф, вот это ты находить бойца! Не зря тебя прозывать Везучий!

— Благодарю! — Олаф кивнул в знак благодарности и тронул вожжи.

Животные потянули повозку вправо, по тропинке, протоптанной у самого берега Фера.

— Вождь, их больше, чем пальцев на руках… — внезапно прошептал Рагмар, напряжённо сидевший на соломе и озиравшийся по сторонам. — Намного больше.

— Что, тоже заметил? Я из-за этих робких парней, побоявшихся показаться нам на глаза, и не захотел ехать дальше по тракту. — невесело вздохнул Олаф. — Интересно, кого это они ждут…

И действительно: нет-нет, да кусты на том бегу шевелились.

— Нас, — отчеканил Ричард. — Ганс же дал тебе знать: он зовёт тебя Везучим, только если нанят врагом. Ты же помнишь.

Магус, похоже, вынырнул из прошлого только затем, чтобы укоризненно взглянуть на Олафа. Через мгновенье его взгляд вновь был прикован к изощрённо выписанным буквам.

— Да помню я, помню. Ещё лет пять назад условились… Мог бы хоть намекнуть, чего он тут делает.

— Вождь, по-моему, он намекал, — выдавил из себя Рагмар после напряжённого молчания. — Помните? Он сказал, что этот груз надо везти вброд. Вброд… Он просил не нести этот груз дальше… Помните, как он размахивал руками, говоря о том, что тебе не пришлось бы его везти дальше?

Орк хрустнул пальцами. От треска даже Олаф поёжился, побывавший не в одной кровавой сече.

— Он говорил что-то о броде, и, мне кажется, просил не ходить там, — заметил Ричард. — Здесь поблизости только один такой. До заката доберёмся.

Ворона пролетела над головами наёмников и огласила воздух карканьем. Оно было очень противным и недобрым. Орк знал: такие вороны предвещают кровь и несчастья. Плохие вороны, плохое карканье… И брод плохой. Магус упомянул его с нехорошими нотками в голосе. Рагмар знал: у таких мест есть свои духи-хранители, и мало кто из них добр к путникам. А вечером там и вовсе нельзя появляться. Заберут ещё или животных попортят, бабки им переломают.

— Вождь, что там нас ждёт?

Рагмар спросил это без волнения. В голосе его слышалась только холодная решимость. Такая же, что и у солдата перед последним боем…

— Если бы они хотели нас убить, попробовали бы сделать это прямо там, у моста. Их раз в пять больше, к чему бояться? Нет, нас скорее даже оберегают. Или направляют.

— Но кто? — подал голос Ричард.

Рагмару показалось даже, что произнося это, губы Магуса шептали совершенно другие слова. Может, он читал книгу, а отвечал в полусне? Да… и шептал про себя слова из книги… Странный, очень странный шаман. Орочий поступил бы иначе! Он бы отправился по Великому древу в верхние и нижние миры, чтобы посоветоваться, и отыскал бы ответы на вопросы. А если бы духи заартачились, то позвал бы коори, гигантскую птицу, на которой путешествовал средь миров. Ведь по Великому древу сколько полазишь! Только на птице и долетишь что вверх, что вниз! Так рассказывали шаманы — а значит, так оно и было.

— Но кому нужно нас так вести? Словно бы дичь загоняют в капкан. Так онтокса ведут к яме, не давая ему уйти в чащу, — затянул Рагмар.

Он хорошо знал, о чём говорил, лучший охотник племени, где ему не нашлось места. Этот мир менялся слишком быстро. А может, не мир, а обитатели его? Рагмар пока что не нашёл точного ответа на этот вопрос.

— Или заказчику, или людям, которым не хочется выполнения этого заказа, — протянул Олаф.

Он тоже знал, о чём говорил, человек, прежде звавшийся Бесшабашным — а потом прозванный Везучим. Ещё бы. Ведь он — выжил… Единственный из всего отряда — но выжил… И помог ему в этом сам Ричард, будучи ещё подростком. Подростком — по возрасту: к тому времени он уже давным-давно повзрослел. Сгорели в пламени его детство и юность, сгорели в один день, а золу растоптали убийцы родителей под стоны заживо сгоравших людей… Да, Ричард уже забыл, был ли он когда-нибудь ребёнком или нет… А может, и не было ничего такого? И он с самого рождения сидел, вперив взгляд свой в очередную книгу?.. Нет, не может такого быть! Хотя… Кто его там знает?..

* * *

Есть такие люди, о которых говорят «застёгнут на все пуговицы». Рудольф был из таких — причём в самом прямо смысле слова. Он всегда был одет, словно бы через минуту — на приём к отцам города, а то и к самому бургомистру. Видимо, маг ждал этого, но никак не мог дождаться. А время он любил проводить, тренируя молодых магов. Большинство из них нашло себя в наёмничестве, кое-кто остепенился и осел в одном из городов Двенадцатиградья. Но где бы они ни были, каждый первый день осени к Рудольфу на стол ложилась кипа бумаг: ученики присылали письма. Никто уже не помнил, кто первым из подмастерий Дельбрюка завёл традицию присылать ему обстоятельные доклады о том, что произошло за год после окончания обучения.

Но как-то оно получилось, что Рудольф теперь собирал целый ворох бумаги раз в год. Городские скороходы загодя готовились к доставке, чистя сапоги и отдыхая денёк-другой перед этим: за прошедшие годы у мага в учениках побывало столько людей, что они своими письмами заполняли целый сундук! И не самый маленький сундук, следует заметить.

Получив письма, Рудольф терял — единственный раз за год! — самообладание, ходил по дому, нервно заложив руки за спину, что-то шептал себе под нос. Мало кто мог сообразить: Дельбрюк волнуется! Да-да! С виду невозмутимый маг, прошедший огонь, воду и трёхлетнее перемирие со всеми соседями Лефера (последнее было ужаснее и труднее всего), Рудольф волновался и собирался с духом. А когда солнце клонилось к закату, он наконец-то садился за письменный стол и доставал аккуратный, короче указательного пальца, ножик для писем и…

Рука его едва заметно подрагивала, что лучше всего было видно по кончикам пальцев. Они стучали по рукоятке ножика, словно змеи, которые желают, но не могут обвить отбивающуюся добычу. И вот наконец дичь слабела: Рудольф наконец-то брал ножик в руку — всегда левую — и начиналось священнодейство.

Сперва делался небольшой надрез, поверх сургучной печати. Мэтр рассматривал сквозь образовавшуюся щёлочку буквы с пару-тройку мгновений. Затем ножичек откладывался в сторону, и конверт вскрывался пальцами, прекращавшими дрожать, едва на свет появлялся сложенный вдвое, втрое, а то и вчетверо листок или несколько листков. После чего Рудольф уходил в чтение письма. Едва оно заканчивалось, как Дельбрюк брал в левую руку ножик, и всё повторялось заново.

Действо затягивалось до самой зари, и после Рудольф ещё долго, очень долго сидел за столом, вглядываясь через распахнутое настежь окно в алеющий горизонт. Он, видно, думал, как они там, его ученики, говорят ли правду или подвирают, желая похвалиться перед учителем.

И только дважды за девять лет (сколько был в учениках Ричард) установленный порядок нарушался, оба раза — по вине самих учеников. Письма приходили не от них самих, а от родственников, друзей или городских чиновников. Вместе с серебристыми чернилами в дом приходила смерть: в Двенадцагтиградье принято было в письме сообщать об уходе в лучший мир чернилами серебряного цвета. И только великий человек удостаивался золотого цвета.

Ричард подозревал, что Рудольф специально сперва делал маленький надрез, дабы увидеть цвет букв. Значит, уже несколько раз до его ученичества Дельбрюк узнавал о смерти «птенцов» своих.

Если приходили «серебряные» письма, то все нераспечатанные конверты отставлялись, а Рудольф принимался мерить шагами свой кабинет. После он, не надев (единственное исключение из правил!) шляпы, покидал дом и бродил по улицам Лефера. И хотя час был поздний, никто на улице и пальцем не решался тронуть мэтра: все знали, что в отместку он может сжечь обидчика. А в случае чего наёмники просто переломают кости дураку, и даже в самом дальнем уголке Двенадцатиградья ему не скрыться.

Но в остальные дни распорядок был совершенно иным. Если засыпать было позволено практически в любое время, то проснуться подмастерья (а их у Рудольфа всегда было несколько, самых разных возрастов) должны были с восходом солнца. Это значило, что летом приходилось просыпаться очень рано, зато зимой можно было выспаться на славу.

Потом — короткий урок самого Рудольфа или одного из старших учеников. Обычно это были лекции по основам магии, но могли устроить и урок грамматики. Более всего Ричард любил уроки истории. Если Дельбрюк позволял старшим подмастерьям вести какие-нибудь другие предметы, то историю читал сам, в каком бы состоянии он ни был. Магус помнил, как однажды Рудольф пришёл, истерзанный жестокой простудой, с побагровевшим носом и слезящимися глазами. Всего за час до того учитель едва шевелил языком, а изо рта его вырывались скорее хрипы, чем слова. Но рассказ об истории магии и магов Рудольф провёл без единой запинки, чистым голосом, так, будто бы и не болел вовсе.

А потом начиналось самое интересное…

Когда Ричард едва оправился от усталости и ран, Рудольф привёл его на последний, третий этаж дома. Стены были обиты стальными листами. Но странное дело, они отливали багрянцем… Но не кровавым, нет! Именно такого цвета пламенеющее рассветом солнце, которое встаёт над миром, чтобы даровать жизнь и радость всем его обитателям. Что же это был за металл? Когда Ричард приблизился, он разглядел, что сталь эта имеет оранжевый оттенок.

— Что это, мэтр?

Магус ещё в первый день начал обращаться с таким почтением к Дельбрюку. «Застёгнутый на все пуговицы», этот маг и вправду вызывал уважение. Может быть, что-то было в самой этой походке, в манере держаться?

— Вы, Ричард, никогда не слышали об этом металле. И никогда не услышите. Сюда пошла руда, привезённая из очень далёкого места… Очень и очень далёкого. Земля эта стала дном океана после Великой Замятни. Говорят, его завезли сюда наши предки, создавшие города — опоры Двенадцатиградья. Точнее, Тринадцатиградья… Хотя…

Маг замахал головой, будто бы прогоняя мысли прочь.

— Не стоит Вам, Ричард, забивать этим голову. Лучше займёмся практикой.

Рудольф знаком приказал Магусу отойти к двери, и тот поспешил подчиниться.

Дельбрюк поднял правую руку кверху и элегантно щёлкнул пальцами.

Весь этаж был пуст — за исключением противоположного угла, тёмного, в котором угадывались очертания некоей то ли круглой, то ли квадратной штуки… Ага, это покрывало! Оно не освещалось даже светом ламп, тот словно бы боялся бросить отблеск или малейший лучик на эту вещь.

Покрывало само собой начало сползать, и взору Ричарда открылся… шар. Точно такие же Магус видел на ярмарках: в их глубине гадалки рассматривали будущее и рассказывали о нём за звонкую монету. Шар был тёмным внутри, но край его был прозрачным.

Ричард часто думал, что такова же и сама жизнь человека: кажется, чистая и ясная, и всё в ней понятно, а стоит только приглядеться, как мир будущее становится гадательным, неясным и тёмным, обманчивым и постоянно изменяющимся.

— Вот Ваш первый урок, Ричард. Запомните: магия — это сплав разума человека и окружающего мира. Если человек может — он подчинит себе мир. Если не сможет — то мир подчинит его себе. Я не пожелаю Вам второго и буду надеяться на первое. В Вас неплохой потенциал… Но… Посмотрим, сможете ли Вы удержаться между первым и вторым. Итак, что такое магия? Подумайте.

Рудольф смотрел только на хрустальный шар и больше ни на что, и по тону мага чувствовалось, что он собран и устремлён только к одной цели.

Ричард задумался. Действительно, а что же такое магия? Что это ещё за соединение разума и окружающего мира? Разве такое возможно? Человек ведь… Да, а ведь человек действительно зациклен на себе, он никак не связан с миром. Есть только он. За пределы своего тела ему не выйти…

— Мэтр, я не могу понять, как разум человека может выйти за его пределы… Он ведь здесь?

Ричард ударил кулаком себя в грудь. Ведь все знали, что разум в животе, в сердце! Все-все знали!

— Хм… Интересно… Да, Вы правы, Ричард — но по-своему.

Рудольф повернул голову и внимательно, будто бы впервые его увидев, взглянул на Ричарда. Магус много позже узнает, что мэтр только трижды так отвлекался на учеников во время практических уроков.

— А быть правым по-своему — это всё равно что ошибаться… Но, в общем-то, в таком возрасте не следует забивать голову подобными нюансами, мой ученик. Да, действительно, разум наш заключён в нашем же теле, как и наша душа. Мы привязаны к нему и не может уйти вовне. Разве только мы не маги или волшебники. Ах, да, я же совсем забыл!

Рудольф к тому времени уже отвернулся, но Ричард увидел, как краешек рта Дельбрюка дёрнулся улыбкой.

— Мы же и есть маги! Запомните, Ричард. Мы, маги, боремся с миром силой нашего разума. Мы должны подчинить его себе. Заставить его действовать так, как нам захочется. И для этого… мы вступаем в противоборство с ним…

Ричард не сразу заметил, что воздух перед Рудольфом накаляется. Знаете эту дымку, пар, поднимающийся над костром, или что-то там такое, отчего воздух дрожит? Это было именно так!

Потом возникли крохотные красные вихри. Они буравили воздух в двух шагах от мага. Стало жарко. Вихри закрутились ещё быстрее, и ещё быстрее, и ещё, словно бы надеясь обогнать само время — и вдруг взорвались, обратившись в шар, сотканный из пламени. Это было больше похоже на то, как если бы из костра быстро выбросили бы все палки, а пламя сжали гигантскими ладонями и придали круглую форму.

Это было потрясающе красиво. Ричард даже потянулся к этому сгустку пламени, несмотря на опаляющий жар. А Рудольф в этом время делал пассы руками, точь-в-точь как снежок дети лепят. В ответ… пламенны шаг двигался! Точно! Магус заметил, что порождение магии крутился вокруг своей оси, послушный движениям ладоней Дельбрюка. Это было потрясающе! Просто потрясающе!

— Как красиво… — выдохнул Ричард.

— Да. И очень опасно. Пока разум маг удерживает его в человеческой власти, он прекрасен. Когда выйдет из-под контроля — смертельно опасен, — и Рудольф взмахнул руками, бросая невидимый снежок.

Шар понёсся в сторону своего хрустального двойника с тихим шипением, будто жарящееся на сковородке мясо.

Сгусток пламени ударился о хрусталь, и раздался взрыв. Волна разогретого воздуха сильно ударила прямо в грудь Ричарду, и ему пришлось даже сделать шаг назад и прикрыть ладонью глаза. А Рудольф стоял, не шелохнувшись: он сложил руки на груди и легко, легче весеннего бриза, улыбался. Он упивался творением разума своего, будто бы ничего и не было в этом мир прекраснее и важнее, чем владычество над этим самым миром.

Огонь был прекрасен.

Но…

Магус вдруг услышал стоны, и крики, и стоны, и крики… Родители… Сгоравшие заживо… Ричард пошатнулся и схватился за голову. Эти звуки лезли в его голову, и лезли, и лезли, и он был не в силах с этим справиться. Он упал на колени, закрыв лицо ладонями. Рудольф даже не посмотрел на него. Но почему? Почему всегда аккуратный и заботливый мэтр сейчас ведёт себя так?

— Запоминайте каждое моё движение, Ричард. Вам придётся превзойти меня в борьбе с миром — ведь придётся сражаться ещё и с самим собой. Я чувствую, что Вас мучают воспоминания. Боюсь, что они будут мучить Вас ещё долго… Учитесь, Ричард, учитесь фокусировать внимание на силе своего разума и на мире, не подпадая под его власть. То событие, которое пробудило в Вас магический дар, теперь всегда будет возвращаться в Ваше сознание. Не все это выдерживают… Не все…

Рудольф повернулся к сотрясаемому всхлипами Магусу. Глаза Дельбрюка были пусты… Или нет, не пусты? Он что-то вспоминал…

— Те минуты вечно будут преследовать Вас. Вечно. Боритесь, Ричард, не подчиняйтесь, не покоряйтесь… Покорённый миром маг — это страшнее Палача, потому что тот осознаёт, что делает… А мы…

Дельбрюк вышел прочь. А Ричард ещё долго стоял на коленях, не в силах справиться с болей…

А потом… Потом он заставил себя подняться на ноги. И заставил себя жить дальше. Если это можно назвать жизнью… Теперь он всегда будет заставлять себя…

Глава 5

Смеркалось. Повозка тихонько тарахтела по тропинке, вытоптанной тысячами и тысячами стад коров и овец, сгонявшихся сюда на водопой пастухами. Знойным летом Широчка была настоящим спасением для людей и скота, в тени деревьев спасались от солнца, а в тихих заводях — от жажды. Но сейчас здесь, на удивление, не было ни души. Только трое наёмников да два леферских тяжеловоза — разве много это для полноводного Фера? Могучая река даже не замечала их! Ну в общем-то оно и хорошо: Рагмар надеялся, что духи реки пропустят ватагу с миром и не тронут повозку, не захотят поиграть с нею на илистом дне реки.

— А вот и брод! — радостно сказал Олаф, когда повозка тяжеловозы подняли телегу на очередной холм. — Добрались!

Здесь Фер сужался, и можно было даже разглядеть его дно. Потоки воды обтекали кочки, поросшие осокой, а птицы ходили вокруг да около, высматривая лягушек и мелких рыбёшек. При появлении наших героев обитатели небес взмыли вверх, боясь, как бы не стать ужином.

У Рагмара заурчало в желудке, да так грозно, что даже сам Фер боялся нести свои воды мимо него.

— Ничего, скоро сделаем привал и там наедимся вволю. Хорошо, запасы прихватили с собою из города! Не надо тратить время на охоту, — заметил Олаф, зевая. — Да, хорошо бы сейчас прилечь…

— Кто знает, какой охота будет потом? Лучше прибережём запасы. Вождь, я принесу дичь, как только мы разожжём костёр. Надоело лежать и ничего не делать.

Мышцы Рагмара ныли от безделья, а желудок при мысли о добычи свело ещё сильнее. Ему бы размяться, прогулявшись по лесу и поймав что-нибудь на ужин! Духи этого леса должны быть благосклонны к страждущим путникам, ведь они не принесли ни топоров для рубки дерева, ни факелов, ни короедов с собою. Да, эти гиганты пугали лесных духов, и те с ненавистью встречали охотников! Потому орки никогда не подпускали близко к родной чаще этих монстров, прилагая все силы, чтоб прогнать короедов.

— Нельзя заходить в этот лес, — внезапно резко сказал Олаф. — Мы не будем даже в него углубляться.

Сосновый бор, росший на обоих берегах Фера, вовсе не был страшным или пугающим. Бор как бор. Но Рагмар знал, что страшнее всего тихая чаща: никогда не знаешь, чего ждать от её духов. А они могли причинить вред, да такой, что даже очень сильным шаманам не исправить вовек! Будет летать на своей гигантской птице туда-сюда, вокруг Мирового древа, но так и не сможет ничего поделать. Сколько раз такое бывало!

Олаф же был молчаливее некуда. Он недобро посматривал на вершины сосен, словно бы ожидая увидеть там дозорных неизвестного врага. Действительно, а с чего бы кому-то так страстно желать, чтобы их небольшой отряд поехал именно этой дорогой? Если наниматель так их оберегает, то почему не передал вместе с теми парнями весточку? К чему весь этот ярмарочный балаган? Нет уж, дело здесь нечисто. Причём нужны не тупые убийцы, а хитрые исполнители, навроде Ганса. Этот хотя бы знает, как подать сигнал опасности. Выручил своих братьев-наёмников! А сколько ребят друг друга порезали за прошедшие столетия? Сколько полегло в битвах городов? Везучий слышал рассказы о заморских землях, в которых десятки городов были объединены под властью одного человека — невиданное дело! Олаф иногда думал, что всё это только сказки глупых мечтателей. И вправду, ну разве может один-единственный купец объединить вокруг себя десятки городских советов? Хотя… Может, там наёмники руку приложили? Брату-наёмнику известно, что такое строгость и сила железного кулака. Да-да, Олаф порой — в самых диких фантазиях, которые неизменно приходят на четвёртый час после пятой бутылки — представлял себя на месте великого завоевателя. Что бы он сделал первым делом, попади под его начальство тысяча… нет, две тысячи бойцов?! Он бы занял торговую площадь, ратушу, порт и, конечно же, винные склады. Иначе никакой власти над бойцами не будет. Хорошо показавшим себя он бы выдавал по бутыли, а провинившихся делал бы невиновными — то есть лишёнными положенной доли вина. А потом пошёл бы покорять другой город. А после — ещё один. И так — до тех пор, пока Двенадцатиградье не оказалось бы под его властью. А после он бы подвесил верх ногами всех этих глупых «отцов» города и поставил бы на их места кузнецов и сапожников, те хотя бы знают своё дело! Вот это они бы зажили, а!

Ричард же не думал ни о чём. Он читал очередную книгу. Она была коротенькая, не более пятидесяти листов, а потом скоро и ей суждено было оказаться на дне мешка-библиотеки. Но судьба решила иначе, а Палач не уберёг.

Первым неладное почувствовал Рагмар. Он напрягся, втянул носом воздух. А через мгновение спрыгнул с телеги и принялся бить кулаками по земле, что-то крича на орочьем языке. При этом он весь сжался, будто бы кто-то близкий оскорбил его, и у Рагмара не было никакой возможности отбиться.

Вторым ощутил это Ричард. Он оторвал взгляд от книги, осмотрелся по сторонам — и прижался спиною к ящику, выставив вперёд руки с растопыренными пальцами.

И только Олаф непонимающе смотрел на своих бойцов, не в силах уразуметь, что же такое творится. Тяжеловозы, обычно послушные тянувшие повозку, забили копытами о землю и отказались двигаться дальше.

— Да что вы творите, в самом деле? — воскликнул Олаф.

Он дёргал за поводья раз, другой, третий, бич просвистел в воздухе, для острастки, но животные отказывались повиноваться. Везучий возвёл очи горе — и только тогда увидел это.

Невидимый ткач соткал «газовый» плат из воздуха, густой и прозрачный, шедший волнами от малейшего дуновения ветерка. Мир за этим покровом выглядел отражением самого же себя в гигантской луже. Стоило только напрячь глаза, и можно было разглядеть отраженье — но уже людей. Их очертания угадывались в тенях, коими полнились складки небесного покрова.

Лошади били копытом и отказывались двигаться дальше. Но Олаф теперь и не требовал этого: он любовался, искренне и радостно любовался отражением мира. Как чудно и забавно! И как красиво! Да! Он совершенно не мог взять в толк, что происходит — но как же красиво, Палач приди и забери! До чего же красиво!

— Красиво, — мысли сами собою вырывались, чтобы разнестись вокруг словами и забраться в разум Рагмара и Ричарда.

— Да, ловушка и впрямь создана на диво красиво и хитро, — процедил сквозь зубы Ричард. — Нас поймали, Олаф. Это «зиммерский щит». Даже я не настолько хорош, чтобы с ним справиться.

Магус произнёс это с особым придыханием. Неужели донельзя самоуверенный и себялюбивый маг… отдавал должное создателю этой штуки? Олаф понял: затевать этот поход стоило хотя бы из-за признания Ричарда.

Ну как тут было не воспользоваться моментом?

— И что же это такое? Почему ты не сможешь пробиться наружу? Да и вообще… — Олаф смачно сплюнул. — Какого Палача здесь происходит?

Рагмар внезапно для самого себя с диким криком воткнул топор в землю и принялся скакать вокруг него, напевая или, скорее, выкрикивая, что-то на своём языке. Он выглядел настолько поглощённым трудами своими, что упади небо ему на голову, орк точно крякнул и продолжил бы скакать. Наконец, он упал в изнеможении с поистине диким криком на колени. Казалось, будто он целую гору пытался сдвинуть. Результат оказался известным.

— Нет, тяжело… Не могу… Духи слушаются только шаманом, — грустно произнёс Рагмар. — Но я не шаман. Совсем не шаман…

И столько горечи было в его голосе, что даже Ричард бросил многозначительный взгляд на орка. И было что-то в этом взгляде… Может быть, понимание? Может быть, Магус наконец-то нашёл кого-то, кто может его понять? Так и хотелось сказать: нашёл человека. Но, ирония судьбы, то был совсем не человек.

А потом стало совсем не до взглядов. Тишина — вот что ударило по отряду. И лишь после пришло движение: покров густого воздуха принялся сжиматься, выдавливая наёмников к лесу.

— Туда нельзя, — бесцветно произнёс Ричард.

Он отложил мешок с книгами в сторону. Это значило, что действительно настало трудное время. Олаф даже сглотнул от волнения: на его памяти Магус всего лишь пять или шесть раз выпускал книги из рук. И это отнюдь не был сон или, скажем. Купание. Везучий втайне мечтал, чтобы Ричард никогда больше не расставался с книгами: это был верный знак того, что всё нормально. А сейчас план летел в тартарары, и потому Олафа это бесило.

— Да что же происходит! — воскликнул он, когда «щит» оказался всего лишь в двадцати-тридцати шагах от телеги. — Но, родимые! Выручай!

Ехать можно было только в лес. Лишь бы телега проскочила меж деревьями! Олаф быстро оглядел бор: впереди виднелась прогалина, точь-в-точь чтобы проехать телеге. Везучий готов был поклясться, что ещё мгновение назад её здесь не было. Странно, очень странно, но…

Волна густого воздуха, искрясь и пестрея в лучах закатного солнца, надвигалась на наёмников. Рагмар кричал и делал руками немыслимые движения, пытаясь заклясть духов воздуха. Кричал он на орочьем, но суля по интонации, духам приходилось краснеть от загибов и оборотов Рагмара.

Магус вперил взгляд свой в наступавшую на них стену, выставил вперёд руки… Он был неподвижен, но по лицу его заструился пот, а на лбу вздулись от напряжения жилы. Сейчас он перестал быть похож на себя, и можно было разглядеть в Магусе… человека! Да-да, человека с его слабостями и страхами. Пал занавес защиты от мира, и Ричард снова оказался один на один в поединке с миром…

* * *

Теперь Ричард знал много, очень много. Маги — это те, кто хочет изменить мир. Талант их пробуждается в то самое мгновение, когда действительность обрушивается на их голову и бьёт, бьёт, бьёт! Когда тьма стучится в душу, когда небо падает на тебя, когда кровь стучит в сердце, а жизнь звенит натянутой струной — только тогда суждено родиться магу.

— Но есть у нас и небольшой недостаток… — загадочным голосом сказал Рудольф Дельбрюк и замолчал. — У каждого из нас… Нам приходится бороться с миром, чтобы он не поглотил нас. Маг способ изменить мир, но и он способен изменить мага. И каждый день, каждую минуту, каждый наш вздох мы боремся: мы победим — или нас победят? Кто — кого?

Рудольф сложил пальцы в замок и замолчал. Лекция закончилась, подмастерья разошлись по комнатам в тягостном молчании. А Ричард…

А Ричард слушал стоны и крики умирающих родных, и звуки это терзали свистящим бичом его сердце. Магус свернулся калачиком, закрыв уши руками, но оттого звуки стали ещё громче. Мир наступал на него. И в эту минуту, как и в каждую другую, ему предстояло сражаться! Сражаться! И ещё раз сражаться — чтобы не потерять себя. Потому что…

— Потому что нет никого страшнее, чем подчинившийся миру маг. Хэвенхэлл бьёт каждого, кто осмелится изменять реальность. К самым сильным магам приходит Палач, и они исчезают. Те же, кто послабее, будут наказаны иначе: мир будет атаковать их постоянно, сводя с ума, ударяя по ним теми же изменениями, которые они внесли в реальность. И от вас, мои ученики, только от вас будет зависеть, кто — кого. Я не буду спрашивать, готовы ли вы к борьбе. Маг, в котором пробудился талант, вынужден будет сражаться. А потому необходима постоянная концентрация. Иначе…

Рудольф многозначительно замолчал, взглянув в окно. Лекция шла на первом этаже, а потом улица была прекрасно видна. И все смотрели — смотрели молча (ученики! юноши! молча!) на привалившегося к стене дома напротив нищего. Тот дрожал всем телом, а руки и голова двигались в бешеном темпе. Блаженный…

— Вам будет ещё хуже, если вы не сможете победить. Я буду учить вас не только победе над миром. Я научу вас борьбе за свою душу. И пусть боги дадут вам силы сражаться до самого конца!..

* * *

И Ричард сражался. Всё тело его будто радужным саваном обволокло. Волосы его вздыбились, из глаз текли слёзы, но Ричард продолжался сражаться. Он опустился на колени, щёки его впали от напряжения и истощения, глаза опухли и покраснели.

Но он сражался.

И вот уже стена воздуха подёрнулась дымкой, замерев…

И вот уже Рагмар вытащил топор из земли, чтобы вознести его к небесам и возблагодарить духов Верхнего мира…

И вот уже Олаф готов был пообещать Ричарду целую телегу книг…

Как сотканная из воздуха завеса ударила по Магусу, отбросив его к самой телеге. Нет, точнее, не ударила: она просто повернула воздушный поток, отразила ветер… Ричард не успел сообразить, что происходит, и оттого ему пришлось пролететь шагов десять, сорванный с телеги и ударившийся о пенёк. Огромная сила удара заставила Магуса сжаться и прогнала воздух из его лёгких, заставив по-рыбьи хлопать губами, бессильно желая хотя бы кончиком языка схватить жизнь…

Рагмар бросился было к Ричарду — но его обогнал Олаф. Его будто бы бешенство охватило, так быстро он оказался подле Магуса. Тот наконец-то сделал глубокий вдох. Воздух рывками проникал в его лёгкие, заставляя содрогаться всем телом. Но едва дыхание жизни вновь коснулось его губ, как Ричард поднялся с места. Пошатываясь, превозмогая боль, он встал во весь рост и простёр руки вперёд.

Не было ветра — но волосы его развевались от дуновений, существовавших за пределами человеческих чувств. Только маг, стоящий на грани между мирами, способен их ощутить.

Он улыбнулся. Грустно улыбнулся, со смыслом. Так улыбаются, глядя в лицо старым знакомым. Так улыбаются, уходя навсегда. Так улыбаются, когда собираются умирать.

Стоны и крики… Горящий дом… Он не хотел жить, он не хотел существовать.

Он улыбался. Он знал, что «щит» уничтожит их, едва прикоснётся. Густой, кисельный воздух обнимет человека и превратит в пыль. Даже маги не в силах противостоять такому заклинанию. Во всяком случае, не все.

Заклинания… Надо бороться с миром…

Он улыбался, зная, что его ожидает. Он уже умирал, не раз и не два. Он умирал каждый день, каждый час, каждое мгновение. Он умирал и рождался снова, только бы не поддаться миру.

Надо существовать… Но зачем?

Он улыбался. Он знал, чьё это заклинание.

И тогда он воскликнул.

— Остановись! Мы идём к тебе! Я принимаю твоё приглашение.

Голос Ричарда был нездешним, потусторонним, отрешённым. Магусу не было дела до окружающего мира — иначе бы он оказался им поглощён. А так нельзя. Совсем нельзя. Он знал, что бывает, когда маг оказывается бессилен противостоять и бороться.

И «щит» остановился. Воздушный покров задёргался, подёрнутый волнами, задрожал радужными переливами и исчез, чтобы в любой момент появиться вновь.

Ладно бы орк — но даже Олаф стоял с разинутым ртом, не в силах пошевелиться. Везучего хватило только на то, чтобы переводить взгляд с Ричарда на небо и обратно. Орк, так тот и вообще вытаращил глаза и стоял, недвижим будто камень. Даже взгляд его обрёл истинную «каменистость».

Лишь Ричард выглядел так, будто ничего не произошло. Разве что стоял, взявшись рукой за ушибленный бок, и старался глубоко не дышать, иначе дикая боль обжигала всё его тело.

— Поехали, — произнёс он, хрипя. — Нам предстоит непростой разговор.

Магус ещё мгновение-другое постоял у пенька, который едва не стал последним его пристанищем на этом свете, а потом зашагал к телеге. Тяжеловозы сами подались ему на встречу, а потом идти пришлось не так долго. Кряхтя, Ричард взобрался на повозку и разлёгся рядом с гробом… то есть, конечно же, рядом с ящиком. И всё же теперь это сравнение было как нельзя более уместным. Маг улыбнулся своим мыслям, покачал головой и закрыл глаза. Настало время отдыха.

— Пошли, что ли… — наконец выдавил из себя Олаф.

Тяжеловозы оказались вровень с Везучим. Животные выжидающе глазели на погонщика.

— Пошли… — протянул орк.

Он вытащил из земли топор и побрёл к повозке.

— Туда, — глухо произнёс Ричард, махнув в сторону той загадочной тропинки меж соснами.

Ехали молча. И лес молчал, впуская в свои владения чужаков. Сосны обступали их со всех сторон, словно бы желая стиснуть в объятиях до смерти.

Ричард лежал молча, бессильно, точь-в-точь как ящик, лежавший рядом. Груз уже начинал ему казаться проклятым. Из-за этих доспехов ему пришлось оказаться здесь… Только бы всё прошло хорошо. Только бы всё было хорошо! Что это за звуки?

Магус широко раскрыл глаза, но даже не шевельнулся. Он слышал… Слышал… Это крики! Их крики! И треск пылающих домов! Нет! Только не это! Он потерял слишком много сил, и они снова возвращаются…

Магус сжался в комок, несмотря на ту нечеловеческую боль, которая пронзила его бок. Может быть, ребро сломано? Может быть… Но не до того… Эти крики… треск… Крики… Стоны умирающих…

Внешне не было похоже, что Ричард умирает каждое мгновение, — но он умирал. Он умирал, но не рождался снова, как иные счастливчики. Он просто умирал, и это была бесконечность, смерть, которая приостанавливалась только борьбою разума с внешним миром. А он давил, давил нещадно, и никто бы не смог выдержать. Но Ричард — он держался, он сражался, даже умирая, потому что знал, что есть такое слово «надо». Он должен, а значит, он мог сражаться. Но к чему была эта борьба?

Вы когда-нибудь видели, как волна смывает рисунок на песке? Вот представьте, что бывает наоборот — и тогда поймёте, как появился тот замок. Он рождался прямо из воздуха. Крохотные песчинки собирались воедино, чтобы соткать из ничего твердыню. Шпили его обрывались вниз, порождая стены и каменные глыбы. Ветер колыхал ничто, и появлялись амбразуры. Пыль слагалась воедино, и обитые медными листами ворота открывались нараспашку, призывно ожидая телегу с изумлёнными до безразличия наёмниками. И всё это появилось средь сосен, но полог леса оказался нетронут, будто бы замок стоял здесь извечно.

Лошади захрапели, побивая копытами шелестевшую землю, но всё же затопали дальше. Рагмар сжал топор покрепче. Он помнил старую поговорку его народа: какой бы дух не вышел на бой с тобой, верный топор завсегда поможет. Олаф, в общем-то, придерживался схожих заповедей. С той разницей, что его мудрость звучала так: какая бы тварюга не выпрыгнула, быстрые ноги завсегда помогут.

Ричард же не вспоминал никаких мудростей. Душевный озноб его смолк ненадолго, чтобы нагрянуть с новой силой. Голоса ушли из разума, видения прошлого обратились сознанием настоящего. Он взглянул не замутнёнными болью былого глазами на этот замок — и впервые содрогнулся всем телом. Он знал, куда попал. И настоящее казалось ему ещё страшнее, чем прошлое.

Но Магус не стал говорить своим соратникам о том, что ждёт их впереди. Незачем рассказывать о гибели за пару минут до неё, это всё равно не спасёт. Их уже ничто не спасёт. Как Ричард прочёл в одном старинном фолианте ещё в пору своей учёбы, сильнее магии может быть только магия. И та магия, коей была пропитана эта цитадель, была не под силу несчастному пареньку, с детства сражавшегося с миром, а порой даже побеждавшего в этой борьбе.

— Ричард, что нам делать?

Олаф повернулся к Магусу всем своим дрожавшим от волнения торсом. Он с надеждой смотрел на единственного в их небольшом отряде, кто хоть что-то знал о магии и о подобных замках.

— Едем. Нас здешние заклинания всё равно не пустят обратно, — через силу произнёс Ричард.

Душа его требовала повернуть обратно, бороться — и пробить магический барьер, чего бы этого ни стоило, пусть даже ценой собственной жизни. Всё равно то, что ожидало, внутри было страшнее во много раз.

Телега въехала во двор, и позади раздался скрежет. Все — кроме Ричарда — повернулись. Ворота замкнулись, и щеколда с шелестом опустилась на своё место. Они оказались заперты.

— Вождь, прикажи, и я разломаю топором эту штуку, — прорычал Рагмар.

Ему не нравилось здесь, совсем не нравилось. Здешние духи были злыми, их гневом и злостью был пропитан воздух. Всё здесь было против орков и людей. Даже лошади, — и те чувствовали страх, которым веяло от каждого камня, от каждой песчинки, из коих был сложен этот замок.

И это витало в воздухе, несмотря на то, что замок ничем и никак внешне не отличался от любого другого. Высокая башня-донжон, невероятная по высоте — целых пять этажей! — высившаяся в центре замкового двора. Полукольцом его обступали сараи, амбар — строение это угадывалось по гигантским камням, на которых оно стояло, не соприкасаясь напрямую с землёю. И, конечно же, конюшня. Мощная такая, добротная. Ставни там были открыты, и можно было рассмотреть наполненные зерном ясли, висевшие на гвоздях хомуты. Но конюшня была пустой: ни одного животного там не было. Олаф готов был поклясться, что даже мышей там не было: ни единого дуновения ветра жизни не доносилось из этого строения.

Стоило только Олафу подумать об этом, как самый настоящий, что называется, самый что ни на есть ветристый ветер обрушился на замковый двор. Он свёл с ума флюгера, стоявшие на башнях, но жизнь в них так и не смог вдохнуть. Это были просто крутящиеся куски металла. Ветер просто дул на замок, но так и не оживил его, а потом замок тоже был просто грудой мёртвых камней, железок и деревяшек, соединённые вместе неведомой силой.

Ричард ухмыльнулся, но кисло и очень злобно. Он-то знал, что это за сила, но толку-то? Всё ведь было потеряно ещё до их въезда в замок. Интересно, случайность ли то была — или эти проклятые доспехи тому виной? Что же за сила в них сокрыта? Или кому они так нужны? Хотя…

Извечное любопытство ко всему непознаваемому, однако, отступило на второй план. К чему оно, если вскоре всё кончится? Даже голоса, эти проклятые голоса, — даже они отступили, покинули разум Ричарда. И впервые за очень долгое время Магусу стало очень легко. Он расслабил свои руки и ноги, и удобно расположился на пучке соломы и лицезрел лишённые жизни камни появившегося из воздуха замка.

Орк сжал топор ещё крепче, хотя, кажется, куда уж? Но это был особый, мало кому доступный талант. Пальцы сжимали древко крепче, чем ладонь любимой.

Олаф оглядывался по сторонам, не выпуская из рук меча. То ли рукоятка, обмотанная кожаными ремешками, грела руку, то ли наоборот, а может тому виной был страх перед этим местом, — но ладонь Везучего была потной как в самый жаркий день. И это под холодным, пронизывающим до самой печени ветром.

И только Ричарду не было никакого дела до замка: он чувствовал, как приближается единственный его обитатель. Если так, конечно, можно было сказать. Магус первым не услышал даже — почувствовал его. А потом и все остальные услышали эхо, шедшее из донжона. И лишь после пришёл звук шагов. Топ-топ. Топ-топ. Топ-топ-топ. Сапоги ступали по гранитным плитам замковой лестницы. Топ-топ. Вот они уже раздаются из помещения напротив дверей… Они громкие, и эха уже не слышно.

Все напряглись. Олаф спрыгнул с телеги. Рагмар прикрыл командира своим телом, чтобы уберечь его от опасности. И только Ричард спокойно, буднично спрыгнул с повозки и заложил руки за спину, точь-в-точь как терпеливо дожидающийся часа испытании подмастерье.

Петли заскрипели. Хотя звучало это так, будто их металл нарочно заставили звучать громче, а может, даже магией создали этот звук, насколько искусственным он казался.

Вот краешек двери дрогнул, она подалась вперёд… Олаф положил руку на плечо Ричарда, но тот кивком головы велел ни о чём не волноваться, ведь…

Дверь отворилась наполовину, и вот уже тень, отбрасываемую этим человеком, можно было разглядеть…

Это был…

Рагмар вжал голову в плечи, готовясь к прыжку, когда ТОТ показался…

Олаф прищурил глаза, будто бы разглядел что-то, а точнее, кого знакомого…

— Учитель, — Ричард склонил голову в знак почтения.

— Ну здравствуйте, мой дорогой Ричард Магус, — произнёс Рудольф Дельбрюк.

Он поднял правую руку кверху, готовясь сотворить заклинание.

— А ну! — Рагмар оскалился.

Олаф окликнул Дельбрюка.

— Вот кто-то сейчас получит за…

Ричард и Рудольф посмотрели на Олафа одновременно.

Везучий сглотнул: ещё никогда столь ярко в глазах Ричарда не читалась фраза: «Не лезть, это моё дело». То же самое словно бы крупными алыми буквами было написано во взгляде Рудольфа. Здесь учитель и ученик были похожи как никогда. Но мало кто знал, что кое-что объединяло их сильнее, чем иное родство…

* * *

Учёба Ричарда шла быстрее, чем можно было надеяться — и всё равно она заняла годы. Вот он уже давно брил подбородок от жёстких волосков… А ещё — всё глубже уходил в книги.

Пит ему было нельзя: однажды он попробовал в компании с другими подмастерьями пивка, и потерял контроль над собою. Голову начали нещадно атаковать крики умирающих из прошлого, а в настоящем он спалил дотла телегу, оказавшуюся на пути домой…

Домой… Школа Дельбрюка действительно стала его родным домом. Здесь он общался с такими же, как он: сражающимися против мира и лишёнными право на победу и поражение. Ведь мир победить всё равно было нельзя, а проиграть значило потерять самое себя. И все маги сражались, как могли. Но только Ричарду приходилось тяжелее всех. Как-то учитель сказал, что чем сильнее талант, тем сильнее давит мир.

— Но почему? — спросил от изумления Ричард.

— Таков закон равновесия. Чем сильнее ты можешь повлиять на мир, тем сильнее он бьёт по тебе. Всё просто, Вам, Ричард, так не кажется?

Рудольф отрастил короткие усики, слегка располнел и получил привычку ходить, заложив руки за спину. Порой он останавливался, тёр свой подбородок или пощипывал левый ус. В такие моменты в глазах его мелькало нечто страшное. Они становились бездонными, словно небесный океан, и столь же тёмным. А ещё — они сверкали отточенным лезвием стального клинка. И не было ничего страшнее того блеска. Потому что холод в нём и бездушие сочетались смертью. Все уже знали, что к учителю в такое время лучше не подходить. Он всё равно не отвечал на вопросы, устремив всё своё внимание вглубь собственной души. Но потом во взгляде его просыпалась жизнь, лёд таял, тёмное море (или море тьмы?) высыхало, и жизнь продолжалась…

Продолжалась ли?

Ричард не любил хвастаться, но именно он среди всех учеников и подмастерьев чаще всего общался с учителем. И, возможно, именно Магусу удалось пробраться в дебри души Рудольфа Дельбрюка. Если таковая осталась у этого человека.

Он никогда не любил говорить о своём прошлом, точнее, о годах до основания им этой школы. Так, отделывался общими фразами, ну вроде «когда я был молодым, всё было иначе…», но так ведь любой взрослый человек говорит, не так ли?

Но вот однажды Ричард сидел в кабинете Рудольфа, когда тому принесли письмо… И письмо это было от уже не жившего на свете человека. Дельбрюк, обычно выпроваживавший из помещения всех посетителей и запиравшийся изнутри до утра, на этот раз Ричарда выгонять не стал.

Он прочёл письмо и отложил его в сторону. Поднялся со стула, обитого красной парчой, походил взад-вперёд. Уставился в окно. И ещё — он молчал, и молчание это было красноречивее выступления любого герольда. По щеке его заскользила капелька влаги. Ричард готов был поспорить — солёной влаги.

— Знаете, Ричард, какая судьба постигла семерых моих учеников за последние пятнадцать лет? — он спрашивал, стоя к Магусу спиной.

— Они погибли? — едва слышно спросил Ричард.

Горло свело судорогой, говорить было трудно как никогда.

— Можно и так сказать, — вздохнул Рудольф.

Что-то стукнуло по стеклу с той стороны. И ещё раз. И ещё. Это дождь это просто дождь. Он был, наверное, холодным, этот ноябрьский дождь, очень холодным — но он был кипятком по сравнению с голосом Дельбрюка.

— Только двое из них пали в бою, одного скосила лихорадка. Разгорячённый, Анри выпил воды в полдень, и уже вечером он умер… Остальным повезло куда меньше. Они сошли с ума.

Комната наполнилась тенями, которые отбрасывали растекавшиеся по окну ручейки.

— Они проиграли в битве с миром.

Раздался стук. Сперва Ричард подумал, что это с текло треснуло от веявшего холодом голоса Дельбрюка, но потом понял: это капля. Простая капля дождя.

— Говоря проще, сошли с ума. Просто сошли с ума. А их талант был куда как слабее Вашего или моего…

Ричарда поражала эта способность Рудольфа в любом состоянии придерживаться светских манер. Даже с нашкодившим учеником он говорил, как глава городского совета с показавшим себя не с лучшей стороны казначеем. То есть когда человека убить хочется десятками разных способов, а приходится растекаться мыслью по древу и соблюдать правила этикета. Даже если хочется вместо слов ударить промеж глаз. Нет, не так: особенно если хочется ударить промеж глаз.

— А это значит, что и я… — сглотнул Ричард.

Он, конечно же, думал, что если не справится однажды с этими воспоминаниями, то случится нечто плохое. Но чтобы смерть? Хотя… Он уже видел, что такое смерть. И он не боялся этого. Страшнее то, что будет перед нею и после.

— И я — тоже, Ричард, тоже мог бы быть, как они, — Рудольф коснулся указательным пальцем левой руки стекла.

Там, за окном, вовсю стучал дождь. Мерно так. Будто бы ничего не случилось. А где-то умирали люди. А дождь всё шёл и шёл. А где-то сходил с ума маг.

— А какого это — проиграть миру? — задал вопрос Ричард.

И тут же пожалел. Плечи Рудольфа поникли. Он обернулся, старый, уставший, почти сдавшийся натиску мира человек.

— Каково это, Вы спрашиваете? — глаза его сверкнули.

Ричард взглянул в тёмную бездну. Но что же была там, на дне её? Ведь не могла же она быть по-настоящему бездонной! Не могла же?..

Рудольф улыбнулся. Хитро так, со смыслом. И улыбка эта была такой страшной и одновременно (а может, потому?) завораживающей, что Магус даже подумал: неужели Дельбрюк тоже…

— Ненадолго ты станешь… едва ли не столь же сильным, как сам Палач. Но он не придёт за тобою. Сперва. Ни к кому он не приходил в те мгновения упоения силой и властью, ведь, впустив мир внутрь, маг сам становится миром. Соприкасается с теми стихиями напрямую, тогда как до этого лишь усилием воли и мысли направлял их. И это потрясающее чувство. Вседозволенность. Всемогущество. Всесилие. Заметьте, Ричард, я говорю слова на «все». Именно так: если маг до того ограничивал себя каждый день, каждое биение сердца своего смирял, то теперь — вот она, свобода! Никаких рамок!

Дельбрюк говорил с упоением, будто бы бедняк об открывшемся ему во сне золотом городе. Но — всё-таки во сне. Сказка была недосягаема и оттого сладка безмерно. Рудольф закатил глаза, и мысли его витали где-то за окраиной этого мира.

— А что же приходит потом? — спросил завороженный Ричард.

— А потом… Потом… — слова застыли в горле учителя, не желая выбираться наружу. — Потом…

* * *

— Не лезь, Олаф, это наше дело, — сквозь зубы произнёс Ричард, всё своё внимание обратив на Дельбрюка.

Тот выглядел помолодевшим — и это после стольких лет! Возможно, истерзанный десятками сражений и годами борьбы с миром Ричард выглядел старше своего учителя. Может быть, так оно и было. Ведь когда умираешь каждую ночь, каждое мгновение, впору состариться до срока. А Дельбрюк здесь, отгородившись от окружающего мира, сохранял себя в наилучшем состоянии.

— О Вас ходят легенды, учитель, — Ричард не отрывал взгляда от Дельбрюка.

И кто бы мог сказать, что за чувства бередят его душу? Злость на учителя, изменившего делу всей своей жизни и запершегося здесь? Зависть: ведь Магусу приходится тратить жизнь свою на разъезды по миру во имя заработка на книги, тогда как… А, ладно! Кто их поймёт, магов?

— Большая часть из них выдумана пьяницами, ещё половину переврали, об оставшемся даже я судить не возьмусь.

Дельбрюк улыбнулся точь-в-точь как в прежние годы. Легко так, отчего усики его несколько топорщились, мягко. Столько тепла прежде было в этой улыбке! Сейчас же — холод, и больше ничего.

— Зачем всё это, учитель? — Ричард обвёл глазами замковый дворик.

— Вы хотите узнать, зачем эта клетка? Для мира, мой дорогой ученик, для мира. Я сковываю мир внутри меня. Хотите заглянуть?

Рудольф сделал шаг вперёд, а Ричард двинулся ему навстречу.

Они остановились в полушаге друг от друга. Ричард поднялся на цыпочки: только сейчас Олаф понял, что ученик ростом ниже учителя. Быть может, ростом мага измерялся талант… Хотя Везучий страстно надеялся, что Магус будет посильнее Дельбрюка. Иначе им несдобровать! Ведь Рудольф…

— Загляните в мою душу, Ричард. Если, конечно, не боитесь, — от этой улыбки лапы мороза расползались по коже.

И Ричард заглянул… И отшатнулся. Он увидел там тьму. Но тьму — живую, клокочущую… Души у Рудольфа больше не было: она погибла в боях с миром, и только безумье кое-как защищало Дельбрюка. А то, что он был безумен, ученик понял очень быстро. Рудольф был… другим, совсем другим. Он уже больше не был тем мудрым учителем, оплакивавшим каждую смерть своих учеников. Теперь он выстроил из собственных грёз замок и придал ему видимость жизни. Но — только видимость. На большее маги не способны. Ведь сражающийся с миром, с самой природой, не сможет призвать их на помощь в своём трудном деле.

Ричард отшатнулся. Он, единственный, понял. Понял то, чего другие понять не смогли, сколько не бились над загадкой Безумного мага, невесть откуда взявшегося в здешних местах лет пять назад.

— Вы поняли, мой дорогой ученик, — нет, тепла в той улыбке не появилось, была только тень его.

На большее Рудольф был просто не способен, а потом можно было считать эту улыбку самой счастливой за прошлые годы.

— Вы поняли, мой дорогой ученик…

Он понурил голову, великий маг, скрывшийся здесь, чтобы спасти мир от самого себя.

— Вы сами захотели уйти, учитель? Чтобы закрыть остальных от того, что станется с Вами? — Ричард говорил это с жалостью и участием.

— Да, Вы поняли…

Рудольф бросил взгляд на орка и наёмника. Он узнал Олафа и кивнул ему в знак приветствия. В Дельбрюке осталось многое, очень многое от прошлых лет. Только одного не было: души. Она была уничтожена миром. Но так ли это плохо? Ведь многие люди не верили в душу… Разве может быть плохо от исчезновения того, что вообще не существует? Но душа у Рудольфа была. Когда-то.

— А теперь я не чувствую. Вечерами — если это так можно назвать — я хочу броситься с вершины той башни. Последнее, что во мне теплится — это моя воля. Я не могу сдаться. Иначе мир проникнет в мой разум, сломит его и подчинит себе. А потом… А потом Вы сами знаете, Ричард, многие легенды о полыхавших неделями, месяцами, годами пожарах. «Города выгорали, пылая призрачным огнём, и не было спасенья ни над землёй, ни под землёй от этого ненастья. Мир избавлялся от заразы — людей. И Палач зорко следил, чтобы ему этого не удалось окончательно. Но сам же Великий хранитель страстно желал, чтобы как можно больше городов и селений выгорело от магического пожара». Помните эти строки, Ричард?

Дельбрюк вновь улыбнулся. Осколки льда — вот чем были его улыбки.

Конечно же, Ричард помнил строки «Осени Хэвенхелла» Эйка Ёханки. Злая хроника — и правдивая. Её зубрили все подмастерья, чтобы знать, кто творил магию до них.

Ричард помнил — и потому он понял. Лучший ученик, он знал, что ему никогда не превзойти учителя — и что даже от поражения самого Магуса может сгореть целый континент. Такова была цена таланта. А ещё… Он бы радовался, если бы радость была холодной как воды из полыньи, каждому погибшего от его рук живому существу. Так мир отвечал за удары по себе. Чем сильнее маг — тем сильнее удар. Но удар приходит после. А потому каждый маг на склоне лет гадал, как же ему суждено бороться?.. И как ему суждено пасть в сражении с миром?..

— И потому я прошу Вас… Я прошу тебя, Ричард. Подари мне покой…

Даже Олаф… Да что там Олаф? Даже Рагмар широко раскрыл глаза, едва услышав это.

— Ты пойми, я устал сражаться… С каждым днём мир всё ближе и ближе к моему разуму. Я потерял душу, но вместе с волей я потеряю самого себя. Тьма стучится в этот мир через меня. Но… убить сам себя я не могу. Ты же знаешь…

Дельбрюк никогда не обращался на «ты» к кому бы то ни было. А это могло значить только одно: действительно наступают последние времена для Дельбрюка.

— Жан Жильсон… Его гибель стала последним ударом. Я больше не мог сражаться. И я спрятался здесь… Но… Но он и сюда добрался.

Рудольф запрокинул голову и уставился в небо. Он безмолвно проклинал мир, в котором ему довелось родиться с проклятием. Он содрогнулся: защита слабела. Пальцы его задрожали, плечи поникли. Дельбрюк поник. Судорога свела его тело.

— Ты пойми, я устал сражаться… Я больше не смогу этого выносить…

Рудольф справился с собою: он вытянулся во весь рост и вновь посмотрел на небо.

Одно-единственное облачко, похожее на ящерку, летело в расплескавшейся бесконечной синеве. Лёгкое дуновение ветра обняло замок и двор. Защита рушилась. Рубеж, выстроенный Рудольфом, пал. А это значит, что мир победил…

Дельбрюк опустил взгляд на Ричарда — и тот отшатнулся. Тьма пробилась в душу мага. Теперь оставался единственный выход.

Тяжеловозы всхрапнули, почувствовав неладное: животные оказались умнее людей и орка, а потом поспешили отъехать.

— Это мой бой, — буднично сказал Ричард, обращаясь к товарищам.

Рагмар и Олаф, не сговариваясь, отпрыгнули в сторону, поближе к воротам. Они понимали: учитель должен погибнуть от руки ученика. То есть, конечно же, освободиться! Но если что… Олаф знал, что даже маги смертны.

Дельбрюк пустыми глазами посмотрел на удалявшуюся повозку, на ощетинившихся мечами бойцов, а потом вновь повернулся к Ричарду. Учитель больше походил на деревянную куклу, к которой приноравливается новый кукловод.

Магус знал: только ему под силу разрезать нити, коими Рудольфа связал мир. Ведь, как говорили древние, сильнее магии только магия.

— Но и магия смертна, — процедил Ричард сквозь зубы, отходя к амбару.

Камень этого здания должен был сберечь Магуса от первого удара Дельбрюка. Разум его должен был стереться, слиться с миром, а потому отнюдь не все его умения должны были передаться этой… кукле. А значит, у Магуса есть шанс победить своего учителя. Знать бы, насколько велики эти шансы!

Времени на раздумья больше не было: Рудольф ударил. Ричард едва успел пригнуться, когда каменная кладка амбара обратилась в каменную же крошку. Булыжники полетели во все стороны, вздымая кучи земли повсюду. Одна каменюка задела левое плечо Магуса, да так, что маг успел свыкнуться с мыслью, что теперь он станет одноруким.

А потом и сама земля вспучилась, устремляясь вверх фонтанами. Магус подлетел в воздух…

Никто не сумел бы в тот момент разглядеть торжествующей ухмылки Ричарда. Он схватился за поток земной стихии, невероятно сильный, и силою мысли подчинил его. Земля обволокла Магуса со всех сторон, обратившись в твёрдый камень. Он видел только внутреннюю часть твёрдого как упорство еретика кокона, и потому ему оставалось только положиться на удачу…

Маги сражаются мыслью, а потому им в принципе не требуется видеть свою мишень. Хотя да, так проще: видишь — и атакуешь. Но Ричарду этого не требовалось.

Он помнил то место, куда нужно нанести удар. И мысленно представил себе две гигантские руки, вздымавшиеся из земной тверди и хватающие Дельбрюка. Это не принесло бы победы, но зато отвлекло бы Рудольфа хотя бы на мгновение.

Но что-то шло не так: земля отказывалась подчиняться. И тогда Ричард представил себя в облике гиганта, ладонями строящего из тверди «песочный» замок. Стихия подавалась туго, не желая подчиняться: победа над одним магом придавало миру сил для борьбы со вторым. Конечно, природа вряд ли могла чувствовать… Но в этот момент она могла торжествовать, и потому не желала сдаваться на милость Ричарда.

Крики людей… Огонь… Крики… Стоны…

Разум Магуса едва не помутился от натуги, и потому в сознание вновь лезли те воспоминания. Ещё чуть-чуть, и он не сможет бороться, потеряет контроль над собой, и тогда…

Крики… Стоны… Мама…

«Врёшь! Победа будет за мной!» — мысленно (так ему, во всяком случае, казалось) прокричал Ричард и надавил вновь. И тогда земля нехотя, но подалась, сдавшись напору Магуса.

Всё это заняло едва ли два-три мига, но для ученика они растянулись в час, не менее того!

Каменный кокон распался, и Ричард упал наземь. А в ушах его стоял грохот: целые глыбы выворачивались, обращаясь в гигантские ладони. Пальцы-булыжники сомкнулись.

И тут на голову Ричарда обрушился грязевой вихрь. Огромный ком земли ударил прямо в затылок, отчего в ушах зазвенело, а перед глазами зашлись в безумной хороводе разноцветные круги. Зрелище было завораживающим, если бы не одно «но»: зазеваешься — и погибнешь.

Магус откатился в сторону, что оказалось как нельзя кстати: на то место, где он только что созерцал хороводы, обрушился булыжник размером с барана. Для могильной плиты было в самый раз, но не вышло у…

А у кого? Говорят, что если мир захватывает мага, то он навсегда уходит из этой реальности, а его место занимает сама стихия. Ей, однако, нужно некоторое время, чтобы «вжиться в роль». А уж потом… Потом… Потом можете вспоминать все самые страшные легенды о могущественных магах, и поймёте, что всё это детские шалости. Как только Палач такое терпит?

Ричарду, однако, было не до мыслей о вечном, тут бы выжить!

Огромных усилий ему стоило подняться на ноги и юркнуть в сторону лестницы, что вела на парапет замковой стены. Прыжок. Ещё прыжок. Ступнями он чувствовал, как позади всё рушилось. Ага, «жижа»: она размягчала камень, металл… Неплохая идея!

Ричард вскочил на парапет и заставил себя оглянуться. Там, в центре дворика стоял Дельбрюк. Точнее, то, что прежде было Дельбрюком. Теперь же Ричарду противостоял целый мир, воплотившийся в одном из магов. И чтобы там ни говорили, в согласие с ним придти было невозможно! Вот она, плата за магию! Проклятье могущественных!

Рудольф раскинул руки широко в стороны. Магус не успел даже подумать: просто побежал. И тут в стену врезался гигантский «ледяной шип». Ледяная громадина, синеватая, полупрозрачная, гигантский кусок замороженной воды — всё это ударилось в стену, Камни полетели во все стороны, один даже ударил по левой ноге Ричарда. Осколок был относительно маленьким, и потому кость выдержала. Но судорога боли пронзила Магуса, и он упал на парапет, царапая коленки и ладони.

«Мантию жалко… Вставай! Беги!» — пронеслось в голове мага. Больше ни на какие мысли времени не хватало.

Дельбрюк (всё-таки думать о нём как о навсегда ушедшем не получалось), казалось, совершенно не уставал. Он посылал и посылал то «ледяные шипы», то «валуны» без продыху. И в какой-то момент он должен был попасть.

Значит, оставалось только одно.

Ричард откатился в сторону, так, чтобы видеть Рудольфа. Тот занёс руки над головой. Даже на таком расстоянии видно было, что между пальцами его витают синие искры. Ещё чуть-чуть, и…

Магус посмотрел в глаза Дельбрюку.

«Прости» — прошептали губы Ричарда.

— Гнев! Гнев! Бей! Гнев! — маг и сам не заметил, как прокричал это вслух, во всю силу лёгких. Ему казалось, что он шепчет едва слышно.

Иногда, чтобы заставить работать разум, нужно сердце…

Ричард выбросил руки вперёд… Воздух вокруг его пальцев нагрелся… И ещё сильнее… И ещё…

Дельбрюк разжал пальцы: «валун» полетел прямо в Магуса. Огромная каменная глыба, куда больше молодого бычка, угловатая… У Ричарда уже не оставалось времени на то, чтобы отпрыгнуть…

А в Рудольфа устремился заострённый сгусток пламени, разрезавший жаром воздух и сжигавший самый воздух… Камень не даже ударился — обрушился на парапет, обратив казавшуюся непоколебимой кладку в крошку, и ухнув на землю с той стороны стены…

И только тогда Олаф с Рагмаром рванули вперёд, к стене. Мир вокруг начал расплываться. Донжон подёрнулся, задрожал, но не как бывает во время землетрясения, отнюдь! Он дрожал так, как отражение дворца в озере, когда туда бросит камушек прохожий. Стены тоже подёрнулись и пошли волнами, теряя очертания и расплываясь, угасая, словно капля воды под палящим солнцем.

А потом — потом всё разом ухнуло вниз, как водопад. Лес обступал их со всех стороны. Не успели развеяться чары, создавшие каменную твердыню, а ели и сосны вернули себе власть над этим местом. Рагмар и Олаф сами не заметили, как стали блуждать меж деревьев, силясь найти Ричарда.

— Эй! Проклятый маг! Я тебя дважды убью, когда найду! Нет, трижды! — воскликнул Олаф.

Он не мог позволить себе потерять последнего «старого» бойца, нет, никак не мог…

Рагмар рыскал вокруг. В ход пошло всё: и зрение, и слух, и даже обоняние: орк жадно, со свистом, вбирал ноздрями воздух, надеясь почуять мага.

Но его нигде не было, как, в общем, и трупа Дельбрюка. Отчаявшийся Олаф сел на поваленный еловый ствол. Лес показался ему мрачным, словно заброшенный лет сто назад дом. Да здесь, видать, никто и не ходил многие годы! Ещё бы кто сунулся к «безумному магу»… Или не пять лет назад пошли истории о зле, здесь поселившемся? Олаф готов был поклясться, что страшные истории рассказывали об этих местах целые столетия.

Везучий обхватил голову руками.

Ну а теперь будут слагать легенды о славном бое двух магов, добра со злом, в котором погибли все…

— Не дождётесь, — донёсся сиплый голос уставшего до смерти человека. — Обойдётесь. Гады.

Последнее Ричард сказал, ни к кому собственно не обращаясь. В мгновенья, когда его снедала жуткая меланхолия, он мог сказать оттого совершенно не печатное.

— Ненавижу, — прохрипел Ричард сквозь боль.

А это уже был верный знак того, что Магус жив-живехонек. Разве только помяло его изрядно.

— Рагмар! Скорее! Сюда! — воскликнул Олаф, но орк уже мчался во весь опор.

Ричард лежал, растянувшись под ворохом опавшей листвы. Он и мечтать не мог, что выживет. Ведь учитель…

Что-то мелькнуло в глазах… Отблеск огня, заплясавшего на его ладонях? Что-то такое… Точно! В них было — что-то, а не ничего… Неужели?…

* * *

Всему настаёт свой конец — вот и ученичество Ричарда закончилось. Не было никаких экзаменов, всенощных бдений и постов, не было нервного ожидания предстоящих испытаний. Просто однажды утром учитель позвал Магуса в кабинет, кивком головы предложил сесть и повернулся к окнам. Что он видел там, в синеве небес? Или что хотел увидеть?

Рудольф ещё долго стоял и смотрел. Просто смотрел. Он очень любил любоваться небесами. Никто не знал, что в детстве он мечтал собрать крылья, которые донесли бы его к облакам, к горным вершинам, и он мог бы летать от города к городу. И тогда бы потоки ветра ласкали бы Рудольфа, неся ему покой и волю.

Но детство кончилось, едва началась война. Очередная заварушка между городами, вспыхнувшая, кажется, из-за отказа послов спешиться прежде, чем сойдут на землю принимавшие их люди. Слово за слово, обвинения в оскорблении чести и достоинства властей и горожан, личные обиды, оскорбления, ультиматумы — и тысячи исковерканных жизней после.

Рудольф собирал хворост, когда на дороге, шедшей краем леса, появилась вражеская кавалькада. Каждый узнал бы их по синим лентам и бантам на одежде!

Они заблудились и посчитали за счастье попавшегося им паренька. Естественно, истинный Дельбрюк не сказал врагу ни слова. Но никто не говорил, что пытки — это так больно. Двое всадников спешились и, подхватив Рудольфа под руки, подняли его над землёй. Третий с ухмылкой подошёл и врезал от души. В глазах у Рудольфа потемнело в глазах. Он тогда впервые увидел искры, бьющие из глаз…

Искры, срывавшиеся с рук — его рук, Рудольф тоже увидел тогда впервые. Как, собственно, и враги. Они задали такого стрекача, что на земле остались валяться их шляпы и даже перевязь с мечом. Интересно, как же нужно было убегать для этого? Спасённый страхом перед магами, Рудольф тогда навсегда потерял детство…

Может быть, об этом учитель вспоминал, вглядываясь в небеса? Ведь они должны были напоминать ему о тех солдатах, о дне, когда он бросил вызов миру?

Никто так и не узнал: Рудольф умел хранить секреты.

— Что ж, — наконец-то произнёс Дельбрюк, поворачиваясь лицом к Ричарду. — Вам больше нечему учиться у меня. Разве что старости. Идите в мир. Ищите себя. Сражайтесь с миром. Сохраняйте себя. Станьте настоящим магом.

Рудольф замолчал, задумавшись о чём-то, но совсем ненадолго.

— И если забыть о формальностях: берегите себя, Ричард. Вам придётся однажды столкнуться с миром. Боритесь с ним. Не дайте покорить себя… Ваш талант будет давить, очень сильно давить на плечи Ваши, на твой разум. Держите его в узде, контролируй себя. Боритесь за себя. И помните…

В глазах Рудольфа промелькнуло что-то… Ричард так и не сумел разобрать, что же именно.

— И помните: я верю в Вас. У Вас всё получится. Только не сдавайтесь никогда!

Ричард поднялся. В краешках глаз его заблестели капельки слёз.

Так и стояли они, глядя друг на друга. Наконец, Рудольф решил прочесть очередную лекцию, какие шаги юному магу следует предпринять, дабы начать жизнь в мире. И многие советы учителя оказались дельными…

* * *

Ричард помнил то выраженье глаз — точно такое же, как в последние мгновения жизни учителя (если то можно было назвать жизнью). И, да, теперь он понял: по всем раскладам ему суждено было погибнуть от последнего удара проигравшего в битве с миром мага. Однако же Ричард не погиб. Что это? Последний подарок учителя? И если так, то как Дельбрюку удалось это? Или всё-таки осталось в старике что-то, готовое сражаться, сражаться с миром — и пообедать? Но если разум его был уже подчинён, то… То… Кроме разума, в человеке есть ещё кое-что…

Ричард пожал плечами. Он никогда не любил любомудрие, хотя порой ему в руки попадались прелюбопытные трактаты, всерьёз повествующие о всяческой чепухе.

Но теперь ему выдалась возможность подумать обо всём этом хорошенько.

Олаф помог израненному магу выбраться из-под кучи листьев и, взвалив на плечо, перетащил к повозке, уложив около гро… то есть, конечно же, ящика. Ассоциации с последним пристанищем мёртвого при взгляде на груз не выходили у Ричарда из головы. Особенно когда самому магу едва не понадобилось подобное пристанище. А в общем-то, вещь удобная, ничего лишнего… Ричард отмахнулся от мыслей. Это мир атаковал его со всё возрастающей силой. Разум его заполнился мыслями, сотнями, тысячами мыслей, мыслишек и Мыслей, слов — или, скорее обрывков фраз — воспоминаний, сомнений. Всё это сводило с ума и подавляло волю к борьбе. Чем дольше это продолжалось, тем желаннее казалось молчание разума, тем слаще виделся «белый флаг», поднятый в борьбе. Но — нельзя. Нельзя было сдаваться. Нужно было бороться. Только вот… Зачем? К чему нужна эта борьба?.. Конец так и так будет одинаков: небытие и беспамятство, вечный покой. А мир… Да что там мир? Он и не такое видал, что с ним станется после очередного свихнувшегося мага! Вон даже Палач на это не реагирует, а значит, никакой угрозы нет!

За этими тяжкими мыслями, вопросами, на которые Ричарда ответа найти и не надеялся, он и окунулся в дрёму.

Олаф же с Рагмаром во все глаза следили за лесом. Они никак не могли почувствовать себя в безопасности после поединка двух магов. Везучий, привычный ко всякому — и тот чувствовал себя не в своей тарелке, а что уж говорить об орке!

Он поминутно шептал вполголоса (а то и вовсе говорил во весь голос) заговоры от злых духов леса. Рагмар упрашивал покровителей здешних мест и духов деревьев, ручьёв и камней не гневаться и мирно пропустить бедных путников.

К счастью, Ричард спал тяжёлым, беспробудным сном, иначе не преминул бы высказаться о совершенно бесполезных фразах, вызванных непониманием природы стихий. Конечно, между ними разразился бы строго научный спор, с увещеваниями не гневить духов с одной стороны — и саркастическими смешками и многозначительными взглядами в небеса с другой. Словом, это было бы в высшей степени забавное зрелище. Если бы не лежавший в беспамятстве (сном наполненное болью блуждание в потёмках грёз назвать нельзя) Ричард, лес вокруг…

И ожидание новых преград впереди…

Глава 6

Кто научился смерти, тот разучился быть рабом.

Он выше всякой власти.

И уж наверное вне всякой власти.

Сенека

В Лазурном зале вот-вот должно было начаться торжественное собрание. Ванакт собирал придворных и вождей, чтобы сообщить добрые вести.

Лид спешил в зал быстрее прочих. Он знал, что ванакт уважает расторопных слуг, готовых вовремя вспомнить забавный случай или угадать желание своего властителя. О, как Лиду повезло на прошлом приёме, что шёл в Васильковом зале! В тот раз он угадал прежде всех, что господин желает испить вина, и ванакт наградил смышлёного слугу благодарным кивком! Это только начало, самое начало! Надо попасться на глаза господина ещё несколько раз, и тогда удастся подняться на самый верх, на пост главного виночерпия! А он из самых ближних слуг, которым ванакт поручает самые важные задания. Ещё немного, и Лид обретёт славу и величие, то, о чём издавна мечтал.

Раздался стук церемониального жезла. Действо начиналось.

Лид припустил пуще прежнего. Он опаздывал, он дико опаздывал! Коридоры были заполнены спешащими слугами. Ещё два удара жезла, и каждый должен был оказаться на отведённом ему месте, иначе грозила немилость господина. Ещё сошлёт на войну! А слуги ванакта не желали отправляться на очередное сражение с проклятыми крыланами. Бесконечные пограничные стычки наскучили слугам, а крупное сражение грозило, чего доброго, поражением! А поражение сулило гнев ванакта. Так зачем же лезть туда, зачем рисковать положением? Но одна проблема смущала всякого верного служителя ванакта. Ближних своих он любил отправлять легатами и стратигами в войска. И ведь трижды проклятые крыланы могли пойти в наступление, и тогда — большое сражение, немилость, ссылка, смерть… Каждый из ближних желал возвыситься, избегая сражений, но возвышение сулило командирский пост — и следовавшее затем падение. Что последнее неминуемо, знали все — ведь никто из ближних ничего по-настоящему не смыслил в воинском ремесле. Это был удел глупых людей, не способных умом своим продвинуться на уважаемые должности. Так пусть глупцы платят кровью за отсутствие мозгов! А умные люди уж найдут способ избежать резни, и не из такого выбирались.

Завернув в очередное ответвление коридора, Лид едва не врезался в грузного, ростом с колонну и настолько же широкого Нарсеса. О, что это был за негодяй! В тот же вечер, когда Лид смог польстить господину, трижды, нет, четырежде, проклятый Нарсес вовремя рассказал дурацкую, глупую шутку. Но ванакт имеет те же слабости, что и простые смертные, и шутка его развеселила. Он даже наградил негодяя улыбкой. Лид почувствовал, что надежда его на высокий пост становилась всё более и более призрачной…

Но чего было не отнять у Нарсеса — так это обаяния. Даже ненавидевший его Лид улыбнулся, когда толстяк подмигнул своему собрату по синекуре.

— О, здравствуй, Лид! Давай, давай, проходи! Я дам тебе дорогу!

Нарсес развернулся боком к Лиду. Наверное, кто бы другой тем самым освободил дорогу, но только не в случае с этим виночерпием. Поперёк он был едва ли меньше, чем вширь. Так что всё равно было, боком или спиной он стоял: пройти оказывалось совершенно невозможно. А потому Лиду оставалось ничего другого, кроме как ответить учтивостью на учтивость.

— И тебе радоваться жизни и службе, добрый друг мой Нарсес!

Лид старался быть как можно более вежлив и подобострастен. Человеку будет приятно, а Лиду — тренировка речей пред ванактом.

На потном лице, с которого свисали сизые, такие же жирные, как и сам Нарсес, прыщи (ванакт порой забавлялся их лицезрением), появилось нечто вроде кривой ухмылки. Но — лишь на мгновение, после которого обычная учтивость оказалась запечатлена на лице виночерпия.

— Благодарю, но мне хотелось бы проявить учтивость к тебе, мой дорогой Лид.

Бедняга не знал даже, как поступить. Видно было, что Нарсес забавляется, желая вырвать из Лида речами и действиями своими грубость. Ну уж нет, Нарсес этого не дождётся!

— О, я признателен тебе, славный мой друг, но прошу, проходи!

Лид улыбнулся. Если быть честным до конца, то он готов был похлопать по спине «славного друга», да так, чтоб промеж рёбер воткнуть клинок. Но что делать, что делать? Ничего поделать нельзя. Оставалось только улыбаться и тренироваться в славословиях.

Они бы ещё долго могли так упражняться, не прозвучи второй удар церемониального жезла. Оставалось всего лишь несколько минут до начала церемонии приёма сановников.

— Скорее! — Нарсес проявил недюжинную прыть, стремглав помчавшись в конец коридора, к обитой серебром двери.

Подобрав края роскошного плаща-скарамангия, вышитого кусочками смальты, он нёсся во весь опор. Только на шаг отставал от него Лид, позабывший обо всём на свете.

Но вот он, скрип двери, — и яркий свет, больно резавший привыкшие к полумраку коридоров глаза. Потоки шли из-под купола зала. Творение чудотворцев-архитекторов, он парил над колоннами — в самом деле парил. Капители, прежде державшие на себе всю тяжесть постройки, теперь были не более чем украшением, а поддерживаемое чудесным ремеслом творение зодчих порой, следуя порывам ветра, крутилось вокруг своей оси, превращаясь в золотисто-голубой калейдоскоп. И только образ Первого ванакта, запечатлённый в центре купола, оставался неизменным. И был он столь прекрасен, что даже Лид, сотни, а то и тысячи раз бывший в этом зале, залюбовался. Жаль только, что лишь крохи мгновения довелось ему лицезреть это чудо. Иные не успели моргнуть, как Лид уже занял своё место по правую руку от шитого золотом ковра.

Оглядеться, быстро-быстро. Да, всё верно. Нарсес стоит одесную, Елий ошуюю. Так. Всё правильно. Значит, они заняли должное место среди придворных. Теперь оставалось дождаться третьего удара, и ванакт явится своим служителям во всей красе.

— Мы уже сделали ставки, Лид, кому ванакт сегодня окажет милость, — едва слышным шёпотом произнёс Елий. — Ты уж не подведи, я поставил целый иперпер на тебя.

— Сделаю всё, что возможно, — процедил сквозь зубы Лид, глядя в центр зала.

Придворные заволновались, наполняя всё вокруг бряцаньем самоцветов и драгоценных украшений. Верный знак того, что…

Тук-тук-тук. Распорядитель торжеств стукнул в третий раз — трижды. Началось!

Тот же распорядитель затянул «Многая лета», и стогласый, стоголовый хор служителей и придворных затянул славословие ванакту. И вот он вошёл, торжественно, храня полное молчание. Пред ним шли варвары с гигантскими секирами. Руки их точно выкованы были из золота — столь многими браслетами они были украшены.

Позади варваров неспешно, едва переставляя ноги, двигались принципы — первые среди воинов, гвардия. Алые плюмажи их из конского волоса колыхались на ветру, шедшем из-под дворцового купола. Принципы несли копья, на остриях которых держалось пурпурное покрывало, закрывавшее всё пространство позади них.

Лид мысленно представил себе ванакта, шедшего позади этого пурпурно-алого щита. Вот он, гордо вскинув голову, размышляя о вечном, об империи и о том, как бы наградить расторопность вернейшего слуги его, Лида, вышагивал по мраморным плитам, и звуки шагов его…

И точно! Когда варвары, а вслед за ними принципы, остановились, то слышен был только гул шагов ванакта. Вот-вот поднимут покрывало…

Распорядитель поднял руку с зажатым жезлом и воскликнул: «Славься, трижды благословенный! Мир готов к явлению твоему!». И точно! Принципы опустили копья на плечи враваров, алый покров ниспал на их могучие, загорелые спины…

И миру явился ванакт. Для сегодняшнего торжества он избрал солнцеобруч: золотые лучи с алмазными навершиями устремлялись вверх, чуть загибаясь вовнутрь, добывая божественный свет для ванакта. Острия лучиков и впрямь светились этим светом. Значит, правитель только-только надел его. Но ведь его должны были облачить ещё час или два назад! Что же заставило его так поздно надеть солнцеобруч?

Ванакт, окружный стеной безмолвия, хранивший молчание, наклонил голову. Вышагивавший рядом с ним придворный, облачённый в чёрный как смоль плащ, с узором в виде книги, вышитым серебряными нитками, раскрыл свиток. Да, этому человеку позволено было читать слова, писанные пурпурными чернилами! Какой он счастливый, этот силенциарий-хранитель ванактова молчания!

— Наша божественность…

Силенциарий принялся зачитывать титул ванакта. Лид достаточно хорошо помнил эти двадцать или тридцать строк убористым почерком, так что смог переключить своё внимание на самого ванакта.

Да, тот был уже далеко не молод. Несмотря на все ухищрения кудесников, виски оказались одеты в серебро, глаза покраснели от неусыпных бдений над государственными делами, а походка потеряла былую резвость. Шептали, что государь страдает от подагры и ещё десятков других болезней, превращавших его жизнь в проклятье. Но Лид не мог понять, как это: жизнь правителя — это уже благословение, которого каждый пожелал бы достигнуть! И плевать на болезни и прочее! Главное — это та власть, которую тебе дарует престол и солнцеобруч!

— В постоянных заботах о подданных своих и землях нашей царственности пребывая…

Лид едва успел вернуть всё своё внимание силенциарию.

— Решили отправить на юго-восточные рубежи, в область, где глупые мятежники нуждаются в наставлении…

Так это же граница с крыланами, будь они неладны! Будь прокляты их плутовские творения и обманки! Кому-то не повезло, и он будет отправлен командовать в очередной драке с врагом. Лид вглядывался в лица придворных и гадал: кому же достанется эта милость, более похожая на проклятье? Внутренне Лид радовался: на одного конкурента станет меньше, — но внешне хранил полнейшее спокойствие.

— И решила наша царственность в согласии с многомудрым синклитом отправить нашего доброго и верного слугу Нарсеса, коего таланты нам хорошо известны…

Лид ликовал. Да! Да! Да! Трижды проклятый Нарсес наконец-то отправится куда подальше, и никто из виночерпиев на сможет бороться с Лидом за милости ванакта! О да, сбылась мечта! Сбылась!

— Но зная трудности сего дела, решила наша царственность подобрать верного помощника, долженствующего стать наставником и советником Нарсеса, равным по правам ему, виночерпия нашего Лида…

Лид был счастлив услышать имя своё, записанное пурпурными чернилами — и готов был проклясть этот день. Он! Поедет! На! Войну! Нет! За что?! Зачем туда!

— Благодарю трижды благословенного! — с чарующе подобострастной улыбкой воскликнули Нарсес и Лид в едином порыве, так слаженно, как никогда прежде не бывало — и никогда более не будет. — Благодарю за то, что отметил он нижайшего, подлейшего, мелкого раба своего!

Оба виночерпия пали ниц, лобзая ковёр, попиравшийся ногами ванакта. Владыка хранил молчание, слушая славословия. Он привык. Самая сладкая лесть уже не вызывала в нём ничего, кроме скуки и желания зевнуть. Но таким образом он хранил таксис, хранил мир и царство своё в этом мире и во всех остальных. Его дражайший брат говорил, что в другой части государства всё спокойно, но здесь! О, здесь было иначе! Как бы ванакту хотелось поменяться с братом хотя бы на пару дней, дабы вкусить спокойствия и благодати той части государства. Там, в Геспере, всё было много слаще и лучше! Но и эти края они как-нибудь облагородят, насадив порядок-таксис! Ванакт верил в эти. И даже сейчас, соблюдая обряд, он тем самым боролся за установление порядка во всех частях своего государства. Может быть, пройдёт ещё несколько лет, и крылатые падут! Новое оружие в этом поможет… Он подумал, что неплохо было бы зайти к даме Игнации, чтобы поведать о свих трудах и бремени. Жена в последние недели так досаждала, что видеть её не хотелось! Другое дело — Игнация! Как сладостны были песни её и стихи, в которых она воспевала победы былых ванактов!..

Лид едва заметно оторвал лоб свой от ковра, чтобы хотя бы краешком глаза взглянуть на собрата по несчастью — Нарсеса. Но странное дело: он казался действительно обрадованным назначением. Лид всегда почитал этого виночерпия за юродивого разумом, вот оно и подтвердилось! На челе Нарсеса была запечатлена самая довольная, самая открытая, самая светлая улыбка — настолько светлая, что от этого Лиду становилось тошно.

Новоиспечённый военачальник перестал следить за ходом церемонии, и его пробудил от дрёмы неверия в случившееся и раздражения осознанием его действительности удар жезла. Прим закончился, и придворные, дождавшись, когда ванакт скроется за багряными занавесями, стали расходиться.

Лида, внешне сохранявшего полнейшее самообладание, нагнал Нарсеса. Тот светился от счастья.

— Вот наконец-то дело, меня достойное! — переросток смеялся. — Да! Я верил в милость ванакта!

— Я тоже в неё верил, друг мой, тоже верил, — деланно улыбнулся Лид и поспешил удалиться. — Позволь покинуть тебя, ведь меня ждут долгие сборы…

— Позволь мне помочь тебе! Ведь теперь мы должны во всём помогать друг друга! — всплеснул руками Нарсес.

Жест его был таки широким, что гигантская ладонь задела висок Лида, и пальцы «собрата» на краткое мгновение больно впились в кожу.

— Прости меня, друг Лид, прости! От счастья я не могу уследить за телом своим! — с едва ли не с щенячьей жалостью взглянул на Лида «дорогой друг». — Позволь мне извиниться пред тобой! Пасть ниц!

Нарсес наступил на ногу Лида, которую тот подвернул пару дней назад. Невыносимая боль пронзила всё его тело. Лид посмотрел прямо в глаза Нарсесу: в них светилось довольство паука, поймавшего жирную муху в сети свои.

Да, совместная служба обещалась быть не менее увлекательной, весёлой и доброй, чем борьба муравья и муравьиного льва…

* * *

Весь остаток дня они ехали молча, будто бы стесняясь сказать что-либо друг другу. Олаф порой поглядывал на ушедшего в себя Ричарда. Магус сперва пытался начать очередную книгу, но тут же отставлял её в сторону. Вскоре он углубился в собственные мысли, не дававшие ему покоя. В глазах мага плескалось пламя. О чём он думал? Жалел ли о совершившемся или, наоборот, был рад подобному успеху? Олаф при всём желании не смог бы этого выведать: Ричард был донельзя замкнуть в разговорах на подобные темы. Нет, Везучий честно пытался разговорить друга и напарника, но в ответ получил ледяной взгляд — ледяной несмотря на плескавшийся в нём огонь. И это было страшнее всего: когда даже бешеное, безумное пламя не в силах отогнать стужу.

Орк же не переставал бормотать что-то на своём языке: видимо, заклинал духов леса, дабы не оставили в беде, помогли выбраться из чащи и всё такое прочее. По движениям видно было, что Рагмар взволнован донельзя: лес не кончался. Если они ехали к замку, сотканному Рудольфом из грёз едва ли более часа, то обратно так быстро выбраться не получилось. Они победили мага — или мир? — незадолго до того, как солнце стало клониться к горизонту. Теперь же сумерки вошли в полную силу, а края леса всё не было видно!

Из-за верхушек деревьев было видно только такие же верхушки — и звёзды. Они вились прекрасными нитями по небосводу, даруя радость удивления и угадывания в неясных, гадательных узорах чего-то до боли знакомого. Вот — Созвездие вола, там, совсем крохотная — Звёздная чайка. Жители прибрежных городов молятся, дабы звезду эту никогда не застилали облака: чернейшей ночью лишь она может привести моряка домой. Что там маяки? Только небо, только звёзды могут выручить несчастных! Мореходы прозвали самую яркую звезду созвездия Стражем надежды. Говорили, что в день Великой замятни лишь один боец стоял на страже Хэвенхэлла, пытаясь предотвратить страшный катаклизм. Один, одиночка против ненастья, изменившего облик целого мира, что он мог? Но — мог он многое. Самые прекрасные легенды говорили о том, что боец почти смог предотвратить Замятню. Почти смог. Оставалось совсем чуточку, маленький шажок, последнее усилие… Но он погиб — и был вознесён богами на небо, дабы обликом своим пробуждать и крепить надежду всех тех, кто борется за правое дело. Ведь если верить — то даже Катаклизм не победит тебя. И пусть так и не смог оправиться с того дня, и пусть Замятня предотвращена не была — но вот, боец! Кто-то говорит, что то был один из ангелов, кто-то готов погибнуть, дабы доказать его рождение от человека и шафта, а то и от демона. Но — вот он, облик! Вот звезда, дарующая надежда!

Олаф мысленно обратился к Стражу. Он просил, чтобы свет звезды указал путь его маленькому, но гордому своею малочисленностью отряду.

Сгущалась тьма. Сумрак поглотил звёзды: то облака, шедшие по небесному океану, заволокли светила. Боролся с темнотой лишь один Страж. Ему было не победить — но разве это важно? Ведь это был светоч надежды, а надежда…

Олаф подумал сперва, что то звезда появилась из-за облака, но свет был тёплым, жёлтым! Огонь! Огонь! Фонарь или свеча! Да! Там, впереди!

— А ну-ка, милые! — Олаф подстегнул тяжеловозов. — Вывози отсюда!

К счастью, тропка была достаточно широка, чтобы по ней могла проехать телега. Это было настоящее чудо: столь широкий проход в дремучем лесу!

Даже животные, уставшие безмерно за прошедший день, воспряли духом: телега покатилась так быстро, как никогда прежде. Рагмар воскликнул что-то на своём языке, кивнув головой невидимым, но оттого ещё более могущественным духам леса. Олаф сам готов был расцеловать в обе щёки этих самых духов — если, конечно, у них есть щёки.

И только Ричарду Магусу не было никакого дела до происходящего вокруг: устремлён был внутрь себя, в прошлое. И теперь, в первые за десятилетия, звуки и образы сгоравших в собственном доме родителей сменились тусклым взглядом Рудольфа Дельбрюка. А что было бы, успей ученик на день, да хоть на мгнвение раньше? Вдвоём они бы смогли найти способ! Смогли бы спасти Дельбрюка! Но учитель оставил Ричарда… Оставил наедине с миром…

Поворот головы. Взгляд, переполненный прощанием. Уста, говорившие и прощавшиеся молчанием…

В памяти всплывал образ Рудольфа, прощавшегося с покидавшим школу подмсатерьем… Хотя, какой же он подмастерье? Уже полноценный мастер!

Да, это был один из самых печальных и радостных дней в жизни Магуса! Радостных оттого, что целый мир открывается перед ним, что учитель признал талант ученика. Печальных — потому, что придётся бороться совершенно одному…

— Приехали! — произнёс Олаф над самым ухом Ричарда.

Магус смешно закачал головой, точь-в-точь как ребёнок, разбуженный нянькой рано утром. Он ещё думает, сон ли это или явь, а пора вставать, пора вылезать из-под такого тёплого одеяла и становиться на холодный пол. Он ещё будет подпрыгивать, привыкая к прохладе, и только через десяток-другой прыжков сможет ступать, не таясь и не страшась морозного жжения.

Вот так и Магус. Он привыкал к окружающей действительности, боясь, как бы она не ожгла его новой болью. Или… А может, это было похоже на привыкание к телу, возвращение в него. В первые мгновенья казалось всё чужим и незнакомым, и даже этот человек… Олаф… Да, его зовут Олаф! А как же самого… Ричард! Да!

«Меня зовут Ричард» — вспомнил Магус.

Он часто и много забывал, и вспоминать порой удавалось с превеликим трудом. А ещё очень часто он мечтал уснуть и не проснуться. Некоторые боятся подобного, но почему? Ведь никто не задумывается о том, что было до его рождения — но ведь то же самое будет и после смерти. Небытие. Ведь это так прекрасно! Не надо сражаться… Не надо вспоминать…

И крик, и стоны, и крик… Огонь… Пламя… Мама…

Ричард углубился в созерцание странноприимного двора: дом, из окон которого и пробивался тот путеводный огонёк, и оказался таким двором.

Забор в человеческий рост со столбами, которые были увенчаны уродливыми мордами. Неверный, тусклый свет играл с угловатой резьбой, отчего та казалась ещё более мерзкой. Трактирщики верили, что подобные вещи отгоняют злых гостей. Олаф же был совершенно противоположного мнения: хорошие люди будут от таких заборов держаться подальше. Ведь если снаружи такое, то что же там, в самом странноприимном доме?

Но выбирать не приходилось. Свет, пробивавшийся из-за ставней, манил и обещал вкусный обед, какую-никакую, а постель, а главное — никаких деревьев, воздушных замков и спятивших магов! Ладно-ладно, Ричард не в счёт. Он, может, и не самый нормальный, но он — свой ненормальный.

Самым прытким оказался Рагмар. Он постучал привязанным к воротам молоточкам по калитке. Крепкая вещь! Хотя дубов Олаф в лесу не увидел, но даже при неверном свете звёзд угадывались дубовые брёвна и доски. Такую не пробьёшь без должного снаряжения даже при сильном желании! Так что если враги окружат дом, то можно будет долго обороняться.

Можно сказать, что отчасти поэтому Олафа прозвали везучим. Когда он останавливался в трактире или заходил в дом, то размышлял, как можно организовать оборону или каким путём скрыться. Второе, если быть честным, пригождалось чаще.

Ожидание затянулось надолго.

— Гостей здесь любят подержать за порогом становища, — рыкнул Рагмар.

Раздался дикий звук, словно бы ржавым крюком слепец с дрожащими руками пытался распилить стальные оковы.

Орк похлопал себя по животу.

— Надо было съесть запасы… А то эти радушные хозяева голодом заморят…

Олафу показалось, — или в голосе Рагмара звучали нотки детской обиды? Везучий никогда бы не смог сказать, что орк может так говорить.

Скрип двери — кто-то вышел из дома — прозвучал победными трубами. Наверное, где-то там, впереди, были ворота в лучший, заоблачный мир.

— Кто там? — раздался низкий мужской голос.

Он не был злым, хозяин этого голоса. Олаф готов был поклясться, что такой человек совершенно беззлобно может свернуть шею обидчику, стряхнёт грязь с рук и продолжит милую беседу с завсегдатаем. Вряд ли в его заведении кто-либо мог позволить себе устраивать дебоши: желающих вскоре просто не осталось бы. Среди живых, разумеется.

— Путники! Нас всего трое да телега с двумя леферскими тяжеловозами. Нам бы поесть, ночь провести и задать корма животным. Заплатить найдётся чем! — Олаф взялся за привычное дело.

— Ну сейчас поглядим, коли не шутите, — в голосе прибавилось мягкости. Чувствовалось, что сразу отряд не прогонят. — Место найдётся, да и овса хватает.

Раздались шаги, замершие у самой калитки. Потом — кряхтенье. А затем — скрип отодвигаемой щеколды. Калитка, до того закрывавшая часть света, отъехала в сторону, и даже столь слабый проблеск резанул по глазам. В проёме появилось тёмное пятно, через мгновенье обратившееся в угловатого, крепко сбитого мужчину лет сорока, а может, пятидесяти — трудно было сказать в столь неверном и скупом свете.

— Орк? — хозяин оглядел Рагмара и одобрительно цокнул языком. — Редкие гости здесь. Сами виноваты будете, если с ним приключится чего. А то ребята у меня остановились… Горячие! Наёмники, одним словом!

Олаф и Рагмар, не сговариваясь, переглянулись. Им обоим пришла одна и та же мысль: «А вдруг это те самые, что у моста в засаде сидели?». Оттого и орку, и человеку ещё сильнее захотелось попасть в дом.

— А этот случаем не болезный? — хозяин кивнул в сторону Ричарда.

Тот сидел на телеге, клюя носом и обхватив торс руками.

— Нет, раненый он, — коротко ответил Олаф.

Вдаваться в подробности ему не хотелось.

— Война… — протянул многозначительно, с пониманием, хозяин и отошёл в сторонку, давай дорогу наёмникам. — Ну чего встали-то? Проходи! Сейчас и лошадёнок распряжём, намаялись небось!

Свет упал на лицо хозяина, давая возможность рассмотреть это морщинистое, широкое, но совсем не открытое, а полное скрытности и загадок хранилище дверей в душу человека — тёмных глаз. Что-то мелькнуло в памяти Олафа. Будто бы он уже когда-то видел этого человека. Только он был в ту пору моложе… и в ином положении, что ли. Во всяком случае, Везучему облик содержателя странноприимного дома казался знакомым, но обстановка и даже одежда с этим образом совершенно не вязались с образом.

Олаф мысленно махнул рукой. Ну кажется знакомым, и что? Мало ли людей он повидал на своём веку? Иных в живых нет, это да, но многие ведь дожили до седин! Хотя в кругу знакомых Везучего последних оказалось меньшинство…

Ричард шёл, слегка пошатываясь. От помощи и Олафа, и Рагмара он отказался, решив пройти хотя бы пару шагов самостоятельно. Ему не впервой было бороться. Почему? Потому что… Потому что надо было бороться, и точка! И приходилось каждый раз заново начинать эту войну.

Мама… Папа… Крики… Учитель… Нет, учитель уходил молча. Только взгляд… Ричард должен был помочь! Должен был придти раньше, хотя бы на мгновенье! Хотя бы на горсточку времени раньше! Он бы смог! Ничего он не может…

Магус схватился руками за голову. Олаф было шагнул к нему, но Магус резким кивком остановил командира. Нет. Он сам. Он всё сделает сам.

Рагмар распахнул дверь странноприимного дома — и тут же на наёмников пахнуло похлёбкой, жарящимся на вертеле мясом и пивом. Да-да! Самым что ни на есть вкусным мясом! Оно сочилось жиром на вертеле над ярко и жарко пылавшим огнём. Дрова весело трещали, разбрасываясь искорками, и пламенные копья и мечи шли в бой на баранью ногу.

А у самого камина, спиной к двери, сидел настоящий великан. Плечи его были подобно горам, а шея издалека и в темноте сошла бы за добрый и пузатый пивной бочонок.

Самые смутные сомнения начали терзать Олафа — но они развеялись, стоило только жадно схватившемуся за горные хребты пивных кружек и долину тарелок повернуться на звук открывавшейся двери.

Равнина была гладкой, как макушка лысого старца, и такой же серой. Изредка то тут, то там пробивались из земли капельки зелёного цвета: кустарники и травы. Говорят, что эта земля не родила, потому что была напоена кровью и смертью вот уже тысячу лет. А каждое десятилетие, а так и каждый год, приносили всё новые и новые «удобрения». Вот и сейчас, под одобрительные крики воронья, одно воинство добавило другое.

Колесничие Альбы кружили около высокого холма, выпиравшего подобно шишке на лысой голове. То была единственная возвышенность на много лиг окрест, а потому именно здесь воинства тех городов, где то было принято, посвящали воинов в рыцари. Иные же готовили совершенн особые обряды, в которые никто уже давным-давно не верил. Никто, кроме жителей Альбы.

На самой вершине холма возвышался человек в некогда белом, а теперь кроваво-сером одеянии. Голова его, ещё утром покрытая венком из луговых трав и листьев священного древа, мерно покачивалась в такт ударам мечей о щиты. То воины, лучшие воины Альбы, чья честь ценилась в сотню коров, двести баранов и пять южных скакунов, призывали богов обратить свой лик на место славной битвы.

Человек, стоявший в центре, кивнул, — и, кажется, даже за мгновение до того воины почтительно замерли. Он улыбнулся. Он всегда улыбался, вдыхая запах победы, ароматы сечи и нотки вражьего ужаса. Сегодня воздух оказался особенно сладостен и пьянил, пьянил его до умопомрачения. Улыбка стала ещё шире, а в глазах, невероятно глубоких голубых глазах показался золотистый отблеск. Он различил — где-то на самой границе между мирами — шелест шагов, невероятно далёких шагов, двигавших мириады миров священным, единственно правильным и праведным путём.

Человек одобрительно кивнул. Они пришли, чтобы отблагодарить тех, кто убивал врагов с их именами на устах, тех, кто оберегал веру в них кровью.

— Предстань! — воздел человек в некогда белом одеянии свою десницу.

Низко нависавшие облака разомкнулись, словно бы испугавшись чего-то. Солнце ярко засияло высоко-высоко над их головами, и луч света озарил вершину холма.

Небо сочеталось с землёю, наполняя всё вокруг потрескиванием застывшего грома. Ему нравилось это ощущение, эта вспышка, проникавшая в самую душу и дарившая невероятное счастье и необоримый светоч.

— Предстань! — звук его голоса покрывалом накрыл землю, и все, кто стоял сейчас на поле боя, и кто умирал, и те, чьи души ещё не успели ещё отделиться от тела, услышали призыв, не терпящий промедления.

— Предстань! — облака затрепетали, убоявшись мощи, сокрытой в том голосе.

И тот, к кому взывал человек в прежде белых одеяниях, наконец-то пришёл. Сперва кольцо из воинов пошло дрожью, и напротив нежившегося в лучах солнца человека возникла брешь, а потом в образовавшийся проём вступил…

На Олафа уставился своими глазами-озёрами странный человек, укутавшийся в тёмно-зелёный плащ. Стол перед ним был заставлен бесчисленными (хотя, судя по полу, бесчисленность эта значительно уменьшилась за последнее время). Рот, раскрытый, застыл… Но меньше чем через мгновенье пришёл в движенье от радостного возгласа:

— Живые! Стража пустила ко мне живых! Не только с Анку суждено мне повидаться напоследок!

Он распростёр руки, и Олафу показалось, что это кроны деревьев разошлись в самом дремучем лесу, чтобы явить свет от десятка сальных свечей и отблески пылавшего в камне огня.

Объятия этого человека были шире небесного окоёма, да только вот они пришлись не по вкусу наёмникам. Олаф и Рагмар, не сговариваясь и даже не переглядываясь.

Тень чего-то страшного и странного залегла на лице высокого человека в длинной кольчуге. Волосы его были зачёсаны назад, и были похожи на двадцать шнуров. Да-да, именно шнуров, столь толстыми были они. А цвет! У кончиков они были чёрными как смоль, посередине — рыжими, а у кончиков белыми как парное молоко.

В глазах же…

В глазах было пять зрачков: три в правом и два в левом, и все — разного цвета. Зрачки те были меньше, чем у обычного человека, и занимали почти всю ширину глаз, отчего белки были едва заметны.

Лицо же, прежде, кажется, загорелое, теперь было бледным как у почившей от чрезмерного желания стань тонкобёдрой девы.

Олаф моргнул. Странный человек ответил тем же.

Недоверчиво прищурившись, Счастливчик прошептал, точно боясь ошибиться:

— Конхобар? — лицо странного человека засияло от радости. — Конхобар из Альбы?!

Имя это в его устах звучало громом в зимнее утро над болотом: в звуках было столько же удивления, сколько гнева и презрения.

— Я, о славный словами и деяниями своими Дагд. Сегодня день моей битвы и моих наград, — звенел весенний ручеёк из жидкого железа.

Дагд вскинул подбородок и… засмеялся. Где-то вдали, за окоёмом, зазвучал гром и сверкнули молнии. Здесь же, над Равниной битв, сверкало солнце в окружении облаков. Но, наверное, такова уж была природа здешних мест: даже эхо слов звучало звоном клинков. И теперь, в день битвы, в день, когда наступало время получать самую дорогу честь для воина, настал черёд поединка между славнейшим воином Альбы Конхобаром и Высшим Филидом Дагдом.

Тот вновь рассмеялся, но теперь гром не звучал. Смех этот был скорее понимающий, проникновенный, чем озлобленный. Он смеялся долго, кажется, слишком долго для почтенного филида, слышавшего поступь богов, скрепляющих миры своими шагами.

— О, я понимаю, понимаю! — Дагд обратил свой взор в сторону заходящего солнца. Световое пятно едва-едва сузилось. — Это интересно. Очень интересно. Хотите, чтобы я наложил особые запреты, соединённые с невиданной мощью? Понимаю… Понимаю…

Эхо разнесло: «Не принимаю… Не принимаю…»

Дагд наконец-то посмотрел прямо в глаза Конхобару. Там, где взгляды их соприкоснулись, воспылало ярчайшее пламя. Образно говоря, конечно, образно говоря. Оба — воин и филид — улыбнулись одновременно. Затем Дагд сделал призывный жест, и Конхобар, сделав шаг навстречу неизбежному, опустился на колени перед Высшим Филидом Дагдом Уп Кумхалом. На губах Конхобара играла улыбка. Согласитесь, редко кто так радостно опускался на колени пред одним из своих страшнейших врагов — дядей, из чьего дома он умыкнул его дочь, а свою жену. Словом, у них были не просто тёплые — пламенные, полностью взаимные чувства…

— Что ты здесь делаешь? Где мы вообще оказались? — перестав моргать, Олаф нашёл в себе силы заговорить. — Местечко то ещё!

— О Везучий, славный своими бранными, — то ли Конхобар не очень хорошо изъяснялся на леферском, то ли изъяснялся слишком хорошо и многое знал, — подвигами! Это столь давняя и долгая история, что мне или придётся затратить на неё всю ночь — или время десяти шагов.

— И сделай это как можно скорее: смотри, Ричард заволновался. Нехорошо, когда маги волнуются. Это пахнет жареным, — Олаф принял игру в многозначные выражения, предложенную Конхобаром.

Ричард, действительно, несколько раз взмахнул головой, отчего волосы его разметались по лбу, застя глаза. Магус сидел на лавочке, устремив взгляд свой внутрь, в глубины собственной души. Если, конечно, таковая у него была: сам маг подчас сомневался в этом. Ну откуда ей взяться, если…

Крики, стоны… Мама… Папа… Учитель… Нет, Рудольф ушёл без единого слова. Только взгляд… А может, это неправда? Может, это очередное испытание?… Надо просто проснуться…

Ричард напрягся. Вот оно. Очередной удар. Если он сдастся, если захочет «проснуться» — то потеряет сперва контроль над собой, а потом и самого себя. Так нельзя. Надо бороться! Но чего ради бороться? Почти все, кого он знал, ушли… Только Олаф остался… И то, кто знает, надолго ли? А где книги?.. Нет книг… Некуда скрыться.

Да, Магус, а точнее, его изнурённый, измученный вид произвели должное впечатление на Конохобара из Альбы. Тот понурил голову и пожал плечами. Со стороны казалось, что это два вулкана пробуждаются от долгой спячки.

— Вижу, что другу твоему плохо. О, я узнаю его, мага из Лефера! Ричард! Приветствую тебя, мудрец, продающий мудрость свою за деньги! — в голосе Конхобара не звучало ничего, кроме почтения.

Называя вещи своими именами, воин из Альбы умел сохранять почтение перед собеседником. Все пять зрачков его устремили взгляд на Ричарда, и в каждом читалось уважение. И, кажется, страх. А, нет! То было благоговение, за редкостью в те времена столь трудно узнаваемое. Наверное, оно сохранилось только у народа Альбы да у диких людей.

Даже Рагмар поймал себя на мысли, что давным-давно не видел благоговения даже орков пред своим шаманом, хотя это было очень удивительно!

Но вместо этого Олаф и Рагмар, не сго… ну вы поняли, — посмотрели за спину Конхобару, на долину еды и горные кряжи кружек. Или это по мнению наёмника действительно были крошки, или уж такая крошища требовалось воину из Альбы!

— Конхобар, я не знал, что средь твоих талантов есть способность говорить о смерти… Или что другое вы там, у себя, именуете Анку?.. — Везучий подмигнул герою Альбы.

— Это мой последний ужин, Олаф. Я нарушил гейсы…

— Что-что? — Ричард говорил так, будто бы одной ногой уже шагнул за край этого мира и вот-вот должен был вступить в другой. — Нарушил гейсы? Святые запреты? И ещё жив?..

Магус вновь обратил взор внутрь, в былое и думы. Внешний мир перестал его интересовать, раз уж самое загадочное и страшное на свете этом уже свершилось.

— Ещё… Да-да… Мы говорим «за миг до»… Так вот. Мне осталась половина этого срока. А может, и половина половины… — щека Конхобара дёрнулась.

И Олаф понял: герой Альбы боится. Боится так, как никогда в жизни…

Дагд воздел руки над главой Конхобара и закрыл глаза, прислушиваясь к поступи богов. Они были где-то далеко-далеко, но приближались, отдаляясь — потому что любой путь приводит тебя к цели, как бы далеко не уводили тебя собственные ноги. Так гласила мудрость, познанная только филидами.

— Итак, требуешь ты отмерить цену твоей чести? Достоин ли, а? Что скажете, сыны Альбы? — прошептал Дагд, но шелест его шепота был громче самого майского грома.

— Достоин! — грянуло тысячеустное эхо того грома.

— Итак, достоин. Что ж. Цену определят для тебя сами боги. Ну а плату… Плату мы подберём вместе. Ибо сила, даруемая вместе с честью, должна быть ограничена, дабы Стража не пришла за тобой и не выстирала кровавую рубаху твою наутро…

Дагд замолчал, вновь прислушиваясь. Он стоял, неподвижный, и «солнечные зайчики» играли на его лице. Ветер примял траву, которой порос холм, примял легонько так, словно бабочка, опустившаяся на былинку, или шмель, сосущий нектар из цветка. Выший Филид слушал долго, очень долго, и хмурился, всё хмурился… Пока ветер не стих, а на лице его не заиграла таинственная улыбка.

— Боги положили предел твоей чести, твоему дару, и наложили следующие гейсы-запреты…

Конхобар знаком предложил товарищам по ремеслу — а иной человек разве был бы знаком с Олафом? — занять место за пиршественным столом. Подбородок воина из Альбы, и без того лоснившийся от жира, покрылся новыми ручейками подливы, заставлявшей блестеть свиную ногу.

Олаф и Рагмар, только сейчас понявшие, насколько сильно они проголодались, тут же покрыли свои подбородки ручейками слюны. Орк, однако, решил понаблюдать за Конхобаром, чтобы определить, к каким кускам мяса тот приложился. Так, на всякий случай, чтобы определить не тронутые ядом… Ну мало ли, вдруг отрава? Кто же знает, что должно следовать за нарушением гейсов? Рагмар ничего не слышал до сего вечера об Альбе, а потому готов был к любому повороту событий.

Олаф же подошёл к Магусу и положил тому руку на плечо. Ричард ничем не показал, что чувствует прикосновение. Он был слишком далеко отсюда. Лишь тело, бренная оболочка, столь мешавшая магу при общении со стихиями, мешавшая слиться с миром, единственное, что сохраняло его душу в «здесь и сейчас» — осталось здесь. А мылси… Да… Воспоминания бередили его душу. Сражение с наставником подорвало его последние силы. Что-что стучалось в его душу. Но нет, не тьма — то был сам мир. Нечто, называвшееся природой. Ричард усмехнулся бы, если бы был здесь. Если бы…

— Да. Так вот, — Конхобар закашлял, когда «не в то горло» попал кусочек такой сочной крольчатины.

Рагмар, чей урчавший живот, разогнал издаваемыми звуками всех диких зверей и пугливых людей на сто лиг вокруг, занял место напротив воина из Альбы. Они вступили в сражение, достойное, чтобы сохраниться в легендах — сражение между альбианцем и орком за звание Высшего… едока Двенадцатиградья. Пока что Конхобар побеждал, но Рагмар не желал сдаваться, атакуя всё новые и новые блюда и чашки.

— Так вот, — дыхание его наконец-то восстановилось. — Высший Филид…

— О… знаю! Первым запретом тебе налагаю не касаться дев, что дышат восходом, разумея закатом, в ночь погибшей луны. Второй же запрет пусть будет отмщеньем за доброе дело, во имя богов сотворённое. Третий гейс принимай, что ведёт в полночных холмах меж могилами звёзд. Помни четвёртый: никогда ветви дуба не срежь, что в горах народилась. Пятый запрет пусть будет сокрыт на дне океана, рыбой проглочен и вновь возвращён на твердыню. Вспоминай о шестом, что ведёт в страну вечно забытых. Запомни седьмой, запрещающий кровь лить мирскую на заре у вулкана. Сделай зарубку восьмую на память: не въезжай во врата странного дома, не омыв их шалфеем. И последний, девятый: только попробуй ты встать на пути у заклятых удачей, богами и лесом! Только нарушив их все, потеряешь и силу, и жизнь, и надежду, и узришь на рассвете ты Анку, а может, и Стражу!

Молния вспорола кристально чистое небо и ударилась в землю у самых пяток Конхобара. Если бы тот не стоял на коленях, кто знает, может быть, она прошла бы сквозь шею героя, навсегда отправив того душою в сказания, а телом в глубокую могилу? Но кто думал сейчас о том, восхваляя Конхобара Уп Кумлаха из Альбы, только что получившего самую высокую цену чести, что была дарована за последние три века, а может, и все четыре — сказители потом путались в цифрах.

— Забавные вирши… — Олаф, севший напротив Конхобара, поймал на себя его испепеляющий взгляд.

Воин из Альбы относился к этим словам серьёзнее, чем к чему бы то ни было на свете.

— Это древние заклинания филидов. Боги шепчут им эти слова в уши, и должно лишь повторять их должным образом. Но у богов другое, не похожее на наше, разумение, и филиды видят только образы, тени от огня или отражение в воде. Или же очертания облаков, складывающиеся в рисунок. Или морозные узоры на замёрзшей Тропе миров. Все по-разному. Но все видят одно — слова богов, будущее того, кому Ходящие между даруют величие и славу.

Рагмар лопнул себя по лбу. Он понял! У орков прежде были в ходу подобные запреты, да и сейчас многие их соблюдают, запреты, оберегающие от злых духов. Теперь поведение Конхобара стало ему понятнее.

— Ты вызвал гнев своих… духов? — покачал головой орк.

В глазах его читалось понимание и сострадание, которое людям вроде Конхобара было неведомо.

— В каком-то роде, — кивнул воин из Альбы. — В стародавние времена мы заключили договор с Ходящими невидимыми тропами и той, кого Стражей мы зовём.

— Стражей? — переспросил Олаф, оторвавшийся от поедания заячьего рагу. — У вас же так, кажется, зовут Палача?

Конхобар кивнул, отрывая шмат мяса от свиной ноги. Что-то, а аппетит перед смертью он не потерял.

Рагмар подумал, что не так должно вести себя перед встречей с духами. Что это вообще такое?

— Не похож ты на умирающего, разноцветноволосый человек, — покачал головой Рагмар.

Конхобар пожал плечами. Он сперва хотел что-то сказать, но потом поднял вверх указательный палец евой руки, показывая, что сначала хочет прожевать мясо. Сглотнув и умиротворённо сложив руки на груди, он произнёс:

— Таково было моё последнее желание, исполненное Анку… Нарушивший гейсы, если то великий воин и герой, имеет право на последнее желание. Отправляясь на тот свет, я хотел бы наесться. Мало ли, что меня ждёт на другом краю Тропы между мирами? Есть, быть может, мне не придётся много дней спустя.

Олаф рассмеялся услышав рассуждения воина из Альбы. Он не верил ни в тот свет, ни, по большей части, даже в этот. Но смех его оборвался, когда на него неодобрительно зыркнул Рагмар. Зеленокожий оценил предусмотрительность Конхобара. И вправду, пока будешь подниматься вверх или спускаться вниз по Мировому древу, успеешь проголодаться! Умный этот человек, Конхобар.

— А теперь… Пока ещё есть время… Я расскажу о том, как были нарушены гейсы-запреты.

Конхобар прочистил горло и посмотрел прямо в глаза Олафу.

— Везучий, ты всегда выбираешься из передряг. Уверен, что тебе ещё многие годы удастся это проделывать. Ты должен будешь найти кого-нибудь из филидов Альбы, тех, кто хранят память о былом. Пожалуйста, запомни мой рассказ и передай его им. Прошу, как воин — воина.

Воин из Альбы во второй раз за разговор был серьёзен как никогда. Везучий кивнул. Предсмертная просьба собрата по ремеслу — это святое, пусть он даже воевал бы за вражью сторону.

— Что ж. Пусть филиды назовут эту историю… — Конхобар пригладил волосы (и без того казавшиеся намертво прилипшими к макушке), и взгляд его остановился на обглоданных костях поросёнка. — Да! Пусть историю эту назовут «Поеданием хряка из…». Как там называют сии края в моей Альбе? Эфель-Туатом? Да! Пусть это будет «Поедание хряка из Эфель-Туата!»

И смех Конхобара плавно перетёк в рассказ…

То было год спустя после дарования высшей цены чести. Конхобар наслаждался жизнью, полной битв, крови и смерти, — настоящей жизнью воина Альбы. Но едва взор его обращался на женщин, на лицо налетала грозовая туча. В свои двадцать лет он ещё не был женат, а ведь это почти возраст старости! Иногда сознанию его представлялись картины настоящей, самой что ни на есть глубокой старости — сорока лет! О! Кто подал бы ему чашу воды? Ведь вино, наверное, уже нельзя будет пить неразбавленным… И смыл тогда в питии такого вина? Уж лучше воду! Да, родниковую воду Маг Туиред, знаменитой…

Размышления Конхобара прервал женский смех. И был он столь мелодичен и звонок, что воин принялся озираться по сторонам, чтобы понять, откуда идёт сия музыку жизни.

На высоком холме по правую руку от дороги резвились, играя в догонялки три альбийских девы. Но, признаться, не видел двух из них Конхобар, ведь взор его оказался прикован к одной, самой прекрасной и статной, облачённой в узкое на талии платье, зелёное, как первая весенняя трава. Доблестный воин спрыгнул с коня и двинулся к тому холму, словно бы притягиваемый невидимыми цепями. На негнущихся ногах, не в силах оторвать своего взора от прекраснейшей из дев, Конхобар приблизился к воплощению своей мечты. Девушки, завидев статного парня, прыснули в кулачки и прекратили играть в догонялки. Они с интересом поглядывали на воина, чей цвет — а точнее, цвета — стали известны во всех землях, где говорили на альбийском или понимали его.

— Здравствуй, отражение прекраснейшей из Идущих по заокраинным тропам! Скажи мне, как зовут тебя? — спрашивал зачарованный Конхобар.

Бывшая в те минута — для Конхобара, конечно же — единственной на свете девушка прыснула в кулачок. Её золотистые кудри разметались по лбу при этом.

— Моё имя уже известно тем, кто меня знает. Остальным же удастся его, только если… — девушка вновь рассмеялась. — Только если отгадает загадку! Но сперва догонит меня!

И девушка со всех ног побежала в противоположную от Конхобара сторону. Но тот не был бы славнейшим героем Альбы, если бы не мог догнать деву.

В пять или шесть прыжков он настиг её и, насколько было в его силах, нежно обнял девушку. Он тихо шепнул ей на ухо:

— Ну так как зовут тебя, о прекраснейшая из смертных? — вкрадчиво спросил Конхобар.

Она почувствовала его тёплое дыхание у себя на щеке.

— Имя моё — Амайн, Восточная звезда…

Девушка смотрела на заходящее солнце. В груди Конхобара кольнуло — то был знак нарушенного гейса…

Конхобар только-только принялся за рассказ о нарушении второго запрета, как свет в зале померк. Только в камине, где жарилась, кажется, самая большая свинья из тех, которую Олаф когда-либо видел (не считая предыдущего бургомистра Лефера), горело пламя. Свет от него, неверный и слабый, оставался единственной преградой на пути тьмы.

Ричард отрешённым голом прошептал, превозмогая боль:

— Ну начинается… В этом мире нельзя спокойно умерев, не влипнув в историю.

— А шаман-то прав, — вторил ему Рагмар, готовясь принять бой.

Внезапно раздался громоподобный рык… кошки. Мяукающее создание прыгнуло куда-то в сторону. Тут же послышался вздох облегчения — то Олаф вновь поверил в своё Везение.

И тут открылась дверь.

Все замерли. Ну, разве что кроме Ричарда Магуса, который и так был бездвижен и флегматичен, как и подобает мастеру его искусства, видавшего все чудеса на этом свете.

Свет луны проникал в комнату, превращая ее во вместилище ночных кошмаров и неверных теней, подхваченных полночным ветром. Послышался стон деревьев и… стук костей. В дверном проеме возвышалась фигура. Стоявшую спиной к свету, ее невозможно было разглядеть, и оттого становилось еще страшнее. Послышался шелест ткани, и фигура сделала шаг вперёд.

Рагмар обратился в дикую кошку, замерзшую в прыжке. Олаф занес над головой меч. Ричард соизволил повернуть голову в сторону незнакомца. И только Конхобар оказался невозмутим.

— Это за мной, — спокойно произнес он. — Как умирать-то не хочется.

Фигура, шагнувшая в комнату, заколыхалась. Послышался стук костей, и через мгновение незнакомец поднял руки, устремив их в сторону Конхобара. Раздался странный, пугающий, леденящий душу звук…

Олаф лишь мгновение спустя понял, что то кости стучат друг о друга в немом смехе. Только одно создание могло его издавать.

Анку, Владыка Троп, что протоптаны мёртвыми, пришёл за своей очередной жертвой.

Конхобар сделал шаг навстречу смеющемуся одним клацаньем зубов Анку, который все так же оставался пятном сумрака в лунном свете.

Герой Альбы сделал шаг. Ещё шаг. Смех — то есть клацанье — стал ещё громче, и оттого ужаснее. Шаг — великого воина и победителя величайших бойцов разделял какой-то шаг. Шаг…

* * *

Ричард ни дня не мог прожить без книги, ведь они были для него лекарством, лекарством от себя и от мира. Древние хроники и трактаты по теории магии возводили невидимый, но прочный барьер. Рухни он — и Магус действительно не смог бы прожить дня. Даже часа — и то не смог бы. Разве что минута… Хотя… Кто знает?

Библиотека Дельбрюка, богатейшая в городе, а может, и во всём Двенадцатиградье, постоянно питала своей сильнейшей на свете магией этот барьер. Но даже этому богатству положен был предел. Не замечая этого. Ричард продвигался к нему, поглощая один фолиант за другим. Сперва необходимость, постепенно это движение стало жаждой, и снедаемый ею, Магус на всех порах устремился к пределу.

На этом пути Ричарду повстречалась книга, небольшая, всего-то с кулак толщиной, в переплёте из выкрашенной в насыщенный зелёный цвет кожи. Ни единым камнем обложка не была украшена, даже ремешок, перехватывавший её, поражал своей простотой и неказистостью. Но стоило только открыть книгу!..

Первая страница была украшена дивными узорами, которые даже специалиста по теории магии повергли в благоговейный трепет. Если бы кто-то из владевших искусством — и проклятьем — сумел нарисовать хоть жалкое его подобие! Никогда бы не удалось победить столь сложное, идеально выстроенное заклинание, сотканное из напитанных мощью изменений узоров. Круги здесь обращались линиями, пересекаемые простенькими крючками, что складывались в буквы, которые… Сложность описания этого рисунка — ничто по сравнению с ним самим! Да! Ричард, наверное, полдня любовался этим узором. Даже много лет спустя он мог вызвать его в своей памяти, но лишь однажды попытался (тщетно) его повторить.

Но рисунок являлся лишь началом для потрясающе прекрасного путешествия в иной мир, погибший во дни Великой Смуты. Лишь осколки его сохранились в памяти жителей города Альбы. Даже название — лишь отзвук имени дивного и древнего мира, призрак которого поныне жил в преданиях и деяниях…

Ричард потерял счет смене дня и ночи. Кажется, что-то происходило вокруг, но так ли это важно? Главное — книга, а точнее, то, что в ней хранилось.

Листы пергамента, немного шершавые на ощупь, открывали врата в новую историю, давали шанс увидеть, и не через замочную скважину, а во все глаза, великое дело древних героев. Верховные короли и жалкие нищие, племена, видевшие рождение мира и ставшие предвестниками его гибели. Уверенные в себе, воинственные женщины — и лукавые, хитрые воины. Боги, жившие до Великой Смуты среди людей, но ушедшие за окоём, Ходящие между мирами. И даже коровы, решение судьбы которых, бывало, оказывалось важнее целого королевства.

Но позади героя каждой истории нависала тень Анку, приходящего за смертными в их последний час. Потомках великих героев и верховных королей, альбианцам боги даровали возможность видеть Анку. Иные же слышали только стук костей и скрип колёс его ужасной, наполненной трупами повозки. Звук этот — его ни с чем не спутать, стоит лишь однажды его услышать — повергал в ужас альбианцев. И только их герои с радостью слушали его, ведь он был предзнаменованием скорого ухода их к Ходящим-между-мирами и вечной жизни в легендах.

Едва книга оказалась захлопнута, Ричард застыл в печали. Так продолжалось несколько часов. А после он задумался. Кто же создал это потрясающее творение, и, главное, когда? Ведь альбианцы во всём Двенадцатиградье славились тем, предания их хранят филиды, доверяя не мёртвым буквам, но живой памяти. Может, это обман, и некто придумал все эти дивные истории? Сердце Ричарда попало в оковы, выкованные из самого холодного льда. Нет, этого не может быть!.. Ведь они столь прекрасны!.. Их никто не мог выдумать!.. Никто!..

Он не успел заметить, как ноги сами понесли его в кабинет Дельбрюка. Магус застал учителя за подкидыванием поленьев в камин. В городе зима объявила о вступлении в права на мир, и тысячи ветров за окнами несли снежинки. Здесь же, в последнем бастионе Дельбрюка, царили тепло и уют. Учитель, в такие дни всегда укрывавшийся в плед, любовался пламенем, поедавшим дрова. Пожирая одно за другим, он требовал новой пищи, подгоняя Дельбрюка потрескиванием. Учитель, кивая, задавал корм огню, и он разгорался всё ярче, согревая кабинет.

— Учитель…

Дельбрюк рассеянно посмотрел сперва на Ричарда, посмевшего нарушить идиллию, а затем на фолиант, бережно и нежно сжимаемый Магусом.

— А, Вы всё-таки нашли мои заметки…

* * *

— Стой, Конхобар, — голос Ричарда наконец-то обрёл чуть больше жизни, чем человек с перерезанной глоткой. — Это не по правилам Альбы. Анку так не приходит. Вспомни!

Кажется, даже тень повернула то место, где у неё должна быть голова, в сторону Ричарда. Клацанье зубов ненадолго прекратилось. Тишина — могильная (в самом что ни на есть прямом смысле) — воцарилась в этом зале, который только недавно полнился запахами жареного мяса и возгласами гостей. Герои немой сцены ждали (ждал даже лунный свет, в эти мгновения чуть-чуть ярче), что же скажет Ричард.

Но тот, выдерживая паузу, мучил присутствовавших, как и положено (хотя в отношении Анку нельзя было сказать, способен ли тот что-либо ощущать).

— Анку не должны видеть чужеземцы, те, в чьих жилах не течёт кровь Альбы. И если у меня или у Олафа капелька могла затеряться, то уж Рагмар-то, — Ричард не удержался от саркастической усмешки, — может похвастаться чистотой происхождения. Здесь что-то не так.

Фигура, сотканная из сумрака (и костей, непременно костей, сумраком так не пощёлкаешь) встрепенулась. Лунный свет залил её с ног до головы. Из латанных-перелатанных рукавов балахона торчали кости, жёлтые, желтее сыра, непонятно чем скрепленные. Под капюшоном ничего не было заметно.

Конхобар вновь обратил свой взор на Анку.

— А ведь правда, — он поскрёб подбородок. — Клянусь Эртамайном, что приходит в снегопад! Вы не должны были его заметить!

Анку выпрямился. Похоже, он застыл, поражённый пренебрежением смертных. Благоговейный страх, что он внушал десяткам, сотням, сотням сотен тысяч альбианцев, улетучился из героя Альбы (если когда-то в нём пребывал).

— Если же вы его видите, значит, это не Анку. Но как же так, если я… Я ведь нарушил гейсы…

Похоже, что сам Анку терялся в догадках. Фигура заколыхалась: капюшон то и дело поворачивался то в одну, то в другую сторону. Кто бы ни прятался под ним, он явно почувствовал себя не в своей тарелке.

Первым нашёлся Конхобар. Недолго думая, он просто прыгнул к незваному гостю и схватил его за грудки. Отчётливо послышался перестук костей. Рагмар, знавший толк в костях, готов был поклясться духами-хранителями, что это тазовые кости так стучат. Только у них был столь глухой, протяжный при ударе звук!.. Да, а уж вот если берцовыми… Орк даже облизнулся: ему вспомнились лучшие пиры его родного племени! Вот уж где гуляли так гуляли!..

Олаф же, чтобы и дальше оправдывать своё прозвище, отошёл в сторонку, готовясь в любой момент прыгнуть под лавку. Мало ли что, знаете ли. Так как он прежде это существо не встречал, то не хотел даже предположить, что за сюрпризы оно может преподнести.

Анку же… О, Анку!..

Много позже случай этот войдёт в легенды. Филиды и барды будут воспевать геройство великих рыцарей и талант искусного мага, бой которых вчетвером на одного стал поединком. Славным и страшным поединком, когда сама Смерть убоялась смертных. В реальности же всё было… намного сказочнее.

Анку вытянул вперёд руку… Старые пожелтевшие кости сложились в кукиш. Ветер (Рагмар готов был поклясться, что поток родился в зале) сорвал капюшон, и на оторопевших героев (растерявших в мгновение ока весь героизм) зыркнула пустота глазниц идеально гладкого черепа. Он был всё того же желтоватого оттенка, который бывает только у старых костей, и от одного цвета этого становится тошно и противно.

— Анку, — кивнув, заметил Конхобар.

Он застыл на месте, думая, что же произойдёт дальше. Если верить легендам его народа, сейчас перст указующий должен был испепелить бренное тело героя Альбы. А душа же его, кричащая и вопящая, должна была быть проглочена Анку. После же Костяной человек вернулся в телегу, запряжённую скелетами лошадей, и отправился за очередной жертвой. А один из Ходящих между мирами должен был бы обнять душу и взмыть с ним вверх, к небу, к иным тропам. И там, между мирами, душа Конхобара радовалась свету звёзд и бродила в свите одного из богов, навсегда ушедших прочь из Хэвенхэлла. Только однажды, когда небо падёт на головы смертным, умершие вернутся в столь любимый (или люто ненавидимый, уж кому как) мир. Но это будет уже совсем другая история…

Сейчас же Анку…

О, Анку!..

Он, удовлетворённо кивнув замершим героям, довольный (если судить по торжествующей тьме глазниц) произведённым эффектом, сделал шаг им навстречу. Затем — ещё шаг. Рагмар, ощущая древность и мощь Анку, в благоговении склонил голову свою. Орк умел уважать божественные силы, а потому не мог поверить, что за мгновенье до того поднял руку на саму смерть альбианского народа.

Конхобар удивлённо вскинул правую бровь, когда Анку поравнялся с ним… и прошёл мимо, дальше к столу. С жутким (по-настоящему жутким, уж поверьте!) стуком олицетворение смерти уселось на лавку и, подперев руками нижнюю челюсть, затихло. Свет померк. Ветер (Конхобар, стоявший практически у самой двери, не почувствовал его дуновения) задул почти все свечи в зале. Анку потянулся за появившейся из сумрака кружке. Густая пенная борода венчала бесхитростный глиняный ободок. Смерть обкорнала эту бороду, припав к кружке. Раздалось жадное чавканье. Так пить можно только в последний раз в жизни. Верно, только так Анку и мог.

Олицетворение смерти, наплевав на все приличия, рыгнуло. А мгновение спустя из-под гладкого черепа раздался мелодичный напев. Конхобар, подобравшись, прислушался к мелодии… А спустя мгновение подхватил её…

Чарующая и притягательная, песнь сия рвалась наружу, унося прочь из мира сего, становясь ещё прекраснее оттого, что ни слова не было из неё понятно Олафу и Рагмара. И только Ричард из их небольшого отряда понимал, о чём поют эти двое. Он понимал и — в сумраке то было легко — незаметно для других плакал. Слёзы его двигались в такт старинной песне.

Арфу тронь, филид,

Жизнью расплатись за стих.

Все что есть в миру — забудь.

Только не забудь мой рассказ, филид.

Смех забудь, филид.

То был древний государь,

Чьё имя Альба вспоминала встарь.

Только жизнь его прошла, филид.

И покой забудь, филид.

Он уходил один, один.

Средь воронов и костей.

Он был один, понимаешь, филид?

Ты про кровь забудь, филид.

Боги звали короля к себе.

То подвиг был, богов достойный.

Но где те боги, когда люди мрут, филид?

Ты про смерть забудь, филид.

Кто король был, умолял.

Он просил небесных дать земной приют его костям.

И, не в силах отказать, обрекли его, филид.

Ты про гнев забудь, филид.

Кто король был, тот восстал.

Наречённый стражем душ,

Он остался здесь, средь любимых тропок и долин.

Понимаешь, кто то был, филид?..

Ричард, не в силах перевести слова этой песни на родной язык, понимал лишь исковерканный смысл сего песнопения.

Но Конхобар — о, он понимал. А потому тоже плакал. Он оплакивал первого короля древней Альбы, не пожелавшего даже во смерти покидать детей своих. И каждый герой, в чьих жилах текла хотя бы одна кровинка тех, кто шествовал по бесконечным лугам и петлял меж вековечными холмами, понял бы слёзы эти. Понял бы — и зарылся лицом в ладони. Потому что ни один, в чьих жила текла ходя бы одна кровинка той крови, не мог без сердечной боли слушать эту песню…

* * *

— Лишь одну легенду я не записал сюда. И не жалею о том, совсем нет. Она навсегда должна храниться лишь на устах, ибо пергамент не сможет рыдать, а буквы не смогут дрожать, рассказывая её, — грустно улыбнулся Дельбрюк.

На столе его лежало одно из тех самых писем. Ещё один из его учеников ушёл в Мир.

— Что это за легенда, учитель? — Ричард обратилась в стрелу, готовую полететь в заокраинные земли и поразить цель. — Прошу Вас, расскажите!

— Вы действительно того хотите, юный Ричард? — Дельбрюк скосил взгляд на ещё неоткрытое письмо.

Зная, что там написан, Рудольф подумал, что сейчас самый подходящий момент вспомнить то древнее предание.

— Тогда слушайте, Ричард, но обещайте хранить это предание в самом надёжном месте.

В ответ на немой вопрос удивлённых глаз Ричарда, Дельбрюк прижал ладонь к сердцу. Магус кивнул.

— Что ж… Храните эту легенду, Ричард. Вы достойны того, чтобы уйти в Мир, вспоминая в свои последние мгновения это предание, столь сказочное и вероятное, что сразу понимаешь — то было на самом деле…

Верховный король Альбы, собравший воедино все кланы своего народа, страшился за будущее новорождённого государства. Был он уже не столь молод, и, хотя был у него сын, знал, что нелёгкие времена предстоит альбианцам пережить в будущем. Пребывая в тяжких раздумьях, он страшно заболел и слёг. Лекари и филиды — все предвещали, вторя друг другу, скорый конец великому владыке. И вот соседи, давным-давно ждавшие удобного момента откусить кусок землицы от Альбы, подняли головы. Словно сговорившись (а может, так на самом деле и было), они напали со всех сторон. Альбианцы сражались яростнее львов и сильнее обречённого на смерть бурого медведя. Но не в силах они были без своего владыки сдержать вражий напор. Когда плач и стенания донеслись до башни, на самом верхнем этаже которой располагались королевские покои, правитель Альбы пришёл в сознание. Услышав печальный зов своего народа, наплевав на просьбы врачей и мольбы родных, он опоясался мечом. Говорят, что то был волшебный меч, подаренный королю обитателями иных миров, ангелами. И едва коснулся он прохладного металла, как сознание его пронзило понимание: приближается последняя его битва. Но знание это лишь укрепило волю короля, и он отправился на бой.

Они дрались от заката до рассвета и от рассвета до заката, напоив землю до самых корней древних холмов кровью и болью, но ещё — верой, верой в победу. И они победили. А точнее, просто истребили врагов. А король…

Он уходил, обессиленный, но победивший. Подарок ангелов словно бы прирос к деснице его. И, превозмогая боль, встречая вечную тьму, он озирал просторы родной страны. Король молил богов оставить его здесь, чтобы даже после смерти хранить и оберегать народ свой. Только-только пережившие Великую Смуту и прибывшие сюда, альбианцы так нуждались в защитнике, который оберегал их даже от страшного Судии…

И жаворонок, чья голова была увенчана небесной лазурью, уселся на кончик меча Верховного короля Анку. Когда вечная ночь пала на чело его, правитель благодарил богов, внявших мольбам его…

Дельбрюк сидел под пледом, и слёзы его градинами скатывались по щекам…

* * *

А сейчас плакал Ричард, оплакивавший своего учителя. Наверное, каждый, кто пел эту песню и понимал значение её слов, поминал дорогих людей, ушедших в иные миры.

Вот и Конхобар плакал…

А на столе, прямо под черепом Анку, едва заметно расплылись две капельки…

Из тьмы, что скрывалась внутри Анку, раздалось глухое бормотание на полузабытом древнем наречии Альбы. Знавший перевод песни, Ричард не сумел понять, что значат эти слова — и значат ли что-то вообще.

Лишь Конхобар встрепенулся, глядя прямо в замогильную тьму глазниц Анку. На лицо героя Альбы накатила серая туча, беспросветная, точь-в-точь одна из тех, что в тоскливом октябре приходят в Двенадцатиградье. Он произнёс несколько слов: видно было, как тяжело они даются герою Альбы, бесстрашно встретившего Анку лицом к лицу и даже поднявшего на него руку. Забирающий души коротко кивнул, а после встал, отчего раздался стук костей друг о друга. Вновь подул ветер, шедший, кажется, от самого Анку. Провожаемый ледяными потоками, он ушёл туда, откуда вернулся. Несколько мгновений раздался скрип повозки и перестук копыт. А после тишина воцарилась в таверне.

Никто не был в силах начать разговор, а пуще всего Рагмар. Орк, едва Анку скрылся из виду, не переставал читать молитвы духам-хранителям. И что с того, что приходил владыка мёртвых из чужого народа? Мало ли что! Ведь это человеческие земли, а потому их духи обладают здесь силой! Мало ли, унесут с собою, и не видать Рагмару ветвей Великого древа!

Но, к радости орка, ничего не происходило. Только потрескивали поленья в камине да жир, стекавший с жарившейся туши, шипел, падая на поленья.

— Страшные дела творятся… — наконец протянул Конхобар.

Во всех пяти зрачках его плескалась тьма — тьма страха и ужаса. Возможно, впервые в жизни герой Альбы был напуган до смерти. Нет, даже сильнее!

Первым нашёлся Ричард.

— Что он сказал тебе, Конхобар?

* * *

Где-то далеко-далеко, в давным-давно забытых в Двенадцатиградье землях, впервые за тысячу лет встретились двое. Один из них потерял память, другой — жизнь. И только столкнувшись лицом к лицу, один — с крыльями за спиной, другой — с мечом палача (а ведь он был первым среди людей и нелюдей этого ремесла), они обрели частичку себя-белых. Равновесие, впервые со времён Великой Смуты, зашаталось. Хэвэнхелл испугался: сам мир не знал, что же будет дальше…

* * *

Магус вновь почувствовал вкус к жизни: стоило только оказаться лицом к лицу со смертью. Ричард, судивший по собственному опыту, знал, что интерес к внешнему вскоре угаснет. Так что требовалось использовать это время для получения новых знаний. Тем более и книги закончились…

Герой из Альбы прикрыл глаза и начал слегка качаться из стороны в сторону. Он то ли собирался с мыслями, то ли, напротив, отгонял их. Наконец, Конхобар произнёс:

— Анку сказал, что мир переменился. Раньше он приходил за родичами своими, дабы уберечь души их от Судии, разившего героев Альбы, — покатав на языке горечь, остававшуюся от древней песни, Конхобар продолжил: — Гейсы были созданы для того, чтоб сохранить для сынов Альбы былое их могущество, обманув Судию. Едва последний гейс окажется нарушен, как за нами приходит Анку. Он забирает нас и передаёт Тем, кто ходит меж мирами. Так души наши сохранятся до воссоединения Неба и Земли. Таков был договор, который заключили Те, кто ходят меж мирами, с…

Конхобар замялся.

— Я не знаю, с кем был заключён тот договор. Но мы знаем, что он до сего дня соблюдался неукоснительно, — подытожил герой Альбы.

Орк почтительно обратился к альбианцу:

— Неужели за столь короткое время это поведал тебе твой великий дух? — благоговейно вопросил Рагмар.

— Что? — Конхобар рассмеялся, но смех тот был каким-то железным, ненастоящим, таким, который легко спутать со скрипом уключин. — Нет! Он сказал много меньше и короче. Это я для вас пояснил… И даже так — многое для вас остаётся непонятно… Да…

— Так почему же он ушёл, демоны нас дери?! — наконец дал о себе знать Олаф.

Повстречавшийся лицом к лицу со смертью, на этот раз в самом прямом смысле, Везучий вспомнил, что прозвище своё он получил в насмешку. И вправду, счастья от такого везения! А веселее всего было то, что несчастья только начинали сыпаться им на голову… Уж Везучий-то в таких вещах толк знал!

— Он сказал, что раз уж не смог взять меня с собой, то разрешает ехать на все четыре стороны. Когда договоры забыты, а мир сходит с ума, мой клинок лишним не будет, — ухмыльнулся Конхобар.

— Так и сказал? — всё так же благоговейно спросил Рагмар.

Ричард отметил про себя, что вид Анку произвёл на орка более чем огромное впечатление. Духа! Духа он увидел, пусть и чужого народа! Но ведь орки, говорят, постоянно их видят?..

— Хм, — осклабился Конхобар. — Его слов смысл был таков. Что до того, как они звучали… Мне сложно их передать. Особенно…

Конхобар подавился смехом. В иное время Олаф засомневался бы, всё ли хорошо с головой героя из Альбы. Но сейчас — какие сомнения?..

Потом все четверо сидели за одним столом и ели, наслаждаясь трапезой. Даже Ричард почувствовал себя лучше. Видение смерти, видимо, ободряюще на него подействовало. Ещё бы! У него ведь выдастся шанс напоследок выпить доброго эля! Ведь если Анку столь охоч до выпивки, то отчего бы его собратьям по ремеслу быть иными?

Молчание (точнее, планомерное похрустывание и причмокивание) нарушил Конхобар. Отерев подбородок локтем, он спросил сидевшего по левую руку от него Рагмара:

— А вы, собственно, куда путь держите? — в вопросе чувствовалось отнюдь не праздное любопытство.

Но не успел Рагмар и рта раскрыть, как Олаф начал быстро, пропуская многие наиболее интересные места, рассказывать о задании и препятствиях, встретившихся на их пути. Конхобар кивал, а когда повествование оборвалось на описании странноприимного дома, со всей силы стукнул по столу.

— Готов поклясться, что это Ходящие между мирами послали вас! Этот мир столь скушен! Но с вами, надеюсь, мне станет хоть немного веселее. Теперь в вашем отряде, благодарите богов, величайший из героев Альбы!

Последнее было произнесено столь возвышенным и совершенно лишённым хвастовства голосом, что невольно верилось: перед вами — герой из героев.

Олаф открыл было рот, но его — чудеса! — опередил Ричард.

На его губах играло то, что путём долгих проб и ошибок могло бы стать улыбкой:

— Если мы только на середине пути, то, похоже, нам обязательно понадобится вся мощь Двенадцатиградья, лишь бы выполнить договор…

Товарищи по оружию безмолвием поддержали слова Магуса. Конхобар сказал совершенно серьёзно:

— Я нисколько не сомневался, что смогу почтить ваш отряд своим присутствием.

Олаф и Рагмар переглянулись. И только Ричард смотрел прямо… в один из пяти зрачков Конхобара. В глубине души Магуса зародилось подозрение: а не издевается ли неким очень изощрённым образом над ними этот выходец из Альбы, не насмехается ли?..

Но взгляд каждого из зрачков Конхобара был серьёзен донельзя…

* * *

На проводы Ричарда собралась вся школа Рудольфа. Учитель положил руку на плечо новому мастеру и подмигнул.

— Ну что, ученик мой. Теперь Вы готовы бороться за высокое звание мага. Готов к этому?

Лицо Дельбрюка было абсолютно серьёзным. Но глаза!

— Готов, учитель. Я знаю, что справлюсь.

— Хм… Не всегда только знание может спасти. Хотя и наоборот бывает. Хотя… Может быть, однажды Вы это поймёте.

И вновь тот насмешливый блеск в глазах…

Глава 7

Не старайся быть общительным, так как не сможешь оказаться и стратигом, и мимом.

Кекавмен

Катерга бороздила самый прекрасный из океанов — воздушный. Сегодня была низкая облачность, а потому пассажиры могли лицезреть ваниль облаков, стелившихся несколько ниже корпуса. Один воин даже приноравливал шест с крюком, чтобы зацепить белый «стручок». Лид только посмеивался над этим незнайством. Ведь каждый выпускник Халкийской школы знает, что облака — это божественное дыхание, а материя дыхания очень и очень тонка, не ухватишь!

Лид держался в команде особняком, старясь не ронять достоинства придворного. Солдаты ванакта бегали вокруг, дивясь открывавшимся пейзажам: ещё бы, редко кто из них прежде смотрел вершины гор сверху, а не снизу! В этом они выказывали своё происхождение, дети и младшие братья геоморов-земледельцев! Большинство из них ещё неделю назад ходили за плугом, а сейчас носят доспехи и оружие ванакта. Лишь бы их научили как следует пользоваться мечами! Иначе это было бы глупо, тратить столько средств на перевозку «скота для забоя».

Лид вглядывался вдаль, по направлению полёта катерги. Горизонт в той стороне чернел: признак того, что приближается суша. То была земля Государства, на которую посмели позариться трижды проклятые крыланы. Их давно следовало отправить в худший из миров, на муки, уготованные всем безбожникам…

Солдат больно ушиб Лида, подбежав к борту катерги. Нахал туго сжимал шест с крюком, которым намеревался ухватить подплывшее совсем близко облако.

— Деревенщина! — прошипел Лид. — Смотри, куда бежишь!

Солдат сложился в поклоне и рассыпался в извинениях. Хотя те и были односложны и грубы, но это хоть как-то уменьшило гнев слуги ванакта.

— Ладно. Позволяю тебе и дальше продолжать свои глупости! — отмахнулся Лид.

В древности за меньшее такого чурбана следовало отправить на смерть, ослепить или вырвать нос. Но сейчас ванакту требовался каждый воин, а потому верный слуга его не мог быть расточительным. Пускай он и думал, что это дармоеды и лишняя трата драгоценных средств. Сколько библиотек, храмов и дворцов можно было бы возвести, поумерь солдатня свои аппетиты! К чему Государству лишние рты и руки, которые отрубят в первом же бою? А уж какой флот можно было бы оснастить! Все варвары пали бы ниц при одном его виде! Ну да ничего, они преклонят колени пред господином, рано или поздно. Ванакт снова обретёт власть над землями, когда-то отпавшими от Государства.

Горделивый Нарсес стоял на носу катерги. То и дело к нему подходили вестовые, передававшие сообщения от капитанов эскадры. Если верить передовым кораблям, цель их путешествия была примерно в получасе пути. Эта самодовольная деревенщина, пожиратель морской свинины, скалился и довольно кивал. Даже если боги пришли на помощь Нарсесу, лучше план его нельзя было бы выполнить.

— Стратиг! Мне не нравится затишье! — донеслись до Аркадия слова кентуриона, обращённые к проклятому зазнайке. — Если бы ванакт дал нам хотя бы двух магов! Я видел их в деле! Но почему-то всех их отозвали…

Лид не в силах был смотреть на торжествующего соперника, к которому он был приставлен в качестве советника. Сколько напыщенности! Деревенщина! Этот Нарсес даже вслух прочесть двух строк не мог. И что это за манера читать про себя?! Ведь все уважающие себя люди Государства читают вслух! А этот… этот… У Лида — у самого Лида — слов не хватало! Но более всего раздражало, что у Нарсеса дела идут великолепно.

Аркадий прислонился к перилам. Далеко внизу плескался океан, по чьей глади скользили гигантские тени катерг. Государство шло возвращать отпавшие варварские земли. И что с того, что никогда прежде никто из граждан здесь не бывал? Все земли, населённые разумными (но чаще всего неразумными) созданиями — части Государства, кои нужно принудить к покорности. Виночерпий ванакта испытал горделивый трепет от ощущения, сколько могущественна его родина. Из уст так и просилась песня великого сказителя…

Но раздался лишь испуганный возглас: катергу качнуло с такой силой, что Лид едва не вывалился за борт. А это — верная смерть. При особой везучести, даже жуткая смерть от падения на какой-нибудь риф.

Аркадий не успел восстановить равновесие, а Нарсес уже начал выкрикивать команды своим мощным голосом, превозмогавших шум ветра. Виночерпий принялся озираться по сторонам, пытаясь понять, что происходит, — и увидел тёмные силуэты, приближавшиеся со стороны материка. И это явно были не катерги. Враг! Враг идёт в атаку!

— Приготовиться! За Государство! Мы защищаем честь Государства! А потому мы победим! — то был даже не голос, а глас.

Даже Аркадий почувствовал прилив сил, но тут же укорил себя за непрошенные чувства. Проклятый Нарсес! Как можно сочувствовать делу этого деревенщины? Нет уж! Лид лучше его знает, в чём благо для Государства, и это отнюдь не успех Нарсеса! Проклятый! Проклятый Нарсес! Аркадий стал ненавидеть его в этом походе ещё больше. Особенно это добродушие, за которым крылась издёвка.

Шум от суматохи становился всё громче.

— Эй! Иллюстрий советник! Спрячьтесь в каюте! — один из матросов катерги окликнул Лида.

Тот решил последовать дельному совету. Аркадий, подхватив края хламиды, чтобы не мешались, поспешил к надстройке, ведущей на нижнюю палубу. Он уже почти добрался до заветной дверцы, как это началось…

Катергу качнуло — но то был не ветер. Или, точнее, необычный ветер.

Нос воздушного корабля повело вниз, отчего все, кто успел схватиться за поручни или другие детали катерги, покатились по палубе. Через мгновение новый поток ударил по днищу, — и все как один подпрыгнули. Воздух наполнился отборными ругательствами. Возможно, это оказалось благом — потому что густой от брани, он задержал вражье колдовство.

Серый вихрь налетел на наполненный горячим воздухом шар, удерживавший катергу в воздухе. Сошедшие с ума потоки кусали пропитанную дёгтем материю, грозясь прорвать её. Раздались взволнованные возгласы. Корабль вновь качнуло — на этот раз то было делом рук самого Нарсеса.

Тот, ухватившись за руль, поворачивал катергу. Непослушное творение с трудом подчинялось командам. Мышцы на руках деревенщины вздулись, а лицо побагровело. Аркадию страстно захотелось, чтобы этот проклятый человек (человек ли?) сейчас же и погиб от перенапряжения.

Но через мгновенье стало не до мыслей о чужой смерти — самому бы выжить. А всё потому, что они пришли…

Даймоны летели по небу цепочкой, и крылья их, одурманивающее белые, сверкали в лучах солнца так сильно, что глаза слепли. Воздух вокруг них сгустился, став более похожим на болотную жижу. А облака прямо под катергами…

Облака ожили! Небесный снег расступался, и появлялись гигантские птицы. Клювы их, иссиня-чёрные, метили прямо в заполненные воздухом шары. Лид нервно сглотнул: в голове его пронеслось видение их катерги, уходящей в крутое пике и падающей в океан. И даймоны, летающие на своих треклятых крыльях вокруг, поющие победные марши… Не дождутся! Легионы Государства им не победить!

Нарсес скомандовал к бою, а после навалился всем телом на руль. Катерга, жутко заскрипев (словно разваливаясь), выровнялась. Аркадий ликовал, невзирая даже на то, что было делом рук ненавистного Нарсеса. Пусть! Даже идиоты могут порой делать хорошие вещи.

По палубе забегали легионеры. Выстроившись на кормовой палубе, заметно возвышавшейся, они опёрли арбалеты о поручни. Дивное оружие Государства, дарившее победы во многих сражениях! Три болта, готовых в любой момент сорваться и ударить в цель. Центральный заряд всегда был снабжён полым наконечником с сюрпризом…

— Залп! — скомандовал кентурион и подкрепил команду многозначительным жестом, обращённым в сторону даймонов.

Гигантские птицы вот-вот должны были вонзиться в катергу. Лид уже видел их синие глаза, в которых плескалась ярость. Твари, взращённые колдовством, они обладали зачатками разума… Но теперь уже Аркадию было впору ухмыляться: эти огромные комки перьев вот-вот должны будут испытать гнев Государства!

Болты пронзили воздушную гладь, распространяя жуткий визг: к их кончикам были привязаны крохотные свистульки, шумевшие в полёте. Птицы на мгновение растерялись: молодые, они ещё не встречались лицом к лицу с мощью легионов.

А большинство из них больше никогда не повстречается.

Заряды ударялись в груди, крылья, спины птиц… Вселенная наполнилась страшнейшим на свете визгом, последним воплем сгоравших как факелы живых существ: из полостей в болтах рассыпалось вещество, загоравшееся на воздухе. Птицы рушились вниз, не долетая до океана сгорая дотла. Смрад палёного мяса был сейчас для Лида приятнее аромата розового масла. Губы виночерпия, спрятавшегося за огромным металлическим кольцом, одному из четырёх, к которым был привязан шар.

Легионеры радостно закричали.

— Смена! — воскликнул кентурион, и на место бойцов заступила вторая линия, с заряженными арбалетами. Отступившие спешно готовили к бою оружие. — Товсь!

Легионеры, припавшие на колено и прижавшиеся к поручням. Арбалеты с тремя болтами в каждом. Кентурион в развевавшемся красном плаще — чтоб воины видели издалека, где командир и что он делает. И даймон.

Человек, за спиной которого выросли огромные призрачные лебединые крылья. Он завис у самой кормы, окружённый сгустившимся воздухом.

— Залп! Залп! — воскликнул кентурион.

Даймон только улыбнулся, отрешённо и привычно. Руки его сложились в молитвенном жесте, и его окружило неземное сияние: аврора прорезала небеса, заключив его в объятия. Арбалеты выстрелили, как один. Болты разрезали сверкавшую кромку авроры — и замедлили свой бег. Это больше походило на страшный, дикий сон: словно бы воздух вокруг даймона обратился в густую воду, в которую попали игрушечные стрелы.

Аврора засверкала ещё ярче. Кентурион вжал голову в плечи. Старый вояка, переживший не одно сражение, он чувствовал: сейчас на них обрушится…

Даймон разжал ладони и широко раскинул руку. Призрачные крылья встрепенулись. И вдруг острый крюк на лебёдке врезался в воздушный кисель. Металл прошёл сквозь это болото и проткнул тело даймона. Тот удивлённо посмотрел на смертоносный металл и смешно, совсем как ребёнок всплеснул руками. А после лебёдка, напряжённая до предела, рванула крюк назад. Человек с призрачными крылами за спиной рванулся вслед за нею, орошая палубу катерги кровью цвета утренних небес. Завороженный Аркадий проводил взглядом увлекаемого крюком даймона — и увидел катерги эскадры. Подмога пришла! Да!

Враги истошно закричали, оплакивая утрату, и рванулись изо всех сил. Строй их нарушился, и они принялись метаться из стороны в сторону, уходя от арбалетных болтов и крючьев, выстреливаемых из многочисленных катерг.

Один из даймонов прорвался сквозь завесу смерти и кинул в катергу сгусток пламени. Лилово-красный шар устремился к своему собрату, наполненному горячим воздухом. Нарсес крутанул руль, и корабль ушёл в очередное пике. Но они не успевали, не успевали!..

Лид закрыл глаза и зашептал (как ему казалось — на самом деле заорал во всю мощь лёгких) молитву божественному основателю Государства. Душа ушла в пятки. Отчаянно захотелось погибнуть тут же, легко и без боли.

Тряхнуло. Если бы Аркадию хватило храбрости отрыть глаза, он бы видел, как сгусток пламени прошёлся буквально на волосок от просмоленной ткани и полетел дальше. Едва заметная спираль белёсого дымка поднялась к небу. Жар был столь сильным, что даже без прикосновения вражье колдовство сделало своё дело. Несколько мгновений, и…

Корабль вновь тряхнуло. Раздался хлопок, а за ним последовал свист устремившегося на свободу воздуха. Лид раскрыл глаза помимо своей воли. Взгляд его упал на Нарсеса, безуспешно пытавшегося удержать бешено крутившийся руль. По палубе забегали люди. Кентурион гавкал команды, но легионеры, почувствовавшие приближение конца, их будто бы не слышали. Со стороны солнца на катергу устремились два даймона, чби лебединые крылья тенью накрыли Аркадия. Он побоялся даже глаза закрыть, и сидел, бессильный от ужаса, запечатлевая последние мгновения своей жизни. Даймоны летели, вытянув впрёд руки и сжав их, словно пловцы. Разве что руки эти оставались совершенно неподвижными.

Нарсес бросил руль, ставший бесполезным, и с болью глянул на пробитый шар, откуда со свистом выходил воздух. Ткань сжималась, получая жалкий вид сморщенной фиги. Даже кентурион, опытный вояка, и тот перестал кричать: свыкся с мыслью, что скоро помрёт. На лице его, отвыкшем от всех чувств, кроме презрения, злобы и гнева, появилось нечто вроде гримасы сожаления. А в глазах… Жаль, что Лид не видел глаз кентуриона, иначе разглядел бы печаль и боль: не уберёг бойцов…

И лишь Нарсес нашёлся:

— Легионеры! Залп по даймонам! Именем ванакта и Государства! — рёв казавшегося богоподобным гигантом человека превозмог свист ветра и шум боя. — Стреляйте! Залп по даймонам! Иначе подохнем в огне!

Два или три легионера — те, что сейчас застыли у края кормы — помимо своей воли, машинально, вскинули, опёрли арбалеты и выстрелили. Болты понеслись с падавшей в океан катерги навстречу даймонам. Те, набравшие скорость, не успевали остановиться и наложить защитные чары, даже среагировать на залп не успели. Только глаза их широко раскрылись, когда болты влетели прямо в них. Мгновенье — и порошок загорелся, обволакивая людей в пламенный кокон. Два гибнущих факела начали падать вместе с катергой.

Корабль пока что не обрушился только благодаря запасу воздуха во всё более сжимавшемся шаре. Но, издав последний свист, он отказался служить Нарсесу. И вот тут-то всё рухнуло…

Они падали. Как показалось Аркадию — целые эоны, в реальности же — считанные мгновения. Грудь Лиду сдавил страх, тело его чуть-чуть приподнялось над палубой, не поспевая за махиной корабля. В ушах дико свистело — даже ветер, и тот решил напоследок поиздеваться над бедным виночерпием. Проклятый Нарсес! Проклятый Нарсес! Проклятый Нар…

Тело его ударилось со всей дури о палубу, ухнувшую в океан. Катерга в мгновение ока оказалась в самом центре гигантского всплеска. Удар выбил дух из Лида, и дыхание пропало. Внутренности опалило нестерпимым жаром и невозможной болью, и непроизвольно из глаз Аркадия потекли слёзы. Непослушные губы, искажённые и обездвиженные страданием, сомкнулись в немом проклятье Нарсесу.

Аркадий не слышал треска ломавшихся досок, и лишь когда пальцы его почувствовали влагу, увидел…

Поперёк палубы змеилась дыра. Доски треснули при ударе, и океаническая вода прорвалась через трюм наружу. Ей ведь тоже, солёной крови мира, хотелось на свободу, к небу.

Поглощённый и покорённый болью, Аркадий не в силах был даже двинуться, когда волны принялись ласкать его сапоги, а после добрались и до волос, до подбородка… Лид безмолвно прощался с миром, щурясь на солнце, на светлом лике мелькали тени: то катерги Государства бились с даймонами и их прихвостнями.

Внезапно какая-то сила подбросила бывшего виночерпия поближе к небесам. В ушах раздался голос Нарсеса, которого, похоже, боялась даже морская пучина:

— Живой! Не трусь, Лид! — расхохотался Нарсес. — Не трусь! Обойдётся всё!..

Аркадий не захотел, да и не смог бы при желании, высказаться о мыслительных способностях этого деревенщины. Ведь они посреди океана! Катерга уже наполнилась водой, и они вот-вот повстречаются с пучиной… А до берега…

— Мы прибыли на материк! Ха-ха-ха! Доставили нас сюда! Ха! Сами даймоны доставили! — смеялся Нарсес.

Выдержка, наверно, изменила ему, и безумие накрыло деревенщину… Лид не был удивлён. На какое-то мгновение (короче жизни прихлопнутой мухи) ему даже стало жаль Нарсеса.

— Земля! Вон она, земля! — не унимаясь, смеялся командир эскадры, держа на руках Лида.

Непроизвольно голова Аркадия чуть-чуть повернулась, несмотря на то, что шею будто бы жгли во вселенском горниле. В нескольких локтях от борта… да! Камни! Песок! Они добрались!..

Тряпьё, бывшее некогда наполненным воздухом шаром, опустилось на воду близко-близко к борту. Казалось, протяни руку — и почувствуешь гладкую на ощупь ткань. А через мгновенье на неё упал сгоревший ещё в полёте даймон. Угольная глыба, он распространял вокруг дурманящий запах победы Государства. Только глаза его, не тронутые всепожирающим пламенем, голубые-голубые глаза безмолвно прощались с небесами…

Потери были значительны: три катерги сгорели дотла вместе командами. Ещё два корабля рухнули в океан, и лишь пять или шесть человек живыми выбрались из пучины морской. Оставшаяся эскадра получила различные повреждения. Но главное-то, главное было достигнуто! Легионы государства ступили на непокорный материк, который приведут к покорности!

На берегу за вечер вырос укреплённый лагерь. Стены, выстроенные из кольев, всегда возившихся на катергах, и остатков самих кораблей, должны были послужить защитой от наземных атак. Для защиты от воздуха постоянно дежурило целое звено небесных суден. Нарсес — вот неугомонный! — вместо сна решил проверить сохранность укреплений. Бедного Лида, едва-едва пришедшего в себя после прибытия на новые земли, он прихватил с собой. Мол, свежий воздух лучше всяких лекарств излечит раны!

Аркадий передвигался, постоянно кряхтя. В боку то и дело болело, а в голове поминутно проносились картины сегодняшней битвы. Катерги, подхватившие выживших после падения счастливчиков, бегство последних даймонов, издававшие предсмертные крики гигантские птицы…

— Знаешь, о мудрый Лид, что больше всего меня угнетает? — внезапно спросил Нарсес, когда они одолели уже половину пути.

Стратиг был доволен состоянием укреплений, но тяжкие мысли его угнетали донельзя, Аркадию это было легко заметно.

— Что, илюстрий Нарсес? — готовый вцепиться ему в глотку, Лид на словах был предельно вежлив и угодлив.

— Даймоны. Их слишком мало, — сказал как отрезал Нарсес.

Аркадий возвёл очи горе. О великие отцы-основатели Государства, ну что за дурак? Надо радоваться, что варваров удалось победить столь малыми силами.

— Они недооценили наши силы. Или не знали о нашем приближении, и сумели стянуть сюда только тех, кто оказался поблизости, — пожал плечами Лид. — Возможно, что у них просто не хватает ресурсов удерживать и этот фронт… Мы всё-таки очень, очень далеко от ключевых провинций…

Ещё десяток шагов они преодолели в полном молчании. Нарсес думал (хотя Аркадий был полностью уверен в том, что новоиспечённому стратигу думать нечем).

— Тогда они сейчас уже собрали бы здесь ударный кулак, и нам пришлось бы инспектировать укрепления… в несколько иной обстановке, — недобро усмехнулся Нарсес.

Этот гигант вообще был очень смешлив и весел в последнее время — и тем самым ещё более противен (хотя куда уж дальше!).

— О, не волнуйся, друг мой Нарсес, — Аркадий постарался придать голос своему как можно больше теплоты. — Может быть, они не ожидали удара, и отвели все силы…

— Весь мир, нет, все три мира узнали о наших намерениях. Корабли готовились с такой помпой, а по всему государству рассылалось столько реляций… А ещё мы проходили над самой окраиной их… — Нарсес осёкся. — Временно принадлежащих им наших земель. И всё это время — тишина? Спокойствие? Утренняя атака была всего лишь знаком внимания, но уж никак не тёплым приветствием! Что-то здесь не так. Нашу атаку готовили так, будто бы это торжество!

— Как и всегда, друг мой Нарсес, — кивнул Лид. — Но мой тебе совет: не делись более ни с кем из придворных этой мыслью. Многие могут донести…

Нарсес кивнул, но скорее не словам Аркадия, а собственным мыслям. Увалень волновался, это было заметно.

— Будто бы мы и есть отвлекающий маневр… Но зачем? — слова Нарсеса предназначались никому в отдельности, но миру в целом.

Мир молчал. Зато ответил Лид.

— Если так, то ванакт посчитал, что это настолько важная и секретная атака, что даже ты как стратиг не должен узнать о ней, — вкрадчиво сказал Лид.

Они оказались на самом краю лагерю. В считанных шагах плескалось море, но лагерь от него отделяла стена: даже с воды лагерь должен был быть неприступен. Темно. Безлюдно. Патрулировавшие лагерь легионы — их было видно по огню факелов — далеко. Пальцы Аркадия непроизвольно скрючились, примеряясь к горлу Нарсеса. Но нет. Рано. Лид слаб, а Нарсес, пусть и ушедший в размышления (у этого увальня — и размышления!), — слишком опасен. Аркадию просто не справиться. Рано… Рано… Но вдруг скоро будет поздно?..

— Нарсес, тогда нам следует затаиться. Подождать, что будет дальше. Нити времени вышьют узор правды, как сказал Первый поэт, — елейно заметил Лид.

Он, виночерпий и знаток древних авторов, славился при дворе умением вовремя ввернуть красивую фразу. Наверное, за это и ценили. Лид мечтал прославить своё имя, написав хронографию в форме воспоминаний о владыках, во время правления которых он жил… Эх, может быть, удастся поднести ныне правящему ванакту — или следующему…

— Да, время покажет, — кивнул Нарсес.

И вновь рассмеялся. Но смех этот полон был сомнений в будущем.

Лид кое-как доковылял до палатки (коей он был полновластным и единственным хозяином — редкость для походных лагерей Государства!), и уснул, когда голова его ещё была в полёте на полпути к подушке…

И проснулся, как ему показалось, сразу же — от невозможного грохота и дрожи земной. Весь мир кружился в невообразимом танце, грозя вот-вот перевернуться вверх тормашками. Лид был как никто близок к истине.

Аркадий — на счастье, не снявший хламиды перед сном — вылетел из палатки. Сотни легионеров обменивались друг с другом недоумёнными взглядами. А земля дрожала, дрожала, уходя из-под ног. Затем — из заокраинной дали — донёсся шум прибоя. Гигантского прибоя. Вслед за ним воздух наполнился звуками труб. Легионерам дали сигнал собраться в поход. Катерги застыли над лагерем, и воины начали спешно туда грузиться. Кентурионы зорко следили, чтобы ни единой пуговицы из запасов не было оставлено. Сыны Государства торопились, но суеты не было. Разве что Лид метался из стороны в сторону, не находя себе места. Он хватался за голову, едва земля начинала вновь дрожать. Наконец, взвалив на плечи приставленного к нему легионера нехитрый (поход, что пделаешь!) скарб из десяти хламид, двух туник, десяти тетрад чистых пергаментных листов и полугодового запаса чернил, Аркадий, вытирая пот со лба, отправился на катергу.

Едва стопа его правой ноги коснулась верёвочной лестницы, по которой люди забирались на летающие корабли, как раздались ошарашенные возгласы легионеров. Лид повернулся в сторону океана — и, в первый и последний раз в жизни, преодолел тридцать ступенек за одно-два мгновения, а может, и того меньше. Как бы, по-вашему, повёл себя человек, завидя гигантскую волну? Волну, которая — легионеры в том готовы были поклясться — разгоняла кромкой своей облака!

Нарсес подал руку напуганному до смерти Лиду, помогая забраться на палубу. Аркадий повалился на доски, такие приятные, дарившие уверенность в будущем доски… В это мгновение он готов был расцеловать это творение лучших мастеров Государства, но вовремя себя одёрнул: нельзя проявляться столь бурные эмоции в присутствии черни. Даже в такие мгновения виночерпий ванакта должен помнить о своём положении!

Гул циклопической волны усиливался с каждым мгновением.

— Вверх! Вверх — надсадно закричал Нарсес.

Только быстрый набор высоты мог бы спасти их. Качнувшись, катерга начала подниматься. Корабли двигались к солнцу с разной скоростью. Один даже оказался совсем-совсем низко. А волна-то подступала.

Наплевав на все (ну, почти) правила этикета, Аркадий вцепился в кольцо-держатель, спасшее ему жизнь во вчерашнем бою. Бывший виночерпий предположил, что лучше старое проверенное средство, нежели безуспешный поиск нового. И, во многом, он оказался прав.

Приближавшаяся волна казалась с каждым мигом всё громаднее. То, верно, был сам океан, решивший пойти в последний и решительный бой против суши: столько воды просто не могло быть в мире! Глубины должны были быть осушены, чтобы двинуть такую глыбу! А она всё росла и росла.

Звук ужасного — верно, последнего в истории — прибоя усиливался. Он добирался до самых потаённых уголков души, и заставлял трястись каждую частичку тела от вырвавшегося на свободу страха. Ужас первых людей, сотворённых Отцом ванактов, пред природой дал о себе знать. Даже Нарсес, смуглый Нарсес — и тот побледнел, став белее мела.

И вот она ударила. Одна катерга, не успевшая набрать высоту, встретила кормой её… Нет, Её — и оказалась проглочена. Больше никто и никогда не видел даже ошмётков корабля. Пучина поглотила корабль с людишками, возомнившими себя владыками Вселенной.

Пенный гребень прошёл прямо под килем. Лид застучал зубами от сковавшего его ужаса. Даже на молитву сил не было — вид Её сковал его по рукам и ногам.

А потом Она обрушилась на землю…

Сметя хлипкие — казавшиеся вечером неприступными — стены лагеря, преодолев береговые холма без малейшего промедления, Она врезалась в горы, отдалённые на две-три стадии от кромки воды…

Раздавшийся гром ознаменовал гибель старого мира, сотряс небо и самое солнце. Облака прыгнули в разные стороны от вод, разлетавшихся в разные стороны после удара. Лид затрясся всем телом… А, это сама катерга! Аркадий видел, как водит из стороны в сторону корму, а вместе с нею и весь корабль. Мгновение спустя налетел столь сильный ветер, что он разметал в разные стороны волосы бедного ванактова слуги.

— Повелитель ванактов, сохрани нас! — раздался возглас…

Нарсеса! Гигант так испугался, наверное, впервые за всю свою жизнь.

Стало темнее. Грозовые тучи набегали со всех сторон, сгоняемые обезумевшими ветрами. И если Лиду казалось сперва, что качаться сильнее катерга не может — то сейчас он понял, что глубоко ошибался. Борта её так скакали, что ещё чуть-чуть — и вся команда вывалилась бы.

— В каюты! В каюты! Все в каюты! Рулевой! Рулевой! Остаёшься со мной! Кентурионы! Кто из кентурионов, ко мне! Будем держать поплавок и руль! Ко мне! — раздался трубный глас Нарсеса, тут же проглоченный ошалевшим ветром.

Лид при всём своём диком желании не сумел разжать мёртвую (кто знает, вдруг и вправду…) хватку, которой он держался за кольцо. Даймоны знают, что там будет в каюте! Но однажды он уже спасся здесь, спасётся и сейчас! Да!

— Я останусь! Останусь! — завопил он ползущим мимо легионерам.

Но те словно забыли о его существовании, думая о спасении своих шкур. Это разозлило Аркадия донельзя.

«Я вам это ещё припомню! Припомню!» — даже мыслей своих Лид не мог услышать из-за воя ураганного ветра…

Катергу бросало из стороны в сторону. Несколько раз мощные потоки воздуха били по дну, отчего корабль подпрыгивал вверх. Ветер шумел. Сгустилась тьма, черная, как мечта убийцы. Природа ополчилась против рода людского, мечтая убить сынов Государства. Но катерга — катерга держалась. Ни один корабль эскадры не было видно, и Лиду казалось, что они — последние, кто остался в живых в целом свете. Нет — во всей Вселенной.

Низ и верх обрели один цвет — цвет сердца урагана, против, грязный цвет всех страхов человеческих, поднявшихся из самых глубин даймонова мира. Объединившись, они кусали катергу, заставляя бороться за каждое мгновение существования.

Ветра, свивавшие смертельные узоры, кидали утлое, такое маленькое по сравнению с целым светом судёнышко вытянутой формы с низкими бортами, специально сделанными для уменьшения сопротивления ветра… Как Лид жалел, что корабелы не пожелали хотя бы до человеческого пояса поднять борта! Доходившие лишь до щиколоток, они не могли принести успокоение и защиту при таком ветре… Спастись можно было бы лишь в трюме, но туда не пробраться! Снесёт! Ураган засосёт внутрь, и поминай, как звали!

Само время было пожрано чёрными вихрями. Откуда-то из глубины, из темнейшей ночи, выросло ужасное, гигантское пятно… Ставшее затем… Что-то? Вырисовывается…

Скала! Это скала!

Лид — дикий взгляд затравленного и обречённого зверя — посмотрел в сторону руля. Нарсес и ставшие его помощниками кентурионы уже крутили его вовсю, силясь победить ветер и облететь скалу…

Он, прежде виночерпий самого ванакта, живший спокойно (с учётом каждодневных интриг и опасности продегустировать яд конечно же, но это так, это быстро входит в привычку) и даже хорошо, — он с прекратившим бой сердцем взирал на покидавшие тьму каменные отроги, деревья, выкорчёвываемые ветром…

Гранитный пик, бросавший вызов самим небесам, оказался прямо перед его глазами. Корма. Грань тьмы. Шажок. Ещё шажок. Ветер в ушах. И — пик… Они неслись прямо на него!

Аркадий вцепился ещё сильнее — хотя мгновение до того считал, что сильнее некуда — в кольцо-держатель. Разум отказался работать и, похоже, покинул ставшее ненужным тело. Сердце же покрылось коркой застывшей боли. Они неслись прямо на скалу. Прямо… на… скалу…

Он встретил и проводил глазами одинокое древо, дуб, корнями вцепившийся в камень и не поддававшийся урагану. Крона его поравнялась с кормой. Прошла напротив глаз Аркадия. Исчезла во тьме. Лид сглотнул. Он уже успел проститься с миром.

А мир, столь невежливый, совсем не спешил сделать то же самое в ответ…

Они летели сквозь тьму. И они были живы. И пусть ветер шумел в ушах, оглушая, пусть ураган нёс их неизвестно куда, — но они были живы.

А потом… Потом…

Сквозь казавшуюся непроглядной тьму проступили звёзды. Они становились всё крупнее с каждым мгновеньем — а ещё росли в числе. Не успел Аркадий понять, в чём дело, как звёзды эти, поток серебристых крошек, наполнили собой палубу и воздух вокруг. И были столь дивными и прекрасными эти звёзды, борцы с тьмой, что Лид подумал: то встречает их Повелитель ванактов, спасая от непроглядной черноты.

Звёзды были повсюду, сверкая даже во тьме внутренним, тёплым, чарующим светом, вселяя надежду и веру: они победят. Они обязательно победят эту тьму!..

И даже бывший виночерпий ванакта, сам не раз травивший людей и ненавидящий спасавшего его Нарсеса, поверил в чудо…

Глава 8

Привычно скрипели колёса повозки, потяжелевшей ровно на одного человека. Конхобар предпочитал большую часть времени храпеть и, изредка просыпаясь, жутко рыгать. Олаф, всякого повидавший на своём веку, сам выпивший не одно озеро пива, терзался в догадках: сколько же можно?! Рагмар ожидал, когда герой Альбы проснётся, чтобы подробнее расспросить об Анку и прочих духах конхобарова народа. Везучий удивлялся, откуда такой жгучий интерес у зеленокожего? Последний, однако, не мог ничего вразумительного ответить. Говорил, мол, не хватает у него знания человеческого языка, чтоб объяснить. Командир махнул рукой. Пусть его! Лишь бы орк не позабыл о ратных делах, как Ричард, в погоне за знаниями.

Кстати, о Магусе. Он пришёл в себя после боя с Дельбрюком — во всяком случае, физически. Что до состояния его духа… В глазах мага чернела пустота тьмы (или, быть может, тьма пустоты?..), а на все расспросы товарищей по оружию он лишь пожимал плечами. Даже книгу любимую — и ту в руки не брал. Олаф более всего беспокоился о своём друге. Да-да, наверное, Ричард был единственным человеком, которого Везучий считал другом — и который дожил до сего дня.

Повозка поднялась в гору. Приложив ладонь ко лбу, Олаф сумел разглядеть в лучах полуденного солнца располагавшуюся в низине деревушку… Вот именно, что располагавшуюся — когда-то…

Ошмётки чёрного дыма, поднимавшиеся над головёшками — вот и всё, что осталось от селения. Никого в живых там не осталось: уж Олаф-то знал, как орудуют наёмники…

* * *

Он был неприметным парнем в их деревне — неприметным потому, что совершенно обычным. Так же играл в шары и бабки, кольца и «сбегай-за-горизонт». Эдвин пользовался вниманием среди девочек своими белокурыми волосами, Эдмунд — хорошим голосом, Бьярни мог поднять высоко над землёй громадный булыжник, а Лейф мог переплыть реку. Вдоль. А Олаф был таким, как все остальные. Может быть, чуть более сметливым и чуть менее наглым, чем все остальные, а потому предпочитал помалкивать да слушать. Когда подрос, помогал отцу в кузнице. Нет, силачом он оттого не стал, но крепкий кулак потом не раз выручал из самых разных передряг. Там же Олаф хорошо узнал свойства металлов, способы ковки и достоинства самого разного оружия. Нет, обычный сельский кузнец вряд ли хотя бы раз в полгода занимался оружием, но их деревня была особой. Он располагалась на самой границе между Глоркастером и Лефером, а потому кто не был здесь вооружён — тот уже не был. Просто, не правда ли?

День проходил за днём, неделя за неделей, и даже, со временем, — год за годом. Олаф многому научился. И даже, кажется, ему здесь, дома, очень нравилось. Все ребята деревни, чуть им исполнялось лет десять, мечтали отправиться «в большой мир». Собираясь вечерами около костра, они делились между собой мечтами и надеждами. Кто-то говорил, что станет правителем города, а может, целых двух! Кто-то мечтал о полном золотых монет котелке — там, точно-точно, могли поместиться все богатства мира! Кто-то видел себя рыцарем, и чтоб непременно на белом коне (потому что герои всегда на белых конях), и чтоб — взаправду! — верные вассалы за спиной, а впереди вражье воинство, трусливое и подлое. Что враг должен быть труслив, а душонка его с червоточинкой, уверены были все ребята деревни как один.

И только Олаф видел себя Олафом, тем, кто он есть сейчас. Иного он не желал. Ему трудно было складывать мысли свои в слова, и никак не удавалось объяснить, почему ему кажется это правильным. Кажется — и всё.

Время проходило. Вот они уже стали совсем-совсем старыми: ребятам стукнуло кому шестнадцать, а кому и все семнадцать! Многим только эту «старость» и довелось повидать…

Прежние годы выдались на редкость мирными. Вообще, конечно, Двенадцать городов редко воевали (не считать же войной набег десятка-другого воинов на пограничную деревню?), всё больше почитая торговлю. Но той зимой Лорд Глоркастер какой-то-там-по-счету потребовал не распространять на его подданных новые пошлины на провоз зерна. Глоркастерская пшеница славилась по всему Двенадцатиградью, и была одним из средств к существованию подданных Лорда. Городской совет не желал давать кому-либо таких привилегий, а значит, наносил ущерб кошелькам соседей. Бароны, пораскинув в уме, сравнивая затраты на крестьянские рты и потери от пошлин, решили воевать. Оно завсегда так повелось в Двенадцатиградье: прашвая, что знатному дороже, деньги или люди, ты уже заранее знал ответ.

Война в деревню пришла вместе с отрядом леферских наёмников. Ребята — хотя, наверное, их уже стоило называть парнями — все как один записались в роту. Все, кроме одного — Олафа. Он был вполне доволен жизнью, а уж сколько наёмники заплатили за простую кузнечную работу! Именно к нему — изо всех мужчин деревни — командир отряда сам пришёл, предлагая записаться, повидать мир. Олаф спокойно выслушал увещания, пожал плечами и вернулся к работе. Командир лишь развёл руками, впервые в своей жизни встретив деревенского парня, не желавшего вступить в отряд наёмников. Слава! Богатство! Девушки! Приключения! Кто мог устоять?

Оказалось, что один всё-таки смог.

Наёмники — с ребятами — ушли. Памятуя о прошлых войнах, родители ожидали возвращения детей в самом скором времени. Ну обменяются ударом-другим власть имеющие, обменяются, да и вернут парней. И хотя Олафа Везучим назовут много позже, в тот день он заложил основу своей репутации. Глоркастерцы встретили наёмников в двух днях пути от селения. Мощный конный кулак раскатал пехтуру, как валун, покатившийся с вершины горы, — эдельвейсы у её подножия.

Известие о гибели детей и братьев пришло в деревню вместе с баронской конницей. Они, совсем как наёмники за четыре дня до того, охотно пользовались услугами Олафа. И даже, в знак признательности, не оставили на постой в его доме воинов. Хотя даже в жилище деревенского старосты расположили трёх людей, правда, рыцарей.

А после заката по деревне пронёсся крик… Одна из местных девушек едва сумела убежать от «благодарного» глоркастерца. За нею погнались сотоварищи обидевшегося на столь прыткую селянку воина. Хохоча и путаясь в собственных ногах — водопады выпитого эля и наливки давали о себе знать — они гнались за девушкой до дома кузнеца. Олаф впустил Изольду, схватившуюся за его плечи и рыдавшую. Глоркастерцы, улюлюкая, рассказывали, что сделают с «непослушной девчонкой». Один из них упал прямо на пороге, а его сотоварищи разразились громоподобным смехом.

— Ха! Смотри! Деревенщина стоит! Хо! Рожа-то, рожа! Совсем как у молокососов, которых мы недавно прирезали! Ох как они вопили! Ох как вопили! — глоркастерец разразился пьяным, булькающим смехом.

Кровавым смехом. Кузнец не был бы кузнецом, если бы не держал у самого порога какую-нибудь железку. Прекрасно понимая, что делает, Олаф спокойно взял приставленную к стене кочергу. Конец её был заострён и наточен до блеска — Олаф тренировался в заточке на этой штуковине. Ведь на мечечто тренироваться? Это же легко! А настоящий мастер… Точнее, тот, кто хочет стать таковым — всегда ищет трудности, которые сумеет преодолеть.

Один удар — прямо в шею. Алой улыбкой растеклась кровь глокастерца. Товарищи его застыли в изумлении. Хмель выходил из их душ, но выходил медленно. Бравые вояки не думали, что кто-то из деревенщин вздумает сопротивляться. Но Олаф никогда в жизни не дал в обиду Изольду, которая так мягко целуется в День встречи весны!

Ещё один удар. И ещё. И ещё. Четверо глокастерцев устремились на тот свет, улыбнувшись навечно кровью.

После Олаф много раз слышал, что после первого убийства человека терзают страдания и боль, возможно, много большие, чем «новичок» принёс своей жертве. Названный позже Везучим лишь пожимал плечами при этих рассказах. Враг пришёл. Враг угрожал. Он уничтожил опасность. Наказал обидчиков. Предотвратил насилие. Отчего быть здесь боли? Олаф знал, что в тот раз сражался за правое дело.

Несколько мгновений требовалось на принятие решения о том, что же делать дальше. Бежать? Но тогда деревню всё равно уничтожат, дабы преподать урок соседям. Броситься в одиночку на глоркастерцев, размахивая кочергой? Или…

Олаф вышел из своего дома и пришёл на Главное место — поляну в самом центре деревни. Здесь же стоял набат: шест, к верху которого была прибита металлическая пластина. Здесь же лежал молот, которым следовало в набат ударить, что Олаф и сделал. Деревенские высыпали на площадь. Глоркастерцы, туго соображая, что происходит, медлили. Олафу хватило нескольких коротких фраз, чтоб рассказать о произошедшем. А уж когда он бросил в лицо вышедшему из дома старосты командира вражьего отряда — бросил имена ребят…

… Лейфа, переплывавшего в мгновение ока все окрестные реки…

… Эдмунда, что так красиво пел…

… Бьярни, усаживавшего девушек на плечи и расхаживавшего по деревне под радостный визг пассажирок…

И добавил: «Убил!», — тогда и народ поднялся. Олаф многие годы спустя мог вызвать в памяти картины тех предрассветных часов. Но зачем? Он и так много крови и убийств повидал, да и сам тому способствовал, на своём веку. Все последующие практически слились в одну. Но ту, первую свою настоящую битву, он помнил — но не вспоминал. Просто помнил, храня глубоко-глубоко в своём сердце. И даже под пытками не пожелал бы отдать те воспоминания…

Тот рассвет выдался кроваво-красным, и в кои-то веки небо и земля обрели один цвет. Глокастерцы, те, кто не стал сопротивляться обезумевшей, разъярённой толпе людей, потерявших самых близких и родных, сидели связанные на той самой «площади». Рядом валялись связанные — смертью, чтоб наверняка — их товарищи.

Олаф возвышался надо всем этим, и ни капли страдания или сострадания не было в его глазах. Только отражались в зрачках трупы. В то утро он решил покинуть деревню, он, отомстивший за гибель своих ребят, с одной-единственной кочергой поднявший на бой безоружных людей — людей, что перебили бывалых вояк. В то утро судьба в первый раз подарила ему «везение». В то утро он узнал, что все друзья его погибли. В то утро он узнал, что единственный из товарищей своих выжил.

В то утро… В первый раз… Первый — но отнюдь не последний…

Он стал воином, совершенно того не желая. И выжил, совсем на то не надеясь. В то утро. Первое — но не последнее…

* * *

Очередное «напоминание» Конхобара о выпитом прервало воспоминания Олафа. Везучий передёрнул плечами и подстегнул бедных лошадей. Те уже едва-едва передвигали ноги, ожидая отдыхая и хорошенькой порции овса. Командир всё разраставшегося отряда (какой успех! за один день — на треть! то ли ещё будет!) проникся состраданием к бедным животным: в сожжённой деревне вряд ли для них найдётся достойная еда.

Рагмар нахмурился. Ноздри его, и без того гигантские, раздулись до невероятных размеров, а глаза, наоборот, сузились.

— Вождь, — вполголоса рыкнул орк. — Вождь, я пойду на разведку.

Олаф кивнул, одобряя решение зеленокожего. Так и повозка полегчает, и обстановку разузнают. Везучий и сам хотел попросить орка изучить местность: вдруг поблизости ещё бродят те добряки, дотла спалившие деревню?

В отличие от стародавних времён, сердце Везучего уже не сжималось при виде сожжённого селения. Каждый раз он боялся, что то будет его родное селение. Но со временем привык. Сердце за годы покрылось толстым слоем каменного жира — того самого жира, который не от еды появляется, но от крови… Да и сам Олаф нередко участвовал в поход, который заканчивался на руинах поселения. Но, видят боги, ни разу не брал факел в руки и не поджигал. Это было бы выше его сил. Товарищи же по оружию никогда не требовали этого. Знали. Двенадцатиградье было некоей большой деревней, в которой все мало-мальски интересные люди (и нелюди) оказывались на виду. Пара лет — и вот о тебе слагают легенды, а твоим привычкам подражают. Хорошо, подражают в основным вредным, но да что с того? Олаф же считался довольно-таки известной личностью среди наёмников. И, самое главное, известной как в плохом, так и в хорошем смысле — прозвище его отражало оба этих смыслах, что также считалось редкостью. Точнее, это являлось уникальностью — более никто из наёмников не звался и друзьями, и недругами одинаково. Везучий же… В общем, Везучий был именно таким. Везучим. Очень. Слишком…

Конхобар снова рыгнул и перевалился на другой бок. Олаф, прежде сталкивавшийся с альбианцем только в бою и на пиру, не ожидал такого вот «мирного времяпрепровождения». В голову закралась шальная мысль: а что, если поведать о такой вот стороне Конхобара его соотечественникам-филидам? Такой интересный штришок к портрету великого героя.

Ветер переменился, и дым потянул разлапистые объятия к повозке. Оттуда, с холма, доносилось глухое карканье: падальщики водили черные хороводы вокруг руин изобилия. Олаф сжал губы. Он видел — а часто и сам тому способствовал — сотни таких деревень, вставших на пути войны. Все они были столь схожи между собой, что казались отражениями в воде той, родной деревни… Везучий просыпался в холодном поту, боясь, что их отряд окружит его родное селение. И хоть за годы память притупилась, а сотни и сотни похожих друг на друга деревень промчались сквозь жизнь Олафа, он вспоминал родину. На самой окраине, у подножия холма, стояла кузница, на пятачке сходок перевались с боку на бок гуси, свиньи старины Хэма валялись в луже, ловя солнечные зайчики. А со всех сторон слеталось наемное воронье.

Рагмар скрылся в колосьях пшеницы. Жито нынче уродилось славное, на редкость высокое и золотистое. То-то приволье будет птицам после молотьбы: сколько зернышек им удастся подхватить! Скотине же будет корма на зиму окажется вдосталь, знай только себе уплетай солому вдосталь.

* * *

Везучий вспомнил, как вся деревня выходила на страду, а он под вечер точил серпы. Кузнец обменивался с ним скупыми фразами. Мастер Вит славился своим немногословием или даже малословием. Да, точно, количество слов, им произносимых, могло сравниться с чьим-нибудь молчанием. Вместо уст говорили его руки. Мозолистые, в ожогах, крепкие руки: по молодости Вит любил гнуть ими подковы, сворачивая в затейливые узоры, а потом успокоился, стал беречь силы на настоящее дело. А тем более к чему портить хорошую работу? Став деревенским кузнецом, он лишь изредка давал волю силе. Как-то раз, поссорившись с деревенским старостой, наговорив лишнего, Вит ходил из угла в угол кузницы. Путь ему преграждали бесчисленные инструменты и заготовки. Заложив руки за спину, мастер бубнил под нос самые черные ругательства и обещал призвать на голову старосты проклятье Горнего духа. И вот, выпалив очередную тираду, уйдя в себя, Вит споткнулся и, ругаясь на чем свет стоит, упал. Бросившегося было к нему Олафа он остановил кивком головы: мол, не мешай, сам справлюсь. И точно, Вит прыжком поднялся с пола и подхватил лом, виновника падения. С торжествующим выражением лица мастер схватил инструмент за концы и напряг руки. Жилы вздулись, кузнец засопел — и металл поддался, складываясь в баранку. Вит, ухмыльнувшись, через мгновение вернул «баранке» былой облик. И еще раз. И снова. В какой-то момент металл не выдержал, и «тесто» развалилось на части. Зато мастер был доволен как медведь, набредший на покинутое коричневой стражей дупло с медом. Кузница вновь наполнилась звоном металла…

* * *

Да уж! Все окрестные деревни походили одна на другую, как кольца, расходящиеся по озерной глади от брошенного камушка. Олаф готов был поклясться, что крайний дом, стоявший у подножия холма, приходился близнецом его кузнице. Разве что здешняя кузня покрылась опалинами и толстым слоем сажи. Крыша провалилась вовнутрь. Над окнами расцвели черные тюльпаны. Ворона — здоровенная! — сидела на покосившейся двери. Повернувшись боком к повозке, она хитрым и жадным взглядом провожала гостей. Авось сумеет добром поживиться.

Даже Конхобар, храбрый герой Альбы, прекратил развенчивать легенды о себе любимом и вглядывался в каждый кустик, прислушивался к каждому шороху. Лишь Ричард все так же был погружен в раздумья. Взор его обратился в глубину души, и между магом и миром шел долгий, жаркий и трудный спор. Печать отрешенности лежала на лице Магуса, отрешенности, которая могла обернуться ужасом и смертью для небольшого отряда. Голову Ричард чуть-чуть запрокинул, и будто бы смотря поверх голов и руин. Лишь бездвижный взгляд глаз его выдавал истинную мишень мага.

Лошади захрапели, отказываясь идти дальше: дорогу преградила обуглившаяся головешка. Олаф почесал макушку, силясь предположить, чем же этот столб… Столб! Точно! Повозка остановилась в считанных шагах от пустыря средь домов. Точно такой же стоял и в его родной деревне…

* * *

Весной сюда собирались все жители, стар и млад, да еще из окрестных хуторов и делянок стекались охотники, отшельники и бортники. В день, когда зеленеют травы и земля вздыхает свободно, освободившись от снежного плена, люди хотели радоваться и веселиться. Даже нелюдимый старик с Молчальниковой заимки приходил сюда с пучками засушенной рыбы, выменивая их на зерно и кое-какие инструменты. Олаф и Вит — вот с кем он обменивался больше, чем фразой «Мне до этого нет дела». Порой Молчальник оказывался даже словоохотлив, слова тридцать-сорок говорил. Ученик кузнеца все хотел разговорить отшельника, но ему это не удавалось.

А ведь так интересно! С детства этот человек был чем-то вроде местной легенды, живой легенды. Что там короли древности и герои, жившие в далеких краях! За плечами Молчальник хранил тайну, и ребятня собиралась вокруг него, силясь ее разузнать. Многие готовы были бы отдать самое ценное, что у них есть — медный грош — лишь бы узнать бережно хранимые Молчальником рассказы. Сутулый человек с обветренным лицом, всегда прятавший руки до локтей, какая бы жаркая погода не стояла на дворе, говоривший на диво красиво и правильно, — он предпочитал молчать…

Но иногда Олаф видел в карих глазах Молчальника блеск гордости и высокомерия. Так мог бы смотреть рыцарь из Глоркастера на вилланов или же купец из Лефера на батраков, пошедших к нему в кабалу.

Но стоило только Олафу присмотреться, как Молчальник тут же отводил взгляд и замолкал. Он не хотел, он очень сильно не хотел, чтобы люди замечали это выражение. Но почему? Может быть, Молчальник не желал открывать часть своей души посторонним, ту часть, что навсегда осталась в его прошлом?..

* * *

Не успела ворона взлететь над лысиной холма, как Конхобар прыгнул. Жители Двенадцатиградья слышали о том, что альбианцы не совсем люди (а значит, совсем не люди) — но подтверждение тому редко встречали. Сейчас же Олаф получил причину считать так же. О, нет, пять зрачков — это нормально. Но когда человек прыгает подобно лососю, прижав руки к бокам, выгибаясь пружиной и преодолевая расстояние в добрых три-четыре человеческих роста?

Но Рагмар — и как только успел? — обогнал альбианца. Лезвие именно его топора оказалось приставлено к горлу человека, склонившегося над трупом крестьянина в самом центре пустыря. Человек этот, облаченный в замызганное одеяние, сшитое из десятков потертых шкурок, не успел даже подняться. Он лишь повернул голову в сторону повозки, взглянул на Олафа, и…

И Везучий остолбенел. Не потому, что незнакомец пустил в ход магию или сглаз, — но потому что он не был незнакомцем.

Из-под капюшона на Олафа по-орлиному остро смотрели те самые карие глаза.

— Кто ты? — разом спросили Рагмар и Конхобар.

Герой Альбы как раз приставил меч к горлу человека, чуть пониже того места, к которому добродушно прижалось острие рагмарова топора. Если бы бедняга дернулся, то его побрили бы до самого позвоночника.

— Молчальник, — ответил за него Везучий.

Орк и альбианец разом посмотрели на командира отряда. Где-то в глубине их душ начало разрастаться сомнение в нормальности похода. Странные встречи, собутыльничающий Анку, древний доспех, который нужно провезти через охваченную войной землю. Где-то же должен быть предел уверенности в здравом рассудке, так ведь?

— Я видел прежде твое лицо, хоть оно и было юным… — задумчиво, но спокойно произнес Молчальник.

Казалось, что он привычен к опасности побриться насмерть, и клинки к его горлу приставляются ежедневно, настолько невозмутимо он держался. Время не ударило по отшельнику, но лишь прошлось напильником по лицу. Под глазами пролегли морщины, щеки ввалились, посередине лба пролегла «полоска мыслителя». А так — это был все тот же Молчальник, чьи секреты хотела выведать детвора его деревни. Но с чего он забрел в этот край?

— Ты был подмастерьем кузнеца.

Отшельник не спрашивал, он утверждал, словно бы предвосхищая возражения и подавляя неподчинение. Да, что-то, а седой великан Время в целости и сохранности сохранил характер Молчальника.

— Что ты здесь делаешь? — Олаф всматривался в потухшие глаза Отшельника.

Тот же резко вскинул голову.

— Ты… ты не понимаешь? — впервые на памяти Везучего у этого человека было удивленное выражение лица.

Рот его оставался приоткрытым. Взгляд его тусклых глаз скользнул по лицу Олафа и устремился в сторону сгоревших домов. Он прищурился, покатав молчание на языке. Оно было терпким, горьким, и у Отшельника возникло жгучее желание выплюнуть это молчание. Но он держался. Где-то там, в самой глубине его глаз, вспыхнуло пламя. Вспыхнуло — и потухло.

Внезапно взгляд Отшельника упёрся в Олафа, и тот отпрянул, столь сильным было воздействие этого взгляда человека, видевшего, что там, за окоемом. Олаф не знал, откуда этот взгляд, но знал, что это за взгляд. Он видел такие. Видел. Каждый раз, когда смотрел в глаза Ричарду.

Отшельник жестом велел Олафу повернуться, и тот неосознанно подчинился: столь властным было это движение, что наемник, привыкший к подчинению генералам, не мог не последовать этой команде.

— Вот твой дом, — кивнул Отшельник на развалины и развернулся. Он замолчал, сложив руки на груди.

* * *

В деревне ему больше оставаться не хотелось. Зачем? На его руках была кровь, пусть и захватчиков, но все же… Кровь тянется к крови. Вслед за этими пришли бы другие глоркастерцы. Они могли бы догадаться, что да как. Да и самому Олафу показалось, что лучше отправиться куда глаза глядят.

Мир за пределами родной деревни не показался ему столь уж чуждым. Олаф нечасто, но все-таки выбирался на ярмарки, праздники, наконец, за болванками в самый Лефер. В городе ему довелось побывать целых два раза, много больше, чем большинству соседей. Может, именно поэтому подмастерье кузнеца выбрал путь к самому шумному месту на свете, место, где его умения могли пригодиться и заработать пареньку монетку-другую. Он перебивался случайными заработками: то коня подковать, то нож наточить, а то и помочь с уборкой урожая. Наконец, истоптав ботинки до дыр, он вышел к воротам города. О, что это было за дивное время!

Отовсюду стекались десятки, сотни людей! Самодовольные богачи, ушлые торгаши, наивные дураки, — все тянулись в Лефер, и для всех нашлась бы своя судьба в этом месте. Ученик кузнеца предвкушал, как он словит удачу за хвост. Но судьба — она такая, сама берет, что и когда ей нужно, невзирая на мнение смертных и бессмертных. У самых ворот, на виду у скучающих стражей, Олаф поравнялся с глоркастерским рыцарем. Восседавший на приземистом вороном коне, чью спину покрывала цветастая попона, сам разодетый и наряженный, «бла-а-родный» с презрением глядел на деревенщин.

Ворота были чертовски узкими для такого количества людей и животных, а потому приходилось жаться друг к другу, чтобы попасть в славный город Лефер. Судьба сыграла злую шутку: толпа прижала Олафа к крупу глоркастерского коня-дестрие. Это, видите ли, оскорбило рыцаря.

— Сотню демонов на твою башку, деревенщина! Как ты смеешь марать попону коня моего? Ты даже подковы его не стоишь! Ха! Этот город еще узнает глоркастерца Чарльза де Баца!

Олаф засмеялся во всю мощь своих легких, едва заслышав родовое имя выскочки. Смех его подхватила толпа, протискивавшаяся через ворота. Даже осел менялы — тот выделялся круглой шляпой с желтым пером, знаком гильдии менял — заржал, поддавшись общему порыву. Чарльз де Бац представлял собой ужасное зрелище! Лицо его сперва покраснело, затем побелело, приобретя в конце концов цвет проваренной свеклы. Глоркастерец получил ужаснейшее оскорбление, да еще и от кого — от деревенщины! И если равного себе он мог вызвать на поединок чести, то с этим! Этим! Да он же..! Грязь руками..!.. кровь..!

Ураган вырывался из ноздрей Чарльза. Он выхватил (по правде говоря, с трудом достал из ножен, прижатых еще одним деревенщиной) меч и высоко (если уж не кривить душой, то едва-едва — низко нависавший потолок помешал) занес его над головой.

— Ах ты ж щенок! Сотня демонов да раздерут твою глотку, а тысяча псов пожрет твое гнилое сердце! Сейчас ты получишь от меня!

Они выбрались на простор — перед воротами расстилалась площадь, в этот утренний час только-только заставлявшаяся лавками и наполнявшаяся торговцами.

Теперь-то уж глоркастерцу было, где развернуться!

— Ага! Ты у меня получишь, собака! — Чарльз торжествующе зарычал.

Кольца его кольчуги поблескивали на солнце, желто-красный плащ развевался на ветру. Дестрие похрапывал и бил копытом по мостовой, почуяв битву. В горделивой осанке чувствовались десятки благородных предков и тысячи вилланов. Олаф же потихоньку пятился, изо всех сил стараясь не отводить взгляда от беснующегося рыцаря. Он не собирался показать свой страх врагу, родичу, а может, и знакомому тех, кого недавно прибил в деревне.

Стража не вмешивалась. То ли желала насладиться зрелищем, то ли посчитала месть за оскорбление справедливым делом. Народ улюлюкал, но также хранил нейтралитет. Толпа желала поглядеть на развлечение, столь редкое в этот ранний час.

Олаф чувствовал себя одновременно и мышью, за которой по пятам следует кошачья лапа, и жонглером. Да-да, тем самым жонглером, что показывает смешные и забавные фокусы, шествуя по туго натянутому канату. Но подмастерье кузнеца не желал ни играть на потеху публике, ни быть пойманным зверем. Наоборот! Это он хотел ловить! Это он хотел, чтобы толпа чувствовала себя плохим жонглером. И потому…

— Эй! Де Бац! Видать, твои предки любили надавать тумаков слабым, потому и получили столь славное прозвище? Или… — Олаф потер макушку, соображая. — Или это им кто-то по голове надавал? То-то башка твоя скрыта шлемом! Боишься получить по ней? И на безоружного человека лезешь? А? Небось тех, кто под силу…

— Тех, кто ему под силу, он уже повстречал, — внезапно пронеслось поверх голов зевак и улюлюк.

Возможно, в первый и последний раз все сословия Лефера и даже соседних городов были едины: все они в едином порыве повернули головы свои на звук. Некоторые, правда, тут же внесли диссонанс, давая дорогу новым жонглерам этой трагедии, и единство рухнуло.

Меж людей восстала тень. А, нет! Олаф пригляделся, и понял: то был человек в черных одеяниях. Черный плащ, черный камзол, черные сапоги. Подмастерье готов был поклясться, что конь у этого человека должен быть белый. Потому что герои всегда — на белых конях. А этот человек не мог не быть героем, раз он встал на защиту Олафа.

Люди зашушукались. Правда, при столпотворении шушуканье это едва ли не превосходило гром по мощи. Глокастерец же воссиял, обрадованный.

— Ага! Я вижу, Вы похожи на благородного! Тем лучше! Смогу сразиться с равным себе! Если, конечно, Вы пожелаете взять под покровительство это мужичье, — де Бац удовлетворенно кивнул в сторону Олафа.

Подмастерье поклялся добраться до этого «бла-а-родного» и всыпать ему сперва по первое, а потом аж под сотое число. Или сколько там их всего, чисел этих?

— Сразиться, говоришь? — поцокал языком герой в черном. — Сразиться… Да я тебе просто морду набью, а потом пну так, что ты полетишь в свой Глокастер впереди коня!

Пока де Бац под дружный гогот толпы приобретал цвет сгнившей малины, Олаф понял: нет, то не герой из сказок пришел, — это настоящий боец явился на его помощь. А это было даже лучше!.. Везучий он все-таки, Олаф!..

До обретения этого прозвища оставалось всего пять лет…

Чванливые бароны Глоркастера вновь пошли войной на вольный Лефер. И пришли — к холму между селеньицами в два дома и три сарая Пестовкой и Кватохом. Дальше враг пройти не мог: здесь, на гребне, колосилось только-только собранное воинство Лефера.

Олаф командовал десятков в отряде Черного Хью. Тот самый герой (а коней он, действительно, всегда белой масти выбирал!) оказался главой отряда наемников. Храбрость и находчивость, талант кузнеца Хью оценил по достоинству, тем же утром пригласив Олафа на службу. У паренька глаза загорелись: еще бы! Даже не повидав города, попасть в ряды легендарных наемников! Не успел Хью договорить, как Олаф уже выкрикнул свое согласие. Черный довольно кивнул. Он любил, когда с ним соглашаются. Несогласных с некоторых пор не было. Во всяком случае, в живых.

Прошли бои, драки… Многие товарищи погибли, и только Олаф выходил из всех передряг живым и здоровым. Ну не считать же три занозы от щита ранами? Среди наемников стали ходить слухи, что Олаф заговоренный. Но вот беда: на ребят вокруг него удача не распространялась.

Черный Хью не верил в заговоры, но зато ценил таланты. Разглядев в Олафе дар командира, храброго, готового на неожиданные ходы, он предложил ему в следующем походе возглавить десяток. Поход этот начался тем же вечером, едва городской совет объявил военный сбор.

Кажется, весь город и окрестные селения высыпали на площади и улочки, махая на прощание бойцам и желая, скажем так, быстро победить зарвавшихся глоркастерцев. Наемники в ответ кричали, что обязательно и так победят, и этак, да еще шпоры сорвут с холеных соседских ног.

Но удаль — она перед боем хороша. Теперь же, когда вражьи стяги реяли в тысяче шагов, не до смеха и прибауток. Люди молча ждали сражения. Олаф стоял во главе десятка, на правом фланге. Совет командир постановил Черному Хью прикрывать армию от возможного обхода. Здесь, где воины могли руками достать колосья пшеницы, ждали удара рыцарской конницы. Сюда же направили едва ли не половину всех магов, что присоединились к армии.

Отпустивший усы — так он себе казался мужественнее — Олаф подбадривал Ричарда. Парень, которого он подобрал раненым и изможденным несколько лет назад, теперь должен был защищать его самого магией. Чудные же коленца выделывает судьба!

— Ну, что, без вертела их всех зажаришь, а? — осклабился Альфред, самый старый и вредный во всем десятке.

Ему дали кличку хмурый: когда не дрался, Альфред постоянно хмурился. Но стоило лишь замаячить битве! О! Не было человека веселее и жизнерадостнее! Когда у него спрашивали, чего это он так, Альфред крутил пальцем у виска и смотрел вопрошавших как на дураков, а после, подняв все тот же палец кверху, изрек:

— Так это перед боем меня крутит, все нутро рвет на части, сердце в пятки уходит. Какая уж тут радость? А вот в бою! В бою можно петь! А когда ожидаешь боя — так плакать надо… А я всегда сраженья жду. Это, почитай, все воины знают! Только вы, понимаешь, неправильные уродились! Незнающие! Ну ничего, повоюете с мое…

Со временем Олаф понял Альфреда. В бою действительно можно петь от радости, потому что знаешь, кто против тебя, а кто вместе с тобой, за твоей спиной. До сражения же… Эх! В мирной жизни всякий может кинжал промеж твоих лопаток оставить!

Ричард заметно волновался: то было первым настоящим сражением для него. Не считая… Но Олаф любил вспоминать о тех днях не больше самого Магуса. Ученик Дельбрюка находился на взводе по той еще причине, что глокастерцы для него — враги до гроба и после. Убить десяток, нет, сотню, — значит совершить святое дело. Может быть, мир даже отблагодарит его за это! А память… А память перестанет посылать крики… И слезы… И плач… И крики… Огонь… Запах дыма… Прочь!

Олаф видел, как на лицо Ричарда порой накатывали волны холодного гнева. Глаза сужались, по лбу змеилась полоска, через годы долженствующая стать глубокой морщиной. «Паучьи глазки» залегали в уголках глаз. А еще…

Олаф такого не видел даже у самых старых (а старыми они становились уже после четвертого или третьего сражения) наемников. Кто-то из воинов напивался, кто-то храбрился, но никто из них в минуты перед боем не походил на средоточие тьмы, на мгновенье обретшее плоть. А Ричард таковым не казался — был. И это пугало Олафа, хотя он и знал, что парень из Магуса хороший, да и силища у него ого-го! На троих хватит Мастерство же дело наживное, вот переживет этот бой…

Переживет…

Протрубили боевые трубы. Альфред, стоявший по левую руку от Олафа, запел веселую песенку про трех веселых крестьянок. То был самый верный знак, что битва началась…

Самое сражение Везучий плохо помнил: оно соединялось в памяти его с десятками, а может, даже и сотнями других (однажды он просто сбился со счета). Но кое-что навсегда резалось ему в память.

Черный Хью оказался прав: большая часть рыцарской конницы пошла полем. До чего же красиво выглядели рыцари в кольчугах и доспехах, в шлемах с разноцветными плюмажами, а их флажки! Флажки на копьях! От ни рябило в глазах! И всадники эти, словно бы сойдя с витражей, торили путь по колосьям пшеницы. Хлеба проминались под их весом, и казалось, что это корабли торят путь сквозь золотистое море. Лучи солнца отражались от шлемов глоркастерских рыцарей, слепя воинов. Благородным казалось, что весь мир в их власти, что наемники, устрашенные одним их видом, расступятся…

Но мелодию доблести прервала нота огня и ярости. То ли прокричав, то ли простонав от боли, той боли, что сжигает душу и режет по сердцу, Ричард метнул в поле сгусток пламени. Пшеница занялась от средоточия огня, а мгновением спустя завопил, заживо сгорая, глокастерец. Магус же, не дождавшись, когда первый сгусток найдет свою мишень, отправил навстречу врагам следующий. И еще один. И еще. Он не берег силы. Кто-то подумал бы, что от незнания — и оказался бы неправ. Ричард прекрасно знал, на что его хватит, а на что — нет. Но душа его кричала, голову раздирали крики и шум сгорающих домов, людской плач и хохот глоркастерской мрази. А потому Магус посылал самое простое и смертоносное оружие, посылал и посылал, и огонь становился все жарче, а глаза все темнее, все менее человеческого в них оставалось. И, кажется, последнее улетучилось, когда торжествующая улыбка сошедшего с ума человека озарила лица Ричарда. Улыбка, от которой показалось, что то не пшеница горит, а сверкает снег на горных вершинах — мороз драл когтями спину Олафа.

А потом рыцари все-таки ударили… Они обрушились на копья, и дестрие, верные дестрие били копытами, пики кололи, топоры рубили, а мечи свистели. На врагов сыпались стрелы из-за спин наемников. А радостный Альфред все громче напевал задорную и пошлую кабацкую песню. Душа его радовалась, а разум забылся. И только Олаф понимал, что происходит, и дрался спокойно, планомерно и хладнокровно. А может, все виной был тот мороз, который схватывал его тело, стоило только взглянуть в пустые чернеющие пустотой зеркала души и на безумную улыбку, лишенную последней человечности…

Рыцари отступили, и верны дестрие вынесли десятки раненных и убитых к своим. Многие остались, и тех добивали бойцы, чтобы в следующую атаку глоркастерцы не помогли своим. Наступала пехота. Врассыпную, спасаясь от стрел, чтобы перед самым вражеским строем вновь сойтись, шли вилланы. Вновь заиграли трубы — но уже леферские. Черный Хью на белом коне, чью гриву обагрили кровью отправившиеся на тот светы баронские «бла-а-родные», гарцевал на виду у своего отряда. Он давал знать: братцы, я жив, и мы победим! И воины радостно ревели… И только Ричард хранил печаль, ожидая, когда же враг вновь подойдет поближе…

А еще Олаф помнил закатные лучи, освещавшие сбившихся в кучу воинов Лефера. Они стояли на самом гребне холма. Сотни четыре мечников, с сотню лучников, взявшихся за топоры и молоты, с десяток всадников. Черный Хью пал, сойдясь в смертельном бое с лордом Глоркастером. Противники оказались равны по силам, а потому пали оба… «Бла-а-родные» и не подумали отступать: они желали отомстить.

Магов ни у тех, ни у других не осталось: все пали. Все, кроме одного. Тут же, по правую руку от Олафа, пошатывался Ричард. Грязное от пыли лицо темнело гневом и самой черной на свете радостью. В сражении он унес столько глоркастерцев, что родственники его должны были порадоваться этакой мести! Магус чувствовал, что это конец, — но не хотел сдаваться. Ни за что. Никогда в жизни он не посмеет убежать от глокастерцев.

Многие враги пали. Но, ловя последние лучи заходящего солнца, они собирали силы для последней атаки. Их было больше, много больше — сотни на четыре. Остались только лучшие, и потому бой предстоял жаркий и жестокий…

Оставшийся один-одинешенек из своего десятка, Олаф надеялся унести всю тысячу глоркастерцев лично: у него ведь тоже были свои счеты…

И потом снова — провал. Крики, кровь, лица, мечи, разорванные накидки и кольчуги, умирающие леферцы, — и Ричард. Облик его волнорезом возвышался над неодолимым потоком времени. Таким же он был и в той битве, гранитной скалой, о которую разбивались вражьи атаки. Казалось, сама смерть вселилась в бренное тело, — иначе откуда у него взялось бы столько сил?! Раз за разом он посылал во врага пламя или лёд, певшие мелодию смерти. И глоркастерцы, казалось, побеждавшие, — эти гордые глоркастерцы откатывались, и потоки их пенились кровью. Леферцы же только теснее становились, готовясь к новому отпору. И так — раз за разом, снова и снова…

Пламя. Пламя и крик. А после — тишина. Олаф огляделся по сторонам. Вокруг — только тела… тела… Раздавались стоны и предсмертные хрипы. Слышалось карканье воронья, слетевшегося со всего Двенадцатиградья на пир. Никого…

Никого?..

Ричард стоял на коленях, и лицо его было закрыто ладонями, сквозь пальцы которых пробивались на свет божий слезы, слезы, прогонявшие тьму. Олаф положил руку на плечо боевому товарищу, пареньку, найденному им несколько лет назад и враз постаревшему лет на двадцать. Ричард плакал. Плакал потому, что иначе не мог…

Никого не осталось.

Только двое — и вороны…

Глава 9

В этом мире, худшем и единственном, все повторялось. Судьба преподнесла Олафу очередное тому доказательство. Руины! От его родины остались только руины! И трупы…

Хладнокровный, не побоявшийся ни Анку, ни взятого миром мага, ни лобовой атаки рыцарской конницы, — Олаф плакал как ребенок, а над его родной деревней летало воронье. Своим карканьем черные твари воспевали сытный пир. Но нет!

— Прочь! Пошли прочь! — заорал что есть мочи Олаф, грозя кулаками небу, полному птиц.

Его товарищи переглянулись. Рагмар пробубнил себе под нос орочье заклятье от рассерженных духов. Так, на всякий случай. Мало ли кто обидится за угрозы смертного? Духи — они такие. И все же… Ему было жаль, очень жаль Олафа. Если бы становище его племени уничтожили, он бы тоже горевал. А потом пеплом вымазал лицо и отправился бы искать убийц, не умываясь, пока не разрежет на куски последнего.

Конхобар молча взирал на Олафа. Знакомый ему по множеству битв, человек, которого он мог бы назвать другом, страдал. Но герою Альбы неведомы были душевная боль и печаль. Он сражался, чтобы покрыть себя и род славой и умереть однажды. Зачем еще жить воину?

Ричард же… Магус просто держал руку на плече друга, не отпуская. Везучий вновь оказался единственным выжившим. Вновь… Только разве это везучесть? Потому наемники дали ему такое прозвище, с двойным дном: олафово везение пахло смертью и отдавалось болью в сердце.

Молчальник склонил голову. Ладонь его закрыла веки погибшему. И никто, никто на целом свете не видел в то мгновение глаз самого отшельника. А они могли, о, они могли бы многое рассказать о душе этого человека! Но — молчали…

До самых глубоких сумерек, когда даже звезды, казалось, боялись ночной тьмы, копали могилы. Все, даже Молчальник. И хоть в облике его, даже походке, было что-то аристократически-пренебрежительное, он ни единым словом не противился «черной» работе. И если ворона садилась поблизости от Везучего, он делал все, чтобы ее прибить. Его глаза в те мгновения видели все: они словно горели внутренним пламенем, не красным, радостным, но бордовым, злобным и диким. И от этого становилось страшно даже Ричарду, связанному с иными, куда более ужасными мирами и делами.

Наконец, в волчий час, когда тело отказывается двигаться, и кажется, что глаза вынули, разрезали на дольки и, перемешав, вернули на место, последний тело последнего жителя деревни было предано земле.

— Глоркастерцы. Чертовы глоркастерцы, — не сказал даже, выплюнул Олаф.

Молчальник не мог ни подтвердить это, ни опровергнуть: он пришел в деревню, лишь завидев столб черного дыма над нею. Убийц к тому времени и след простыл. Но Везучий был полностью уверен, что это дело рук глоркастерцев.

— Надо торопиться, — сквозь зубы процедил Олаф.

Силы оставили его, даже говорить было трудно, но ярость еще давала возможность двигаться. И если все остальные в отряде — кроме Конхобара, казавшегося неутомимым — не могли рта раскрыть от усталости, то Везучий боролся со сном. А точнее, ярость помогала ему в этом деле.

— Надо торопиться. Отвезем чертовы доспехи и все. Баста.

Во тьме ночи пылали его глаза, пылали бордовым пламенем гнева и смерти. Даже Рагмара передернуло: он боялся, что злые духи вселились в Олафа. На всякий случай орк произнес молитву, призывающую духов-хранителей на помощь больному. Пусть они придут, пусть! Хоть бы пришли!.. Духи ненависти присосались к душе вождя: надо отогнать любой ценой! Надо!..

Сон сморил их прямо там. Всех, кроме Олафа. Он все продолжал бубнить себе под нос и затравленным волком озираться по сторонам, вглядываясь в тени-руины.

Солнечные лучи долго не могли пробудить небольшой отряд. Только Молчальник проснулся раньше всех, выдернутый из сна вороном, прохаживавшимся по его телу. Первое, что увидел отшельник — черную, повернутую набок голову с гигантским клювом, нацеленным на Молчальника. Руки сами собой заработали, отгоняя птицу.

Отшельник посмотрел по сторонам заспанными глазами. Вповалку, вокруг небольшого холмика или, даже, крупной кочки, спали наемники. Бывший подмастерье кузнеца даже во сне хранил на устах выражение ненависти, а на лице его застыла маска скорби и боли. Он спал точно так же, как люди в гробах лежат: со скрещенными руками. Конхобар храпел во всю мощь богатырских легких, широко раскинув ноги и руки. Ладонь левой руки его как раз задела подбородок Рагмара. Орк во сне поминутно отмахивался от этакой ручищи (Молчальник готов был поспорить с самим собою, что зеленокожему сейчас снятся огромные черные мухи). А Ричард спал, свернувшись калачиком, постоянно переворачиваясь с боку на бок и бормоча что-то.

Молчальник поднялся на ноги. Где-то там, за холмами, вставало солнце. Лучи его окрасили багрянцем вершины, отчего изумруд теперь спорил с розой. Где-то неподалеку запели птицы, приветствовавшие утро. Они радовались тому, что жизнь продолжается. Отшельник же понурил голову. Каждое утро он чувствовал себя хуже, чем предыдущим вечером. Ему казалось, что сон, наоборот, выпивает жизнь. А еще…

Эти глаза…

* * *

Каждую ночь он видел их. Те кроваво-красные глаза, что сверкали из-под…

Отшельник затряс головой, отбиваясь от страшных воспоминаний. Благородный, он бросил и замок, и сытую, довольную жизнь, лишь бы только не видеть этих глаз. Они преследовали его повсюду. А шепот!..

Вкрадчивое бормотание, что раздавалось в коридорах замка, требуя, моля, угрожая, обещая, суля. Все сразу — и ничего из этого. В какой-то момент оно просто переходило в шелест. Но — шелест этот был много страшнее, чем слова. Он проникал в самые глубины души, заставляя ее скручиваться в клубок и стенать в безнадежной попытке высвободиться. Каждую ночь этот шелест приходил и становился все громче, громче, громче… Неясные картины огромных кораблей, моря, поменявшегося местами с небом, какие-то шеренги, и — ненависть. Даже нет, не так, — Ненависть. Всепожирающая.

И вот однажды утром, проснувшись совершенно бессильным после ночного боя с шепотом, он сбежал. Он бежал долго, очень долго. Когда силы покинули его, и он упал, то начал ползти. Без сил. Каким-то чудом. Тело само ползло. А он то терял сознание, то вновь возвращался в мир. Ночью тело просто перестало двигаться, и он провалился в забытье. То была первая за многие месяцы ночь, когда он был один на один с темнотой. А утром он почувствовав себя переродившимся. Старое свое имя он пожелал забыть. Но слишком далеко уйти от родного замка ему не позволило сердце. И вот он застыл где-то посередине между свободой и вкрадчивым шепотом, мучаясь, не в силах с собой ничего поделать. Память предков не давала ему уйти далеко, а желание жить не позволяло приблизиться.

И вот он поселился в этих холмах…

* * *

— Не спится? — голос Олафа раздался над самым его ухом.

Молчальник не вздрогнул, даже вида не подал, что голос этот был для него неожиданным. Ведь самое опасное — не слова, а шепот… Шепот…

Отшельник кивнул, сохраняя неподвижность. Взгляд его уперся в муравейник: обитатели его просыпались, вереницами растекаясь вокруг в поисках пропитания и строительного материала. Вслед за рабочими веером растеклись воины, готовые положить жизнь свои за муравейник и королеву. Молчальник улыбнулся. Ветер зашелестел… Шелест…

Он резко повернул голову. Долго смотрел на телегу. Всхрапнули лошади. Вновь шелест… Шелест листьев. От сердца отлегло. Воспоминания творили неладное с реальностью. Теперь он боялся каждого шелеста.

— Ты будешь мстить, подмастерье? — Молчальник прервал свое молчание, не поднимая глаз.

— Да.

От этого ответа повеяло замогильным холодным, где-то далеко ухнула сова, возвращавшаяся в гнездо. Рассвет на мгновенье остановил свой поход, испугавшись этого холода. А потом утро побороло мороз смерти.

— Тогда я проведу вас доброй тропой. Телега, правда, замедлит путь, и…

— Мы не можем ее бросить, — отрезал Олаф. — Придется идти с нею. Я обещал выполнить задание. Мы отомстим, страшно отомстим, — и неплохо заработаем. Путь наш, верно, рядом проходит… Они ведь каждый замок должны брать под контроль… А путь наш вскоре окончится. Ведь до замка…

В висках Молчальника заколотило. Он подпрыгнул на месте, прямо в полете поворачиваясь к Олафу.

— Не надо туда. Не ходите туда. Никогда туда не ходите. Там опасно. Там очень опасно. Слышите? Бегите!

Только когда Олаф своей железной хваткой попытался убрать ладони Молчальника со своих плеч, отшельник осознал, что вот уже несколько мгновений трясет наемника. Молчальник отпрянул. — Прости, подмастерье.

Он хрипел: от страха горло его свело, и воздух с величайшим трудом вырывался из его груди. Сердце забилось так громко, что Олафу даже показалось, что он слышит этот бешеный перестук.

— Прости… Я не могу повести вас туда… Не могу… — Молчальник понурил голову.

Со стороны казалось, что он сдался, что он слаб, — но это было совершенно не так. В душе его шла борьба не на жизнь, а насмерть. Воспоминания о проклятом шепоте ворвались в его душу, грозясь вовсе уничтожить ее. Липкий страх отуплял, делал отшельника беспомощным. На его загорелом лице проступила испарина, щеки побелели. В глазах застыло выражение ужаса. Сердце забилось еще сильнее, грозясь вот-вот вырваться из его груди. Но он — он сражался. Сражался с проклятым шепотом. С проклятой памятью. Он сражался с худшим врагом — самим собой. Ноги его подкосились, и он повалился на кочку. Верно, он больно ушибся, но разум его закрылся от внешних ощущений. Осталась только борьба, что шла в его душе.

— Я покажу… вам… путь… — сквозь зубы процедил Молчальник, с величайшим трудом овладев дрожавшим подбородком. Но — только путь. Дальше я не пойду. Не могу я, подмастерье.

Он вновь поднялся. Весь он, кажется, превратился во взгляд: пронзительный, полный боли, страха, безверия, гнева, всего, что только может породить болезненная душа.

— Понимаешь ты меня, подмастерье, понимаешь?! — от возгласа этого, кажется, даже муравейник затрясся, лошади всхрапнули, а все участники похода пробудились.

Ричард, не спавший вот уже, кажется, с самого первого лучика солнца, теперь мог разлепить глаза и больше не разыгрывать дремоту. Он мог в оба глаза смотреть на отшельника. Что-то знакомое повеяло на него. Что-то чересчур знакомое… и страшное. Но… Странное дело, не сам Молчальник был источником того странного дуновения, но не что иное. Ричард терзался попытками разгадать, что же такое происходит. Он пытался пробудить в душе воспоминания, хоть мало-мальски похожие на испытываемые им теперь. Ричарду казалось очень важным это узнать, понять, вспомнить… Но только казалось, что ответ найден, как он тут же ускользал. И вот это более всего раздражало Магуса, привыкшего находить ответы на любые вопросы. Почти на любые.

— Понимаю, — Олаф отвел глаза, не в силах выдержать на себе этот пронзительный, полнящийся страданиями взгляд.

Везучий понимал, о, как он понимал…

* * *

Они шли пятый, а может, даже и шестой день. Эти восходы и закаты, холмы и низины, слились в одну линию, кроваво-красную линию. Олаф стряхнул с себя дрему рутины и оглянулся по сторонам. Кристофер плелся по левую руку. Рана на его левой руке кровоточила, накрывая алой пеленой давным-давно не сменявшиеся повязки.

— Ты чего с телеги-то сошел? Ложись, — буркнул Олаф.

Он хотел было вспылить, да сил не было. Они отступали долго, а потому и молча — сил не было говорить.

— Лошадь сдохнет от тяжести и голода, кто ж тогда потащит…

Кристофер не договорил: незачем. Оба понимали, что к чему. Там, на рогоже, валялся в бреду Ричард Магус. В том бою… А, красивое слово для резни! Глоркастерцы кружили дня два. А потом — ударили со всех сторон сразу. Бой шел стенка на стенку, а точнее, больший круг на меньший. А тот становился все уже, уже, уже… Олаф ударился спиной о спину Кристофера. Это значило одно: скоро конец. Командир попрощался со своим бойцом, бросив ему короткое: «Там встретимся!». Кристофер буркнул: «Встретимся…», — а конец фразы потонул в звоне клинков и треске щитов.

Но тут Ричард поднялся. Он казался выше любого из людей, а может, даже и нелюдей, которых только рождало Двенадцатиградье. Лицо его было лишено последней кровинки, и потому белизной могло поспорить со снежными пиками гор. А глаза… Глаза… Два солнца пылали, грозя смертью всему живому. Огонь и вправду снизошел в этот мир, полившись с кончиков пальцев на глоркастерцев. А потом пришел рев, страшный рев разгулявшегося пламени…

Все эти дни Ричард не приходил в себя, едва не убив в той безумной атаке. Только благодаря его вмешательству удалось победить вражеское войско. Это была атака обреченного, едва не отправившая Магуса на тот свет. Но с того предзакатного часа каждый из выживших воинов оказался должен исхудавшему, странному магу своей жизнью.

— Не дойдем, командир, — внезапно прервал молчание Кристофер.

Он всегда предпочитал говорить правду, распивал ли кислое пиво в кабаке или докладывал городскому совету послание от Везучего.

Олаф посмотрел на Кристофера.

— Мы не можем не дойти, Кристофер, понимаешь? — Олаф в ту секунду казался старше на двадцать, а то и тридцать лет, выглядя совершенным стариком. — Мы не можем… Мы должны… Мы — дойдем!..

* * *

В глазах Кристофера он увидел свое отражение. А сейчас — отражения того отражения в глазах Молчальника. Олаф, Везучий Олаф, который выживал всегда и несмотря ни на что, знал, о чем говорит такой взгляд. И он прекрасно понимал отшельника.

— Понимаю. Что ж. Даже знание пути — это уже половина победы, — кивнул Олаф.

Установилось полнейшее молчание. Кажется, что даже муравьи замерли, чтобы узнать, как же поведут себя эти страшные гиганты дальше.

Голос Конхобара ворвался в тишину и разорвал ее на мелкие клочки.

— Надо двигаться! Впереди нас ждет великий подвиг! Да! Мой народ будет веками слагать песни о погоне за напыщенными красно-желтыми плащами! За славой! За славой!

Он ревел изо все сил, только чтобы прогнать сумрак. В первую очередь — из своей собственной души…

Молчальник вел отряд через бурелом, каким-то чудом отыскивая тропы, по которым могла пройти телега. Изредка он поглядывал на небо, будто бы к чему-то прислушиваясь, замирал. Когда же проходило несколько мгновений, то он облегченно вздыхал и шел дальше. Ричард старался следить за этими движениями. Каждый раз Магус ощущал дуновение того странного ветра, то знакомое, очень знакомое, но забытое движенье… чувство… что-то… А потом вновь знание исчезало, улетучивалось, пропадало. Кажется, знание это шелестело, да-да, шелестело, глухо так, практически неосязаемо, невнятно. Но Ричард понимал, что это — шелест, шепот листьев.

Магусу все, что с ними происходило с самого отъезда из Лефера, казалось донельзя странным, даже, может быть, невероятным. Будто бы пелена упала на их глаза, их души. Они все шли и шли вперед, к своей цели. По представлениям Ричарда, оставалось два, много, три дня пути, и все должно было окончиться. Они получат свои деньги, и… И пойдут мстить. Короткими же тропами, по которым их вел Молчальник, они могли добраться даже раньше. Да…

Рагмар вглядывался в каждое дерево, которое оказывалось у них на пути. Он боялся, что здешние духи разозлятся, не дадут им дороги, закружат и отправят в путь по Великому Древу. А там он, может, и повидает своих предков. И особенно отца, своего великого и славного отца, который покрыл славой весь их род. Отца, у которого родился такой недостойный сын. Орк стиснул зубы: всякий раз мысль об этом позоре заставляло его сердце сжиматься от боли и исторгала вопль ярости. И потому приходилось стискивать клыки, только чтобы не огласить мир этим ревом: говорят, что орочий крик может разбудить все девять нижних миров да еще с пяток высших. А сейчас, в этом лесу, будить духов было бы самым последним делом.

Ветки бились о борта повозки, но колеса скрипели, лошади ржали, уставшие, наверное, даже мечтать позабывшие об овсе. Несколько раз телега подпрыгнула на кочках, и бока ящика больно уперлись в ребра Ричарду. Но Магус, кажется, не обратил на это совершенно никакого внимания. Он продолжал ловить тот ветер, что приносил шепот, ветер, шедший от Молчальника. И с каждым мгновением, которое приближало их к обратной стороне холмов, сомнения только росли в душе мага. Он оказался не в силах разгадать эту загадку, что только сильнее раздражало Ричарда. Все проблемы, история предыдущих дней поблекла, но в огне сомнений только сильнее разгоралась эта загадка.

Наконец, когда солнце уже вот-вот готово было скрыться за горизонтом, вдалеке они увидели тень. Большую тень, рвавшуюся к звездам. Молчальник, едва завидев ее, весь сжался. Ричарда вновь коснулся тот ветер, что нес в себе эхо далекого шепота. Неужели этой тайне суждено было остаться неразгаданной?

— Пойдем с нами, — помимо воли произнес Магус.

Он страстно желал раскрыть эту загадку!

— Нет, не просите, — всем телом задрожал отшельник.

Никто не видел его глаз. Никто, кроме орка, хорошо видевшего в темноте. Рагмар разглядел в этом взгляде невероятный, невыразимый ужас. Да! Он помнил это выражение! С таким отец его уходил!.. Отец!..

* * *

Великий шаман племени Агмар, что значит «Знающий духов», взволнованно клацал клыками. Так он делал всегда, когда предстояло тяжкое испытание. А вот сейчас он начал дергать большим пальцем правой руки левый верхний клык. Это значило высочайшую степень взволнованности, далее которой он никогда не забирался. Признаться, никто бы из племени и не пожелал бы того.

Костер в священном месте был собран. Хватило бы одной искры, чтобы запалить кучу из сушеной мяты, которой были накрыты ивовые прутики. Через мгновенье дым обволок бы шамана и его сына, Шаглока. Тому исполнилось четырнадцать зим, срок, когда проявляются способности говорящих с духами. Агмар в глубине души боялся, но ждал этого момента. Никому из шаманов племени, а тем более ни на что не годному ученику Гнаару, великий шаман не доверил бы провести ритуал. Да! Именно он увидит, сколь велика сила Шаглока. Да, да! Увидит!

Далеко-далеко завыл на луну волк. Духи дали знать, что пора приступать.

— Пора, — рыкнул Агмар, жестом приказывая сыну сидеть смирно.

Живой и пышущий силой Шаглок с трудом повиновался. Он столько времени ждал этого ритуала! А что, если придет сильный дух, и нужно будет защитить отца? Ведь никому, кроме Шаглока, это не под силу! А у него ноги затекут, и он не успеет подняться? Что тогда? Ведь дух!.. Дух!..

Но когда Агмар начал напевать древнюю песню призыва, ударяя по барабану в такт, Шаглок успокоился. Звуки голоса отца успокаивали, убаюкивая, и казалось, что ничего плохого не может произойти…

Слова Агмара вырвали Шаглока из забытья:

— Приветствуй его! Тебе оказана честь, сам Три Белки пришел к тебе, хранитель наших лесов! — голос великого шамана был торжественным и торжествующим. — Приветствуй! Поклонись ему!

Шаглок непонимающе принялся озираться по сторонам. Вокруг было так же пусто, как и прежде: только он, костер и Агмар.

— Но… кого, отец? — с надеждой на понимание обратился к Аглоку его сын, надежда и опора.

— Как? Не шути со мной, Шаглок, — багряные в отблесках пламени брови шамана поползли вверх. — Вот он, Три Белки, стоит пред тобой во всей силе!

— Я… никого… не вижу, отец… — слова эти выходили из горла Шаглока с великим трудом, со свистом, со всхлипываньем.

Он почувствовал, что подвел отца.

— Ты… не видишь… Не видишь… Ты… не шаман… — с неизбывной горечью в голосе произнес Агмар. — Не видящий духов… Мой сын… не видящий духов…

Великий шаман обратился к пустоте.

— Прости, что потревожил тебя, Три Белки… — и через мгновенье добавил: — Нет-нет, все в порядке… Такое бывает… Да… Бывает… Бывает… Бывают не видящие духов… бывают…

С той самой ночи Агмар замкнулся в себе. Он почти утратил интерес к жизни. В племени поговаривали, что он теперь постоянно общается с духами, обсуждая судьбу их народа. А еще — жалуется на своего сына Шаглока.

Гнаар же похихикивал себе в кулачок и приговаривал: «У Агмара сын Рагмар, у Агмара сын Рагмар… У Видящего духов сын, духов не видящий…».

Шли зимы. Людей становилось все больше, а зверя — все меньше. Духи разозлились на племя, и многие подозревали, кто стал тому причиной. Шаглок никогда, ни разу не почувствовал, что Агмар укоряет его. Нет, отец стал с той ночи еще заботливее. Он возился с ним, как с тяжело больным, но любимым родичем. По старым законам такого следовало бы оставить в густой чаще с каменным топором. И, наверное, многие согласились бы в этот раз исполнить закон, но кто посмел бы? Агмар, несмотря ни на что, пользовался уважением племени и всех соседей на многие переходы по всем окрестным ветвям Великого древа. Духи все так же послушно являлись на его зов, словно бы чувствуя пламя в шамановой душе. Он все чаще стал пропадать в лесу, взывая к старинным друзьям. Говорят, что из самого сердца леса раздавались слова на чужих языках, что раздавался на верхних или нижних ветвях Древа. И произносил их не только Агмар…

Но вот люди вконец обнаглели. Они принялись устраивать набеги на стоянки племени. Наглы, глупые людишки! Так кричали орки, в ярости бросаясь на захватчиков и разрывая им глотки топорами. Стрелы заслоняли солнце, кора деревьев окрашивалась алым, а все зверье на тьмы шагов окрест разбегалось. Даже онтоксы, владыки чащоб, прятались на самом дне своих нор, дрожа всем телом. Луна светом своим озаряла покрывшиеся трупами поляны. Люди отступали. Сперва орки праздновали каждую победу. Прошел полный оборот светила вокруг Древа — и победу встречали молчанием. Десятки, сотни трупов чужестранцев оставалось в чащобах — но меньше становилось и орков. Умирали самые храбрые, сильные. Тех же, кого не оставишь за спиной в охоте на онтокса, — оставалось все больше. Племя слабело.

Агмар почти не покидал заповедных полян. Днями напролет он беседовал с обитателями иных ветвей Великого древа, а порой пропадал на половину, потом — на целый оборот Луны. Поговаривали, что он летает на своем нетопыре к иным ветвям, ищет пути к великим безмолвным предкам. Они жили высоко-высоко и все-все видели. Миновали тьмы оборотов вокруг Древа, и Великие предки разучились рыдать, — сколько много горя они видели на своем веку… Они отвернулись от всех племен, и редко-редко, в годину самых страшных испытаний, приходили на помощь. Старики хранили легенды о том, как тьму тьмущую солнц и лун назад Великие предки пришли на помощь племенам. Великое древо затрясло, ветви его запылали, оно затряслось от боли, и земля разверзлась. Зверь пропал, а падавшая с неба грязь закрыла его толстой черной коркой. Духи сошли с ума, никто — а тогда все орки способны были взывать к иным ветвям — не мог с ними заговорить. Но прошло время, и немногие счастливчики научились общаться с обитателями Древа. Говорят, что в тот день Великие предки оплакивали судьбу зеленокожего народа, пролив океаны слез на искалеченную землю. Черный панцирь разбился, и вода проложила себе новые тропы. Но сердца Великих предков были разбиты, и они больше никогда не общались с правнуками.

И лишь единицы из зеленокожих хранили преданье, что Великие предки вновь придут на помощь к своему народу. Стоило только найти ветвь, на которую они взобрались, дабы не видеть опаленных страданьем земель. Тот, кто умеет говорить с духами, однажды найдет заветную ветвь, сокрытую высоко-высоко, и Великие предки, вняв его мольбам, ответят на зов.

Агмар верил в эту легенду. Да и как не верить? Духи с высоких ветвей, бывало забредавшие в эти края, говорили о чем-то… О чем-то особом. Далеко-далеко, высоко-высоко, был кое-кто. Или были кое-кто: Агмар не взялся бы сказать наверняка, что понимает такие нюансы духовой речи. Так вот, этот кто-то мог обладал поистине великой силой. Духи — духи! — страшились говорить о подобном.

И разве большого труда стоило бы Великому духу подарить волшебное зрение одному-единственному орку?.. Разве это было так много?..

А потому Агмар искал. Он искал везде-везде, подымаясь все выше и выше. Но подъем давался нелегко. С каждым разом силы его таяли. Сперва впали щеки. После — исчез блеск из глаз. Вскоре Агмар перестал ходить без посоха да руки поддержки Гнаара. Ученик, казалось, проникся невероятной заботой к стареющему на глазах учителю. Он сопровождал его везде и всюду. Все привыкли к тому, что по правую руку от Агмара, восседает ли тот на совете племени или вгрызается в вареную оленину, непременно стоит Гнаар.

Привыкли все — но не Шаглок. Это Гнаар был виной прицепившейся к сыну Агмара кличке. В племени почти никто не звал его за глаза Шаглоком. Да и не верил сын шамана, что шамана ученик обладал чистой душой. В глубине бегающих глаз Гнаара застыла тьма, которой ничего не стоило вырваться наружу. Глазки-то и бегали потому, что Гнаар желал сокрыть эту тьму. Но она нет-нет, да проявлялась. А если пожирает глаза — значит, душа уже обглодана или не составит труда ее обглодать. Сын шамана всеми силами боролся с «тенью» своего отца, но оказался бессилен.

Нет, отец ничего не говорил. Но просто… Просто шаману в делах нужен тот, кто умеет говорить с духами. Гнаар — мог. Шаглок — нет.

Едва желтизна покрыла листья, а луна пошла на новый оборот, как люди обложили лес со всех сторон. Племя долго отступало, пряталось в чащобах, но не проходило и дня, когда вражьи отряды больно кусали зеленокожих. Как-то утром, на рассвете, несколько сотен белокожих прорвалось между двумя стойбищами. Соседей разделили, ослабив их вдвое. Орки ударили, Шаглок шел в первых рядах.

В это время отец общался с духами. Он провел всю ночь и все утро, блуждая меж ветвями Великого древа, в поисках. Бой шел у самой кромки поляны, на которой в полузабытьи сидел Агмар. Крики сражавшихся и звон мечей не могли вернуть шамана на эту ветвь.

Бой приблизился к самой поляне. Шаглок не знал, что отец сейчас там…

А когда увидел, как над седой травой занесли серп, он рванул вперед…

Шаглок отбросил одного белокожего, буквально нанизав его на острый сук. Второй повалился на пожухлую траву: воздуху не уже никогда не было суждено пробиться к его горлу. Третий просто прыгнул в сторону, спасая собственную шкуру.

А четвертый…

Шаглок оказался за его спиной.

Отец поднял усталые глаза, на глади которых серели ветви Великого древа. Он смотрел не на белокожего — только на сына. В глазах его была печаль. Агмар знал, что не успеет найти предков, а значит, сыну никогда не увидеть… Никогда… Не увидеть…

Гладь его глаз покрылась рябью слез. Рябью — но не слезами.

Серп срезал седую копну.

Белокожий успел раньше зеленокожего. И с того дня Шаглок навсегда, за глаза и в глаза, стал Рагмаром, — ведь ему больше никогда не суждено было увидеть духов. Отец погиб, и другого учителя ему не надо…

Отец ушел… Ушел?.. Нет, он уходил, — каждую ночь, каждый день, каждое мгновение, оборот за оборотом, — уходил всегда и везде…

* * *

… с такими же глазами, как у Молчальника. А потому Рагмар понял все, или почти все. Сейчас это было не так уж и важно.

— Не просите больше, чем может дать человек, — устало произнес орк. — Ему проще душу отдать, чем вернуться в те края… Не просите… Он просто не сможет дать больше. Не сможет…

И столько проникновенной понимающей печали заключалось в словах Рагмара, что никто не посмел задержать отшельника. Тот скрылся в зарослях, — но на прощание поклонился зеленокожему. Признал равного в темноте, меж людей. Орк кивнул.

Молчальник пропал, и вскоре даже ветви перестали шуршать, скрывая путь отшельника.

Его проводили молчанием. Никому не хотелось говорить, да и не требовались слова. Может, потому этого человека так и прозвали? Кто знает…

Все то же молчание сопровождало отряд в их нелегком пути. Вперед шел Рагмар, как единственный, кто видел в темноте. Нет, конечно, луна и звезды дали свет, но… Вы пробовали идти через какой-никакой, а лес, в ночи? И не просто идти, да тянуть за собой повозку с тяжелым грузом? Рагмар, наверное, отдал бы все, что имел (кроме жизни и оружия), тому, кто справился бы лучше него. Поминутно кто-то из отряда злобно ругался (когда вполголоса, а когда и во всю мощь легких) на ударившую по его лицу ветку. Боевой задор быстро улетучивался, и вновь молчание напрашивалось к отряду в попутчики.

Орк представил, какой шум они создают в ночи: громыхающая по камням повозка, топающие, то и дело восклицающие бледнокожие. Окрестные духи слетелись сюда давным-давно, Рагмар готов был бы поклясться в этом. Сейчас они, верно, сидят на ветвях деревьев, плывут по лунным дорожках или шагают по следам живых. Но что делать?.. Движенье лучше ожиданья. И пусть они немного устали…

Орк в очередной раз нагнулся, чтобы вынуть камушек из сапога… Спина ныла донельзя мерзко и больно…

И пусть они до смерти устали, останавливаться здесь, посередине неизвестных земель, значило бы гневить духов предков. А это куда опаснее всех смертных врагов, вместе взятых!

Кусок черноты закрыл собою звезды и луну. Рагмар поднял глаза. Так и есть: замок. Замок рос прямо на глазах. Силуэт его возвышался над долиной, пугая и зачаровывая одновременно. Духи протянули лунную дорожку от шпиля на донжоне до наглухо запертых ворот. Казалось, это не замок даже, а его призрак, порожденный играми здешних хранителей, заманивающих отряд в ловушку.

Рагмар поежился. Впервые за многие годы ему стало по-настоящему страшно. Неужто здешние духи брели рядом, нагоняя страх на его душу, высасывая храбрость и оставляя пустую, трусливую оболочку вместо сердца?..

Глава 10

На меня он смотрел снизу вверх; будучи еще частным человеком, был предан мне, как раб, и воспользовался от меня кое-какой помощью, а взойдя на престол, этого не забыл, так чтил и любил меня, что даже вставал при моем приближении и отличал меня больше всех из своих близких.

Но это просто пришлось к слову.

Михаил Пселл

Куда добирались даже двое сыновей Государства — там уже простиралось Государство. Здесь же, на изломанном циклопической бурей берегу, окапывался целый легион. Пусть неполный, пусть потрепанный, пусть уставший, — но легион. На холме, что возвышался посреди окрестных земель, вырастала целая крепость. Сновали легионеры, неся на собственном горбу колья, — их потому и прозвали онаграми-ослами. От усталости многие из них уже готовы были выть по-ослиному, но — Нарсес.

Он был везде и всюду. Помогал выкапывать ров, устанавливать частокол, ходил с веточками лозы в поисках воды, высыпал песок, перемешанный с галькой, на складской пол, перебирал чечевицу. Иные дивились, как только он не пал мертвым от усталости. А Нарсес улыбался, назло всем невзгодам. Даже Лида он удостоил улыбки: поймав полный страданий взгляд Аркадия, он воскликнул:

— Эй, иллюстрий Аркадий! Радуйся! Живы!

Нарсес ударил себя по ляжкам, заливаясь от смеха, и тут же поспешил дальше, подхватив кожаное ведро с песком. Пусть твердыня станет крепче, больше, сильней!

Лид возвел очи Повелителю ванактов.

— Хранитель Государства, ну за что мне это все? За что?!

Сердце и душу виночерпия жгла горечь утраты: в ночь Великого шторма (легионеры успели так прозвать то невообразимое светопреставление) неведомо куда делось ложе Аркадия. О, сколько мягки были его подушки! Как прекрасны сны, навеваемые шелковыми простынями! Как прелестно было вдыхать аромат роз и фиалок, дремля на благословленном ложе! Но — оно пропало! Исчезло! Оно пропало невесть куда! Запрятанное в самую надежную каюту катерги, оно не могло вывалиться за борт или провалиться сквозь иллюминатор: для того ложу пришлось бы сжаться вдесятеро. Лид мог с уверенностью указать на виновника пропажи. Проклятый вор улыбался, бегая от легионера к легионеру. Кулаки Лида сжались.

— Проклятый вор, — прошипел он себе под нос.

— Многоуважаемый Лид! — донесся оклик даймонова вора.

— Да, иллюстрий Нарсес! — раздался наполненный радостью ответ ванактова виночерпия. Черной радостью. — Я к твоим услугам!

Нарсес как раз возвращался со стройки, взвалив на себя пустые бурдюки.

— Мне нужны твои знания, — смотря вперед, не поворачивая лицо к Аркадию, сосредоточенно говорил стратиг. — Найди место, где должна быть вода. А если наткнешься на ручей — я до самой смерти буду слагать энкомии в твою честь! Во дворце ходили легенды о твоей учености. Она пригодится н…

Впервые за все утро Нарсес осекся, но тут же продолжил, как ни в чем не бывало:

— Нашему Государству. Не помирать же нам от жажды, в самом деле? — донеслось издалека.

Стратиг скрылся меж легионерами, сновавшими туда-сюда.

Аркадий услужливо поклонился и побрел прочь от лагеря. Отойдя на почтительное расстояние, в локоть или два, он начала бубнить себе под нос, то и дело озираясь: не следует ли по пятам за ним проклятый вор?

— Энкомий он сочинит… Да он речи в честь Государства не сумеет сложить! Ха! Даже первый месяц обучения в риторской школе пройти не сможет! Энкомии, значит, до конца жизнь будет складывать! Энкомии-то! Этот пик, — Аркадий воздел палец к небу и тут же опустил его вниз, изобразив в воздухе вершину треугольника, — человеческой мысли!

Лид обожал повторять-дожимать удачные фразы. Так на состязаниях борцы выжимают воду из губки, обращая ее в бесформенную, обезвоженную кучку. Из живой губки.

Аркадий не заметил, как ровная долина сменилась холмами. Покрытые буйным кустарником, они уходили далеко-далеко, насколько хватало глаз. Повсюду виднелись поваленные Великим штормом деревья. Выдернутые с корнем, разорванные свихнувшимися стихиями на части, — они тянулись, насколько хватало глаз. Лид замер, взирая на это зрелище. В груди сами собой рождались стихи, посвященные увиденному. Грандиозная картина поруганной природы.

Аркадий взмахнул рукой:

— Энкомий желал бы я сложить..!

И слово замерло на его устах, так и не родившись. Его ладонь покрыло серебристое пламя, становившееся все ярче и ярче.

— Ы-ы-ы! — только и смог выдавить из себя Лид.

Он пал на землю, со всей дури шлепая ладонью по земле, надеясь затушить пламя. Но оно разгоралось тем ярче, чем громче были его крики. Виночерпий уже взвыл от ужаса и… боли??? Боли не было! Только саднили пальцы от ударов о землю. Лид это прекрасно почувствовал. Когда-то в детстве он обжегся, играясь с пламенем факела, и с тех пор ужасно боялся огня. Аркадий помнил ту боль, троекратно увеличивавшуюся в последующие дни. Ожог ныл, вся рука пылала от малейшего прикосновения, будто бы в ней просыпался даймон огня, переселившийся из факела.

Осознание холодным потоком прожгло всю душу Лида. На руке — на его руке — пылало то самое призрачное пламя! То, что ожило в ночь Великого шторма! Но как?

Огоньки затухали и гасли один за другим. Вот над средним пальцем показался едкий дымок, над большим, над безымянным… Рука стала чистой… Ну, то есть как — чистой? Ванны не помешало бы, конечно. С лепестками роз, с благовониям… Но пробудившееся любопытство заставило позабыть Лида даже о самом насущном.

Аркадий долго, невероятно долго разглядывал ладонь, поворачивая то так, то эдак. В воздухе еще витал даймон серебристого пламени, распространяя странный запах. Пахло горелой пылью и немного — можжевельником, уж виночерпий-то знал. Во дворце благословенного ванакта он слыл первым знатоком ароматов, за что его в свое время и произвели в виночерпии. Да! Владыка весьма ценил его замечательный дар, и Лид до невозможности гордился этой благосклонностью. Придворные дамы, бывало, обступали мастера, давая ему на пробу то эти духи, то другие, а подчас…

Лид отмахнулся от картин памяти, любованию которыми он в иное время предался бы на много часов. Не сейчас. Новое знание манило его, заставляя позабыть — пусть на время — все на свете.

Аркадий снова повернул руку. На большой палец село какое-то насекомое. Большое, больше пчелы, с полосатым, желто-черным, брюшком, оно деловито прохаживалось взад-вперед. Лид попытался смахнуть надоедливое существо, и тут же мизинец ожгла невероятная боль. Полосатая пчела ужалила виночерпия и полетела прочь. Виночерпий разозлился, принявшись поминать трижды проклятые земли… И пламя снова возгорелось над его ладонью. Лид замер — несмотря на боль (о, сколько труда, сколько невероятного труда это ему стоило!) — и улыбнулся. Легонечко так, одними краешками губ. Похоже, он начал понимать…

И пламя загорелось в глазах Лида, да такое, что пылавшее на его руке было лишь тенью, жалкой предположенной тенью…

Только к закату виночерпий вернулся в лагерь. Он выглядел сосредоточенным, чего никто из выживших припомнить не мог. Даже Нарсес, нередко встречавший виночерпия при дворе, удивился такому преображению собрата по несчастью. Удивился — и тут же забыл об этом:

— Ты нашел ручей? — былому выспреннему обращению и след простыл. Здесь, на другом конце мира, так и не ставшего бесспорной собственностью Государства, было не до придворного церемониала. — Нашел?

— А, что?

Аркадий словно бы ударился в невидимую преграду и широко раскрыл глаза, пытаясь ее разглядеть. Наконец, увидев Нарсеса, он кивнул:

— Да, нашел… Много ручьев течет через холмы, там, — Лид качнул головой. — Хорошее место.

— Покажешь? — Нарсес придавал большое значение воде, а потому еще стоял на месте. Дивное дело! — Другие разведчики пока не вернулись, вдруг так и не найдут воду?

— Да, конечно, славный Нарсес, — лицо Аркадия приобретало прежнее выражение.

Даже опытный придворный не сумел бы поспеть за метаморфозой. Вся фигура виночерпия приняла самый подобострастный вид, чело склонилось в поклоне верности, а руки сложились на груди, в складках одежд, отчего кончики пальцев нельзя было разглядеть.

Ткань хорошо скрывала едва теплившийся серебристый огонь.

Нарсес удовлетворенно кивнул и, подхватив огромный булыжник, пошел дальше:

— Возможно, завтра мы перенесем лагерь поближе к воде. Даже здесь, в десяти локтях от берега, мне не по себе… — без тени смущения произнес стратиг. — Только бы шторм не повторился…

Эти слова донеслись из-за спин легионеров. Вскоре и сам Нарсес затерялся где-то вдалеке. Мгновение спустя перед Лидом выстроилась дека легионеров. Легконогие жители славных равнин Каподистрии, они веками верно служили Государству. На их быстроту и выносливость можно было смело положиться.

— Иллюстрий Лид, стратиг просил указать нам путь, — обратился к Аркадию смуглый децемвир каподистрийцев.

Виночерпий присмотрелся к облачению децемвира. На его голове, как влитой, словно бы по нему сделанный, сидел шлем с тремя алыми рожками. На потрепанном оранжевом плаще с синим подбоем красовались «тысяча» — точно такие же алые рога. Точнее не рога, а цифры. Цифры великого Государства. Это же милленарий!

Командир разведчиков понял немой вопрос виночерпия, прочтя по удивленному взгляду.

— Да, иллюстрий, ванакт одарил меня званием милленария, властного над тысячей воинов. Я до сих пор властен над тысячей — тысячей душ. Тела же их где-то глубоко-глубоко на дне океана на окраине чужого мира… — страх зародился в глубине зрачков милленария, и он тут же закивал головой. — То есть части великого Государства, которое мы вот-вот завоюем.

Лид прекрасно помнил, какое столетие подряд повторяется это «вот-вот», а потому он не наказал милленария. Тем более он мог послужить его плану, плану… Аркадий нахмурился: так бывало, когда голова его на пределе возможного. В ней с трудом, подгоняемый всеми силами Лида, зарождался план. Очень сложный, но жизненно важный план.

— Не бойся, милленарий, со мной ты можешь быть совершенно откровенен. Я прекрасно понимаю, каково это — жить вдалеке от родных равнин и домов-гор.

Каподистрия, расположенная на равнине, граничила с плоскогорьем. И вот на этой-то границе каподистрийцы в незапамятные времена прорубили дома-лабиринты, дома-пещеры, по мнению одних, и дома-дворцы — по мнению других. Круг последних (удивительно, не правда ли?) ограничивался самими каподистрийцами, и то не всеми.

Милленарий одобрительно кивнул. Кто прозывал так обители его родного народа, сам мог к нему принадлежать. Остальные разведчики позволили себе только улыбки: субординация, знаете ли.

Аркадий махнул рукой:

— Следуйте за мной, давайте отыщем воду для нашего славного стратига Нарсеса, — Лид постарался, чтоб эти слова звучали как можно более добродушно. Пусть в лагере думают, что Аркадий всецело поддерживает вездесущего везунчика. Пусть. Все течет, все меняется. И только Государство с четырежды благословенным ванактом стоит нерушимо.

По пути к заветному ручейку виночерпий властителя тысячелетнего Государства болтал без умолку с каподистрийцами. Когда требовалось, он мог балагурить, шутить, казаться своим человеком. Именно казаться, а не быть, — своими Аркадий не считал никого. Каждый, кто попадал в орбиту его зрения — ступенька. Чем выше по рангу человек — тем выше ступенька. Мир людей, если так взглянуть, взглянуть из глаз Лида, — донельзя простой. То тут ступенька, то там. Имей только силу, сноровку да храбрость взобраться повыше — и взберешься, ничего сложного.

Только вот храбрость — она ведь разного рода бывает. Есть храбрость воина, храбрость художника, храбрость поэта, даже храбрость висельника, а есть храбрость совсем другого сорта. Второго.

Серебристое пламя пылало в глубине глаз Лида, и никто, никто его не видел.

Когда он и каподистрийцы достигли ручья, Аркадий успел стать другом и даже наставником разведчиков.

Лид взобрался на ступеньку.

Утро нового дня легионеры так и не встретили — потому что самого утра не было. Небо заволокли гигантские черные тучи. От них, а точнее, от тех воспоминаний, которые они пробуждали, людям становилось не по себе. Нарсес, первым заметивший даймоновы облака, почувствовав их еще во сне, приказал сниматься с лагеря и переходить на те холмы с поваленными деревьями. Удаленные от берега на добрых двадцать ванактовых стадий, достаточно высокие и пологие, они прекрасно подходили для новой стоянки. Люди надеялись, что недолгой. Скоро новые катерги прибудут, скоро государство откликнется, скоро все закончится, — даже проклятый сезон циклопических штормов. Нарсес был един в этой мечте, но, кажется, одинок в понимании всей ее призрачности. А потому вдесятеро стремительней ходил меж легионерами, выворачивал колья, тушил костры, укладывал паруса катерг, разбирал самострелы, молился добрым даймонам о даровании доброго пути…

Он был везде и всюду, каждому он подавал руку, для каждого находил слово поддержки. Лид ненавидел этого паяца все сильней и сильней. Выскочка! Из-за этого проклятого выскочки он оказался за милленнии ванактовых стадий от ставшего родным дворца. Аркадий от всего сердца (быть может, впервые в жизни) молил Повелителя ванактов избавить бедного, несчастного Лида от четырежды проклятого Нарсеса. С каждым словом безмолвной мольбы становилось все труднее удерживать на ладонях серебристое пламя. Оно должно было дождаться своего часа.

Едва из земли был выдернут последний кол, налетел пронизывающий до костей ветер. Он обжигал воздушными плетьми, подстегивал бегущих во всю прыть — несмотря на тяжесть поклажи — сынов Государства. Порывы, несшие на себе соленые брызги, жалили бедных людей. Небо стало еще темней, и чернота проникла в души каждого из легионеров. И только вокруг Нарсеса, казалось, еще теплились лучики света. Он старался, как мог, распространить их среди спешивших изо всех сил людей, но… Нарсес не был ни Повелителем ванактов, ни самим ванактом. Он был простым стратигом. А потому не успевал, просто не успевал.

Лид бежал, как никогда в жизни, подгоняемый ветром. Уста его, прежде источавшие рассказы и преданья о былых временах, осыпавшие придворных дам комплиментами, теперь превратились в глотку. Из нее вырывались только сипение и свист: легкие, казалось, свернулись в одну сплошную трубочку, из которой вырывался плаксивый звук. От этого Аркадию становилось еще страшнее.

Черное покрывало, затмившее небо, прорвало молния. Они шла сверху вниз, падая ровно, как кадуцей Повелителя ванактов. Ее свет высветил животный ужас на лицах легионеров. Порыв ветра подхватил одну из катерг — шар на ней не был даже наполнен горячим воздухом! — и поднес в высь. Небо само забрало жертву. Никто в те минуты не жалел о потерянной поклаже или погибшей боевой мощи, — бес слез оплакивали собственные жизни.

Оглушающий треск — верно, мир разрывался на части — оглушил людей. А потому они с опозданием почувствовали хлынувший из туч прямо над их головами ливень. Первые же его потоки промочили людей вплоть до сосудов. Потом — до самых сердец. Третья атака ливня наполнила хладной водой самые души. Нигде, нигде, нигде не было спасенья от лившихся с небес потоков.

Шквалистый порыв ударил и в спины, повалив Лида наземь. Все! Он больше никуда не хотел бежать! Силы его были истощены, а сердце, пробивавшее тропу крови сквозь океаны воды, бешено стучало: «Все! Все! Все! Больше не могу!». Ливень, увлекаемые необоримым ветром, ударил по затылку. Капли стучали уже внутри головы так, что Аркадию не было слышно собственных мыслей.

Там-там-там. Тук-тук-тук. Тук!!! Тук!!! Тук!!! Тук-тук-тук!!! Это сводило с ума! Он больше не мог! Не надо! Дайти тишину! Тишину!!!

Он схватился руками за кусты, силясь остаться на месте, не поддаться порывам ветра, — и взгляд его замер. Кусты! Кусты! Они у холмов! Они добрались! Добрались! Успели! Холмы! Они спасут! Спасут! Должны спасти!

То говорил не разум, — его не было слышно, то стучало сердце. Его биение наконец-то пробилось сквозь панцирь ветра и ливня. Спасены!

По ушам резануло. Даймонов грохот прорвался сквозь шум ливня, лишь чтобы накрыть покрывалом безмолвия холмы. Оно, растянувшись, треснуло, разорвавшись на тысячи лоскутов под ударами циклопического прибоя. Люди не видели, — они ощущали, угадывали за потоками дождя гигантскую волну прибоя, ударившуюся в материк. Земля задрожала от налившейся воды. Волна покатилась на холмы.

Смерть надвигалась неумолимо, невероятно медленно. Позабыв о спасении, люди просто смотрели на поток воды. Даже Нарсес, — и тот застыл в безмолвии. Он не мог противостоять Повелителю ванактов, обратившему все хляби небесные против внуков своих, сыновей ванактовых. Верное, только Лид радовался надвигавшейся волне, — в ней он чувствовал успокоение. Все, никаких больше пробежек! Никаких страданий! Вечный покой! Наконец-то!

Вода, сметая все на своем пути, кинжалом резанула землю, — и докатилась до самых холмов. Лид почувствовал — даже сквозь промокшие насквозь штаны — пенные брызги. Море, чернотой спорившее с небом, подобралось к самым пятками Лида. Вобрав в себя деции и кентурии людей, оно придвинулось уже и к коленкам Аркадия. Тот лишь с надеждой — надеждой на успокоение — взирал на ниспосланную Повелителем ванактов казнь…

Вода добралась до горла Аркадия, нежно обняв…

На самом краешке сознания теплилась не мысль даже, — образ серебристых искорок, вспыхнувших где-то в глубине поглотивших самый свет вод. Мысль теплилась, да продрогла, замерзла, — и пропала.

Заходила ходуном сама земля. Верно, в последний раз вдохнули холмы, прощаясь с Повелителем ванактов. Дышали, погибая, надсадно, точь-в-точь как Аркадий Лид, виночерпий, заброшенный и умирающий в невообразимой дали от родного дворца. Они — и холмы, и Лид — принимали смерть как освобождение, как мир, дарованный Повелителем ванактов…

И тут, влекомые необоримым ветром, над потоками пронеслись те самые серебристые искорки ночи Великого шторма. Нездешние, они были прекрасны. Светившиеся собственным светом (ведь вокруг была чернота темнейшей из ночей!), они водили хороводы над водами. А потом! Потом они начали возноситься в небо, мягче и плавней белых голубей, что издавна приносили мир на земли всех миров во все времена.

И волна отхлынула. На последнем своем издохе безумное море ударило брызгами, — и покатилось обратно. Отступало оно тихо, безмолвно. Молнии забили с неба, атакуя хлябь земную. Фыркая, море лениво отступало, оставляя после себя всю грязь, что копилась в далеких безднах многие тысячи лет.

Серебристые искры поднялись к самому небу, ведь это было совсем несложно. Нависавшее, наверное, над самыми головами сынов Государства, свинцовое, оно озарилось ярчайшей вспышкой — и начало подниматься вверх. Небо так и не упало на их головы. Ванактовы слуги провожали взглядом на миг проявившиеся природные стихии, бесчеловечные, но усмиренные неведомым серебряным светом. Они снова спаслись — пускай не все — но выдержат ли следующий удар? Или два удара? Сколько битв ждало их впереди?

Лид безмолвно — и безмысленно — наблюдал за Нарсесом, бывшим везде и всюду. Он призывал к единству и силе, к верности Государству, которое сделает легионы непобедимыми. Люди, усталые, опустошенные вторым Великим штормом (или это было лишь продолженье, второй акт трагедии?), подымались над цепью холмов. Не из последних сил — просто без них — они брались за возведенье лагеря, стены которого должны были защитить их. Или похоронить под собой, когда небо вернется.

Отозвавшись на самые темные мысли людские, небо развезлось еще более грозным ливнем. Лид так и остался лежать в грязи, ухватившись за ветви кустарника. Он подставил лицо каплям, потеплевшим, то ли от молний, то ли от серебристых искорок. Искорок того пламени, что возгоралось в его душе…

* * *

На холмах вырастали каменные стены. Нарсес видел их столь же высокими, как и Длинные стены великой столицы Государства. Стоявшие с незапамятных времен, они остались единственными в их родном мире. Другие просто были незачем. Да и что смогут противопоставить стены катергам? Одна ала воздушных кораблей, и любая твердыня падет. Но здесь катерг было мало, донельзя мало. Все, кроме двух, погибли в первые недели Великого шторма. Оставшиеся же были поистине жалки. Стратиг в глубине души радовался тому, что легионы пока что не связались с ними: засмеяли бы!

Великий шторм нарушил сообщение с другими частями Государства. Должно быть, циклопические волны и неистовства подземных даймонов обратили в пыль прибрежные твердыни и аванпосты. На счастье, крылатые даймоны присмирели. Прошел целый год с тех пор, как легионеры сталкивались с ними, и это было еще до Великого шторма. Да, славное было сраженье! Ровный строй катерг, честная схватка с равным по силе противником…

Сейчас же легиону противостояло жалкое отребье. Если бы Государство протянуло руку через океан, врагов давно сравняли бы с землей! Но — Великий шторм…

Нарсес бессильно ударил кулаком по своей же ладони. Он прекрасно понимал, что даже с имеющимися силами ему с трудом удалось бы подавить сопротивление зеленого народа.

Они встретились случайно. Отряд разведки (их бы на катерге, на катерге! — да беречь надо) вышел к ручью пополнить бурдюки. Децемвир заметил движение на противоположном берегу, а потом раздались возгласы. На песок вышел огромный, выше самого рослого меза зеленокожий абориген. С первого (как, впрочем, и с десятого, и с сотого) взгляда походил он на клыкастое двуногое существо, кряжистого, с налитыми силой мышцами. Лоб у него был низкий, а рыло вытянутое, как у кабана. Разведчики принялись шептать молитвы от даймонов подземного мира: абориген походил на четырежды проклятого врага Повелителя ванактов, Орка. Ваятели, украшавшие кладбища статуями владыки теней и смерти, будто бы с этого зеленокожего урода их лепили.

Существо не показывало знаков угрозы. Скорее, ему было любопытно. Он протянул руки вверх, взывая к даймонам мира. Децемвир ответил тем же. Существо начало медленно рыть ногой землю… Нет, не рыть! Оно чертило борозду своей лапищей. Закончив художества, зеленокожий удовлетворенно кивнул и, оглядев разведчиков снова, скрылся в зарослях. Дека еще долго вглядывалась в лес за речушкой, выжидая, что же произойдет дальше. Они потеряли бдительность, забыв, что рядом могут быть враги, — и теперь столкнулись с ними лицом к… в общем, к морде. Децемвир, правда, предпочел иное слово, но оно не из тех, что можно поведать потомкам.

Обгоняя ветер, каподистрийцы примчались в лагерь, тогда едва успевший отстроиться на совесть. Он уже превращался из боевого аванпоста в нечто, отдаленно напоминавшее город. Нарсес как раз завершал осмотр кузницы и хотел было оценить улов, как завидел спешащего с докладом децемвира.

Успев таки подержать в руках пойманного спрута («Гигантский, иллюстрий стратиг! Верно, вынесло Великим штормом поближе к суше!»), командующий легионом дожидался децемвира на вершине холма. Скрестив руки на груди, он бросил взгляд на лицо командира разведки — и понял все прежде, чем каподистриец раскрыл рот.

— Иллюстрий стратиг!.. — переводя дух, начал было децемвир, но Нарсес его прервал.

— Как они выглядят? — размеренно спросил всезнающий стратиг.

И хоть каподистриец успел привыкнуть к чудесам — и к чудостратигу — но глаза он таки выпучил от удивления.

— Зеленый! Точь-в-точь как Орк! Да, точь-в-точь! — только и сумел выговорить децемвир, некогда бывший милленарием.

Но он все-таки взял себя в руки и продолжил, размеренно, четко, по делу:

— Встретились у реки. На даймоновых слуг не похож. В атаку не бросился. Встретил мирно. Показал границу, или черту.

— Границу? — бровь Нарсеса поползла вверх. Он тоже не ко всем чудесам успел привыкнуть. Крылатые даймоны и их приспешники совершенно иначе вели разговор.

— Да. Ногой линию нарисовал на своем берегу. Думаю, что таким образом установил границу между нашими владениями и их землей, — отчеканил каподистриец.

Он уже совершенно пришел в себя, и потому доклад действительно стал докладом, а не набором новостей.

— Их землей? Или его? — уточнил Нарсес.

— Их. Видели только одного, но судя по звукам, движениями веток, по самому поведению Орка, их много. Верное, целый народ… А может… — децемвир подбирал слова.

— А может, обрубок народа, заброшенный сюда, — закончил за него Нарсес.

Каподистриец не успел уловить момента, когда стратиг вернулся к своим заботам. Но что не скрылось от его взгляда, — так это нервозности в движениях. Видно, Нарсес не ожидал, что они так скоро столкнутся с чужеземцами. Катерги! Им бы катерги! Алу! Или две! Да и…

Кто встанет на место убитых?.. Откуда ждать помощи?

Они — одни…

Одни…

Нарсес покачала головой, прогоняя навеваемые даймонами страха мысли. Рано, еще так рано! Им бы отстроить здесь настоящую крепость!

— Благодарю тебя, Назий, — благодарно кивнул Нарсес.

Обращение по имени польстило каподистрийцу. Он никогда не называл стратигу своего имени, тот его узнал как-то иначе. Верно. У кого-то спросил, или… Говаривали, что нарсес знает всех по именам. А иные даже утверждали, что стратиг может читать в их душах. Но при этих словах все тут же осеняли себя знаком Повелителя ванактов. Колдовство здесь не привечали, считая даром-проклятьем крылатых даймонов.

— Служу Государству и ванакту, иллюстрий стратиг! — прижав правую руку, сжатую в кулаке, к сердцу, воскликнул децемвир.

Тут же все, кто стоял рядом, побросали дела и последовали примеру каподистрийца. Но даже от взгляда Нарсеса, поглощенного целой сотней и еще одним делом, не скрылась неуверенность движений легионеров. Они устали. Очень устали. Так, во всяком случае, хотел бы думать Нарсес. И все же надо было не просто думать — надо было еще и действовать.

— Собрать военный совет через четверть солнцеворота! — скомандовал иллюстрий стратиг, направляя свои стопы к палатке, стоявшей несколько в стороне от Легионеровой улицы.

Кто-то из легионеров устало вздохнул. Четверть солнцеворота? Так ведь командиры кто где! Ищи их с катергой, и то не поспеешь! Легион пребывал в напряжении с первой ночи Великого шторма, и многие были на пределе своих сил. Нарсес же требовал не просто всего, что мог сын Государства, — он требовал гораздо больше.

Палатка, к которой пришел стратига, стояла несколько особняком. Не то чтобы она далеко отстояла от других, совсем нет. Просто чувствовалось в ней что-то отстраненное, несмотря на жизнь, кипевшую вокруг нее. Здесь многочисленные легионеры, из самых сообразительных и смышленых, постигали азы катергова искусства. Они повскакивали с мест, едва завидев командира.

— Ну, как, Марий и Саллюстий, спорится дело? — обратился он к сынам Государства, продвинувшимся дальше всех в обучении.

— Идет! Не по дням, а по солнцеворотам, иллюстрий стратиг! — польщенные вниманием, они низко поклонились.

Других, менее успешных учеников, Нарсес наградил только легкими кивками. Вот когда продвинутся — будут достойны. Не все оказались этим довольны, но делать было нечего.

Отодвинув в сторону полог с серой бахромой, Нарсес оказался в достаточно просторном помещении. Его пересекал — наискось — ковер, потрепанный, с застарелыми следами морской воды, но все еще добротный. В больше части палатки разместились разнообразные склянки и инструменты, о применении которых даже казавшийся вездесущим и всезнающим Нарсес имел лишь самые смутные представления. Книги лежали ровными стопками, но вот размещение последних было совершенно беспорядочно! А на сбитом из тесаных брусков ящике покоились тронутые пламенем или вовсе обугленные фолианты. Хозяин палатки так и не смог с ними расстаться. Бывало, он прижимал их к сердцу либо же проводил ладонью по переплету. А после, если испачкался сажей, подолгу не смывал ее, — ведь тем самым он отправлял в полное небытие драгоценные творения.

— Здравствуй, иллюстрий Нарсес, — поприветствовал хозяин палатки гостя.

Стратиг, полновластный властелин (за исключением ванакта, незримо присутствовавшего пядь земли, которой коснулось Государство) окрестных земель, он и вправду чувствовал себя в этой палатке всего лишь гостем.

— Здравствуй, иллюстрий виночерпий, — почтительно кивнул Нарсес застывшему в почтении Аркадию Лиду.

Виночерпий, ценившийся при дворе за познания во флористике и науке общения со звездами, прекрасно владел инженерным делом. Он помнил все труды, когда-либо выходившие в Государстве, посвященные строительству катерг и всего, что только было связано с войной. Нет, он практически никогда не применял свои знания на практики, но таковы уж были обычаи в научном мире Государства. Раз и навсегда обретенные, секреты сложения катерг передавались из поколения в поколение, из одной зашифрованной книги — в другую. Однажды постигнутое знание хранили, потому что оно было священным, а потому не было былым, не было старым.

Заброшенный за мириады ванактовых стадий от родного дворца, пребывая вдали от посвященных в катерговы тайны мудрецов, Аркадий Лид был вынужден обучать простых легионеров великим чудесам. Мастера могли бы отречься от предателя знаний, но — что было делать здесь, в месте, которое даже Повелитель ванактов вспоминал нечасто? Тайну требовалось хранить, а заключенная в памяти одного лишь Лида, она бы умерла. Нашедший выход, Аркадий долго упивался тем, как сумел выкрутиться из, казалось, безвыходной ситуации. А так как любой мог погибнуть — и погибал, даже без помощи Великого шторма — то необходимо было приобщить к тайне как можно больше людей. Перебарщивать, конечно, Лид не собирался. Два десятка учеников — разве это много? У хорошего мастера найдется втрое больше. Но то — в оживленном сердце Государства, а здесь…

Аркадий отмахнулся от повторявшейся в его мозгу вновь и вновь молитвы-причитания.

— Обучение идет своим чередом, иллюстрий, и… — Лид склонился не вдвое даже, — втрое.

— Медленно. Слишком медленно, — отрезал Нарсес. — Иллюстрий виночерпий, запасов времени у нас больше нет…

Аркадий кивнул, показывая, что догадывается о причине. Стратиг коротко, в двух-трех предложениях, пересказал доклад каподистрийца.

— Скоро — считай, завтра — нам нужны будут катерги. Все, которые ты только сможешь собрать. Еще больше, чем сможешь. А кроме катерг, любое оружие! Иначе нас сомнут! За этой копией Орка придет еще одна, и еще. А там — нас могут найти…

— Легионы, другие легионы, — успокоительным тоном произнес Аркадий, но Нарсес покачал головой:

— Даймоны, другие даймоны… Или иные варварские народы, населяющие здешние края. А нас мало, нас слишком мало для затяжной войны. Поэтому требуется оружие. Нанесем один молниеносный удар, уничтожим столько врагов, сколько сможет принять Орк в своих проклятых чертогах. Будем сражаться малой кровью на варварской земле. Иначе это нас будут убивать. И убьют.

Кивнув в знак прощания, Нарсес развернулся. Перед глазами, над самым пологом, крохотный, развевался клочок пурпурной ткани. Даже в этой мелочи, Аркадий не желал терять связи с ванактом, а значит, и с Государством. Нарсес не решился комментировать увиденное, а пошел дальше, погруженный в раздумья.

Аркадий вышел из палатки, чтобы проводить взглядом стратига. Когда тот скрылся меж легионерами (иные способы передвижения Нарсес, видимо, позабыл), Лид вернулся внутрь. Задернув полог, он выставил руки пред собой. Они тут же покрылись пламенем, сперва серебряным, а после…

Все цвета радуги решили побывать в этом даймоновом огне, который обернулся льдом, чтоб через миг растаять и испариться: и след простыл. Сила — но не такая, уж Аркадий, долго наблюдавший за столь опекаемыми слугами-орудиями, знал это наверняка. Невероятное могущество сулили эти пробужденные Великим штормом таланты. И, как оказалось, не у одного Лида обнаружилось подобное дарование. Все, кто сейчас учился мастерству сборки, обладали зачатками этой силы. Может быть, Повелитель императоров избрал только смекалистых, тех, кто смог бы оценить дар, или то Орк решил поиграть со смертными, какое Аркадию дело? Важнее всего была сила, обретенная в те страшные ночи. Оставалось только как следует взрастить ее ростки, а там!!!

Аркадий тщательно, очень тщательно просеивал ростки в поисках талантов. Всех, чьи илы несли в себе мерцающее серебро, Лид сразу же забирал в ученики. Он старался, чтоб их дарованье не проявилось раньше времени, иначе о нем узнал бы Нарсес. Виночерпий понимал, что вскоре стратиг начнет подозревать, а немногим позже узнает обо всем, но — поздно, будет поздно! Кровь! Кровь проклятого кривляки обагрит чужеземный край!

Грезя местью за все пережитые несчастья, Лид иногда даже жалел Нарсеса. Ведь какая же страшная смерть ему достанется от рук Аркадия, какая смерть!..

И пусть, пусть он привечает одних и жалует других, пусть надрывает силы легиона. Нарсес был сейчас полезен, виночерпий не мог этого не признать. Он даже поможет собрать катерги, чтобы стратиг обрушил на всех врагов Государства гнев легиона. Слывший балагуром при дворце, полководец-самородок создаст империю, облегчив тем сам восхождение Лида к власти. А уж Аркадий, хранивший в памяти мудрость былых поколений, куда удачнее его распорядится новой провинцией Государства. В этом иллюстрий виночерпий, придворный знаток цветов и науки общенья со звездами, был полностью уверен.

* * *

Катерги прорезали небо, осыпая бегущих врагов миллениями стрел. Изумрудные холмы оказались посреди лета оказались покрыты лавинами — лавинами трупов. Прямо под катергами, по земле, ровными рядами шли легионеры. Плечом к плечу. Ровные шеренги, с копьями в руках, с мечами на поясе. Прошедшие сотни, тысячи боев и стычек, — каждый из них стоил деки, а то и кентурии врагов. Да и что это были за враги, ха? Ни единого даймона не было средь них! Бывшие рабы крылатых бестий, они бежали прочь. Но — какая мерзость — за ними, но не против них, бежали бывшие слуги. Они предали хозяев. Забыли о милостях Государства, а вожди их возомнили себя равными ванакту. А потому смерть для них была уготована еще более страшная, чем для даймоновых приспешников. Маленькие катерги, звавшиеся дромонами[2], врезались в холмы, обращая сам воздух в пламя. Начиненные специальным составом, эти воздушные корабли требовалось только направить на цель. Рулевой тут же перепрыгивал на соседнюю катергу, и громадина обрушивала на врага Государства огненное безумие.

Сотворенные под надзором Аркадия, эти дромоны подарили не одну победу легиону. Серые плащи с вышитыми фицрами-«рожками» маршировали по равнинам, холмам и лесам этой земли, и никому не было от них спасения.

В первые месяцы Нарсес выжидал, собирая силы. Наладив сообщение с зеленокожими, он начал торговлю. Продукты в обмен на безделушки. Все, что легион не мог сделать сам, то добывалось у обитателей равнин. Оказалось, что встреча в лесу произошла случайно. Их народ предпочитал привольное раздолье равнин. Потревоженные Великим штормом, они долго, очень долго не показывали носа на берегу. Да только — жажда. Недра страдали от землетрясений, и много рек испарилось: под ними разверзлась сама земля, иные же стали такими солеными, что от долгого питья воды из этих рек живые существа погибали. Пресную воду окрестным племенам удалось сыскать только в лесах, тех самых лесах, где произошла первая встреча с ванактовыми слугами. Вождь орков дал понять, что половина ручья — их. Он боялся кровопролития: и так слишком много его собратьев устало или погибло. Война (а что иное могло последовать за дракой с чужаками?) отняла бы последние силы племени.

Нарсес быстро сошелся с умным вождем, освоив, кажется, за считанные дни язык зеленокожих. Он помог, прислал лозоходцев, и те отыскали воду. Благодарные орки пообещали свою помощь в любой битве. Многие рядовые бойцы и даже офицеры, вплоть до центурионов, не оценили великодушия Нарсеса. Требовалось уничтожить чужое и чуждое племя, пока оно не восстановило силы после безводья. Но — Нарсес. Он убеждал, уговаривал, угрожал. Перемещался по лагерю еще быстрее, чем прежде. Он доказывал буквально на пальцах, что орочьи племена разбросаны по всем равнинам этого материка — а размер здешних земель не удалось оценить даже капитанам катерг и разведчикам, много дней шедших по берегу в обе стороны от лагеря — легион же всего один. И то — неполный. Сейчас любая затяжная война могла стереть с лица земли только-только отстраивавшуюся крепость-форпост Государства и всех его сынов. Нужно было подождать, втереться в доверие к местным. А после направить их силы против третьего народа. Нарсес был уверен, что вскоре они встретятся еще с кем-то, — и оказался прав.

Первыми вернулись не дозорные катерги даже — скороходы-каподистрийцы. Они доложили об увиденных на далеком берегу кораблях. Десятках, сотнях кораблей. А у самого горизонта виднелись еще, и еще, и еще… Кажется, целый народ решил сняться с насиженного места и обрести новую родину. Каподистрийцам не составило труда узнать этот народ, прислужников крылатых даймонов. Высокие, с зелеными глазами, их пехотинцы изрядна потрепали за минувшие века силы Государства. С такими — даже в преобразившемся мире — нельзя было бы договориться. Если, конечно, под договором не понимать завещание: перебив всех до единого, завещать потомкам не повторять судьбы врага.

Меньше чем через солнцеворот собрался военный совет. В этот раз мнения разделились. За Нарсеса — и удар катергами по только-только приближающимся кораблям — была половина. Другая половина — за удар чужими руками по уже высадившимся силам. В конце концов, решили отправить гонцов к народу Орка, а тем временем нанести удар катергами. Лид вышел из своей палатки — что с ним редко случалось в часы, свободные от уроков — лично проводить уходящую алу. Крыло катерг — всего пять, жалких пять катерг, и один дромон — разрезало воздух. Легионеры ликовали. Впервые за долгое время боевой флот Государства — пусть даже жалкая, едва видимая тень его — поднялся в воздух. Все как один встали на колени, запев хвалу ванакту, Государству и Повелителю ванактов. Нарсес был черней тучи: самые худшие его предчувствия сбывались. Он рвался в бой, на флагманскую катергу, но офицеры вместе с рядовыми легионерами встали грудью: не дадим умереть, не пустим.

Стратиг, не желая идти против легиона в этом деле, сдался. В сознании он проигрывал сражение раз за разом, снова и снова…

А следующим утром он уже стоял на коленях, рыдая, как ребенок. Едва шевелясь — из поплавков потихоньку выходил теплый воздух — возвращалась флагманская катерга. Одна, совершенно потрепанная. Одна! А было — шесть! Шесть кораблей!!!

Экипаж рассказал о сраженье. Еще на подлете катерги заметили. Расположившиеся на взморье лучники начали обстреливать летающие корабли. Откуда ни возьмись появились даймоны. Нет, — предупреждая вопросы товарищей, говорили матросы. Их родичи. Они использовали какую-то волшбу, слабенькую, но ее хватило, чтоб ослабить катерги. И тогда экипаж дромона пошел на таран. Никто не успел перебраться на соседние катерги, да и не смог при всем желании. Сквозь порывы ветра, свист взлетавших в небо центурий стрел и шипенье волшбы, слышался гимн Государству. Почти всех волшебников удалось достать. Только единицы сумели спастись, что в конечном счете погубило все катерги, кроме одной. Прислужники крылатых даймонов сражались с остервенением, будто бы заразившись безумством от своих хозяев.

Когда погибал один, его место занимали сразу двое, не только мужчины, но и женщины, старики, дети. Такого не было даже в самые последние дни сражений против крылатых даймонов. Такого вообще никогда не было на памяти легионеров. Даже Аркадий — и тот невольно ужаснулся рассказу выживших. Нарсес же выслушал безмолвно — и все так же, не проронив ни единого звука, прошел в свой шатер. Он не спал всю ночь напролет: внутри горела лампада, освещавшая силуэт согбенного непосильной тяжестью стратига. Впервые после Великого шторма они понесли потери. Две трети катерг — уничтожены! Противник не остановлен, наоборот, предупрежден о присутствии легионов на этих землях. Теперь враг будет не просто ожидать встречи с ними — искать ее. Ведь пять катерг — это такая мелочь по сравнению с обычными силами легиона! А значит, ванактовых слуг здесь мало, неимоверно мало, их раздавят за место под солнцем. Что чужестранцы пришли сюда, чтобы найти новый дом — это стало понятно из рассказа о том, кто и с каким остервенением сражался. Целый народ переселяется, им некуда больше идти, а значит, они будут драться до конца. Легионеры — тоже, но их конец наступит гораздо раньше…

Перед самым рассветом Нарсес покинул палатку и направился к Аркадию Лиду. В военном деле стратиг ни за что в жизни не обратился бы за советом к виночерпию, но сейчас — иное дело. Сейчас требовался совет политика или хотя бы человека, к политикам близкого. Тем более Лид был хитер, нечевелочески хитер. По лагерю распространялись слухи о его таинственных экспериментах, о даймоновом свете, рождавшемся внутри палатки…

Нарсес прекрасно знал об этих слухах. Самое интересное, что это его люди их распространяли. Лид был слишком опасен, а потому ударить по его репутации никогда не мешало. Ванактовы слуги опасались колдовства, и шаг по созданию слуг, владевших им, был вынужденным. Крылатые даймоны посылали таких в бой против Государства, а значит, требовалось взять на вооружение вражью технологию. Ведь техне — искусство — было всем тем, что умели люди. И даймоны, как же без них. Иногда даже, грешно подумать, варвары, но редко… Куда там их придумкам до творений Государства! Но только немногие — и даже Аркадий Лид не входил в их число — знали, насколько жалким или обширным техне могли обладать — или обладали — варвары…

Ванактов виночерпий не спал, видно, чувствовал, что его вспоминает Нарсес. А может, и впрямь занимался опытами. У полога палатки стратига встретили Марий и Саллюстий, талантливейшие ученики Лида и одни из самых талантливых слуг Нарсеса. Конечно же, они холодно поприветствовали друг друга, как того и требовала конспирация.

Виночерпий сидел на своем стуле, единственной вещи из багажа, что осталась нетронутой Великим штормом. Сложив руки домиком, Аркадий приветливо улыбнулся Нарсесу. Тот ответил усталым кивком.

— Ты знаешь, мой добрый друг Лид, я устал до полусмерти, — стратиг плюхнулся на стул, располагавшийся ровно напротив аркадиева.

Видно, знаток цветов и общений со звездами подготовился к визиту.

— Я был бы рад помочь решить эту проблему, — от всей души посочувствовал Лид.

Нарсес и бровью не повел. Он прекрасно знал о чувствах, которые Аркадий к нему питал. Но что поделаешь, если он успел — каким только образом? — привязаться к заносчивому виночерпию. Лид был единственной ниточкой, которая связывала его с дворцом ванакта, а значит, с самим ванактом, а значит — с Государством. А это для каждого его собрата было самым важным на свете.

— Мне было бы интересно посмотреть на последствия твоей попытки, — пожал плечами Нарсес. — Что бы не произошло между нами, Государство должно жить.

— Государство должно жить, — совершенно серьезно повторил Лид. — Ты пришел ко мне за советом?

Он не скрывал своего торжества. В иное время Нарсесу было бы противно, но сейчас он не обращал никакого внимания на задетую гордость.

— Да, я пришел за твоим советом. Мне нужны мысли. Много мыслей. Разных. Варианты действий. Я могу не видеть лучшего пути, а ты… Ты помнишь разные события. Книги напитали твой разум если не собственными уменьями, то чужим опытом. А это сейчас очень многое… Государство никогда не оказывалось в подобном положении…

— Если быть точным, то давно не оказывалось — на протяжении семнадцати индиктов, — менторским тоном поправил Лид.

Нарсес удовлетворенно кивнул. Он понял, что не ошибся в своем решении — обратиться за советом к Аркадию.

— Может быть, вина? — словно бы из ниоткуда возник поднос с глиняной амфорой, небольшой, сделанной так, чтоб стоять на плоской поверхности. — Нашел среди выброшенных на берег запасов.

— Какая удача — и как жаль, что мне сейчас не до вина. Когда Гос… то есть легион будет в безопасности, я, так и быть, выпью с тобой благословенное вино, — покачал головой Нарсес.

— Святая простота, — Аркадий Лид возвел очи Повелителю ванактов. — Может, все же?

Нарсес вытянул левую руку и замахал ладонью в знак отказа.

— Нет, даже не святая простота, но сущая глупость! — захохотал Лид.

При смертельной жажде, в бреду, он отказался бы пить отравленное вино. Отравленное по указанию Нарсеса. Да, ему нужны были знания Лида, да, ему было бы печально перерубить ниточку, связывающую с дворцом и прошлом, — но жизнь была дороже. Стратиг прекрасно понимал, что в борьбе за власть над рождающимся на этом берегу кусочке Государства должен остаться только один ванактов слуга. И это должен быть он.

Именно за этой утренней беседой и рождался будущий Тринадцатый город, править которым было суждено Нарсесу…

Глава 11

В самом деле, творение казалось бы ущербным, если бы никто не мог убедительно показать, что и другие поколения людей существовали прежде. И сколько их было, и доколе [они оставались на земле], и что они совершили в жизни, и каких небесных и земных благ в различные времена сподобились от Бога. К тому же история тех, кто ею занимается, делает еще и в некотором роде пророками, из прошедшего выводящими заключения о будущем.

Никифор Григора

Усталые, исцарапанные кустарниками и ветвями деревьев, они приблизились к стенам замка. Черные громады, они возвышались над наемниками. Ни единого костра не горело на башнях и парапетах. Даже лучина — и та нигде не светила. Олаф поежился. Выжив в десятках битв, поучаствовав не в одном штурме, он сейчас боялся этого замка. Но что было делать? Наемник лучше других знал, что перед ними — цель путешествия. Где-то там, в донжоне, на кровати, мирным сном должен был спать наниматель. А что это его замок, то все окрестные жители знали прекрасно. А ведь Олаф когда-то и сам был среди них…

Некоторое время все пребывали в молчании. Даже Конхобар помалкивал. Олаф мечтал, чтоб иноземный герой затянул очередную песню на чужом языке, — но зря. Герой, не побоявшийся встречи с Анку, не проронил ни слова. Он только стоял и смотрел. И думал. В неверном свете звезд лицо его казалось бледнее покойницкого, и только в глазах отражалось холодное лунное пламя.

Рагмар шептал что-то под нос на родном языке. Громадный орк молил духов здешних мест смилостивиться, отвернуться от чужестранцев и позабыть о них. На всякий случай Рагмар повторил просьбу на всех известных ему наречьях: духи, конечно, многое ведают, многое видели со своих ветвей, но… В общем, лучше лишнее слово молитвы произнести, чем навлечь гнев хранителей мрачного замка.

Олаф сам принялся молиться, чтобы…

— Да постучите же наконец! — прошипел Ричард Магус. — Будь там хоть Анку, хоть тысяча демонов, воплотившихся в языки нездешнего пламени, хоть толпа спятивших великанов — пусть сперва накормят! Не зря же мы плелись все это время! Олаф, это ж тот самый замок, так?

Олаф, не оборачиваясь, кивнул. Он чувствовал, что магу с величайшим трудом даются слова. Не надо было видеть глазами, стоило только почувствовать, как с каждым звуком, исходящим из горла Ричарда, на его воротник падают капельки крови. Магус ослаб, невероятно ослаб. Далекий путь отнял все его силы, и их хватало теперь только на брюзжание. Если они промедлят…

В общем, тысяча великанов лучше, чем один уходящий маг. Великаны хотя бы просто убьют, ну а потом, может, съедят, — только какое тебе будет дело после смерти? Уходящий же спалит душу, и только потом растерзает тело. Олафа передёрнуло с головы до пят от одной мысли об этом.

Не сговаривая, трое — Рагмар, Конхобар и Везучий — подошли к воротам. Они размахнулись кулаками, чтобы постучать, и…

И тут раздался грохот потревоженного дерева и скрип проснувшегося металла: ворота начали открываться. Воины отскочили назад, и даже Конхобар опасливо взялся за оружие. Сейчас он мечтал, чтобы перед ними в лунном свете оказался Анку. С кем хоть однажды довелось герою из Альбы пропустить кружку-другую, с тем он найдет общий язык! Это как пену сдуть!

Едва створки ворот раздвинулись, как глаза наемников резанул ярчайший свет, — пламя единственного факела показалось им ярче полуденного солнца. Только Магус, потирая слезящиеся глаза, не отвел взгляда. В проеме ворот угадывались силуэты трех или четырех людей (людей ли?), спокойно смотревших на незваных гостей.

Среди них выделялся один. Ричард напрягся, он даже приподнялся на локтях, опираясь о ящик с грузом, чтобы лучше разглядеть…

— Признаться, я уже давно заждался вас, — так мог бы рычать волк, встречая добычу.

Вытянувшись во весь свой рост, в воротах их встречал де Местр, а точнее, де Местр старший. Тот самый наниматель. Сделав неуловимое движение (Ричард готов был поклясться, что Анри облизнулся), владетель замка вышел к отряду.

— Смотрю, вас стало больше? Помните, оплату я не подниму, придется вам делить по новой, — в ночи де Местр еще сильнее походил на волка.

Не обращая никакого внимания на Ричарда, барон Анри запрыгнул на повозку и постучал по сундуку. Магус уловил подушечками пальцев распространившуюся по дереву дрожь. Еще немного, и он готов был бы поклясться, что внутри пробуждается магния. Но прошло мгновение — и все улетучилось, наваждение прошло.

Над сундуком возвышался простой человек, только лишь хранивший ярость в сердце своем. Оттого, наверное, он и походил на серого охотника.

— А, впрочем, надбавлю вам за труды! Быстро приехали! — Анри довольно потирал руки. Рот его расцвел довольной ухмылкой. — На десятую часть прибавлю! Вовремя! Очень вовремя приехали!

Олаф расслабленно выдохнул. Все, дело почти сделано. Осталось получить награду — и можно идти на все четыре стороны. После выполнения задания Везучий не любил надолго оставаться рядом с бывшим нанимателем. В окрестных землях говаривали, что это сыграло не последнюю роль в удивительной живучести Олафа. Но сейчас Ричарду требовалось успокоить раны, и уж точно всем без исключения нужен был отдых. Даже Конхобар — и тот уже не казался таким неутомимым.

— Позвольте нам переночевать. Мой помощник Магус ранен, люди устали… Если потребуется, мы заплатим за беспокойство, — Олаф на всякий случай обратил вопрошающий взгляд на Ричарда. Тот одобряюще кивнул. — И уж во всяком случае, мы не доставим хлопот.

— Ха! Заплатите! Но не сегодня! Сегодня вы узнаете о знаменитом радушии де Местров! — радостно хлопнул в ладоши барон.

Из открывшихся ворот показались слуги, занявшиеся повозкой. Одеты они были в рванье: потрепанные тулупы, латанные-перелатанные штаны, стоптанные сапоги, — нищая дворня, не иначе. Их вид оттенял богатую одежду барона. Казалось, Анри даже в поздний час не снимает самого модного камзола. Только…

А как же он успел спуститься? Только если их заметили издали. Причем поняли, что это не простые путники: не каждого захочет впустить господин замка. Значит, ждали именно их. Груз-то, конечно, ждали… Очень ждали — груз. На людей же, его сопровождавших, не обращали никакого внимания. Ричард похолодел. Он почувствовал себя на поле боя, с которого выносят трупов. И одним из таких трупов оказался он: так небрежно подхватили его слуги. Им, верно. Привычнее было обращаться с мешками из-под муки.

Барон не спускал глаз с вожделенного груза. Чувствовалось, какую ценность он ему придает. Ричард даже начал сомневаться, для сына ли он доставлял этот доспех? Ну не может, не может даже самый заботливый отец так обращаться с фамильной реликвией, предназначенной для кого-нибудь другого. Так смотрят только на любимую девушку или давным-давно желаемое сокровище. Хотя, в общем-то, для многих это одно и то же…

Олаф быстро окинул взглядом замковый двор. Почти квадратная площадка, шагов тридцать на сорок. Большому отряду не развернуться, да и незачем. К стенам, замыкавшим площадку, были пристроены разные постройки, в темноте слабо различимые: свет шел только от факелов, которые слуги барона несли в руках. Донжон располагался напротив ворот, однако дверей в него не было видно: они располагались с обратной стороны. Врагу, прорвавшемуся через ворота, пришлось бы тратить время и людей, пытаясь проникнуть внутрь. Узкие окна-бойницы зевали черными ртами: ни единого лучика света не исходило оттуда. Олаф сглотнул от волнения. Отсюда замок казался ему еще более жутким, чем с дороги.

Барон шел, сутулясь, лицо его было направлено на сундук. Казалось, мир для него сузился до пусть большой, но — деревянной коробки. Он совершенно не замечал слуг и Олафа, путавшегося у него под ногами. Ричард не просто стало страшно — страх поселился в его сердце. Что-то нечеловеческое ощущалось в воздухе. Казалось, нечто ужасное рвётся из сундука, и скоро…

Магус потрогал свой бок: он пылал ледяным огнем. Мороз распространялся по всему телу. А еще…

И боль…

И крики… Мама… Мама… Мама!!!

Мировая тьма стучалась в душу. Дикие барабаны войны стучали в висках, не давая покоя. Звон их становился все громче, отчего голову пронзали иглы страдания.

Он уходил.

Ричард сражался изо всех сил, собравшись с мыслями и направив последние остатки жизни внутри себя. Тонкий панцирь, возведенный им вокруг самого сердца, еще держался, держался, — из последних, таких крохотных и жалких сил.

И крики… И боль… Огонь… Везде горело. Пламя подбиралось к мальчику, грозясь вот-вот заключить в смертельные объятья. Мама!..

Ричард сжал челюсти до зубовного скрежета. Струек крови, шедших из-под ногтей сжатых в кулак рук, он уже не замечал. Мир уменьшился до размеров маленького такого мальчугана, совсем ребенка. Робкий и слабый, он шел в потемках в поисках своих родителей. Они звали, кричали ему… И ему становилось больно, очень больно…

* * *

— Вы знаете, Ричард…

Дельбрюк сложил пальцы домиком. Он расположился в любимом кресле. По стеклу стекали капли. Водяные змейки играли на окне. В комнате царил полумрак: только одна свеча горела — да и то из последних сил. Фитилек едва тлел, давая последний свет. Но сейчас это было неважно. Намного важнее для Ричарда были слова Дельбрюка, такие редкие слова, шедшие из самого сердца мудрого учителя.

— Вы знаете, Ричард, что самое главное в жизни? — уставившись в пустоту, спросил учитель.

Ричард, расположившийся в кресле напротив, ждал продолжения. Дельбрюк любил начинать разговор с вопросов… кхм… которые не требовали ответа, а точнее, ответы на которые давал сам учитель. Ричард с удивлением узнал, что в Лефере такие вопросы стали зваться дельбрюковым. О, если бы ему довелось выведать, за что Дельбрюка запомнят леферцы, годами искавшие и находившие помощь у чудаковатого педанта…

Но этот вопрос не был дельбрюковым. Учитель долго ждал ответа от Ричарда, и, не дождавшись, с укоризной вопросил:

— Ну так что же самое главное в жизни, Ричард? Как Вы считаете? — приподняв правую бровь, обратился Дельбрюк.

— Самое главное в жизни? — чувства Ричарда смешались. В голове проносились сотни ответов… Но…

Крик. И слезы… Мама… Мама!!!

— Чтобы семья была с тобой… И чтоб все были живы… И счастливы… — поджав губы, с вызовом ответил Ричард.

Дельбрюк вздохнул.

— А я ждал ответов о смысле жизни, о его поисках… О знаниях и богатстве… — Дельбрюк поднял взгляд на Ричарда. — Что же это за мир, в котором дети так быстро взрослеют?..

* * *

— Добро пожаловать в наш замок, добро пожаловать! — звуки торжествующего голоса де Местра пробудили Ричарда от дремы воспоминаний. Мир расширился — до пределов залы.

Слуги выстроились по обеим сторонам от дверей. Нещадно чадили факелы, от дыма которых легкие Ричарда аж зачесались. Он зашелся в кашле, болезненно отдававшем в сердце. Слуги, поддерживавшие его под руки, заволновались: их отстранил Олаф, не доверявший местным. Он подхватил друга под руки. Через мгновенье рядом оказался Рагмар, вставший по другую сторону. Сразу стало легче. Конхобар бочком-бочком, незаметно… А, да что там — незаметно! Этакая глыба разве может стать незаметной? Герой Альбы просто заслонил собой Ричарда. Ну так, на всякий случай. Ему здесь не нравилось, прямо-таки демонически не нравилось.

Отряд оказался в зале, видимо, служившей приемной и пиршественным чертогом одновременно. В обычное время в центре стояли столы, но сейчас они были придвинуты к стене. К самому потолку, между двумя гигантскими балками, был прибит щит. Ричард никогда прежде такого не видел. Прямоугольный, слегка согнутый, с железным умбоном посередине. От этого умбона к краям шли металлические змейки-молнии.

— Фамильный герб. Наша семья долго, очень долго хранит эти земли, — с гордостью произнес барон. На единое мгновенье из голоса его пропало волчье нетерпенье, сменившись медвежьим терпеньем. — И мой сын приемлет сей долг. Сын мой! Сын! Ожиданию конец!

Олаф не был бы Везучим, не потянись свободная к оружию. Он дал знак Рагмару, и, поддерживая Ричарда, они сделали шаг назад, прижавшись к побеленной стене. Так им было спокойнее. Конхобар же остался на месте. Он внимательно следил за происходящим во все свои пять зрачков.

Через дверь, что была прорублена в правой — от входа — стене, в залу вошел юноша лет восемнадцати. Он очень сильно походил на барона внешностью. Те же гладкие темные волосы, вытянутое, острое лицо, напоенное звериной уверенностью, пружинистая походка, горделивая осанка. Он был облачен в простую рубаху до пят, подпоясанную черным как смоль ремнем. Сделав ровно пять шагов, он застыл посреди комнаты, оказавшись между дверью и гербом.

— Его принесли, — барон кивнул на сундук, поставленный слугами у ног сына. — Настало время для обряда.

— Прямо как у нас… когда посвящают мальчиков в воинов… — едва слышно произнес Рагмар.

— Да только у нас никто так не посвящает, — еще тише ответил Олаф.

Казалось, что говорит он на грани слышимости, но голос его пронесся по зале от края и до края. Стало очень зябко: загуляли сквозняки. Пламя факелов, атакуемое ветром, принялось мерцать. По стенам запрыгали тени.

— Благодарю, отец. Я давно ждал этого. Я докажу, что достоин этой части. Я — а не проклятый трус, имя которого будет предано забвенью на столетия, а жизнь его покроется покровами молчанья…

Ричард смутно припоминал подобную речь в прочитанном когда-то волшебном романе. Волшебном в том смысле, что главным героем там выступал волшебник. Что до его качества, то здесь можно было бы подобрать какое угодное слово, кроме начинавшихся на «вол…».

— С трусом я еще поквитаюсь. Слуги, приступайте к делу. — Барон повернулся к застывшим у стены наемникам. — Вам выпала честь присутствовать на священном действе нашего рода. Мы очень, очень долго ждали…

Ричард подумал, что «очень, очень долго» — это действительно невероятно долго, десятилетия, а то и века.

Крышку подняли…

Сердце Ричарда сжалось. Мириады хладных иголок начали рвать его на части. Магия! Здесь — магия! Она шла прямо из сундука! Не может быть! Как он мог не почувствовать этого раньше? Невероятно!

Слуги подняли доспехи. Из сочленений пробивался желтоватый свет, который порой можно увидеть на болотах. Он все усиливался, заполняя собой комнату.

— Пора делать маневр на Лефер, — прохрипел Олаф едва слышно, а потом добавил, в полный голос. — Барон, мы очень рады, что нам оказана подобная честь, но мы не хотели влезать в священные тайны Вашего рода, а потому…

Де Местр резко повернулся.

В глазах его полыхало точно такое же желтоватое пламя.

— Идите, если сможете, — и он пожал плечами.

Дверь с грохотом закрылась. Щелкнул упавший запор. Упавший с той стороны. Двери в соседние залы закрылись полвздоха спустя. Рагмар зарычал. Орки встречали опасность с широко открытыми глазами и радостными воплями-рыком. Пусть приходит, кровавая подруга! Уж зеленокожие знают, как с нею обращаться!

Ричард прижал ладони к сердцу. Душа рвалась наружу, желая навсегда покинуть бренное тело.

И плач… И крики… И боль… Мама… Мама!!!

И только Конхобар стоял, не шелохнувшись. Он знал, что будет дальше.

* * *

Он держал ее на руках. Как прекрасна! Как прекрасна была его жена в тот миг! Глаза сверкали на солнце, улыбка озарила лицо…

А из краешка рта текла струйка крови.

— Я ухожу, мой Конхобар. Ты… Ты сделал все, что мог… Никто, никогда. Нигде не сумел бы больше… Даже… Даже наш Великий король…

Клевера не было видно под трупами, покрывшими вершину холма. Враги покрыли траву плотным саваном, став надгробьем для его любимой.

— Я… Я… Я… Я должен был успеть… — он крепко прижал ее к себе.

Мягкая ладошка опустилась на его щеку. Даже сквозь скрепленный кровавым потом панцирь грязи он ощущал мягкость и нежность прикосновений любимой.

— Я…

— Ты сделал, что мог. А дальше… — она вздрогнула.

— Мне больше не увидеть тебя! Никогда!

Дуновение на щеках.

— Мой любимый… Мой глупый муж… Мы встретимся, мы обязательно встретимся… Лет через десять… А может, через двадцать… А там, глядишь, и через все тридцать!..

— Я не смогу без тебя! Я уйду вместе с тобой! — прохрипел Конхобар.

Слеза на ладони.

— Я вижу… ты ведь знаешь… Я вижу… Мы встретимся через пять пятин… Вижу… — голос ее покрылся коркой льда. Виденье снизошло на нее. — Ты будешь в месте, где пируют… И встретишь древнее, очень древнее… существо… Нездешний, он так сроднился с этим миром, что обитает на самой грани… Везде и нигде… За пределами — и пред ними… Ты выполнишь свой долг. Ты успеешь. Тогда… Ты успеешь… И… мы…

Замершая ладонь. Прижатое к груди лицо. Пустота в сердце.

* * *

— Вот сейчас мы тебе устроим! — Олаф хотел было рвануться вперед, но неведомая сила словно бы приморозила его ноги к полу.

И точно! Половицы покрылись кромкой льда, схватившего подошвы их сапог.

Слуги поднесли доспех к де Местру-младшему. Он опустился коленопреклоненно, с блаженством на лице взирая на металлическое облачение, испускавшее болотное сияние.

Раздался жуткий лязг: будто бы клещами сминали ржавые листы железа. И точно! Доспех на глазах менялся. Под воздействием нездешнего света металл словно плавился, меняя форму. Три удара сердца спустя доспех преобразился до неузнаваемости. Вместо кирасы — какие-то кожаные лоскуты, которые пристало носить уличным торговкам. Вместо какого-никакого, а шлема, — шафтская каска с забралом. А вместо металлических наколенников — посмешище! Олаф побоялся бы на рыбалку в этаком виде пойти, не то что на войну!

Но де Местр младший придерживался иного мнения. Он протянул руки к шлему.

Рагмар и Олаф — инстинктивно — рванулись было вперед, но холод нездешнего мира остановил их. Ричард закатил глаза. В его душе шла борьба с подымавшейся волной страха и ненависти. Сама магия говорила в его жилах, в его памяти. Сила, менявшая мир, помнила своих былых врагов-хозяев-убийц…

Слуги водрузили шлем на голову де Местру-младшему.

И в его глазах вспыхнули болотные огни. Выражение лица сделалось отстраненным, столь далеким, что казалось, будто бы…

— Его больше здесь нет, — торжествующе произнес Анри.

Он распахнул объятия, отчего волосы на голове Олафа встали дыбом. Так встречают только богов или…

— Приди к нам, великий Нарсо, повелитель демонов, видевший рожденье преображенного мира! Взамен труса мы дали тебе героя! Жертву!..

* * *

В покрытых непроходимыми зарослями кустарника холмах вздрогнул сутулый, старый человек. Он замер, прислушиваясь к далекому, не слышимому никем, кроме него, ветру. Он нес с собой аромат соли, соли морской, с близкого моря, — и соли крови, что текла в жилах его предков вот уже десятый век подряд.

А вместе с ветром шел зов. И — вызов. Юный храбрец! Анри, веривший в древние легенды, воспитывал своего сына на них. Что ж… Тяжкий выбор… Мир затрясется, или…

Или у мира есть шанс? Те, четверо? В них чувствовалась великая сила, грозная сила, под стать той, древней. Если они примут бой — кто знает, может, им повезет? А может, никакого боя не случится: придет Судия, и всех заберет с собой… Далеко-далеко, за самый окаем…

Молчальник так и стоял на месте. Он слушал ветер и ждал вестей. Вестей о бремени, которое он много-много лет назад побоялся — принять… А может, осмелился отказаться от него?..

Ночь должна была всех рассудить. Долгая, самая долгая за прошедшую тысячу лет ночь…

* * *

— А, так он дух демона призвал! Ха! — рассмеялся орк.

Он почувствовал себя практически успокоившимся. Но — только почувствовал.

— Это может раскачать Великое древо! А значит, сюда придет Хранитель, и серпом своим обрежет гнилой росток! — с вызовом выкрикнул Рагмар, сын Агмара, никогда не видевший духов, но веривший в них так же, как поэт — в последний луч заходящего солнца. — Ха! Он пронзит тебя! Победит! Я призываю тебя, Хранитель и Великий Черный шаман нашей ветви Великого древа! Взываю к тебе и твоему суду, скорому, праведному и вечному! Взываю!

Воздух подернулся рябью. Болотные огни потускнели.

Барон оскалился, и глаза его налились кровью. Еще чуть-чуть, думал Олаф, и он обернется волком. Ведь он настоящий оборотень. Такими они и бывают в сказках!

Стукнуло сердце. Тук. Тук-тук. Стукнуло дважды. А барон оставался человеком. Верно, был он оборотнем, но только не тем, что в сказках. Те оборотни шкуру меняли…

— Не смей! — зарычал де Местр. — Не смей! Тебе не остановить нас!

В руках его, словно бы из воздуха, оказался меч. Он поднял его высоко над собой. Слуги тут же ощетинились дубьем и кинжалами.

— Я призываю тебя, Палач угрожающих миру сему, — выдохнул Олаф. — Рассуди, кто нарушает Равновесие.

— Приди сюда, хранитель, — только и смог произнести Ричард.

Его ребра обратились в куски льда. Взор его помутился, в глазах плясали тени, и…

Кровь… И крики… И кровь… И крики… И огонь. Мама… Мама!!!

Сквозь пелену он видел, как мир остановился на мгновенье. Вот мелькнул длиннополый плащ, стелившийся по земле, с объёмистым капюшоном, откинутым на плечи, и рубаха с короткими рукавами. И меч, судя по всему, был «фирменным» двуручником палаческим. Хотя и висел он на спине, практически скрытый от глаз «маленького, но очень гордого отряда», но торчавшая массивная рукоятка и своеобразная гарда не оставляли сомнений в «родовой принадлежности» оружия не оставляли… Лишь одна вещь никак не вязалась с облачением палача: широкая повязка, скрывавшая глаза, и притом скрывавшая полностью: никаких прорезей для глаз, ни малейшей дырочки в алой ленте не было. Но, судя по движениям, этому человеку невозможность смотреть на мир своими глазами не мешало. Ведь это был Палач. Палач, именем которого клялись. Палач, имя которого проклинали. Палач, которого так ждали, но дождаться никак не могли…

Мелькнул — и пропал. Спала пелена…

— Что… что это было?.. — де Местр выглядел щенком, напуганным, жмущимся к маме. — Что… это… было???

— Палач приходил… — сглотнул Олаф. — Но…

— Но он не пришел. Он где-то далеко. Он не может придти, — отчеканил Конхобар. — Он сражается…

Уж герою-то Альбы, прошедший сквозь горнило сотен сражений, стыдно было б не признать воина, схатившегося не ради чести и славы, а за самую жизнь. Но у Конхобара было пять зрачков, и через них он видел мир чуточку лучше. Он разглядел лицо Палача сквозь капюшон, — и глаза. Глаза, видевшие многие столетия. Глаза юноши, отчаянно дерущегося за право вернуться домой…

Что-то происходило с миром, что-то, не дававшее Палачу придти сюда, в замок де Местров, где творилось нечто невообразимо страшное и ужасное.

— Ушел! — барон едва не подпрыгнул до самого потолка, поняв, что в зале отнюдь не прибавилось народу. — Ушел! Ха! Испугался! Да! Да! И все благодаря тому, что мы напоили его силой уходящего мага! Да!

Де Местр во все глаза смотрел на Ричарда. Тот едва нашел в себе силы, чтобы поднять голову. Они смотрели глаза в глаза, душа — в душу. Магус почти успел понять, что хотел сказать барон. Но догадка была страшной

— Да, да, ты прав, — ответил на безмолвный вопрос де Местр. — Это я подстроил вашу встречу с Дельбрюком. Оболочка, в которую заключен великий Нарсо, не обладает своею силой — и потому не может сама пробудить его. Но стоит ей только наполниться в нужный день… В нужное время… В нужном месте… Наполнить силой уходящего, чтобы обмануть Равновесие, чтоб тупой Палач-исполнитель не увидел, как вместо уходящего кое-кто приходит… А ты не чувствовал его магию… Ведь ты покрылся магией Дельбрюка, как пеплом от костра. Ха! Да это и есть пепел. Пепел твоего свихнувшегося под конец учителя! Не правда ли, идеальный план? А?

Де Местр облизнулся.

— Я вынашивал его годами. Слухи доносились из Лефера, войны шли, наемники воевали, — а я складывал косточки в скелет… От вас требовалось нарастить на него мясцо…

Де Местр причмокнул.

— А мой сын выступил сосудом. Все так. Все правильно. Все мне удалось.

Факелы задуло налетевшим вихрем. Повсюду замелькали болотные огоньки. Де Местр-младший поднялся с колен. Он начал шевелить рукой.

— Нарсо! Великий повелитель Нарсо приходит! И мы, хранители, передадим ему владения в целости и сохранности! Тринадцатый город снова будет под его властью, а после — и весь мир! Да!.. И вы станете первой жертвой во славу его! Во славу! Славу! Слава! Слава! Ва…!

Все сложилось в голове Ричарда. Но это было так неважно… Тепло уходило из него. Сила вот-вот должна была вырваться наружу, и тогда… О, никакой Нарсо не совладал бы с ним… Жаль только, что его друзья… Друзья…

* * *

— Вы знаете, Ричард, что самое главное в жизни?

* * *

В комнате стало еще темнее. Поднялся ветер, закружилась вьюга, пробиравшая не до костей — до самой души. Наемники были не в силах сдвинуться. Рагмар хотел было обратиться к духам — тщетно: губы покрылись коркой и смерзлись. Из пасти раздавался только вой бессильной ярости.

Болотные огоньки закружились вокруг де Местра-младшего. Они двигались все быстрее и быстрее, все ближе и ближе. Мелькали лица, похожие до безобразия… Нет! Это было одно и то же лицо, отражавшееся во всех огоньках. Холодное, злое, оно полнилось горделивым торжеством. Вот-вот сбудутся древние мечтанья!

Де Местр-младший двигался странно… А, нет! Это сам доспех двигался, поддаваясь чужой и чуждой воле. Вот качнулся глупый шлем. Заколыхались до того бездвижные кожаные ремешки. Дернулся левый сапог. Затем — правый. Болотные огоньки уже не плясали — они неслись с невероятной скоростью. Прямо напротив рта де Местра-младшего образовалась призрачная воронка, острием метившая прямо в горло жертве. Миг — и огоньки начало засасывать сквозь воронку. Рожа, сверкавшая в них, расплылась в мерзкой улыбке.

— Он возвращается! Он вернулся! Славьте славного Нарсо! Славьте нашего великого владыку! Да увидит Хэвенхэлл пришествие своих хозяев! Славься, могучий Нарсо! Славься, великий Нарсо! Славься!!! — воздев руки к доспеху (все, что было в этом от де Местра-младшего, исчезло), напевал Анри. — Славься, необоримый Нарсо! Славься, владыка демонов! Славься, господин Тринадцатого града!..

— Мда… А с фантазией у него туго… — сила негодования Олафа была такова, что он смог произнести это даже сквозь ледяную преграду.

Становилось холодно, очень холодно. Если бы нечто, вселившееся в де Местра-младшего, помедлило еще недолго, наемников убивать бы не пришлось: умерли бы от обморожения, делов-то?

Рагмар бился с морозом, сковавшим его руки. Он не в силах был даже пальцем пошевелить. Олаф еще мог шлепать губами, но звуки из них уже не исходили: замерзали и падали на излете, разбиваясь об обледеневший пол. Ричард замкнулся. Сейчас в его груди клокотал…

Огонь… И крики… И стоны… И плач… И крики… Мама… Мама!!!

И даже Конхобар… Что?! Не может быть!

Пока барон воспевал очередное величайшее достоинство Нарсо, ему не слышен был хруст ломавшегося льда.

Конхобар ухмыльнулся. Раздался треск: лед, сковывавший его руки, треснул, разломившись на сотни, на тысячи застывших капель. В четырех зрачках его пылал огонь, в пятом же — воцарился такой хлад, что замерз бы сам лед.

— Вот он, мой последний, мой желанный бой… Привет тебе с изумрудных холмов Альбы! — расхохотался Конхобар. — Меня зовут Конхобар, альбианский герой! Я вызываю тебя на бой! Сразись со мной, чужестранный герой!

Из сердца сына вечно зеленой Альбы так и неслись строфы на родном языке, но они гасли, не в силах растопить здешний хлад. Лепестки пятилистного клевера вяли здесь, не в силах прорасти в промерзшей земле.

Но — чудо — Олафу померещилось зеленое сиянье вокруг головы Конхобара. Неужто венок из трав далекой Альбы?

Водоворот болотных огоньков на мгновенье замер. Изумрудное сиянье распространялось по зале, и становилось тепло, так тепло, как бывает только в майский день. Теплый, ласковый ветерок гладит щеки, поют птицы, звенят ручьи…

— Альба шлет тебе привет, демонический клеврет! — Конхобару тяжко давался чужой язык, но получалось все равно неплохо. — Она присылает тебе свой цвет!

Корка льда, покрывавшая пол под ногами наемников, треснула, и на свободу, назло всем ветрам и угрозам, рванул стебелек подлески. Крохотные цветочки распускались на глазах, распространяя вокруг весеннее тепло. Зимняя хватка ослабла, и Олаф с Рагмаром смогли сделать шаг. Ноша — раскачивавшийся между жизнью и смертью Магус — тянула нещадно. Им бы ринуться в бой! Рагмар уже готов был рвануть вперед, на проклятых прислужников злобного духа, но…

Славословия застряли в глотке у де Местра. Он выгнулся дугой и прижался к стене по левую руку от… сына? Доспеха? Возвращающегося демона?

Конхобар повернулся. Что-то в глазах его… Точно! Зрачков было не пять, а семь! Два были сокрыты до поры до времени — и только сейчас появились. Голос героя из Альбы был так же светел, как мартовское солнце:

— Бегите, друзья… Настает мой смертный час… Пришло время радуге Альбы расцвести вдалеке от изумрудных долин и кристальных ручьев… Бегите, друзья. Бегите! Далеко. Как ноги унесут. Очень далеко! Здесь родится пламень! Он пожрет весь замок! Всю округу!

— А ты… справишься? — губы с трудом разлеплялись, каждое слово отдавалось болью, но Олаф — Олаф кричал. — Успеешь?.. Мы…!

— Справлюсь. Каждому в жизни дается возможность успеть. Однажды. Успеть. Все, — тихо и спокойно ответил Конхобар, поворачиваясь к юноше-доспеху-демону.

Нет… Уже демону: глаза де Местра-младшего дымились болотным огнем, а значит, душа его подчинилась злу. Ибо чем, как не злом, может быть пришедший сквозь тьму веков демон?

— Слуги! Исполните свой долг! Покажите этому мерзавцу-горлопану! Покажите ему!

Доселе уверенный в победе, барон скулил подстреленной собакой. Он вжался в угол, метая бессильные молнии из глаз. Слуги, повинуясь господину, рванулись было к Конхобару, но…

Альбианец двигался — и не двигался. Силуэт его размылся, и меньше чем через один удар сердца слуги оказались повалены на пол.

— Мы!.. — хотел было крикнуть Рагмар, но его прервал шедший из заокраинных далей голос Ричарда:

— Это его бой. Его смерть. Позвольте ему умереть. В одиночку…

Конхобар, не поворачиваясь кивнул. Видели бы то лицо наемники в то мгновенье! Но — они не видели. И больше никогда не увидят. То лицо — никогда.

Олаф и Рагмар, поддерживая Ричарда, рванулись к выходу. Дверь держалась крепко. Они налегли. Еще. И еще. Ни доски. Ни металл оказались не в силах их сдержать, — а может, Магус подсобил? Дверь поддалась, и они скрылись снаружи.

Конхобар сделал шаг назад. И еще. И еще. Он перекрыл собой выход на улицу. Шестеро слуг, барон и демон — против одного альбианского героя. Конхобар поднял лицо кверху и улыбнулся, словно бы ловя солнечные лучи. Лучи. Солнечные. Ночью. Внутри залы без окон?

Но — что такое? — солнце и вправду принесло свой свет сюда. Наступал последний час великого Конхобара, победителя тысячи врагов — и Анку впридачу. Сейчас ничего не было важно, не были никаких препятствий: только Конхобар — и его смерть. Та, смерть, которую он приносил, и смерть — которую он нес другим. Одна смерть. Разная смерть. Но — смерть.

— Я — Конхобар, альбианский герой! Вызываю тебя на бой!

Слуги ринулись на него — и отлетели. Никто не смог приблизиться более, чем на шаг. Конхобар не бил. Он даже не двинулся с места: просто сама судьба требовала боя не с этими мелкими сошками. Барон зарычал. Нехорошо так, глухо, и бросился на Конхобара. За два шага до альбинаца он прыгнул, напрягшись всем телом, оттолкнувшись от мокрого (снег уже растаял) пола и…

Клинок словил его на подлете. Де Местр удивленно вытаращил глаза. Губы его прошептали: «Но… план… Мой план? Как же…». Тело с отделявшейся от него душой упало на расстоянии вытянутой руки от Конхобара. Едва оно коснулось подлески, как комнату озарила вспышка противного, мерзкого света. То было пародией на свет, отблеском, что рождает гниль, выжидающая своего часа в самой глубине смрадных болот. И вот сгусток взрывается, вызывая лесной пожар — высвобождая силу останков зверей и растений, попавших в болото десятки, сотни, тысячи лет назад.

Вот так рождался демон. Он слился со своим доспехом. Ничего человеческого не чувствовалось в его движениях. Только чуждость. Невероятная чуждость этому миру. Таким выглядит осколок небесного камня, сгоревший меж звездами и упавший обугленным. Таким сейчас выглядел демон. Лицо его было — сгоревшее дерево, губы — пакля, а глаза — тлеющие огоньки. Но — чудное дело — в нем угадывались очертания того мерзкого лица, что скрывался в глубине болотных огоньков.

Демон оглянулся по сторонам. Бросил короткий — настолько, что он просто не мог быть длиннее — взгляд на распластавшегося барона. Умирающий, он тянул свои руки-плети к демону, но тот даже не отмахнулся. Словно бы это муравей умирал, или даже травинка, незаметная средь зеленого луга.

Но Конхобар — он удостоился долгого, оценивающего, уважительного взгляда.

— Значит, меня встречают? Я узнаю тебя, человек зеленых холмов.

— Меня? — удивление Конхобара не было наигранным.

— Ты забыл меня? — губы-пакля смежились-скривились. — А… Это аниму твою узнаю… Древнюю… Очень… О, с тобой этот меч! Славно! Славно!

Раздался клекот-смех. Так смеется древний ворон, пощелкивая клювом. Смех этот шел из нездешних мест, древний, трескучий, отягощенный бременем затхлых веков.

— Мы вновь сразимся? О, на этот раз… на этот раз я буду умнее… Много умнее… — и снова клекот. Он становился все звонче, обретая плоть. Но — клекот, не смех. — Сразимся!

— Я — Конзобар, альбианский герой! — Конхобар улыбнулся. — Я выиграл тысячи битв.

— А я выиграю войну, — ответствовал демон.

Изо рта его, смрадного, бурого, проеденного червями, посыпались искры. Они облаком накрыли Конхобара… Нет, то место, где он только что стоял.

Альбианский герой не проронил ни слова. Едва сраженье началось — не отвлекайся на болтовню. Его враг придерживался тех же самых правил.

Конхобар шагнул вправо — и через миг влево, резанув мечом. Он метил в сочленение шеи и головы, надеясь задеть трахею. Но демон отклонился, и лезвие прошло в каком-то пальце от цели. Конхобар молча принял это, на ходу меняя направленье удара, — и получил удар в бок. Из рук демона в альбианца врезался ком льда, чистого-чистого, за исключением ядра. В глубине воцарилась тьма. Ударившись, лед раскололся на мириады частей, и облако тьмы окутало героя. Конхобар выпрыгнул из этого облака, широко раскрыв глаза и пропев на родном языке что-то.

Демон не успел увернуться от сиреневой волны: лепестки дивного цветка, распространяя вокруг дивное благоуханье, окружили врага. А меньше чем через миг сирень взорвалась, и волна удара хлынула вглубь, в демона. Тот заорал, крича что-то на древнем языке, забытом в Двенадцатиградье. Но даже спустя века — помимо веков — было понятно: демон проклинал Конхобара и все живое на свете.

Конхобара не позволил себе торжествовать. Он ударил еще раз. И еще. Он крутил «восьмерку», метя не в трахею и не в грудь — в самого демона. Удар. Еще удар. Клинок, пружиня, отскочил, и альбианец отлетел назад. Он упал в подлеску, и та смягчила удар. Перекатился — и цветы завяли, приняв в себя облачко непроглядной тьмы. Умирала сама реальность вокруг них — и они умирали вместе с ней.

Конхобар вскочил на ноги, как нельзя вовремя: огненный серп, обуглив сам воздух, пролетел у самого плеча. Кожу ожгло нестерпимой болью, но альбианец молчал. Все семь его глаз вглядывались в то, что было, есть и будет, выискивая слабое место демона. Но тот менялся каждое мгновенье, и тяжко было отыскать прореху в защите чужестранца.

Демон резко взмахнул руками, крест-накрест, и прямо с его обугленных рук полетели шипы мерзко-зеленого цвета. Они впились в пол, в потолок, в стены, — и в воздух в том месте, где только что стоял Конхобар. Демон замешкался, выискивая пропавшего врага, — и герой ударил. Оттолкнувшись от угла, он бросился всем своим телом вперед, упираясь в заветный клинок.

Демон успел обернуться — но не увернуться. Меч прошел сквозь металл и кожу нездешнего доспеха и вышел с той стороны. В глубине глаз демона заплескалась тьма. Конхобар почти улыбнулся сквозь потоки пота.

— Знаешь, когда стоит наносить удары? — внезапно раздался голос прямо внутри ушей, в мозгу Конхобара.

Губы-пакля демона склонились над виском альбианского необоримого героя.

— Когда он уже нанес удар и не может… не успевает увернуться, чтоб… — слова слились в клекотанье.

Только сейчас Конхобар почувствовал холод. Взгляд его упал вниз, на грудь.

Из нее торчала только рукоятка кинжала. Таких Конхобара прежде не видел — и никогда не увидит. По рукоятке стекала кровь, которая вот-вот начнет литься потоком.

— Но… Я… — альбианец впервые в жизни был удивлен. Я… Я… е…

Губы холодели, он не чувствовал пальцев рук. Дышать было больно, очень больно.

— Я не успел воплотиться, — понял недосказанный вопрос демон. — Не все воплотилось… Ты ударил в пустоту… Тебе б подождать, носитель древней анимы… В тот раз ты бы столь же нетерпелив. Но — победил. А я умею ждать… Я всегда умел ждать…

— П… лятый… На… со… — только и сумел выдохнуть Конхобар.

Все семь его зрачков потухли. Душа-анима покидала тело альбианского героя, забирая последнее тепло.

— А я не Нарсо… — клекотанье, переходившее в гортанный, мерзкий до невозможности хохот.

* * *

Они сидели во дворце. Конечно, видевшие столицу Государство приняли бы это за сарайчик, — но разве много осталось знатоков? Молодые поколения не знали ничего прекраснее Города, выросшего на берегу моря. Воздух бороздили алы катерг и дромонов, на приколе стояли центурии лодок. От поплавков и парусов рябило в глазах. И до чего же прекрасной была эта рябь!

Город вот уже двадцатый год вел войну не на жизнь, но насмерть. И казалось, победа вот-вот будет одержана. Без помощи со стороны Государства, полузабытой родины, благодаря лишь собственной мощи (ну и самую малость, чуть-чуть — отрядам орков-союзников), — они выстояли. Чужеземцев почти подчинили воле великого Нарсеса, чей лик был темен: не тени даже, тучи пролегли под глазами великого стратига. Облаченный в стародавний доспех, которых почти не осталось даже у ветеранов, он посылал легионы в атаку единым мановением.

Легионы, правда, измельчали за последние двадцать, но кто же мог рассказать об этом молодежи? Верно, седые старцы пережившие Великий шторм — и Аркадий Лид, десница стратига, неотступно сопровождавший его везде и всюду. Мудрейший и славнейший Лид. Десница — но не сам великий стратиг. Это его катерги, дромоны и многие иные творения подарили победу над десятками племен. Последний оплот врага, гордого, несломленного, еще держался на далеком берегу. Но великий Нарсес уже придумал замечательный план, как и всегда, а значит, варварам остались считанные недели, а то и дни.

Великий стратиг взирал на свою державу из окон башни, возвышавшейся над Городом. Циклопическая, она готова была потягаться — и превзойти — высочайшие горы этих земель. Отсюда были видны катерги и лодки, Флот гнева. Он должен был обрушиться, как Великий шторм (да не повторится он вновь!), на варваров. И тогда весь материк простерся ниц перед Городом и его народом.

Люди надеялись на победу: силы их были надломлены, истощены. Хлеба никогда не хватало вдосталь: почти все мужчины сражались с бесчисленными врагами. Немногие следили за рабами, вспахивавшими полями, — без них Город даже не был бы построен. Именно они пахали, сеяли, собирали урожай, рыбачили, а самые надежные — даже охотились. Орки роптали: Город поглощал их земли пядь за пядью. Зеленокожий народец вот-вот мог восстать. Покоренные народы, те, что не были обращены в полных рабов, но остались колонами, отдававшими половину урожая истинным хозяевам всех окрестных земель.

Всем была нужна победа. Проиграй Город даже первый штурм твердыни зеленоглазых, — власть Нарсеса оказалась бы поколеблена.

Именно об этом думал стратиг, разглядывая улицы Города. Да…

— До чего же они кривы и неправильны… — пробубнил он себе под нос.

— Мы с учениками трижды перепроверили расчеты, — раздался из тени голос Лида.

Он выглядел все таким же, разве что блеск в глазах поблек. Или тень, в которой он вечно пребывал, была тому виной? Въелась в самые зрачки, и больше никогда не отступала?

— Перепроверили расчеты, они перепроверили! — заворчал Нарсес.

— Мы перепроверили, — с нажимом повторил Лид. — Ты тоже принимал участие, о великий стратиг, между триумфом одиннадцатого легиона и пуском в небо катерги. Но тебе, видимо, некогда все упомнить, ты же не успеваешь!

— Да, если бы я был всего лишь советником, я бы успевал все! — всплеснул руками Нарсес.

Он стал нервным от постоянного перенапряжения. Он походил на натянутую до предела тетиву. Ей или распрямиться для выстрела — или порваться, третьего не дано.

— Но мы ведем войну, постоянную, ежечасную, еще немного, и…

— И что тогда, Нарсес? Найдутся другие. И еще. И еще. Необходимо заключить мир. Оставим их в покое, — понурил голову Лид.

Но казалось, что глаза его, несмотря ни на что, продолжали зорко следить за каждым движением Нарсеса.

— Остановиться? Сейчас? Когда мы в дневном марше до победы? Взгляни! — стратиг показал рукой на море.

Он походил на статую самому себе в тот момент.

— Вот! Десять полных, ванактовых ал великолепных катерг! Три центурии лодок! Пять дек дромонов, которые обрушат пламенное небо на последний оплот последнего врага! Мы сильны, как никогда!

— Нет, мы слабы, как никогда, — просто враг почти выдохся. А мы… мы уже выдохлись, Нарсес. Настало время остановиться. Все мечтают об отдыхе… — примирительно начал Лид, но стратиг разъярился пуще прежнего.

— Все? Да, давно ты плетешь вокруг меня интриги. Что ж…

Он развернулся всем телом, разом, быстро. В глазах его полыхало огненное пламя. В комнате стало жарко. Даже тень, в которой прятался Аркадий, — и та отступила.

Лиду бы испугаться, закрыться руками, переждать вспышку гнева, — но он только шире улыбнулся и потянулся к заветной амфоре. Лид потряс ее. Вина хватило только на один стаканчик. Вздохнув, Лид пригубил глоток.

— Последняя… Вот, значит, как? И тебя Великий шторм…

— Да, и меня. Я сжигаю себя самого ради того, чтобы вести мой легион вперед, чтобы Государство жило. Мы, да центурия-другая, — вот и все, кто помнит былые времена. Сколько лет прошло? И ни единой весточки! Они все исчезли! Никого, кроме нас! Великий шторм уничтожил тропы. Сколько времени пройдет, прежде чем их проложат? Но мы выстоим… А всех, кто мне мешает, я уничтожу.

— В самом деле? — Лид прекрасно понял, что угроза обращена не только против зеленоглазого народа.

— В самом деле, — утвердительно кивнул Нарсес. — А кое-кого уже убил. Все эти годы в твое вино…

— Добавляли яд, — причмокнув, Лид допил вино. — Точнее, должны были добавлять. Лиды умеют заводить друзей и помнить чужие услуги. А вот некоторые стратиги не могут похвастаться подобным. Люди устали, слишком устали от тебя, Нарсес… Давай покончим с этим, а?..

Аркадий примиряюще развел руки в стороны.

— Да, давай покончим с этим, — Нарсес вынул из ножен меч, раза в два короче, чем у зеленоглазых варваров. Черный такой, из нездешнего металла. — Прямо сейчас!

— С удовольствием, — торжествующе облизнулся Аркадий и…

Столб пламени ударил прямо в Нарсеса. Порыв был такой сильный, что стратига прижало к стене буквально в ладони от окна. Он противился магии изо всех сил, но разве противится солома вилам?

Но — Нарсес. Он противился, противился из последних сил, противился даже тогда, когда силы оставили его. Стратиг двигался в столбе огня, превозмогая боль и мощь лидовской магии. Впервые за многие годы выдержка изменила Аркадию: глаза его широко раскрылись, подбородок задрожал. Лид напрягся. Руки его затряслись от натуги, шею покрыла испарина (немудрено, вблизи пламени-то).

Нарсес сделал еще шаг. И еще. Кожа его чернела, — обгорала. Глаза уже вытекли, но он — шел. Потому что — Нарсес, стратиг Государства, верный ванактов слуга.

* * *

Демон оттолкнул Конхобара… Нет, уже только тело Конхобара. Душа покинула великого героя, исполнившего свой долг до конца. Он сражался, он дал своим друзьям драгоценное время, подарил им жизнь, на мгновенья иль века — неважно. Он исполнил свой долг. А что он проиграл битву… Ну, что ж? Друзья теперь могли выиграть войну. Или…

Пакля и чернота исчезли. Страшная рожа затянулась бледной, даже белой кожей изнеженного царедворца. Демон обрел плоть.

* * *

Двери залы распахнулись, и на пороге возникла фигура милленария-каподистрийца. Стратиг, столько сделавший для него, давший под командование целый легион, подаривший огромный участок, облегченно выдохнул. Подмога пришла, уж милленарий не забудет всего, что Нарсес сделал для него и его людей!

И действительно, милленарий не забыл. Не колеблясь ни мгновения, он подбежал к застывшим в последнем рывке друг напротив друга друзьям-соперникам, закрывая левой рукой лицо — от жара, и…

— Я не Нарсес. Я Лид. И я обманул всех, всех своих врагов! Я — жив! А они — нет! Я жив!!! Жив!!! Это вы умерли, а я жив!!!

И здание, от въевшихся в землю камней до маковки, содрогнулось от торжествующего крика.

* * *

Один выверенный удар прожившего двадцать лет на материке ветерана. Один удар, полный чувств и памяти. Один удар — и меч погрузился почти по самую рукоятку в бок…

В бок Нарсеса, который сейчас оседал, вытаращив глаза. Последние силы оставили его, сломленного предательством «левой руки»… Губы его что-то шептали, какую-то короткую фразу, но стратигу не хватило какого-то усилия, маленького, совсем незаметного усилия…

Обугленный, Нарсес осел на пол. Воцарилось молчание. Только ветер шумел да чайки кричали за окном. Наконец, Аркадий, крадучись, приподнялся с места, сделал шаг, протянул руку — и вынул клинок, приложив немалые усилия, из тела поверженного стратига. Последнюю живую душу, что связывала его с памятью о ванактовом дворце, с молодостью…

Луч солнца, чиркнув, скользнул по окровавленному лезвию. Лид изо всех сил сжал рукоятку, так, что костяшки побелели. Меч — вот, что теперь связывало его с былым, с настоящей жизнью, а не этим кошмаром…

— Мы идем в бой. В последний бой. Если проиграем — то настанет мир. Выиграем — настанет мир, — бросив взгляд на обугленный труп (по комнате распространился дикий смрад). — Наш великий стратиг умер смертью храбрых, сойдясь в бою один на один с зеленоглазым магом. Отомстим за великого стратига?

— Отомстим! — кивнул милленарий. — Только… Что делать с его детьми?

— Детьми? — Лид колебался мгновенье, но все же — колебался. — Пусть живут. У них где-то рядом земля? Пусть владеют, и помнят, что род их идет от владыки этих земель, убитого зеленоглазыми.

Милленарий, чье имя помнил только ушедший в небытие стратиг, поклонился и ушел. Он оставил Лида один на один с поверженным Нарсесом.

Аркадий, совершенно не отдавая себе отчет в собственных действиях, принялся стаскивать с еще дымящегося тела доспехи. Это о ведь броня великого стратига! Тем более Лид чувствовал невероятную силу, заключенных в этих простеньких пластинах, в этих ремешках, в незамысловатом шлеме… не мог же Нарсес противостоять его силе, пусть даже сам владел магией. Может, он могущество свое заключил в этот доспех? И точно, Лид не помнил, чтобы за последние двадцать лет Нарсес облачался в иную одежду… Или даже снимал эту броню… Точно! Вот во что он заключил все свое могущество! Насколько же возрастет сила Аркадия!

На полу валялся серебряный бокал, отполированный до зеркального блеска. В его чаше отражалось лицо Аркадия — Аркадия, постаревшего в тот день на недобрых два десятилетия… А то и три… Или, может, все четыре?..

А дня вечером они отправились в поход, чтобы через одно утро на следующее вступить в сраженье у стен последнего оплота зеленоглазых. И там Аркадий встретился лицом к лицу с вражьим правителем.

Многие годы спустя его станут звать Анку. И в руках у него был дивный клинок, жаждавший крови проклятых демонов…

Глава 12

В жизни своей они так быстро не бежали. Обессиленные, наши герои держались на одном чуде. Конхобар словно бы поделился с ними частью своей волшебной силы…

Все слуги де Местра ждали окончания действа, чувствуя, что творится нечто страшное. Грохот битвы распугал их, и они попрятались в самые далекие и глубокие норы. Естественно, никто даже и не думал, чтобы закрыть ворота: привратник дернул первым.

Взобравшись на холм, поросший вереском, наемники сперва услышали рокот, шедший из земных недр. Развернулись. С вершины, казалось, можно было дотянуться и забрать в ладонь замок барона Анри. Пелена, доселе скрывавшая звезды, была сорвана, и мириады огоньков очутились на небе. Видно, любопытство победило, и обитатели ночного неба высыпали поглядеть на происходящее. Башня, зашатавшись, начала рушиться. Она оседала под собственной тяжестью, поднимая вверх пыль и грязь, распространяя вокруг ужасный грохот. Земля дрожала, принимая на себя тяжесть потери.

Они ждали, вглядываясь в темноту. Ноги словно бы срослись с кустами вереска, и ни двинуться, ни шелохнуться сил уже не было. Рагмар, славившийся самыми зоркими глазами в своем племени (ирония судьбы!) щурился, напрягая зрачки, чтоб те…

— Что? Видишь что? А? — требовательно и нетерпеливо спросил Олаф.

— Да что тут увидишь, вождь, а? Темно здесь! Темно! Пыль! Покров черноты! Грязь! Люди де Местра по норам сидят. Они не люди, они крысы! Предали вождя! Бросили его!

— Их вождь погиб вместе с сыном. Им некому хранить верность.

Везучий попытался оправдать людей перед орком. За сородичей, какими бы они были, Олафу было стыдно. Но — тщетно.

— Ха! Откуда им знать, что они погибли?! Мы сами не видели гибель вождя! Вдруг он выжил?! — не унимался орк.

И откуда в нем только силы взялись для перепалки? Словно бы огонь подступал к его горлу и сердцу из самой души. Порыв заставил Рагмара повернуть голову, переведя все внимание больших глаз на Олафа.

— Они должны были проверить, кинуться туда, спасти. Только это зовется преданностью, остальное — ложь, — нахмурился Рагмар.

— Ты что, на стороне человека, использовавшего нас для пробуждения… этого? — покачал головой Везучий.

— Я на стороне верности, — гордо выпрямился орк.

Сделал он это очень неудачно. Ричард, поддерживаемый Рагмаром за левый бок, выгнулся дугой от боли. Зеленокожий закусил губу и замер. Слова лились потоком из сердца, но он закрыл свой рот на замок: малейшее неверное движение орка причиняло магу страшную боль. Тот все еще не оклемался после сражения с Дельбрюком, а уж произошедшее в замке здоровья никому не могло прибавить…

— Это… — Олаф хотел было продолжить спор, но осекся.

Краем глаза он заметил движение в замковом дворе. Облако, поднявшееся после обрушения башни, закрывало свет от факелов, зажженных (и когда только успели?) во дворе, но сейчас оно осело. И там… По двору…

— Смотри! — только и сумел выдавить из себя Олаф.

Видно было, как темная фигура движется в сторону ворот от руин донжона. То ли свет факелов боялся прикасаться к ней, то ли каменное крошево и пыль облепили, — ничего нельзя было разглядеть.

— Ну, ну… Боги, сделайте так, чтоб это был Конхобар… Молю! — обратился к небесам Олаф. — Да даже пусть это будет де Местр… Уж с ним-то я совладаю…

— Румгар-р-ра! — вырвалось из пасти Рагмара.

Лицо — превратившееся в тот миг в морду — было самым страшным, что когда-либо видел Олаф. Ну разве что оживший доспех мог сравниться… Отдаленно так…

— Румгар-р-ра! — повторил орк с еще большим чувством.

Он принялся плеваться и что-то бессвязно бормотать, озираясь по сторонам и продолжая плеваться. На плече Ричарда застыл такой вот сероватый плевок, но Магус не обратил на это никакого внимания.

— Древнее. Очень древнее. Почти как духи. Почти как духи. Румгар-р-ра! Румгар-р-ра! — не унимался орк.

Если бы Олаф сумел сейчас заглянуть в глаза орку, то он увидел, о, он увидел бы, как…

* * *

Вечером, у главного костра племени, ребятишки, девочки и мальчики, усаживались кружком. Он любили слушать преданья о былых временах, сотни которых знал Агмар. Рядышком усаживались даже те, кто прошел обряд посвящения, а порой и седые мужи. Все любили послушать о былом, вспомнить. Что связывало зеленокожие племена воедино.

Хитро улыбаясь, Агмар обращался то к самому маленькому, то к самому взрослому из собравшихся:

— Ну что, может быть, рассказать тебе о Грамше, оседлавшем бурю? Или о Даротуре, что водил сотни сотен воинов на битвы?

— О Румгаре! Румгаре расскажи нам, дедушка! О Румгаре! — говорил и малый, и большой.

— О Румгаре, значит? — довольно улыбался Агмар и кивал. — Будет тебе легенда о Румгаре. То было…

В те времена, когда зеленокожий народ правил всеми окрестными землями, с миром случилось страшное. Духи стали разговаривать на иных языках, реки пересохли, а в оставшихся вода была соленей морской. И вот издалека, из неведомых краев, явились странные люди. Они могли повелевать ветром и огнем, а уж металлом! До чего дивным оружием они пользовались! Их было мало, но каждый стоил сотни рослых зеленокожих бойцов. Народом зеленокожих правил мудрый Верховный вождь…

— Верховный вождь? — переспрашивал кто-нибудь из маленьких Агмара, будто бы это было самой дивной частью легенды.

— Да, Верховный вождь… Их у нас больше нет… С тех самых пор…

Он сумел договориться с чужаками. Те нашли воду для зеленокожих, научили разным премудростям, но попросили помощи в борьбе с иными народами. Катаклизмы сотрясали весь мир, и десятки чужестранных племен искали новых угодий на здешних землях. Верховный вождь сообразил, что с помощью неожиданного союзника сумеет отстоять свои владения от чужаков. Зеленокожие и повелевающие ветром дали клятвы верности и дружбы друг другу.

С каждым днем, с каждым мгновением на земле зеленокожих прибывало все больше и больше чужаков. Вместе с повелителями ветра они сражались, убивая сотни сотен чужаков, но сил их было мало. Очень мало! Повелители ветра забирали себе женщин чужеземных народов, чтобы те рожали богатырей, но — силы таяли. Мало кто из первых повелителей ветра остался в живых. Кто знает, случись иное, какой бы стала история зеленокожего народа?..

На этой части рассказа Агмар всегда вздыхал, но не поддельно, наигранно. Сердце его обливалось кровью от печали, от грез о несбывшемся…

— Но наконец почти все враги были побеждены. Зеленокожий народ и повелители ветра собрались для последнего удара, и…

— Что, дедушка, что? Ну что? Ну скажи!!!

— И нас предали… Их предали… Вождя повелителей ветра убили в ночь перед сраженьем, убили подло, в спину. Без него нам пришлось туго. И мы проиграли. Нас гнали долго, очень долго… Чужаки победили. Все восстали против нас, и былые наши победы обернулись еще более кровавыми поражениями. Нас начали загонять в леса, а их…

— Их? — раздавалось хором со всех сторон, от взрослых и детей.

— Их становище, Румгар, сравняли с землей. Всех их перебили. До единого. Никого не оставили. С нами поступили куда как благосклонней — со временем загнали в леса… Убили нашего Великого вождя… Но мы выжили. И будем жить. И мы будем бороться, чтоб однажды вернуть принадлежащее нам по праву! Не повторим судьбу Румгар, носивших металл с кожаной бахромой! Мы победим!

И одобрительный, яростный рев завершал древнее сказание…

* * *

— Это Румгар. Наконец-то я знал его. Дух сгинувшего народа. Давно сгинувшего. Последний остался. Не успокоится, пока не отомстит.

— Кому? — только и смог произнести Олаф.

— Как — кому? — удивленно произнес Рагмар. — Всем. И нам — за слабость в последней битве.

* * *

И только посвященным Агмар поведал недосказанное. В решающий момент последней битвы Великий вождь дрогнул. Он испугался последствий победы Румгар. Вдруг после они обратятся против зеленокожего народа?

Великий вождь приказал отступать. Повелители ветра понесли большие, слишком большие потери. Если бы зеленокожие богатыри остались… Но они не остались. Строй дрогнул, и вождь Румгар, поняв, что битва проиграна, бросился в гущу врагов. Что было с ним дальше, никто не знал…

Но если однажды Румгар вернутся — они отомстят. Страшнее всего отомстят зеленокожему народу, который не обрел ни славы, ни силы после той битвы…

* * *

— Это демон, — наконец-то произнес Ричард.

Теперь уже Олаф начал походить на оживший труп. Кровь схлынула с его лица, руки-ноги онемели, а глаза, казалось, обратились в угольки.

— К-кто?

— Демон, — менторским тоном произнес Магус. — Если бы видели лучше… Потом объясню… Тяжело…

Пусть мага может подвести зрение — но они могут почувствовать. Сознание Ричарда будто бы спустилось с холма, прокралось через ворота и встало позади чужака. На его плечах — без ветра, но подвластный нечеловеческой силе — развевался плащ с «рогами». Демон. Это может быть только он. Наступали последние времена: мир сходил с ума. Так, может, и Ричарду?.. Нет, надо держаться. Держаться из последних сил! Это всего лишь один-единственный демон! Древние народы сражались с сотнями, тысячами таких!..

И в итоге подпали под их власть.

«Ну, ладно, иные народы встали под знамена ангелов» — мысленно укорил себя Ричард. Но ведь ангелы-то не пришли… Не было слышно шелеста их крыльев. А демон — демон пришел… Вдруг за ним последуют другие, и что тогда?..

— Ну что, повспоминали древние предания? — все таким же менторским тоном продолжал Ричард. — А теперь пора уносить ноги! И все остальное, что от нас пока что осталось!

Рагмар и Олаф как никогда в жизни были солидарны с Ричардом. Да только — куда бежать? Где-то рядом могли находиться силы проклятых глоркастерцев.

Поднялся ветер, заигравший в волосах наемников. Он принес запах моря, терпкий запах соленого моря и свободы.

Они развернулись. Ричард возмущенно закряхтел: «Нельзя же так резко! Убьете еще! А мне столько книг осталось прочесть!», — но резко наступил на горло собственной песне. Там, вдалеке, угадывались очертания морского берега — и то ли города. То ли деревушки. Ага! Там можно укрыться хоть ненадолго!

— Надо добраться туда! — выпалил Олаф. — Пойдем!

— Эх, ну почему нельзя было спасти телегу… Она была такая удобная… — возведя очи горе, бубнил Ричард.

Похоже, он первый отделался от страха, порожденного возвращением на Хэвенхэлл демона.

— А вдруг он за нами погонится? — взволнованно произнес Рагмар. — Здешние духи нам не помогут… Они разбежались, напуганные Румгар.

Олаф покачал головой.

— А что нам остается делать? Доберемся туда, может, лодку какую возьмем… Авось даже раньше демона туда прибудем… Я бы на его месте вовсю позабавился с остатками замка. Покрушил бы, пометал бы молнии в небо, упиваясь могуществом… И только потом начал осваивать прилегающие земли… А мы к тому времени успеем обернуться с толпой магов. Уж они-то его скрутят, уж я-то знаю! Верно, Ричард?

Магус кивнул, подтверждая, что Олаф знает. А вот смогут ли победить демона маги, Ричард не подтверждал. Разве можно соглашаться в том, в чем сам не уверен?..

Пока они плелись меж холмов, начало пробуждаться солнце. Оно всходило над морем, окрашивая его кровью. Волны мирно ударялись о берег. На самой кромке земле приютилась рыбацкая деревушка: от нее на многие сотни шагов разило рыбой. Ричарду бы нос прикрыть, да руки его плетьми повисли на плечах друзей. Трава сама собою кончилась, и ноги их ступили на песок прибрежной дюны. С нее было очень хорошо видно деревню и…

— Стоять! Кто такие? — раздался голос из-за их спины.

Наемники повернулись, и каждое их движенье болью отозвалось в ребрах бедняги Ричарда. Опытный боец и лучший следопыт племени — они не заметили следов засады. Еще бы! После всего пережитого пролети над их головами дракон, они только и знали бы, что обсуждать превратности погоды.

— Стоять! Кто такие? Повторять в третий раз не буду!

Словно бы из-под земли выросли пятеро воинов. Без шлемов — чтоб на их металле не отражались солнечные блики. Бригантины были обтянуты…

— Ну слава богам, не глоркастерцы! — радости Олафа не было предела: бригантины патрульных были обтянуты черно-зеленым сукном, цвета Марорина.

Извечные враги Глоркастера. В общем-то, у этого города снобов и не было друзей, так что все остальные одиннадцать городов можно было считать его противниками. Все-таки было, было в этом мире нечто, в чем нельзя было ошибиться.

Патрульные застыли ненадолго, соображая, что происходит. Отряд Олафа представлял собой тое еще зрелище. Рослый орк и потрепанный воин (наемник, это уж как пить дать!), державшие под руки человека в облачении мага. Вид у них был такой, будто бы они недели от демонов бежали. О, как патрульные были близки к истине!

— Слушай, Олаф, ты, что ли? — внезапно спросил один из патрульных.

Выглядел он суровей, чем товарищи, двигался куда уверенней, да и меч у него был хорошим, не дешевка, каких сотни.

Олаф пригляделся. Лет сорок. Лысая башка, с правого виска только свисает клок каштановых волос. Козлиная бородка: не потому что как у козла, а потому что из нее козлы, казалось, сто лет дергали волосы…

— Эмиль! Эмиль Картавый! Да я тебя лет сто не видел! — радостно воскликнул Олаф.

— А это Ричард? — глаза Эмиля широко распахнулись. — А ну, парни! Быстро! Взяли под руки его! Давайте, давайте! Чтоб ни единого волоска с его головы не упало! Ну-ка, помогите! Да запомните хорошенько Олафа Везучего, славного на все Двенадцать городов!

В этих словах слышалось почтение. Сам Эмиль был из наемников. Ему приходилось не раз и не два сражаться с Олафом. Но отнюдь не плечом к плечу.

— А это твой новый боец? — одобрительно присвистнул Эмиль. — Да, добрый воин, добрый…

— А ты картавишь потихоньку? — ухмыльнулся Олаф.

Эмиль получил свое прозвище потому, что любил если не убить противника — так выбить ему зубы. Хлебом его не корми, дай ударить кромкой щитом по вражьей челюсти. Среди наемников так и повелось: «картавить» — значит выбивать зубы, а Эмиль, стало быть, получил кличку Картавый. Работники меча и щита всегда славились чувством юмора.

— Картавлю… Вот глоркастерцы скоро картавить начнут…

— Впятером, что ли? — вопросительно поднял правую бровь Олаф.

— Да какое там! — Эмиль пожал плечами. — Давайте-ка лучше к рыбакам заглянем, под крышу. Там и расскажу тебе все…

Отряд, двинувшийся к деревне, представлял собой то еще зрелище. Неудивительно, что встречать его высыпала вся деревня. Дети и взрослые, парни и девушки, старики и бабы, — во все глаза они смотрели на чужаков. Более всего внимания привлекал к себе орк, чье сородичи редко, очень редко забирались в эти края. Даже на Ричарда, едва ковылявшего и поддерживаемого патрульными, никто не смотрел. То есть почти никто. Магус поймал на себе взгляд рыжеволосой девушки, спрятавшейся за углом домика. Только лицо ее выглядывало из-за покрытой дерном стены. Это лицо что-то напомнило Ричарду, да только он никак не мог припомнить, что же именно. Он изо всех сил напрягал память, но…

И боль… И крики… И кровь… И крики… Мама… Мама!!!

Память била по его сердцу пламенем и болью, но Магус не сдавался. Он прокручивал раз за разом свои воспоминания. Ему казалось очень важным найти ответ. Что-то… Что-то было в этом воспоминании, которое никак не могло воплотиться в его голове… Да что такое?

Девушка не отрывала от Ричарда своего взгляда, и даже орк ее ни капельки не заинтересовал. Но — толпа.

Толпа людей в черно-зеленом запрудило то, что можно было бы назвать улочкой. Столько воинов! И как только их можно было не увидеть с холмов? Олаф никак не мог взять это в толк. Неужто он стареет?

— Ха, видишь, сколько ребят! И все прибывают! — бахвалился Эмиль. — Передовой полк мироринской рати здесь собирается. Идут холмами, чтоб быстрее. Как соберутся, будут бить глоркастерцев. Куда б вы ни шли, присоединяйтесь!

Картавый славился логической связью речей, в которых ни от логики, ни от связи почти ничего не оставалось. От слова «вообще».

— И много платят? — деловито спросил Олаф.

Вторая часть оплаты — если б она действительно была — оказалась погребена под руинами донжона. Попутную работку Олаф брал редко, но в таком-то деле… Тем более глоркастерцы… Проклятье! Демон! Надо предупредить!

— А кто здесь за командира? Мне надо с ним поговорить. Срочно! — Олаф едва ли не кричал.

— Вот, видите! Лучшие наемники готовы набить морду глоркастерцам! Денег мало, зато с народом! Да, с народом лучшего города! — Эмиль доброжелательно похлопал по плечу оказавшегося рядом десятника.

Парень, над верхней губой которого только-только начал пробиваться пушок, закивал и стремительно ретировался.

— Пойдем, Олаф, переговоришь с воеводой, — от добродушного тона не осталось и следа.

Эмиль говорил деловито, быстро и коротко.

— Эй! Помогите ребятам! Быстро! — ни к кому собственно не обращаясь, Картавый увлек Олафа к центру деревни, к дому старосты.

Рагмар же остался рядом с Ричардом. Бедные патрульные помогли ему доковылять до того самого крытого дерном домика, и теперь не знали, как отделаться от ноши и ее ужасного охранника. Вроде бы и командир приказал сторожить, и вообще…

— О шамане сам позабочусь, — буркнул орк, и бойцы едва не кинулись его обнимать. Ну, фигурально, конечно же.

Меньше чем через один удар сердца их и след простыл.

Орк огляделся по сторонам. Вокруг него образовался круг пустоты, границы которого образовали любопытные мароринцы и жители деревушки. Они боялись приблизиться к зеленокожему, но при этом не проявляли даже намека на угрозу. Им было просто интересно, кого это один из офицеров привел в деревню. Может, плечом к плечу с ними придется резать глокастерцев, почему нет? Надо было приглядеться к будущим товарищам по оружию. Если же придется убивать этих двух — тоже нормально, врага надо знать в лицо. Или в морду, если речь идет об орке.

Ричард осел на песок, пропитанный рыбьим жиром и покрытый высохшими водорослями. Рука его опиралась о прислоненную к стене лодку. Хозяин, верно. Решил высушить ее и проконопатить: рядом стоял бочонок с дегтем.

— Хорошая деревушка. В одних меня хотели забросать камнями, в иных прирезать… — отстраненным тоном произнес Ричард.

По его голосу совершенно нельзя было понять, шутит он или совершенно серьезен. Орк давно к такому привык. Ноги зверки болели, но Рагмар не мог позволить себе присесть рядом с человеком-шаманом. А вдруг на них нападут? Врага нужно встречать стоя. Так размахнуться проще.

— Лучше зайдите в дом, — донеслось из-за угла дома.

Орк развернулся. Перед ним, совершенно не боясь зеленокожего громадины, стояла невысокая (ну, по орочьим меркам) девушка, примерно одних лет с Ричардом. Хотя… Рагмар плохо разбирался в человеческом возрасте, он вполне мог ошибиться. Что он понял прекрасно — девушка не из пугливых. Сама предложила помочь неизвестно кому.

— А ты не готовишь для нас отравы? — напрямик спросил Рагмар. Даже после путешествия с наемниками он любил прямоту и честность.

— На мою еду никто не жаловался, — парировала рыжеволосая.

— Просто никто не выживал, — пожал плечами Ричард и требовательно посмотрел на Рагмара.

Тот помог человеку-шаману встать. Девушка распахнула дверь и впустила новоиспеченных гостей внутрь.

Рагмару пришлось сложиться чуть ли не вдвое, чтобы не пробить крышу головой. Домик представлял внутри одну-единственную комнату, устланную соломой и луговыми цветами. В центре горел очаг с подвешенным котлом. В нем что-то булькало, что-то, по запаху сравнимое с жареной олениной. Так, во всяком случае, показалось орку. Бурчанье желудка зеленокожего заставило девушку вздрогнуть.

— Я сейчас… — растерянно произнесла она. — Только уложим твоего спутника отдыхать…

Ричард благодарно опустился на низкую, широкую лавку. Рыжеволосая девушка укрыла мага одеялом, сшитым из мириады лоскутов. Наконец-то он сумел заглянуть ей в глаза… Он… Где-то он их видел?..

И кровь… И крики… И стоны… И боль… И кровь… Мама… Мама!!!

Тьма стучалась в душу Ричарда Магуса, но он сражался из последних сил. Он едва не сдался там, в замке. Он хотел, о, он действительно хотел сдаться! Тогда бы мир, овладевший его телом, стер бы в порошок проклятого демона, и душа Ричарда могла бы спокойно улететь к небесам. Но что тогда случилось бы с этой деревушкой? Только заглянув в глаза к этой рыжеволосой девушке, он понял, что не зря решил сразиться с миром там, в комнате, освещаемой болотным огнем. Только он сам не понимал, почему. Глаза… Где же он их видел?

И кровь… И крики… И стоны… И боль… И кровь… Мама… Мама!!!

Он закрыл глаза: так было легче сражаться. Сейчас он был всецело поглощен боем за самого себя. Нужно было продержаться. Еще немного, еще самую капельку… Продержаться…

Девушка сняла булькающий котелок с крюка, держа его ухватами. Она не успела ничего сделать, как орк выхватил котелок. Голыми руками. Мгновение спустя он закусил губу и вновь повесил котелок на крюк. Девушка погрозила громадине, раза в полтора больше ее самой, пальцем.

— Голодный, — виновато понурил голову орк. — Очень голодный. Могу есть прямо из котелка.

— А как же… — начала было девушка, но ее оборвал голос Ричарда.

Голос, словно бы шедший из-за окоема, из иных миров.

— Не надо. Кормить меня не надо… Не стоит…

«Бессмысленно. Я все равно уйду. Очень скоро уйду. Только бы силы собрать для последнего похода» — хотел было сказать Магус, но что-то его остановило. Эта девушка… Кто же она? Почему ему так важно ее вспомнить?..

— Ну ладно… — досадливо протянула девушка. — Тогда кушай. Я тоже не буду.

Он поставила котелок на сложенный из камешков постамент с углублением, размером точь-в-точь с дно котелка, и протянула орку ложку на длинном черенке. Рагмар низко поклонился (это стоило ему четырехкратный усилий — но все-таки стоило!) и… В человеческом языке сложно подобрать слово для этого. Пусть будет — «стремительно набросился». Да, именно, Рагмар стремительно набросился на еду. Девушка смотрела расширенными глазами на происходящее. Чего бы она не пережила в своей жизни — а о многом говорили ее глаза — такого она точно не видывала.

Котелок опустел в считанные мгновения. Рагмар довольно облизнулся, показав свои безразмерные клыки, и вернул вылизанную до блеска ложку обратно.

— Благодарю тебя, хозяйка, пусть духи будут благосклонны к этому очагу, а огонь в нем никогда не гаснет, — величаво произнес орк. — Я давно не пробовал ничего подобного.

Сам облик довольного Рагмар подтверждал: это правда, сама что ни на есть правдивая правда.

— Но позволь мне спросить твое имя… Я хотел бы славить перед духами твое имя.

Это была редкая честь, которую орк редко когда оказывал даже своему сородичу, что уж говорить о человеке. Но девушка практически спасла его от голодной смерти, а это дорогого стоило.

— Мой имя… — она взволнованно глянула на Ричарда.

Магус напрягся. Может, оно поможет вспомнить?..

Губы ее разомкнулись, чтобы произнести звуки, но стук раскрывшейся двери похоронил их в глубокой пучине.

На пороге застыл Олаф. Глаза его сверкали, а губы расплылись в довольной улыбке. За его спиной ухмылялся Эмиль.

— Ребята! Хватит бока греть да девчонок глазами пожирать! Будем бить глоркастерцев, пока не закартавят! — от силы, что была сокрыта в этом радостном возгласе, кровь стыла в жилах.

Рагмар пошел было к Ричарду, но девушка оказалась у лавки раньше опытного охотника. Худенькая, она помогла Магусу встать на ноги.

— Легче пушинки… Будто б и нет тебя здесь — с удивлением, ни к кому собственно не обращаясь, произнесла она. — Возвращайся. Слышишь. Возвращайся обязательно.

И столько было в этой фразе чувств, что даже беспардонный Эмиль предпочел отвернуться, чтобы не мешать Магусу и странной рыжеволосой девушке обмениваться взглядами. Взглядами — это все, что она могли себе позволить. Взглядами — это все, что сейчас нужно было Ричарду. Эти глаза… Их свет заставлял вернуться, просил вернуться, умолял вернуться…

— Я попробую… — виновато произнес он и, поддерживаемый с обеих сторон Олафом и Рагмаром, поплелся прочь.

Она еще долго, невероятно долго стояла на пороге и смотрела только на него. Ричард обернулся, несмотря ни на что, — а она стояла, и глаза ее просили вернуться. Глаза… Где же он видел эти глаза?..

И кровь… И крики… И стоны… И боль… Пламя… Искры… Трупы… Мама… Папа… Мама!!!

Путь до жилища старосты показался ему вечностью. Повсюду — меж хижинами, на пляже, на холмах и прибрежных дюнах — мелькали черно-зеленые одежды. Мироринские силы все прибывали и прибывали. Как же они могли просмотреть, пока шли холмами, этакую-то силищу?..

Магус подумал, что в этакую-то ночь они могли проглядеть вторую Смуту и гибель всех Двенадцати городов. А еще — он подумал, что в действительности воинов в черно-зеленом было не так много… И мало, безбожно мало опытных бойцов: Морорин, хоть и был портовым городом, но славился качеством… В общем, в Двенадцатиградье это прозвали мороринством: бедность не бедность, а медяк даже жалко сперва отдавать, после же — не пожалеешь и золотого. Вот когда глоркастерцы подойдут к самому порту, уж мороринцы-то не поскупятся!

Жилище старосты можно было, с определенной натяжкой, назвать полноценным домом. Нет, то были не белокаменные палаты или бюргерский дом, но определенный достаток чувствовался. Вся деревня собиралась здесь в праздничные дни или в годину испытаний. Здесь же хранился запас продовольствия на крайний случай. Пахло котами — бессменной, надежной стражей зерна. Жаль только, что рыбу им нельзя было доверить, а то бы!..

Жилая часть дома состояла из одной комнаты, но полы здесь были устланы плетеными ковриками. Посередине размещался стол, на котором мироринцы разложили карты здешних краев.

Ричард без труда угадал командира, мироринского воеводу. Кряжистый, в дорогой корацине, на лбу кожаный ремешок: держать волосы, чтоб в глаза не лезли в бою. Скупой на слова, он властно раздавал приказы собравшимся вокруг него людям. Эмиль — тут как тут — что-то шепнул на ухо обладателю корацины. Тот повернулся, позабыв о делах. Видно, придавал большое значение гостям. Одобрительно крякнул, окинув взглядом могучего орка: тот специально напустил на лицо выражение погрозней.

— А это знаменитый Ричард Магус, отправивший на тот свет не одну армию, — уважительно произнес мироринский воевода.

— И даже не десять, — совершенно спокойно ответил Ричард. — Но куда мне до славного стремительными атаками Томаша?

— Не врали о твоих познаньях, не врали, — воевода довольно погладил усы.

Хоть и разлапистые, но собранные в косички: чтоб врагу в сраженье труднее было ухватиться.

— Ну, раз все здесь… Рассказывайте… — Томаш требовательно посмотрел на Олафа.

Командиру пристало обсуждать войну только с командиром.

— Повторяться не буду, расскажу главное… — кивнул Везучий.

И точно, Олаф быстро, очень быстро поведал о случившемся. К счастью, он опустил ключевую роль своего отряда в деле возращения забытого кошмара.

— Демон, значит? — переспросил Томаш.

Все молчали. Ричард знал многих, кто здесь собрался. Едва ли не две трети воинов, сейчас стоявших в доме старосты, были из наемников, прошедших огон, лед и магию. Со всеми он сражался: плечом к плечу или глаза в глаза. Он знал, что эти люди не из пугливых. Но все-таки, демон?..

— Совсем близко глоркастерское войско. Пусть я ненавижу их, но вдруг они помогут нам в битве? Тысячу лет никто с ними не дрался, и… — Томаш ухмыльнулся удачной шутке. — И даже сами демоны не знают, как с этим гадом сражаться.

— С глоркастерцами? — начали переспрашивать собравшиеся.

— Хм…

— Чтоб им!

— Все-таки, демон…

— Ради такого можно и забыть…

— Но только — на одно сраженье.

— Эй! Очнитесь! Это же глоркастерцы, да они нас!..

— Глоркастерцы, командир.

Голос этот отличался от сонма других. Первым обратил внимание на вошедшего в дом черно-зеленого воина Олаф.

— Глоркастерцы, командир, — повторил воин громче, и на него начали смотреть.

— Глоркастерцы! — и замолчали все…

Пестрел воздух от красно-желтых знамен. Глоркастерское воинство выстраивалось в двух полетах стрелы от рыбацкой деревушки. Их было много, очень много! Шлемы сверкали в лучах полуденного солнца. Ветер игрался с плюмажами и накидками.

А впереди возвышался лорд в баснословно дорогих латах — и человек в наглухо надвинутом шлеме и странном, невиданном доспехе. Сами глоркастерцы удивлялись, как этот выскочка легко и властно командует самим лордом! Но тот — подчинялся, из страха и желания победить давних врагов. Всех врагов. Навсегда. И только трое знали, кто он таков, этот человек в странном доспехе и белом плаще с «рожками».

Глоркастерские герольды привезли в деревню предложение сдаться. Им обещали жизнь. Томашу стоило только сжать кулаки, и бахвалы поняли, что к чему. Мироринцы шли на бой.

Черно-зеленый строй выстроился напротив красно-желтого. Он был много, много уже и слегка короче.

— Как мало, боги, как мало! — не выдержал Олаф.

— Сколько бы ни было, они будут сражаться до конца — и чуть дольше, — отстраненно произнес Ричард.

Сейчас он думал о глазах, о ее глазах… Где же, когда же он их видел? Он силился вспомнить, но…

И кровь… И крики… И кровь… Пламя… Мама… Мама!!!

Не раздалось ни криков, ни пенья труб, ни ругани. Воины просто пошли друг на друга, а небо прорезали стрелы…

Последняя глава

Всему в этом мире приходит конец. Быть может, там, над небесами и под звёздами всё иначе, но только не здесь. Быть может, где-то там, далеко-далеко, есть лучший мир, в котором всё кончается хорошо. Мир, В котором герои получают должное, злодеи погибают, а матери и невесты дожидаются своих близких.

Но в этом мире, мире, кроме которого у них не было ничего, всё было иначе. Здесь злодеям верили, а правдолюбов почитали за сумасшедших, а что до героев… Оно ведь лучше, когда их нет, так ведь?

Ричард Магус, Олаф Везучий и Рагмар жили в этом мире. Другого у них не было — но иного не пожелали бы никогда, ни прежде, ни после. Хотя «после» — после у них не было. И вообще не было ни того, что до, ни того, что после — у них было только сейчас. Сейчас, растянутое до вечности и сжатое до крупицы мгновения. А это и так очень много, не правда ли.

Похоже, больше никого не осталось. Вон там лежал десятник Эйхгорн, тот самый, над губой которого начал пробиваться первый пушок и которым юноша человек так гордился. А вон там, пронзённый двумя пиками, валялся поверх тел своих бойцов воевода Томаш. Даже мёртвый, он рукой своей, устремлённой в вечность, направлял души своих воинов. Кажется, он улыбался, довольный тем, что и после смерти останется во главе столь милого его сердцу воинства. А вон там… Да… Прислонившись спиной к камню, отправился на поиски лучшего из миров Эмиль Картавый. Глаза его остекленели. Не моргая, он смотрел на врага, без страха. Никто не смог бы упрекнуть Эмиля в том, что он смалодушничал. Родители могли бы гордиться своим наконец-то повзрослевшим — к сорока-то годам! — сыном. Они примут его в свои объятия там, в другом, самом прекрасном и вечном мире.

Ричард Магус, Олаф Везучий и Рагмар жили в этом мире. «Жили» — это значит, что настала пора с ним прощаться. Никто ведь не думает, что втроём они выстояли бы сейчас против этой армии? Нет, оно не было тем сказочным, легендарным вражьим воинством, что протянулось до самого горизонта. Потрёпанное, изъеденное проплешинами пустоты, войско это едва стояло на ногах. Кто-то опирался на копьё, чьё острие откололось в пылу боя. Кого-то держали под руки товарищи, бессильного, обливающего потом и истекающего кровью. Их осталось совсем немного. Но — их было бесконечно больше троих. Всего лишь троих человек…

И всё же они не подходили. Они боялись. Каких-то трёх чел… То есть двух человек и орка. А может, одного человека, одного орка и одного мага. Кто их знает, чароплётов. В крови, чужой и своей, запёкшейся под палящим солнцем Двенадцатиградья, они стояли втроём против целого мира. Знали бы они, что в ту же минуту также стояли шестеро против целого света. Но там были ангел и демон, двое рыцарей, некромант и алхимик. А они, втроём, что они сейчас могли?

Солнце клонилось к закату. Ричард, приложив мокрую и липкую от пота руку ко лбу, любовался алым шаром, спешащим отдохнуть от забот мирских. Говорят, то огнегривые кони несли златую колесницу, увозившую души подальше от мира. Магус был в конце своего пути на площадку этой колесницы. Он должен был успеть в последний момент — пока колесница не исчезла бы в закатных небесах — ступить на подножку колесницы и уйти вместе с другими.

Кажется, Магус улыбался — а может, то просто губы его дрожали. Или (кто знает?) он шептал что-то напоследок. В ушах его свистел ветер, принёсший последние слова учителя. Мир принёс последнее «прости» Дельбрюка. Расслышав последнее слово, то самое слово, что не успел прошептать учитель, Ричард не изменился в лице. Отнюдь! Он только шире стал улыбаться. Весть была доброй и… нужной, что ли? Магус кивнул собственным мыслям и слову учителя, что было принесено ветром.

Олаф пожал плечами. Напоследок Ричард имел право сойти с ума, почему бы нет? Каждый имеет на это право. Напоследок… На самый последний последок… Больше для них уже ничего не будет: Олаф знал это. Мысль эта не пугала и не радовала. Она просто приносила знание, ничего более. Одна простая мысль: это конец. Что ж. Ему не суждено было умереть, захлебнувшись пивом. Ему не раскололи череп кистенем в порту. Его не свалила «любовная болезнь», и тело его, раздувшись от водянки, не лопнуло. А такая смерть — смерть в бою — чем она была хуже всяких иных? Она была даже лучше. А ещё Олаф вспомнил, что погибают они за Двенадцатиградье, за Лефер, ставший родным домом, а значит, погибают они за правое дело. Что могло быть лучше для наёмника, покинувшего родную деревню?..

Духи летали вокруг Рагмара, наставляя его на последний бой. Здесь было столько крови и смерти, что хранители спустились по Древу без помощи шамана. И сейчас все они были здесь: дед., прадед, прапрапрадед… Все до самого начала. Все. Кроме одного. Здесь же были те, кто был или мог быть после. Все собрались здесь, дабы наставить пред битвой Рагмара, Не-видящего-духов, сына шамана, так и не отыскавшего путь по Древу и оставшегося обеими ногами на ветвях Срединного мира. Они одобряли его выбор. И наконец-то он их видел… Рагмар тоже улыбался. Он встретился со всеми, кого мечтал увидеть всю свою жизнь. Мечта исполнилась. Жизнь же… А, разве это главное!..

Он вышел вперёд, но даже сейчас его окружали по двое воинов с каждой стороны. Сейчас он боялся их ещё более, чем перед битвой. Боялся — и уважал. Даже виночерпий великого ванакта Лид, презиравший войну, умел уважать врагов. Настолько, насколько варвары этого заслуживают, конечно же.

— Я предлагаю варварам почётную сдачу, — голос его, вобравший в себя тысячу лет, скрежетал могильной плитой и распространял холод, из-под этой плиты выходивший. — Служба. Лучшая служба, самая почётная, что существует во всех известных мирах. Слава, которой прежде ни у кого не было. Девушки, мальчики, золото, драгоценности. Иначе — смерть. Родина ваша будет предана мечу и огню. Народы ваши будут изничтожены, дабы урок преподать другим варварам.

Он застыл, уперев железные руки в боки. Трава под ним пожухла.

Солнце катилось к закату, окрасив мир в царственный багрянец. В этот миг все были героями и ванактами, иначе и быть не должно. Ветер зашелестел в рунах башни.

Они переглянулись. Из глаз Ричарда смотрела вечность. В глазах Рагмара застыла тень Древа миров. А вглядевшись в зрачок Олафа, можно было бы разглядеть бастионы Лефера, а в самой-самой глубине — сожженную деревню. Ту, которых тысячи по Двенадцатиградью. Ту, которая одна-единственная во всем мире.

— Смерти — нет, — ответил Рагмар, окружённый духами, коих видел сейчас только он.

Остальные кивнули.

Демон постоял ещё немного, а потом заговорил, и чудилось, будто то крышка гроба стучит вдалеке.

— Нас больше в десятки раз. Вы устали. В какой-то момент один из вас пропустит удар. У этого, — рукавица заскрежетала, двигаясь, — больше нет сил на чудеса. Сперва погибнет один. Потом второй. Третьего затопчут, щитами закидают. Трупы разрежут на куски…

— Посмотрим, — коротко ответил Олаф.

Дребезжа и скрежеща, голова демона склонилась. Похоже, ответы врагов загнали его в угол, а после загадочно произнёс:

— Видно, Нарсес всё-таки сподличал напоследок…

Постояв так немного, демон развернулся и зашагал прочь. Когда он шёл, сминая траву, в воздухе раздался не голос даже — скрежет:

— Прощайтесь. Я милосердно дарую вам время, потребное для прощания с миром.

Они ничего не сказали друг другу, да и зачем? Всё было понятно и без слов. Даже духи отступили назад, чтоб не мешать напоследок. Однако Рагмар чувствовал их присутствие, и стоило ему только посмотреть по сторонам, как он увидел бы их силуэты. Они ждали. Они знали, что сейчас будет. И они были правы: пришло время умирать. Рагмар был счастлив оказаться рядом с ними, увидеть их… Чтобы затем уйти по ветвям на верх, на самый верх. Только одного не было меж них… Отец… Где отец?.. Может, он смотрит с самых Высоких ветвей? Может, он отыскал древних духов?..

Олаф пожал плечами. Жизнь успела промелькнуть пред его глазами, так что память сейчас пустовала, отдыхая и не посылая ни образов, ни даже обрывков фраз. Пустота. Спокойствие. Скоро конец: он знал это.

Ричард обратился вглубь своей души. Голоса и звуки ушли из памяти. Значит, скоро он… Да, ещё миг, и…

Он спасёт их. Спасёт их всех. А цена… Цена не имеет значения.

Сейчас. Ещё чуть-чуть. Вот уже в грудь, хладную и тонкую, ломится морозное пламя…

Магус улыбнулся:

— Эй, демон! — он воскликнул донельзя дерзко и весело. — Эй! Ты знаешь, что смерти нет?!..

Тот повернул голову и… Он почувствовал, что…

— Уничтожить его! Все-е-е-е! Уничтожьте его!.. Иначе все сдохнете!..

И мир рухнул — рухнул сразу со всех сторон…

А Ричард…

Ричард падал. Падал туда, где нет даже «никуда»… Падал туда, где есть все «куда». Не были и не будут, а именно есть, иначе их не было бы.

Пустота разрывала его на куски, а ветер, бивший в лицо и свистевший в ушах, срывал последние покровы — за одеждой исчезло само тело. Ничего не осталось. Хотя… Кто знает? Может быть, та искорка, что горит в глубине каждого, ещё сверкала, светя в непроглядной тьме?

Ричард падал… Он не понимал — он знал, каким-то непостижимым образом знал, что это — конец, что долгожданный покой пришёл к нему. А там, в самом яростном из известных миров, тело его разбрасывается молниями. Или должно разбрасываться…

* * *

Они стояли друг напротив друга, застыв в напряжении. Железо, в которое заключена душа пришельца из прошлого, одного из создателей магов, и потомка тех самых магов. Потомка, рождённого с капелькой расплавленной магии. О чём они сейчас думали, тени встретившихся тысячу лет спустя людей?

* * *

Хотя, конечно, «конус холода» был бы надёжнее, а «узы Мандалана» эффектнее… Но что взять с мира! Что он знает о магии? Ха! Что ему дано понять о созданных не здесь, о нездешних, в чьих жилах течёт расправленное серебро былой магии?.. Нет, они не отсюда, они не от мира сего, а потому кто-то должен уйти. И чаще всего — это сам маг.

Ричарду бы хмыкнуть — да только нечем. Здесь, в глубине мира, был только он, он-сам, без всего напускного и наносного. А сейчас и ему суждено будет раствориться… Но к чему?..

* * *

— Тебе предстоит сражаться!

— Но зачем?.. За что?.. За кого?.. Никого из них нет рядом со мной… Только их плач… И крики… И слезы… Мама… Мама!!!

— Не знаю…

* * *

А вот и кончилась борьба. Всё. Конец. Мир победил. Пора на покой… Но что-то в глубине оставшегося Ричарда самого-себя противилось этому. Это было похоже на то, как червоточинка ширится в сердце, как оно раскрывается изнутри навстречу печалям и невзгодам, не в силах принять случившееся. Сердце ноет, обливаясь кровавыми слезами безнадёжности и непримиримости. У кого-то ноет оно лишь мгновение, а кого-то оно терзает днями, годами, веками… Чья-то червоточинка перекидывается и на память потомков, не давая покоя уже им.

И вот сейчас также ныло что-то в Ричарде. И это что-то не сдавалось, оно не принимало поражения и никогда бы не приняло. Но только почему?.. Это невозможно было объяснить. Как словами рассказать то, что никак не связано с мыслью, со словом, только — с чувством, только с тем, что сокрыто во глубине до поры до времени, что-то, что пробуждает тебя ночами и заставляет дрожать, плакать или смеяться? Что-то, плачущее за покровами сердца и души, что-то, заставляющее идти на поступки, в которых ты сам себе не можешь дать отчёт? Что же это было?.. Кто же это было?.. Ричард всегда мечтал найти ответ на этот вопрос.

И вот ему удалось это. Лишь здесь, где не было ничего, кроме него самого. Ричард понял, что это он-сам борется. Тьма надвигалась со всех сторон. И только крохотная искорка, падавшая вниз, светом сверкала ярко и боролась с темнотой. Так не могут бороться живые — только ушедшие. Он боролся всем, что у него есть: он боролся весь. Он боролся со всем. Но крохотная искорка — звёздочка падала вниз (а может быть, вверх), и даже гордая, невозможная, неожиданная борьба не могла остановить её падение. Должно быть, лишена была смысла эта борьба — и всё же он сражался. Сражался вопреки всему. Лишённый рук и ног, лишённый тела своего, он боролся. Чем? Он сам не смог бы ответить… Должно быть, самым сердцем своим, самим желанием сражаться. И он — он не сдавался, вопреки всему, этот тщедушный, знавший мир только как страницы книги, краешек света вокруг них и звуки, эхо голосов и криков… А ещё — мир как отражение последнего взгляда учителя. Он был солью на раны, не более. Человек, коего не почитали за такового. Человек, который не хотел жить, который жил сражением… Человек, душа которого теперь уходила далеко-далеко, прочь, оставив позади себя смерть и гибель.

Но он — он не хотел умирать. Бороться было просто.

Сложнее было — понять, зачем надо было сражаться.

А значит — зачем надо было жить.

И он, знавший историю этого мира и легенды о двух других, перечитавший едва ли не две трети книг, сохранившихся на Хэвенхэлле, он, выдержавший много и даже чуть больше…

Он, он — не знал. И потому он падал вниз. И огонёк тускло блестел во тьме, и свет его уже был не столь ярок, как прежде. Потому что он — уходил. Уходил навсегда. Быть может, он ещё смог бы взлететь…

* * *

Они стояли друг напротив друга. Лид поднял забранную в железо руку — чужую, заёмную руку — кверху. В тот момент он вспомнил о прошлом. Вспомнил, как ходил коридорами дворца ванакта и мечтал, дабы от слов его появилась улыбка на устах владыки. Вспомнил, как рушилось всё вокруг, как Нарсес объявил себя новым ванактом… Вспомнил, как горело море за окоёмом, а под ногами земля дрожала многие недели. Как созвездия плясали безумный, кабацкий, мужицкий танец, а любомудры хватались за головы и сбрасывались со скал в море. И как тот ветер, нёсший серебристую… нет, серебряную, пыль, всё дул и дул. И как гибли в боях с варварами люди. И как Нарсес… Хотя тот — тот заслужил, чего уж там. И как рассыпалось Государство во прах…

И только в этот момент Лид понял, что для своего мира он был слишком молод, а для этого — слишком уж стар… И что он последний чиновник канувшего в озеро Забвения Государства… И что он, в общем-то, никому здесь не нужен… Потому что где двое — там есть Государство… А он был один, совсем один в этом мире…

А где-то там, вне миров и звёзд, крохотная искорка боролась за право вернуться назад. И каждый миг сомнений дарил шанс на победу, шанс на то, чтобы вернуться и вернуть.

* * *

Он знал: ему осталось чуть-чуть, самую малость. Обречённый с самого дня гибели родителей на бой, Ричард боролся в последний раз. Видел бы его кто-то сейчас, яркую звёздочку, всё не угасавшую под натиском темноты! Ещё чуть-чуть, ещё немного, лишь бы продержаться…

Он сдерживал натиск — но всё-таки не мог перейти в атаку. Потому что не знал, зачем. Он не знал. Он так и не смог найти выхода…

Он так и не мог найти смысла, смытого годами борьбы. Он-сам и был борьбой. Только лишь борьбой. Прожитые — или пробытые? — годы протянулись чередой… Да непонятно чего чередой…

И потому он падал. Падал. И сверкавшая из последних сил звезда гасла, гасла, гасла… А тьма подступала со всех сторон, неизбывная и непобедимая. Только издалека раздался тихий голос. Женский голос. Её голос. Той смешной девушки с побережья. Он силился услышать его.

Звёздочка, едва не потухнув, засверкала чуть ярче. Она тянулась на звук, на тень голоса, ведь тень рождается только там, где есть свет.

— Возвращайся! Обязательно возвращайся! — да, именно так она сказала перед битвой. — Возвращайся…

Это было несбыточно.

Но всегда мечтал он о несбыточном, о том, чего не было и никогда не могло быть.

— Возвращайся…

И боль… И крики… И смерть… И крики… Мама?..Мама!!! Папа!!! Деревня горела…

Что-то было в этих глазах… Какого же они были цвета? Неуловимые, дымчато-зелёные… Да… Такие… Кажется, люди говорят «красивые»? А ещё ласковые… Прямо как у мамы… Мама…

— Возвращайся, — а вот и её голос.

Будь у него тело, он бы задрожал, настолько непривычно было услышать хоть что-то, кроме тех звуков перед смертью её… Мама… А помнишь?.. Помнишь… Ты точно помнишь… Ты всё помнишь…

— Возвращайся, — а вот это уже голос отца.

— Ну ты и гад! — Олаф, конечно же, не мог сказать иначе…

Звёздочка загорелась ярче. Но только глубоко во тьму она забралась, и глубина эта давила, тяжесть расстояний тянула вниз и тьма наседала со всех сторон. Где уж было звёздочке той засверкать во всю мощь?

Ричард падал. Он умирал. Он привык умирать, но только в этот раз он знал: больше не будет смертей. Теперь-то он умрёт навсегда.

* * *

Олаф не сразу понял, что именно изменилось. Вместе с пониманием пришёл замогильный холод. Ричарда больше нет. Через считанные мгновения воздух наполнится магией, крушащей всё на своём пути. Железяке, сколько бы хитёр он не был, не удастся выжить. При этой мысли Олаф довольно ухмыльнулся. Как, в общем-то, и всем остальным. А вот при этой мысли не хотелось ни радоваться, ни горевать. Разве можно как-то относиться к тому, что день оканчивается закатом, а ночь побеждается рассветом? Иначе ведь и быть не может. И его тоже скоро не будет. И никого здесь не будет.

Как ему только удавалось думать? Совсем недавно он был охвачен боевым пылом, когда сознание обращается в пламень, а руки-ноги творят что хотят, творят слаженно, чётко и привычно. Но едва Рагмар разглядел — а может, просто почувствовал — пустоту, пришедшую в Ричарда и выгнавшую душу прочь, тотчас силы покинули его. Если бы он только был настоящим шаманом, если бы только видел духов, о, всё было бы иначе! Рагмар бросился бы ловить-хватать эту суть человека-шамана, ухватил бы за самый её конец и вернул бы обратно!

Но беда в том, что Рагмар не настоящий шаман. Он неумёха, выродок. Так никто из племени не говорил словами — но глазами… В глазах это читалось. Каждый знал сына великого шамана, который не мог видеть духов. Надежда, родившаяся ущербной, и умерла в тот же день. Вместо шамана получился неплохой воин и умелый охотник. Но народу нужен был шаман. И потому Рагмар оказался никчёмным в том, в чём он был нужен. А значит, он оказался не нужен. И лишь потому только, что не видел духов.

А сейчас бы…

Сейчас, когда тело, лишённое души, и душа, потерявшая своё тело ещё тысячу лет назад, сошлись в поединке — сейчас бы шаману ударить! Да!..

Небо обратилось в сплошное сизое облако. Танцевавшие безумный хоровод тёмные клочки, оградившие землю от показавшегося таким далёким солнца, опускались всё ниже и ниже. Протяни руки — и достанешь, зачерпнёшь небесный пух. Стоит только сделать шаг, оттолкнуться от нависшего над морем утёса. Волны пели там, внизу, под ногами. Лаская жёлто-серый песок, чтоб затем отступить на мгновенье и вернуться вновь, плескалось море. Птицы пели вдали. Чайки носились высоко-высоко над головами. Они с интересом поглядывали на столпившихся невкусных двуногов, а затем прыгали в воду за такой вкусненькой рыбкой. А где-то далеко-далеко шестеро собрались на вершине башни, чтобы дать свой последний бой. И в этот миг то, что прежде звалось Равновесием, рухнуло окончательно, ибо слились две эпохи, разобщённые десятью веками. Ангела одолевали те, кто призван был хранить порядок в мире. А здесь, на другом краю света, демон побеждал, побеждал несмотря ни на что.

Но если бы только Рагмар был шаманом… Он бы призвал всех духов… И те обступили бы демона, и держали бы его… Повалили бы наземь…

В последнее мгновенье жизни дозволено ведь помечтать?

Руки уже размахивались, ноги отталкивались от земли, дабы удар настиг закованного в железо пришельца из прошлого, а разум… Разум… А что разум? Он представлял себе прекрасные картины. Вот если бы здесь, на самом краю, между землёю и небом, собрались духи. Вон там — прародитель. Отец рассказывал, что то была гигантская птица, на которой великие шаманы летают меж мирами. С прекраснейшими серебристыми крыльями, мощным клювом из кремня и гордым взглядом малахитовых глаз. И чтоб отец стоял рядом! Чтоб расправил плечи, чтобы накидка из соколиных перьев во всю свою ширь раскрылась, и чтоб ветер! И чтоб солнце светило из-за спины его, ослепляя врагов! Да, и чтоб он мановением руки призвал ту птицу-предка, взлетел бы вместе с нею — и призвал бы душу Ричарда обратно. А потом рухнул…

Рухнул так, как Рагмар, тяжестью своей подмявший железяку. Сочленения доспехов больно впились в тело, но да ладно, что уж там они! Главное, что железяка не успела ударить! Да! А ещё — что Олаф тоже успел.

Он, Везучий и Бесстрашный, старый, потерявший всех друзей, кроме одного, он — закрыл собою потерявшего душу в борьбе с миром Ричарда. Закрыл от любых ударов, так, как может только настоящий леферский наёмник. Так, как удаётся только однажды в жизни. Рот его был обезображен яростным, поистине звериным оскалом, которым волки отгоняют врагов прочь, а львы ввергают в ужас чужаков. Пусть душа Ричарда ушла — но от этого не перестал он быть его другом. Последним другом. И пусть уж молнии его исполосуют, или огонь испепелит, или осколок льда пронзит сердца — но друга он не выдаст. Ни за что и никому.

Нечто держало Аркадия, нечто, жившее и не жившее сразу. Он, проведший за окоемом тысячу лет, чувствовал его… их присутствие. Они сковали его по рукам и ногам, не давая двинуться. Но ванактов слуга был сильнее их, он — двигался. Еще. И еще чуть-чуть. Вот сейчас он вырвется из невидимых пут, и… И… Потом… А что — потом?..

Лид в то мгновение понял, что… Что сражаться просто незачем. Да, он уже схватился с зеленокожим гигантом, да, он вот-вот его сбросит, поднимется… А бойцы уже бегут, уже спешат, уже рвутся к Олафу, вот-вот пронзят его десятками пик и сотнями клинков — но тем они победу не принесут демону, пережившему свой эон на шестьдесят шесть уходящих в бесконечность ванактских индиктов. Он — один. Сосем один. Государство — это не просто он, Государство — это никто, кроме него. А значит, нет Государства, потому что не может быть Государства, где один… Но… Он всегда был его служителем… Кому же он будет служить? Себе? Но… Он мог все, кроме этого. Служить — только Государству. Себе — прислуживать… Так глупо… Так странно…?

Так правильно.

Он вобрал в себя тысячу лет, вобрал по крупицам. Сознание его практически пробудилось в пути… Он слушал разговоры наемников, вместе с Ричардом сражался с Дельбрюком. Вместе с Конхобаром встречал Анку. Вместе с Рагмаром прислушивался к шуму леса, силясь уловить шепот духов. Вместе с Олафом вспоминал о былых сраженьях. Он знал, что больше не осталось города. Ха! Варвары прозвали его Тринадцатым, хотя он был Первым! Он не просто знал, — он чувствовал, что больше не осталось никого из ванактовых слуг в этом мире. Он был один, совсем один.

И уже во второй раз ему расхотелось жить, ему, последнему служителю Государства…

А Ричард так и стоял, замерев, словно бы судорога сковала его тело мертвой хваткой…

* * *

Звёздочка гасла. Ричард рвался изо всех сил, но их хватало лишь на то, чтобы идти вниз по лестнице, ведущей наверх. Ему недоставало самую малость, вот столечко — и потому-то он падал, падал, падал… Он и сам уже чувствовал, что проиграет, что ещё чуть-чуть, и ему суждено будет оказаться в водовороте вечности. Но — ещё рывок. И ещё. И снова. И ещё раз. Он бился, он боролся, так яростно и прекрасно, как может только падающая звезда, лишённая всего, кроме собственного света. И — воли. И — рвения. И того, что принято звать душою. Ричард сражался — но проигрывал, ведь прежде ему никогда не доводилось так драться. О, если бы он знал, как можно победить — он победил бы. Но он — он не знал. И потому падал, уставший от борьбы за непонятно что состарившийся до срока, потерявший родителей, видевший прощальный взгляд учителя, не сумевший остановить пришествие демона в мир — он падал. И сиял, и светил изо всех сил в этом последнем бою. Он чувствовал, что всё быстрее его падение, что нечто невообразимое засасывает его куда-то. Он понимал, что борьба его обречена. Но всё-таки он, — он сражался. И у самого водоворота тьмы, подхватившего искорку, он постиг всё, он помнил всё, что было, есть и будет с ним, а что могло бы быть, но никогда не станет. Ричард достиг той границы, когда душа знает о себе всё-всё-всё.

Громче грома и ярче солнца ринулись плач и стоны погибавших родителей, огонь, сжигавший врагов его и не врагов, просто попавших под руку, за годы наёмничества. Он узнал, зачем и почему. Он увидел судьбы всех тех, кто прошёл мимо него, прошлое их и будущее, вспомнил, пережил вновь встречу их и узнал последствия её. И все они были призраками, призраками, только мигом дня, который суждено было пережить Хэвенхэллу. А там, внизу, его ждал вечный покой, то, чего Ричард так жаждал. И он, крохотная звёздочка, сейчас окунётся в этот водоворот, уснув навсегда, а мир полетит дальше. Но там… Там… Далеко-далеко и давным-давно, в жизни Ричарда, было то, за что стоило сражаться.

Тот миг… Нет, те мгновения! Те столкновения. Те встречи. Они не проходили. И судьба тех людей оказывалась пуста без него. Она вот-вот прервётся. Или давно прервалась, там, на утёсе. Две судьбы… Нет… Три…

* * *

— Зачем мне сражаться?..Зачем?..

— Возвращайся… — прошептал кто-то так, словно бы это перья шелестели вдалеке… Она…

Крики… И кровь… И кровь… И боль… И крики… Папа… Мама… Мама!!!

— Возвращайся! — беззаботно рассмеялся юный паренёк…

— Возвращайся… — застыла просьба в том самом взгляде…

— Возвращайся, — хором произнесли две странных фигуры, застывшие на вершине башни… А может, то был один человек?…

И Ричард почувствовал, как ноги несут его по земле, поросшей тюльпанами. Откуда он знал, что то были именно тюльпаны? Он просто знал, ни почему, ни зачем и ни для чего. Просто знал. А ещё…

А ещё он почувствовал, как ветер бьёт его в спину, подхватывает и…

* * *

Звёздочка, такой крохотный огонёчек во тьме, рвалась ввысь, туда, где далеко-далеко сверкало ночное, горевшее белым светом небо. Звёздочка очень-очень хотела вернуться обратно…

* * *

Железные ладони вцепились в рагмарово горло. Орк, хрипя, молотил гигантскими ручищами по шлему, пытаясь добраться до… в общем, хоть до чего-нибудь, что могло бы испытывать боль. Он не знал, что демон и так отвлёкся, позабыл обо всём на свете: такого напора он не ожидал, и борьба заняла всё его внимание. Бойцы (не сказать, чтобы верные, ну да ладно) уже были рядом — и били Рагмара дубинами. Один уже направил клинок в спину орка, ещё мгновение…

Олаф ударил что есть сил, рубанув с плеча, и тем самым отбил удар врага. Но ещё две, нет, три, нет — четыре! Клинка устремились в его сторону. Врагов становилось всё больше.

— Потанцуем, гады?! — воскликнул Олаф, отвлекая на себя тех, кто столпился над Рагмаром. — Эй, вы! Медвежьи дети-и-и! Эй! Что, вдесятером на одного боитесь? Ну же, тогда вдесятером! Да! Налетай! Бей!

Олаф бесновался. Впервые за многие годы он мечтал, чтобы второе из прозвищ его — Везучий — оказался верным. Да, и ещё раз. И ещё раз. И вот снова хорошо бы… Фух, мимо! Он не танцевал. Разве можно назвать прятки со смертью танцем? Нет, Олаф просто жил. Он желал прожить ещё немного. И, миновав загаданное «немного», просил у богов ещё чуть-чуть. И ещё. И ещё, ну самую малость!

Ветер крепчал. Его дуновения, обратившиеся порывами, били толкали в спину, на бой, и лезли в глаза врагов. Солёные брызги, а может, тени их, оказывались рядом, и чудилось Олафу, что сейчас он бьётся у самой морской кромки. Сделаешь шаг назад — и поглотит тебя тёмная пучина, а потому не было назад, было только вперёд. И вперёд. Шлем давно упал с головы, и ветер играл со спутавшимися волосами. Порывы крепчали, принося с собою всё больше брызг. Демон оттолкнул обессилевшего без воздуха Рагмара в сторону и поспешил подняться на ноги. Скрипя древним металлом, Лид потянулся… и ошарашено замер, воскликнув нечто на странном мелодичном языке.

Олаф хмыкнул. Какой дурацкий приём! Отвлекает внимание так, как не делают даже начинающие бойцы! Даже дети поумнее…

Но тут и Олаф замер, сперва почувствовал, а потом и увидев в воздухе серебристую пыль. Ветер нёс её, сверкавшую в пробивавшихся из-за туч солнечных лучах. Запах морской воды отступил, сменившись ароматом тюльпанов. И впервые за бой Олаф едва удержался от того, чтобы не выронить меч из рук.

Небо стало морем, по которому неслись серебристые волны. Они вихрились и пенились, взметаясь ввысь и осыпаясь брызгами благородного металла. Подхватываемые мощными поднимающимися потоками, частички серебра неслись всё быстрее и быстрее. Но странный то был металл: чувствовалось только, что воздух стал плотнее, как бывает при сильном порывистом ветре или в грозу, и ни разу Олаф не ощутил, что именно металл касался его. Дивное серебро! А ещё этот аромат тюльпанов… А может, и не тюльпанов?.. Не помнил он, проживший долгий век среди великолепия Лефера, невдалеке от городских оранжерей, столь дивного аромата. Это были и тюльпаны, и не они, но объяснить своих ощущений Олаф никак не смог бы. Он просто знал: эти цветы — другие, невиданные в Двенадцатиградье! И оттого аромат их был ещё прекраснее, ведь в нём спрятана была сказка.

А ещё Олаф увидел…

* * *

Звёздочка очень-очень хотела вернуться, туда, где горели яркие огни, где сверкал небосвод, побеждая мрак и тьму. Она поднималась всё выше и выше, и даже сам Ричард не знал, откуда только у него взялись силы. Будто бы некто с той стороны тянул его, тянул сильно. А может, и вправду тянули? Когда он услышал голоса, те три голоса — он рванул самого себя вверх, рванул и сумел взлететь! Но чем выше он поднимался, тем сильнее становилось сопротивление. Будто бы сам воздух — если это был он — противился, хватал звёздочку и тянул вниз, мощно тянул, яростно и упорно. А потому Ричард слабел. Уже не так оказался силён напор, не так уверен был в себе мага. И всё же он бился, он стремился прочь отсюда, надеялся попасть обратно, в такой несправедливый, кровавый, злой мир, милее которого он не знал и не желал узнать. И что же могло остановить мага в этом порыве? Разве только сам мир. Воздух сгустился ещё сильнее и стал тяжелее свинца. Слои его уже невозможно было пробить с такой лёгкостью, и потому Ричард увязал. В том киселе, в который обратилось всё вокруг, звёздочка завязла. Магусу взвыть — да нечем. Только воля осталась, и гнала она Ричарда вверх, только вверх, несмотря ни на что!

Свинец вокруг обратился гранитом: звёздочка упёрлась в невидимую преграду, которую оказался не в силах одолеть. Горевшие ярче прежнего лучики, да только терялся исходивший от них свет в необоримой тьме. И сейчас, как никогда, нужна была поддержка этой яркой звёздочке, что желала пробиться вверх, к небосводу, чьё тепло согрело бы и спасло!

И вдруг…

Нет, то не был голос. И даже не объятия. И уж точно не меч, рассёкший надвое необоримый заслон. То отраженье далёкого света, пришедшего извне, коснулось тьмы вокруг звёздочки — и та разбилась, неразличимыми осколками плеснув во все стороны. И было то отраженье знакомо и одновременно неведомо. Что-то кричало в Ричарде, кричало: «Мы снова встретились», но к кому обращён был тот крик?..Ричард этого не ведал.

* * *

Крики… И кровь… И боль… Огонь… Мама… Папа… И она… Та девочка… Она лежала невдалеке, и глаза ее были закрыты… Неужели и она погибла? Он не помнил ее… Точнее, нет, не так. Не так! Он помнил, но забыл… Он видел ее… Он знал ее… Раньше, до крови, до огня… Он помнил… Но почему он забыл? Вот же она, там, лежит…

* * *

Он только летел, летел вверх. И чем выше он поднимался, тем серее становилась тьма, а вскоре в недосягаемой вышине показались звёзды. Но Ричарду надо было дотронуться до них… Он знал: там — спасение. Там этот проклятый мир, по которому он уже давным-давно соскучился. И там — она. Она!!!

Ричард возвращался домой… И когда он, уставший, донырнул до сверкавших искорок, таких же, как он сам, окоём наполнился треском бьющегося стекла, завыванием ветра и…

Тюльпанами?!..

* * *

Железяка поднялась на ноги, да так и застыла. Лид помнил этот ветер, что шестьдесят шесть уходящих в бесконечность индиктов назад пришёл в его мир вслед за крушением. Сверкавшее в лучах солнца серебро разрывало то, чем раньше было сердце, сдавливало горло и притупляло разум. Отзвуки землетрясений, жар вулканов и брызги десятибалльных штормов поглотило всё естество демона, а потому он не успел вовремя заметить, как… Время пришло…

Ричард моргнул. И ещё раз. И ещё. С застывшей на устах глуповатой улыбкой он смотрел на руки свои, оглядывал землю под ногами и не замечал, как на него уставились ошалевшие воины. Потоки серебристого ветра ласкали ладони его.

— Я вернулся, — позабывший, что значит улыбаться, Ричард кривил рот свой. — Я вернулся…

Он поднял взгляд свой на врагов и на друзей.

Рагмар лежал, жадно глотая воздух. Он захрипел?.. Нет, засмеялся! Он смеялся долго, переводя взгляд с железяки на Ричарда и обратно, и в перерывах между приступами выхаркивал слова на орочьем языке. Олаф, израненный, уставший, щурил глаза, закрывая их от потоков противного кусачего пота.

— Я же… — выдохнул Везучий. — Сказал… Врёте… Не… воз… те!

Тело его, уставшее, держащееся из одной привычки, дрожало. Но дух Олафа не знал устали.

— Пусть индикты прошли. Но я одержу победу. В этот раз. Я смогу. Ванакт, мне отмщение! Мне! И мне воздастся! — Лид поднял голову, силясь высмотреть закрывшееся за сизыми тучами и серебристым ветром солнце. — Мне! Всем стоять! Я сам!

Виночерпий понял, что такое быть воином. Он знал: больше — никто. Никто не сможет отомстить за произошедшее, за крах Государства и гибель всего, что было ему дорого. И в тот момент тень былой державы ожила — и отбрасывал её сам Лид.

— Мне отмщение! — неистовствовала железяка. — Мне!

Он бросился на Ричарда.

Тот, всё так же неумело улыбаясь, вытянул руки, пошамкал губами…

И глупо уставился на ладони свои, покрытые грязью и кровью. Силы его ушли. Или… нет, не ушли! Они просто остались там, во тьме! Мир всё-таки забрал частичку его души… Ричард смотрел — будто бы в первый раз — на ладони свои, смотрел странно и печально.

А железяка прыгнул. Кто бы мог поверить, что груда металла способна не то что прыгать, но хотя бы быстро двигаться, но Лид вновь удивил почтенную публику, как бывало не раз, в далеком-далеком мире. Чувствую себя погонщиком ванактова ипподрома, заходящим на последний круг, он сжался в пружину и распрямился, вложив все свои силы в это движение. Правая рука его была вытянута вперёд, левая крюком уходила в сторону, спина сложилась гармошкой. Даже безжизненное железо козырька шлема — и то едва не подёрнулось гримасой напряжения. Сейчас бы звёздочке вновь загореться, воспарить к неведомым высям, спастись из этого мира! Да только душа Ричарда вновь оказалась в доспехах — или оковах? — тела, из которых не так-то просто выбраться.

Магус не успевал даже взгляда оторваться от ладоней своих. Вот, ещё миг, совсем чуть-чуть, и металлический шип, торчавший из правой рукавицы, войдёт в сердце проклятого потомка мятежников. Серебряный ветер схлынет, и он, великий Лид, предотвратит новый стасис и установит вечный таксис-порядок.

Времени Ричарду хватило лишь на то, чтобы взгляд свой оторвать от ладоней и уставиться на острие трёхгранника, метившее прямо ему в сердце. Один удар, и звёдочка вновь запылает, взлетев к небесам, где давным-давно ждут её. А ещё крупица, крошечка, мельчайшая песчинка времени ушла на то, чтобы улыбнуться и посмотреть в чёрный провал шлема. И улыбка та, непобедимая своей верой в лучшее, в победу той звёздочки… Странная улыбка… Полная не гнева или торжества — печалью… Он заключил Ричарда в смертельные объятия… И…

И серебряный ветер подхватил в свои объятья обоих и вознес над утёсом. Нет, он не сверкал подобно той звёздочке, он ведь не мог! Но всё вокруг него дрожало серебром и пахло тюльпанами. Водоворот холодного света подхватил Магуса и схватил гигантскими ручищами Лида. Железяка, неподвижная, поднялась в воздух вслед за Ричардом. Последний из служителей ванакта, он замер, поражённый обрушившейся на него мощью. Что там пламенные смерчи, что там молнии — когда этот потомок мятежников сумел сотворить настоящее чудо, чудо, поборовшее силу.

Ричард запрокинул голову, точь-в-точь как в момент сотворения сложной волшбы, и… засмеялся. Он смеялся не торжествующе, как тиран, любующийся казнью врагов своих, и не как ученик, сдавший последний свой экзамен, и не как служка, возвысившийся в мгновение ока до царедворца. Ричард смеялся по-доброму, тепло и… тюльпанно, что ли. И сильнее прежнего стал потрясающий аромат прошлого, распространившийся повсюду. Сизые тучи распались, обратившись в ошмётки, и сквозь прорехи устремился яркий солнечный свет, озаривший Ричарда и Лида.

Магус, не прекращая смеяться, вновь взглянул на последнего из служителей Государства. И тот почувствовал, что наконец-то обрёл покой. Когда серебристые нити окутали чёрный металл, раздался звук флейты и возглас, а может быть, слово на древнем, певучем, позабытом языке. Но каждый, кто стоял на утёсе, понял, что оно значит…

— Свобода!.. — возгласил-выдохнул Лид. — Я иду к тебе! Я иду!..

Средь ярко блестевших серебристых песчинок затерялся жёлтый огонёк, устремившийся к небесам.

Ричард, кивнув собственным мыслям, плавно опустился на край утёса. Пошатываясь, точно поднявшийся впервые после долгой болезни, он побрёл мимо замершего Олафа и поднимавшегося с земли Рагмара, мимо бойцов армии, оставшейся без полководца. Никто не остановил его, никто не преградил путь: просто никто не в силах был пошевелиться. Магус шёл, порой спотыкаясь о трупы, задевая камни и приникшие к земле карликовые деревца. Он шёл в сторону восхода, где скрылся один из тех спасительных голосов, что подарил ему силы на победу. Самый глазастый — Рагмар — увидел тень, метнувшуюся со стороны леса к Ричарду. Она спешила, она бежала, раскрыв объятия.

И когда меж ними оставалось шагов десять, Магус повалился на землю: силы всё-таки оставили его… А тень… Да какая тень?! Прекрасная девушка! упала на колени рядом и прижала Ричарда к себе. А падавшее в море солнце озарило их лучами своими…

— Я нашел тебя… Нашел…

— Я нашла тебя… Нашла…

Примечания

1

Сюжет романа связан с «Игрой без ставок» миром и временем действия. Герои и место действия другие.

2

«Дромон» — бегун.

Content

Николай Андреев
Дорога в Лефер

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Последняя глава

Примечания