Ричард Адамс

Девушка на качелях

Richard Adams

The Girl in a Swing

© Watership Down Enterprises Ltd., 1980

© А. Питчер, перевод, примечания, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Розамонде, с любовью

– Τί δὴ παθοῦσα ταῦτ’ ἔπραξ’ ἀμηχανῶ

– ’Αλλ’ ἕστ’ ἄμεμπτα πάντα τοῖς συνειδόσιν[1].

Предисловие автора

В этом романе столько всего намешано, что даже по здравом размышлении мне не удается отделить вымысел от реальности. Не имело смысла называть Брэдфилд-колледж вымышленным именем, поскольку общеизвестно, что именно там существует театр, где пьесы античных драматургов исполняются на древнегреческом, равно как и пытаться затушевать тот факт, что в 1958 году Дэвид Рейберн поставил там «Агамемнона». Однако же в постановке не принимали участия ни Алан Десленд, ни Кирстен, постольку они, как мистер и миссис Кук, а также директор Брэдфилд-колледжа и прочие упомянутые в романе ученики и преподаватели – вымышленные персонажи.

Описания Копенгагена и его окрестностей соответствуют действительности, а вот ресторана «Золотой фазан» не существует. Ярл и Ютте Борген и Пер Симонсен – реальные лица, а мистер Хансен и его сотрудники – вымышленные персонажи. Тони Редвуд и мистер Штейнберг вымышлены, тогда как Ли Дюбос – реальная личность. И так далее.

Ньюбери, как и многие английские города, сильно изменился за последние годы, но я описал его con amore[2], таким, каким помню, и, надеюсь, меня простят за некоторые анахронизмы, к примеру за упоминание здания, которого больше нет. В мое время на Нортбрук-стрит находился магазин фарфора, но следует отметить, что ни его владелец – мой давний приятель, – ни его сотрудники не имеют ничего общего с Аланом Деслендом, миссис Тасуэлл и Дейрдрой. История моих героев списана не с них.

Столь многие помогали мне при написании этого романа, что можно собрать целый синдикат. Я сердечно признателен всем, особенно моей дочери Розамонде, Алану Баррету, Ярлу и Ютте Борген, Джону Гесту, Барбаре Григгс, Хельге Йонссон, Дону Лайнбеку, Бобу Лэммингу, Джону Маллету, Дженет Морган, Клэр Ренч, Перу Симонсену, Реджинальду Хэггеру, Бобу Чемберсу и Роберту Эндрюсу.

Я также благодарен моей жене Элизабет за ее неоценимую помощь в истории фарфора и моему секретарю, Дженис Нил, за терпение и тщательность в перепечатке рукописей и во всем остальном.

Скажи, ты любишь с доской качелей

Взлетать среди ветвей?

Ах, я уверен, из всех веселий

Это – всего милей!

Взлечу высоко над оградой,

Все разом огляну:

Увижу речку, и лес, и стадо,

И всю страну!

Вот сад увижу внизу глубоко,

И крыши, и карниз,

На воздух вверх я лечу высоко,

На воздух вверх и вниз!

Роберт Луис Стивенсон[3]

1

День выдался ветреный – странная погода для конца июля; ветер взвихривал живые изгороди, будто невидимый прилив – водоросли, тянул их за собой, дергал в одну сторону, выпутывал заросли бузины и бирючины из цепких ветвей терновника, срывал со шпалер плети ломоноса и отрясал с дубов в дальнем конце сада мелкие веточки и листву.

Час назад ветер унесся прочь, но теперь, в вечерних сумерках, видно, как он ерошит деревья на вершине хребта, в четырех милях к югу. На фоне бледных небес сгибаются под его порывами буки на склонах холмов Коттингтон-Кламп, но здесь даже травинка не колыхнется; и тишина – умолкли дрозды, молчат кузнечики, в густых пожелтевших зарослях остролиста еще не проснулись сверчки. В сумерках цвета меняются. Головки огромных георгинов – «Черный монарх» и «Анна Бенедикт» – больше не сияют багрянцем, а покачиваются большими пепельными шарами, будто незажженные светильники, привязанные к шестам.

Леса придвинулись ближе – заросли можжевельника, буки и тисы видны так отчетливо, что кажется, будто брошенный из сада камень долетит до Коттингтон-Кламп. Тем не менее иллюзия приближения легко объясняется естественной причиной: все увеличивается, преломляясь в воздухе, отягощенном дождем. Дождь придет вслед за ветром, примерно к полуночи, щедро напоит мальвы и лилии, дубовые рощи, пшеницу и ячмень в полях, раскинувшихся за дорогой.

Карин, будто стрекоза, остро чувствовала предстоящие перемены погоды, ветер, дождь и солнце. Дождливыми вечерами она распахивала двери в сад, впускала в дом звуки и запахи свежих струй и тихонько наигрывала на фортепиано что-нибудь протяжное и печальное, под стать плачу серых туч, изливающих грусть на газоны и блестящие от воды ветви, так что когда я иду домой через сад, притихший под летним ливнем, то слышу и песню дрозда, и, вот как сейчас, прелюдию Шопена. А когда я входил в дом, Карин с улыбкой отрывалась от клавиш и распахивала руки величественным приветственным жестом, будто Гера или Деметра, словно бы одновременно благодаря меня за все окружавшие ее дары и приглашая – призывая – принять дар ее объятий. В такие вечера наши сплетенные тела погружались в медлительный, ровный поток наслаждения, неторопливо влекущий их к гавани, и едва ощутимо вздрагивали, одновременно и нежно касаясь берега; а потом возвращались и шорох дождя, и влажные запахи сада, и тени листвы, скользящие по стене, и быстрый серебристый промельк заката.

Как тут не рыдать?

Вчера мне снилось, что меня разбудил странный, еле слышный звук на первом этаже – какой-то звенящий шепот, будто ветер колыхал подвески из цветного стекла, которые в моем детстве развешивали в садах, чтобы отпугивать птиц яркими высверками и хрустальным перезвоном. Мне пригрезилось, что я спустился в гостиную. Дверцы сервантов были распахнуты, но все статуэтки стояли на своих местах: «Холостяцкая жизнь» и «Супружество» мануфактуры «Боу», «Времена года» фабрики Джеймса Нила, «Девушка с коровой» работы Питера Рейнике и она, та самая – «Девушка на качелях». Звук исходил от них. Они плакали, роняя хрустальные капельки слез. Полки, обитые темно-зеленым сукном, запорошил снег осколков, крошечных, как песчинки. Их острые края обдирали глазурь и роспись статуэток. Обезображенные фигурки были неузнаваемы. Коллекции больше не существовало. Я упал на колени, захлебнувшись криком, как ребенок: «Вернись! Умоляю, вернись!» – и проснулся с лицом, залитым слезами.

Я знал, конечно же, что с коллекцией ничего не случилось, но все равно спустился на первый этаж, будто желая доказать самому себе, что для меня на свете еще есть вещи, ради которых я готов среди ночи пройти двадцать ярдов. Я вытащил из серванта тарелку Копенгагенской королевской фарфоровой фабрики с подглазурным клеймом в виде трех синих волн и сидел, разглядывая волнистые ажурные края с позолотой и веточку французского шиповника, называемого еще «розой мира», нарисованную в те годы, когда Моцарту было чуть больше двадцати, а до того, как Наполеон отправил полумиллионную армию в русские снега, оставалось еще тридцать лет. Разумеется, хрупкая вещица не имела никакого отношения к разгрому наполеоновских войск, а теперь уцелела и в моей личной катастрофе. За этим занятием я провел примерно час и с первыми лучами солнца отправился спать.

Не могу сказать, что я всю жизнь любил фарфор и керамику, но даже в детстве, приходя в магазин, черпал бессознательное наслаждение в изобилии красивых ярких предметов, которые нравились мне больше игрушек: дамы, кавалеры и всевозможные звери, хрустальные графины и бокалы, столовые сервизы из сорока двух предметов – Сюзи Купер или веджвудовский «Строберри-хилл», хотя в то время я, конечно же, еще не знал этих имен. Скорее всего, думал я, корова с клеймом Госса или рокингемский олень сбежали с какого-то волшебного ковчега, полного чудесных фарфоровых зверей; помнится, однажды, после долгих бесплодных попыток его отыскать, я спросил старую мисс Ли, где его прячут.

– Ковчег больше не нужен, мастер Алан, – ответила она. – Потоп давно закончился, и Господь обещал, что такого больше не повторится. Никогда, вот увидишь.

– А ведь… – Я только хотел объяснить, что существуют игрушечные ковчеги для игрушечных, деревянных зверей, но мисс Ли велела мне вести себя примерно и ни к чему не прикасаться, а сама ушла обслуживать какого-то важного посетителя в меховой шубе.

Как я интуитивно сознавал, запрет «ни к чему не прикасайся» следовало соблюдать неукоснительно, однако же это не огорчало меня, а вызывало невольное восхищение, свидетельствуя о высокой ценности заманчивых вещиц. Я не раз слышал, как взрослых – настоящих покупателей – вежливо просили ничего не трогать, а однажды маменька едва не расплакалась, нечаянно отбив краешек цветка на крышке фарфоровой шкатулки со своего туалетного столика. «Ее наверняка можно починить, милый», – сказала маменька, хотя я ее ни о чем таком не спрашивал, а потом аккуратно собрала мельчайшие осколки в бумажный конверт. Вдобавок я так же неосознанно понимал, что мы живем на выручку от продажи этих драгоценных, хрупких предметов. В отличие от других магазинов и лавок, в нашем магазине витал чистый свежий аромат – запах деревянных упаковочных ящиков, стружки и опилок; здесь было тихо и светло, а по полу, выложенному керамической плиткой, звонко стучали каблуки – цок-цок, цок-цок, – когда мисс Ли или мисс Флиттер уверенно направлялись за каким-нибудь кувшином или чайником, точно зная, где его искать. «Прошу вас, пройдемте сюда, пожалуйста, по-моему, то, что вам нужно, есть у нас в пассаже». Пассаж – не просто проход или коридор – был частью магазина: под стеклянной крышей, разделенные панелями матового стекла, вдоль стен тянулись полки, в пять рядов, до самого потолка, а на них стояли чашки, блюдца, тарелки, кувшины, соусники, чайники и поилки для домашних животных, каждая строго на своем месте. Стену пассажа увивали стебли плюща, наполовину затенявшие крышу, в самом конце прохода был крошечный сад, где росли папоротники, а дальше, за зеленой дверью, начинался склад. Я смутно помню старомодный кассовый аппарат за стеклянной перегородкой, на тумбе красного дерева, но от него избавились, когда мне было года три или четыре.

Как мне сейчас представляется, я, особо не задумываясь, гордился магазином на Нортбрук-стрит за его необычность, чистоту и мириады тускло сверкающих предметов, которые полагал драгоценными просто потому, что они были невероятно хрупкими. Однако же магазин сформировал лишь малую толику моих детских впечатлений. Я приходил туда редко, потому что жили мы не «над лавкой», а в Уош-Коммон, тогда еще деревушке в миле к югу от Ньюбери, на склоне холма над городом и долиной реки Кеннет. Наш дом – фахверковый, с двускатной черепичной крышей – носил имя Булл-Бэнкс, данное ему первым владельцем, который был знаком с Беатрикс Поттер и питал к ней огромное уважение не только, как мне однажды объяснили, из-за ее литературных талантов, но и за то, что она являла собой редкий пример по-настоящему независимой женщины. В этом доме я провел все детство и другого не желал.

Теплыми ночами, когда настежь распахивали окна, я лежал без сна в постели, прислушиваясь к далеким гудкам паровозов, подъезжающих к железнодорожной станции Ньюбери, и к еле слышному звону часов на городской ратуше. В июне в спальню прокрадывались ароматы азалий и левкоя и, покружив по комнате, улетали прочь. Иногда залетный комар давал повод привлечь родительское внимание после того, как выключали свет: «Маменька, тут жужжака-кусака!» А можно было, презрев засилье назойливой мошкары, вылезти из кровати и высунуться в окно, разглядывая очертания холмов Коттингтон-Кламп на дальнем горизонте, или дождаться, когда у леса, над копнами сена на опушке беззвучно скользнет сова. В августе слева всходила огромная полная луна, затянутая туманной дымкой, желто-оранжевая, как головка глостерского сыра, выкатывалась из-за дубовой рощи, постепенно наливаясь серебром, и озаряла снопы на жнивье по ту сторону дороги.

Зелеными мартовскими вечерами с вершин белых берез на краю газона нестройно кричали дрозды. Отец часто их отчитывал: «Да слышу я вас, слышу! Фу, как некультурно, вам лишь бы глотки драть. Вот черные дрозды – те поют». Огромный заросший сад был полон птиц, за которыми отец следил круглый год. Летом он сидел на газоне в складном кресле, для виду раскрывал на коленях газету и с наслаждением смотрел и слушал. «Где-то там, в кустах, – пеночка-весничка, – говорил он, когда я приходил звать его на ужин. – Видеть – не вижу, а слышно хорошо». И учил меня, как отличать характерный нисходящий тон ее трелей. Биноклем он не пользовался, но иногда надевал очки и тихонько подкрадывался поближе, заметив поползня на стволе или пищуху в соснах за рододендронами. «Учись распознавать птиц по их повадкам, мальчик мой, потому что этих плутишек очень трудно рассмотреть, особенно когда глядишь против света». Он огорчался, заметив, что снегири выклевывают почки на старой сливе, но никогда не сгонял птиц с дерева.

Мы с сестрой – она на три года меня старше – развешивали на кустах косточки для синиц, разбрасывали хлебные корки и свиные шкурки для скворцов и трясогузок, которые после дождя прыгали среди луж на газоне. Однажды в застекленную раму на веранде врезался на лету малый пестрый дятел – очень редкая птица – и через минуту умер в ладонях отца. Пять лет я проучился в Брэдфилд-колледже и каждый год, в конце марта, получал открытку от отца с лаконичным извещением: «Сегодня слышал пеночку-теньковку».

По слухам – так, во всяком случае, утверждал Томас Хьюз, а за ним повторяют и другие, – чтобы выжить в английской частной школе, надо уметь за себя постоять, однако я ничего подобного не заметил. Оба директора Брэдфилд-колледжа (на втором году моего обучения директор сменился) были людьми гуманными и не полагались на строгую дисциплину, чем задавали тон и преподавателям, и ученикам. Впрочем, по-моему, мальчишкам свойственно уважать постоянство в отношениях, а вдобавок они обладают естественным умением подлаживаться под окружающих. Безусловно, дерзкий юнец с завышенным самомнением вынужден либо доказывать свое превосходство, либо смиряться со всеобщей неприязнью. А того, кто не выдвигает никаких претензий, считается с общепринятыми условностями и счастлив жить, ничем не выделяясь, оставляют в покое, и такому ученику не требуется иной защиты, кроме врожденного чувства собственного достоинства. Во всяком случае, именно так и было со мной. Я провел в школе пять спокойных, ничем не примечательных лет, обзавелся парой друзей, но не испытывал особого желания поддерживать с ними отношения после окончания учебы. Очевидно, они питали ко мне те же самые чувства. Сейчас я понимаю, что мне недоставало теплоты и умения задевать сердца других, да я и не стремился к этому, а просто принимал людей такими, какие они есть.

Во время летнего триместра Брэдфилд-колледж три раза в неделю предоставлял ученикам полдня свободного времени. По окончании второго года обучения игра в крикет была необязательной, что позволяло мне гулять по окрестностям, на велосипеде или пешком. Одинокие прогулки мне нравились, и, чтобы заручиться официальным одобрением преподавателей, я начал фотографировать цветы и птиц. Однажды мои работы удостоились приза ежегодной школьной выставки; помнится, удачный снимок цапли, подлетающей к гнезду, хвалили многие учителя. Я был равнодушен к атлетическим состязаниям и не испытывал особой склонности к спорту, однако получил знак отличия за фехтование. Сабля меня не прельщала, а вот рапира и шпага, требующие отточенной сноровки, доставляли огромное удовольствие. Противник, скрытый маской, не столько враждебный, сколько принимающий вызов, четверка бдительных арбитров, металлический шорох и звон клинков, внезапный резкий крик «Halte!»[4], за которым следует подробный разбор боя и его оценка, – все эти торжественные ритуалы заключали в себе все, чем для меня являлся истинный спорт.

Любил я и плавание, опять же не соревнования, а неспешные заплывы в одиночку, когда ритмичные движения в воде напоминают прогулочный шаг. Летом я часто вставал в шесть утра, гулял в пойме реки, а потом с удовольствием проплывал полмили в купальнях, где еще никого не было; к всплескам воды не примешивались никакие посторонние звуки, и ничто не мешало сосредоточенным гребкам и размеренному дыханию пловца. Выходя из воды, я иногда воображал, что сделал, точнее, сотворил заплыв, будто некий осязаемый предмет, сродни замысловатой резной безделушке или картине, и теперь он занимает место в моем личном пантеоне. Еще я научился неплохо играть в шахматы, а вот бридж меня совершенно не привлекал, будучи игрой интеллектуальной, но командной.

Иными словами, в Брэдфилд-колледже я усиленно постигал науку быть никем и не стремился, в силу природной застенчивости, как-то выделиться среди одноклассников. Более того, я отверг единственную возможность заявить о своем необычном таланте.

А случилось это так. К концу третьего года обучения, то есть когда мне исполнилось шестнадцать и я, сдав за год до того экзамены по курсу средней школы, начал углубленное изучение иностранных языков, один из младших преподавателей естествознания, некий мистер Кук, объявил, что набирает добровольцев для проведения ряда опытов, связанных с исследованиями паранормальных явлений и экстрасенсорного восприятия. Разумеется, желающих оказалось много, но мистер Кук почти всех забраковал – не столько подозревая в них обманщиков, сколько боясь, что излишний энтузиазм помешает проводить исследования строго научным путем. Он искал людей флегматичных и рассудительных, тех, кто не станет изображать из себя героя, если вдруг произойдет нечто необычное.

Хотя официально моим основным предметом теперь значились иностранные языки, в свободное время я по-прежнему увлекался естествознанием. Тем не менее мне не пришло в голову предложить свою кандидатуру для экспериментов мистера Кука. Он сам обратился ко мне после лабораторных занятий и, что называется, начал выкручивать мне руки. «Мне нужны спокойные, невозмутимые люди, – заявил он. – Вот такие, как вы, Десленд». Поскольку его предложение звучало вполне невинно и никаких подозрений не вызывало, я согласился, хотя и без особого энтузиазма.

Самих экспериментов – карточек с номерами, игральных костей и тому подобного – я почти не помню. По-моему, ничего путного из них не вышло. Кроме того, мистер Кук неохотно говорил о результатах, как врач, который внимательно выслушивает пациентов, дотошно расспрашивает их о симптомах заболевания, но не выказывает никакой реакции на их ответы. Может быть, директор школы просил его не поощрять излишних восторгов и прочих «глупостей». Как бы то ни было, все это мне вскоре прискучило, но однажды в пятницу мистер Кук пригласил меня и мальчика по фамилии Шарп, из соседнего корпуса, к себе домой, на субботний обед.

Молодая жена мистера Кука, очаровательная хлопотунья, предмет неустанного восхищения старшеклассников, вкусно накормила нас и всячески обхаживала. Пока она убирала со стола, мистер Кук поддерживал непринужденный разговор и, дождавшись, когда жена снова к нам присоединилась, объяснил, что позвал нас, чтобы провести несколько экспериментов особого рода.

– Не знаю, известно ли вам, но некоторые ученые считают, что существуют люди, способные к экстрасенсорному восприятию, пока не объясненному наукой, – пояснил он, – которое с особенной силой проявляется при взаимодействии с чем-то зловещим или опасным для жизни – иными словами, со злом. Своего рода ясновидение, как у шотландцев или валлийцев.

Он долго рассказывал нам, как в восемнадцатом веке некий «провидец убийств» помог властям задержать в Марселе двух злодеев, совершивших преступление в Париже. В сущности, это все, что я запомнил из рассказа мистера Кука, поскольку меня это совершенно не интересовало.

– Не волнуйтесь, я не собираюсь проверять, сможете ли вы «предугадать» убийцу, – с улыбкой заключил мистер Кук. – Я хочу провести абсолютно безопасный эксперимент. Десленд, подождите, пожалуйста, в соседней комнате, а мы поработаем с мастером Шарпом.

Минут через десять Шарп заглянул в дверь и сказал, что пришла моя очередь. Я вопросительно изогнул бровь, и он прошептал:

– Глупости все это. Зато поели вкусно. И с милашкой Кук повидались.

Мы вернулись в гостиную, где я сразу же заметил на столе пять одинаковых пробирок, до половины заполненных прозрачной жидкостью. Мистер Кук прочел ставшее привычным наставление о том, что надо подавить волю и ни о чем не думать и так далее, а потом сказал:

– Десленд, в четырех пробирках обычная вода, а в одной – серная кислота. Моя жена попробует жидкость из каждой пробирки по очереди. Ни ей, ни вам не известно, в какую пробирку что налито. Остановите ее, если почувствуете, что она берет пробирку с кислотой. Не бойтесь: если вы этого не сделаете, ее остановлю я.

В ходе эксперимента не произошло ничего необычного. У меня не возникло никаких предчувствий, я не воображал, как миссис Кук корчится в судорогах. Она налила в стакан жидкость из первой пробирки и выпила ее; когда она взялась за вторую, у меня появилось смутное, но неотвязное ощущение, что эту жидкость лучше не пить; примерно так же осознаешь, что лучше не открывать окно, если на улице хлещет дождь, или что лучше не ставить горячее блюдо на полированный стол. Я неуверенно помахал рукой и произнес:

– Э-э…

– Верно, – немедленно подтвердил мистер Кук. – А теперь скажите, Десленд, какие мысли у вас при этом возникли?

– Никаких, сэр, – ответил я. – Просто… ну, ничего. Честное слово.

– А там действительно серная кислота, сэр? – спросил Шарп.

Мистер Кук оторвал полоску синей лакмусовой бумаги и окунул ее в пробирку. Полоска сразу же покраснела.

– Давайте еще раз попробуем, Десленд? – предложил мистер Кук.

Случившееся не доставило мне ни радости, ни удовлетворения; я уже обдумывал, как убедить Шарпа не болтать об этом в школе. Отказываться было невежливо. Я снова вышел из гостиной, а мистер Кук занялся пробирками.

Повторять эксперимент было еще скучнее. Я сидел, ни о чем не думая, и любовался миссис Кук, которая то и дело наклонялась к пробиркам. Странным образом я вообще забыл, зачем мы все это затеяли, и вспомнил, в чем дело, только когда она отпила глоток жидкости из пятой, последней пробирки. Наверное, я заметно встревожился, потому что мистер Кук поспешно вскочил и положил мне руку на плечо.

– Ничего страшного, – сказал он. – На этот раз вода была во всех пробирках. Я тайком изменил условия эксперимента, но вас – или некое ваше чувство – обмануть не удалось. Очень любопытно, Десленд. А сейчас вы можете объяснить, какие мысли у вас возникли?

– Нет, не могу, сэр, – с нажимом ответил я; слова прозвучали слишком резко. – С вашего позволения, давайте на этом остановимся.

Я смутно ощутил, во-первых, необъяснимую тревогу, а во-вторых, то, что у мистера Кука не было, скажем так, морального права меня заставлять; сам того не подозревая, он действовал легкомысленно, из эгоистичных побуждений. Для него это был простой эксперимент. А мне, по какой-то непонятной причине, совершенно не хотелось принимать дальнейшего участия в происходящем.

Наступило неловкое молчание. Мистер Кук растерялся. Тогда миссис Кук решила взять дело в свои руки. Она встала, подошла ко мне и нежно потрогала мне лоб.

– Десленд, как вы себя чувствуете? – спросила она. – Не волнуйтесь, ничего страшного не случилось. Это достаточно распространенное явление, которое в один прекрасный день наука сможет объяснить. Не бойтесь.

Моей щеки коснулась мягкая упругая грудь (как сейчас помню, на миссис Кук был голубой джемпер из тонкого кашемира); я вдохнул теплый, женственный аромат – душистое мыло и еле заметный запах свежего пота – и, как любой мальчишка на моем месте, отреагировал спонтанной эрекцией. Сгорая от стыда, я вскочил со стула, закашлялся, торопливо сунул руку в карман, как мог привел себя в порядок, достал носовой платок и демонстративно высморкался.

Миссис Кук с улыбкой взглянула мне в глаза, словно мы с ней были наедине.

– Давайте проведем еще один эксперимент, а, Десленд? Ради меня? – попросила она. – Только не этот, а другой. Разумеется, я не настаиваю, но мне очень хотелось бы…

Тут я окончательно убедился, что движущей силой этой затеи была миссис Кук, а мистер Кук, которого паранормальное интересовало в меньшей мере, просто исполнял ее волю. Мне также стало ясно, хотя я и не мог облечь это в слова, что миссис Кук кокетничает со мной намеренно, чтобы добиться своего. Мне было очень неловко: с одной стороны, ее внимание льстило и возбуждало, поскольку ничего подобного мне прежде испытывать не доводилось, а с другой – меня терзало смутное подозрение, что, хотя ее интерес к паранормальному не выглядит ни легкомысленным, ни праздным, она все-таки не имеет права меня в это втягивать, поскольку ни она, ни я не имеем ни малейшего представления, к чему это может привести. Разница между нами заключалась лишь в том, что я нервничал и боялся, а она – нет. По привычке она вела себя как капризный ребенок или как восточная принцесса, которая для того, чтобы позабавиться, приказывает юному вельможе исполнить нечто опасное.

Разумеется, я согласился (ничего другого мне не оставалось), и она начала рассказывать мне о странном умении профессора Гилберта Мюррея – по словам миссис Кук, он прибегал к нему только для развлечения – определять предмет или идею, загаданную его родными или друзьями в его отсутствие. Естественно, такое занятие выглядело менее зловещим, чем глоток серной кислоты, и я в третий раз вышел из гостиной, чтобы остальные договорились о загаданном предмете.

Эксперимент проходил в леденящей атмосфере. Я понятия не имел, как надо выполнять поставленную передо мной задачу: то ли смотреть в глаза остальным, стараясь отыскать некое «послание», то ли уставиться в пол и ждать, пока меня озарит вдохновение; надо ли высказывать мысли вслух и, может быть, уловить какой-то намек, или лучше стоять безмолвно, словно бы погрузившись в транс, надеясь, что в сознании мелькнет нужный ответ. Ничего не вышло. Помнится, первым загаданным словом было «нарциссы»; второе слово улетучилось у меня из памяти. Я с немой мольбой взглянул на Шарпа, но тут миссис Кук предложила сделать еще одну, последнюю попытку.

На этот раз я вернулся в комнату, чувствуя себя полным дураком, но в общем успокоился и расслабился. Слава богу, глупая затея не удалась, и теперь меня оставят в покое. Наверное, я еще успею минут двадцать посидеть с удочкой на берегу речки Пэнг, а потом пойду на ужин в школьную столовую (общешкольные трапезы были обязательными, вне зависимости от приглашений отобедать или отужинать с одним из преподавателей). Усаживаясь на стул, я мельком взглянул в окно, где в недавно вскопанной прямоугольной клумбе торчала забытая садовая вилка. Непонятно почему, но я не мог оторвать от нее глаз. Сначала я рассматривал ее, будто щегла в зарослях дрока или жука на дерне, то есть вилка стала объектом, полностью поглотившим мое внимание, и я старался разглядеть ее в мельчайших подробностях. Затем меня обволокла липкая пелена отвращения и страха, обмотала плотным коконом, как складками рухнувшей палатки. Мои ощущения в этот момент были сродни тому, что во время войны ощущает женщина при виде почтальона с телеграммой: она провожает его вдоль улицы любопытным взглядом, но, как только он приближается к дому, внезапно осознает, что это означает. Мне казалось, что я остался один-одинешенек, а меня окружает безмолвие. Безобидная садовая вилка превратилась в нечто ужасное, тошнотворное, зловредное. Я совершенно точно знал, что в землю зарыты тела невинно убиенных жертв, и от этих злодеяний меркнет солнечный свет, чахнут цветы, рассыпается в прах миссис Кук с ее соблазнительной грудью и прохладными ладонями. Черви, алчные могильные черви, склизкие и верткие, набиваются мне в рот. Внезапно я четко и ясно увидел, что мир уныл и мрачен, что он – всего-навсего убогая, гадкая свалка и его обитатели обречены вечно мучить друг друга, беспричинно и бесцельно, ради того чтобы бессмысленно наслаждаться своей жестокостью. В этом порочном Эдеме обитало мерзкое подобие Адама, само имя которого было язвительной издевкой над Божественным целомудрием и милосердием. Только теперь мне стало ясно, что все эти воображаемые добродетели – ложь и обман, они нужны для того, чтобы завлечь наивных дев, таких как миссис Кук, а потом задушить, осквернить и зарыть в землю; имя этому мерзкому подобию…

Я упал на пол, и меня стошнило на ковер. Задыхаясь, я корчился в судорогах, выкрикивая:

– Кристи! Кристи!

Мистер Кук показал себя молодцом. Он тут же поднял меня и вывел на свежий воздух, утирая каким-то полотенцем или салфеткой, которую на ходу прихватил в коридоре.

– Десленд, возьмите себя в руки! – Он сорвал веточку крестовника и поднес растертые, остро пахнущие листья мне к носу. – Сколько там телеграфных проводов? Ну, считай вслух!

Меня бил озноб, зубы стучали, но я послушно сосчитал.

Когда мы вернулись в дом, Шарп уже ушел, а миссис Кук все прибрала. Заметно было, что она плакала.

– Простите, Десленд, – сказала она. – Простите меня, пожалуйста.

Я озадаченно посмотрел на нее, потому что, как свойственно шестнадцатилетним подросткам, сам чувствовал себя виноватым. Это я веселье прогнал и всех смутил расстройством странным. Ну, я попытался сказать что-то в этом роде, точнее не помню. Я прополоскал рот, умылся теплой водой с дезинфицирующим средством, и мы с мистером Куком отправились в школу.

Немного погодя я спросил:

– А это… ну, это то, о чем вы все думали, сэр?

– Да, – резко ответил мистер Кук, явно желая сменить тему. – Это я виноват.

(Как я хорошо знал, виноват был не он.)

Он сорвал колосок лисохвостника, с полминуты жевал кончик, а потом сказал:

– Десленд, судя по всему, вы наделены неким… даром, или умением, или чем-то в этом роде. Я вам очень советую о нем забыть. Ни в коем случае не пытайтесь им воспользоваться, понимаете? Послушайте, я должен попросить у вас прощения за то, что втянул вас в это дело. Шарп дал слово моей жене, что будет молчать, и вам хорошо бы последовать его примеру. И на этом закончим. Разумеется, от меня никто не узнает о случившемся.

Я был ему очень благодарен. Мне не приходило в голову, что если бы о происшедшем узнали мои родители и директор школы, то в первую очередь досталось бы мистеру Куку, а не мне. Не подозревал я и того, что могу весьма осложнить ему жизнь, поэтому с готовностью пообещал молчать.

Однако же полностью скрыть случившееся не удалось. Меня мутило, голова кружилась, озноб не прекращался. После ужина я пошел к медсестре, но, кроме пониженной температуры, никаких признаков недомогания не обнаружилось. Весь следующий день я провел в постели, а медсестра строго отчитала меня за то, что я промочил ноги на рыбалке. Это объяснение показалось мне очень удобным, и я повторял его тем своим одноклассникам, которые озаботились справиться о моем здоровье. Вскоре выяснилось, что Шарп все-таки проболтался, потому что через пару дней Мортон, староста соседнего корпуса (он со мной никогда прежде не заговаривал), остановил меня у столовой и спросил:

– Десленд, а что за истерику ты устроил у Кука в гостиной?

Я уже думал о случившемся как о неприятном и весьма прискорбном происшествии, о котором, к счастью, никто не знал – как если бы я взял без спросу и случайно сломал авторучку или теннисную ракетку, но ее хозяин по доброте душевной предпочел бы об этом не упоминать. Нужно было придумать для Мортона мало-мальски вменяемое объяснение (старосте корпуса не скажешь: «Отвали, не твое дело»), поэтому я с притворным удивлением произнес:

– Не понимаю, о чем ты.

– Еще как понимаешь, – не отставал он. – Давай рассказывай.

И тут меня осенило.

– Да Кук выдумывает какую-то чепуху. Ему очень хочется доказать, что все те, кто принимает участие в его экспериментах, либо экстрасенсы, либо телепаты, либо не пойми кто. Все это пустая трата времени.

– А обед с милашкой Кук – тоже пустая трата времени? – ухмыльнулся Мортон.

– Ну, для этого телепатии не требуется.

В голове Мортона хватало места только для одной мысли; ту, с которой он начал разговор, сменила другая – точнее, он и завел беседу с мыслью о миссис Кук, потому что о ней Шарп наверняка говорил больше, чем обо мне. Однако же школьному старосте не пристало обсуждать с каким-то там малолеткой предмет своих пылких страстей или делиться соображениями о том, чем Венера занималась с Марсом.

– Ха, у вас, мальцов, одни пошлости на уме, – фыркнул он и ушел в комнату отдыха.

А я остался размышлять над выражением «валить с больной головы на здоровую». Иными словами, палач негодный, придержи-ка руки кровавые…

Меня мучили стыд и угрызения совести, причем не только из-за позорного поведения в гостях у мистера Кука, но и из-за реакции на прикосновение миссис Кук. Мое брезгливое, пуританское отвращение к физиологическим аспектам всего, что связано с отношениями между полами, зародилось еще в детстве. Долгие годы во мне словно бы жил двойник, своего рода строгий и назидательный опекун (во всяком случае, так я воображал). Он убеждал меня, что внешне я непривлекателен, точнее, уродлив. Во всяком случае, именно так я и считал, находя подтверждение этому и в зеркале, и в словах окружающих. Лет в шесть жарким летним полднем я услышал под окном разговор двух старушек. «Жаль, что он такой невзрачный», – сокрушалась одна, а вторая тут же добавила: «Да, не в мать лицом пошел, она такая хорошенькая». А год спустя, играя с одноклассниками на детской площадке, я застенчиво угостил тянучкой Элейн Сомерс, капризную кудрявую девочку, которая считалась первой красавицей класса.

– Спасибо, хрюндель, – равнодушно сказала она и спрятала конфету в карман.

По ее тону было ясно, что меня давно наградили этим обидным прозвищем. Я ушел, не сказав ни слова.

Задолго до того, как мне стало понятно, что под этим подразумевается, я – личинка ручейника на речном дне – встроил в свой чехлик из кусочков коры и песка твердое убеждение, что для меня наряды шелковые навечно останутся лежать в сундуках. Я избегал объятий и поцелуев – даже материнских, хотя нежно любил маменьку, – и от ласки родственников цепенел, всем своим видом показывая, что это не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Проделывал я это с уязвленной гордостью, будто калека, отказывающийся от помощи. Такова моя участь, горько думал я, но раз уж карты так легли, решил выработать свой уникальный стиль общения, в котором не было места касаниям рук или губ. Задолго до того, как глубокой ночью в школьной спальне меня посетила первая, неожиданная в своей спонтанности юношеская поллюция, во мне прочно укоренилась неосознанная привычка к noli me tangere[5].

Красивые люди зачастую не подозревают о том, что владеют богатством слаще самого сладкого меда, и бродят вместе с себе подобными по шелковистым долам, пышноцветным лугам и трепетным лесам, беспечно полагая (если они, конечно, об этом задумываются), что сюда допускаются все, кроме уродов и калек. Не испытывать сомнений в своей внешней привлекательности, должно быть, очень странно – так же странно, как быть эскимосом. Однако же эскимос не считает себя странным. Там этого не заметят. Там все такие же сумасшедшие, как он сам. К шестнадцати годам я сжился со своим воображаемым увечьем, как с отсутствием музыкального слуха или боязнью высоты. В конце концов, оно практически не усложняет жизнь, в отличие от недержания мочи, диабета или эпилепсии.

Парадоксальным образом я, в отличие от всех остальных учеников Брэдфилд-колледжа, неожиданно для себя сблизился с девушкой, на несколько лет меня старше. В наших чисто платонических отношениях не было ничего скандального, однако же, когда они трагически прервались, особого горя я не испытал. Последний, летний триместр моего выпускного 1958 года я наслаждался относительной свободой, поскольку уже успешно прошел собеседование и был принят в Оксфордский университет, на факультет иностранных языков Уодхем-колледжа. Для приличия я по-прежнему посещал занятия, но особого прилежания от меня не требовали, и в свободное время я принимал участие в работе школьного театра, где в тот год мистер Дэвид Рейберн, преподаватель латыни и греческого, ставил трагедию Эсхила «Агамемнон». Брэдфилд-колледж по праву гордится своим уникальным древнегреческим театром, и, хотя меня никогда не тянуло на сцену, я с удовольствием выполнял всевозможные закулисные работы: рисовал декорации, мастерил оружие и шлемы, суфлировал и не гнушался при необходимости подстригать плющ или подметать ярусы театрона и скену.

Один из школьных преподавателей был женат на датчанке; у них гостила ее племянница, толстушка лет двадцати, которая приехала учить английский – точнее, оттачивать его, поскольку она и без того говорила по-английски бегло и выразительно. Ее прозвали «датской плюшкой», потому что красотой она не блистала – что, как я узнал впоследствии, нехарактерно для датчан. Будь она привлекательной, у меня не было бы никаких шансов, но в данном случае соперников не нашлось. Кирстен, очарованная древнегреческим театром, тоже присоединилась к постановочной группе. Она ловко обращалась с примусом, научилась прекрасно заваривать чай и, ко всеобщему удовольствию, весьма успешно обучала Клитемнестру и Кассандру женским манерам, походке и ужимкам. По мере подготовки спектакля Кирстен научилась читать (не вдаваясь в грамматические и синтаксические тонкости) по-древнегречески не хуже меня и на репетициях сидела на каменных сиденьях верхнего яруса театрона (толстый зад заменял ей подушку), чуть слышно повторяя греческие фразы вслед за актерами на скене. Я сидел рядом, сверялся с текстом и до сих пор помню, как Кирстен со сдержанным волнением начинала вслед за Стражем: «θεοὺς μὲν αἰτῶ τῶνδ᾽ ἀπαλλαγὴν πόνων»[6], раз за разом ступая в стилизованный, выверенный мир Эсхила. Я тоже бормотал бессмертные строки, а потом провожал Кирстен к дому ее тетушки, до самой садовой калитки. Мы не прикасались друг к другу, а наши разговоры можно было повторить в любой компании, ничуть не смущая нас обоих.

Помнится, мы спорили о Клитемнестре: какие чувства она испытывает после убийства Агамемнона – вину или страх? Кирстен считала ее самолюбивой безжалостной убийцей, которая пошла на преступление под защитой королевской власти и своего любовника Эгисфа. Усомнившись в такой интерпретации Эсхила, я прочитал (в переводе) вторую часть трилогии, «Плакальщицы», дошедшую до нас в неполном виде. Действие пьесы происходит спустя много лет после убийства, когда сын Клитемнестры, Орест, никем не узнанный, возвращается из дальних краев, чтобы убить мать, тем самым отомстив за смерть отца. Для меня это мало что прояснило, поэтому я спросил воспитателя нашего корпуса, узнаёт Клитемнестра сына или нет.

– Конечно узнаёт, – ответил он. – Незамедлительно. Она же долго этого ждала.

– А почему она ничего не говорит?

– Потому что она знает, что воли богов не избежать. Ей остается только с достоинством принять смерть.

Однако же Кирстен отказывалась принять на веру толкование, предполагавшее, что зритель должен сочувствовать жестокой и кровожадной Клитемнестре. Мы с Кирстен так и не пришли к единому мнению, но меня восхищала ее неколебимая позиция.

Сейчас мне ясно, что я интуитивно распознал в Кирстен родственную душу – вечного неудачника в лотерее Афродиты. Как ни удивительно, мы с ней прониклись теплыми чувствами друг к другу, хотя открыто их и не выражали. Как-то раз, подходя к столовой, я заметил группу своих одноклассников, которые ели мороженое на лужайке. Увидев меня, один из них, некий Хассел, завопил во весь голос: «О, а вот и пекарь! Как там плюшка?» Не раздумывая, я бросился на него, столкнул с крутого берега реки и ушел, не оглядываясь. Такое поведение было для меня совершенно не характерно, поэтому о нем быстро узнал наш воспитатель – человек опытный и понимающий; мы с ним всегда ладили. Спустя пару дней он встретил меня у ворот школы:

– Десленд, вы с вашей знакомой все так же трудитесь над греческой трагедией?

– Да, сэр, – ответил я.

– Главное, не перегибайте палку, – посоветовал он. – Не всякая насмешка требует решительных ответных мер.

Мы оба улыбнулись, и я сказал:

– Прошу прощения, сэр. Больше не повторится.

Кирстен часто рассказывала о Дании, да так увлеченно, что мне самому захотелось там побывать и увидеть все достопримечательности. Однажды, возвращаясь с воскресной репетиции, Кирстен робко пригласила меня приехать к ней в Орхус на летние каникулы в будущем году, когда она вернется домой.

– Там очень красивый кафедральный собор, – сказала она. – Между прочим, самый большой в Дании, построен в тринадцатом веке.

– С удовольствием, – ответил я. – Наверное, я смогу приехать уже в этом году – осенью или перед самым Рождеством.

– Ах, это было бы чудесно! Жаль, что меня там еще не будет.

– Как это не будет?

– Ну, я же остаюсь в гостях у тетушки до конца года.

– Но вы мне говорили… не помню когда, но говорили, что уезжаете в августе.

– Алан, я ничего подобного не говорила.

– Нет-нет, я точно знаю. Конечно же говорили.

– Может быть, вам кто-то другой сказал. Но это не так. Я пробуду здесь до конца года, как планировалось с самого начала.

Я хотел был возразить, но вовремя понял, что это бессмысленно, да и не нужно. Безусловно, Кирстен лучше знала о своих планах, но в то же время я был совершенно уверен, что в сентябре ее уже не будет в Брэдфилде. Но если она мне об этом не говорила, то откуда мне это известно? С ее дядей, воспитателем соседнего корпуса, мы не пересекались, с его женой – тем более. Несколько лет назад – мне тогда было одиннадцать – к нам в гости зашла приятельница маменьки, миссис Бест, и я сказал ей, что два дня назад, катаясь на велосипеде, я видел ее у гостиницы «Суон-инн» в Ньютауне. Она с улыбкой ответила, что я ошибся и что ее там не было. Я не унимался, потому что на самом деле ее видел. Маменька попросила меня нарвать петрушки в огороде, а потом встретила меня на веранде.

– Алан, не спорь с ней. Ты прав, но она явно не хочет этого подтверждать.

– Но почему, маменька?

– Не знаю. Лгать некрасиво и глупо, но давай лучше замнем.

Спустя полгода миссис Бест развелась и с любовником уехала из города. Разумеется, я лишь много позже сообразил, что к чему.

Но сейчас все было иначе. Кому взбредет в голову лгать мне о Кирстен? Более того, меня не отпускало странное чувство, как и с миссис Бест, что я абсолютно, совершенно прав. Однако же происшествие с миссис Бест меня кое-чему научило. Я извинился и сказал Кирстен, что обязательно приеду погостить в Данию на следующий год – летом.

Была и еще одна неосознанная причина молчать. Во всем этом мне чудилось что-то зловещее. Меня томили предчувствие беды и смутная, но отчетливая тревога, – так ребенок, столкнувшись с чем-то непонятным, инстинктивно определяет дурное, будь то супружеская неверность матери или симптом недомогания, о котором она не желает говорить. Вот и я, как дитя, пытался обойти беду стороной, забыть, что обнаружилось под камнем.

Премьера «Агамемнона» состоялась недель за шесть до конца триместра, и после спектакля мы с Кирстен стали видеться реже, на каникулах не переписывались и не уславливались о дальнейших встречах. Разумеется, просить о встрече следовало мне, но то ли это был классический случай, когда «душевное смятение пугает робкое сердце», то ли нежный цветок, лишенный «Агамемнона», увял на скудной почве. Как бы то ни было, по окончании летнего триместра я уехал в Испанию, где отдыхали родители, а в октябре мне предстояло начать учебу в Уодхем-колледже, и Кирстен, как и Брэдфилд-колледж, отошли на второй план.

В начале Михайлова триместра в Оксфордском университете мой брэдфилдский воспитатель прислал мне весточку с наилучшими пожеланиями и приглашение на торжественный ужин в ноябре. Я с радостью дал согласие, потому что все равно собирался в Лондон на спектакль с участием Алека Гиннесса, и в назначенный день пришел в банкетные залы Коннаут, где устраивали ужин. На встречу выпускников по традиции пригласили старосту выпускного класса; мы с ним были знакомы, поскольку он тоже изучал иностранные языки. После ужина мы разговорились.

– Какая жалость, Десленд, что с датчанкой приключилась такая беда, – сказал он. – Вы же дружили…

– С Кирстен? А что с ней? – спросил я.

– О господи, так вы не знаете?

– Нет, – ответил я. – Я ничего такого не слышал. Что с ней произошло?

– Она серьезно заболела. Говорят, лейкемия. Ее отправили домой, как только начались летние каникулы, а в первый день осеннего триместра мистер Теббит вызвал меня к себе и попросил известить учеников. Он очень расстроился, ну и милашка Теббит, понятное дело.

Больше я о Кирстен не слыхал, да и сейчас не знаю, что с ней стало.

Разумеется, не было никаких оснований (из тех, что можно назвать в какой-то степени убедительными) считать, что у меня был дар предвидения. Однако же ночью, лежа в постели без сна, я вспоминал Кирстен – ее рассеянное tak[7], когда я передавал ей пропитанную скипидаром ветошь, чтобы оттереть краску с рук, ее напряженно сжатые пальцы, когда третий хор умолкал, а из дворца раздавался жуткий предсмертный крик Агамемнона, – и беспрестанно возвращался к мысли, что подспудно так и не поверил ее словам о том, что она пробудет в Брэдфилде до конца года. Не признаваясь в этом ни ей, ни самому себе, я пребывал в твердом убеждении, что осенью ее в Брэдфилде не будет, хотя моя уверенность и не подкреплялась никакими фактами. Естественно, все это меня расстроило и, признаюсь, несколько напугало. А вдруг со мной снова произойдет нечто подобное? Пару дней я провел в тревоге, а потом поступил так же, как и в то воскресенье после репетиции (впрочем, такой же совет я получил бы от любого взрослого человека): начал думать о Кирстен как о той, с кем был когда-то знаком, но больше никогда не увижу (молодость не знает жалости, пока не хлебнет горя), отверг всяческие мысли о так называемой интуиции или чутье и радостно окунулся в новую, по-своему непростую жизнь.

2

В Оксфорде я продолжал заниматься французским и немецким, однако же нашел время и для знакомства с итальянским – языком благодатным и легким в изучении. Тогда же, на первом курсе, я решил, что не помешает и датский – и потому, что по-прежнему собирался съездить в Данию, но по большей части потому, что, ужаленный оводом чужих наречий, я, как девчушка, обожающая лошадей, не мог покинуть пятидесятническую конюшню языков. Я вступил в Скандинавское общество – в Оксфордском университете были, есть и будут общества всего на свете, включая пчеловодство и средневековый мистицизм, – и приобрел учебник грамматики и разговорный курс датского на пластинках фирмы «Парлофон». Надо сказать, это был не самый лучший выбор для затраты избыточной умственной энергии, потому что датский – язык сложный, говорит на нем мизерное число европейцев, а шедевров мировой литературы на датском практически не существует; вдобавок все датчане прекрасно знают английский. О причинах своего выбора я не задумывался, но, как сейчас понимаю, меня все-таки задела горькая участь Кирстен, и изучение датского я начал словно бы в ее честь. На середине второго курса датский пришлось забросить – нужно было готовиться к экзаменам, – но позже я снова к нему вернулся, на этот раз осознанно.

Как и для всех, студенческие годы были для меня счастливыми. Я обзавелся друзьями, познакомился с интересными людьми и, в общем, не сидел без дела. Поначалу я продолжал занятия фехтованием, но, когда выяснилось, что дух соревнования в Оксфорде очень силен, а для того, чтобы добиться успеха, не обойтись без серьезных тренировок, я решил не тратить на это время.

Другое дело – плавание. Для него не требовалось ни членство в плавательном клубе, ни борьба с соперниками. В Брэдфилде летом можно было купаться под открытым небом лишь на отведенном для этого пятидесятиярдовом участке купален, а вот оксфордские реки – извилистые водяные дорожки, по обочинам которых росли ивы, лютики и таволга, – предлагали куда больший выбор удовольствий. Нужны были только приятель с полотенцем и плоскодонка (или настоящая гребная лодка), куда можно было сложить одежду. Я совершал заплывы от паба «Герб Виктории» до университетских парков, от Пасторской отрады до Магдаленского моста, от моста Фолли до шлюза Иффли, от паба «Форель» вдоль пойменных лугов Порт-Медоу. Я даже хотел проплыть по ручью Трилл-милл, который течет по подземному туннелю от Парадайз-сквер до садов колледжа Крайст-Черч, но отказался от своего замысла – не выношу темных замкнутых пространств. Как ни странно, таких пловцов-любителей, как я, почти не было. Apparent rari nantes in gurgite vasto[8]. Несомненно, multi[9] предпочитали состязаться в хлорированных водах городского бассейна Каули.

К концу второго курса я начал задумываться над тем, что делать после окончания университета. Так или иначе, надо было самому зарабатывать себе на жизнь. Мой отец (к тому времени он разменял шестой десяток, и здоровье его пошатнулось) был человеком обеспеченным и делал все возможное, чтобы магазин фарфора в Ньюбери процветал, однако же, как и почти всем представителям среднего класса, в послевоенные годы ему жилось трудно. Он никогда об этом не упоминал, но мне было известно, что весь нажитый им капитал он вложил в образование детей. Моя старшая сестра Флоренс – мы звали ее Флик – окончила Мальвернский женский колледж и исторический факультет Даремского университета, получила достойный диплом и теперь преподавала в школе под Бристолем. Хотя формально она жила самостоятельно, на свое жалованье, я знал, что отец выплачивает ей небольшое пособие. Я ее этим не попрекал, потому что мы с Флик были очень близки (насколько мне известно, братья и сестры не всегда испытывают друг к другу теплые чувства) и я восхищался и гордился ею. Миловидная, общительная и доброжелательная, моя сестра гораздо легче меня сходилась с людьми. После окончания университета она сразу же поступила на службу, поэтому, учитывая пример сестры и финансовое положение семьи, мне оставалось только последовать примеру Флик, а не валандаться без дела пару лет, присматриваясь, чем бы заняться.

Вопреки общепринятому мнению, знание иностранных языков не приносит больших денег. Это ценное дополнительное умение само по себе значит мало. Меня не привлекала ни служба в государственном аппарате или в Министерстве иностранных дел, ни преподавательская деятельность, поскольку я не имел ни малейшей склонности общаться с подрастающим поколением и уж тем более что-либо ему объяснять. Итак, когда над головой задули ветра мира взрослых с его затратами и приобретениями, мне, как и многим в моем положении, скромные прелести уединенного уголка, которые я прежде отвергал, предстали в новом, весьма соблазнительном свете. Если существует успешное семейное дело, то почему бы им не заняться?

Однажды в августе, после ужина, когда мы с родителями и Флик пили кофе на веранде, откуда открывался вид на опаленные летним солнцем холмы, я объяснил свою задумку. Никаких возражений не последовало. Вопросы отца были связаны исключительно с его желанием убедиться, что я действительно этого хочу, а не поступаю так из чувства сыновьего долга, жертвуя возможной карьерой. Из последующего разговора мне самому стало ясно, что думал я не только о крыше над головой. Для начала, я прекрасно знал, что безбедное существование никому не гарантировано. Мне предстояло обучиться ведению дел, и лишь после этого, лет эдак через десять, я превращусь, по меткому выражению Джерома К. Джерома (а может, кого-то другого), «в капитана линкора „Ужасный“». Коммерческая конкуренция беспощадна, и, как за партией в нарды, с волею случая приходится мириться даже самым опытным и искушенным игрокам. Должен признать, что до сих пор я не зарекомендовал себя человеком, способным жить не по правилам. Смогу ли я продолжить семейное дело? Если нет, то это в первую очередь скажется на моих родных, а затем о нашем разорении узнает и весь круг наших давних друзей и знакомых.

С другой стороны, если моя попытка обернется успехом, то я буду не только сам себе хозяин, но и останусь в Ньюбери, в доме, где я родился и вырос. Если мое нежелание покинуть родное гнездо объясняется робостью и застенчивостью, то подобные недостатки характера следует считать достоинствами. В последние сто лет в больших городах стало неприятно жить и работать, а выражение «деревенская жизнь» утратило презрительный оттенок, поскольку железные дороги, автомобили, радио, телевидение, холодильники, современная медицина и прочие прелести цивилизации доступны повсюду; нынче те, кто переезжает в деревню, всеми силами оберегают свою загородную делянку от вторжения чужаков и благодарят провидение за то, что могут себе это позволить. Итак, я подробно излагал свою точку зрения, чрезмерно упирая на свою застенчивость и на тяготы жизни в большом городе, но тут меня прервал отец:

– Алан, может быть, тебе это покажется глупым, но позволь узнать, не раскаешься ли ты впоследствии в своем выборе? Торговое дело по-прежнему считается занятием вульгарным, или как там это теперь принято называть? Плебейским? Все-таки ты – выпускник Оксфордского университета. Ты уверен, что не пожалеешь о принятом решении?

– О господи, отец! Конечно уверен. Даже странно, что ты счел нужным об этом спрашивать.

– Может быть, я и сглупил, но мне стало любопытно: вдруг ты решил… ну, не знаю… Возродить былую славу семьи, вернуть ей заслуженное положение в обществе или что-нибудь в этом роде? Должен тебя разочаровать: все эти мысли можно смело выбросить из головы, потому что, насколько мне известно, никакого особого положения наша семья никогда не занимала.

– А откуда я тогда взял, что в восемнадцатом веке наши предки были поместными дворянами в Гиени?

– Да-да, я помню, пару лет назад ты упоминал что-то о «поместных дворянах», но я такого никогда не говорил, просто не счел нужным тебя поправлять.

– Но ведь родоначальник нашего семейства, Арманд Десланд, бежал в Англию во время Французской революции. Предположительно потому, что был дворянином, верно?

– Я этого не утверждал.

– Ну, я как-то так воспринял нашу беседу. Мне тогда было лет двенадцать. Честно говоря, с тех пор я об этом не задумывался.

– Что ж, я помню, как рассказывал тебе, двенадцатилетнему, историю нашей семьи. Должен признаться, я обрисовал ее в общих чертах и многое опустил. Однако же ни разу не называл наших предков «поместными дворянами».

– Значит, я сам это придумал. В двенадцать лет дважды два часто равно пяти. А что было опущено? Какой-то скандал? Если наш предок перебрался в Англию в начале девяностых годов восемнадцатого века, то почти наверняка из-за революции во Франции.

– И да и нет, если верить твоему прадедушке. Между прочим, мы с ним часто виделись. Он дожил до восьмидесяти пяти. Арманд Десланд умер в возрасте восьмидесяти двух лет, если не ошибаюсь, в тысяча восемьсот сорок первом, а твой прадедушка, его правнук, родился в тысяча восемьсот сорок пятом, а скончался в тысяча девятьсот тридцатом. Я приходил к нему в гости, читал ему газеты, рассказывал о делах в магазине. Как ни странно, но двести лет – не такой уж и долгий срок, правда? Кстати, торговать фарфором начал не твой прадед, а мой отец, в тысяча девятьсот седьмом году. Но дед вложил в дело свой капитал и получал с него немалые проценты.

– Ну а что за история с Армандом Десландом?

– Во-первых, никакой он не поместный дворянин. А во-вторых, из Франции он бежал не из-за революции. Точнее, не совсем из-за нее. Дедушка мне рассказывал, что Арманд был крестьянином, родился в Аквитании, в местечке Марманд и, по слухам, обладал способностью то ли предугадывать будущее, то ли еще что. И, как говорят, неплохо на этом зарабатывал – предсказывал погоду, урожай, удачные или неудачные браки и все такое. По словам дедушки, однажды Арманд обратился в полицию, потому что якобы этот самый дар ясновидения подсказал ему, где искать труп младенца, умерщвленного местной красоткой, некоей Жаннеттой Леклерк. Ничего хорошего из этого не вышло. На суде Жаннетта, прибегнув к своеобразной защите tu quoque[10], заявила, что, хотя Арманд и не отец ребенка, они были любовниками, только рассорились и теперь Арманд хочет ей отомстить.

– Правда, что ли? – спросила Флик.

Отец пожал плечами:

– Теперь уже ничего не докажешь. Разумеется, Арманду пришлось отпираться, и девицу оправдали: то ли судья пожалел красотку, то ли у нее оказался богатый покровитель. Тем не менее доброе имя она утратила, и в округе не нашлось желающих взять ее в жены, поэтому она уехала в Бордо, где вскоре стала известной кокоткой. Судя по отзывам современников, она действительно была очень красива – и развратна.

– А потом что?

– Дедушка утверждал, что Жаннетта всеми силами старалась отомстить Арманду. В тысяча семьсот девяносто втором она завела себе влиятельного любовника, кого-то из политических деятелей эпохи Французской революции… Ты лучше меня должен знать, как их называли.

– А, жирондисты? Местные, из департамента Жиронда. Видно, он и привез ее с собой в Париж.

– Вполне возможно. Как бы то ни было, к тому времени Арманда Десланда в округе невзлюбили, в частности из-за его так называемых сверхъестественных способностей. У него якобы были видения, он слышал потусторонние голоса – в общем, прямо как Жанна д’Арк. В конце концов из Парижа приехал следователь, обвинил Арманда в шарлатанстве и колдовстве. И тут оказалось, что бедняге Арманду совершенно не на кого положиться, кроме юной жены, простой крестьянки, с которой они сыграли свадьбу за пару месяцев до того. Она его не бросила.

– Молодец! – сказала Флик. – Значит, они сбежали. И что было дальше?

– Не знаю, дедушка об этом подробно не рассказывал. В общем, они добрались до Бордо, а оттуда переправились в Англию, и очень вовремя, потому что через месяц короля Франции казнили, а между Англией и Францией началась война. Арманд до конца жизни оставался крестьянином, хозяйствовал на ферме где-то в Суссексе, а его сын, который родился уже в Англии, пошел другим путем. Он сменил фамилию на Десленд, пошел во флот простым матросом и дослужился до помощника капитана. Так что, мальчик мой, вот какие мы поместные дворяне.

– Все равно очень интересно. Надо как-нибудь съездить в Марманд, – может быть, что-нибудь разузнаем. Кстати, я не считаю торговлю унизительным занятием и готов прямо на каникулах поработать в магазине. Если будет свободное время, конечно, мне же надо готовиться к экзаменам.

Год спустя, получив достойный диплом – так же как Флик, с хорошими оценками, но без особых отличий, – я съездил отдохнуть в Италию, а по возвращении стал партнером в магазине фарфора на Нортбрук-стрит.

3

Недель через шесть после того, как я начал осваивать семейный бизнес, мне стало ясно, что гончарное дело – единственное средство спасения всего сущего. Вначале прибыль меня не интересовала, что я полагал признаком истинного призвания. А еще я проникся убеждением, что весь мир существует лишь для того, чтобы добывать глину и обжигать ее в печах, а деревья, цветы, звери и птицы служат прекрасными моделями для восхитительных керамических изделий. Провидение даровало нам потребность в еде и питье, а потому нам необходимы тарелки, горшки, блюдца, чашки и плошки. Глазурь и эмалевое покрытие свидетельствуют о нашем превосходстве над всеми остальными живыми существами, поскольку, хотя многие твари и обретают наслаждение в мелодичных звуках, украшать предметы способен только человек.

Отцу пришлось несколько раз напоминать мне, что, невзирая на высокие моральные принципы и отсутствие стремления к наживе, достойные всяческой похвалы, Джозайя Веджвуд и Майлз Мейсон производили гончарную продукцию не только из эстетических соображений; что необходимо изучать и отслеживать то, что пользуется спросом, и запасаться соответствующим товаром и что именно керамика является тем видом искусства, где самый обычный предмет, не обладающий особой ценностью, например вустерское жаропрочное блюдо или чайник, покрытый коричневой глазурью, доставляет знатокам не меньшее наслаждение, чем самый редкий и дорогостоящий экземпляр.

Разумеется, поначалу моя личная коллекция была весьма скромной, потому что я был стеснен в средствах. До цяньлунского фарфора мне было как до звезды (хотя среди моих знакомых был один, в Уоллингфорде, у которого было цяньлунское блюдо – широкое, плоское, с низким бортиком и рельефным рисунком, холодящим кончики пальцев; оно сидело на подставке черного дерева, будто китайский крестьянин на лужайке перед особняком вельможи); точно такими же недосягаемыми были и предметы, изготовленные на фабриках в Мейсене, Челси или Боу. Для меня они, как и звезды, находились на расстоянии неисчислимых световых лет, а о космических полетах я не мечтал, поскольку и в моей узкой сфере мне еще предстояло учиться и учиться. Однажды я приобрел две якобы плимутские тарелки с изображениями нахохленных птиц, а потом и сам нахохлился, узнав, что они совсем не плимутские. В моей коллекции до сих пор хранится – исключительно из сентиментальной привязанности – статуэтка, изображающая фигуры с картины Ватто L’embarcation pour l’île de Cythère; несмотря на клеймо фабрики «Дерби», это подделка, произведенная мануфактурой Самсона (я тогда еще не уяснил разницы между твердым и мягким фарфором). Тем не менее я мало-помалу начинал разбираться, в чем заключается ценность английской керамики. А вскоре после того, как начался мой период ученичества, я вместе с отцом посетил аукцион Сотбис, где на торги выставили фарфоровые чайники, собранные преподобным Ч. Дж. Шарпом, и убедился, каких высот может достичь стоимость скромной коллекции по прошествии достаточного времени. Впрочем, финансовые спекуляции меня никогда не интересовали. Как дерево, впитывающее корнями живительную влагу для листвы, я осознавал простую истину, о которой более двух тысяч лет тому назад говорил Платон: «Качество, красота и правильность любой утвари, живого существа или действия соотносятся не с чем иным, как с тем применением, ради которого что-либо сделано или возникло от природы». Здесь, впрочем, надо отметить, что не всякое применение практично. К примеру, поначалу я увлекся стаффордширскими фигурками Нельсона.

Собрав девять штук, я переключился на статуэтки Гарибальди, но уже без особого энтузиазма. Я часто представлял себе глазурованные фигурки Нельсона в синем мундире на полках викторианских домов, безмолвно, но выразительно, как греческая ваза Китса, являющие миру, еще не изведавшему ужасов Ипра и Ютланда, всемирно признанный идеал неколебимой, доблестной отваги, к которой все должны стремиться и которая ни у кого не вызывает сомнений. По словам Генри Уиллета, знаменитого собирателя древностей, «почти вся история Англии отражена в ее керамике. Фигурки, украшающие каминные полки английских домов, неосознанно воплощают собой полузабытых ларов и пенатов Античности».

В гончарном искусстве, как в Бахе, заключено нечто большее, чем простые чувства. Во всяком случае, я так считал. По Божественному наущению Бах творил музыку небесных сфер, рассчитанную с такой же математической точностью, как приливы и отливы или орбита кометы Галлея. Чувства, вложенные в его композиции, выдержаны в строгих пропорциях и демонстрируют, что эмоциональность является неотъемлемой частью всех живых существ. В свое время Баха считали не гением, который безудержно, как Гоген, приносил себя в жертву на алтарь искусства, а честным, умелым ремесленником, таким же как его современники – стаффордширские гончары, к примеру Ральф Вуд или Джон Астбери, который, добавив порошок прокаленных кремней к местной глине, добился белизны фарфоровой массы и сумел на практике применить технологию производства фарфора, изобретенную Джоном Дуайтом, точно так же как Бах, вырабатывая свой стиль церковной музыки, опирался на творения Кайзера. Безусловно, керамикой невозможно не восхищаться. Как однажды заметил Марк Твен, со свойственной всем американцам склонностью преувеличивать, «какое-нибудь клеймо на глиняном черепке способно привести меня в состояние болтливого экстаза». (Хотел бы я на это посмотреть!) Впрочем, у меня самого дрожали руки, когда я касался уилдоновской чашки в абстрактных потеках марганцевой глазури, отливающей зеленью. Но, по моему мнению, точно так же как страсть Баха не затрагивала напрямую личные чувства слушателей, а обращалась к ним опосредованно, через общность (для него) христианских верований и Священного Писания, так и восхищение, вызываемое формами, глазурью и декоративной росписью керамических изделий, удерживалось в строгих рамках приличия не только насущной необходимостью сосредоточиться на практических аспектах гончарного ремесла, но и тем, что в ту эпоху мастера, даже самые изобретательные, не задавались целью поразить и взволновать, а, наоборот, стремились подчеркнуть и идеализировать установленный порядок вещей. Более того, наивное несовершенство придавало и придает дополнительное очарование керамике этого периода. Я не раз восхищался неуклюжей провинциальностью работ Феликса Пратта, Обадии Шерратта и других стаффордширских мастеров того времени. Именно безыскусность делает их привлекательными и превращает в выразительный символ человеческого удела – в буквальном смысле возиться в грязи, зарабатывая на жизнь созданием красоты по доступной цене.

В магазине на Нортбрук-стрит я трудился не покладая рук, не из чувства долга и не по отцовскому принуждению, а потому, что мне нравилось этим заниматься. Спустя год мы с отцом приезжали на службу каждый в своем автомобиле, потому что отец возвращался домой, где его ждали прохлада на веранде, бокал джина с лаймовым соком и программа новостей в шесть часов вечера, а я оставался в магазине, чтобы выставить в витрине новый фарфор фирмы «Ройял Далтон», написать письмо о закупке партии посуды фирмы «Споуд», а за ужином в ресторане при гостинице «Чекерс» обсудить дела с новым торговым агентом. Как оказалось – и я считаю это вторым признаком истинного призвания, – мне мало было просто делать то, что велено. Во всем остальном я был робок и застенчив, но, когда дело касалось торговли керамикой, я не боялся ошибиться и постоянно учился у других или размышлял о новых перспективах развития бизнеса, хотя этого, строго говоря, и не требовалось.

В свободное время я удил рыбу, пил пиво в пабах, гулял по окрестным холмам, полям и рощам Энборна и Хайклера, а иногда по субботам ездил в Брэдфилд – посмотреть на спортивные состязания. В Лондон я наведывался редко, чаще всего по торговым делам или на выставку.

Вскоре я стал ездить за границу, где мне очень пригодилось владение языками; поначалу я просто хотел расширить свои познания в керамике, но впоследствии завел множество полезных связей. Одно дело – приехать в Париж обычным туристом, и совсем другое – отправиться туда, чтобы посетить Севрский музей и встретиться с его кураторами. Побывал я и в Берлинском национальном музее, в замке Нимфенбург, где находится Мюнхенский музей фарфора, и в Баварском национальном музее в Мюнхене. Как ни странно, я без особых трудностей получил туристическую визу в Германскую Демократическую Республику и посетил не только берлинский Музей декоративных искусств, но и лейпцигский Музей прикладного искусства, и даже фарфоровый завод в Мейсене. За «железным занавесом» я не столкнулся с какими-либо осложнениями, – похоже, что любителям керамики, как и шахматистам, открыты все границы.

Я съездил в Стокгольм, в музей фарфоровой фабрики «Рерстранд», где у меня возникла мысль расширить семейное дело и наладить торговлю как антикварной, так и современной керамикой. Увидев в Стокгольме великолепные образцы современных керамических изделий, я навел справки, выяснил, что необходимо для импорта, и, как ни странно, совершенно не волновался, хотя понимал, что рискую, вкладывая деньги в непроверенное предприятие. Я был уверен, что затеял важное и нужное дело, а если беркширским обывателям мой товар придется не по нраву, это их проблемы, пусть сами в них разбираются. А я пойду на дно вместе с тонущим кораблем семейного бизнеса.

К счастью, корабль не затонул. Моя идея имела ошеломительный успех. Я счел необходимым расширить круг поставщиков скандинавской керамики. Так и случилось, что спустя десять лет после знакомства с Кирстен я наконец приехал в Копенгаген – «гавань торговцев» на берегу пролива Эресунн, город зеленых шпилей, опоясанный морем.

Я с первого взгляда понял, что для меня Копенгаген – идеал города. Нет, мне не захотелось немедленно сжечь Париж, Рим и Мадрид, но я полюбил Копенгаген всей душой и ни разу не пытался, из так называемого уважения к общепринятым ценностям, отказаться от этого всепоглощающего чувства. Le cœur a ses raisons que la raison de connaît point[11].

Париж, Флоренция, Венеция – все эти города сознают свою красоту, и любоваться ими приезжают толпы людей, но Копенгаген с его барочным великолепием дворцов и церквей обладает скромным достоинством и этим напоминает вежливого аристократа, которому правила приличия не позволяют привлекать внимание к своим знатности и богатству. По счастью, зодчие королевского дворца Амалиенборг не пытались соперничать с Версалем. Отличия в архитектурном подходе были заметны даже в восемнадцатом веке, по окончании постройки Амалиенборга, а в наши дни на тихой площади, где несут стражу королевские гвардейцы в черных кителях и синих брюках, разница видна еще больше. Петр Великий снова смог бы подняться верхом до самой вершины Круглой башни, но его уже давным-давно нет, а она – не такая жестокая, дерзкая и самоуверенная, как он, – по-прежнему стоит на своем месте. В любом другом городе зеленая витая башенка Вор-Фрельсерс-кирхе храма Спасителя выглядела бы забавной достопримечательностью, но в Копенгагене она выражает природную грацию и добросердечие датчан, для которых церкви – не повод для мрачной серьезности. А менее известные, укромные городские уголки – березовая роща у пруда в парке Королевской библиотеки, великолепная коллекция фарфора в Музее Давида – похожи на сокровища, о которых аристократ вежливо умалчивает, давая вам возможность отыскать их самостоятельно, потому что до ужина вы предоставлены самому себе и можете развлекаться, как вам будет угодно. В отличие от других городов, Копенгаген по натуре непритязателен и скромен, а потому располагает к себе и радует сердце. «Как прекрасны уединенные цветы!» – сказал Китс и был прав.

Если честно, то из всех существующих производителей керамики – «Мейсен», «Веджвуд» и прочие – самый интересный фарфор изготавливают в Копенгагене. Есть в этих изделиях некая кремовая гладкость и туманная нежность, от которой щемит сердце. Вскоре я стал частым гостем и на Королевской фарфоровой фабрике, и на мануфактуре «Бинг и Грёндаль», где управляющий, Пер Симонсен, показывал мне частную коллекцию фарфора: великолепные наборы шахматных фигур в виде крестоносцев и сарацинов, полный комплект рождественских тарелок и сервиз Пьетро Крона «Цапля» с синей подглазурной росписью и позолотой. Безусловно, торговцам фарфором совершенно не обязательно посещать фабрики и лично знакомиться с производителями, и по большей части они этого никогда не делают. Как правило, коммерсанты связываются с торговым агентом, который, если он действительно знаток своего дела, способен все объяснить и показать лучшие образцы товара. По правде говоря, мои странствия были сродни тому, как если бы ювелиру вздумалось съездить в Кимберли или хозяину паба – посетить Гленливет и Бертон-апон-Трент. С другой стороны, магометане, даже самые бедные, соблюдая многовековую традицию, обязательно совершают паломничество в Мекку, хотя там, по слухам, и смотреть-то не на что; тем не менее они устремляются туда не ради того, чтобы любоваться достопримечательностями, а по велению сердца.

Однако же мною двигал не религиозный пыл, а более приземленное, хотя и в чем-то сходное чувство. Жители Беркшира почти ничего не знали о старинной керамике и о современном фарфоре. Я решил исправить досадный пробел в их образовании, и безразлично, заработаю я на этом или нет. Главное – сделать что-то нужное и важное. Естественно, начать придется с малого, ведь магазин не мой, а отцовский; вдобавок совесть попросту не позволяла мне заявить отцу, что дело, которым он занимается больше тридцати лет, надо вести совершенно иначе. Впрочем, мы с отцом всегда ладили, ему нравилась моя увлеченность, поэтому он согласился ссудить мне небольшую сумму денег, которую я надеялся вернуть (с пятнадцатипроцентным интересом) в течение трех лет. Итак, во всеоружии, я начал систематически посещать аукционы в окрестностях Ньюбери, завел знакомства среди скупщиков антиквариата и разместил витрины со старинной керамикой и фарфором так, чтобы их сразу замечали посетители.

Все это время я не проявлял особого интереса к девушкам. Безусловно, это может показаться неестественным, но меня вполне устраивало такое положение дел. Возможно, во мне еще теплилось детское убеждение в том, что я некрасив (ведь от давней привычки очень трудно избавиться), а возможно, причина таилась глубже, потому что плотских побуждений у меня не возникало, но я не считал это чем-то ненормальным. Если честно, я об этом даже не задумывался и гордился тем, что довольствуюсь работой, друзьями и уединенными развлечениями. Иными словами, я считал, что ухаживание за девушками отвлекает от работы и в целом усложняет жизнь, а потому на него не стоит тратить время. Нечто подобное могло произойти со мной лишь в том случае, если мне удастся избавиться от своей непробиваемой застенчивости. Моих родителей не тревожило мое одиночество, – похоже, они не торопились меня ни с кем делить.

Сейчас я понимаю, что окружающие считали меня человеком старомодным, чересчур стеснительным и зажатым. Начнем с того, что я исповедовал традиционную христианскую мораль (как банально!), держался особняком, педантично и с некоторой манерностью, хотя всегда ладил с людьми, да и друзей у меня хватало. Но вещи – особенно красивые вещи – привлекали меня гораздо больше; обращаться с ними проще, чем с людьми; их надежность, постоянство и предсказуемость внушают уверенность и доставляют ни с чем не сравнимое удовлетворение. Иными словами, фарфор стал для меня изысканным упрощением обманчивой действительности, которая зачастую не оправдывала ожиданий. Разумеется, мне нравились красивые женские наряды, я их с удовольствием разглядывал, а вот те, кто их носил, казались легкомысленными, избалованными созданиями, которые своими капризами и пустяковыми требованиями портят все удовольствие от созерцания керамики или мешают наслаждаться звуками классической музыки. С наступлением шестидесятых годов в обществе усилились смятение и разлад, а из самых различных областей жизни постепенно исчезали уступчивость и покладистость, равно как и желание придерживаться общепринятых ценностей или соблюдать меру. Мне еще не исполнилось тридцати, но я не хотел следовать веяниям времени, предпочитая обитать в своем хрупком мире искусных мастеров, словно за неприступными стенами особняка на тихой улочке, вдали от шумной рыночной площади с ее гневными протестами и путаными проповедями новоявленных адептов мистицизма. Я и сам понимал, что слишком неприязненно воспринимаю десятилетие, полное искренней радости и пылких страстей, но ничего не мог с собой поделать. В отличие от меня наш священник, Тони Редвуд, вполне проникся духом шестидесятых, и умом, и сердцем симпатизируя как переменам, так и их зачинателям.

– О гордый юноша, презревший бедняков, в один прекрасный день перемены настигнут и тебя, – с улыбкой сказал Тони, выслушав мое неприязненное замечание о каком-то популярном молодежном движении.

Я тоже улыбнулся, хотя и понимал, что шутит он лишь наполовину.

Тони Редвуд и его жена Фрида были моими самыми близкими друзьями. Помнится, в 1965 году, когда Тони появился в нашем приходе, многие относились к нему с опаской, считая его «интеллектуалом». Он отличался живым умом, проницательностью и прямотой, что в глазах местных жителей не совпадало с традиционным представлением о приходском священнике, который предпочитает обходить спорные вопросы и уклоняться от неприятных ответов. Тони обладал критическим складом ума и часто поступал наперекор общепринятым ожиданиям. Впоследствии, когда выяснилось, что он человек отзывчивый, добросердечный, рассудительный и невозмутимый, к нему прониклись доверием люди из самых разных слоев общества, и не только в Ньюбери. Помню, однажды он вернулся домой с прогулки в Кингсклер, а в гостиной его дожидались трое хиппи, которые на попутках приехали из Лондона за советом, как помочь своему знакомому, угодившему в полицию.

Убедившись в моем трудолюбии и непрекращающемся интересе к делу, отец с годами принимал все меньше участия в работе магазина. Нет, я вовсе не пытался вытеснить отца – я его слишком любил и уважал. Он сам все чаще говорил: «Ну, ты делай как знаешь, мальчик мой» или «Пожалуй, сегодня я останусь дома и помогу Джеку в саду». Мы всегда прекрасно понимали друг друга и ни разу не ссорились.

Февральское утро, когда в магазин впервые заглянула Барбара Стэннард, запомнилось мне не из-за нее самой, а из-за моей так называемой секретарши, миссис Тасуэлл. Мисс Флиттер и старенькая мисс Ли почти одновременно решили удалиться на покой: одна – в свой домик в Боксфорде, в долине Лэмберна, а другая переехала к брату, куда-то на юг Лондона. На смену им пришли миссис Тасуэлл и Дейрдра, бойкая девица из Доннингтона, с выразительным беркширским говорком, оставшимся неизменным со времен Джека из Ньюбери и превратившим меня из мистера Алана в Мистралана.

Миссис Тасуэлл была из тех женщин, которых надо либо смиренно терпеть, либо скрепя сердце немедленно уволить, а потом терзаться угрызениями совести и молить Всевышнего о прощении, хотя в том, что они в конце концов попадают в дурную компанию, ничьей вины нет. Эта немолодая особа была не из местных и вела себя очень странно, чего поначалу никто не замечал. К нам ее прислали из редингского бюро по трудоустройству, куда мы обратились за несколько недель до того. Первое время мы не могли на нее нарадоваться, потому что она была вежливой и в общем приятной женщиной с хорошими манерами. Вдобавок она умела печатать и прежде работала секретарем в одном из государственных учреждений. Мы брали ее на место продавщицы, но за незначительную прибавку к жалованью миссис Тасуэлл предложила свои секретарские услуги – машинопись и делопроизводство. Зная, что найти замену мисс Ли и мисс Флиттер будет непросто – такие, как они, остались в далеком прошлом, вместе с горничными и камеристками, – мы с радостью согласились.

Вскоре выяснилось, что миссис Тасуэлл трудолюбива, прилежна и честна, но сверх того обладает невероятной, ни с чем не сравнимой глупостью. Мой отец, перефразируя доктора Джонсона, однажды сказал: «Она по натуре глупа, очень глупа, однако не теряла времени даром и довела свою глупость до совершенства, в природе не встречающегося». К сожалению, я на собственном опыте убедился в правоте его слов. Много лет назад мистер Тасуэлл бросил семью на произвол судьбы, а одиннадцатилетняя дочь упрямо отказывалась жить с матерью и, невзирая на многочисленные распоряжения суда, то и дело сбегала к отцу. Разумеется, миссис Тасуэлл от этого очень страдала. Кроме того, она совершенно не умела обращаться со своими деньгами. Несмотря на то что на ее счете в банке не было средств, она продолжала выписывать чеки и не могла понять, почему их не принимают. Иными словами, она не знала, как жить, пока ей не объяснят, и как можно более подробно. Я разобрался с ее банковским счетом (задолженность оказалась небольшой), перевел его в наш банк, и она обрадованно согласилась доверить мне всю оплату ее счетов и выдачу денег на ежедневные расходы. Мы платили ей приличное, но не чрезмерное жалованье, и через несколько месяцев она с удовольствием обнаружила, что банковский счет регулярно пополняется да и выдаваемых на расходы денег вполне достаточно.

Вернувшись из летнего отпуска, я узнал, что у миссис Тасуэлл украли кредитные карточки; более того, она с гордостью сообщила, что в мое отсутствие не наделала глупостей и отказывалась разговаривать с «грубиянами из кредитного отдела», которые пытались с ней связаться. Я позвонил в кредитную компанию и выяснил, что вора поймали в Брайтоне, но он успел потратить пятьсот двадцать восемь фунтов. Не удержавшись, я заметил, что этого и следовало ожидать, если выписывать кредитные карточки таким клиентам. Разумеется, банк остался в убытке, тем не менее новую карточку выдали с завидной быстротой.

Миссис Тасуэлл была миловидной женщиной и вежливо обращалась с покупателями, хотя часто таила на них обиды за какие-то воображаемые проступки, а потом жаловалась мне, и я терпеливо ее успокаивал и разубеждал. Она действительно умела обращаться с пишущей машинкой, но оказалась страшной аккуратисткой и иногда перепечатывала письмо два или три раза, так что мне оставалось лишь, нервно поглядывая на часы, ждать, пока она закончит. Конечно, можно было подписать и отправить экземпляр с опечатками, но это расстраивало миссис Тасуэлл до слез. Что касается делопроизводства, то я лишь спустя некоторое время сообразил, что именно происходит. «Мистер Десленд, – серьезно и озабоченно говорила миссис Тасуэлл, – прошу прощения, но я еще не успела привести в порядок документы. Вы же знаете, у нас был наплыв покупателей, а потом я подумала, что надо бы переставить вон те кувшины: вы же сами видите, на той полке они плохо смотрятся». Или: «Да-да, я немедленно напечатаю письмо, мистер Десленд. Вы, конечно же, понимаете, что сегодня я уже не успею разобраться с документами». Проблема заключалась в том, что она не понимала содержания документов и, естественно, не могла их правильно рассортировать. Тем не менее миссис Тасуэлл всякий раз – полагаю, не специально, а бессознательно – придумывала совершенно гениальные причины и отговорки.

Несомненно, она была очень странной особой; в ней было что-то от юродивой.

Юная Дейрдра, естественно, недолюбливала миссис Тасуэлл. Я прочел Дейрдре целую лекцию о необходимости поддерживать добрые отношения с коллегами («Это такая же важная и неотъемлемая часть работы, как собственно продажи») и, чтобы не навлечь на себя обвинений в том, что я заставляю сотрудников делать то, от чего сам увиливаю, время от времени заводил разговор с миссис Тасуэлл, пока та расставляла посуду или поливала папоротники (за садом она ухаживала со знанием дела). Как-то раз мне нужно было вернуть моему приятелю, профессиональному рисовальщику, несколько его работ, и я попросил миссис Тасуэлл отнести их на почту. Один из рисунков изображал вереницу ангелочков в белоснежных одеяниях, а последний ангелочек был замарашкой; подпись гласила: «А чья-то мама не пользуется кровью Агнца!» Миссис Тасуэлл выполнила поручение, а чуть позже подошла ко мне и с некоторой заминкой, но, в общем, невозмутимо и без горячности сказала: «Извините, мистер Десленд, по-моему, ваш приятель совершенно не понимает, в чем заключается смысл великой жертвы». Я почувствовал себя как торговец оружием, внезапно оказавшийся перед матерью Терезой. «Миссис Тасуэлл, не знаю, как он, – ответил я, – но я смиренно принимаю ваше справедливое замечание». Этот случай глубоко меня затронул. Да и вообще, непочтительные насмешки и легкомысленные шутки – образчик пошлого и низменного юмора.

В то утро я обнаружил на магазинных полках, в частности в уголке антикварного фарфора, небольшие карточки, размером шесть на три дюйма, на которых готическим шрифтом было напечатано:

Разглядывать занятно,

Держать в руках приятно,

Но если уронить —

Придется ЗАПЛАТИТЬ!

– Дейрдра, откуда это?

– Наверное, она заказала, Мистралан. Сегодня утром почтальон их принес, вот она целый день и расставляет.

На обороте карточек красовалась надпись «С дружескими пожеланиями от…» и название одной из оптовых фирм, поставлявшей нам товар. Я начал объяснять миссис Тасуэлл, что, хотя в целом это неплохое нововведение, лучше бы нам самим придумать что-нибудь поинтереснее, связанное с нашим магазином (в надежде на то, что она через пару дней об этом забудет), а потом, мельком взглянув на входную дверь, увидел, что на меня с лукавой улыбкой смотрит Барбара Стэннард.

Барбару я знал, поскольку в маленьких провинциальных городах (или, по случайно подслушанному мною замечанию какого-то американца в Оксфорде, «в такой крошечной стране, как эта») все знакомы друг с другом. Она была дочерью оружейника, который держал магазин спортивного инвентаря на Нортбрук-стрит, по соседству с нашим заведением. Стэннарды, люди весьма обеспеченные, жили близ Чивли, к северу от Ньюбери. Барбара водила свой собственный «MG», летом играла в теннис и, обладая неплохим голосом, пела в местном Обществе любителей оперы. На щеках этой стройной блондинки всегда играл румянец, что ей очень шло. Мы мельком встречались на вечеринках и на концертах, и, как мне было известно, все считали Барбару милой девушкой.

– Простите, я не помешала? – спросила она. – Если вы заняты, я тут пока рассмотрю все как следует. Услышите грохот, так и скажите: «Придется заплатить».

– Рад вас видеть, Барбара, – ответил я; миссис Тасуэлл, как обычно невозмутимая и ничуть не обеспокоенная возможными насмешками Дейрдры, направилась в пассаж, на ходу собирая карточки с полок. – Что вам угодно – сервиз из сорока двух предметов или жестяную поилку для кота?

– Алан, у матушки в пятницу день рождения, и мне хочется подарить ей старинный фарфор. Говорят, у вас теперь можно найти настоящий антиквариат. Я бы с большим удовольствием купила бы что-нибудь здесь, а не в Уокингеме или Хангерфорде, где все рассчитано на американских туристов. По-моему, у вас найдется что-нибудь действительно ценное.

В конце концов она купила чайную пару восемнадцатого века, стаффордширской мануфактуры «Нью-Холл». Чашка с блюдцем, расписанные ярким розовым и зеленым узором, больше подходили самой Барбаре, нежели ее матушке. Судя по задаваемым вопросам, Барбару заинтересовала моя скромная коллекция.

Через неделю Барбара пришла снова и купила прелестный образчик люстровой керамики – кувшинчик, облитый медной глазурью, с синей росписью и позолотой.

Я пояснил, что кувшинчик произведен в конце девятнадцатого века и не представляет особой ценности для коллекционеров.

– А мне все равно, – ответила Барбара. – Мне нравится его форма. И вообще, он очень хорошенький. Прекрасно подойдет для букета подснежников.

Усмотрев в этом замечании свидетельство здравомыслия, я ссудил Барбаре свой томик Хэггера «Английская региональная керамика», а спустя неделю пригласил ее на ужин в паб под названием «Бык» в Стритли. Помнится, разговор зашел о Стаффордшире, и я заметил, что на фарфоровой фабрике в Боу работали гончары из Берслема и Стоук-он-Трента.

– Но откуда о них все это известно? – спросила Барбара. – Они же были простыми ремесленниками.

– Как правило, из приходских книг. К примеру, в одной из них обнаружилась запись о Фиби Парр.

– А кто это?

– Фиби Парр – дочь горшечника Самюэля Парра, крестили в Берслеме, в тысяча семьсот пятидесятом году. А похоронили ее на кладбище при церкви Святой Марии, в Боу, в тысяча семьсот пятьдесят третьем. Соответствующие записи сделаны в приходских книгах. И таких косвенных свидетельств множество. К счастью, не все такие печальные.

– Бедняжка Фиби! Наверное, она не выдержала переезда.

– Этого нам уже не узнать. В сороковые и пятидесятые годы восемнадцатого века мастера часто ездили из стаффордширских Гончарен в Лондон, и наоборот. Вот Карелес Симпсон – очень известный…

– А почему у него такое странное имя?

– Его крестили в Челси, в тысяча семьсот сорок седьмом году, и дали имя Карлос. Его отец, Аарон Симпсон, переехал в Челси из Гончарен.

– Что же он не проверил?

– Наверное, грамоте не разумел. А дьяк то ли не расслышал, то ли спешил и не захотел переспрашивать, а потому записал, как получилось.

– Да уж, оба хороши.

Наступила весна, появились пеночки, в неожиданно налетевшие холода зацвели смородина и форзиция, вернулись и другие певчие птицы, а я все больше времени проводил с Барбарой. Несколько раз она ужинала у нас в Булл-Бэнксе, познакомилась с моими родителями и очень им понравилась. Помнится, отец подарил ей белый цикламен из нашей оранжереи, что было совсем не в его стиле. Он считал неприличным оказывать знаки внимания девушке, которая годилась ему в дочери; именно за такое поведение он презирал нашего соседа, «капитана» Трегоуэна, родом бог весть откуда, который женился на глупой, но богатой дурнушке, и ухлестывал за каждой юбкой в округе. Однако же отец подарил Барбаре цикламен, потому что ему понравилось ее искреннее восхищение цветком.

Ознакомившись с «Английской региональной керамикой», Барбара приступила к изучению справочника Роберта Шмидта «Фарфор». Мы с ней поехали на аукцион в Петерсфилд, где она приобрела фаянсовое блюдо ламбетского «дельфта», причем гораздо дешевле, чем я предполагал. (День выдался ненастный, а в Саутгемптоне проходили крупные торги, на которые и уехали многие покупатели.) Барбара была со мной дружелюбна, но сдержанна; я полагал, что она точно так же относится к своим знакомым из Общества любителей оперы. Разумеется, временами она позволяла себе всплеск эмоций – к примеру, заполучив ламбетское блюдо, она запрыгала от радости и расцеловала меня в обе щеки, – а в беседе не боялась дружески подшучивать надо мной, как в тот раз, когда увидела дурацкие карточки миссис Тасуэлл. Однако же ни в ее поведении, ни в манере разговора не было никаких намеков на сердечную привязанность или душевную близость – точно так же как и в моих мыслях о ней.

Однажды июньским вечером я заехал за Барбарой на Зерновую биржу, где шла репетиция «Микадо» (Барбара исполняла партию Питти-Синг, которая мне нравилась больше, чем партия Пит-Бо). Мы проехали через Хэмстед-Маршалл в Кинтбери, где поужинали в пабе, а потом, украдкой забравшись в частные владения, подальше от посторонних глаз, искупались в запруде на реке Кеннет. Полчаса спустя Барбара, возбужденная и раскрасневшаяся, сидела рядом со мной в машине и, как девчонка, вытирала мокрые волосы полотенцем. Внезапно она обняла меня за шею и поцеловала в губы:

– Ах, Алан, я так тебя люблю! У меня слов нет. Ты такой чудесный! Ради тебя я на все готова – на все!

Ее искренняя непосредственность была прекрасна, как миндальное дерево в цвету, и так же невинна. Поступок не выглядел нарочитым, как в заранее запланированной кампании. Помнится, в каком-то журнале мне попался шутливый скетч: скамейка в парке, на ней – парочка; моряк держит на коленях девушку, а за ее спиной прячет книгу «Как завоевать женщину», раскрытую на странице «Часть 4. Победа». «О Мейбл, – декламирует он, – твои слова разжигают во мне… дикую страсть». С Барбарой ничего подобного я не испытывал. По-моему, она сама изумилась своему поведению.

Что меня остановило? Из-за чего я отверг ее предложение? Ее поступок застал меня врасплох? Нет. К примеру, если тебя укусит собака или если вдруг выбьет пробки, в общем-то, подспудно осознаешь, что подобное могло случиться, хотя сознательно ничего такого не ожидал. Из соображений морали? Тоже нет. С одной стороны, я предполагал, что плотские утехи ей не в новинку, но, с другой стороны, знал, что у нее незапятнанная репутация – Барбару никто не обвинял в легкомысленном поведении. По моим, да и по общепризнанным меркам, в ее предложении не было ничего дурного. Если я ей нравился, то она имела на это полное право и сделала это открыто и честно, уж явно честнее, чем «Может, зайдешь на минуточку?» или «Ах, простите, я в неглиже». Значит, она мне не нравилась? Нет, нравилась, и я ее уважал. Барбара неизменно давала мне понять, что ей приятно мое общество. Хорошенькая, живая и пылкая, она хотела меня – не кого-нибудь, а меня. И, если я не ошибаюсь, не ставила при этом никаких условий. А впоследствии, разумеется, не смогла бы утверждать, что таковые были. Для любого молодого человека, в жилах которого бурлит кровь, нечто подобное было бы божьим даром, пусть и на уровне «А вот тебе лишний билет в цирк». Нервное замешательство? С чего бы мне нервничать, если я и не думал ни о чем подобном? Гордость? Но я прекрасно относился к Барбаре, и в ее предложении не было ничего унизительного. Можно до бесконечности размышлять об истинной мотивации и скрытой подоплеке своих поступков, но так ни до чего и не додуматься. Внезапно я ощутил странную неприязнь и отвращение. «Любовь – это не чувство, которое выбирают как нечто в целом приятное, – заявил мой внутренний голос. – Любовь накатывает, поглощает окончательно и бесповоротно, а там будь что будет». Я почти уверен в том, что телом и душой испытывал все те же чувства, что и Барбара. С той лишь разницей, что для Барбары эти чувства были глубоки, а моим – к счастью или к сожалению – неосознанно недоставало глубины. Барбара меня не шокировала, а мне требовался именно шок. Где-то в глубинах моего подсознания возникла уверенность, что лучше будет отвергнуть предложение Барбары. Как мистер Бартлби, я предпочел отказаться. Мой отказ – спонтанный, но такой же искренний, как и ее предложение, – поразил меня больше, чем Барбару. Об этой милой и привлекательной девушке мечтали многие. Я давным-давно должен был заметить ее отношение ко мне, но меня это не интересовало.

Не помню, как именно я выкрутился. Я очень старался. Мы не ссорились, я не довел ее до слез. Она даже не язвила – хорошее воспитание и отзывчивый характер не позволяли. Впоследствии я понял, что это многое объясняет. С ее точки зрения, все было очень просто. Она допустила ошибку, оценивая мои намерения, только и всего. Да, было больно, стыдно и обидно, поэтому обо всем лучше сразу забыть. Как я уже говорил, она была искренней, а ее страстный призыв отличался очаровательной непреднамеренностью, одновременно и обезоруживающей, и навевающей скуку. Да, Барбара заслуживала лучшего. Да, она старалась не задеть моих чувств, смиренно восприняла отказ, не подняла меня на смех, однако не слишком ли крепко она держала себя в руках? Палый лист, беспомощно подхваченный ветром; упоительный восторг, смешанный с ужасом; невольное восхищение неизвестным… как там говорил Онеггер? «Художник не всегда понимает, из чего создает свои произведения». Ничего подобного Барбара не испытывала. Июньский вечер, совместное купание в реке, зов природы – все это нам близко и понятно. А вот «я ей – монарх, она мне – государство, нет ничего другого» – этого чувства не возникало ни у нее, ни у меня. Поэтому я ей и отказал. Какой педант! Однако же мой отказ был вызван отнюдь не мелочными придирками, совсем наоборот. Я и сам не понимал, откуда у меня взялось такое неожиданное, но стойкое отвращение.

Естественно, наши дружеские отношения зашли в тупик, да и куда им было развиваться? А вскорости мне стало некогда раздумывать о причинах моего смущения и замешательства, потому что наступил по-настоящему горестный период моей жизни. В разгар лета, когда пышным цветом расцвели азалии, а над сеткой на теннисном корте сновали мухоловки, тяжело заболел мой отец. Мне и сейчас трудно вспоминать сдержанные прогнозы хирурга («Мистер Десленд, я почти уверен, что у него есть шанс на выздоровление»), душераздирающее спокойствие матери, не проронившей ни слезинки; стойкий запах лекарств, ставший таким же привычным, как запах крема для бритья; нужные и ненужные документы, которые посыльный регулярно доставлял из магазина; благожелательные расспросы друзей, осторожные, как ласковое дуновение на ссадину; срезанные в саду люпины и розы; отрывки из «Таймс» для чтения вслух («На сегодня хватит, мальчик мой, я немного устал»), частые визиты Тони Редвуда, всегда под каким-нибудь незначительным предлогом. Флик звонила нам каждый вечер, а потом приехала перед самым концом семестра, привезла стопки экзаменационных работ, которые надо было проверить и отослать обратно; и за всеми повседневными делами неизменное ощущение того, что нас подхватил бушующий поток и неумолимо влечет к крутому уступу, за который не хочется заглядывать.

Шли недели, и от отца оставалось все меньше. Он уже не был тем, кого мы знали и любили, и исчезал постепенно, как улыбка Чеширского кота, как след закатного солнца над морем. Впрочем, все это позволило нам смириться с неизбежным. Муниципальный чиновник, выписывающий свидетельство о смерти; заботливый и внимательный Тони; гробовщик; соболезнования дальних родственников, – в должный час я был готов ко всему.

В день похорон я срезал все георгины в саду – не нарочно, а подчиняясь какому-то смутному порыву; наверное, мистер Генри Уиллет назвал бы его неосознанным отголоском древнегреческого обычая стричь волосы в знак траура.

4

Смерть одного из родителей резко перебрасывает человека в следующее поколение. Осознание этого странным образом помогает и поддерживает, хотя тревожит – может быть, именно оттого, что тревожит. Король умер, а безутешному принцу надо поскорее взять себя в руки, потому что иначе за неделю все полетит в тартарары. Кто-то, кажется, Эйнштейн, называл работу «лучшим успокоительным средством». Однако в ту горестную осень работа была для меня лишь частью усилий, прилагаемых для того, чтобы удержаться на плаву, потому что иначе выбраться будет очень трудно. Когда я был совсем маленьким, у Джека Кейна, садовника, который приходил к нам через день, была любимая присказка, оставшаяся с фронтовых дней: «Перекур! А тем, кто без сигарет, изображать видимость». (Я не понимал, что это значит, но смеялся, догадываясь, что от меня этого ждут.) И вот я, без сигарет, старательно изображал видимость – поначалу неохотно, через силу, но в конце концов притерпелся к бесчисленным унылым повторениям. Я ответил на соболезнования, проверил и даже опротестовал какой-то пункт в счете, выставленном похоронной конторой (и доказал, что прав), выкопал астры, унавозил клумбы, уговорил маменьку съездить на концерт в Лондон (или это она меня уговорила?), объяснил миссис Тасуэлл, что такое гросс и чем оптовый торговец отличается от человека, который хочет продать ненужный чайный сервиз; нанес визит миссис Одной, поблагодарил ее за цветы; вернул книгу, взятую у миссис Другой полгода назад; после воскресной службы не забыл осведомиться, как здоровье миссис Очередной и не мучает ли ее артрит. Все это ужасно утомляло, – впрочем, меня прекрасно поймут те, кто испытал это на себе.

Гнетущее чувство незначительности происходящего не ослабевало, я остро ощущал бесполезность любых действий и мучился воспоминаниями о бессмысленных, непрерывных страданиях родного человека. Если такая реакция на смерть отца кажется исключительной и чрезмерной, скажу лишь, что мне так не казалось. Для меня, как для Гая Краучбека, отец был и остается лучшим на свете. Кто знает, если бы он не умер, то, возможно, моя дальнейшая жизнь сложилась бы совсем по-другому.

Расцвели ранние хризантемы. Часы перевели на зимнее время. Опала листва. Постепенно жизнь приходила в норму. Я наконец-то осознал, что унаследовал доходное предприятие, с большим запасом товаров и солидным капиталом. С организационной стороной дела я был хорошо знаком: дебиторы и кредиторы, капиталовложения, накладные расходы, бухгалтерия и прочее. Ничего необычного в этом не было. Удивляло другое – чувство полноправного владения. Отец толково заправлял делами, и я боялся оплошать. И все же… Все познается в сравнении, настаивал внутренний голос. Керамика – воздаяние Человека Богу. Господь даровал нам землю под ноги наши, и мы воздаем ему сторицей. Настал мой черед отвечать за то, чтобы Человек во всем достигал лучшего и чтобы у него была возможность определить, что именно является лучшим.

Весной, набравшись смелости, я начал претворять в жизнь свой грандиозный замысел по увеличению продаж старинного фарфора и современной керамики. Сделать это было непросто. Прежде чем что-нибудь предпринять, я обсудил свой план с маменькой и попросил ее согласия. Разумеется, ей было известно, что я задумал, но сейчас я впервые подробно и тщательно объяснил ей все причины своей уверенности в том, что добьюсь успеха. Она признала, что раз уж я поступаю по зову сердца, то обязательно преуспею в своем начинании, однако напомнила о необходимости действовать осмотрительно и не забывать о повседневных заботах. Такое доверие маменьки – ведь от этого зависело и ее благополучие – еще больше убедило меня в правильности нового подхода.

Однако же мы оба понимали, что нам предстоит сложная работа. Новый подход к ведению дел требовал перемены образа мыслей, как если бы я решил сменить торговлю фарфором на совершенно иное занятие – к примеру, стал бы агентом по продаже недвижимости или открыл бы автомобильный салон. Во-первых, продажа коллекционных керамических изделий и фарфора не предполагает оптовых закупок или возврата неходового товара. Во-вторых, в отличие от обычной торговли, приходится иметь дело как с индивидуальными поставщиками, так и с индивидуальными покупателями, и для каждого необходим строго индивидуальный подход. Вдобавок каждое приобретение требует весьма рискованного вложения серьезных средств.

Я был твердо намерен добиться успеха, но все же опасался за судьбу своего предприятия. К счастью, маменьке пришло в голову замечательное решение, о котором я прежде не задумывался и которое позволило хотя бы частично унять мою тревогу.

Однажды вечером маменька сказала:

– Алан, я понимаю, что тебя волнует состояние дел в магазине, потому что приходится часто отлучаться на торги в «Кристис» или «Филлипс». Ты еще не решил, как это уладить? Естественно, от Дейрдры и миссис Тасуэлл особой помощи не дождешься, они попросту не справятся. А значит, через полгода либо все безнадежно запутается, либо ты доведешь себя до полного изнеможения.

– Да, я знаю, маменька. Я часто об этом думал, и меня это очень пугает. Разумеется, мне нужен управляющий – человек тактичный, знающий дело, способный осторожно вразумить продавщиц. К сожалению, такому человеку потребуется соответствующее жалованье, а я не могу позволить себе лишних расходов, иначе все мои планы пойдут насмарку. Увы, ничего не выйдет. Придется мне выкручиваться в одиночку.

Она рассеянно подобрала с пола разбросанные каталоги и аккуратной стопкой сложила их на подоконник, потом присела на подлокотник кресла и стала поглаживать меня по голове, как малого ребенка. Жест этот давно стал для нас своего рода шуткой, означая… Конечно же, он означал: «Милая моя деточка, я тебя от всего защищу». Маменька так делала, когда видела, что я расстроен, – например, когда мне не хотелось возвращаться в школу или, наоборот, когда хотела меня чем-нибудь обрадовать – неожиданным подарком или поездкой к реке.

– У меня есть подходящая кандидатура, – сказала она. – Вдовица, которой прискучило сидеть дома в одиночестве. И опыт у нее имеется, хотя и тридцатилетней давности. Да, кстати, жалованье ей можно не платить, потому что, видишь ли, Алан, она к тебе очень привязана и… Ну что ты, сыночек, не плачь!

Ее предложение потрясло меня до глубины души. Как я запоздало сообразил, маменька давно поняла, что в своем стремлении к совершенству я взвалю на себя непосильную ношу, и с готовностью вызвалась помочь.

Целеустремленные люди преодолевают огромные трудности, как если бы Святой Дух подсказывает им, что и как надо делать (что в целом сводится еще к одному излюбленному выражению Джека Кейна: «Долбить и долбить, делов-то!»). Я начал регулярно давать объявления не только в городском еженедельнике «Ньюбери уикли ньюс», но и в журналах «Кантри лайф», «Аполло» и в ежемесячном «Справочнике антиквара и коллекционера». Я основал в Ньюбери региональное отделение Общества английской керамики, где, по моему приглашению, выступали с лекциями такие известные собиратели и ценители фарфора, как Бернард Уотни и Реджинальд Хэггер. Моими стараниями все в округе, от Рединга до Мальборо, знали, что меня интересует старинная керамика (и наперебой предлагали мне всякое добро, среди которого попадались совершенно удивительные находки). Я прибегнул к услугам лондонского скупщика антиквариата и подробно объяснил ему, что именно представляет для меня интерес. Мы с ним поладили, и вскоре он сам, хорошо изучив мои пристрастия, приобретал необходимое, а вдобавок направлял ко мне американских коллекционеров. С некоторыми американцами я подружился и даже приглашал их к себе в Булл-Бэнкс; мое имя приобрело известность среди американских любителей керамики, и мне предложили выступить с лекциями в Уильямсбурге и в кливлендском Музее изящных искусств (я с благодарностью отказался, сославшись на занятость). Как ни странно, моим самым успешным нововведением стала так называемая «коллекция образцов» английского «дельфтского» фаянса, предназначенная не для продажи, а для привлечения потенциальных покупателей. К каждому предмету прилагалась карточка с объяснениями, и Дейрдра, постепенно проникшись любовью к своему делу и уяснив его значимость, научилась представлять коллекцию тем посетителям, которых полагала важными особами («А вот тут у нас цветочки-мотылечки, ну, это узор так называется, потому как, если присмотреться, они там и нарисованы»). Американцы ее обожали, и щедрые чаевые она честно делила с миссис Тасуэлл. Однажды я предложил Дейрдре:

– А давайте нарядим вас в исторический костюм?

– Чего? Как официантку в «Тюдоровской кофейне»? Не-а, Мистралан, оно мне не по нраву.

Как мы тогда были счастливы! Когда дела идут успешно, нам свойственно забывать о прошлых волнениях, разочарованиях и ошибках; но мы забываем и о том, что поначалу даже не надеялись на успех. Наша память незаметно сглаживает былое уныние, и воспоминания превращаются в своего рода повесть, содержание которой нам хорошо знакомо. Сознавая, что прошлые страхи существовали только в нашем воображении, мы помним только свои умения и смелые, решительные поступки. На самом деле первые два года мне было невыносимо трудно, не только из-за необходимости принимать важные решения, но и из-за постоянного страха – я боялся, что у меня ничего не выйдет, что капиталовложения не окупятся, что мы разоримся. Если бы не маменька – она, скорее всего, тоже очень волновалась, но виду не подавала, – я бы наверняка отказался от своей затеи. Я стал раздражительным, страдал бессонницей и нервическим несварением желудка и видел такие тревожные сны, что всерьез подумывал о психотерапевте.

Меня долго преследовал один кошмар, которого я не мог забыть. Он был таким ярким и выразительным, что в последующие дни я вскакивал с кресла или из-за стола, бормоча бессмысленные фразы типа «Погоди, погоди!» или «Ну давай же, быстрее!», будто стараясь разогнать невыносимые мысли и разбить, как зеркало, жуткий образ, стоявший перед моим мысленным взором.

Мне снилось, что я плаваю в море, ныряю на глубину и снова поднимаюсь на поверхность. Вначале я один, но потом где-то вдалеке замечаю еще кого-то. Женщину. Подплываю поближе и узнаю миссис Кук (которую не видел с окончания школы). Она совершенно нагая и такая же хорошенькая, но в ее красоте сквозит нечто пугающее; лицо и тело переполняет манящая, хищная чувственность, омывает ее, как волна.

– Привет, Десленд! – окликает меня миссис Кук. – Нырните-ка еще разок, а, Десленд? Ради меня? – просит она. – Разумеется, я не настаиваю, но мне очень хотелось бы…

С тем же смешанным чувством неловкости и возбуждения, которое я когда-то испытал в ее гостиной, я снова ныряю.

– Глубже! – восклицает миссис Кук. – Вот так! Чудесно!

Как только она произносит эти слова, я оказываюсь на морском дне, которое завалено мусором, как заброшенный магазин. Повсюду виднеются расколотые тарелки и чашки, разбитые фарфоровые статуэтки, осколки керамики, какие-то бумаги – скомканные и разорванные старые счета, чеки, каталоги и банковские ведомости.

«Нет, мне это не по нраву, – думаю я. – Надо возвращаться на поверхность».

А потом в мутной, илистой воде я замечаю, что кто-то еще – не миссис Кук – пробирается по дну среди мусора. Девочка, лет трех или четырех, ползет на четвереньках по острым обломкам. Я подплываю ближе и слышу горькие рыдания.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Ты кто?

– Фиби Парр, – отвечает она. – Я ищу маму, только она далеко, за морем.

– Я тебя к ней отведу, – говорю я и беру ее за руку. – Пойдем.

Девочка оборачивается ко мне, и я с ужасом понимаю, что она давным-давно утонула. Ее распухшее лицо страшнее черепа; полуразложившаяся, губчатая плоть отваливается с костей, тело покрыто лиловыми полосами и пятнами гниения, будто следами давних жестоких побоев; детская ладонь, которую я сжимаю в руке, отламывается от запястья. Девочка пытается заговорить, но не может, слепо тянется ко мне, тычется жуткой культей в обломки…

Я с криком проснулся. Рядом со мной, на кровати, сидела маменька и ласково сжимала мне руку, повторяя:

– Алан, очнись! Да проснись же!

Разбуженная моими стонами, она ворвалась ко мне в спальню, но долго не могла привести меня в чувство.

Рыдая, как дитя, я поведал ей о своем кошмаре. Она по-матерински ласково утешила меня, взбила подушки, принесла мне теплого молока с ромом.

– Не пугайся снов, – шепнула она. – Они не настоящие. А вообще-то, тебе нужно хорошенько отдохнуть и пару недель не перетруждать себя работой. Ты и так еле держишься на ногах, не хватало нам еще нервного срыва. Кстати, поспи-ка ты пару ночей у меня в спальне, все равно над нами смеяться некому.

В маменькиной спальне я провел не две, а три ночи, зато спал крепко и кошмары меня не мучили. А перед сном маменька читала мне Беатрикс Поттер (образцового мастера литературного стиля). Надо сказать, что книги, любимые с детства, великолепно снимают нервное напряжение.

Самым радостным событием того лета стала свадьба Флик. За несколько месяцев до смерти отца моя сестра начала встречаться («ходить», как выразилась бы Дейрдра) с Биллом Радклиффом, замечательным молодым человеком, которым восхищались все («Я б сама за него замуж пошла», – говорила маменька). Он был прекрасным учителем, отлично играл в крикет, и в недалеком будущем ему прочили место директора школы. Сам я втайне считал, что для нашей Флик все женихи оставляют желать лучшего, но понимал, что в этом несовершенном мире лучше Билла ей не найти. Сестра тяжело восприняла смерть отца, с которым они были очень близки. Отец души не чаял в нежной красавице-дочери, а она обожала его чуть ли не сильнее, чем маменька. Невзирая на все волнения и тревоги, я очень обрадовался, увидев, что Флик снова счастлива, и взял на себя все свадебные расходы, расставшись с лучшим экземпляром из своей коллекции фарфора. Свадьба удалась на славу. Погода стояла великолепная, Тони чудесно провел обряд венчания и произнес прочувствованную речь, не доставив никому ни капли смущения, однако поддержал свою репутацию «необычного» священника, и темой своей проповеди взял девятый стих девятнадцатой главы Откровения Иоанна Богослова.

Когда Флик вышла на западное крыльцо церкви Святого Николая, колокола на звоннице возгласили всему миру о свадьбе моей любимой сестры (в тихую погоду звон церковных колоколов был слышен даже в Хэмстед-Маршалле), а вдоль Ревуна (так мы в детстве называли часть реки Кеннет после Уэст-Миллс) выстроилась вереница автомобилей, чтобы отвезти гостей на свадебный обед, – я шепнул маменьке: «Мне завидно, что сейчас тебе не возбраняется плакать». Флик оказала нам неимоверную честь – всей своей жизнью, самим фактом своего появления на свет в нашем доме, тем, что родилась и выросла Флоренс Десленд.

После того как гости разошлись, мы с маменькой сели ужинать.

– Надеюсь, твоя свадьба пройдет не хуже, – сказала она и тут же, как обычно, когда ей казалось, что ее слова могут быть восприняты как попытка вмешаться в мою личную жизнь, торопливо добавила: – Ну, если, конечно же… если тебе будет угодно.

Очень уклончивое замечание, подумал я. Судя по всему, маменька и не надеялась, что я когда-нибудь женюсь.

5

В том же 1974 году, спустя почти пять лет после смерти отца, я наконец ощутил твердую почву под ногами. Было бы неверно сказать, что «риск себя оправдал», ведь дело заключалось не в деньгах. Мною двигала не жажда наживы, а нечто более важное и ценное. Наш товарооборот снизился, не только потому, что мы сократили ассортимент обычной столовой посуды, но еще и потому, что теперь в округе наш магазин заслуженно обрел репутацию антикварного салона. Я стал настоящим антикваром: носил старую одежду, новые вещи покупал редко, а два автомобиля превратились в один («Усохли?» – шутливо поинтересовалась Флик, поскольку именно это выражение я употребил в одном из писем, еженедельно отправляемых ей в Бристоль). Отец, позволяя себе лишние расходы, ежегодно приобретал новые сорта георгин, а я, как Джек Кейн, да и все остальные деревенские садовники, каждую осень выкапывал клубни, сохраняя их для весенней посадки. Разумеется, я не бедствовал и скопил солидный капитал, но расходовал его экономно, как военный арсенал, стараясь, чтобы каждый выстрел попадал в цель. Теперь я гораздо лучше разбирался в керамике и фарфоре и каждый день с удовольствием приходил в магазин. (Однажды утром я так торопился, что маменька, смеясь над моим пылом, заметила, что ей, вообще-то, все равно, но вежливее дать ей пройти в дверь первой.) Моя личная коллекция фарфора, по меткому замечанию Чака Тегзе, одного из наших американских друзей и постоянных клиентов, стала «конфеткой». (Помнится, он сказал это, когда я приобрел статуэтку работы Рейнике – корову и доярку в пышных юбках и с корзинкой цветов; я не собирался отдавать ее в реставрационные мастерские Сатклиффа, хотя тонкие фарфоровые пальчики были сколоты, а коровий рог отломан, но она мне нравилась и такой.) Я чувствовал, что занимаюсь любимым делом, и приобрел известность не только в Беркшире, но и за пределами графства. Зная о сфере моих интересов и предпочтений, ко мне начали обращаться за консультациями. Профессиональные скупщики антиквариата не входят в Общество английской керамики, но практически всем его членам было известно о моих обширных познаниях в области колониальной торговли фарфором в восемнадцатом веке, а те, кто специализировался на современном коллекционном фарфоре, утверждали, что в моем салоне лучший ассортимент современной продукции Копенгагенской королевской фарфоровой фабрики и фирмы «Бинг и Грёндаль».

Продавать миру радость, тем самым зарабатывая себе на жизнь – не важно, скромно или с достатком, – лучшего занятия не придумаешь. К примеру, Сесил Шарп не нажил богатства, да он к этому и не стремился, зато за неустанное сохранение культурного наследия страны ему благодарны все англичане. Равно как и Питеру Скотту. Чудесные утки и гуси в наших парках – его заслуга; странно даже представить, что еще совсем недавно их там не было.

У меня появилось много знакомых в Копенгагене, и я часто туда приезжал. Безусловно, этому способствовало и мое знакомство с датским. Я продолжил его изучение и теперь свободно разговаривал на этом благородном наречии, произошедшем от древнего общескандинавского языка с заимствованиями из верхне- и нижненемецкого. Теперь я не останавливался в гостиницах, потому что друзья наперебой зазывали меня к себе; больше всего мне нравилось гостить у Ярла и Ютте Борген. Ярл был директором издательства, публиковавшего книги по искусству; квартира Боргенов находилась в центре города, в торговом квартале, на Гаммель-Конгевай, что для меня было очень удобно.

Сейчас, тихим июльским вечером, когда ветер наконец-то убрался из сада, я снова вспоминал – неужели это было всего три месяца назад? – как за завтраком у Ярла, в окружении его восхитительного собрания современного искусства, рассеянно поглощая гренки с апельсиновым конфитюром, я раздумывал о том, что мне срочно нужна машинистка-стенографистка со знанием английского, немецкого и датского для печатания документов, с которыми я хотел разобраться перед трехдневной поездкой на Фюн, организованной Ютте. Главная проблема заключалась в том, что уезжать мы собирались после обеда, а с утренней почтой пришли четыре или пять писем из Англии, требовавшие немедленного ответа. В двух письмах содержались предложения о преимущественном приобретении керамики, которые сулили мне неплохую прибыль; мой поверенный, Брайан Лукас, хотел обсудить предстоящую продажу земельного участка в Хайклере, доставшемся мне в наследство от отца, – я решил увеличить свой наличный капитал. К тому же мне надо было ознакомиться с запросами коллекционеров из Мюнхена и из Кливленда, штат Огайо, – письма я получил в день отъезда из Англии и взял с собой, чтобы ответить при первом же удобном случае. Вдобавок мне посоветовали обязательно связаться с антикваром в Орхусе, и, в общем, у меня скопилось много других дел подобного рода. Как бы там ни было, я решил, что проще всего надиктовать ответы грамотной и опытной стенографистке, которая подготовит все документы к нашему возвращению.

За помощью я обратился к Ярлу. Он начал обзванивать друзей и знакомых, а мы с Ютте отправились по магазинам. Когда мы вернулись, Ярл сказал:

– Алан, я решить ваша проблема с нашим другом, Эриком Хансеном, экспортер сельскохозяйственная продукция. Он говорит, вы приходите в контору. Его секретарша каждое письмо пишет на всех языках, если вы диктуете не очень быстро. Она немка, очень хорошая сотрудница. Немецкий и датский знает отлично, английский неплохо. А в пятницу мы приедем домой, и все письма будут готовы.

(Ярл любил говорить на английском, так же как я – на датском.)

Я поблагодарил его, пообещал Ютте вернуться к обеду, собрал документы и отправился по нужному мне адресу. Контора Хансена находилась не очень далеко – в Паноптиконе, на углу Вестерброгаде и Бернсторффсгаде, – и я пошел пешком, ради удовольствия, как турист в незнакомом городе. Пройдя по Гаммель-Конгевай почти до Вестерпорта, я взошел по лестнице и несколько минут постоял у бетонного парапета, глядя на водную гладь озер Санкт-Йоргенс и Пеблинге, сверкающую под солнцем. Над озерами носились стаи белых чаек, а легкий северо-восточный бриз гнал к берегу волны, которые с плеском разбивались о ступени набережной, где кормили уток две маленькие девочки. Была бы у меня горбушка хлеба, я бы с легким сердцем к ним присоединился, потому что этим солнечным майским утром спешить мне было некуда. Неторопливо шагая по Стеносгаде к Вестерброгаде, я ощущал единение с окружающим миром. Я уже давно решил, чего хочу от жизни, но не знал, смогу ли этого добиться. А сейчас я наконец-то понял, что начало положено, мои замыслы нашли многообещающее воплощение и будущее полно надежд. В самом радужном настроении я достиг Паноптикона, где на лифте поднялся на нужный этаж.

Мистер Хансен, седой, дородный и доброжелательный, радушно принял меня, и мы разговорились на смеси датского и английского. Как большинство датчан, он был одет в повседневную одежду, которую англичане сочли бы неподходящей для службы. В целом складывалось впечатление, что он только что вернулся с одной вечеринки, вот-вот отправится на другую и совершенно не намерен заниматься скучной работой. В конце концов мне пришлось напомнить ему о цели моего визита.

– Ах да, конечно! – сказал мистер Хансен. – Фройляйн Фёрстер вам понравится. У вас много документов на английском?

– Четыре или пять писем.

– На них уйдет чуть больше времени, но она справится лучше меня. Вы же заметили, мой английский…

– Нет, что вы, ваш английский…

– Ну, я пару раз был в Лондоне, а она, наверное, нет. Lige meget!

– Jeg er overbevist om at him er glimrende, hr Hansen[12]. Я вам очень признателен. Кстати, как мне с ней расплатиться? Или лучше с вами?

– Нет-нет, и не предлагайте.

– Послушайте, я ведь должен заплатить за…

– Ни в коем случае. Мы всегда рады помочь англичанину, да еще и другу Ярла.

Я решил, что, получив отпечатанные документы, подарю ему пару бутылок кларета. А для фройляйн Фёрстер надо что-нибудь купить, только что? Духи? Шелковый шарфик? Какая досада! Гораздо лучше, если бы мне выставили почасовой счет за работу. Тогда я мог бы с чистой совестью указать на ошибки или выразить свое недовольство и настоять на том, чтобы работу переделали. А так… придется смириться с массой опечаток и неверной пунктуацией, так что я, скорее всего, получу не готовые письма, а черновики. Хотя, наверное, эта фройляйн Фёрстер – пожилая невзрачная особа. Ну разумеется, способности к языкам, все ее нахваливают. Может быть, лучше вручить ей конверт с деньгами? Надо спросить Ютте, прилично ли это. Вежливость – как скакалка: каждый прыгает на ней по-разному, и все замечательно, пока она не спутывает ноги вам или кому-нибудь другому.

Все это я обдумывал, шагая по коридору следом за мистером Хансеном, который почему-то не пригласил фройляйн Фёрстер к себе в кабинет и не отвел меня к ней, а прошествовал не то в приемную, не то в какое-то особое помещение, явно отведенное для переговоров, – судя по всему, экспорт сельскохозяйственной продукции был непростым делом. В комнате, устланной толстым темно-красным ковром, стояли два кресла, обтянутые набивным ситцем, письменный стол с никелированной сигаретницей и двумя телефонами, стул у стола, шкаф, книжные полки с какими-то справочниками и книгами о сельском хозяйстве и животноводстве, столик с кипами старых журналов и небольшой аквариум с тропическими рыбками. У меня почему-то заныли зубы.

– Здесь вам никто не помешает, – сказал мистер Хансен. – Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится, а перед уходом загляните ко мне, выпьем по стаканчику. Она сейчас подойдет.

Я сел за стол и рассортировал свою корреспонденцию по языкам. Спустя минуту в дверь постучали.

– Kom ind! – сказал я и на всякий случай добавил: – Herein![13]

6

Что я подумал и что почувствовал, когда она вошла в комнату? Мы часто приписываем себе всевозможные эмоции и ощущения, которые на самом деле являются следствием ретроспективных осмыслений и результатом естественного желания приукрасить событие (даже для самих себя), драматизировать его forte con brio[14]. Тем не менее я точно знаю, что в тот момент ощутил некое потрясение, как если бы мое сознание взлетело на новый уровень, изменив и мое восприятие окружающего, и саму природу происходящего; так аромат или мелодия не просто навевает воспоминания, но мысленно переносит человека в далекое детство, в Севилью, или в глубокую прохладную воду. За миг до этого я сидел в конторе мистера Хансена, сортируя свою корреспонденцию. Теперь же, хотя я и продолжал этим заниматься, дела куда-то отодвинулись, а на их место беззвучно скользнула прежде неведомая линза, и я, словно бы моргая от яркого света, взглянул сквозь нее на реальный мир, которого прежде не видел. И время, и пространство внезапно преобразились.

Красивая? Да, она была красива. Я сам слышал, как все говорили, что она красива. Однако я и до того видел красавиц, но воспринимал их красоту отстраненно, глазами и разумом, и даже восхищался ею, как восхищается музыкой человек без музыкального слуха на концерте – отчасти из вежливости, отчасти искренне. И дело было даже не в физической красоте; каждое ее движение, каждый взгляд, каждый вздох отличала неописуемая грация, невообразимое изящество и благородство. Тем не менее сами по себе эти качества не стали бы потрясением, нарушившим размеренный ход моего существования. Она источала всепоглощающую женственность, которая окружала ее невидимым сияющим ореолом. Красота эта складывалась из какой-то неуловимой, нездешней отрешенности, так что я, поднявшись при ее появлении, смотрел на нее как будто снизу вверх – из невесомой, словно бы танцующей уверенности в себе, из лукавства и веселости, из насмешливого изумления над тем, какое впечатление она производит на окружающих (во всяком случае, на мужчин). И все же было в ней нечто тревожащее, неопределенное, намек на какую-то цыганскую, точнее, языческую, бесстыдную и беспощадную одержимость, не признающую устоявшихся ограничений, выходящую за рамки общепринятых приличий. В этом, равно как и в грации и благородстве, красота пантеры превосходит унылое безобразие потных и грязных загонщиков, с их вечным табаком за щекой и черной каймой под ногтями. Да, безусловно, у них есть плеть и кнут, но это их не спасет, потому что пойманное ими чудо смертоносно по своей природе. Это создание с острыми клыками и когтями живет по наитию, а не по закоснелым, недальновидным законам человеческого общества, не разделяет людских чувств, не знает ни осмотрительности, ни расчетливости. И вообще, трудно сказать, что оно знает. Оно мечется по клетке, словно бы не подозревая о существовании своих тюремщиков, но на самом деле настороженно осознает их присутствие, их бесстыдное посягательство на его убийственную, коварную непорочность.

А в тот миг все это вспыхнуло у меня перед глазами и рассыпалось ослепительными искрами фейерверка; после вспышки я не разбирал ни цифр, ни цветов и в замешательстве сознавал, что совершенно не знаю, как себя вести, поскольку своим присутствием эта стенографистка оказывает мне великую честь. Я чувствовал себя как Миранда, только наоборот – никогда прежде я не видел настоящей женщины.

Я совершенно не помню, как она была одета.

Она заговорила первой, по-английски:

– Вы мистер Десленд?

– Э-э… да. А вы – фройляйн Фёрстер? Sehr nett, dass Sie mir mit diesen Briefen helfen wollen[15].

– Mit Vergnugen.

– Bitte, setzen Sie sich[16].

Разменная монета; горсть земли; глоток воды; ломоть хлеба; звуки человеческой речи, неотличимые от несметного числа прочих слов, обычный обмен любезностями. Голубые рыбки-неоны сновали по аквариуму, а я следил за ними, пытаясь собраться с мыслями.

– С чего начнем, фройляйн Фёрстер? С писем на английском? Или вам будет сложно?

Она закинула ногу на ногу, опустила на колено стенографический блокнот:

– Es ist mir egal[17].

Потупившись, она улыбнулась – не мне, а каким-то своим мыслям или невидимому собеседнику, словно бы намекая, что то, о чем я говорю, не имеет никакого значения в сравнении с тем, чем она занимается вне наших с ней взаимоотношений, за пределами моего контроля. Мне в голову почему-то пришло вульгарное высказывание Граучо Маркса: «Я – мужчина, вы – женщина, и такие взаимоотношения меня вполне устраивают». Но это отчасти было за пределами ее контроля. Она со мной не флиртовала, как не флиртуют розы с пчелами.

Сейчас мне трудно это представить, но тогда я еще не знал, что она – Карин. В то утро я никак не связывал происходящее ни с собой, ни со своими последующими действиями. Так на прогулке замечаешь какую-нибудь чудесную птицу или цветок, не просто неизвестный, а настолько обворожительный, что он затмевает повседневную суету. Так я до сих пор помню время и место, где я (в двенадцать лет) впервые увидел шпалеру, увитую цветущей ипомеей, – и не помню больше ничего, что случилось в тот день. Точно так же я помню, как впервые увидел павлина, раскрывающего хвост. Эти события самодостаточны, и память стирает все остальное – обыденные дела, хлеб наш насущный. Тем не менее эти сравнения весьма приблизительны. Когда юный Элгар взял в библиотеке партитуру Первой симфонии Бетховена и, по его собственным словам, с восторженным изумлением осмыслил ноты скерцо, то понял, что в музыке много такого, чего он еще не постиг, и это его взволновало. Однако же само впечатление, хотя и подобное холодным граням сверкающего самоцвета, в отличие от камня было живым и теплым.

Письма я диктовал с несвойственной мне рассеянностью. Нет, я не воображал жизнь фройляйн Фёрстер за пределами конторы, но меня тревожило смутное ощущение несовместимости нашего занятия с тем, что я тщился описать выше. Кажется, у Дюрера есть гравюра, где изображена Мария Магдалина в саду, удивленно взирающая на того, кто, как садовник, взвалил на плечо лопату и мотыгу. Не сочтите за дерзость, но я не могу иначе объяснить свои ощущения и мысли в тот момент. Фройляйн Фёрстер стенографировала. Происходило что-то непостижимое, но я не знал, что именно.

Наконец я распахнул перед ней дверь и сказал:

– Vielen Dank[18]. Я позвоню в пятницу, и, может быть, мы снова увидимся, проверим письма, если у вас найдется время.

Она снова улыбнулась, на этот раз – мне:

– У меня найдется время.

Казалось, эти слова не имели никакого отношения к письмам, а означали примерно следующее: «У меня найдется время для встречи с теми, кто чувствует и понимает мою суть».

Я вернулся к мистеру Хансену. Конечно же, он поинтересовался, все ли прошло хорошо. Я ответил утвердительно и сказал, что, несомненно, письма будут напечатаны в лучшем виде. Затем, безотчетно желая хоть как-то прояснить причину своего потрясения, я добавил:

– Прелестная девушка.

– Да-да, хорошенькая, – ответил он. – Приятна глазу. Вы будете херес? А еще у меня есть джин и виски.

«О господи, – подумал я, – не может быть! Неужели он ничего не замечает?» Разумеется, больше я его расспрашивать не стал. Да и что можно было спросить?

Поездка на Фюн прошла прекрасно. Стояли великолепные майские дни, паром ровнехонько плыл по синей глади вод пролива Корсёр, как заводная игрушка в тазу. По-моему, собор Святого Кнуда в Оденсе – шедевр средневековой архитектуры Северной Европы. Строгость его готической кирпичной кладки неявно предвосхищает идеалы протестантизма; меня всегда восхищала бесхитростная простота и сдержанная суровость его форм. Иногда я задумывался, как сложилась бы история Великобритании, если бы Кнуд (усыпальница которого находится в соборе) успел отобрать английский престол у Вильгельма Завоевателя. В Орхусе Ютте настояла на посещении церкви Девы Марии (сильно отреставрированной, а потому не представляющей особого интереса), чтобы полюбоваться запрестольным образом работы Клауса Берга. Следующий день выдался солнечным, и мы поехали на пикник в Оденском фьорде.

Все это время я не мог освободиться от невольных (и неточных) воспоминаний о фройляйн Фёрстер. Перед моим мысленным взором постоянно возникал ее образ – вот она, закинув ногу на ногу, сидит в кресле, обтянутом набивным ситцем, – но черты ее лица ускользали, как обрывок полузабытой мелодии. Вместе с этим меня неотступно преследовало ощущение – неясное, не мешающее наслаждаться поездкой, – что я нахожусь не там, где нужно. Наверное, такое же томление испытывают перелетные птицы, чувствуя первое приближение осени: пора возвращаться.

В пятницу утром я снова отправился к мистеру Хансену в Паноптикон, с бутылками кларета и флаконом ланвановских духов «Арпеж». В Лондоне флакон духов можно просто положить в карман, но в Копенгагене абсолютно все подлежит подарочной упаковке. Коробочка духов, обернутая в цветную бумагу и перевязанная лентой, покоилась в большом пакете. Я надеялся, что подарки произведут впечатление дорогих, но не слишком вызывающих, чтобы у тех, кому они предназначались, остались добрые воспоминания об англичанах; вдобавок, может быть, мне снова понадобятся услуги машинистки.

Мистер Хансен, как обычно беззаботный, вежливо осведомился, как прошла наша поездка на Фюн, ответил на мои расспросы о внуках (на письменном столе красовались их фотографии) и, разумеется, пожурил меня за принесенный кларет.

– Вы поторопились, мистер Десленд. Я вам объясню почему. Ваш кларет очень хорош, это понятно, а писем вы еще не видели и не знаете, хороши ли они.

– Det er jeg sikker pa at de er[19].

– Вот сейчас и поглядим. У меня все готово, – сказал он, протягивая мне папку.

Я вздрогнул от неожиданности: мне и в голову не приходило, что письма я получу не из рук фройляйн Фёрстер. Однако это было вполне объяснимо, ведь вежливость и правила хорошего тона требовали, чтобы ко времени моего визита они уже были у мистера Хансена. Я взял у него папку, а разочарование и замешательство налетели на мое самообладание, как подхваченный ветром газетный лист на лобовое стекло движущегося автомобиля. Я растерянно смотрел на папку, а мистер Хансен, заметивший мое смятение, терпеливо ждал, пока я приду в себя.

– Как… Ах, как любезно с вашей стороны, мистер Хансен. А… позвольте… пригласите, пожалуйста, фройляйн Фёрстер. Дело в том, что у меня для нее тоже есть… подарок.

– Мистер Десленд, вы чересчур щедры. Не надо вам было тратить свое драгоценное время и деньги. Хотите, я передам ей ваш подарок? К сожалению, я не знаю, к которому часу она здесь будет. По-моему, она сегодня работает в одном из наших филиалов.

«Невероятно! Он в ней ничего особенного не замечает…» – снова накатило на меня, но сейчас я испытал лишь облегчение. Если мистер Хансен так близорук, то мне предоставляется полная свобода действий. Лишь теперь я до конца осознал – с такой силой, что забыл о своей стеснительности, – что должен увидеть ее во что бы то ни стало, даже если меня сочтут самым большим глупцом во всей Дании.

– Мне бы хотелось сделать это лично… Видите ли, она так мне помогла, что я…

Тут в кабинет заглянула секретарша мистера Хансена.

– О, Биргитта, вы не знаете, где сегодня фройляйн Фёрстер – здесь или в филиале?

– Она только что пришла, мистер Хансен. Пригласить ее к вам?

– Да-да, пожалуйста.

Секретарша удалилась, мистер Хансен снова предложил мне проверить корреспонденцию, и я наконец-то раскрыл папку. Письма оказались гораздо лучше, чем я ожидал. Те, что на немецком, были отпечатаны безукоризненно. В датском я разбирался не очень хорошо, но заметно было, что кое-где мои шаткие грамматика и синтаксис подправлены. В письмах на английском обнаружилась пара ошибок, скорее, опечаток (особенно мне понравилось «невесте» вместо «невесть», но в этом, конечно, виноват был я сам), но их могла допустить и самая лучшая английская стенографистка. Я начал подписывать бумаги, уверяя мистера Хансена, что работа выполнена отлично («Ага, вы так удивлены, мистер Десленд!»), и тут в кабинет вошла фройляйн Фёрстер.

Я встал и немедленно смутился, потому что мистер Хансен, конечно же, не собирался вставать. Мы с ним заговорили одновременно, но она нас опередила и, улыбнувшись ему, подошла ко мне и протянула руку:

– Доброе утро, мистер Десленд. Надеюсь, вы хорошо провели время в Оденсе, с друзьями?

От нее веяло легким ароматом гвоздики; при рукопожатии мне задела пальцы тоненькая цепочка браслета, соскользнувшего с ее запястья. Я обратил внимание, что одета фройляйн Фёрстер скромно, в дешевую белую блузку и темную юбку; туфли тоже были недорогими. Все это делало ее похожей на принцессу, которая старательно подбирала себе наряд попроще, чтобы не очень выделяться среди своих подданных, оказавших ей радушный прием.

– Да, очень хорошо, – ответил я, с трудом сдерживаясь, потому что мне ужасно хотелось рассказать ей обо всем, до мельчайших подробностей. – Благодарю вас за работу. Вы прекрасно с ней справились и очень помогли мне…

– А, пф-ф-ф! – Она легко шевельнула пальцами, давая понять, что дело не стоит благодарности, потому что умения и способности принцесс неисчислимы и совершенны и превозносить их – дурной тон, ведь принцессы – не обычные люди. – И как скоро вы должны вернуться в Англию?

– К сожалению, в понедельник. И вы правы, я должен, в смысле вынужден, потому что очень не люблю уезжать из Копенгагена.

– Ах, а как же ваши английские друзья? – шутливо, но не дерзко осведомилась она; скорее, вопрос был испытанием. И если мой ответ ей придется не по нраву, то солнце погаснет.

– Да, разумеется, но, видите ли, мне приходится оставлять сердце в Копенгагене, потому что при мысли об отъезде оно тяжелеет и получается перевес багажа.

– Не волнуйтесь, мы позаботимся о вашем сердце. Мистер Хансен, может быть, по доброте душевной, вы найдете работу для сердца мистера Десленда?

Пока мистер Хансен тягуче и путано подтвердил, что счастлив получить в свое распоряжение храброе сердце англичанина, я оцепенел, как человек, который спешит на вокзал и видит, что поезд уже стоит у платформы, готовый вот-вот отправиться в путь. Меня словно бы окатила леденящая волна: еще немного – и эта девушка выйдет из кабинета, и если ничего не предпринять, то я наверняка ее никогда больше не увижу. Думать об этом было невыносимо. Больше всего на свете я хотел встретиться с ней еще раз. Если мы не увидимся, то небо осыплется пеплом. Нынешнее горе, ожиданье бед. Меня окружала обнаженная, пылающая действительность, мир, живущий по звериным законам, где царствуют только сиюминутные, всепоглощающие порывы непреодолимой силы. Сдерживало меня лишь присутствие добродушного мистера Хансена. Что делать?

Тут в кабинет снова вошла секретарша. Мистер Хансен вопросительно посмотрел на нее.

– Мистер Хансен, простите, но у мистера Андерсена к вам срочное дело. Он хотел бы с вами поговорить. Вы его примете?

– Нет, я сам к нему подойду, – сказал Хансен. – Прошу прощения, мистер Десленд.

Очевидно, ему были известны вопросы, требовавшие немедленного разрешения, потому что он собрал со стола какие-то бумаги и вышел.

Теперь свершить бы все – он на молитве; и я свершу…

– Фройляйн Фёрстер, а позвольте узнать…

Она проводила Хансена взглядом и с некоторым удивлением обернулась ко мне. Я сообразил, что мой голос звучит взволнованно и прерывисто, присел на край письменного стола и заставил себя улыбнуться:

– Если вы вечером свободны, не хотите ли со мной отужинать? Я был бы очень рад…

Как я вскоре узнал, Карин жила по своим правилам. Подобно Пикокову мистеру Голлу, я различал красивость и красоту, но вынужден был добавить к ним и третье, особое качество – непредвиденность. Ее ответ на мое приглашение более чем нарушал правила приличия, но был очарователен. Она милостиво улыбнулась, порывисто вздохнула и чуть повела плечами, чтобы не расхохотаться, однако я так и не понял, от удовольствия или в насмешку надо мной.

– А вы поведете меня в роскошный ресторан?

Это означало не просто согласие, но и подразумевало: «Ну что, мой поклонник, теперь вы рады? Может быть, я тоже буду рада».

– Куда вам будет угодно. Назовите место.

– Nein[20]. – И строго добавила: – Я не знаю ресторанов. – («Об этих пустяках должны заботиться другие. Например, вы».) – Благодарю вас, мистер Десленд. Очень любезно с вашей стороны.

– Позвольте, я за вами зайду? В котором часу?

На это немедленно последовало прагматичное возражение, в некотором роде упрек, что опять меня удивило. В этом, как и во всем остальном, она знала, чего хочет, и умела настоять на своем.

– Ach, nein! Я встречусь с вами… в ресторане. Ровно в… Moment bitte…[21] Ровно в восемь часов вечера.

– А это не поздно?

– Nein. Договорились, мистер Десленд. Я буду ждать нашей встречи.

– И я тоже. Значит, встречаемся в «Золотом фазане». Я предупрежу метрдотеля, он проводит вас к нашему столику.

Она снова улыбнулась, изогнув бровь, словно бы говоря: «Надо же, какие церемонии. Я этого не ожидала. Кто бы мог подумать, что вам известны такие тонкости этикета». От ее беззлобного подшучивания я ощутил себя королем.

Мистер Хансен вернулся. Я попрощался с ним и ушел и только на улице сообразил, что пакет с «Арпеж» так и остался у меня.

7

В тот вечер Ярл с Ютте ничего особенного не планировали, и, на правах хорошего знакомого, я предупредил их, что получил неожиданное приглашение на ужин от старого приятеля, коллекционера керамики. Не знаю, почему я не сказал им, что ужинаю с девушкой, которая печатала мне письма, – Ярла с Ютте это бы позабавило, хотя Ютте никогда надо мной не подшучивала. Однако же я чувствовал какой-то суеверный страх, будто боялся сглазить. Меня ждало нечто очень важное, но об этом никто не должен был знать. А вдруг пузырь лопнет?

В «Золотом фазане» было полно народу. Зная, что это популярный ресторан, я еще днем заказал столик, познакомился с метрдотелем (в Дании его не обязательно подкупать чаевыми заранее) и попросил поставить на лед бутылку шампанского «Дом Периньон». Столик был в глубине зала, напротив двери, у стены, на которой висело зеркало, а под ним стояла банкетка. Я пришел без десяти восемь, уселся спиной к двери, заказал джин с тоником и притворился, что читаю «Политикен».

В десять минут девятого я начал волноваться, но тут заметил ее в зеркале. К выходу из ресторана направлялись двое мужчин, а она, на улице, остановилась перед застекленной дверью и уже потянулась к ручке, но, увидев их сквозь стекло, тут же опустила руку и замерла. Мужчина, разговаривая на ходу со своим спутником, открыл дверь и хотел было выйти, как вдруг сделал шаг назад, вынул изо рта сигару и распахнул дверь шире. Фройляйн Фёрстер прошла между ними, одарив обоих улыбками. Мужчины на несколько секунд застыли у входа, провожая ее восхищенными взглядами, а она неторопливо направилась к метрдотелю и заговорила с ним.

Ее черный бархатный плащ, скрепленный у горла серебряной цепочкой, ниспадал почти до щиколоток, а у левого виска белели хрупкие, будто восковые, цветы стефанотиса – невестина жасмина. Она опустила на конторку черную сумочку, выслушала метрдотеля и внезапно, запрокинув голову, расхохоталась на весь ресторан. Метрдотель, который в обед обращался со мной с холодной вежливостью, тоже засмеялся, искренне и весело – точнее, радостно. С учтивым поклоном он повел ее к гардеробной, открыл дверь, а потом еще минуты три дожидался ее появления.

Простое сиреневое трикотажное платье с пышной юбкой, явно из недорогого универмага, облегало ее, как шкура – косулю. Бусы лилового перламутра и лавандовый шифоновый шарфик, удерживаемый на запястье цепочкой браслета, по тону не подходили к платью, однако же она держала себя так уверенно и непринужденно, что разнобой цветов выглядел намеренным, будто она была манекенщицей в новом, сверхмодном наряде. Все остальные казались почти до неприличия чопорными нарушителями беспечного, беззаботного веселья. Она шла за метрдотелем по ресторану, и мужчины оборачивались ей вслед. Увидев, что она приблизилась к столику, я встал и обернулся:

– Guten Abend, Fräulein Förster[22].

Коснувшись моей руки, она ответила по-английски:

– Прошу прощения, что заставила вас ждать.

(Что ж, я ее тоже поддразню.)

– Вы просите у меня прощения?

– Нет, конечно.

Между полураскрытыми губами мелькнул кончик языка.

Она села напротив, оперлась локтями о стол, легонько опустила подбородок на сцепленные кисти рук.

– Что мадам будет пить? – осведомился метрдотель.

Я вопросительно вскинул брови.

– Что мне заказать? – спросила она.

– Херес? Сухой мартини? Джин и тоник?

– Нет, я прошу вас заказать для меня.

Я заказал бокал сухого хереса и предложил ей сигарету.

– Я не курю. Вы ведь тоже не курите, правда?

– Нет, не курю. А откуда вы знаете?

– Знаю, и все. Но у вас сигареты с собой.

– На всякий случай, если бы вам вдруг захотелось покурить. Ну, теперь я их кому-нибудь отдам. Кстати, вы пришли в восхитительном плаще.

– А, он не мой. Я его одолжила, Алан. – Она широко раскрыла глаза и укоризненно покачала головой, будто объясняя прописную истину.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– А вы разве не знаете, как меня зовут? – («Какая непредусмотрительность с вашей стороны!»)

– Нет, но очень хочу узнать.

– Карин. Фёрстер. С точками. – Она дважды ткнула пальцем в воздух. – Потому что я люблю точность.

По-немецки так не скажешь, но умение так шутить на иностранном языке показывало, что она владеет английским свободно и понимает игру слов.

Метрдотель, который вызвался нас обслуживать, принес два огромных меню, размером с приглашение на крокет, которое Лакей-Лещ вручил Лакею-Лягушонку. Прежде чем он успел предложить его Карин, она отвела руку в сторону, чтобы меню не отгораживало нас друг от друга. Я думал, что ей захочется, чтобы я заказал ей ужин, но она, придирчиво изучив меню, остановилась на жареной мойве и венском шницеле, а потом долго обсуждала с метрдотелем выбор овощей. После этого я заказал себе дюжину эскарго и мясное ассорти на гриле.

– Вы прекрасно говорите по-английски, Карин. Где вы учились?

– В Копенгагене все прекрасно говорят по-английски, вы не находите?

– Вы давно здесь живете?

– Замечательный город, не правда ли? Вы сюда часто приезжаете? Наверное, здесь лучше, чем в Лондоне. Ist das der Grand?[23]

– К счастью, я живу не в Лондоне. А из какой области Германии вы приехали?

– Я иногда забываю, что приехала из Германии. Но все-таки скучаю по немецким обычаям. В Германии весело на Рождество, а еще там проводят всякие праздники пива и вина, там такая вседозволенность. Так можно сказать, «вседозволенность»?

– Да, можно. Я и сам иногда люблю вседозволенность.

– Тогда вам нужно посетить праздник вина.

Она ела очень по-немецки, с серьезным наслаждением и неприкрытой жадностью – медленно, но поглощая абсолютно все на тарелке. Когда мне принесли эскарго, она оживилась, как котенок при виде клубка шерсти, и завороженным взглядом смотрела, как я вытаскиваю одну из раковины и кладу в рот.

– Was ist das?[24]

– Эскарго.

Не отводя глаз, она недоуменно покачала головой.

– Улитки, Карин.

– Улитки? Schnecken? Вы шутите!

– Они очень вкусные. Вы их никогда не пробовали?

– А можно попробовать?

Я высвободил еще одну улитку из раковины и, повернув крошечную двузубую вилочку рукоятью вперед, предложил Карин. Она не стала ее брать, а взяла мою руку, перегнулась через стол и осторожно сняла губами улитку с вилочки:

– Ммм! Очень вкусно. Надо было и мне их заказать.

– Сейчас закажем.

Она снова небрежно шевельнула пальцами:

– Ach, nein. Ein anderes Mal[25]. Главное, что мы оба съели чеснок… – И она сосредоточенно занялась мойвой.

Потом она еще дважды, кивком и улыбкой, подзывала метрдотеля. К мойве потребовался тонко нарезанный черный хлеб с маслом; а вот с венским шницелем и гарниром из четырех овощей возникли серьезные проблемы.

– Тарелка слишком маленькая, вот, видите? Все будет горкой.

– Простите, мадам, но у нас это самая большая тарелка.

– Тогда принесите мне, пожалуйста, новую тарелку, подогретую, переложите на нее шницель, а блюда с овощами оставьте на столе.

Я представил себе, что сказал бы официант, если бы я обратился к нему с такой просьбой. Метрдотель отдал распоряжение своим помощникам, исполнил все, о чем просила Карин, и через несколько минут вернулся узнать, все ли сделано, как ей угодно. С полным ртом она произнесла «wunderbar»[26], чем несказанно обрадовала метрдотеля.

Сам я есть почти не мог. От волнения желудок скрутило, а я не отрывал от нее глаз, стараясь не упустить ни одного движения, ни единого жеста, смены выражений на лице, – так смотрят на радугу или на прыжки форели над речными перекатами. Радуга растает, форель уплывет, и придется идти домой под дождем. Взглянув на мою тарелку – почти нетронутые говяжье филе, колбаски, бекон и почки, – Карин укоризненно покачала головой:

– Алан, мужчины должны хорошо питаться.

– Честное слово, я сыт. Мне нравится шампанское. А вам?

Она опустошила свой бокал, и официант немедленно его наполнил.

– Ja, sehr[27]. Но от него я напьюсь. Нет, не напьюсь. Как правильно? Опьянею, да? Так можно сказать?

– Вам можно. Ну-ну, не сердитесь. Это совершенно нормальное слово. Значит, мы оба опьянеем.

Когда подкатили тележку с десертами, Карин заказала яблочный штрудель. Официант отрезал ей большой кусок. Она взяла кувшинчик со сливками, щедро полила лакомство и спросила:

– У вас есть свежий виноград?

– Я узнаю, мадам. Наверняка есть.

– Карин, а что, яблочный штрудель положено есть с виноградом? Это какой-то местный обычай?

– Нет, это из-за косточек, Алан.

– Из-за косточек? Насколько мне известно, доктор Джонсон собирал апельсиновые корки, но виноградные косточки… ерунда какая-то. Что вы с ними делаете?

– Налейте мне шампанского, пожалуйста. До самого верха.

Я с радостью исполнил ее просьбу. Официант принес гроздь винограда, срезал кисточку для Карин. Она сунула в рот две виноградины, обсосала косточки, выложила их на тарелку, потом бросила две косточки в свой бокал, подождала секунд десять и добавила еще две. Через полминуты две первые косточки, облепленные пузырьками, всплыли к верху бокала. Крошечные пузырьки лопались один за другим, косточки вертелись и переворачивались, пока снова не опустились на самое дно, а вторая пара косточек между тем поднялась к поверхности.

– А вы знаете такую забаву?

Пары косточек поднимались и опускались в шампанском, как клети крошечных лифтов.

– Нет. Где вы этому научились?

– В стране лентяев. Так всегда делают, когда пьют зект. Это очень весело.

Когда подали кофе, она откинулась на спинку кушетки, как объевшаяся императрица. Веточка стефанотиса выпала из волос, и Карин положила ее на скатерть. Я наклонился и вдохнул нежный аромат, который смешивался с тонкими резкими нотками желтого шартреза в бокале Карин.

Она сделала глоток, чуть скривилась:

– Herb![28]

– Так и должно быть.

– Ja, gut[29]. Ну вот, я опьянела. Как весело!

– Карин, а можно с вами завтра увидеться?

Помолчав, она сказала:

– Vielleicht[30], – и, смеясь, помотала головой.

– Карин, я серьезно. Давайте увидимся? Когда? Хотите, съездим на Хельсингёр, там пообедаем?

– Vielleicht.

– Nein, kein vielleicht! Bitte…[31]

Не дослушав, она произнесла:

– Я вам позвоню. Можно?

(А как же Ярл? Ютте? Мой вымышленный коллекционер керамики?)

– Да, конечно. В котором часу?

– Через полчаса после того, как проснусь. Дайте мне ваш номер телефона.

У выхода из ресторана мы столкнулись с компанией подвыпивших датчан. Один из них, с темно-красной гвоздикой в руках, подошел к нам и почему-то сразу же заговорил со мной по-английски:

– Мистер, прошу прощения, но ваша прекрасная дама без цветов. Позвольте мне подарить ей вот этот.

Отказать было невозможно. Он с поклоном вручил Карин гвоздику, очень вежливо, соблюдая все приличия – его рука даже не коснулась ее. Карин благосклонно кивнула, улыбнулась тепло, но отстраненно, чтобы не давать повода продолжать разговор, и стала что-то искать в сумочке, пока они не отошли.

– Хотите, я приколю цветок вам на плащ?

– Нет-нет, не ломайте стебель, Алан. Я понесу гвоздику в руках. Она очень красивая.

– Взять вам такси?

– Нет, не стоит. Тут недалеко.

– Тогда пройдемся пешком?

– Нет, попрощаемся здесь. Сейчас придет автобус. Я называю его всегдобус, потому что всегда на нем езжу.

– Карин, погодите…

Она взяла меня за руку:

– Danke schön. Все было великолепно. Мне очень понравилось. И все наелись чеснока. Gute Nacht[32].

Я стоял и смотрел, как она, в бархатном плаще, идет по улице, держит гвоздику рукой в перчатке и то и дело вдыхает аромат цветка.

8

Эльсинор. Площадка перед замком. (На самом деле – на Пушечной башне.) Солнечный, теплый майский день. Никаких призраков. Карин в розовом ситцевом платье и синей кофте.

– Guck mal[33], Алан, вот там Гельсингборг, через пролив. Всего в пяти километрах.

– Туда можно доплыть за два часа.

– Мы замерзнем. И течение быстрое. Нас снесет к маяку Куллен, а оттуда вам придется пешком добираться в Англию.

– Все равно хорошо было бы вплавь отправиться в Швецию. Вы любите плавать?

– Да. Я часто плаваю. Однажды проплыла восемь километров.

– Где?

– На юге, в теплых краях. – Она умолкает, смотрит вдаль, мимо башни Трубача, через голубой простор пролива Эресунн. – Я готова обплыть весь земной шар. Ах, хорошо бы поплавать в тропиках!

– Да. И я бы с вами поплавал. – Я рассказал ей о реке Черуэлл в Оксфорде и о шлюзе близ деревни Иффли. – Там бурное течение, мне очень нравилось.

– Ja, natürlich[34]. Это приятно. – Опершись на парапет обеими руками, она перегнулась и снова посмотрела на Гельсингборг. – А вы ездите туда по своим фарфоровым делам?

– В Стокгольме я бывал, а в Гельсингборге ни разу. А вы?

– Я однажды съездила туда на пароме, из интереса.

– И вам понравилось? Отсюда город выглядит очень красиво.

– Сам город скучный, а вот замок Софиеру великолепен. Там замечательный парк. Я по нему гуляла. Очень мило.

– В одиночестве?

– Да, почти. – Помолчав, она добавила: – Почти в одиночестве.

– Карин, как можно быть почти в одиночестве? – рассмеялся я.

– Это нетрудно. – Она с улыбкой обернулась ко мне. – Алан, вы ревнуете?

– Ну, почти…

– Вот видите! Если вы можете почти ревновать, то я тоже могу быть почти в одиночестве. Скажите, а вы всегда берете с собой бинокль, отправляясь на прогулку?

– Почти всегда. Понимаете, я… Ох, ну хватит уже!

Она рассмеялась.

– Вы умудрились запутать меня в моем родном языке, – улыбнулся я.

– Вы ни разу не взглянули в бинокль.

– Потому что мне интереснее глядеть на вас. Птиц и корабли я могу рассматривать в любое время.

– Вы же собирались посмотреть резьбу в часовне.

– Хотел, но сегодня так тепло и солнечно, что в часовню заходить не хочется. Вдобавок я разленился.

– Лень вам несвойственна.

– Почему вы так решили? Вы же меня совсем не знаете.

– А вот и знаю. У вас всегда есть предмет для размышлений, верно? И вы специально куда-нибудь приезжаете, чтобы посмотреть на то, что считаете важным или красивым. Есть такая поговорка: «рассудительный не по годам», – можно так сказать? Только сегодня вы оставили свою рассудительность дома.

Она была почти права. Встречаясь с Барбарой и с другими знакомыми, не только с девушками, я всегда планировал свои действия – предстоящую прогулку или вечеринку, – всегда ставил определенную цель. «Давайте посетим норманнскую церковь в Авингтоне», – предлагал я. Или: «Вы, кажется, упоминали, что не знакомы с квартетом Бартока. Не хотите ли послушать его сегодня вечером?» Для меня было странным бесцельно бродить среди башен Кронборга и, будучи предоставленным самому себе, предаваться ленивому наслаждению. Мы не обращали особого внимания на замок, не рассматривали ни гобелены шестнадцатого века, ни потолочные фрески Хонтхорста в Королевской палате, и я больше чем уверен, что Карин этого делать не собиралась. Непосредственность и непринужденность были свойственны ей от природы; для нее было совершенно естественным воспринимать Эресунн, чаек над водой, далекий Каттегат и парапет башни, залитый лучами солнца, как декорации, на фоне которых она жила настоящим. Ей довольно было сознания того, что мне нравится ее общество; а легкомыслие, которое в других случаях меня бы утомляло или раздражало, прекрасно подходило как случаю, так и самой Карин. Иначе говоря, мне нравилось бездельничать вместе с ней.

По-моему, с того самого дня – в самом начале нашего знакомства – у меня сложилось впечатление о Карин, как о самодостаточной женщине; ее присутствие естественным образом привлекало к себе внимание окружающих, обеспечивая ей центральное положение в любой ситуации. Она обладала жизнелюбием и некой врожденной властью, что делало ее неколебимым средоточием, не ведающим ни цели, ни направления, но лишь подобие действия, как дерево под ветром.

– Ох, Алан, смотрите – жук! Какой хорошенький!

Ярко-зеленый жук с темными бусинками глаз грелся на каменном парапете в нескольких шагах от нее. Карин осторожно подняла его двумя пальцами и опустила на тыльную сторону ладони, где он замер, разомлев под лучами солнца. У Карин были тонкие изящные пальцы с узкими овальными ногтями, гладкими и перламутровыми, как раковины.

– Вы его не боитесь?

– Ach, nein. Weshalb?[35]

– Многие девушки не любят насекомых.

– А, пф-ф-ф! – Она нетерпеливо шевельнула пальцами. – Такого красивого я еще не видела, а вы?

– Это Cicindela campestris, скакун полевой из семейства жужелиц. Он распространен в Англии, ну и в Дании, наверное, тоже. Странно – обычно они улетают, если их потревожить. Видно, ему хорошо на солнышке. Интересно, как он сюда забрался?

Жук расправил крылышки и, жужжа, взлетел.

– Вот так и забрался, – заметила Карин; жук сделал круг и сел ей на рукав. – На солнышке ему хорошо, как же! – фыркнула она. – Просто я ему понравилась.

Жук снова полетел, но на этот раз вниз, в поросший травой ров у стены. Перегнувшись через парапет, я следил за жуком, пока он не скрылся из глаз.

– Меня он снова манит. Я иду.

– Was bedeutet das?[36] Объясните, пожалуйста.

Что, если вас он завлечет к волне

Иль на вершину грозного утеса,

Нависшего над морем, чтобы там

Принять какой-нибудь ужасный облик,

Который в вас низложит власть рассудка

И ввергнет вас в безумие? —

продекламировал я, ожидая, что она поднимет меня на смех за излишнюю напыщенность и выспренность, но Карин, как я вскоре понял, никогда не подтрунивала над тем, что имело ценность для других.

– Какие чудесные строки! А что это? Ну, в смысле, что именно примет ужасный облик?

– Призрак, который жаждет возмездия.

– Ах, пойдемте, расскажете мне по дороге!

На мосту, у выхода из туннеля в крепостной стене, Карин споткнулась и едва не упала. Я придержал ее под руку; пошатнувшись, она выпрямилась, и прядь волос скользнула по моей щеке.

– Карин, что с вами?

– Danke[37], все в порядке. Я подвернула ногу. Ах, какая досада! Ой, каблук сломался. – Она сняла туфельку и, повернув ее к свету, прочла название фирмы внутри. – Дурацкая обувь! Больше никогда у них ничего не куплю.

Я взял у нее туфельку – хлипкую, явно дешевую.

– Как же вы пойдете? До машины далеко.

– Сниму вторую, а вы возьмите меня под руку.

Однажды я видел, как она вприпрыжку, совсем по-детски, проскакала сорок шагов по улице. За пять минут, пока мы добирались до машины, она превратила изъян в совершенство, ведь что всех портит, то ей шло. В одних чулках, легко ступая, Карин прошествовала вдоль рва, в обход казарм и кронверка, и дальше, по внешнему мосту. Время от времени она чуть сильнее опиралась на мою руку, а один раз остановилась перевести дух, но при этом сделала вид, что любуется лебедями. По-моему, никто из посетителей замка не заметил, что моя спутница босиком.

Сто ярдов, отделявших мою машину от внешнего рва, были усыпаны щебенкой, по которой Карин прошла без единой жалобы. Я распахнул дверцу машины, и Карин, усевшись боком, протянула мне ногу.

– Вот вам задание, Алан, – отчистите меня от щебня.

Она разгладила розовую юбку на бедрах, а я встал на колено рядом с машиной. Острый гравий больно врезался в тело. Подстелив носовой платок, я положил ногу Карин себе на колено. Тонкий чулок, обтягивающий мягкую, чуть распухшую стопу, был покрыт крошечными камешками, впившимися в нейлон. Я начал стряхивать их.

– Ой, щекотно! – воскликнула она, пошевелила пальцами ноги и внезапно дернула коленом, едва не саданув мне в лицо – я едва успел отпрянуть.

– Ох, простите, Алан, я нечаянно! Не пугайтесь, я сейчас все исправлю.

Она легонько провела стопой по моей щеке. Я почувствовал, как щетина на скуле слегка цепляет нейлон, а когда Карин повторила движение, то ощутил и кое-что еще. Мучительно покраснев, я отвел ее ступню от лица, и Карин убрала ногу.

– Карин, пожалуй, в следующий раз я побреюсь получше. Давайте другую ногу.

В чулке красовалась дыра, а подошва была в крови.

– Вы поранились!

– Das macht nichts[38]. Ничего страшного.

– Но вам же больно!

– Нет. Я ничего не чувствую. Просто сотрите кровь и скажите, где именно ранка.

Я огляделся:

– Здесь нет воды.

– А вы слюной, – посоветовала она и, видя мое замешательство, добавила: – Ну давайте же!

Я исполнил приказание. Порез оказался глубоким, длиной почти в дюйм, и сильно кровоточил. Карин на него даже не взглянула. Как я потом узнал, она всегда так поступала: любое неудобство или неловкость превращались в игру или полностью игнорировались как не заслуживающие внимания.

Я отвез ее в аптеку, но Карин с улыбкой отказалась в нее войти, поэтому, купив дезинфицирующее средство, вату и пластырь, я принес все в машину. Кровотечение прекратилось; я промыл ранку и заклеил ее пластырем. Карин смотрела на меня изумленно, с каким-то радостным удивлением, как будто никогда прежде не испытывала подобного рода заботы и не понимала, серьезно я к этому отношусь или в насмешку.

– Спасибо, Алан. Вы очень добры. Как приятно, когда о тебе заботятся! Сама я ни за что не стала бы из-за этого волноваться.

– Пожалуй, лучше отвезти вас домой.

– Нет, не стоит. Когда вернемся в Копенгаген, подвезите меня к обувному магазину, я куплю себе туфли, а оттуда вернусь домой.

– Что вы, я подброшу вас до дому от обувного, мне не составит труда.

Она помотала головой.

– Ну, тогда я за вами попозже заеду? – удивленно спросил я.

– Нет, уже не сегодня, Алан.

– Значит, вы со мной не отужинаете?

– Leider nicht[39]. Я бы с удовольствием, но сегодня не получится.

Помолчав, я предложил:

– Может быть, встретимся завтра?

Она улыбнулась:

– Ich muss…[40] Завтра меня не будет в Копенгагене. Ах как жаль!

– Видите ли, в понедельник я возвращаюсь в Англию.

– Да, я помню, вы говорили. Честное слово, мне очень жаль.

Что ж, подумал я, скорее всего, она просто не хочет со мной встречаться. У такой девушки наверняка есть множество поклонников, а я не умею ухаживать. И вообще не понимаю, зачем я все это делаю, но… да, мне очень хотелось увидеть ее еще раз.

И все же… И все же о сегодняшнем вечере и о завтрашнем дне она говорила без особого энтузиазма, скорее расстроенно, хотя весь день была в прекрасном настроении, как маленькая девочка, которой позволили редкую прогулку. Может быть, она ухаживает за больным или за стариком? Спрашивать об этом не хотелось. Нет, вероятно, она получила удовольствие от нашей поездки, немного со мой пофлиртовала, а остаток выходных проведет, как обычно, со своим постоянным поклонником… может быть, даже с любовником. Эта мысль меня тяготила, хотя я и не понимал почему. Проезжая Торбек, я мучился вопросом: «Зачем тебе это? Ты же не собираешься затащить ее в постель. И вообще, ты не знаешь, что делаешь. В понедельник ты вернешься домой, к важным делам, которые требуют беспрестанных усилий и внимания. Если она не хочет с тобой встречаться, то и волноваться не о чем». И все же я волновался. Честно говоря, я был очень разочарован.

В Копенгагене я предложил Карин заехать в один из обувных магазинов и сказал, что хочу подарить ей туфли.

– Нет, Алан, спасибо. Не стоит. Это очень любезно с вашей стороны, но я знаю, куда мне нужно. Там мы с вами и попрощаемся. У следующего светофора сверните налево, пожалуйста.

Я подумал, что теперь у нее не осталось места для уклончивых маневров; без моей помощи ей не добраться до обувного магазина – в автобусе или по городским улицам босиком не походишь.

Следуя ее указаниям, мы приехали в какой-то сомнительный торговый квартал в Остербро и остановились у магазина, где витрину украшали вешалки с плащами, пальто и почему-то резиновыми сапогами. На стекле белой краской было намалевано: «KÆMPE NEDSÆTTELSE![41] СКИДКИ 35 %!»

– Вы только не смейтесь, – с нервной улыбкой сказала Карин.

– Я и не собираюсь.

– Это очень хороший магазин.

– Разумеется.

– Я купила здесь много приличных вещей.

– И туфли, у которых сломался каблук? – колко поинтересовался я и, сообразив, что во мне говорит разочарование, поспешно добавил: – Извините! Туфли замечательные, просто обидно, что они вас так подвели.

– Я подам жалобу в магазин…

– Карин, боюсь, у вас ничего не получится. Мы с вами не заметили, что магазин закрыт.

Магазин действительно был закрыт. На миг Карин растерялась, но потом беззаботно заявила:

– Что ж, значит, я теперь пойду, как хиппи, ja? Можно так сказать?

Она приоткрыла дверцу автомобиля, и я тут же потянулся ее захлопнуть. Наши тела соприкоснулись.

– Нет, Карин, не смейте этого делать. Вы серьезно поранились, пластырь тоненький, а тротуары грязные. Прошу вас, не спорьте со мной. Сейчас мы с вами поедем в «Иллум» и купим вам туфли.

В универмаге «Иллум» Карин разошлась не на шутку. Она перемерила две дюжины пар обуви, наслаждаясь видом своих изящных ступней в разнообразных лайковых и лаковых туфельках, узких лодочках и босоножках с тонкими ремешками; в каждой паре она по полчаса расхаживала перед огромными, во всю стену, зеркалами, придирчиво разглядывая себя. Ее не смущали ни рваные чулки, ни пластырь; извиняться за свой вид перед продавщицей явно не приходило ей в голову. В конце концов Карин выбрала темно-синие босоножки на высоком каблуке (они стоили четыреста крон, и я расплатился кредитной карточкой) и гордо вышла в них из магазина.

Зная, что она не изменит своего решения, я проводил ее до ближайшей остановки, где мы минут десять ждали автобуса.

Судя по всему, Карин было жаль со мной расставаться; она болтала о всяких пустяках с невероятным самообладанием, которое, как я понял, редко или вообще никогда ее не покидало.

Мне в голову не приходило никаких интересных тем для разговора; я с удивлением осознал, что очень расстроен. Наконец подъехал автобус. Я сказал, что надеюсь увидеться с ней в свой следующий визит в Копенгаген, поблагодарил за отпечатанные письма, с затаенной обидой отвернулся, чтобы не видеть, как Карин входит в салон, но, пересилив себя, все-таки поглядел на нее и помахал на прощание, а потом, не дожидаясь, пока автобус отъедет, торопливо направился к автомобильной стоянке.

Поскольку утром я предупредил Ярла с Ютте, что вечером буду занят, в квартиру на Гаммель-Конгевай возвращаться не хотелось. К стыду своему, я даже не думал, что мое неожиданное появление может нарушить какие-то их планы, – меня занимали только мои расстроенные чувства и несбывшиеся мечты. Я поужинал в каком-то кафе и весь вечер просидел в кинотеатре, не понимая, что за фильм смотрю.

На следующее утро, в воскресенье, принимая ванну, я решил не улетать из Копенгагена в понедельник. В точной дате своего отъезда я был совершенно не уверен. Может, через пару дней. Задержка обойдется мне дорого, потому что Ярл с Ютте уезжали по делам в Милан, их рейс отправлялся из аэропорта Каструп за час до моего, а значит, придется переехать из квартиры в гостиницу. Обменный курс датской кроны против фунта стерлингов был очень невыгодным, и номер в относительно приличной гостинице стоил для меня недешево.

Тем не менее я не собирался говорить Ярлу с Ютте о перемене своих планов. Не знаю почему: они были моими близкими друзьями, а Дания – не та страна, где на тебя будут коситься из-за сердечного увлечения – не важно, мимолетного или серьезного. Скорее всего, мое решение стало для меня самого такой неожиданностью, что мне почему-то хотелось скрыть его от окружающих. А еще я чувствовал себя ребенком, придумавшим чудесную игру, которую невозможно объяснить ни другим детям, ни тем более взрослым. Разумеется, объяснения выслушают, но все равно не поймут, чем так замечательна эта игра, а вдобавок исказят ее смысл – либо преувеличат ее значение, либо преуменьшат. Мне просто-напросто хотелось, чтобы фройляйн Фёрстер провела еще какое-то время в моем обществе, точно так же, убеждал я себя, как если бы мне захотелось перед отъездом еще раз полюбоваться Восточной коллекцией в Музее Давида.

Ярл и Ютте в разговоре мельком упомянули мой отъезд и возвращение в Англию, но я не стал их поправлять, хотя мне было неловко снова обманывать друзей. А вдруг они узнают, что я остался в Копенгагене, а им ничего не сказал? Тогда они наверняка заподозрят, что я замешан в каких-то сомнительных, может быть, даже непристойных делах, и вряд ли этому обрадуются, хотя это касается только меня.

На следующее утро я собрал чемодан, отвез Ярла с Ютте в Каструп и проводил их на рейс в Милан. Потом изменил дату своего рейса на открытую, вернулся в Копенгаген и поселился в гостинице «Плаза» на Бернсторффсгаде. Позвонил маменьке, предупредил ее, что задерживаюсь на пару дней по делам и что в мое отсутствие ей придется присмотреть за магазином.

Мне было хуже, чем Онеггеру, потому что я не только не понимал, из чего создаю свое произведение, но даже не знал, что именно я пытаюсь создать.

– Это Карин?

– Ах, Алан? Вы еще не уехали в Англию?

К счастью, в ее голосе не было недовольства.

– Нет. Я… Видите ли, мне нужно завершить здесь кое-какие дела… Как ваша нога?

– Моя нога? А, я совсем забыла. Все в порядке.

– Великолепно. Карин, можно с вами увидеться сегодня вечером? Вы свободны?

– Извините, Алан, но сегодня вечером я не могу. Я бы рада, но не получится.

– А если ненадолго?

– Нет, сегодня вечером никак. Еще раз извините. Прошу вас, не настаивайте.

– Да-да, я понял. – («Ну конечно, у нее свидание с кем-то другим».) – Простите за назойливость. А завтра вечером?

Молчание.

– Алло? Карин?

– Да-да, я слушаю, Алан. Lass mich nachdenken[42]. Да, кажется, завтра я свободна. Можно вам перезвонить?

– Да, в гостиницу «Плаза».

– Хорошо, я позвоню вам сегодня, между восемью и девятью часами вечера. А сейчас мне пора. Много дел.

– Я буду ждать вашего звонка. Схвачу трубку сразу же, обещаю.

– Алан?

– Да?

– Не волнуйтесь. Я приду. Auf Wiedersehen[43].

9

Мне предстояло как-то провести тридцать три часа – ох, упаковать бы их в сундук и утопить в проливе Каттегат. Ну почему нельзя закуклиться где-нибудь в темном углу чулана, как бабочка на зиму? В одиночестве, без моей новой наставницы, мне не постичь сложную науку беззаботного легкомыслия. Естественно, мне не хотелось полтора дня смотреть какие-то фильмы или ходить по не интересующим меня магазинам. Более того, не возникало желания и заняться чем-нибудь посерьезнее. В поездку я взял с собой любимую книгу, «Смерть Артура» Томаса Мэлори, собираясь перечитать ее в самолете, но сейчас злоключения Балина или сэра Гавейна меня ничуть не привлекали. Взял я и недавно приобретенный справочник Ф. Северна Маккенны «Фарфор фабрики „Челси“ с клеймами „треугольник“ и „рельефный якорь“». Его тоже читать не хотелось, зато в голову внезапно пришла интересная мысль: а что, если съездить в Сорё, полюбоваться цистерцианской церковью двенадцатого века, которую я еще не видел, сходить к усыпальнице Хольберга в часовне Академии Сорё и, может быть, погулять в парке у озера? В Сорё я доберусь к полудню, а назад поеду, когда вздумается, ведь делать мне все равно нечего.

Поездка помогла мне пережить день, хотя и не развеяла, как я надеялся, мою тоску и досаду. Сидя на солнышке у озера посреди парка, я пытался разобраться в себе. Неужели я влюблен? Как можно влюбиться в совершенно незнакомую женщину? Ведь мы встретились всего неделю назад! Хорошо, предположим, я влюблен, но добиваться свиданий с ней глупо и бессмысленно, потому что все закончится горьким разочарованием. Она – немыслимая красавица. Может быть, мистер Хансен этого и не замечает, зато прекрасно замечают другие. Сегодня вечером у нее свидание – это любому понятно. Безусловно, она не испытывает недостатка в поклонниках и может заполучить, кого пожелает. И очевидно, что меня она не желает. Во-первых, я некрасив и никогда не был привлекательным для противоположного пола. Да, я не беден, но и не богат и, несмотря на «Дом Периньон», никогда не буду состоятельным человеком, что ей тоже понятно. Я иностранец. А вдобавок любому беспристрастному наблюдателю – например, компьютеру – будет ясно, что мы не подходим друг другу. Она ведь и сама на это намекнула: «У вас, – (в отличие от нее, понятное дело), – всегда есть предмет для размышлений». Да, мне попалась на глаза красивая бабочка, и я гонялся за ней по цветущему лугу, ну и что с того? Я ведь не энтомолог. Ради чего я торчу здесь и мучаюсь (и, между прочим, теряю время и деньги), дожидаясь того момента, когда она заявит мне ласково, но непреклонно (а она будет непреклонна, я знаю), что нам с ней нет смысла продолжать знакомство. Нет, гораздо разумнее послезавтра вернуться домой.

Я раздраженно расхаживал по берегу, пинал стволы деревьев и швырял в воду прутики и палочки, только у меня не было пса, который бы за ними поплыл.

Из Сорё я уехал часов в пять вечера, но движение на дорогах было ужасным, а к тому же я неуверенно водил машину по правой стороне – приходилось все время думать, что делаешь. Нужный съезд с магистрали я пропустил, поэтому отправился кружным путем и только в двадцать минут седьмого добрался до Кронпринсессегаде и поехал мимо Королевского сада.

Теплым майским вечером в парке все еще играли дети, а взрослые прохаживались по дорожкам между клумбами. Мне на глаза попалась раскидистая липа, покрытая бледно-зелеными полуразвернувшимися листочками; за ней виднелась лужайка, окруженная цветочным бордюром и живой изгородью. Разглядывать дерево я не стал, ведь нужно было следить за дорогой, но успел заметить на скамье под деревом две женские фигуры; одна из них – Карин.

Я сбавил скорость и начал высматривать свободное место на обочине. Увы, мне не повезло: припарковаться было негде. Пока я соображал, что делать, водитель машины за мной раздраженно нажал на клаксон. Вообще-то, датские водители терпеливее и вежливее британских, но в данном случае такое поведение было оправданно: я снизил скорость на дальней полосе, а машины шли сплошным потоком. Как бы то ни было, я двинулся вдоль ограды сада, надеясь свернуть на боковую улицу.

Четверть часа спустя я пешком вернулся в Королевский сад, к той самой липе. Скамья была пуста. Мимо пробежали ребятишки, смеясь и окликая друг друга. Смеркалось. Я огляделся и заметил в дальнем конце лужайки двух женщин. Пока я присматривался, не Карин ли это, они скрылись за живой изгородью. Я бросился следом, но на дорожке за кустами уже никого не было.

Я подбежал к парковому служителю и спросил:

– Вы не видели тут двух дам, с минуту назад?

Улыбнувшись, он развел руками:

– Здесь много дам.

Мне вспомнился эпизод из фильма Жана Кокто «Орфей», где герой ищет на улицах и на рынке таинственную незнакомку, которая пропадает из виду, как только сворачивает за угол. В конце концов я отчаялся и вернулся к машине. К счастью, мне не выписали штрафной талон за сорокаминутную парковку в неположенном месте.

– Алан?

– О, Карин! Как вы провели день?

– Вы знаете заклинание, которое превращает понедельник в хороший день?

– Да. Если пожелаете, при встрече я вас ему научу.

– Ах, было бы замечательно! К сожалению, это невозможно. Кстати, я звонила вам раньше, но вас не было.

– Простите, я уезжал. В Сорё.

– В Сорё? Как мило!

– Если бы вы со мной поехали, было бы еще милее.

– Хорошо вам, Алан. А мне нужно работать. Послушайте, я смогу встретиться с вами завтра вечером. Хотите на концерт? В Тиволи играет Фу Цун, а дирижирует Хайтинк.

– О, превосходно! Как вы думаете, билеты еще можно купить?

– Наверняка в гостинице вам помогут. У них есть люди, в обязанности которых входит доставка билетов иностранным туристам. Может быть, вам лучше взять фотоаппарат и говорить с американским акцентом?

– Ну, до этого, пожалуй, не дойдет.

– Значит, встречаемся в фойе, за десять минут до начала. По-моему, начало в восемь.

– А как же ужин?

– Nein. Может быть, после концерта. У меня будет немного времени. Алан, мне пора. Время разговора заканчивается, у меня больше нет монеток.

– О, вы в телефонной будке?

– Да, конечно. Если не достанете билетов, позвоните мне на работу, мы что-нибудь придумаем. А если не позвоните, то встречаемся, как договорились.

– Карин, а я вас сегодня видел.

– Вы меня видели? Где?

– Чуть раньше в Королевском саду, под липой. Я возвращался из Сорё, заметил вас, хотел подойти, но долго не мог припарковать машину, а когда наконец пришел в парк, вы уже ушли. Я так расстроился, что мы с вами разминулись…

– А… – Она на миг умолкла. – Это вы меня видели… – В трубке запищало «бип-бип-бип». – Morgen abend[44], – сказала Карин, и нас разъединили.

Она появилась незадолго до начала концерта; мы направились к своим местам в тот самый момент, как на сцену вышла первая скрипка. Карин остановилась у кресла и стояла с полминуты, неторопливо рассматривая переполненный зал. Едва я заметил ее в фойе, то сразу понял, что она боялась опоздать, но сейчас расслабилась и жадно, как сад под дождем, впитывала напряженное внимание присутствующих. Потом она с улыбкой повернулась ко мне и, будто убедившись, что все ее ожидания оправдались, обрадованно произнесла:

– Ах, Алан, как мило! Благодарю вас.

Она ласково сжала мне пальцы.

Раздались аплодисменты: к дирижерскому пульту вышел мистер Хайтинк. Я помог Карин снять пальто; она аккуратно набросила его на спинку кресла и с восхищенным вздохом уселась, держа на коленях черную сумочку, которую я запомнил по ресторану «Золотой фазан». Я дал ей программку, но Карин, даже не взглянув, опустила ее на колени. Когда аплодисменты стихли, она прошептала:

– А теперь – в рай!

Для меня это прозвучало банально и нарочито; она впервые сфальшивила в моем присутствии. Однако меньше чем через две минуты я понял, что это не так.

Концерт открылся увертюрой «Гебриды»; как только мощно, приливной волной вступили виолончели и контрабасы, на меня нахлынуло невыразимо счастливое ощущение, что я слушаю ее вместе с той, для кого музыка – святая благодать, дарующая мудрость, радость и спасение. Я до сих пор не понимаю, каким образом, без слов и жестов, это сразу осознаешь. Карин спокойно и умиротворенно, с врожденной чуткостью внимала музыке – с той же естественностью, с какой величавая таволга на речном берегу впитывает живительную влагу. От беззаботного легкомыслия не осталось и следа.

Все зааплодировали; Карин тоже захлопала, а потом, наклонившись ко мне, сказала:

– Как это прекрасно! И… was ist das…[45] очень точно? Можно так сказать? В этой музыке хочется плавать!

– Нет, там мы точно замерзнем. В тех краях вода гораздо холоднее, хотя Фингалова пещера расположена южнее Копенгагена.

– А она далеко на севере?

– Примерно, как Данциг или как северное побережье Балтики.

– А что, у вас кровь не бурлит?

От необходимости отвечать на вопрос меня спасло появление мистера Фу Цуна.

Он играл Двадцать четвертый концерт Моцарта. Вступил оркестр – мощно, трагично, и я осознал, что мне суждено навсегда запомнить это исполнение: на пару часов мы удостоились чести перенестись в лучший мир. В этом заслуга и музыкантов, и композитора, но лишь отчасти; подобное не зависит даже от нас, слушателей. Воспарение чувств – это дар. Иногда некая тайная сила позволяет нам приблизиться к Богу и ощутить Его присутствие, а иногда мы просто беспомощно бьемся о непроницаемое стекло, за которым сияет солнце. Грусть-тоска тебя не сманит, а услада – сманит. Музыка увлекала за собой и затягивала меня постепенно, а Карин с самого начала концерта порскнула в ее звучный, лучший мир, как заяц в заросли папоротника.

Орсино не удавалось сосредоточиться на музыке – еще и потому, что у него не было близких по духу спутников, – а вот мне не пришлось прилагать ни малейших усилий. Границы восприятия расширились, превратив его в безбрежный океан. Меня ничто не отвлекало. Я слышал малейшие нюансы, вложенные Моцартом в свое сочинение. Мы с музыкой накладывались друг на друга, совпадали с идеальной точностью, а вдобавок я испытывал совершенно ребяческое волнение. В это время в небе плясала звезда, под ней-то я и родился.

Сияющий в своей простоте заключительный отрывок ларгетто перешел в поэтичную коду с вариациями, и я ощутил, как что-то изменилось – рядом со мной. Я скосил глаза на Карин. Она, оцепенев, беззвучно рыдала. Я осторожно коснулся ее руки; Карин заморгала, взглянула на меня с легкой, извиняющейся улыбкой, потом наклонилась ко мне и прошептала:

– Он говорит, что все должно кончиться. Es muss sein[46].

После того как мистер Фу Цун собрал положенные (и заслуженные) овации, несколько раз удалялся и снова выходил на сцену, обменялся рукопожатиями с мистером Хайтинком, первой скрипкой и всеми, кто попался ему на глаза, я спросил Карин, не желает ли она прогуляться. Она покачала головой, хотела что-то сказать, но просто откинулась на спинку кресла и размяла плечи.

– А в антракте обязательно выходить? – спросила она наконец.

Мы заговорили о музыке в Англии, и я рассказал ей о Глайндборне и о лондонском концертном зале «Ройял Фестивал-Холл».

– И поездов в нем совсем не слышно, хотя пути проходят в пятидесяти метрах от здания?

– Совершенно верно. В зале великолепная акустика. И пропорции замечательные, а черно-белые балконы лож похожи на кабинки американских горок. Они нависают друг над другом, как выдвинутые ящики комода.

– А музыканты в оркестровой яме не боятся сыграть в ящик?

Я расхохотался в голос, не скрывая изумления.

– Карин, как вам удается так идиоматически шутить на иностранном языке?

– У нас есть такая поговорка: wenn scheint die helle Sonne, dann ist das Leben Wonne. Сможете перевести?

– Когда сияет яркое солнце, – неуверенно начал я, – жизнь – это… ммм… наслаждение.

– Верно. А для меня наслаждение – придумывать глупые шутки, когда сияете вы, – объяснила она и торопливо добавила: – Говорят, в Англии есть еще один знаменитый концертный зал. Я про него читала в каком-то журнале, его построил известный английский композитор в своем родном городе. Не помню, как его зовут.

– Бенджамин Бриттен. А концертный зал – «Снейп-Молтингс», один из лучших в стране. Когда проходит Альдебургский фестиваль, музыка звучит по всей округе: в городе, в местных церквях – повсюду. Со всего мира съезжаются известные исполнители, просто рай земной. Если вы приедете, то… – Смутившись, я осекся.

– То что? – Она со смехом подбросила сумочку на коленях. – Что тогда, Алан?

– Ну… я, вообще-то, хотел сказать… если вы приедете, то я бы вас пригласил. Мы с друзьями иногда туда отправляемся всей компанией.

– Было бы славно, – серьезно ответила она. – Я бы с удовольствием.

После антракта мистер Хайтинк с неменьшим профессионализмом приступил к Итальянской симфонии Мендельсона. Наши соседи слева ушли, – очевидно, их интересовало только выступление Фу Цуна; Карин переложила на освободившееся кресло пальто и сумочку и, так сказать, подготовившись к бою, с еще большим увлечением отдалась музыке. Исполнение было прелестным. Всю первую часть ликующе распевал дрозд (как говаривал мой отец), во второй торжественно брели паломники, а мне хотелось чего-то более проникновенного. Я был готов витать в эмпиреях, но Мендельсона занимало другое: он декорировал бальную залу, и, должен признать, с королевской роскошью. Безусловно, плохой классической музыки не бывает, так что грех жаловаться. Как ни странно, мне очень понравилась сюита Яначека, которая завершала концерт. Прежде я ее не слышал; чистое звучание духовых инструментов полнилось неожиданным теплом и живостью, до которых, по-моему, Мендельсону было далеко. Я присоединился к аплодисментам и восторженным выкрикам публики, смутно надеясь, что нам исполнят еще что-нибудь на бис, но этого не случилось.

Карин пришлось встать, чтобы пропустить людей из середины ряда, но потом она снова уселась в кресло и не поднималась до тех пор, пока зал почти не опустел. Наконец она сказала:

– А сейчас, увы и ах, придется возвращаться.

– Зато сколько впечатлений! Карин, это вы замечательно придумали. Мне очень понравилось. А вам?

– Ах, Алан, вы еще спрашиваете?!

– Простите, тут и впрямь спрашивать не стоит. Ну, что сейчас будем делать? Выпьем кофе? Перекусим?

– Да, только недолго. Ох, как нелепо. Неужели сейчас можно говорить о еде?

– Можно просто поговорить. Вы же все это время молчали.

– По-вашему, обычно я слишком много говорю?

– Нет-нет, вы – добрая душа, которая не вянет круглый год. Я просто хотел сказать, что нам с вами не представилось возможности поговорить.

– Так и быть, я отработаю ваш хлеб.

За скромным ужином (меня уже начинало волновать состояние моего кошелька) в небольшом ресторанчике по соседству Карин прекрасным мелодичным голосом говорила о всяких пустяках: о Копенгагене, о друзьях, об отпуске прошлым летом в Голландии, о вязании, о кулинарии, о садоводстве. Речь звучала будто птичьи трели, облеченные в слова, не имеющие никакого значения. Я заслушался и готов был слушать ее бесконечно. Я попросил ее поговорить – и она говорила. Беседовать о музыке не хотелось, и Карин благоразумно не затрагивала эту тему.

Неожиданно она спросила:

– Значит, вчера вы видели меня в Королевском саду?

– Да. Unter der Linde[47].

– О, тогда вы видели меня с Инге и ее девочкой.

– Может быть. Я видел с вами еще одну девушку, наверное Инге, но, поскольку мы с ней не знакомы, точно утверждать я не могу. А вот маленькую девочку не помню, но в парке их было много.

– А. Да, мы с ними пошли в Королевский сад.

– А сколько лет дочери Инге?

– Три года, почти четыре.

– Так, давайте-ка разберемся. Инге – ваша подруга, так?

– Она моя соседка, живет этажом ниже.

– Она замужем?

– Нет.

– Ага, ясно, – улыбнулся я. – И у нее есть дочка.

– Да. – Она отвернулась и позвала: – Tjener![48]

Она попросила подошедшего официанта принести еще кофе; потом добавила в чашку сливок и сахара, размешала, попробовала и сказала:

– А еще есть человек, который хочет на ней жениться, и она, кажется, согласна.

– Рад за нее. Он отец девочки?

– Нет.

– И он не имеет ничего против нее?

– Это обязательно?

– Нет, что вы! Просто мне было бы не очень приятно. Точнее, очень неприятно. Безусловно, обстоятельства у всех разные, я не знаком ни с Инге, ни с ее женихом, ни тем более с дочерью. Надеюсь, они будут счастливы вместе. Дайте мне знать, как пройдет свадьба. Ну, если захотите мне написать. Кстати, Карин, с вашего позволения, можно я буду вам писать? А если я пришлю вам письмо, вы на него ответите?

– Vielleicht. – Помолчав, она воскликнула: – Ах, какой чудесный вечер! Жаль, что мне пора. Пора возвращаться. Не знаю, как на свадьбу, но домой я сейчас точно пойду.

– Как, уже? Еще же очень рано! Прошу вас, задержитесь. Я вас провожу, не волнуйтесь.

– Нет, мне пора. Но вы можете проводить меня до остановки всегдобуса.

Когда я подавал ей пальто, она заметила мое отражение в зеркале:

– Алан, вы помрачнели! Почему вы так серьезны? В чем дело?

– Прошу прощения. Если честно, я задумался о концерте Моцарта. Первая часть в некотором отношении очень сложна, правда?

– Warum?[49]

– Ну, это ведь не обычная соната, за ней очень трудно следовать. Хотя, может быть, именно поэтому я так наслаждался концертом.

Она обернулась, подняла голову ко мне – я до сих пор вижу перед собой ее лицо с полураскрытыми губами. На миг мне почудилось, что она меня поцелует. Она сосредоточенно подыскивала слова, а я встревоженно глядел ей в глаза. Хозяин ресторанчика протиснулся мимо нас и распахнул дверь.

– Алан, вы можете следовать за розой?

– Простите, не понял?

– Под лучами солнца бутон распускается, а потом роза вянет и роняет лепестки. Вот это и есть Seligkeit[50].

Она остановилась на пороге, поблагодарила хозяина и похвалила его заведение.

На улице она снова повторила:

– Seligkeit. Ах, Алан, мне не следовало так шутить. Это невежливо. А вы так добры…

– Не я. Вы смотрели в зеркало. И видели себя.

– Когда-нибудь вы научите меня слушать музыку правильно, вот как вы сам. У меня не хватает ума…

– Конечно же хватает! Только здесь дело не в уме. А в крыльях.

– Ох, тогда я бы не была секретаршей в конторе Хансена.

– Тут это совершенно ни при чем.

– Ну, если бы у меня были крылья, я бы отсюда улетела. Далеко-далеко.

– А вот когда мы с вами слушали Моцарта, мне пришла в голову похожая мысль, только не такая печальная. Музыка для вас – как сад, правда? Как ваш собственный сад. Вот вы очень хорошо знаете английский, но такого не слышали.

– Какого такого? Расскажите.

– Здесь, возле струй, в тени журчащих,

Под сенью крон плодоносящих

Душа, отринув плен земной,

Взмывает птахою лесной:

На ветку сев, щебечет нежно,

Иль чистит перышки прилежно,

Или, готовая в отлет,

Крылами радужными бьет, —

продекламировал я.

– Ах, какая прелесть! – воскликнула Карин. – А как она чистит перышки? И чем?

Я объяснил.

– Ja, понятно. Я видела, как они это делают. Вот вы умеете слушать музыку, Алан, правда? Наверное, это тональная форма…

– Сонатная форма.

– Наводит на вас такие мысли. А когда оно было написано?

– Лет триста назад. Может быть, больше.

– Да, давно. Но я понимаю его чувства. Ой, чуть не забыла! Я хочу сохранить программку. Напишете на ней что-нибудь для меня?

Поразмыслив, я написал: «Карин! Ты, о Птица, смерти непричастна. Алан» – и поставил дату.

Карин поднесла программку к освещенной витрине, вслух прочитала написанное и вздохнула:

– Да, если бы я была птицей, я бы улетела. Но я не птица, поэтому поеду на автобусе. – Она порылась в сумке и попросила: – Алан, у вас, случайно, нет проездного жетона? Я свой не могу найти.

10

В гостиничном номере я сбросил туфли, улегся на кровать, не снимая рубашки, и заставил себя взглянуть на вещи честно. Не имело смысла притворяться. Если это не любовь, то с Сотворения мира никто и ни в кого не влюблялся. Я вспомнил, как в сказках герой делает все возможное, чтобы избежать предсказанной участи, лишь для того, чтобы внезапно осознать, что предсказание неотвратимо сбылось. Гордыня, неизбежно приводящая к унижению, – вот что это такое. А унижение было горьким. Я понимал, что до сих пор броня гордыни защищала меня от любви. В сущности, гордость удерживала меня от того, чтобы разделить общий удел человечества. Я отказывался любить из боязни выставить себя на посмешище или испытать боль утраты. Что ж, вот она, боль утраты. До встречи с Карин я был твердо убежден, что меня ничуть не привлекают легкомысленные кокетки, эмоционально воспринимающие музыку и предпочитающие болтать на солнышке у Пушечной башни, а не любоваться шедеврами средневековых европейских резчиков по дереву. Но теперь мне больше всего на свете хотелось не фарфора и фаянса, а общения с Карин. Разумеется, это было невозможно. Время, работа, деньги. Я бесцельно занимался всякими глупостями. Карин терпеливо сносила мои докучливые приставания. Может быть, для того, чтобы вызвать ревность в ком-то еще? Безусловно, прогулки, ужины и концерты сами по себе весьма приятны. Однако чем дольше все это протянется, тем больше я буду страдать, потому что я – тот самый хромоногий Гефест, только имеющий дело не с металлом и оружием, а с другими предметами, такими же холодными и бездушными, и подвергающий себя мукам ради светозарной Афродиты, великой мастерицы хитроумных уловок, которая по мимолетному капризу и для собственного удовольствия благосклонно принимает ухаживания поклонника, одаряет его душистыми цветами и милостиво уделяет ему малую толику того упоительного наслаждения, что в полной мере достается другим. Опомнись, Альберих, в водах Рейна для тебя нет никакого золота.

Завтра вечером, после того как закончится рабочий день, я встречусь с ней на часок, из вежливости, чтобы попрощаться. Сдержанно, но в бодром настроении. А потом поужинаю в одиночестве, лягу спать и наутро уеду из Копенгагена. Ich grolle nicht und wenn das Herz auch bricht[51].

– Алан, давайте не будем никуда заходить, а погуляем по Эрстедспаркен. Там не так людно.

Мы отправились по Хаммериксгаде, навстречу прохожим, спешащим на вокзал, пересекли площадь и по восточной стороне парка дошли до памятника Эрстеду. Небольшая лужайка круто сбегала к озеру, и Карин, взяв меня под руку, свернула и повела по траве на берег. На клумбе справа уже распустились оранжевые лакфиоли, обсаженные бордюром незабудок, и теплым вечером от них веяло сладким ароматом. Карин расстелила на траве пальто, уселась под айвой и, сорвав веточку розовых, словно бы восковых цветов, задумчиво поглаживала подбородок ее кончиком.

– Цветочный резец? – не удержался я.

– Что это? Не понимаю. Я такого никогда не слышала.

– Резец. Штихель. Такой инструмент для гравировки меди. Но для гравировки на подбородке нужно что-нибудь понежнее.

– А вы видите, что я выгравировала?

Она легонько написала на щеке невидимое слово «Алан» и отшвырнула веточку в траву.

– Мне очень жаль, что вы уезжаете, Алан. Вы так недолго здесь пробыли, меньше недели. А кажется, что дольше. Но я понимаю – у вас работа, мама, дом…

– Мне тоже кажется, что дольше. Признаюсь, я такого никогда прежде не испытывал. Вы совсем непохожи на фарфоровых пастушек и принцесс, с которыми я обычно имею дело.

Она улыбнулась:

– Ну конечно, их вы продаете и покупаете.

– Да, кроме тех, с которыми не могу расстаться.

– Их вы добавляете к своей коллекции?

Я вспомнил застекленные шкафчики, уставленные фарфором «Лонгтон-Холл» и «Челси», статуэтками «Времена года» работы Джеймса Нила, белые фигурки «Холостяцкая жизнь» и «Супружество» мануфактуры «Боу». Я отдал за них немыслимые деньги, гораздо больше, чем мог себе позволить. А теперь статуэтки казались мне безжизненными и вычурными, нарочитыми, как музыкальные шкатулки, играющие одну-единственную незамысловатую мелодию.

– Видите ли, они мне понятны, – признался я.

– То есть я вам непонятна?

– Они неподвижны, как цветы, и позволяют собой любоваться. А вы – как птица…

Она рассмеялась:

– Какая птица?

Поразмыслив, я сказал:

– Eisvogel[52]. Знаете такую? Мелькнет над рекой, будто синий сполох, и едва успеваешь подумать: «Ах, какая прелесть!» – как она улетает.

– Так ведь это вы улетаете. – Она встала; я тоже поднялся, а она, отведя глаза, добавила: – Мне вас будет не хватать. Надеюсь, вы еще к нам приедете.

– У вас наверняка много… – Я осекся, потому что был не в силах продолжать. Одно дело – сдерживать свои чувства при расставании, но совсем иное – мысль о других, неведомых мне мужчинах, которые, в отличие от меня, способны держаться с ней наравне.

– Давайте пройдемся по берегу, – предложила она.

Однако у бронзовой статуи Точильщика на краю лужайки Карин остановилась и задумчиво наморщила лоб, будто вспоминая что-то ускользающее.

– В чем дело? У вас неприятности на работе?

– Nein, nein. – Она снова села, и я опустился рядом с ней. – Не вы один знаете много красивых стихов. Только я их плохо запоминаю.

– Ничего страшного. Попробуйте.

– Это Гейне. Мы в школе учили его наизусть, чтобы петь.

Wie des Mondes Abbild zittert

In den wilden Meereswogen,

Und er selber still und sicher

Wandelt an dem Himmelsbogen,

Also wandelst du, Geliebte,

Still und sicher, und es zittert

Nur dein Abbild mir im Herzen…[53]

Она умолкла, пытаясь вспомнить последнюю строку, и я, хорошо зная стихотворение, шепотом подсказал:

– Weil mein…

– Ach, du kennst es![54] Я так рада. Weil mein eignes Herz erschüttert.

Я растрогался, заметив слезы в ее глазах. Она всхлипнула и тут же отвернулась, а я смутился и даже немного расстроился.

– Карин, это прекрасные стихи, но зачем же…

– Нет, дело не в стихах, Алан. – Разрыдавшись всерьез, она закусила губу, коснулась моего рукава и, перемежая слова всхлипами, попыталась объяснить: – То есть да, в них, конечно, но еще…

– Что еще?

– Ваша доброта, щедрость… вежливость… за всю эту неделю вы доставили мне столько удовольствия… понимаете, для меня это большая редкость…

– Что? – изумленно воскликнул я и, когда она промолчала, повторил уже спокойнее: – Что вы сказали?

– А сейчас, когда вы уезжаете – still und sicher…[55] Нет-нет, я все понимаю, честное слово, и не стану расстраиваться, но, знаете, Алан… я не могу с собой совладать… потому что es zittert nur dein Abbild mir im Herzen…[56]

Ошеломленный, я не находил слов. Не поднимая глаз, она схватила меня за руки. Наконец я неуверенно спросил:

– Вы так расстроились из-за того, что я уезжаю?

Она начала оправдываться:

– Простите, я не хотела устраивать сцену, но, понимаете… все это так странно… Я никогда еще не встречала таких, как вы…

– Таких, как я?

– Нет-нет, я не в том смысле. Вы ведете себя вежливо, как настоящий джентльмен, обращаетесь со мной как с другом, с вами можно шутить и смеяться, не опасаясь, что вы меня неправильно поймете… Это такое счастье! Ах, простите меня, Алан! Я не умею… вести себя сдержанно, вот как вы. Извините, я сейчас успокоюсь, и вы проводите меня до всегдобуса.

Я весь дрожал, во рту пересохло.

– Карин, вы это серьезно?

Она посмотрела на меня и медленно, с долгим вздохом кивнула.

– Карин, послушайте! Я вас люблю! С первого взгляда, с первой минуты нашей встречи. Люблю до умопомрачения. Я никогда в жизни не видел никого красивее вас. И не могу поверить в то, что вы мне сказали. Я собрался уезжать, не в силах помыслить о том, что вы… Карин, если я вам нравлюсь, то я навеки ваш. Выходите за меня замуж!

Она вздрогнула и уставилась на меня, приоткрыв рот от изумления:

– Вы хотите, чтобы я вышла за вас замуж?

– Да! Да!

Она продолжала ошеломленно глядеть на меня. Я схватил ее за руки и легонько сжал:

– Да!

Она обессиленно прильнула мне к плечу, прижалась мокрой щекой к моей щеке:

– Не может быть! Не верю…

– Знаешь, мне самому не верится. Давай-ка я повторю: ты хочешь за меня замуж?

Она выпрямилась и, влажно блестя глазами, произнесла медленно и четко, будто приносила клятву:

– Да. Больше всего на свете.

Не важно, о чем еще мы говорили в тот вечер. Было еще не очень поздно, и мы поужинали в небольшом ресторанчике. Я молчал и почти не пил. По-моему, мы оба испытали невероятное потрясение. Перед моими глазами постепенно возникали очертания нового мира – сначала расплывчато, а потом все четче и четче. Всю его полноту я осознал не сразу, но с некоторым замешательством сообразил, что у меня предостаточно времени – вся оставшаяся жизнь – для того, чтобы с полным правом наслаждаться его великолепием. Я не мог отвести взгляда от ослепительной красавицы напротив, лучившейся радостным удовольствием. Мне не верилось в это необыкновенное чудо. Я то и дело касался ее пальцев, ее запястья, ее руки, раскрывал рот и снова закрывал, потому что не находил слов, чтобы выразить свои чувства.

А Карин безостановочно говорила, вроде бы ни о чем, совсем как тогда, после концерта, но не оживленно, а с каким-то благоговейным изумлением, будто мы с ней сидели на краю высокого утеса и смотрели, как в море погружается огромный алый шар солнца. А потом, нарушив кратковременное молчание, она взяла меня за руку и сказала:

– Ах, я знаю, я ужасная болтушка, милый Алан. Наверное, это от волнения. Завтра мы с тобой поговорим о… как правильно выразиться? О практической стороне дел, да? Но не сегодня. Сегодня произошло слишком много важного.

После ужина случилось странное и жутковатое происшествие. Мы вышли из ресторана и заметили, что чуть дальше по улице, ярдах в тридцати от нас, собралась толпа – человек десять или двенадцать. Все глазели на обочину, где билась крупная чайка, очевидно задетая автомобилем. Несчастная птица истекала кровью, волочила по земле крыло, поджимала сломанную ногу и, судорожно трепыхаясь, вонзала в землю клюв. Неудивительно, что желающих броситься ей на помощь не нашлось. Мне тоже стало не по себе, потому что громадный острый клюв напоминал ледоруб. Вокруг негромко звучало: «Vi må slå den stakkels fugl ihjel» и «Vi kan ikke lade den lide mere»[57], но было ясно, что никому не хотелось этим заняться.

Карин решительно вручила мне свою сумочку и, негромко бормоча: «Undskyld, må jeg…»[58] – протолкнулась между зеваками, наклонилась, обеими руками подняла чайку и без колебаний свернула ей голову. Потом Карин бережно опустила тушку в канаву, подошла ко мне, забрала сумочку, взяла меня под локоть и проследовала дальше с таким видом, будто ничего особенного не произошло.

– Карин, ты изумительная женщина! Я тобой восхищаюсь. Я никогда не решился бы на такое.

– Иногда приходится совершать решительные поступки. Ведь не имеет смысла лгать или притворяться, верно?

– Да, конечно. Но… тебе не было страшно или противно?

– Мне ничего не противно. Абсолютно ничего. Когда я работала в миссии Красного Креста, то… я тебе не рассказывала? Ну, сейчас это не важно. Послушай, завтра утром я приду к тебе в гостиницу. А на службу не пойду. О, а вот и всегдобус… Ах, Алан, – теперь он невсегдобус!

11

Расставшись с Карин, я вернулся в Эрстедспаркен и в сумерках сидел у озера, разглядывая уток, людей на лужайках и осыпавшиеся с вишен лепестки. Меня покинуло и возбуждение, и вызванное им ощущение нереальности. Сейчас я чувствовал только твердую уверенность и спокойное удовлетворение. Мне, как недавно Карин в концертном зале, не хотелось никуда идти. Мне всего хватало, всего было в полном достатке.

К этим чувствам примыкало стойкое ощущение правильно сделанного выбора. Помнится, я повторял про себя: «В законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь! И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое…»

Во мне долго существовал какой-то изъян, о котором знал и я, и, как мне представлялось, Господь Бог, ожидавший, чтобы я сам сделал шаг к Нему и тем самым обрел всю полноту, присущую Его творениям. Подобные чувства выражают самыми разными способами, потому что их невозможно выразить иначе как образами и метафорами. Однако же я понимал, что в той или иной форме в такие моменты эти чувства возникают в сердцах бесчисленного множества людей, и это радовало. Оказывается, во мне нет ничего странного. Наоборот, я такой же, как и все. Я одновременно возносил хвалу и внимал благой вести, хотя и то и другое было без слов.

Спустя некоторое время, как обычно случается и в горе, и в радости, желания скудельного сосуда, этого благословенного брата Осла, заявили о себе, будто почтенный старый слуга, которому долгие годы верной службы дали право высказывать свои замечания и соображения. «Самое время выпить рюмочку» – «Надо бы прочесть вечернюю газету» – «Хорошо бы принять ванну». Тело – великолепный, неиссякаемый источник удовольствия. Как приятно чувствовать голод, усталость, тягу ко сну. Я с радостью согласился с предложениями своего верного слуги, исполнил их в нужном порядке, а потом лег в постель и уснул безмятежно, как младенец.

– Алан, через год я буду знать абсолютно все о старом фарфоре.

– Конечно же, тебе понравится все изучать, но, боюсь, на это уйдет гораздо больше года. Информации очень много. На самом деле, любимая…

– В общем, мне хватит знаний, чтобы помогать тебе и работать бок о бок с тобой…

– Так вот, на самом деле, любимая – grossmächtige Prinzessin[59], – это совсем необязательно. По-твоему, я женюсь на тебе лишь для того, чтобы обзавестись бесплатной помощницей?

– Конечно. И я согласна. Sie uns selber eingestehen, ist es nicht schmerzlich süβ?[60] Видишь ли, я – Цербинетта, а не Ариадна.

– Цербинетте далеко до твоей сообразительности. Честно говоря, Карин, тебе вовсе не нужно чем-то заниматься, чтобы оправдать свое существование. Разве от орхидеи можно требовать чего-нибудь подобного? Как бы там ни было, я считаю, что ты свое уже отработала. Нет, ты все утро будешь нежиться в постели…

– Ну, в этом я тоже буду помощницей. Я твердо собираюсь нежиться не только в постели, но и в оковах, в руинах, во мраке…

– Уж не замыслила ли ты этим своим поступком, который собираешься совершить, погубить нас?

– Ты же сам сказал, что любишь меня до помрачнения.

– До помрачнения? Когда это я такое сказал?

– Вчера, в парке. Или уже не любишь?

– Люблю тебя до помрачнения? А, до умопомрачения… Ах, любимая! До умопомрачения – это значит бурно, безумно, страстно, до одури… Понятно?

– Ach so…[61] до умопомрачения. Вот почему мне показалось, что это смешно. Но послушай, милый, нам сейчас не до умопомрачения. Надо обсудить практическую сторону дел. Скажи, как нам поступить дальше?

– Послушай, у меня сердце разрывается, но мне надо побыстрее съездить в Англию, рассказать все родным и уладить дела в магазине, а потом я вернусь сюда или куда захочешь. Все это не займет много времени, и я буду звонить тебе каждый день.

– А давай сделаем наоборот, mein Lieber[62]. Ты уедешь, а я улажу свои дела с Хансеном und so weiter[63], а потом приеду к тебе в Англию.

– Что ж, если тебе так хочется, то так и сделаем. Просто я надеялся как можно быстрее сыграть свадьбу…

– И я тоже! Как говорится, свадебку сыграем и будем миловаться. Если я приеду…

– А разве свадьба будет не в Германии?

– Нет, в Англии.

– Карин, но ведь у тебя там семья…

– Нет. В Англии, Алан. В Англии. Ernstlich![64]

Я недоуменно уставился на нее, а она рассмеялась. В ее смехе не было никакого волнения – ей было смешно оттого, что я усомнился в ее предпочтениях.

Сначала я хотел возразить, но тут меня осенило. Во-первых, по традиции невеста выбирает, как и где устраивать свадьбу, – естественно, в пределах разумного. Во-вторых, если Карин не хочет выходить замуж в Германии, у нее наверняка есть на то веские причины. Может быть, ее семья погибла, или они не ладят друг с другом, или находятся где-то за «железным занавесом», так что мои дальнейшие расспросы могут огорчить и расстроить Карин. К чему допытываться? Гораздо легче сыграть свадьбу в Англии. Да, кое-кто из наших знакомых удивится, но мне было все равно. Вдобавок так будет гораздо быстрее, что только к лучшему, а мне, маменьке, Флик и Биллу, которые не говорят по-немецки, не придется тратить деньги на поездку в незнакомую страну, к незнакомым людям. Уяснив все эти явные преимущества, я решил, что Карин настаивает на свадьбе в Англии исключительно ради моего же блага.

Я заключил ее в объятия, поцеловал и сказал:

– Тебе и правда этого хочется? Ты точно знаешь?

– Совершенно точно. И скоро я приеду к тебе в Англию. Очень скоро.

– А ты пригласишь Инге или еще кого-нибудь? Ну, как подружку невесты?

– Нет. А если передумаю, обязательно тебя извещу.

– Но ведь невесту положено сопровождать… Ты же сама вчера говорила о церемониях.

– Знаешь, Алан, если честно, мне не хочется лишних расходов. А что касается церемоний… Я устрою тебе церемонию, честное слово.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. – Я посмотрел на нее и, невольно затрепетав, поспешно сменил тему: – Дай мне, пожалуйста, свой номер телефона. Чтобы я мог тебе звонить.

Она помотала головой:

– У меня нет телефона, милый. Лучше ты дай мне номер телефона в Англии, и я тебе обязательно позвоню.

Она осы́пала поцелуями мое лицо, лоб и веки, а потом легонько куснула меня за мочку уха. Я вздрогнул от неожиданности. Она лукаво рассмеялась:

– Ах, Алан, я так тебя люблю… и томлюсь по тебе. Ради тебя я на все готова. Хочешь, я отдамся тебе прямо сейчас. Или подождем до свадьбы? Ты только скажи…

– Конечно хочу! На моем месте любой мужчина вряд ли нашел бы в себе силы отказаться от такого заманчивого предложения. И если бы я не собирался на тебе жениться, то с радостью согласился бы. Но, по-моему, нам все-таки лучше подождать. А по-твоему?

– Ах, как это по-английски! Мой милый англичанин никогда не скажет и половины того, что думает. По-твоему, это… святое?

– Вообще-то, да.

– В таком случае, милый, выпусти меня из объятий, не то я сойду с ума.

Она была так прелестна и так лучилась счастьем, что я и сам с трудом держал себя в руках.

В тот же день я улетел из аэропорта Каструп и два часа спустя, ясным майским вечером, приземлился в Хитроу. От досады я был готов гонять зайцев по взлетной полосе.

– Ах, я так за тебя рада! – воскликнула маменька. – Ну что ты, Алан, мне совершенно все равно, немка она, или эльзаска, или вообще не пойми кто. Я твердо знаю, что она мне понравится. И как тебе удалось держать все в тайне? Я ни о чем таком не подозревала. Когда вы познакомились?

– Маменька, ты ни о чем не подозревала, потому что мы с ней познакомились десять дней тому назад. Из-за нее я и остался в Копенгагене еще на неделю.

– Ах вот как! Значит, вы с ней знакомы всего десять дней?

– Десять дней, десять месяцев или десять лет – какая разница? Прошлый вторник остался в нескольких световых годах отсюда.

– Молниеносное ухаживание – это так романтично! Разумеется, некоторые станут возмущаться, но я ничего против не имею. А где в Германии она родилась?

– Понятия не имею. Она мне об этом не говорила. Она работала в Копенгагене – год или два, не знаю точно, но по-датски она говорит безупречно. И по-английски тоже.

– А чем занимается ее отец?

– Увы, не знаю. Она никогда не упоминала о семье. Подозреваю, что она не поддерживает отношений с родственниками. Ну, всякое бывает, – может быть, они остались за «железным занавесом» или погибли. Мне не хотелось ее расспрашивать, чтобы лишний раз не бередить рану.

– А сколько ей лет?

– Двадцать три. Или двадцать четыре. Наверное.

– Ты и этого не знаешь?

– Не знаю, маменька. Но это не имеет значения. Ты все поймешь, как только ее увидишь.

– Я просто пытаюсь ее представить, сынок. У нее есть хоть какие-то родственники?

– Кажется, нет. Я же говорю, она живет в Копенгагене.

– А где именно?

– Ну, я не знаю, потому что не был у нее в гостях.

– А как ее приняли твои друзья, Ярл и Ютте?

– Они не знакомы. Понимаешь, Ярл познакомил меня с этим Хансеном и…

– Тогда расскажи мне о ее друзьях. В каких кругах она…

– Не знаю. Она удивительная красавица, обожает музыку, элегантна, у нее восхитительное чувство юмора, она надо мной подшучивает, мне с ней легко… Представляешь, я уже готов был распрощаться с ней навсегда, как вдруг выяснилось, что мы с ней оба считаем, что в нас невозможно влюбиться. Она думала, что совершенно мне неинтересна. Честное слово, я ее едва не потерял. Какое счастье, что все уладилось!

– Все равно странно, что она так мало рассказывает о себе. Она ведь догадывается, что мне захочется узнать о ней побольше.

– Маменька, ей ничего не надо о себе рассказывать. Вот ты ее увидишь, побеседуешь с ней и…

– Да-да, конечно. А обо всем остальном вы договорились? Когда ты к ней поедешь? Может быть, мне поехать с тобой? Или ты меня попозже пригласишь?

– Нет, тебе не придется никуда ехать. Она сама ко мне приедет. Свадьбу сыграем здесь.

– Здесь? Почему?

– Потому что ей так хочется.

– Да, это понятно. Но почему?

– Ох, маменька, ты только не волнуйся, умоляю! Вот ты с ней познакомишься и сразу все поймешь. Ты же знаешь, обед узнают по кушанью…

– Естественно, вот только отведать его придется тебе.

– Маменька, честное слово, она вполне порядочная девушка. Погоди, скоро ты сама увидишь. Лучше расскажи, как дела в магазине. Прости, что так надолго оставил тебя за главную, но тут уж ничего не поделаешь. Что у нас новенького?

– Миссис Тасуэлл приболела, поэтому Дейрдра взяла в помощницы свою кузину. Конечно, у девушки нет никакого опыта, но она очень мила. А еще звонил мистер Стайнберг из Филадельфии, очень огорчился, что тебя не застал. Я сказала ему, что ты перезвонишь, как только вернешься. Он напомнил, что ты обещал разыскать для него чашу для пунша, с мануфактуры доктора Уолла.

– …Вот такие у нас новости, Флик. Вы возьмете Анджелу на свадьбу? Она вполне может быть подружкой невесты. Ей же почти пять, и она такая хорошенькая…

– Конечно возьмем. Алан, а как маменька отнеслась к этой новости? Обрадовалась?

– Говорит, что да. А сама устроила мне допрос с пристрастием: мол, откуда Карин родом, из какой семьи, где живет и все такое…

– Ну, этим интересуется любая мать, ты же понимаешь.

– Да, конечно, но ведь это не имеет никакого значения.

– Естественно, для тебя все это не имеет никакого значения, потому что ты влюблен. А маменька не влюблена, поэтому смотрит на вещи иначе, так что имеет полное право задавать вопросы.

– Задавать вопросы, а не выпытывать всю подноготную.

– Именно что выпытывать, Алан. Влюбленные – это одно, а их семьи – совсем другое. Сейчас я тебе объясню, в чем заключается эта концепция. Если двое любят друг друга – это их сугубо личное дело и больше никого не касается. Родные и близкие не имеют права говорить, что, мол, в этого человека влюбляться не следует. Они не имеют права даже сказать, что он или она им не очень нравится, что в нем или в ней нет ничего особенного. От них этого и не требуется. Но зато они имеют право знать, что избранник или избранница – человек честный, добронравный, в здравом уме, законопослушный, порядочный и из хорошей семьи. Я даже больше скажу, именно в этом и заключается главная обязанность родителей. Ведь они не просто любят и заботятся о своем ребенке, но и принимают в свою семью совершенно постороннего человека. Маменька тебя не допрашивает, а выполняет свою прямую обязанность. Вполне естественно, что ей хочется узнать о Карин побольше. И мне, между прочим, хочется того же. Это вовсе не значит, что она нам не понравится или что мы не желаем вам счастья.

– Да, конечно, Флик. Это вполне разумный подход. И ваше с маменькой любопытство будет удовлетворено при первой же возможности. Но, как ты понимаешь, это не то же самое, что найти будущую спутницу жизни в Ньюбери или где-нибудь еще в Англии. Она живет в Копенгагене, я не могу постоянно туда приезжать, и мне было некогда разузнавать все досконально. Не волнуйся, у маменьки будет много времени, чтобы заполнить свою обширную анкету.

– А ты не знаешь, почему Карин хочет выйти замуж в Англии?

– Вообще-то, нет. Нас это вполне устраивает – так и хлопот меньше, и расходов.

– А с преподобным Тони ты уже договорился? Анджела, солнышко, погоди! Я беседую с дядей Аланом.

– Я собираюсь заглянуть к нему в субботу вечером, на разговор по душам. Но мы уже созванивались, и он с радостью согласился исполнить свой долг.

– Он очень милый человек. Мне его не хватает. Даже завидно, что вы до сих пор общаетесь. Что ж, Алан, я за тебя очень рада и надеюсь вскорости познакомиться с Карин. А теперь попрощайся с Анджелой, а то она мне покоя не даст. Анджела, поговори с дядей Аланом.

– Привет, Анджела. Как поживает Синий Медвежонок? Ты уронила его в ванну? Он утонул? Нет? Прошел по дну и выбрался наружу? Вот и славно.

– Доброе утро, Дейрдра. Мне уже рассказали, что у вас тут возникли некоторые затруднения, но вы прекрасно с ними справились. Вы очень способная, я знаю.

– Ну да, Мистралан, я все уладила, делов-то…

– Что ж, я считаю, что вы достойны вознаграждения, так что сегодня вы получите прибавку к жалованью. Я вам очень признателен.

– Ох, вы такой щедрый, Мистралан! Я ж ничего особенного не делала.

– Во-первых, вы попросили вашу кузину Глэдис подменить заболевшую миссис Тасуэлл – очень мудрое решение. Во-вторых, вам пришлось потратить время, чтобы ее всему обучить. Как она справляется?

– Ой, Мистралан, ей прям хоть кол на голове теши – все путает, все время приходится объяснять ей одно и то же.

– Ну вот, видите. Вы приложили много усилий.

– Мистралан, а правда, что вы задумали жениться?

– Правда, Дейрдра. И очень скоро. Так что приглашаю вас с Глэдис на свадьбу.

– Миссис Десленд сказала, что ваша невеста сюда приезжает.

– Да, из Копенгагена. Ей очень хочется увидеть наш магазин и со всеми познакомиться.

– А она по правде немка?

– Да.

– Мой папаша немцев не признает. Как начинает их костерить, так не остановишь.

– Ну, война давно кончилась. Я надеюсь, ему представится случай познакомиться с моей невестой. Она ему наверняка понравится.

– И как это вы так быстро решили жениться, Мистралан? Прям даже не верится.

– Знаете, Дейрдра, если это настоящая любовь, то иначе не бывает. А сейчас расскажите-ка мне, что тут у нас происходит. Я слышал, что миссис Баксендейл купила у нас бело-голубую супницу?

– Телефонный вызов для мистера Алана Десленда.

– Да-да, соединяйте.

– Мистер Алан Десленд?

– Слушаю вас.

– Вам звонит фройляйн Фёрстер из Копенгагена. Вы возьмете на себя оплату разговора?

– Да, конечно. Соединяйте.

– Алан?

– Карин! Ах, Карин, любимая! Как у тебя дела? Все в порядке?

– Да. Doch, ja![65] Иначе и быть не может. Теперь у меня все время будет все в порядке. Алан, милый, как твоя матушка? Ты ей все сказал? И что она говорит?

– Сначала разволновалась, естественно, но потом обрадовалась. Она очень хочет с тобой познакомиться.

– А как фарфоровые дамы и господа?

– Утверждают, что ты – фарфор бесценный во плоти.

– Что-что?

– Что ты – милая фарфоровая проказница. Я шучу, любимая, потому что я счастлив. Мои дела в полном порядке, все просто отлично, вот только ты в Копенгагене, а я в Англии.

– Мы с тобой очень скоро увидимся, Алан, и сыграем свадьбу, как только ты все устроишь.

– Великолепно! Когда мне за тобой приехать?

– Никуда ехать не надо. В понедельник вечером я прилетаю в Хитроу.

– Погоди, в этот понедельник? Через три дня?

– Да. Рейсом «Бритиш эйруэйз» шестьсот тридцать девять. Он прибывает в четверть одиннадцатого.

– О господи! То есть ты уже покончила со всеми делами и готова уезжать? Так быстро?

– Ты не доволен?

– Что ты, разумеется, доволен, просто опешил от неожиданности. Я ведь и не надеялся, что ты так быстро приедешь. Ты попрощалась с мистером Хансеном?

– Да. И с всегдобусом.

– И с Инге и ее дочкой?

– Да-да. Lieber, ты меня встретишь в понедельник вечером?

– Конечно! Самолет прилетает поздно, так что мы заночуем в Лондоне. Я что-нибудь подыщу. А что сказал Хансен, когда узнал, что ты выходишь за меня замуж?

– Я ему про это не говорила. Просто уволилась – и все.

– А почему ты ему не говорила?

– Незачем всем обо всем рассказывать. Алан, а как твоя сестра?

Мы болтали еще несколько минут, потому что я не мог заставить себя прервать разговор. Наконец я положил трубку и остался сидеть у телефона. Меня переполняли восторг, удивление и радость. Очевидно, Карин так же, как и я, отчаянно ждала нашей встречи и, сгорая от нетерпения, всей душой стремилась ко мне. Любому стало бы ясно, что это вполне естественно, ведь все девушки перед свадьбой испытывают подобные чувства. Однако же я боялся в это поверить, отказывался признавать, что она любит и желает меня так же, как и я ее. На глаза наворачивались слезы; стремясь хоть как-то выразить переполнявшие меня счастье и безмерную благодарность, я начал негромко возносить благодарственную молитву:

– …Трепетно и от всего сердца приношу Тебе благодарение за Твою милость и доброту и славлю Тебя, Творца нашего и Спасителя, за несказанное милосердие, но более всего за неизмеримую любовь…

Тут в коридор заглянула маменька и, разумеется, поинтересовалась, что на меня нашло. Обласканный материнской заботой, я вскочил, смеясь от счастья и обрадованный тем, как все удачно складывается.

– Боже мой! – воскликнула маменька, услышав новости. – Она приезжает сюда насовсем? Не поедет домой перед свадьбой?

– Именно так!

– Быстро же она управилась. Ты знал, что она так скоро прилетает?

– Нет. Нет-нет, маменька. Я хотел сам съездить за ней и привезти к нам.

– Что ж, судя по всему, она весьма расторопная особа. А ты, конечно же, рад.

– Даже не верится, что в понедельник мы с ней снова увидимся. Прямо как в сказке. Маменька, ты не хочешь съездить со мной в Хитроу?

– Спасибо за приглашение, но, пожалуй, мне не стоит этого делать. Я очень хочу с ней познакомиться, но тебе лучше встретить ее в аэропорту одному, без меня. Поставь себя на ее место, – кстати, мой тебе совет, делай это почаще. Она оставила работу и дом, упаковала вещи, прилетела в незнакомую страну поздно ночью, усталая и измотанная переездом, не в самом презентабельном виде… Не самое лучшее время для первого знакомства с будущей свекровью, правда?

– Да, маменька, мне все ясно. Ладно, в Хитроу я поеду один.

– А ты уже решил, где она остановится?

– Наверное, лучше всего заказать на понедельник номера в лондонской гостинице. И на вторник тоже. Может быть, Карин нужно будет сделать кое-какие покупки… А я привезу ее к тебе в гости в среду или даже в четверг. Ведь особой спешки нет. Если ты, конечно, не против еще несколько дней приглядывать за делами в магазине.

– Все это очень славно, сынок. Но дело в другом. Где она будет жить до свадьбы? Если она поселится у нас, то это будет не совсем прилично.

– Ах, маменька, об этом я запамятовал. Ты совершенно права. Я, пожалуй, сделаю нам с тобой джин с тоником, и, может быть, меня осенит верная мысль.

Смешав коктейль, я вернулся к маменьке и сказал:

– Придумал! Все гениально просто. Я спрошу у Редвудов, не согласятся ли они ее приютить. Тони в весьма стесненном положении и, как и все священники, нуждается в средствах. А мы так дружны с Тони и Фридой, что за небольшую мзду наверняка договоримся с ними о своего рода родительской опеке. По-моему, они не станут возражать. Вдобавок никто и бровью не поведет, если моя невеста поживет в семье священника, который нас обвенчает. Завтра я пойду в гости к Тони и Фриде, заодно все у них и узнаю. Как тебе мое предложение?

– Прекрасно, милый. Если, конечно, это будет не в обузу Фриде. Впрочем, как правило, с девушками меньше хлопот, чем с юношами. Ну и оглашение в церкви нужно будет провести в воскресенье.

– Да, конечно. А через четыре недели можно будет сыграть свадьбу. И вот тогда уже будем петь, плясать и веселиться.

– Ох, хорошо бы. Но, Алан, надо же разослать приглашения! И все подготовить к свадьбе. У нас очень мало времени. Нет, я не жалуюсь, но мне очень неловко. Я волнуюсь. Попрошу-ка я Флик приехать на несколько дней раньше, пусть помогает. Я сегодня же ей позвоню. Но сначала давай мы с тобой вдвоем все обсудим. Найди в секретере блокнот, составим список.

Мы беседовали без малого час.

– Скажу без ложной скромности, – наконец объявила маменька, – что самому генералу Монтгомери не удалось бы лучше и быстрее спланировать боевые действия. Теперь я спокойна – у нас все получится. А еще надо поговорить с Флик, – может быть, она подскажет, что мы упустили из виду.

12

В тот вечер меня ждал еще один международный телефонный звонок.

Я недолюбливаю достижения современной технологии, приносящие мне, как и всем остальным, непрошеные блага, однако же не могу не испытывать невольной благодарности за изобретение международной телефонной связи. Интересно, как бы Сократ или Леонардо да Винчи отнеслись к устройству, предоставляющему возможность собеседникам общаться на расстоянии многих тысяч миль друг от друга? Представьте себе разговор: «Сократ? Это Алкивиад. Слушай, я тут в Византии…» Я даже сочинил комическое четверостишие на эту тему:

Волшебник Просперо не очень-то

Способен потягаться с нашей почтой,

Ведь почтальоны быстрее всякого чуда

Доставляют любовные послания даже на штормовые Бермуды.

Но это все так, между прочим, чтобы объяснить, почему после всех треволнений этого чудесного дня меня нисколько не встревожил телефонный звонок в одиннадцать часов вечера. Звонил мистер Морган Стайнберг из Филадельфии.

Мистер Стайнберг мне нравился. Как многие англичане, я с некоторым подозрением отношусь к американцам en masse[66] и к замысловатой оснастке и машинерии так называемой американской культуры, однако же питаю глубокое уважение к избранным представителям американской нации. Мистер Стайнберг пришелся мне по душе. Как и я, он увлекался фарфором, но скромно утверждал, что плохо в нем разбирается. На самом деле он знал гораздо больше меня (из того, что не касалось английской керамики), потому что был богат, много путешествовал и потратил на это бо́льшую часть своих шестидесяти лет. Мне он нравился в основном потому, что он вполне искренне считал себя не владельцем, а временным хранителем предметов своей коллекции. Он был прекрасным покупателем, не жалел денег, и я усердно его обихаживал. Обычно мистер Стайнберг сначала обсуждал со мной интересующую его вещь, а потом просил отыскать ее и купить, причем, как правило, за любую цену. В начале нашего знакомства, когда я только создавал себе репутацию надежного торговца антиквариатом, я сбыл ему несколько фарфоровых безделушек по завышенной цене. Однако же, проникшись уважением к его трогательному пиетету перед специалистами, я отказался от такой практики и некоторые вещи отдавал почти по себестоимости.

Мистер Стайнберг часто приглашал меня в гости, но постоянная занятость не оставляла мне возможности съездить в Америку, хотя между нами возникла негласная договоренность, что в один прекрасный день я «загляну к нему» в Филадельфию. Он был кладезем знаний в областях, о которых я имел слабое представление (в частности, он прекрасно разбирался в ориентальной керамике), но избегал похваляться своей эрудицией – до такой степени, что иногда мне хотелось, чтобы он меньше смущался и не принижал своих способностей; за свою жизнь он изучил множество коллекций во всех уголках мира, но сведения о них мне приходилось выуживать у него по крупицам. Тем не менее в нем чувствовалась напористость и своего рода «упертость», когда дело касалось его замыслов и начинаний. Его радушие и щедрость не знали пределов, и мне всякий раз становилось неловко, когда он настаивал на оплате ресторанного счета. Чтобы не утратить собственного достоинства, я приглашал его отужинать в Булл-Бэнксе, куда он с удовольствием приезжал, а несколько раз даже оставался ночевать.

Мистер Стайнберг много лет собирал фарфор мануфактуры доктора Уолла, и теперь у него наверняка образовалась весьма впечатляющая коллекция, если судить по предметам, купленным у меня. Не так давно он известил меня о своем желании приобрести чашу для пунша, с росписью по желтому фону, и как раз перед отъездом в Копенгаген мне, по счастью, удалось обнаружить искомое в каталоге одного аукциона. Края чаши, декорированной в мастерской Джеймса Джайлса, украшали изображения нарезанных фруктов. Зная, что мистер Стайнберг заплатит за нее любые деньги, я был готов торговаться до последнего, но, как часто бывает, моя решимость странным образом отпугнула остальных покупателей, и чаша обошлась мне в разумную сумму. Кстати, в Копенгагене я как раз диктовал Карин письмо мистеру Стайнбергу с описанием сделки.

– Алан, как у вас дела? – с искренней теплотой в голосе осведомился мистер Стайнберг в четырех тысячах миль от меня. – Как я рад вас слышать! Поездка вас не утомила?

В последующие три минуты международного разговора я терпеливо заверял мистера Стайнберга, что безболезненно перенес тяготы перелета из Копенгагена в Лондон, что маменька в превосходном здравии, что дела идут успешно и что погоды стоят прекрасные.

– Ваше письмо меня очень обрадовало, – наконец-то сказал мистер Стайнберг. – Спасибо, что взяли на себя труд написать мне из Копенгагена. Я вам очень признателен.

– Ну что вы, Морган, это не труд, а сплошное удовольствие. Как вам понравилось описание чаши для пунша? Смею вас заверить, она очень красива и в великолепной сохранности, без повреждений.

– Я в восторге. И всецело доверяю вашему мнению. Алан, я очень благодарен вам за вашу помощь. Кстати, я в среду приезжаю в Лондон, но всего на один день. Остановлюсь в отеле «Гайд-парк». Давайте-ка мы с вами в тот вечер и отужинаем. Мне будет очень приятно и завершить сделку, и лично поблагодарить вас за хлопоты. Очень надеюсь, что у вас вечер свободен, потому что я улетаю в Париж, а оттуда напрямую в Штаты и в Лондон в ближайшее время не вернусь. Мне бы очень хотелось с вами увидеться, поговорить о фарфоре и прочих вещах. Вы согласны?

Я прекрасно понимал, что все это значит. Мистер Стайнберг жаждал заполучить чашу для пунша, не хотел ждать, пока ее доставят самолетом, и решил, что быстрее и легче увезти ее в США из Парижа. Честно говоря, мне тоже хотелось побыстрее завершить сделку, потому что выплаченная на аукционе сумма, хотя и разумная, существенно уменьшила доступные мне средства, а вдобавок мне причитался весьма приличный гонорар. Поразмыслив, я, как Джон Гилпин, пришел к выводу, что хоть и не терплю терять времени, но пуще смерти не люблю упускать доходы.

– Да, разумеется. Кстати, в среду я все равно буду в Лондоне.

– Правда? А где вы остановитесь?

Я назвал ему гостиницу и продолжил:

– И вечер у меня совершенно свободен. Так что вашу чашу для пунша я хорошенько упакую и принесу в ресторан. Только у меня есть одна просьба. Вы не возражаете, если я приду не один? По телефону долго объяснять, но, поверьте мне на слово, моя спутница вам понравится.

– Да, конечно, Алан. С удовольствием. Она тоже специалист по керамике?

– Гм, не совсем. Мы с вами созвонимся в Лондоне, я все расскажу.

– Ах, какие страсти… Неужели это Ольга, красавица-шпионка?

– Что-то в этом роде. Буду очень рад с вами увидеться и вручить ваше последнее приобретение.

– Я тоже буду рад встрече. Что ж, до среды. Жду вас между четвертью и половиной восьмого. До свидания.

«Маменька была права», – подумал я, когда Карин наконец-то вышла из зоны таможенного контроля в аэропорту Хитроу (где я ждал уже полчаса), толкая перед собой тележку с тремя обшарпанными чемоданами, будто детскую коляску. Карин, как обычно, выглядела совершеннейшей красавицей, хотя осунулась и была утомлена перелетом, а не взволнована предстоящей встречей. Я окликнул ее. Она меня не заметила и остановилась у входа, разглядывая людей у барьера. Женщина рядом со мной (мы с ней беседовали о всяких пустяках, ожидая появления пассажиров) сочувственно пробормотала: «Ах, бедняжка!» – а мне пришлось еще несколько раз окликать Карин, пока она меня не увидела. Лицо ее тут же озарилось радостной улыбкой, будто я разбудил ее ясным летним утром, обещая восхитительный день.

– Какая красавица! – сказала моя соседка. – Поздравляю.

Я что-то ответил, выбрался из толпы у барьера и бегом бросился навстречу Карин. Схватил ее за руки и, оттолкнув тележку в сторону, заключил в объятья, словно, кроме нас, в зале ожидания никого не было. Карин молчала, и нам никто не мешал. Я прижал ее к себе, чувствуя лишь мягкое, податливое тепло, в котором не было ни смущения, ни неловкости. Она словно бы обнаружила неиссякаемый источник пылкой радости и готова была делить его со мной, если я того пожелаю. Одними губами она прошептала мне на ухо:

– Ну вот, начинается…

Я разжал объятья, а она, схватив меня за руки, со смехом откинулась назад всем телом и закачалась из стороны в сторону. Я снова притянул ее к себе, быстро поцеловал и повернулся к тележке. Какой-то носильщик, ухмыльнувшись, понимающе подмигнул напарнику, будто говоря: «Глянь, как его зацепило». В их взглядах сквозила не издевка, а беззлобная зависть и восхищение, мол: «Эй, слышь-ка, Дик, что я видал…» Меня это нисколько не задело, потому что они не посмеивались надо мной, а искренне радовались моему счастью.

– Как ты, Карин?

– Ах, я устала и проголодалась, но мне все равно. Я счастлива. И вообще, я сейчас просто кипа кисеи. Взвали меня на плечо и неси куда угодно.

– Ты утомилась в дороге?

– Уже нет.

Однако же, пока мы шли через зал ожидания, мне показалось, что Карин чем-то взволнована, хотя только что – в моих объятьях – была совершенно спокойна. Разумеется, огромные залы аэропортов вызывают в детях желание бегать, но, к сожалению, родители словно бы не понимают этой естественной причины и ее последствий. Какая-то девочка, играя в догонялки с подружкой, на бегу едва не врезалась в нашу тележку. Карин вздрогнула всем телом и, громко вскрикнув от неожиданности, схватила меня за руку. На нас устремились любопытные взгляды.

– Все в порядке, любимая, – сказал я, заволновавшись. – С ней ничего дурного не случилось. Она даже не ушиблась.

– Ох, извини, Алан, я очень устала. Думала, что… знаешь, вот иногда так едешь, едешь, думаешь, что наконец-то приехала, а потом оказывается, что надо ехать дальше… и становишься такой… колючей.

– Будь колючей, любимая, если тебе так легче. Я все стерплю. Сегодня утром я нарочно обзавелся толстой кожей.

– Да-да! – Она легонько ущипнула мне запястье. – Как у слона. Такого толстокожего никакими жалобами не проймешь. Я больше не буду жаловаться.

В гостиницу мы добрались к полуночи. Карин, хотя и говорила, что проголодалась, отказалась от еды. Наши номера были на одном этаже, но не рядом. Прежде чем устроиться самому, я прошел чуть дальше по коридору, заглянул в номер Карин, проверил, не скрипят ли там двери, не текут ли краны, нет ли перегоревших лампочек или сломанных вешалок. Мне не хотелось, чтобы она испытывала малейшее неудобство.

Она сбросила туфли и улеглась на кровать, глядя, как я расхаживаю по номеру. Когда выяснилось, что все в полном порядке, я присел рядом с ней, на покрывало. Она приподняла ногу, обтянутую чулком, и я с улыбкой погладил ступню.

– Никакого щебня больше нет, Алан. Ты все камешки выбросил, помнишь?

– Конечно помню. Что мне для тебя сделать, любимая? Может быть, набрать ванну?

– Да, пожалуйста. Это очень кстати.

Когда я вышел из ванной комнаты, Карин в белом махровом халатике сидела перед зеркалом. Я поцеловал ее в щеку и сказал:

– Все готово. Мне очень не хочется уходить, но ты должна выспаться. Завтрак подают до десяти утра, я проверил. Позвонить тебе в девять?

Внезапно она полуобернулась, обхватила меня рукой за талию и прижалась головой к моему боку:

– Алан, не уходи! Побудь со мной еще чуть-чуть.

На ней почти ничего не было. Из-под ворсистого халата виднелись округлости гладкой золотистой груди. Карин глубоко дышала, но внезапный всплеск чувств объяснялся не плотским желанием. Во-первых, это было не в ее стиле. Она дрожала, будто пойманная птица в кулаке. Я погладил ее по голове, не понимая, чем вызвано ее волнение, а она спрятала голову под полу моего пиджака, как ребенок, играющий в прятки в постели.

– Прими ванну, Liebchen[67], – сказал я по-немецки. – Если хочешь, я с тобой посижу. Ты просто устала и перенервничала. Давай я выключу свет, и ты уснешь.

– Алан, я боюсь темноты. Я очень боюсь темноты.

Я решил, что она шутит, и приподнял ей голову. Она посмотрела мне в глаза и жалобно повторила:

– Я боюсь темноты.

– Ах ты, хитрюга! Ты всегда боишься темноты или только сейчас?

– Nein, nicht immer[68]. Но сейчас мне почему-то очень страшно… прости, я знаю, это глупо. Милый Алан, посиди со мной, пожалуйста, пока я не усну!

В ее устах просьба звучала совершенно естественно. Теперь, когда я понял, что ей нужно, все стало на свои места.

– Конечно посижу. И вот, смотри, на обороте этой красивой брошюры для иностранных гостей я напишу номер своей комнаты. Если ты проснешься среди ночи и испугаешься, то позвони. И включи радио. Там всегда можно найти что-нибудь хорошее.

Она кивнула, не сводя с меня глаз и закусив нижнюю губу.

– Ну что, примешь ванну?

– Нет, я передумала. Просто умоюсь и почищу зубы. Алан, да благословит тебя Господь за твою доброту!

Спустя десять минут она уснула. Я полюбовался ею, хотел еще раз обнять, но удержался. Не гася света в ванной, я сунул в приоткрытую дверь подушку, отчего комната озарилась призрачным эльфийским сиянием, и на цыпочках вышел из номера.

Мы стояли, прильнув друг к другу, на широком парапете над шлюзом Серпентайна; под нами и за нами шумела вода. Озерная гладь простиралась вдаль, к мосту, к невидимой отсюда статуе Питера Пэна и к верхнему пруду, где в 1816 году утопилась Гарриет Шелли (тело нашли только через месяц). По озеру плыли три или четыре лодки; в одной звонко хохотали две девушки, подшучивая над юношей, который так зарывался веслами в воду, что, как говорится, ловил «лещей» чуть ли не ведрами. Под легким ветерком по поверхности озера бежала ровная рябь, что казалась застывшей, будто крапчатая глазурь на керамике или узорчатые волны под ногами богини на картине Боттичелли «Рождение Венеры». Оглянувшись, я заметил алое пятно – клумбу тюльпанов, этих прелестнейших городских цветов, цветущих, как приказано, чтобы, подобно стражникам, сдержать буйство майской зелени и придать пейзажу строгий формализм. По обе стороны от нас расстилались лужайки; по дорожкам, обсаженным изящными деревьями, чинно шли шагом, тихо рысили или пускались в галоп лошади. Сияло солнце. Чуть позже, чем в Копенгагене, цвели вишни, способные вдохновить сорок подвыпивших китайских поэтов. Как в опере или в балете, было невозможно избавиться от ощущения, что человечество все-таки чего-то стоит, раз уж сумело создать и упорядочить такую красоту. Все вокруг было ясным и радостным, но не полным надежд, а наоборот, надежд не ведающим, потому что надежда подразумевает обратное. Это утро, как яркие мотыльки, кружащие в прозрачном воздухе, ничего не знало о зиме и о суровых морозах. С таким счастливым безразличием дети глядят на старика или на инвалида – раз они счастливы, то и он счастлив. Иначе не бывает. Иначе и быть не может.

Все эти роскошные декорации предназначались Карин. Она стояла, опираясь на каменный парапет, будто придворная красавица, невозмутимо следящая за золотистыми карпами в дворцовом пруду. Купленную утром соломенную шляпу с низкой тульей и широкими полями украшала длинная зеленая лента, концы которой Карин перебросила на левое плечо. Сквозь ткань желтого хлопчатобумажного платья с длинными рукавами просвечивала бледная кожа, будто холст, проступающий под уже нанесенными слоями краски. Я коснулся талии Карин, нежно провел ладонью по спине, ощущая, как ткань скользит по коже. Карин удовлетворенно вздохнула и повела плечами:

– Тебе хочется его снять, Алан?

– Да, очень.

– Тогда снимай.

– Прямо сейчас?

– Угуммм.

Не дожидаясь, пока я найду подходящий случаю ответ, Карин заявила:

– Что ж, я сама его сниму.

Она закинула руки за голову, расстегнула крючок воротника, опустила на несколько дюймов язычок застежки-молнии, а потом сбросила платье с плеч, открыв белый бюстгальтер. Какой-то прохожий изумленно уставился на нее, но она так невозмутимо смотрела на него, что он поспешно отвел взгляд и ускорил шаг.

– Невеста из Германии взята под стражу в Гайд-парке. Фотографии на четвертой странице, – сказал я.

– Das weiβ ich…[69] если бы не эти глупости, я бы разделась – и для тебя, и для всех остальных. Я очень горжусь собой. Ты ведь считаешь меня красавицей, правда? Ты меня любишь?

– Люблю – не то слово. Я от тебя без ума. Вообще-то, некоторые прилюдно раздеваются, на всяких там рок-концертах и фестивалях популярной музыки, и ничего страшного не происходит.

– Да, знаю. – Она медленно натянула платье на плечи и застегнула молнию. – Интересно, почему они так поступают?

– Вряд ли из чистого эксгибиционизма. Просто… наверное, от избытка чувств.

– Ах, милый Алан, а я бы разделась из чистого эксгибиционизма. Чтобы свести всех с ума.

– Ну, тебе есть чем похвастаться.

– Ммм, да. – Она покосилась на меня, чуть приоткрыв губы и сверкнув глазами, будто дрозд, ухвативший улитку. – Алан, а что будет, если ты узнаешь такое, что заставит тебя изменить свое мнение обо мне?

– Странные ты вопросы задаешь. Ничего. Я не изменю своего отношения к тебе, даже если узнаю, что ты ограбила банк, шпионила для русских или угнала самолет. Или состояла в Ирландской республиканской армии. Нет, Карин, честное слово, я вполне серьезно. Мои чувства к тебе неизменны. Я люблю тебя сильнее, чем Хитклифф – Кэти. И вообще, к тебе неприменимы общепринятые моральные принципы.

– Погоди, сильнее, чем кто кого?

– Не важно. – Я взглянул на часы. – Что ж, любимая, как бы тебе ни хотелось инсценировать явление Афродиты в очаровательном антураже Гайд-парка, нам необходимо разделаться – погоди, разделаться, а не раздеться! – с очень важным заданием. Наряды. Нам с тобой обязательно нужно купить тебе великолепные наряды. А еще – обручальное кольцо. Я не стал покупать его в Копенгагене. Ты должна мне сказать, что именно тебе нужно. Как тебе такое задание?

– Ох, Алан, я сейчас разрыдаюсь. Нет, правда. Девушкам такого обычно не предлагают. Это такое чудо! Даже не верится.

– Нет уж, поверь мне на слово, как говорит мистер Стайнберг.

– Wer ist der Herr Steinberg?[70]

– О господи, я совсем забыл. Кстати, это тоже очень важно. Я должен ему позвонить. Сейчас я тебе все объясню, а потом займемся нарядами.

Я рассказал ей о чаше для пунша и о приглашении на ужин. Карин обрадованно захлопала в ладоши:

– Ах, как замечательно! Богатый покупатель! А мне нужно тебя поддержать и помочь обставить все в лучшем виде. Значит, я первый раз выступлю в роли миссис Десленд еще до того, как мы поженимся? Алан, ты действительно хочешь взять меня с собой?

– Ну не оставлять же тебя на вешалке в шкафу, любимая.

– Ладно, я вскружу ему голову, даже если ничего не знаю о фарфоре. Вот увидишь, он забудет о своей бесценной чаше для пунша.

– Это само собой разумеется. Я рад, что тебе нравится. А теперь о нарядах…

– О нарядах?

– Об убранстве, об одеяниях, об экипировке… Во-первых, что ты собираешься надевать в церковь? Невесте положено быть в белом…

Карин отвела глаза и промолчала. Сначала я решил, что она засмущалась – непонятно, притворно или нет, – но потом заметил, что руки у нее дрожат, а костяшки пальцев побелели. Она огляделась по сторонам, будто проверяя, не подслушивают ли нас, и внезапно на нее накатило какое-то необъяснимое отчаяние.

– В чем дело, любимая? Я что-то не то сказал? А, у тебя уже есть свадебное платье? Ты хотела сделать мне сюрприз? Ох, какой же я дурак! Нет, честное слово, я хотел как лучше…

Она молча, не поднимая глаз, помотала головой.

– Милая Карин, умоляю, скажи…

Она все еще напряженно стискивала сумочку. Я коснулся сжатых пальцев, обхватил запястья Карин.

Наконец она едва слышно пролепетала:

– Алан, я не смогу выйти замуж в церкви… Я… Ну, я не хочу в церкви.

Я онемел от удивления, но, поразмыслив, спросил:

– Почему, любимая? Объясни мне, пожалуйста.

Она снова помотала головой.

Я понял, что в этом нужно разобраться любой ценой, и чем скорее, тем лучше. Если Карин не сможет рассказать мне, в чем дело, надо задать ей наводящие вопросы. Что бы там ни было, на моих чувствах к ней это не отразится и, вполне возможно, может оказаться надуманной проблемой.

Тут меня осенило. Какой же я болван! Просто остолоп. Надо было раньше об этом спрашивать.

– Карин, любимая, ты исповедуешь католицизм? Или кальвинизм? Или другую конфессию?

Она едва заметно покачала головой.

– Значит, ты лютеранка?

Она кивнула.

– И ты разуверилась в Господе? Больше не посещаешь церковь? Не веришь в Бога? Ты поэтому так расстроилась?

– Нет! – умоляюще воскликнула она.

Окончательно разволновавшись, я приобнял ее за талию, повернул лицом к себе и тихонько произнес:

– Любимая, не бойся, скажи, в чем дело. Клянусь, это ничего не изменит. Даже если у тебя какие-то нелады с законом, я все улажу, во что бы то ни стало. Ты была замужем? И сейчас все еще официально состоишь в браке? Или что-то в этом роде?

Она наконец-то обрела дар речи и взглянула мне в глаза:

– Нет, Алан. Я не замужем. И никогда замужем не была. Честное слово. Просто… просто… я считаю, что сочетаться браком в церкви для меня неправильно. Может быть, проведем церемонию в муниципалитете или еще где-нибудь?

Я опешил. Судя по всему, Карин говорила искренне, но не как человек, действующий из принципа, будто агностик или атеист. И все же, чем объяснить такое поведение?

– Милая, умоляю, ты только не думай, что я настаиваю из-за пустяковой прихоти. Поверь, мне совсем не хочется тебя расстраивать, но для меня это важно по нескольким причинам. Видишь ли, я считаю, что бракосочетание должно проходить в церкви. Надеюсь, это не звучит слишком напыщенно и старомодно. Вдобавок мои родные – мать, сестра и прочие – считают точно так же. И понимаешь, все наши соседи и знакомые подумают, что это очень странно, начнутся пересуды, всякие нелепые домыслы, мало ли что. Если хочешь, мы даже гостей не будем приглашать, только самых близких родственников, обвенчаемся без лишнего шума. Если никаких юридических препятствий для нашего брака не существует – ты ведь сама так говоришь, и я абсолютно верю твоим словам, – то лучше заключить его в церкви.

Карин отступила от меня на шаг и задумалась. Она немного успокоилась, хотя в ее глазах все еще стояли слезы.

– Алан, любимый, по-твоему получается, что иначе нельзя?

Я промолчал, и она продолжила:

– Ох, не говори так. Я… я не могу объяснить, но умоляю: сделай так, как я прошу, только не спрашивай почему. А я обещаю быть самой лучшей женой на свете. И может быть, когда-нибудь смогу тебе все рассказать.

Что мне было ответить? Я страстно обожал ее, доверял и верил ей, а ее невероятная, чудесная любовь ко мне совершенно преобразила мою жизнь, изменила все мои устремления и чаяния. Ради нее я готов был поступиться принципами и пожертвовать всем остальным.

Разумеется, все это было очень неожиданно и ставило меня в неловкое положение. Но раз уж я решился на такой шаг, то надо как-то все уладить. Мне срочно требовался совет – и разумный советчик.

– Не волнуйся, любимая, – сказал я. – Мы сделаем все по-твоему. И я нисколько не сержусь. Все устроится, не беспокойся. Давай-ка вернемся в гостиницу, пообедаем. Потом мне нужно кое-куда позвонить, решить, как все уладить в лучшем виде. А после обеда пройдемся по магазинам, времени у нас предостаточно. И я предоставляю тебе карт-бланш, понятно? Если ты не воспользуешься этой возможностью, мы с тобой поссоримся – впервые в жизни. Я хочу, чтобы ты не жалела на себя денег.

В такси Карин прильнула ко мне, осыпая меня поцелуями:

– Ах, Алан, я навсегда запомню твою доброту и понимание. Ты не думай, я знаю, как тебе тяжело. Честное слово, знаю. Спасибо тебе! Я отплачу тебе сторицей. Клянусь, я сделаю тебя счастливее всех на свете.

Я смотрел на нее и верил каждому слову.

13

В гостинице Карин притихла – не то чтобы подавленно, а как-то умиротворенно; к ней вернулось прежнее спокойствие духа. В смятении чувств она утратила и очаровательную уверенность в себе, и восхитительное остроумие, и чудесное качество, в балете именуемое ballon – колдовскую способность зависать в воздухе и парить над землей, будто бабочка-крушинница апрельским утром, – и я не только расстроился, но и подспудно чувствовал себя виноватым, что ненароком стал тому причиной. Глядя, как уязвлена красота и беззаботное, непринужденное достоинство Карин, я, ни в чем не повинный, устыдился своей принадлежности к роду человеческому; такую же щемящую неловкость испытываешь при виде до смерти перепуганного персидского кота среди потока автомашин или перемазанной нефтью чайки на морском берегу. Естественно, Карин не была особью иной породы, однако же разительно отличалась от остальных людей. Ни в коем случае нельзя было допускать ни малейшего ее соприкосновения с каким-либо обезображивающим воздействием, и позаботиться об этом предстояло мне. Ради всеобщего (и моего) блага следовало защитить и обезопасить красоту и уникальное очарование Карин, дабы они продолжали освящать мир и доставлять нам наслаждение. И теперь я был в ответе за это.

Я заказал коктейли. Минут двадцать мы провели за неторопливой беседой в гостиничной комнате отдыха, а потом, оставив Карин читать свежий номер журнала «Вог», я отправился звонить Тони Редвуду.

Мне повезло – у него было время поговорить. Как обычно, ответ Тони оказался неожиданным, но подбодрил меня не хуже бескорыстной помощи и поддержки доброго самаритянина.

– Для начала, Алан, совершенно не имеет значения, где происходит обряд бракосочетания – в церкви или в муниципальной регистратуре. Знаешь, сколько моих прихожан по той или иной причине сочетались браком в регистратуре? Очень многие. Даже если кто-то об этом и упомянет, я просто скажу, что, насколько мне известно, вы заключаете брак в регистратуре потому, что вам так удобнее, ведь Карин – иностранка, у нее здесь нет ни родных, ни друзей. В этом нет ничего необычного. А о своих личных пристрастиях пока лучше забыть – на время. Сейчас вам обоим больше всего хочется стать мужем и женой, правда? То-то и оно. А потом, если Карин передумает – и только в том случае, если она передумает, – я вас обвенчаю. Она должна самостоятельно уступить твоим и моим убеждениям, особенно учитывая то, что твои убеждения почти так же сильны, как и мои. Только, ради всего святого, не надо ее торопить. Как там говорится? Не придет Царствие Божие приметным образом. Оно в вас, и все зависит от вас обоих. Я, как священнослужитель, позволю себе дать тебе совет: не забывай об этом. Что-что? Пойдут разговоры? В таком случае я тоже выскажу свое мнение – громко и начистоту. Нельзя, чтобы тебя это хоть как-то задевало. Речь идет о твоей жене и о твоей семейной жизни, и это больше никого не касается. Боишься сказать об этом матери? Не сочти это назойливым вмешательством в твои личные дела, но, если хочешь, я сегодня вечерком загляну к ней и, сославшись на тебя, все ей объясню. Только предупреждаю: при нашей следующей встрече тебе это обойдется как минимум в полбутылки мансанильи. Ты же знаешь, я к ней неравнодушен.

Спустя несколько минут он сказал:

– Алан, коли я во все это ввязался, то давай сделаем так. Раз уж Карин расстроена, да и, судя по всему, ты тоже, то завтра, если не возражаешь, я подъеду в Лондон, и мы все вместе почаевничаем. Мне не составит особого труда приехать дневным поездом из Рединга. Нет-нет, что ты, конечно же удобно. Как говорится, лис любит побегать. Только не надейся, что мне удастся заставить ее изменить свое мнение. Я надену колоратку и заведу разговор о Моцарте. Ты же говорил, что она любит музыку. В общем, представлюсь безобидным местным чудаком.

– Я тебе очень признателен, Тони, – сказал я. – Спасибо. Мы встретим тебя на вокзале.

– Нет, не надо.

– Нет уж, этого ты нам не запретишь. Когда приходит поезд?

– Согласно расписанию Британской железной дороги – в четыре часа тридцать пять минут пополудни. Увы, раньше не получится, дела не позволяют. Все, а теперь ступай к Карин, выпейте еще по коктейлю. И как говорят американцы, хорошего вам дня. В противном случае я пригрожу вам наказанием Господним.

Воодушевленный, я вернулся в комнату отдыха.

После этого мы отправились в ювелирный магазин «Гарви и Гор», где я – за умопомрачительную цену – приобрел для Карин старинное кольцо с жемчугом. Потом мы переходили из одного бутика в другой, разглядывали витрины, манекены и стеллажи с роскошными предметами женского туалета – от костюмной бижутерии до вечерних платьев. В бутике «Джанет Рейгер» мы купили два комплекта атласного нижнего белья – персиковый и цвета слоновой кости – в пене кружев, прохладные и гладкие, как сливы-ренклод в корзинке. В магазине «Браунс» Карин с загадочным видом велела мне отвернуться, а сама, в сопровождении продавщицы с кипой нарядов в руках, принялась сновать туда-сюда между стеллажей и напольных вешалок, а потом скрылась в кабинке для переодевания. Однако же позднее, не помню, в каком именно бутике, Карин, стоя посреди груды разбросанных вещей и озабоченно разглядывая свое отражение в створчатых зеркалах, потребовала моего совета. В конце концов я остановил свой выбор на блузе из абрикосовой кисеи с изящным растительным орнаментом и белом льняном костюме, а Карин добавила к ансамблю шелковый джемпер в тонкую радужную полоску. Как выяснилось, кое-что было отложено до того, как спросили моего мнения, потому что под тончайшей оберточной бумагой я углядел складки ярко-розового трикотажа и какого-то кремового шелка. К счастью, при мне была не только персональная, но и фирменная чековая книжка (я очень не любил перерасхода средств на счетах, даже самого кратковременного).

В универмаг «Хэрродс» мы поехали на такси, но я, с трудом выбравшись из салона, не смог распахнуть перед Карин тяжелую стеклянную дверь, потому что был нагружен, как верблюд, целой коллекцией ярких полосатых и однотонных пакетов и мешков. Карин, преисполненная жалости (и наличных денег), оставила меня прохлаждаться в книжном отделе и полчаса спустя вернулась с двумя мягчайшими трикотажными блузками с кружевной отделкой (точь-в-точь как маечки), зеленой льняной юбкой и белым купальником-бикини.

Потом – Карин словно бы не знала усталости – мы вернулись в гостиницу, освежиться и выпить чашку чая, а после этого отправились на ужин в ресторан «Берторелли» и, по настоянию Карин, на спектакль «Дядя Ваня». Спектакль мне запомнился, особенно актриса, убедительно сыгравшая роль Сони – неуклюжей дурнушки, очень трогательной в финальной сцене пьесы.

После театра я проводил Карин в номер. Она сняла пальто, присела к туалетному столику, отстегнула клипсы и начала расчесывать волосы, но вдруг отложила щетку, повернулась ко мне и поцеловала «как лоханочку», то есть обеими руками взяла за щеки и притянула голову к себе, подводя мои губы к своим.

– Посидеть с тобой, пока ты не… ммм, пусти, мне дышать нечем!.. пока ты не уснешь?

– Нет, потому что, если ты сегодня со мной останешься, я вообще не усну. – Помолчав, она небрежным тоном попросила: – Алан, раздень меня, пожалуйста.

Я вздрогнул:

– Что-что? Раздеть тебя?

– Да, пожалуйста.

Я решил, что раз уж мы не сочетаемся браком в церкви, то это не имеет значения. Если Карин так хочется, то я готов. Меня переполняло желание, сердце ухало в груди, жилки на запястьях пульсировали, а зацелованные губы пересохли.

Голос по-дурацки сорвался на визгливый всхлип, и я не без усилия вернул его в нужный регистр:

– Милая, ты хочешь… ты хочешь, чтобы мы с тобой занялись любовью?

Карин повесила пальто в гардероб и ошеломленно посмотрела на меня:

– О господи, Алан! Ты же меня сегодня вконец измотал. Я еле держусь на ногах! – Она легонько коснулась моей щеки великолепным старинным кольцом с пятью жемчужинами, а потом, растопырив пальцы, продемонстрировала его мне. – Я изнемогаю от твоей щедрости и доброты. Заняться любовью? Ты с ума сошел. Я ничего такого не говорила. Я просто хотела, чтобы ты помог мне раздеться.

Я недоуменно уставился на нее, а она с жалостью добавила:

– Разве тебе никогда не хочется, чтобы за тобой ухаживали?

Так что я начал аккуратно снимать с нее одежду. Карин была невообразимо прекрасна. Я завел ее часики, подал ей домашние шлепанцы и расчесал ей волосы. Очевидно, мои заботы доставляли ей удовольствие, но при этом она нисколько не кокетничала, а вела себя как Анджела, дочурка Флик, принимающая ванну.

– Повесь платье на плечики.

Я повернулся к гардеробу, а она неторопливо подошла к распахнутому окну, окинула улицу внимательным взглядом и лишь потом задернула шторы. Затем, совершенно нагая, она умылась и почистила зубы.

– Ах, какая славная усталость!

Карин направилась к кровати, но остановилась у большого зеркала в дверце гардероба и, закинув руки за голову, внимательно оглядела свое отражение.

– Ммм, я тебе нравлюсь? – спросила она с напускным недоверием, а потом, так и не дождавшись моего ответа, настойчиво и несколько встревоженно добавила: – Скажи, нравлюсь?

– Да, очень.

Она обернулась и с улыбкой посмотрела на меня:

– То ли еще будет.

– Правда?

– Да. А пока подожди.

Я сглотнул:

– Хорошо. Кхм, так и сделаю.

Она села на стул у туалетного столика:

– Разомни мне плечи. Нет, чуть выше. Ах, да-да, вот так. Пожалуй, я лягу спать в халате. Вон он висит. Алан, помоги мне надеть его, пожалуйста.

Я выполнил ее просьбу.

– Прости, что я вчера так глупо себя вела, милый… Испугалась темноты. Я правда очень устала.

– И вовсе не глупо. Тебе не за что просить прощения.

– Прочитай мне отрывок из Гёте. Ну, тот самый, который ты читал мне в ресторане, когда мы едва не распрощались.

Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn?

Im dunkeln Laub die Gold-Orangen glühn,

Ein sanfter Wind vom blauen Himmel weht,

Die Myrte still und hoch der Lorbeer steht —

Kennst du es wohl?

Карин живо подхватила:

– Dahin! Dahin! Möchte ich mit dir, o mein Geliebter, ziehn[71]. Так я и сделаю. Mein Geliebter[72], включи свет в ванной, пожалуйста, и подопри дверь подушкой, как вчера, чтобы не закрывалась. Я проснулась утром, увидела, что свет горит, и мне стало так хорошо, будто ты всю ночь меня оберегал.

Многие мужчины сочли бы меня выжившим из ума глупцом, размышлял я, возвращаясь к себе в номер. Однако же они не знали Карин и ее способности превращать закат в рассвет. Я не понимал, где я, но твердо намеревался никогда и ни за что не покидать этого места.

На следующий день к обеду я еще больше продвинулся к полному умопомрачению. Я смутно надеялся, что бракосочетание в муниципалитете – неэлегантная и лишенная святости процедура – должно происходить быстро и без особых сложностей. Иначе какой в этом смысл, даже для язычника? Я навел справки и выяснил, что это совсем не так. Не желая обращаться за советом к своему адвокату в Ньюбери (Брайан мне нравился, но мы с ним близко не дружили), я позвонил в лондонский загс.

Чиновник, согласившийся меня принять, некий мистер Дэнс, оказался обходительным человеком, из тех, кто всячески старается услужить посетителям. Он четко и ясно изложил существующие правила, вогнавшие меня в уныние.

– Во-первых, сэр, есть обычная процедура, когда свидетельство о браке выдается без лицензии, а во-вторых, есть процедура, когда свидетельство о браке выдается по лицензии регистратора. Первая применяется в большинстве случаев, то есть когда брак заключают в муниципалитете по месту жительства одной или обеих сторон. В этом случае перед подачей заявления требуется, чтобы жених или невеста проживали по указанному ими адресу не менее семи дней. По принятии заявления служащий вносит в реестр так называемое «уведомление о намерениях», и церемония бракосочетания совершается по истечении двадцати одного дня с даты уведомления. Таким образом, необходимо, чтобы хотя бы одна из сторон не менее двадцати восьми дней не меняла места жительства.

– Понятно. А как происходит вторая упомянутая вами процедура?

– Не премину заметить, сэр, что лицензия, выдаваемая регистратором, обойдется вам в двадцать фунтов стерлингов.

– Ничего страшного.

– В таком случае, – продолжил мистер Дэнс, – одна из сторон должна проживать на территории муниципалитета как минимум пятнадцать дней до подачи заявления. Затем он или она обращается к регистратору за лицензией, и жених с невестой имеют право заключить брак спустя три дня после ее выдачи.

– А если одна из сторон – иностранный подданный?

– Это не препятствует выдаче лицензии. Главное, чтобы его или ее паспорт был действительным.

– Понятно. Что ж, большое спасибо.

– Вы желаете подать заявление сейчас, сэр?

– Сначала я, пожалуй, расскажу об этом своей невесте, и мы с ней все обсудим.

– Да, разумеется, сэр. Если вам потребуется помощь, звоните, обращайтесь, мы всегда рады услужить. В этом и заключается наша работа.

Несмотря на моральную поддержку Тони, мне совершенно не хотелось заключать брак «по месту жительства одной из сторон». Конечно же, я не думал, что мы с Карин просто войдем в любой загс и зарегистрируем брак, но все-таки надеялся на что-то полегче, чем почти трехнедельное проживание – «ради установления местожительства» – Карин в Лондоне, пока мне придется заниматься делами в Ньюбери. Разумеется, я мог бы приезжать к ней на выходные и даже среди недели, но это совсем не то же самое, как если бы она жила у Редвудов. Будь мы знакомы дольше, подобное положение дел угнетало бы меньше, но мы познакомились всего пятнадцать дней назад, лишь девять из которых я провел в обществе Карин, если считать и вторник, когда нас представили друг другу. Само собой, все эти юридические препоны, вызывавшие мою досаду, были вполне нормальными и резонными требованиями, и ни один разумный человек не счел бы их чрезмерными или обременительными. Однако же наши с Карин отношения следовало упрочить и углубить без каких-либо помех или задержек. Любой намек на возможную разлуку вызывал беспокойство и даже тревогу. Больше всего я старался избежать «замедления роста» – излюбленного приема садовников для ранней рассады. Мне надо было видеться с Карин ежедневно, ежечасно. Глупо досадовать на правила регистрации брака, но я считал их донельзя нелепыми. Все это волновало и расстраивало меня, будто неприятный сон, в котором на самом деле нет ничего страшного. Карин – одна-одинешенька в чужом, незнакомом городе… Какой ужас!

Послеобеденный телефонный разговор с маменькой ничуть не развеял мою тревогу и не снял возбуждение. Хотя Тони и старался изо всех сил, маменька (как, впрочем, и я) считала, что все устраивается не так, как ей хотелось бы, и намекнула на вполне справедливые претензии касательно ее личных предпочтений – разумеется, исключительно потому, что ее ожидания, в отличие от моих, не уравновешивались причинами, служившими единственным извинением мне, а именно моими пылкими чувствами к Карин и готовностью всемерно ее ублажать.

В ходе нашей беседы маменька, на свою беду, употребила слово «скрытный». Я резко возразил – хотя, конечно же, надо было прикусить язык, – что в брак вступаю я, а не она и что если мне взбредет в голову, то мы сыграем свадьбу где-нибудь в австралийском буше. Разумеется, моя раздражительность была результатом долго сдерживаемого сексуального влечения. (У меня не раз возникала мысль, что зачастую результат переговоров и сделок зависит или даже полностью определяется тем, как давно «одна из сторон» – по излюбленному выражению мистера Дэнса – испытывала оргазм.) Маменька расплакалась. Я заподозрил, что слезы – ее оружие против меня. Она выражала свои опасения, а я принял ее слова за пустые женские придирки и фантазии, из-за чего и отреагировал весьма неадекватно и не слишком благородно.

Мне ужасно хотелось найти хоть какой-нибудь способ поскорее покончить с этими досадными помехами – и с регистратором и его требованиями, и с маменькиным недовольством и ее невысказанными сомнениями, которые мне придется сносить еще несколько дней, а то и целых две недели. Ах, вот если бы все стало fait accompli![73] Но о каком fait accompli можно говорить?

Совершенно расстроившись, я повел Карин в Музей Уоллеса, втайне надеясь обрести некоторое утешение, любуясь севрским фарфором. Величественные, богато изукрашенные супницы и блюда, сияющие bleu de roi[74], эти символы королевской власти, не ведающей сомнений и внутренних терзаний, отметающей все возражения фразой «L’État, c’est moi»[75] и пока еще далекой от «Après nous, le déluge»[76], улучшали мне самочувствие, будто своего рода плацебо.

Моя задумка сработала превосходно. Севрский фарфор не только успокоил меня, но и совершенно очаровал Карин, потому что его чрезмерная роскошь и изысканность вполне отвечали ее вкусам.

Равно как и картины Буше. Я совсем забыл, что они выставляются в этом музее. Мы вошли в крошечный зал, и Карин остановилась, изумленно глядя на «Венеру и Вулкана» и на «Плененного Купидона». Я смотрел на них – и смотрел на нее.

– Ах, я и не представляла… – прошептала она. – Невероятно… Не может быть… Кто это рисовал?

Я рассказал ей о Буше и о фаворитках Людовика XV.

– Понятно. Что ж, если бы я была королевой, я бы поступила точно так же.

– Ну, уж тебе-то льстивая кисть Буше без надобности.

– Дело не в надобности, Алан. Он бы рисовал для моей… для роскоши. Украсил бы мое наслаждение, как гостиную. – Помолчав, она добавила: – И когда мятежники – они же этого короля казнили… ну, или следующего, как ты мне рассказывал… а вот эти картины не уничтожили, а сохранили, чтобы среди дурацких мушкетов и прочей ерунды эти полотна продолжали говорить то же самое, что когда-то заявляли королю. Картины знали, что их не смогут уничтожить.

– А вдобавок картины стоили больших денег.

Она оглядела галерею:

– Где та знаменитая картина, про которую ты мне говорил? Там, где девушка на качелях?

Фрагонара она рассматривала молча, наморщив лоб.

– Да, хорошая картина. Очень умно, очень мило. Но, знаешь, он ведь насмехается. Хихикает. Так всегда хихикают, когда насмехаются над тем, над чем насмехаться не стоит. А вот Буше – он не хихикает. Он понимает.

– Но… – замялся я.

Она обернулась и взглянула мне в лицо:

– Между прочим, вчера с тобой в прятки никто не играл.

Немного погодя, любуясь пейзажем Гоббемы, Карин (я отошел от нее на несколько ярдов) выронила сумочку. Служитель в мундире оказался расторопнее меня и, почтительно сдернув фуражку, поднял сумочку и вернул хозяйке. Карин поблагодарила его и несколько минут расспрашивала, а выходя из галереи, оглянулась и с улыбкой помахала ему рукой. У меня создалось впечатление, что он надолго запомнит этот случай.

К тому времени, как мы, покинув Музей Уоллеса, отправились на встречу с Тони, я почувствовал себя намного лучше. Мысли больше не путались. Мне стало ясно, что мир следует воспринимать как своего рода пирамиду, в единственную точку которой – в вершину – изливается красота и обаяние Карин. Находиться в этой точке, сознавая, что такие блага непостижимым образом ниспосланы мне, – обязанность деликатная и взыскательная, но дарующая несравненную радость, превыше всяких иных благ. И мое мнение подтверждалось реакцией всех, кто так или иначе сталкивался с Карин.

Не стал исключением и Тони. Встреча преподобного Фрэнсиса Килверта с Мэри-ирландкой в поезде между Рексемом и Честером меркла в сравнении со встречей Тони и Карин. Очевидно было, что Тони воспринял мои восторженные рассказы с определенной долей скептицизма и не питал особых ожиданий в отношении Карин, которая, как обычно, была так же естественна и непосредственно очаровательна, как волны, набегающие на берег в разгар лета. Я предупредил ее, что Тони – мой добрый друг и священник, который с радостью обвенчал бы нас, однако же не собирается ни критиковать ее решение, ни разубеждать ее, а, наоборот, разделяет ее чувства и приехал в Лондон лишь затем, чтобы познакомиться с ней и помочь уладить наши дела.

Сознательно отступив на второй план, я с удовольствием наблюдал за их беседой. Мне, будто защитнику Фрины, совершенно не требовалось принимать участия в разговоре. Вдобавок я сообразил, что в дальнейшем так оно и будет, всегда и везде. Карин очаровывала всех, с кем встречалась. Верная своему слову, она, как и обещала, уже делала меня счастливее всех на свете. Я готов был идти куда угодно, заниматься чем угодно, лишь бы Тони это тоже нравилось.

Не помню, о чем именно шла речь, но хорошо помню общий настрой и тон собеседников. Я с удовольствием слушал их разговор, непринужденный и сердечный, но не без дружеского подшучивания. В какой-то момент Карин со смехом заявила: «Нет, в этом вопросе мы не придем к единому мнению», а потом Тони, качая головой, сказал: «Вы сумеете убедить кого угодно, но я все-таки не изменю своей точки зрения».

Видно было, что они понравились друг другу. Она с удивлением обнаружила, что священнослужитель способен проявлять озорное чувство юмора и с готовностью идет на уступки, а он, в свою очередь, не ожидал от нее спокойного savoir-faire[77] и убедительности доводов. Они пока еще не знали друг друга, но я словно бы постиг их обоих. На первый взгляд Тони и Карин одинаково умели очаровывать и с готовностью доставляли удовольствие другим, однако же в глубине души Тони был софистом (в лучшем смысле этого слова), а Карин – гедонисткой по натуре. Солнечным днем мы прогуливались в Кенсингтонских садах, по берегу Круглого пруда и вдоль Цветочной аллеи, и мои спутники представлялись мне не противоборствующими, а взаимодополняющими стихиями, – так океан неутомимо накатывает на незыблемую твердь суши, размывая и подтачивая любую слабину. Однако же это было не совсем так. Я подозревал, что до встречи оба они втайне опасались, что новый знакомец не внушит должного уважения к себе, а значит, не вызовет поистине дружеского расположения. Что ж, теперь они убедились в обратном.

Тони почти не упоминал о сложностях, возникших в связи с устройством свадьбы, справедливо полагая, что от него требуется лишь подтвердить отсутствие каких-либо возражений и выразить уверенность в моих силах, для поддержания духа.

– Видите ли, – сказал он, когда в шесть часов пополудни мы вернулись в гостиницу к чаепитию, – вам необходимо осознать всего-навсего три вещи. Во-первых, это ваша свадьба, и вы устраиваете ее сообразно вашим, а не чьим-либо еще желаниям. Ваша сила – в согласованности намерений и действий. Во-вторых, все эти установления лондонского загса, разумеется, ужасно нудная штука, Алан, но волноваться о них ни к чему. Боже мой, ведь это меньше трех недель. Право же, совершенный пустяк. И в-третьих, да, ваша матушка немного расстроена, но это ненадолго. Вот увидите, она быстро оправится. Родители всегда волнуются за детей. Да и потом, она ведь еще с вами не знакома? – спросил он у Карин. – В общем, ни о чем не беспокойтесь, и все вокруг тоже перестанут нервничать. По-моему, подобные надуманные проблемы в конце концов разрешаются сами собой.

Потом Карин поднялась в номер, освежиться и переодеться к ужину с мистером Стайнбергом, а мы с Тони отправились в бар выпить по кружечке пива. Я взял сдачу с барной стойки, и Тони улыбнулся мне поверх кружки.

– Так уж и быть, Алан, сейчас я скажу вам то, что вы и сами знаете. Она очаровательна. Восхитительная, несравненная красавица. Признаюсь, я такого не ожидал. Вам невероятно повезло, и я очень рад за вас. – Отхлебнув пива, он продолжил: – Я все это совершенно искренне говорю. Остановите меня, если что.

– Ладно, остановитесь. Хотя если честно, то я чувствую себя как тот Эдмунд: «Продолжай. Еще сказать ты что-то хочешь, вижу».

– Что ж, в таком случае… Судя по всему, теперь удел всей вашей жизни – та еще работенка… гм…

– Джонах Джарвис. Я плохо кончил, очень приятно.

– Вы нарочно закидываете меня цитатами, чтобы я поскорее заткнулся?

– Нет, что вы! Просто, зная вас, я опасаюсь, что сейчас последует некое неизбежно меткое и хлесткое замечание.

– Не бойтесь, ничего страшного я не скажу. В некотором отношении, и это несомненно, ваш удел теперь гораздо сложнее. Она не просто красавица. Она – редкостный приз, как Кубок чемпионата мира и все такое. И не вы один это заметили. Это все замечают, и так будет всегда.

– По-вашему, я должен держать ее взаперти?

– О господи, Алан, я вовсе не предлагаю ничего подобного. Нет, просто таким, как она, выпала тяжкая доля. Позвольте мне тоже кое-что процитировать: «Все красавицы едят безумных прихотей салат…»

– И берут из рога изобилья что попало?

– Дело не в роге изобилия. Дело в том, что такое совершенство чрезмерно угнетает его обладательницу. Ей приходится денно и нощно жить с ним. Иногда это просто невыносимо – вот как для Вивьен Ли или там Мэрилин Монро, вы же знаете. Нет-нет, я отнюдь не намекаю, что Карин страдает душевным расстройством или что-то в этом роде. Ничего подобного – она совершенно нормальна. Но, по-моему, таким людям необходима постоянная забота, симпатия и понимание близких. Такого рода красота – тяжкое бремя, которое требует особого образа жизни, с особым укладом и особыми нравственными ценностями. Я сейчас сделаю дурацкое сравнение: это как если бы она была альбиносом или диабетиком – то, о чем следует постоянно помнить и ни в коем случае не принимать как должное.

Тут, несмотря на мой интерес к обсуждению, я невольно отвлекся, размышляя, под каким предлогом можно привести Тони на ужин с мистером Стайнбергом. Мне очень хотелось, чтобы Тони пошел с нами, потому что после всего, что он для нас сделал, я не собирался отправлять его на вокзал спустя три часа после приезда. Разумеется, мистер Стайнберг был человеком дружелюбным и радушным, но все-таки он был богатым и важным клиентом, вдобавок из тех, кого попросту невозможно уговорить разделить счет за угощение или что-то в этом роде – все расходы он брал на себя. Вчера утром я позвонил ему и рассказал о Карин. Он, естественно, тепло меня поздравил и заявил, что жаждет с ней познакомиться. Но Карин – это одно. А вот без предупреждения привести на ужин Тони – это совсем другое. За последние полтора дня столько всего произошло, что я невольно отложил решение этой проблемы на потом и спохватился только теперь, за час до ужина.

Неожиданно в бар вошел мистер Стайнберг.

– Здравствуйте, Алан. Рад встрече, – поздоровался он, крепко пожимая мне руку.

Я слегка опешил.

– А, я вас удивил, да? Не волнуйтесь, ничего страшного не произошло, – продолжил он. – Просто я закончил дела раньше, чем предполагал, и решил заглянуть к вам в гостиницу, чтобы, если вы не возражаете, побыстрее заполучить чашу для пунша. А потом мы с удовольствием отужинаем все вместе. Ох, прошу прощения… – Он с улыбкой повернулся к Тони. – Надеюсь, я вам не помешал?

– Это мой друг, Тони Редвуд. Он приехал знакомиться с моей невестой.

– В таком случае я чрезвычайно раз нашему знакомству, мистер Редвуд! – воскликнул мистер Стайнберг. – Чрезвычайно рад. Надеюсь, сегодня вечером у вас нет неотложных дел? Мне хотелось бы пригласить вас на ужин. Рад буду считать любого друга Алана и своим другом.

Уже не в первый раз я вознес безмолвную хвалу за импульсивное радушие и щедрость американской натуры. Тони смущенно отказался. Мистер Стайнберг принялся настаивать, и я украдкой кивнул Тони: мол, соглашайтесь. После того как Тони вежливо поблагодарил и принял приглашение, я оставил их с мистером Стайнбергом в баре, за второй кружкой пива и бокалом сухого мартини соответственно, а сам отправился наверх, в номер, за обещанной чашей для пунша.

Чаша для пунша, торжественно извлеченная из коробки с опилками и поставленная на барную стойку («Надеюсь, сэр, мы не доставляем вам неудобств», – сказал мистер Стайнберг бармену), была встречена с огромным восторгом. Мистер Стайнберг, затаив дыхание, изучил роспись на ее стенках, погладил глазурованный бок, а потом отступил на несколько шагов, чтобы лучше оценить ее изящную форму.

– Ах, и как вам это нравится? Прекрасно, просто прекрасно. Алан, я вам премного благодарен, честное слово. Вы говорили мне, что она хорошая, но, как я понимаю, это из чисто британской сдержанности. Вы ведь ее для меня долго искали?

– Для истинных ценителей мы делаем все возможное, вы же знаете, Морган.

– Еще как знаю, – сказал мистер Стайнберг. – Конечно знаю. И очень надеюсь, что в один прекрасный день вы приедете к нам в Филадельфию, чтобы полюбоваться ею в моем собрании фарфора мануфактуры доктора Уолла. Буду счастлив вас принять. А чашу обещаю холить и лелеять. Что ж, вот и дело сделано. Позвольте выписать вам чек. Ваше письмо у меня с собой… да, вот оно. Упомянутая вами сумма…

Обычно я не позволял себе излишней снисходительности к покупателям, особенно к заокеанским, и сегодня, после расточительности прошедших двух недель, занижать цену не следовало. Тем не менее, отчасти из-за распиравшего меня счастья, отчасти из-за того, что я заручился поддержкой Тони, и отчасти (надеюсь) из глубокого уважения, которое я питал к мистеру Стайнбергу, серьезному и опытному коллекционеру, я поддался внезапному порыву щедрости.

– На самом деле цена немного меньше, – сказал я. – Я выпишу вам счет.

Мистер Стайнберг, человек неглупый, удивленно посмотрел на меня, а потом произнес:

– Вы сначала приобрели вазу, а потом написали мне письмо. Указанная в нем сумма включает ваши накладные расходы и комиссионные в обычном размере. С тех пор ничего не изменилось. Послушайте, Алан, я не желаю, чтобы вы делали скидку для меня в ущерб…

Убеждать его пришлось долго. В конце концов он согласился выписать мне чек на меньшую сумму, но лишь с тем условием, что еще один чек примет Тони, на нужды прихода, поскольку в ходе беседы выяснилось, что Тони – «проповедник», как выразился мистер Стайнберг.

Он только подписал второй чек, как появилась Карин, в скромном вечернем платье из кремового крепдешина с полудлинными рукавами и кружевными манжетами и в лайковых туфлях-лодочках на высоком каблуке. Пышная верхняя юбка с разрезом впереди, отделанная по краям мережкой, спускалась чуть ниже колен, застежка на груди доходила до пояса с золотой пряжкой. Из украшений на Карин были лишь ажурные серьги-подвески в форме крошечных золотых рыбок – похоже, индийские – и обручальное кольцо с жемчугом. Этого наряда я прежде не видел (за исключением кольца, разумеется), и, пока она шла по бару, я просто глядел на нее, словно бы не узнавая. Поэтому мистер Стайнберг удивился, когда она подошла к нам, с улыбкой коснулась моей руки пальцем и прошептала:

– Wach auf, mein Lieber[78].

Потом она закрыла глаза, тут же их распахнула и помотала головой, изображая пробуждение, а серьги-рыбки заплясали на волнах жасминового аромата.

– Ну и ну, – сказал мистер Стайнберг, пожимая ей руку. – У вас восхитительный наряд.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответила Карин. – Это маскарадный костюм. Я изображаю муху в молоке.

– Нет, скорее, дрозда на снегу, – улыбнулся мистер Стайнберг.

За ужином в отеле «Гайд-парк» поведение Карин, в котором никогда не было ни капли фальши или неискренности, слегка изменилось, но столь естественно, что никто, и тем более я, не смог бы укорить ее в притворстве. Да она и не притворялась. Она словно бы нажала какую-то кнопку или, будто заранее предчувствуя смену освещения, выбрала новую линзу, через которую наблюдала за своими спутниками. Она осторожно подшучивала над мистером Стайнбергом, позволяла ему подшучивать над ней самой и в конце концов упросила его рассказать о Филадельфии, о поездках в Европу и о коллекции фарфора. Пространно отвечая на какой-то вопрос, она склонилась к мистеру Стайнбергу и, забывшись, коснулась его запястья, но через несколько секунд убрала руку – с легким смущением, будто чересчур увлеклась доверительной дружеской беседой. В подобных обстоятельствах любой здравомыслящий человек быстро сообразил бы, что мистеру Стайнбергу не удастся отстоять честь своей неприступной фамилии. В том, что он не забывал еще о двоих приглашенных, была немалая заслуга Карин, которая при каждом удобном случае незаметно напоминала ему о своих спутниках.

– Отрадно видеть, что вас не беспокоят лишние калории, – сказал он, когда Карин доела последний кусочек лимонного пирога с меренгой и взяла две пластинки мятного шоколада с предложенного официантом подноса. – Вы, наверное, и готовить любите. Она хорошо готовит? – с улыбкой спросил он меня. – Вы уже проверили?

– Нет, Алану пока не представилось такого случая, – ответила Карин. – Я жду не дождусь его побаловать. Надеюсь, и вас тоже. В ближайшем будущем.

– Буду счастлив отведать вашего угощения, – сказал мистер Стайнберг. – А когда же вы намерены сыграть свадьбу? Какие у вас планы? Как я понимаю, вам хочется поскорее, – добавил он, повернувшись ко мне.

Вкусная еда, отличное вино, мое уважительное, дружеское отношение к мистеру Стайнбергу, его радушное обращение с Тони (которого приглашали роскошно отужинать гораздо реже, чем меня) и восхищение чашей для пунша (которая наверняка произведет фурор среди американских знакомых мистера Стайнберга, коллекционеров фарфора и керамики) стали причиной того, что молчать я больше не мог. Скрытничать мне нисколько не хотелось, и в тот момент я чувствовал, что вполне могу довериться мистеру Стайнбергу: в конце концов, он ясно дал понять, что для него мы с Карин – великолепная пара. Так что, не упоминая ни о маменьке, ни о странном crise de nerfs[79], постигшем Карин, я рассказал мистеру Стайнбергу о своих горестях, завершив повествование следующими словами:

– Естественно, многим может показаться, что волноваться не из-за чего, но мне очень хочется найти способ совершить все как можно скорее.

– А скажите-ка мне, вы собираетесь в свадебное путешествие? – осведомился мистер Стайнберг, пригубив «Реми-Мартен» и медленно покачивая коньяк в бокале.

– Увы, дела не позволят мне уехать надолго. Мне ведь нужно приглядывать за магазином и…

Мистер Стайнберг помолчал, задумчиво кивнул и произнес:

– Не знаю, Алан, придется ли вам по нраву мое предложение. Поверьте, я прекрасно вас понимаю. На первой миссис Стайнберг я женился через три дня после знакомства. Скажите, у вас с Карин есть американские визы?

– Нет, но дело ведь не…

– Что ж, это легко устроить. А предложить я хотел вот что: если вы прилетите в Америку, то уже послезавтра сможете сочетаться браком.

– Я очень признателен вам, Морган, за ваше любезное предложение помощи, но ввиду ряда практических затруднений…

– Погодите, Алан, минуточку… – Он предупреждающе воздел ладонь, снял очки и начал протирать их специальной лиловой салфеткой, извлеченной из пакетика в кармане пиджака; как я заподозрил, это был его излюбленный прием, направленный на то, чтобы предотвращать возражения и отвлекать внимание на себя. Наконец он продолжил: – Вот что я предлагаю. Расставаться вам незачем. У меня есть домик во Флориде, ничего особенного, обычная каркасная постройка. Я унаследовал его несколько лет назад, вот, никак не соберусь продать. Он более или менее обставлен, там живет прислуга, почтенная негритянка, она за ним и присматривает, наводит порядок и все такое прочее. Она была экономкой моей тетушки, я не стал давать ей расчет, поскольку нас обоих устраивает такое положение дел. Только предупреждаю, это не гостиничные апартаменты и даже не курортная зона. Дом стоит не на берегу океана, а в Гейнсвилле – на севере штата, почти в центре. Никаких пляжей, а до Майами миль триста пятьдесят, а то и больше. Если хотите, остановитесь там. Мой старый приятель по колледжу, Джо Меттнер, служит в посольстве США на Гровенор-Сквер. Кстати, мы с ним отобедали всего два дня назад. Почему бы нам не… – Он на миг задумался и спросил: – Завтра утром вы свободны?

– Да, Морган, но, по-моему…

Однако же, как обычно, мистер Стайнберг не знал удержу.

– В общем, так – завтра все надо устроить, потому что в пятницу мне срочно надо в Ри-миддалию по важному делу. Вы бывали в Ри-миддалии, Алан?

– Да, – с заминкой ответил я. – Только давно.

– Помните фрески в доме Ливии? Ну, в том, что на Палатинском холме?

– Да, конечно.

– Они великолепны, правда? – сказал мистер Стайнберг. – Эх! Такая красота. Ну ладно, к делу, Алан. А почему бы нам втроем не заглянуть завтра к Джо? Он устроит вам визы. Разумеется, на ограниченный срок пребывания, но в данных обстоятельствах это не составляет проблемы.

– Очень великодушно с вашей стороны, Морган, но…

– Погодите, Алан, я не договорил. Позвольте мне в качестве свадебного подарка презентовать вам билеты на самолет. А еще я напишу для вас рекомендательное письмо приятелю, Дону Макмахону, который, весьма кстати, занимает пост мирового судьи. Если паспорта у вас с собой и если завтра с утра мы все уладим с визами, то вы вполне сможете вылететь завтра вечером или в пятницу утром, а в субботу Дон сочетает вас браком. Вот это и будет настоящим вкладом Америки в благосостояние британцев.

От этого предложения у меня перехватило дух. Я попытался отыскать подходящую причину для отказа, но так ничего и не обнаружил. Надо же, как раз этим утром я мечтал о fait accompli. И вот он, прямо на блюдечке. Мистер Стайнберг, закусив удила, явно намеревался доказать англичанам, что филадельфийцы тоже кое-что умеют. После всех моих жалоб на судьбу отказ от такого великолепного предложения выглядел бы малодушием и трусостью. Бракосочетание будет вполне законным, и местное общество воспримет его куда лучше, чем заключение брака в английском загсе. «Мы сыграли свадьбу за границей – в Америке, куда нас пригласил один из моих клиентов». А вернуться домой можно через неделю. У меня был счет в лондонском банке, завтра надо будет обзавестись дорожными чеками, а мои кредитные карты действуют и в Америке. Мне невольно вспомнился Мильтон. «Он уехал в деревню; никто из его близких не знал почему. Уехал холостяком, а вернулся женатым человеком».

– А как вам мое предложение, милая барышня? – спросил мистер Стайнберг.

Карин, продолжая сосредоточенно складывать фантики на тарелке – вдвое, вчетверо, в восемь раз, – посмотрела на него. Ее переполняли чувства, но через миг она негромко произнесла:

– Если Алан согласен, то было бы чудесно. Это так мило с вашей стороны.

– Как по-вашему, Тони? – спросил я, чтобы потянуть время.

– По-моему, у вас есть настоящий друг. На вашем месте я бы не отказался.

– Я и не отказываюсь. Морган, благодарю вас.

– Значит, решено, – удовлетворенно произнес мистер Стайнберг. – Я отправлю Дону телеграмму… Нет, лучше ему позвонить. Который час? Без четверти десять, то есть у него без четверти пять… Ну а Ромашке я все-таки протелеграфирую.

– Ромашке?

– Прислуге-негритянке. Скажу, чтобы она подготовилась к вашему приезду. Очень милая женщина.

14

Центральная Флорида. Местность как Коннемара: наполовину вода, наполовину суша, только без лугов. Невероятная влажность, знойное солнце, все дома затянуты противомоскитной сеткой, от жары спасают только кондиционеры. Изобилие ярких цветов: гибискус, пуансеттии, канны; стены оплетены побегами бугенвиллеи с пурпурной листвой и пергаментными соцветиями, вдоль дороги цветет глициния. Я заметил стайки черно-алых кардиналов, крупнее снегирей, зеленушек и овсянок. По бесчисленным болотам и озерцам бродили белые ибисы, грациозно переставляя длинные красные ноги, а на пнях, торчащих из воды, сидели змеешейки, как бакланы подставляя дневному жару распростертые крылья, будто чудны́е геральдические звери. Вдоль длинных прямых дорог тянулись широкие и глубокие канавы, полные воды: за ними начинались бурые поля, поросшие жесткой травой, среди которой проглядывали участки иссохшего грунта, а там и сям виднелись купы деревьев, увешанных длинными тяжелыми полотнищами испанского мха. Унылая сизая растительность, порождение жары и влажности, почти не шевелилась под ветерком, и, как мне показалось, эта вялая тяжесть накладывала свой отпечаток на все подряд: на речь, на силы, на время и на желание. Интересно, как все это воспринял Педро де Авилес? У испанцев не было ни кондиционеров, ни холодильников – только москиты, испанский мох и всепоглощающая жажда наживы.

И все же, невзирая на жару (в Майами мы вышли из самолета в неосязаемую, упругую завесу зноя), на долгую дорогу и на расстроенные желудки (обычное явление при резкой смене климатических поясов), поездка была нам в радость – она возбуждала и волновала, как и должно быть при посещении незнакомой страны. Чернокожий таксист, встретивший нас в гейнсвиллском аэропорту, был дружелюбен и общителен и, как все таксисты, охотно отвечал на расспросы приезжих. Его весьма обрадовало то, что по какой-то причине мы решили посетить так называемую «другую Флориду». Заявив, что знаком с «судьей Макмахоном», таксист медленно («Наверняка вам интересно посмотреть») повез нас боковыми улочками со старыми деревянными домами, а не по центральным улицам, окаймленным рядами магазинов и баров с электрифицированными вывесками. Садов как таковых не было, но дома прятались в таком буйстве всевозможных деревьев, ползучих растений и кустов, покрытых огромными цветами, что мысль об уходе за настоящим садом даже не приходила в голову. Гейнсвилл – университетский городок; тут и там виднелись ветхие беленые домишки с обшарпанными крылечками и верандами – судя по всему, студенческое жилье. На одном таком доме висел плакат: «Вы приближаетесь к Хижине нищебродов. Сбавьте скорость. Вас всех предупредили».

Мистер Макмахон и его жена жили не в Хижине нищебродов, а в большом, роскошном, но весьма уродливом особняке за городской чертой. Сада у них тоже не было. Дом стоял среди деревьев и кустов, над речушкой (называемой «ручьем») в глубокой балке. Мистер Стайнберг предупредил Макмахонов о нашем приезде, и нас приняли весьма радушно. Нам немедленно предложили напитки со льдом, предоставили в наше распоряжение ванную и душевую, а потом вкусно накормили. Даже изнемогая от усталости, невозможно было не оценить по достоинству невероятную доброту и заботу наших новых знакомцев, особенно по отношению к Карин, чрезвычайно утомленной долгим перелетом, суматошным аэропортом Майами и невыносимой жарой. Карин с радостью приняла предложение миссис Макмахон «вздремнуть» в спальне второго этажа. Пока Карин отдыхала, я объяснил мистеру Макмахону, в чем заключаются наши затруднения, и договорился с ним о церемонии на следующий день. Вечером «судья» сел за руль своей машины и отвез нас в «каркасный домик».

В полном соответствии с замечанием мистера Стайнберга, его флоридский дом не представлял собой «ничего особенного»: деревянное двухэтажное строение с двумя комнатами в каждом этаже. Полы под ногой громыхали, как барабан, все скрипело и трещало. Хотя обстановка была скудной, а мебель – ветхой, сам дом был на удивление прочным, и в нем обнаружились ванна, душ, холодильник и электрическая плита. Кровати были удобными, а окрестности – тихими.

«Почтенная негритянка», Ромашка (по фамилии ее никто не называл), тоже подготовилась к нашему приезду. Я почему-то ожидал встретить дородную улыбчивую белозубую матрону в клетчатом переднике и красном головном платке. Ромашка оказалась сухощавой большеглазой женщиной, изрядно потрепанной жизнью, одновременно учтивой и замкнутой. Судя по всему, на ее долю выпало много страданий, вызванных, однако же, не расовыми предрассудками, сегрегацией или нищетой, а, скорее всего, семейными неурядицами (я так и не узнал, какими именно). Она соглашалась со всем, что мы ей говорили, так что я даже засомневался, понимает ли она нас. Очевидно, она больше волновалась, как бы не совершить какой-нибудь проступок, и не хотела тратить силы на неисполнимую задачу – уяснить, чего именно хотят эти иностранцы. Как бы то ни было, я не воспринимал ее как прислугу, и, получив ответы на все интересовавшие нас вопросы – в частности, где расположен электрический щиток и где находится ближайшее почтовое отделение, – мы пришли к соглашению, что, поскольку нам все равно, ночевать она будет у себя, а к нам станет приходить ежедневно. Я вручил ей двадцать долларов на чай, которые она приняла с превеликим удовольствием, невзирая на свой почтенный статус, и мы уговорились, что никаких особых услуг от нее не потребуется и она вольна заниматься тем, что считает нужным.

Если честно, мне совсем не хочется вспоминать во всех подробностях первые дни нашего пребывания в Гейнсвилле: ни церемонию бракосочетания, проведенную любезным судьей, ни наши прогулки по скучному городку и по чуть менее скучному университетскому кампусу. Все это омрачили неприятности, о которых, несмотря на их успешное разрешение, до сих пор больно думать. Спустя девятнадцать дней после нашей встречи с Карин настало время исполнить супружеский долг – и в этом я покрыл себя позором, причем не раз и не два, так что в конце концов погрузился в пучину разочарования и страданий.

Помнится, старый друг нашей семьи как-то рассказывал, что самым ярким воспоминанием о Первой мировой войне было кошмарное откровение, постигшее его по прибытии на фронт: все то, что в мирной жизни считалось само собой разумеющимся, надежным и предсказуемым, таковым больше не являлось. Неуверенность и ощущение постоянной опасности радикально меняло не только взгляд на жизнь, но и все мысли и поступки. Позднее почти о таких же чувствах говорил какой-то шахтер. В сфере жизни, подвластной Афродите, то есть в сфере сексуального влечения, действуют те же законы. Во всяком случае, мне часто так казалось. На что это похоже? На густой лес, через который должен пройти каждый из нас – все те, кто доживает до зрелого возраста. Никаких общих правил не существует. Разумеется, в лесу проложены нахоженные тропы, и многие следуют ими без особого труда или делают вид, что следуют, представляясь знающими и опытными людьми. Некоторые – трудно сказать, по своему ли выбору и по своей ли воле, – сходят с этих троп, утверждая, что обнаружили иной, лучший путь; у них появляются последователи, а остальные сердито требуют, чтобы они вернулись и прекратили свое глупое и опасное занятие. Некоторые так и сидят на опушке леса, предпочитая не заглядывать в пугающую чащобу, хотя иногда и на них нападают дикие звери. Повсюду – смятение и переполох; отчаянными криками все подбадривают друг друга, укоряют или предупреждают; некоторые объявляют себя вожаками, потому что якобы нашли верную стезю; тот, кто сворачивает с пути, наталкивается на остальных или отстает, путаясь в колючем кустарнике или застревая в зарослях жгучей крапивы. На полянах горят костры, манят светом и теплом, и вокруг костров собираются люди – готовят еду, поют и отдыхают от темноты и скрытых в ней угроз, искренне считая, что живут полной жизнью. Есть в этом лесу и мертвые – либо кем-то убитые, либо сами наложившие на себя руки. Все это чем-то похоже на «Сон в летнюю ночь». И если бы не Афродита, ничего этого не было бы. Не было бы леса… Возможно, была бы равнина или горы со своими, присущими только им опасностями, но темного ночного леса не было бы вовсе.

Альфред Эдвард Хаусмен и его «проклятая беда»; Суинберн; Томас Гарди; королева Елизавета I; гнусный некрофил Кристи, мающийся бессонницей и расстройством желудка, затаился среди своих жертв, предвидя неизбежный исход; мисс Джонс из Чизлхерста выплакала в девичьей спаленке все глаза, не в силах постичь причину разрыва третьей помолвки подряд… Те, кто по якобы очевидным причинам полагают себя в безопасности, поскольку, как им представляется, держат под контролем свои желания и поступки, обнаруживают – внезапно или постепенно, – что это вовсе не так. Внутри все сжимается от ужасного осознания: ты заплутал, потерялся и не знаешь, как отсюда выбраться. В темноте слышны голоса. Где люди? Почему вдруг накатывает головокружение, удушье и судорожные спазмы? Что там прячется в чаще?

Может быть, окажется, что все это – ложная тревога, мимолетная паника. А может, и нет. А может быть, это – на всю оставшуюся жизнь.

Я раз за разом напоминал себе, что совершил долгий и утомительный перелет, что нахожусь в чужой стране, среди незнакомцев, питаюсь непривычной едой, что никогда прежде не сталкивался с такой изнуряющей жарой и влажностью, что испытал сильнейшее эмоциональное напряжение… Всякому мужчине, столкнувшемуся с подобной проблемой, знакомо невыносимое чувство беспомощности, стыда и унижения. Над шрамами смеются только те, кто сам ни разу не изведал раны. Самое страшное – мысль о том, что, знай об этом другие, тебя, ничтожного и жалкого человечишку, подняли бы на смех. И как любое несчастье – скорбь, горе или глубокое разочарование, – такие чувства заставляют замыкаться в себе.

Сейчас мне кажется, что все мое естество просто ошеломила красота Карин – невероятная красота, будто стройные башни далекого города, внезапно засиявшие перед изумленными взорами путников; эти чужеземцы отправились искать приключений, но даже не надеялись когда-нибудь встретить такое чудо. Город не защищен, им об этом известно, однако они замирают, перешептываясь, и не торопятся отправлять к воротам своего вожака. Или серебро и хрусталь на обеденном столе аристократа в трепетном пламени свечей – сверкающие отблески завораживают гостя, не привыкшего к подобной роскоши; как бы участливо радушный хозяин, видя смущение бедняги, ни старался его подбодрить, тот, окончательно утратив savoir-faire, к стыду своему, обнаруживает, что намазал рыбу горчицей или ковыряет грушу ложкой. «Ой, нет, это не мне», – воскликнула малышка в детском отделении больницы в Ньюбери, выиграв главный приз в рождественской лотерее – красавицу-куклу в золотой парче, украшавшую верхушку елки; девочка долго не могла притронуться к подарку и пряталась под одеяло, не в силах сносить добродушные насмешки медсестер.

Однако же Карин не насмехалась. В эти унылые дни, пока я пытался разобраться в причинах своих неудач, она пребывала в поразительно счастливом расположении духа и с каким-то загадочным спокойствием ласково утешала и поддерживала меня. Судя по всему, мою беду она воспринимала как-то иначе, и, подобно сотнику на корабле, везущем святого Павла по Адриатике, я начал подозревать, что ей известно нечто, мне совершенно неведомое. Ее спокойствие ни в коей мере не было напускным; ее ничто не тревожило и не волновало, и создавалось впечатление, что она нисколько не сомневается в том, что все будет хорошо, но не в силах объяснить свою уверенность человеку, лишенному ее исключительного сверхъестественного предвидения. В конце концов я осознал, что Карин – своего рода эротическая святая, способная чудесным образом исцелять и внушать веру в свои силы.

Она не пыталась меня возбуждать, а просто обнимала, целовала и оглаживала мне плечи и все тело исключительно для собственного удовольствия, снова и снова повторяя, как она меня любит и как счастлива. Даже пребывая в унынии, я был очарован ее обществом и восхищался ее необычайной красотой. Казалось, о лучшем Карин и не мечтает. Наверное, так оно и было, потому что она с наслаждением предавалась своему любимому занятию. Она не скучала, не проявляла ни малейшего неудовольствия и сочувствовала мне, но ничуть не сожалела о моих затруднениях.

– Как тебе удается быть такой счастливой? – спросил я однажды душной ночью; над нами с тихим шорохом вращался электрический вентилятор, за окном звучали шаги редких прохожих за окном, а из душевой доносилась печальная капель подтекающего крана. – Почему ты меня не укоряешь? Неужели ты во мне не разочаровалась?

Карин, не отвечая, удовлетворенно потянулась, выгнула спину и обеими руками приподняла груди, а потом, коснувшись моей ладони, надолго задумалась, как будто подбирая слова. Наконец она опустила голову на подушку и произнесла:

– Милый, ты просто не понимаешь. Это любовь. Я – твоя возлюбленная. Мы совершаем акт любви. Для этого я и рождена, для этого создана. Мне хочется плакать от счастья. Понимаешь?

– Зачем ты это говоришь? – раздраженно ответил я. – Ты же знаешь, что…

Она приложила мне палец к губам, а потом закрыла рот поцелуем:

– Глупости, любимый! Ты просто думаешь, что это пруд с лодочками – чуф-чуф-чуф, номер пятый, на пристань. Нет, милый, это безбрежный океан – волны, чайки, неведомые твари в морских глубинах, – простирающийся за горизонт, за пределы пространства и времени. Ох, ну как же тебе объяснить? – Она повернулась и, прильнув к моей груди, обняла меня. – Океану не прикажешь. То, что кажется тебе пылинкой на оконном стекле, – на самом деле великолепный дворец, далеко-далеко: просто на свету и далекий дворец, и пылинка выглядят одинаково. И вообще, ты только начинаешь пробуждаться. Ах, Алан, милый, милый Алан, я тебя заласкаю, ты такой очаровательный – и смешной. Все в порядке, понимаешь? Все в полном порядке, не из-за чего горевать и печалиться. Куда ты так торопишься? – Внезапно она рассмеялась и произнесла с интонациями мистера Стайнберга: – Ри-миддалию построили не за день.

Я хотел было возразить, но она добавила:

– Нет, я тебя точно заласкаю, чтобы не говорил всякой ерунды. – Она встала надо мной на колени и прижала груди мне к лицу; соски надавили мне на веки.

«И это на меня не действует», – удрученно подумал я, но она вовсе не пыталась меня возбудить. Она не могла объяснить то, что я понял только сейчас, – все то, чему я у нее научился. Я вспоминаю это, и на глаза невольно наворачиваются слезы.

Однажды она сказала:

– То, что с тобой происходит, – парадокс любви, милый. Как ледовый ожог, понимаешь?

– Ледовый ожог?

– А, ты не знаешь, что это? Я тебе расскажу. Иногда на севере, зимой, вершину холма затягивает ледяной коркой, и сквозь нее солнце выжигает вереск и траву. Весной лед тает, но вершина холма остается голой и зарастает очень медленно.

– Надо же, я об этом не знал. Только я все равно не понимаю… По-твоему, это похоже на ледовый ожог?

– Ja, das ist Paradox[80]. Потому что все думают, что льдом нельзя обжечься. А на самом деле он обжигает. Ты же меня любишь, правда? Я чувствую, как меня омывает твоя любовь, пропитывает меня насквозь. И ты тоже пропитан любовью. Из-за этого возникает такой эффект – неожиданный, но вполне естественный. – Помолчав, она добавила: – А не такой, как… ну, в общем, всякие глупости, которые даже не любовь и никогда любовью не будут. – Внезапно она сжала кулаки и воскликнула: – Уничтожь прошлое! Уничтожь!

– О чем ты? – спросил я, удивленный ее горячностью.

– Важно разве, о чем слыхала я и что я знаю?

– Карин, ты читала «Антония и Клеопатру»?

– «Антония и Клеопатру»? Нет. Я услышала это от… ну, от одного англичанина, и мне понравилось выражение. Значит, вот это откуда. Ясно. Это реплика Клеопатры, nicht wahr?[81] Что ж, теперь тебе понятно, кто я такая на самом деле.

Как-то утром, спустя несколько дней после нашего бракосочетания, мы с Карин пошли в кафе-мороженое «Баскин-Роббинс». Мне не хотелось ни мороженого, ни чего-то еще, но делать было нечего, а идти – некуда, а Карин очень любила поесть. Из любви к ней я притворялся, что мне все нравится, но уже подумывал, не пора ли нам вернуться в Англию. Где бы мы с Карин ни появились, она вызывала неприкрытое восхищение окружающих, и ее осыпали непрошеными комплиментами, что меня весьма раздражало. На лицах мужчин мне чудился невысказанный вопрос: «Что она в нем нашла?» – и я мысленно с горечью отвечал: «Меньше чем ничего». Больше всего меня беспокоило то, как все-таки разрешится эта удручающая ситуация. Как долго Карин, несмотря на все ее уверения, сможет сохранять беззаботный вид? И что потом?

В Америке знакомства заводят с необычайной легкостью и никто не стесняется без приглашения заговаривать с посторонними. Минут через десять с нами, не помню уже как именно, завел беседу высокий сухощавый блондин. Молодой человек сказал, что его зовут Ли Дюбос, что он изучает английскую литературу и американскую историю в университете и что родом он из городка близ Таллахасси, на севере так называемого «флоридского сковородника». Осведомившись, не англичанин ли я – он на слух опознал мой акцент, – мистер Дюбос, разумеется, спросил, что привело нас в Гейнсвилл. Мы объяснили, что приехали сюда отдыхать и что остановились в доме приятеля.

– Здо́рово! – воскликнул мистер Дюбос, непонятно почему обрадованный этим известием. – Я вот и удивился, что вы все здесь решили пожить, потому что в эту часть Флориды отдыхающие обычно не заглядывают. Хотя здесь есть на что посмотреть, если знать, куда идти. Вы все были в заповеднике «Ичетакни-Спрингс»?

– Где? – переспросил я.

Мистер Дюбос любезно повторил название и добавил:

– Это индийское слово. Ну, если вы там еще не побывали, то обязательно загляните. Там очень красиво и можно поплавать. Вы все любите плавать?

– Да, очень, – сказала Карин. – Ах, Алан, давай туда съездим. Ли, расскажите нам побольше. Это далеко?

– Миль тридцать от города, – ответил мистер Дюбос, зачерпывая ложечкой мороженое с орехом пекан. – Оттуда берет начало река Ичетакни, западный приток реки Суани. Тамошние заболоченные леса получили статус заповедных. У озер построили кабинки для переодевания, но в остальном природа девственная. В двух озерах, расположенных ярдах в четырехстах друг от друга – Джаг-Спринг и Ичетакни-Спринг, – бьют горячие ключи. Джаг-Спринг больше и глубже, там можно нырять с аквалангом, но Ичетакни-Спринг красивее. Там проводились натурные съемки фильмов с Дороти Ламур, тех, что про южные моря. Вы все хорошо плаваете?

– По-моему, да, – сказал я. – А почему вы спрашиваете? Разве это сложно?

– Ну, плескаться в озерах несложно и приятно, но ведь можно плавать и по реке, мили три, а то и четыре. Многие так и делают, плывут на покрышках, а хорошие пловцы предпочитают маску и ласты. Закавыка в том, что повернуть назад не получится, а выйти из реки можно только на следующем участке заповедника, потому что, как я уже говорил, оба берега заболочены. Я плавал на покрышке. Это так здорово! Встречаются черепахи, много всяких птиц, цапель и все такое. Звери и птицы совсем не боятся людей, главное – не шуметь. А однажды я видел аллигаторов. Они не опасны, если к ним не пристают.

– А как же полотенца и одежда? – спросил я.

– Да, для этого надо, чтобы кто-то остался с машиной и привез вам одежду на соседний участок.

– Ах, мне так хочется попробовать! – сказала Карин. – Алан, милый, давай туда поедем!

– Она умеет плавать? – спросил меня мистер Дюбос.

– Еще как! – ответила Карин, глядя на него, словно он подарил ей брильянтовое колье. – Особенно в теплой воде.

– А у вас есть кого оставить с машиной?

– Увы, нет, – сказал я. – Ничего страшного, можно взять такси.

– Послушайте, а давайте-ка я с вами поеду? – предложил мистер Дюбос. – Какая разница, где читать «Большие надежды» – дома или на речном берегу?

Мы с готовностью согласились, предварительно заручившись обещанием, что он с нами отужинает, – судя по всему, его не мешало подкормить.

– Вот только машины у меня сейчас нет, – сказал мистер Дюбос. – У вас какой автомобиль – с ручным переключением передач или с автоматическим?

– А какую вам угодно? Я пока еще не арендовал автомобиль.

– Тогда, может быть, «дэшер»?

Выяснилось, что «дэшером» в Америке называют «фольксваген-пассат». Мы договорились заехать за Ли чуть позже, а сами отправились покупать маски и ласты. Карин обрадовалась, как ребенок.

– Знаешь, это он очень вовремя предложил, – сказал я.

– Да-да, очень мило с его стороны. – Карин, не выпуская моего локтя, сделала несколько танцевальных па, и я с невольным раздражением подумал, что у мистера Дюбоса был веский побудительный мотив.

Нам повезло, потому что день выдался пасмурным. Флоридцы разбалованы мягким климатом и (по английским меркам) излишне требовательны к температуре воды и воздуха. В семьдесят восемь градусов по Фаренгейту[82] никто не купается, так что, когда мы приехали в заповедник «Ичетакни-Спрингс», там почти никого не было.

На лесной прогалине обнаружилось очаровательное озерцо, диаметром не больше сорока ярдов, окруженное деревьями, цветущими лозами и пышной зеленью папоротников. На одном берегу стояли грубо сколоченные деревянные столы и железные жаровни для барбекю. Посреди озера, на глубине пятнадцати футов, били ключи, а в западной оконечности по густым зарослям тек ручей, шириной футов пять. Над поляной лениво порхали кардиналы, а рейнджер в коричневом мундире, скаутской шляпе и с пистолетом у пояса поздоровался с нами, заявил, что сразу распознал англичан, и сказал «рад встрече». Мы подошли к кабинке для переодевания. В Америке, где сквернословят даже в присутствии женщин, совершенно не приемлют переодевания «в общественных местах». За это могут арестовать.

Карин в белом бикини выглядела великолепно и отчего-то очень деловито. Пловцы, как крикетисты, всегда узнают друг друга. Даже если бы она пришла в дождевике и резиновых сапогах, все поняли бы, что она отлично плавает. Оставив на берегу маску и ласты, она пружинистым прыжком бросилась в озеро, на середине нырнула, как утка, и секунд на десять скрылась под водой, а потом перевернулась на спину и поплыла кролем. Ясно было, что она выдержит и многомильный заплыв. Ли Дюбос и я с улыбкой переглянулись и тоже пошли купаться.

Мое настроение несколько улучшилось. Наконец-то нашлось то, что я смогу исполнить. Как приятно совершать долгий заплыв под открытым небом бок о бок с тем, кто разделяет твою любовь к плаванию! Вдобавок и Ли, и рейнджер не просто восхищались красотой Карин, но и оценили ее способности, что не могло не радовать. Я гордился ею, но точно так же гордился и восторгался бы, если бы мы с ней были наедине. Совместные занятия если и не исцеляли, то хотя бы облегчали и отстраняли мои страдания, будто музыка, успокаивающая больного. В молчании – слова были не нужны – мы начали проверять умения друг друга: плыли по озеру сначала наперегонки, потом под водой, потом ныряли к источнику, полускрытому грудами затопленных ветвей, и наши лица и плечи обдавали прохладные струи. Карин двигалась с грацией танцовщицы, и даже будь она нехороша собой, то в эти минуты была бы прекрасна.

Наконец она вернулась на берег и натянула ласты. Я подошел по воде поближе, и Карин протянула мне перевернутую маску:

– Поплюй на стекло, милый. Мы забыли купить средство от запотевания, придется обойтись слюной. Да, и загубники мы не проварили, но ничего страшного – их надо хорошенько прикусить, и через пару минут можно начинать заплыв.

– Как долго плыть до следующего участка? – спросил я у Ли.

– Часа полтора, может, чуть меньше. Не торопитесь, я вас подожду. Поеду вам навстречу примерно через час. Ну, берегите себя, вы все.

Пожелание было всего-навсего местным эквивалентом слова «привет». Я ответил стандартным «и вы тоже», мы с Карин надели маски и поплыли через озеро к устью ручья.

Ручей был мелким – кое-где легко было натолкнуться грудью на дно – и поначалу узким, бок о бок не проплывешь. В воде сновали крошечные яркие рыбки, которых совершенно не пугало наше присутствие. Ярдов через пятьдесят я погрузился на фут, лег на чистое песчаное дно и смотрел, как стайки бирюзово-синих мальков и сверкающие тетры зависают в потоке или мечутся прямо перед глазами, у самого стекла маски. Я так увлекся, что едва заметил, как Карин, подплыв сзади, ухватила меня за лодыжку, подтянулась и ловко протиснулась мимо. Я поплыл следом, среди густых зарослей на берегах и разноцветных водорослей в воде, наблюдая за равномерными легкими взмахами ее ласт; русло ручья углубилось, так что до дна теперь было четыре или пять футов.

Ярдов на сто впереди ручей сливался с другим, вытекающим из озера Джаг-Спринг, образуя реку Ичетакни. Русло расширилось и стало еще глубже, и теперь мы плыли по-настоящему, в быстром потоке. Вокруг простирался заповедный лес, настоящие чащобы. Берегов как таковых у реки не было, она разливалась по камышам, топким болотам и среди деревьев. Карин нырнула, я последовал за ней, разглядывая светлое дно, усыпанное топляком, ракушками и грудами черной полусгнившей листвы. Вынырнув на поверхность и поравнявшись с Карин, я перевернулся на спину. Карин вытащила загубник изо рта, обвила мне шею руками и поцеловала, скользя холодными губами по моему мокрому лицу.

– Ныряем! – со смехом сказала она. – Ныряем! – И ушла под воду.

На глубине пятнадцать футов (поначалу мне сдавило носовые пазухи, хотя постепенно я привык и к большей глубине) Карин меня обняла, сплела ноги с моими и притянула к себе так, что плыть я не мог; мы медленно поднимались к поверхности, но мне не хватило воздуха, так что пришлось высвободиться из ее объятий и устремиться вверх. Карин, смеясь, поплыла за мной. Я закинул руки ей за шею:

– Душа моя, тебе нравится?

– Ох, Алан, это такая прелесть! Так бы всю жизнь и плавала. Надеюсь, нам еще долго плыть до места, где нас встретит Ли. Ой, смотри!

Впереди на толстой ветви, нависшей над водой футах в десяти, чернел на свету силуэт огромной черепахи. Мы подплыли туда, но черепаха даже не двинулась. Чуть дальше по течению нам встретилась крошечная заводь, откуда тянуло холодом. Карин скользнула в нее; там, на небольшой глубине, бил еще один источник, и в его прохладной струе танцевали, кружась, малюсенькие витые ракушки и разноцветные песчинки. Мы встали рядышком и, опустив маски в воду, смотрели на миниатюрный водоворот. Карин сгребла в горсть ракушки и придирчиво рассматривала их, выпуская сквозь пальцы одну за одной. Они качались в невидимых струях, будто виноградные зернышки в бокале шампанского.

– Алан, я сниму этот дурацкий купальник. Терпеть не могу плавать одетой. Можно, я тебе его отдам? Обвяжи им ногу, что ли…

Крошечное бикини уместилось бы и в спичечный коробок. Я сунул купальник за пояс плавок, и мы поплыли дальше, по широкой реке между топких берегов, поросших высокими травами. Несмотря на все заверения Ли, с аллигаторами встречаться не хотелось. Мы и не встретились, но ярдах в двухстах от нас по мелководью бродила белоголовая сизая цапля футов четырех ростом. Я обернулся к Карин, но она снова ушла под воду, поэтому нырнул и я.

Найти Карин удалось не сразу, потому что река, хоть и с прозрачной водой, теперь значительно углубилась, а на дне повсюду виднелись смутные очертания камней и топляка. Наконец за толстым черным стволом, упиравшимся в дно раскидистыми ветвями, мелькнуло гибкое обнаженное тело, темнея в зеленоватой мути. Карин скользнула среди ветвей и, протиснувшись по дну под стволом, выплыла на другую сторону. Мы вынырнули, но цапля уже улетела.

Подводная акробатика среди топляка оказалась превосходным развлечением для хороших пловцов, и мы устроили своего рода соревнование: хватались за ветви, кувыркались и скользили между ними, проплывали туда и обратно, заглядывали в укромные уголки и исследовали подводные камни и пещеры. Карин ныряла глубже меня, а потом, когда в легких заканчивался запас воздуха, стремительно неслась вверх в струе пузырьков, разбивая яркую стеклянно-прозрачную поверхность воды. Пять или шесть панцирных щук, длиной с мою руку, гибко извиваясь, направились к Карин, будто коровы на пастбище, – проверить, кто вторгся в их владения. Ничуть не испугавшись, она замерла, подпуская их поближе, а потом поплыла дальше, прижав руки к бокам и мерно работая ластами; рыбы несколько ярдов следовали за ней, будто гротескная свита, шествующая за грациозной наядой.

Мы добрались до места, где русло снова сужалось. На правом берегу высился двадцатифутовый утес, поросший густой зеленью, а у его подножья расстилалась узкая, в несколько ярдов, полоса песка. Я решил, что здесь можно остановиться и передохнуть минут десять. Карин вынырнула на поверхность ярдах в двадцати от меня, в небольшом заливе. Я хотел было ее окликнуть, но она в ужасе вскрикнула:

– Алан! Алан!

Я вмиг оказался рядом с ней. Она так разволновалась, что мне пришлось удерживать ее на весу, чтобы она не ушла под воду. Дрожа и задыхаясь, она вцепилась мне в плечи и, казалось, вот-вот потеряет сознание.

– Господи, Карин, в чем дело? Ты поранилась? У тебя судороги?

Я отчаянно надеялся, чтобы не произошло чего хуже. Однажды в нашем магазине с пожилым покупателем случился приступ – почечная колика. Кошмарное зрелище. А сейчас мы были вдали от цивилизации, среди болот.

Она прильнула ко мне, захлебываясь рыданиями, – впрочем, как я быстро сообразил, не от боли, а от страха.

– Карин, скажи, в чем дело, умоляю! Ты видела аллигатора? Ли уверял, что они не нападают на людей!

Она с усилием взяла себя в руки, подперла кулаком подбородок, чтобы зубы не стучали, и выдохнула:

– Труп!

– Что?

– Там труп! Ребе… о господи, спаси и сохрани!

Я мысленно чертыхнулся, представив себе, чем нам это грозит. Придется сообщить в полицию. А потом давать показания. Надолго ли нас задержат? Да и станут ли задерживать? Наверное, станут.

– Любимая, давай я нырну и погляжу сам. Вот здесь, на дне? Да-да, это ужасно, но ты не расстраивайся. Лучше выйди на берег, полежи на солнышке, я через минуту вернусь.

Хотелось верить, что зрелище не будет ужасным, хотя я понимал, что это вряд ли так. Обычно самообладанию Карин можно было позавидовать: она никогда не расстраивалась по пустякам. Как только она вышла на берег, я нырнул.

На глубине видимость была на удивление хорошей, но я не приметил ничего, кроме топляка, камней и водорослей. Неужели Карин ошиблась? Что именно она приняла за труп? Я вынырнул, проплыл несколько ярдов и снова ушел под воду.

И почти сразу же заметил то, из-за чего она так всполошилась. Я и сам поначалу перепугался. На дне лежало большое светлое бревно без коры, фута три длиной, опутанное ветвями и водорослями. Сверху оно напоминало голое тельце ребенка, а узоры узловатой древесины складывалась в черты лица. Я опустился к самому дну и попытался сдвинуть бревно, однако водоросли держали крепко.

Я вынырнул, с неимоверным облегчением подплыл к утесу и вышел на берег.

– Карин, все в порядке. Милая, это не труп, а затопленное бревно, честное слово. Я проверил. Если хочешь, давай нырнем еще раз, я тебе покажу. Не волнуйся. Это не труп.

– Bist du sicher – ganz sicher?[83]

– Да, я совершенно уверен. Я до него дотронулся.

Она всхлипнула, вскочила и бросилась ко мне в объятия, восклицая:

– Ах, Алан, я так рада! Спасибо!

Она меня поцеловала; гладкие мокрые плечи скользили под моими ладонями, обнаженные груди прижались к моей груди. Я ласково уложил ее на песок и тут же бездумно и решительно овладел ею. Мы молчали, только с каждым моим движением Карин выдыхала «Ах!» мне на ухо. Ее ногти, твердые и острые, как шипы ежевики, царапали мне спину. Мы не ласкали друг друга, но действовали словно по наитию, а потом Карин губами закрыла мне рот, выгнулась дугой и задрожала так сильно, что я едва ее удержал. Когда я пришел в себя, то почувствовал, как обмякают ее напряженные бедра, и мягко, будто в сугроб, сполз между ее ног.

Она поцеловала меня в лоб и, ласково водя пальцем по спине, прошептала:

– Ну вот, теперь понял?

– Да, да, – рыдая, ответил я.

– Лежи, не двигайся. Это очень приятно.

Прошло немного времени. У наших ног текла река. Я разомлел и почти забыл и о Флориде, и о нашем заплыве. Внезапно совсем рядом послышался плеск и голоса. Я сел на песке. В сорока ярдах выше по течению реки сплавлялись на покрышках двое парней, свесив ноги и руки, будто сидели в тазах для мытья. Молодые люди заметили нас, и, когда я перевернулся на живот, один из парней, крепко сложенный, с густыми усами, отпустил сальную шуточку, не подозревая, что звук разносится далеко над водой.

Мне до сих пор с трудом верится в то, что произошло потом. Карин неторопливо приподнялась, обернулась к реке, встала в полный рост – к коже прилип песок, обнаженное тело разрумянилось – и окинула молодых людей серьезным, презрительным взглядом. Парни, нелепо скорчившиеся на покрышках, уставились на нее разинув рот.

– Прошу прощения, мадам, прошу прощения, – наконец пробасил усач, и река унесла их прочь.

Они почему-то напомнили мне носильщиков в Хитроу. Эти бедолаги не испортили нам настроения и не причинили никакого вреда. Мне стало их жаль. Я опустился на колени, ополоснул наши маски и отдал Карин бикини.

Двадцать минут спустя мы добрались до нужного участка заповедника, и встретивший нас Ли Дюбос спросил:

– Ну что, вы все хорошо провели время?

Карин расцеловала его в обе щеки:

– Ли, вы прекрасный человек… Bursche… парень. Огромное вам спасибо. Ах, скорее бы ужин! Я проголодалась, а вы?

Влажной тропической ночью она спала, закрыв глаза и легонько сомкнув губы; дыхание было еле слышным, нежным и размеренным, как шелест тихих волн, набегающих на берег. Мне почудилось, что во сне ее красота обретает новое качество. Когда Карин бодрствовала, ее красота, будто красота ясеня или пустельги, существовала не только в ее внешности, но и в отношении к окружающей среде, к солнцу и ветру, к звукам и ко всевозможным тварям. Спящей она напоминала восхитительный драгоценный камень – топаз или аметист – и, хотя во сне не обладала способностью реагировать на то, что ее окружало, невольно одаряла красотой стороннего наблюдателя, как сверкающий самоцвет проявляет под лучом света потаенные оттенки. Однако же этот ее сон – сокровенный и загадочный – отличался ото сна остальных, поскольку выглядел не забытьем, а неким созерцанием. Что таится в шепчущих морских волнах, мерно накатывающих на песок? Она опускалась в подводные сады сна, чтобы остаться одной, будто королева, которая, велев свите удалиться, в одиночестве размышляет над высокими материями, а придворным – во всяком случае, на время – не позволено нарушать ее уединение. Бодрствуя, она превращалась в резвый игривый ручей, иногда кристально прозрачный, позволяющий увидеть, что скрыто под водой, а иногда бликующий отражениями, отгораживающийся от посторонних взоров. Сон льнул к ней, будто зеленый плющ к скале, окутывал неподвижной, непроницаемой мантией. Я сознавал, что к моей страсти примешивается нечто – страх? обожание? – непонятное, но пугающее и волнующее одновременно.

Ее рука покоилась на животе, а ниже, в темном треугольнике волос, чуть набухшее, таинственное – уже раскрывшее мне тайны – лоно влажно поблескивало после нашего совокупления. Слегка раздвинутые ноги с повернутыми в разные стороны ступнями больше не касались земли и не плескались в воде, а отдыхали, мягкие пятки и пальцы по-прежнему морщились от долгого пребывания в теплой реке. Ночной покой был далек от совершенства, темноту освещали не честные звезды, а уличные фонари, тишину нарушало гудение кондиционера, далекий шум машин и неумолчное лягушачье кваканье. Сон Карин – отстраненный и невозмутимый, будто лунный свет, – возвышался над несовершенством окружающего мира и озарял его сиянием, а в этом сиянии нежился я, лежа без сна и глядя на нее, потому что не спешил расставаться с радостью, хотя и знал, что она будет со мной, как только я проснусь.

Немного погодя желание вернулось ко мне с новой силой, но, сдерживаясь, чтобы не потревожить покой Карин, как не тревожат бобра на берегу пруда или черноголовую славку, заливающуюся сладкой песней, я вытянулся рядом с ней и попробовал уснуть. Мне это почти удалось, потому что долгий заплыв утомил меня не меньше, чем ее, но Карин в полусне ощутила мое влечение и, повернувшись на бок, с легким страстным вздохом закинула на меня руку и ногу, и мы слились в объятии. Я лежал неподвижно, совершенно счастливый – ничего другого мне не хотелось, – и молчал.

Наше совокупление – теплое, влажное и мягкое, как губка, – не искало ни продолжения, ни завершения и походило на грезы, вне времени и реальности. Не помню даже, завершилось ли оно оргазмом, – все было как во сне. На следующее утро я спросил об этом Карин, но она смеясь ответила, что ничего подобного не помнит.

– Так вот что такое спящий партнер! – воскликнула она. – В словаре английских идиом было объяснение, но я его не поняла и очень хотела узнать, что означает это выражение. Включи мне душ, пожалуйста, – не холодный, а тепленький. А то я чувствую себя как горячий пломбир.

Теперь и я обитал в наслаждении, как рыба в воде. Приятно было засыпать; пробуждение, завтрак, прогулки по городу – все это сопровождалось острым осознанием невероятного счастья. Не важно было, куда мы шли или чем занимались, – само существование доставляло мне радость. Разговоры были удовольствием, сравнимым разве что с молчанием. Не имело значения, занимались мы любовью или нет, поскольку мне было откровение, что соитие и не-соитие безраздельно слиты друг с другом, будто аверс и реверс сияющей монеты. Иногда я рыдал от радости, иногда заливался смехом, досадуя на то, что не способен выразить свое счастье иным способом. Повсюду, где мы находились, был центр мироздания, поэтому от нас не требовалось ни малейшего волеизъявления – незачем куда-то идти, незачем что-то делать. Все просто возникало или случалось само собой, а мы витали среди вещей и событий, невесомые, гладкие и беспечные, как мыльные пузыри. Подобно младенцам или старикам, мы засыпали и просыпались бездумно, днем или ночью, как бог на душу положит, и желания колыхали нас беззаботным ветерком в высоких травах.

Нет, конечно же, мы ходили на прогулки. Снова плавали по Ичетакни – на этот раз мы начали с глубокого озера Джаг-Спринг, где, как рассказали нам аквалангисты, в темной пещере на глубине сорока футов живут слепые белые рыбы. Мы съездили на восток, в старейший американский город Сент-Огастин, основанный Педро де Авилесом в 1565 году (и дотла сожженный Дрейком в 1586-м). Мы гуляли у озера Оранж-Лейк, берега которого ковром устилали густые заросли разноцветных диких флоксов, и видели, как хамелеон на ветке меняет цвет. Мы съездили на запад, в дельту реки Суани – лабиринт зеленых каналов среди тростника и разнотравья, где в сумерках из воды выпрыгивали стайки серебристых рыбешек, – и долго смотрели, как огромный алый шар солнца погружается в Мексиканский залив. Кажется, что все это было так давно!

Однажды тихим жарким июньским вечером мы приехали в Сидар-Ки, захолустный бедняцкий городок; дома под крышами из листов рифленого железа делали его похожим на старую нефтяную бочку, выброшенную на берег залива. Бедняки – белые бок о бок с неграми – удили рыбу с причалов, а в баре бородатый художник, будто вышедший из пьесы Теннесси Уильямса, вел с нами долгие разговоры, попивая выставленный мной виски.

– В Сидар-Ки не поплаваешь, – сказал он, не сводя глаз с Карин, выслушав ее рассказ об Ичетакни. – Слишком много акул. Злобные сволочи. И как вы не боитесь невидимых подводных тварей? Я вот побаиваюсь. И вообще, предпочитаю видеть все своими глазами – вот как вас, мадам.

Мы поужинали гамбургерами в крохотном ресторанчике, где широколицая узкоглазая официантка, не проронив ни слова, налила нам кофе и с застенчивой улыбкой коснулась руки Карин. Потом мы отыскали небольшой мотель у дороги близ берега. Нам достался номер на первом этаже, с окном во всю стену, выходившим к морю. Охваченный внезапным жадным желанием, я завалил Карин прямо в одежде на огромную двуспальную кровать и удовлетворил свое влечение за полминуты, не заботясь ни о ее удовольствии, ни о чем другом.

– Боже, какой я эгоист, – зевая, вздохнул я и лишь тогда заметил, что прямо за окном пролегает дорога, по счастью, пустынная. – Стыд какой!

– Милый, тебя ведь снедала страстная нужда!

– Страстная нужда?

– Конечно. Я это давно поняла. Потому все так и обставила.

– Ты все обставила? Как это?

– Пффф…

– А ты меня никогда не отвергнешь?

– А зачем мне это?

На следующее утро, стоя у окна, мы одновременно увидели в водах залива, совсем рядом с берегом, большую черную тень. Вода вздыбилась, растеклась, и на поверхности возник темный треугольник плавника и гладкий горб спины. Несколько секунд четкие зловещие очертания оставались на виду, а потом исчезли. Мы оба вскрикнули от неожиданности и тут же умолкли, ожидая, не появится ли акула снова. Ожидание оказалось бесплодным. Карин отвернулась, подошла к зеркалу и начала расчесывать волосы.

Немного погодя она спросила:

– Алан, сколько дней мы знакомы?

– Двадцать девять, если считать сегодняшний.

– А как давно мы женаты?

– Неделю и пять дней, любимая.

Она взяла из гардероба пару туфель, надела и, откинувшись на спинку стула, вытянула ноги и постучала по половице сначала одним, а потом другим каблуком.

– Вот так. Теперь поедем домой, – наконец сказала она.

– Что, уже хватит?

– Ну, как тебе угодно. – Внезапно она вскочила и захлопала в ладоши. – Нет, нет! Не хватит. Мне нужно больше! Я хочу начать жить. Жить той жизнью, для которой была рождена. Алан, я – твоя жена. Подумай об этом, как сказал бы мистер Стайнберг. Я хочу приехать домой и начать… Неужели тебе этого не хочется? Ну же! А не то я тебя отвергну, раз тебе так нравится эта идея, и тогда ты поедешь домой по-настоящему счастливым. – Она умолкла, а потом спросила: – Алан, а Ньюбери далеко от моря?

– Миль пятьдесят или шестьдесят, если по прямой. А что?

– Да так, ничего. Тишина и покой. Уничтожь прошлое! – Она поцеловала меня. – И du bist ein edler Knabe![84]

15

Если бы я был в состоянии о чем-то волноваться, то, возможно, к моменту нашего прибытия в Лондон я волновался бы, во-первых, о маменьке, а во-вторых – о деньгах и о делах. В день нашего отъезда во Флориду я позвонил маменьке и рассказал ей о радушном предложении мистера Стайнберга и о своем решении немедленно полететь с Карин в Майами. Маменька выслушала меня с отстраненной вежливостью, как свойственно женщинам, чья гордость смертельно уязвлена, но они твердо намерены этого ничем не показать, понимая, что ни от увещеваний, ни от уговоров никакого толку все равно не будет. Она пожелала нам счастливого полета, подтвердила, что я вправе самостоятельно принимать любые решения, что ее мнение тут совершенно ни при чем и так далее. Она вела разговор, как наемный работник с работодателем, и хотела, чтобы я это почувствовал, но у меня создалось впечатление, что безропотно сносить подобное она не собиралась. Она не поинтересовалась, надолго ли мы уезжаем, и не стала упоминать о магазине. У меня, однако же, не хватило наглости ни попросить ее присмотреть за делами до нашего возвращения, ни даже обмолвиться о чем-то в этом роде. Тому, кто плюет ближнему в глаза, негоже просить об одолжениях. Я прекрасно понимал, что обидел и расстроил маменьку. Впрочем, именно этого я и добивался. Чувства Карин были так же важны для меня, как чувства самых близких и родных людей, и маменьке следовало уяснить это с самого начала. Однако же я, как и Тони, был уверен, что она все-таки изменит свое мнение, и решил сделать для этого все возможное, когда мы вернемся. Что ж, вот мы и вернулись.

А еще я волновался о деньгах. За прошлый месяц я потратил больше, чем мог себе позволить; честно сказать, я весьма смутно представлял себе, сколько именно денег потратил, и не имел ни малейшего понятия, как шли дела в магазине последние две недели; я знал только, что пропустил как минимум одну важную распродажу. Мое финансовое положение наверняка пошатнулось, и поправить его можно было, лишь снова приступив к работе.

Однако же в гостиничном номере я смотрел на Карин, которая, полуприкрыв загорелое золотистое тело полотенцем, сидела у туалетного столика и сосредоточенно зашивала прореху в подкладке своего жакета, и не ощущал ни малейшего беспокойства. И дело было не в том, что «она того стоила». Я был выше этого. Я больше не был человеком, который летал в Копенгаген закупать фарфор «Бинг и Грёндаль». Наконец-то я достиг великого океана, того самого, о котором говорила она, – безбрежного и непознаваемого. И он стал моим. Нашим.

В присутствии Карин все проблемы обретали свои истинные размеры. Не то чтобы она могла помочь мне с ними справиться (я и не подозревал, как ошибаюсь), но рядом с ней я чувствовал, что мне все под силу. Мир был совсем не тем, каким я его представлял. В первую очередь он существовал для того, чтобы в нем мы любили друг друга и непрерывным, постоянно обновляющимся потоком изливали в него свою любовь. Из этого следовало все остальное.

Я позвонил в Булл-Бэнкс. К телефону никто не подошел, однако же я не обеспокоился. Было всего лишь семь часов вечера. Телеграммы о нашем возвращении я не отправлял. Маменька вполне могла уйти к друзьям в гости или на ужин. И, кстати говоря, после ужина она будет в прекрасном расположении духа, как и я, потому что я всегда пребывал в прекрасном расположении духа… Тогда, в прошлой жизни.

– Карин?

– Ja?

– Что ты желаешь на ужин?

– Все, и побольше.

– Ну, это найдется. Я позвоню в ресторан и закажу еду в номер. А после ужина что будем делать?

– Все, и побольше.

– Это тоже легко устроить. Видишь ли, все дороги ведут в Ри-миддалию.

– Ах, очаровательная Ри-миддалия! Необъятные просторы!

– Лоно цивилизации.

– Несгибаемая мощь…

– Проникшая на север Европы… И посеявшая семя… гм, тщеты. Пусть будет Ри-миддалия размыта волнами Тибра! Пусть рухнет свод воздвигнутой державы…

– Нет уж, милый, – сказала Карин, отводя мои ладони и целуя их. – Волны Тибра ничего не размоют. Иначе я тебя отвергну. И вообще, где мой ужин? Тебе нравится это платье?

– Ты еще спрашиваешь?! Нравится, конечно. А оно необъятное?

– Надеюсь, что да! Я собираюсь наесться до отвала.

– Самое лучшее средство от джетлага.

– Ха, мне известно средство получше!

В девять часов вечера к телефону тоже никто не подошел. В пять минут одиннадцатого, когда мы расслабленно растянулись на кровати, я позвонил Тони.

– Алан! Как я рад вас слышать! Вы с Карин уже в Лондоне?

– Да, прилетели сегодня вечером.

– Надеюсь, вы прекрасно отдохнули?

– О да. Я вам при встрече все расскажу. Тони, я отчего-то не могу дозвониться до маменьки. Вы, случайно, не знаете, как у нее дела? С ней все в порядке?

– Да, конечно. Сколько вас не было?

– Две недели.

– Так вот, в среду после вашего отъезда – да, в среду, я как раз вернулся с заседания епархиальной ассамблеи в Оксфорде – ваша матушка заглянула к нам, пожаловалась, что ей очень одиноко и что она расстроена тем, как все обернулось, мол, ей так и не удалось познакомиться с Карин и прочее. Я снова повторил, что, по моему мнению, Карин ей очень понравится и что с точки зрения священнослужителя – так сказать, в его пророческой ипостаси – у меня нет никаких претензий к тому, как все устроилось, и еще раз заверил ее, что все будет хорошо. Кроме того, я постарался объяснить, как важно для вас быть рядом с Карин, которой очень одиноко в чужой стране, и добавил, что полностью одобряю ваше решение заботиться о ее чувствах. Надеюсь, вы на меня не обидитесь, потому что я все-таки намекнул вашей матушке, что в данном случае, учитывая затруднительное положение Карин, в чем бы оно ни заключалось, лучше пойти на компромисс. Иначе все окажутся в патовой ситуации.

– В патовой ситуации?

– Понимаете, я много раз сталкивался с подобными вещами. Как правило, родители, не одобряющие брака детей, усложняют жизнь лишь себе и больше никому. Изменить они ничего не в силах, а потом, с появлением внуков, испытывают горькие сожаления. Люди вступают в брак, и это их личное дело. Бесполезно прятаться в чулане и отказываться оттуда выходить, потому что единственный возможный ответ на такое поведение: «Ну и сиди там». Как говорится, суббота для человека, а не человек для субботы, и так далее. Разумеется, я ничего подробно не расписывал. Мы с Фридой просто ей посочувствовали.

– Спасибо, Тони. Я вам премного благодарен.

– Не за что. Вы же знаете, мы очень любим вашу матушку. В конце концов она все поймет. Вдобавок она все еще скорбит о вашем отце и чувствует себя одинокой. Она сказала, что устала от уединения и съездит в Бристоль – погостить у Флоренс с Биллом до вашего возвращения. Так что не волнуйтесь. Миссис… как ее там… ну, эта ваша приходящая экономка… Спенсер? Она осталась приглядывать за домом. Кстати, вы когда нагрянете в Ньюбери? Завтра?

– Да, завтра. Тони, а маменька не говорила, как обстоят дела в магазине?

– Нет, мы эту тему не затрагивали. Насколько мне известно, он никуда не исчез.

(«Типичное отношение человека на жалованье», – подумал я.)

– Послушайте, а вы не могли бы предупредить моих работников, что я появлюсь в субботу утром? Чтобы я не звонил лишний раз…

– С удовольствием. А если вам с Карин будет нечем заняться, приходите к нам на чай. Часиков в шесть, а то у меня потом бойскауты.

Итак, ровно через месяц после того, как я впервые посетил мистера Хансена в Копенгагене, мы с Карин приехали в Булл-Бэнкс. Я на руках перенес ее через порог, напольные часы в прихожей пробили четыре пополудни, а залетевшая в дом бабочка-крапивница выпорхнула в залитый солнцем сад. На столике в прихожей стояла большая низкая ваза люпинов, и я догадался, что Тони предупредил миссис Спенсер о нашем возвращении. Свет летнего дня пробивался сквозь листву в прохладу прихожей, а за дальним окном заливался дрозд, словно заверяя, что празднество продолжается и в саду, среди высоких трав. Царство насекомых, в солнце и росе…

Пока я ходил за чемоданами, Карин заглянула в гостиную и замерла в дверях, прижав руки к груди и окидывая восхищенным взором застекленные двери в сад и шкафы с фарфором.

– Ах, Алан, у тебя есть рояль!

– К сожалению, не концертный, а кабинетный.

– И ты ни словом не обмолвился!

– Ты еще и музицируешь?

– А можно? Прямо сейчас?

Не дожидаясь ответа, она вошла в комнату, откинула крышку, блеснув клавишами, и без нот заиграла шумановский «Порыв». После нескольких аккордов она прервалась и стала разминать пальцы.

– Ach, ich habe alles vergessen![85] Прекрасный инструмент, только немного расстроенный. А кто на нем играет? Ты?

– Нет, я только слушаю. Маменька иногда садится за рояль. Любимая, а ты ведь мне не говорила, что играешь.

– Но ты ведь и не спрашивал.

Она продолжила играть то одно, то другое, исполняя отрывки по памяти – один из шопеновских этюдов, моцартовский «Турецкий марш», «Пастушок» Дебюсси, – а потом, заметив стопки нот у рояля, выбрала том «Прелюдий и фуг» Баха и сыграла одну с начала и до конца, сбившись в нескольких местах, но в целом уверенно. Закончив, она вскочила, хлопнула крышкой рояля, воскликнула: «Ach ungeschickt, Verzeilhung!»[86], и, бросившись ко мне, схватила меня в объятия:

– Алан, я так счастлива! Все будет прекрасно! Спасибо, спасибо!

– А сейчас что тебе угодно? Чаю?

– Нет.

– Хочешь посмотреть дом?

– Нет.

– Распаковать вещи?

– Да нет же, глупыш! – топнула она ногой.

Я недоуменно покачал головой, и Карин шепнула мне на ухо:

– Ри-миддалия.

– Прямо сейчас?

– Ну конечно, дурашка! Я люблю тебя, Алан! Я так тебя люблю!

Поэтому, часом позже, когда миссис Спенсер, обуреваемая неуемным ветром провинциального любопытства, решила, как и следовало ожидать, заглянуть к нам, чтобы «удостовериться, все ли в порядке», я встретил ее, кутаясь в халат, и объяснил, что моя жена, утомленная поездкой, прилегла отдохнуть. Изливаясь благодарностями за ее хлопоты по дому в наше отсутствие, я предложил ей чая, мы обменялись новостями, и спустя полчаса миссис Спенсер удалилась, изо всех сил скрывая разочарование. Впрочем, тут она оставалась в меньшинстве.

– Флик? Как у вас дела? Как Билл и Анджела?

– Алан! Рада тебя слышать. Ты где?

– В Булл-Бэнксе, с Карин. Мы приехали три часа назад.

– Все в порядке? Холодильник полон? Миссис Спенсер за вами ухаживает?

– Да, все отлично, спасибо. Флик, ты сейчас можешь разговаривать?

– Конечно. Ну, не томи душу. Ты ошеломлен и потрясен?

– Ну так, немного.

На самом деле я ощущал себя владельцем замка – по меньшей мере, Кронборга, – с благосклонной улыбкой взирающего на посланников, смиренно ждущих по ту сторону крепостного рва.

– Что ж, сам напросился, Алан. Тому, кто размахивает дубинкой, от дубинки и достанется. Ты меня тоже ошеломил.

– Ладно, ладно, Флик. Я ошеломлен. Что происходит? Как маменька? Она с вами?

– Сейчас нет. Она ушла в гости к полковнику Кингсфорду, играть в бридж. Честно говоря, это очень хороший признак. Знаешь, Алан, она приехала очень расстроенной. А я ничем не могла ей помочь. Нет, правда, Алан, кем ты себя возомнил?

– Альбертом Херрингом.

– Ага, подкинь высоко, подкинь пониже, от Иерихона до самой крыши… Да ну тебя, Алан! Если честно, ты поступил неосмотрительно. Прежде чем уезжать, надо было привезти Карин к маме. Она очень обиделась. Кстати, я совершенно не понимаю, почему Карин не захотела венчаться в церкви, здесь, у нас. Она что, язычница? И теперь все время так и будет? Мама очень беспокоится, да и мы с Биллом тоже.

– Пусть тогда возвращается в Ньюбери и все сама узнает. Мы не приехали к маменьке из-за меня, а не из-за Карин. И вообще, она сама отсюда сбежала. А есть всем хочется, между прочим, и бог его знает, что Дейрдра и миссис Тасуэлл успели натворить в магазине за десять дней.

– Ну ты и негодник! Помнишь, как я столкнула тебя с качелей, а ты ударился головой и вопил как резаный? Надо было сильнее толкнуть, вот честное слово. Есть всем хочется, скажешь тоже. Если хочешь знать, она вообще ни крошки в рот не берет.

– Ах, Флик, не сердись! Я неудачно пошутил. Не будем ссориться, ну пожалуйста. Честное слово, я все объясню. И вообще, я очень полагаюсь на тебя. Только ты сможешь все уладить. Кроме тебя, больше некому. Давай спокойно во всем разберемся, так будет лучше для всех, ты же знаешь.

– Что ж… – (Я, спокойный и молчаливый, как лебедь, легонько пожал пальцы Карин и пригубил херес из поданного ею бокала.) – Что ж, ради тебя, Алан… погоди, какой у нас сегодня день? Пятница? Гм, на следующей неделе начинаются школьные каникулы… Я собиралась… – (Я по-прежнему молчал.) – Значит, я приеду в понедельник, с ночевкой. Билл не сможет, но я привезу Анджелу, если ты не возражаешь. Мы заглянем к тебе в магазин, а потом все вместе пообедаем. Ну а дальше – как получится. Договорились?

Хвала ненасытному женскому любопытству! Я положил трубку и обернулся. Карин, надев передник, разбивала яйца в миску.

– Ах, милый, еда! На ужин сегодня омлет с ветчиной, но не думай, будто это все, на что я способна. Ich kann noch viel mehr[87].

– Weiβ ich schon![88] А потом ты сыграешь еще что-нибудь?

– Vielleicht[89].

– О, что может быть прекраснее летнего вечера в гостиной, где играет на рояле неописуемая красавица!

– В ближайшие два часа – ничего. Алан, ты как-то разволновался. Это из-за матушки?

– Вообще-то, нет.

– А тогда из-за чего?

– Из-за магазина. Я там не был десять дней, а у нас сейчас с деньгами трудновато. – Я посмотрел на нее и улыбнулся. – Ты меня разорила.

– Нет, пока еще не разорила. Погоди, дождешься. Алан, а ты завтра собираешься в магазин?

– Да, с утра пораньше.

– Я пойду с тобой. А когда во всем разберусь и всему выучусь, то помогу тебе разбогатеть.

У меня екнуло сердце. Нет, конечно же, ничего страшного не случится, если Карин придет на Нортбрук-стрит и посмотрит на магазин, хотя я очень надеялся, что она не станет интересоваться моими делами. И не потому, что зачастую самые искренние намерения помочь превращаются в пустую трату времени и помехи для всех остальных. Мне просто не хотелось, чтобы она, столкнувшись с весьма сложным предметом (мало кто осознает, какие трудности подстерегают тех, кто имеет дело со старинной керамикой и фарфором), познакомилась с ним лишь поверхностно и, прискучив им, забросила. Такое поведение было совершенно не в ее стиле. И все же пускай ее прекрасные пальцы коснутся глазури, ощутят разницу в обработке и материале. Насколько я знаю, фарфоровым статуэткам будет очень приятно. В конце концов, бывало же, что камни с мест сходили, а деревья говорили… Фарфоровый кавалер в цветистом камзоле и облегающих лосинах, гм…

– Да, конечно, любимая, там много интересного, если только Дейрдра не все еще продала. Что вряд ли. А теперь сыграй для меня Баха, пожалуйста, а потом можно и ложиться…

– Но не спать.

16

– Ты все молчишь, mein Lieber[90], – сказала Карин наутро, когда мы ехали по Уош-Хилл. – О чем задумался?

– Если честно, то пытаюсь набраться смелости, по примеру исторических личностей, которые успешно выбирались из сложных ситуаций. Скажем, сэр Джон Бойс, Томас Долман, Джек из Ньюбери…

– А кто такой Джек из Ньюбери?

– На самом деле его звали Джон Уинчком. Полтысячи лет назад его стараниями разбогател этот город. Джек был учеником суконщика, потом женился на вдове своего наставника и каким-то образом снискал благосклонность Генриха Восьмого. Преуспевающий предприниматель, самостоятельно сколотивший состояние, – ну, зарождение среднего класса и все такое. В Ньюбери у него была текстильная мануфактура с сотнями ткацких станков, и он по собственной инициативе заключил выгодное торговое соглашение с Фландрией. И построил церковь Святого Николая. Очень красивую. Но мне больше всего нравится история о том, как он привел во Флодден отряд и предстал перед королевой.

– Перед королевой? Не перед королем?

– Видишь ли, Генрих Восьмой в то время вел войну во Франции, а шотландцы, решив воспользоваться этим, вторглись в Англию. Но королева, Екатерина Арагонская, собрала английские войска, которые наголову разгромили шотландцев и убили их короля. А Джек из Ньюбери привел с собой тридцать лучников, которых обмундировал и вооружил на свои деньги, и перед тем, как уйти на битву, весь отряд преклонил колена перед королевой. Бойцы ей очень понравились, и она милостиво сказала: «Встаньте, господа», а Джек ответил: «Ваше величество, никакой я не господин, потому что мой промысел – овечья шерсть, но с вашего позволения я готов служить королю».

– Судя по всему, он умел обращаться с женщинами. Значит, он был из низов?

– Да. Очень способный человек. Про него даже балладу сложили: «В Чешире много храбрецов, и в Кендалле хватает, но смелей парней из Ньюбери, поверьте, не бывает». Я всегда мечтал встретиться с его призраком – на пристани или на берегу Кеннета. Вот бы с ним поболтать!

– А ты веришь в существование призраков?

– Ну, я придерживаюсь мнения доктора Джонсона: «Все доводы разума против этого, но вся вера – за».

– У нас в школе девочки любили рассказывать страшные истории о привидениях.

– А, вот почему ты боишься темноты!

– И вовсе нет. Все страшилки с меня соскальзывали, как по маслу.

Ее слова меня так рассмешили, что я чуть не пропустил поворот в Норткрофт, на парковку. Я запер машину и, как истинный рыболов, окинул взглядом реку, проверяя, нет ли поденок на поверхности воды, а сам тем временем размышлял: «Несомненно, у Джека из Ньюбери было немало финансовых проблем, но даже вдова его наставника вряд ли была таким же неоценимым активом, как та, кого заполучил я».

Остановившись на Нортбрук-стрит, Карин огляделась:

– Это все старинные здания?

– Да, лет двести, а то и больше.

– Очень красиво. Но почему магазинам на первом этаже разрешают вставлять современные витрины? Это все портит.

– По большей части так поступали в двадцатые и тридцатые годы. К сожалению, это очень распространено на юге Англии. Как говорится, деньги решают все.

– Что ж, пойдем посмотрим, чего они там нарешали, милый. Но потом мне очень хочется погулять по городу.

– Обязательно погуляем.

Однако прежде, чем мы дошли до магазина, произошла непредвиденная встреча. Ярдах в пятидесяти от входа кто-то коснулся моей руки:

– Доброе утро, Алан! Как поживаете? Говорят, вы были в отъезде?

Миссис Стэннард, как обычно, с тростью и корзинкой в руках, отправилась за покупками пораньше. Мы с ней всегда ладили, хотя с тех пор, как мы с Барбарой перестали часто видеться, наши отношения чуточку охладели. Как ни странно, на этот раз миссис Стэннард решила заговорить со мной первой, но, скорее всего, это объяснялось тем, что до нее дошли любопытнейшие слухи.

– А, миссис Стэннард, рад вас видеть. Да, я почти месяц был за границей. Кстати, позвольте представить вам мою жену, Карин. Карин, это миссис Стэннард, моя хорошая знакомая.

– Жену? Да неужели?! Алан, я и не знала! Как поживаете?

Обменявшись с Карин рукопожатием, миссис Стэннард окинула ее внимательным взглядом, а потом повернулась ко мне:

– Какой сюрприз! Алан, надо же! Значит, вы уехали за границу и привезли оттуда красавицу-жену? Вот уж никогда бы не подумала. Вы темная лошадка. Все держите в тайне…

– Мы сыграли свадьбу во Флориде, совсем недавно. Видите ли, у меня там были дела, и все как-то очень быстро устроилось.

– Очень мило, – сказала миссис Стэннард, одарив улыбкой Карин. – А вы родом из Флориды?

– Нет, я только что приехала из Флориды, – улыбнулась в ответ Карин и добавила, намеренно усилив немецкий акцент: – Но родилась я не там.

Я не без удовольствия отметил ее шутливое поддразнивание.

– Да-да, конечно, – туманно отозвалась миссис Стэннард, будто знала, что процент рождаемости во Флориде составляет ноль целых и одну сотую процента на сто тысяч человек. – Надеюсь, мы с вами еще увидимся. А поездка не утомила вашу матушку? – спросила она меня.

Оценив находчивость миссис Стэннард, я форсировал игру, чтобы не утратить позиций:

– Мы с ней пришли к выводу, что в это время года флоридский климат невыносим. Жара, знаете ли, и высокая влажность. Очень утомительно для людей, непривычных к таким погодным условиям. Тем более что мы с Карин все равно собирались возвращаться в Англию, поэтому маменька никуда не поехала. Вдобавок надо было присматривать за магазином. Кстати, мы как раз сейчас туда и направляемся, так что, боюсь, нам пора. А вы к нам заходите, будем очень рады. И приводите Барбару, я познакомлю ее с Карин.

Танцы. Все уходят.

– Ну, теперь все покатится своим ходом, – сказал я Карин. – А в четверг о нас наверняка напишут в «Вестнике Ньюбери».

Карин сказала, что последует за мной минут через пять, поэтому я вошел в магазин первым. Дейрдра, в зеленом форменном халате с вышитой надписью «ДЕСЛЕНД» на нагрудном кармашке, вытирала пыль с полок, осторожно приподнимая кувшины один за другим. Заметив меня, она отшвырнула тряпку и чуть ли не бегом бросилась навстречу:

– Ах, Мистралан, как я рада вас видеть! Боже ж ты мой, без вас тут такое было!

– Сочувствую, Дейрдра. И тоже очень рад вас видеть. – Ее волнение меня растрогало. – Но теперь я вернулся. Присядьте-ка на минуточку и расскажите, в чем дело. Надеюсь, ничего особо страшного не случилось?

– Ну, не то чтобы особо, Мистралан, но все так переполошились. Вы ж не предупредили, когда вас назад ждать, так мы не знали, что и думать, пока вчера вот священник не пришел и не сказал, что вы сегодня приедете. Только миссис Десленд не было с самого позапрошлого четверга, и мы тут сами заправляли, три дня на прошлой неделе и всю эту неделю, как могли, а мой папаша и говорит: «Нет, так дело не пойдет, ступай-ка искать новую работу, потому как тебе уж вторую неделю не платят и что дальше будет – неизвестно». А я ему говорю: «Никуда я не пойду, мне работа нравится, а Мистралан через неделю вернется, вот увидишь». А он мне: «Там дорогих вещей полно, а вас всего двое. А ну как какой грабитель зайдет, обеих пристукнет, а сам все и вынесет. Нет, не дело это, не для такого я дочь растил!» В общем, так завелся, что и слов нет.

– Ох, Дейрдра, простите…

– Ну а я ему говорю: «У Мистралана медовый месяц, ему сейчас не до магазина». А потом сообразила, что и впрямь, как папаша сказал, вдруг ворвется какой разбойник, учинит здесь разгром… про такое ведь даже в газетах пишут, ну я и забеспокоилась не на шутку… Думала, в понедельник уж не приду.

– Дейрдра, простите меня, пожалуйста, это я во всем виноват. Я вам очень благодарен. Я действительно отвлекся от дел, но… Знаете, вот как придет ваш час, так сами все поймете.

Дейрдра мечтательно улыбнулась. Выговорившись, она почувствовала себя много лучше.

– Так что, надеюсь, сейчас все уладится. Вот вам конверт с жалованьем, ну и дополнительно небольшое вознаграждение за все ваши труды. – (Хорошо, что я заранее предвидел подобное развитие событий. Главное, чтобы на банковском счете хватило средств!) – Даже не знаю, что бы я без вас делал. Кстати, во Флориде мы виделись с мистером Стайнбергом, – (мы не виделись, но это не имело значения), – он вас особо помянул, просил поблагодарить за разъяснения про цветочки-мотылечки…

– А когда миссис Десленд назад приедет, Мистралан? Она уехала такая расстроенная, даже нас не предупредила, только позвонила в четверг утром и сказала, что пару дней побудет в Бристоле.

– Она скоро вернется. Понимаете, матери часто расстраиваются, когда сыновья женятся…

– Ну, как по мне, так я думаю, ей ваше поведение не по нраву пришлось, Мистралан.

К счастью, как раз тогда спасительно звякнул дверной колокольчик и в магазин вошла Карин.

– Кстати, Дейрдра, позвольте представить вам виновницу всего этого переполоха, еще одну миссис Десленд. Карин, познакомься, это Дейрдра Криппс.

Дейрдра обомлела. Как маленькая девочка, она смущенно потупилась, молча обменялась с Карин рукопожатием и, как мне показалось, готова была сделать книксен. Карин с улыбкой начала расспрашивать ее о магазине, а потом сняла с полки одну из фарфоровых статуэток, и Дейрдра, постепенно переборов застенчивость, начала отвечать на вопросы. Я оставил их и пошел по пассажу на стрекот пишущей машинки миссис Тасуэлл.

От миссис Тасуэлл никогда нельзя было добиться ни внятного рассказа о случившемся, ни прямого ответа на поставленный вопрос. Она была из тех, кто, увидев, например, страшную аварию, никогда о ней не упомянет, но зато будет долго рассуждать о совершеннейших пустяках, типа грубости автобусного кондуктора или оброненном носовом платке. У нее, как у кошки, была своя, весьма специфическая шкала приоритетов и ценностей, но, как и кошка, она держала себя с достоинством и очень заботилась о своем внешнем виде. Разумеется, для многих окружающие часто представляются одновременно и помехой, и подспорьем, но миссис Тасуэлл относилась к людям с чрезмерной чопорностью.

Она неторопливо встала, улыбнулась и манерно, будто радушная хозяйка, пожала мне руку:

– Доброе утро, мистер Десленд! С возвращением.

– Рад вас видеть, миссис Тасуэлл. Как у вас дела?

– Да вот, все никак не распогодится, мистер Десленд. Все дожди и дожди, сами понимаете. Но вы в своих разъездах их, конечно же, избежали. За время вашего отсутствия ничего особенного не произошло, только, по-моему, в магазине завелись мыши. Я давно это подозревала… на днях обнаружила помет, подмела его, конечно, но мышеловку не стала покупать, потому что не знала, одобрите ли вы расходы или нет…

– Писем не было?

– Писем? – растерянно переспросила миссис Тасуэлл, пытаясь вспомнить, что означает это необычное слово. – Погодите-ка… А, да, были. Вот одно – от мистера Пера Симонсена из «Бинг и Грёндаль», что в Копенгагене, а второе – от лондонской фирмы «Филлипс, сын и Нил», про аукцион…

– А что это здесь сверху лежит?

– Ох, мистер Десленд, это такой назойливый тип… Все время названивает, хотя я ему сказала, что…

– Минуточку. Дайте-ка мне взглянуть.

«Это» оказалось вежливо составленным письмом, датированным и доставленным почти три недели назад (на конверте стояла пометка «Заказное»), в котором один из наших постоянных поставщиков напоминал, что его мартовский счет по-прежнему остается неоплаченным, и требовал немедленного перевода денег.

– Вы ответили на это письмо?

– Нет, конечно, мистер Десленд. Не в моих правилах иметь дело с подобными людьми. Как я уже сказала, этот мистер Хатчетт, ну, тот, кто письмо подписал, все звонит и звонит, добивается с вами поговорить… На этой неделе уже два или три раза звонил, думал, наверное, что на третий раз повезет.

– И что вы ему сказали?

– Я, разумеется, сказала, что вас нет, а он спросил, когда вы будете, а я ответила, что это не его дело…

– Вы объяснили ему, где я?

– Нет, что вы, мистер Десленд! Естественно, я не стала ему ничего говорить. И вообще, я не совсем представляю себе, где эта самая Флорида, хотя вы, конечно, там были и…

– Ничего страшного, миссис Тасуэлл, не волнуйтесь. Благодарю вас за ваши труды. Кстати, вот ваше жалованье…

– Ах, мистер Десленд, дело ведь не в деньгах… Это совершенно не важно. Не стоило и беспокоиться… – (Очевидно, деньги были ей очень нужны.) – Я вполне обойдусь без…

– Нет-нет, берите. Я добавил небольшое вознаграждение.

– Я же говорила, мистер Десленд, я пожертвую его на нужды церкви…

– Как вам будет угодно. А мистер Хатчетт не…

– А мышеловка, мистер Десленд?

– Да-да, я помню. Я обязательно ее приобрету, не утруждайте себя. Кстати, моя жена сейчас в магазине, беседует с Дейрдрой и будет счастлива с вами познакомиться. Может быть, вы заглянете в торговый зал, расскажете ей, как у нас все устроено?

– Что ж, если вы настаиваете, мистер Десленд, то я с превеликим удовольствием…

Я позвонил мистеру Хатчетту, весьма озадаченному необъяснимым поведением миссис Тасуэлл, долго успокаивал его и заверил, что уже отправил чек на сумму задолженности (разумеется, я этого пока не сделал, но к концу дня письмо обязательно уйдет адресату). Затем я погрузился в содержимое лотка с входящей корреспонденцией, мысленно содрогаясь при виде каждого письма, да так, что совершенно забыл о Карин.

К обеду я ответил на все более или менее срочные письма, проверил данные по товарообороту и инвентарные ведомости, подготовил для миссис Тасуэлл список новых заказов для пополнения ассортимента и, просмотрев аукционные каталоги, скопившиеся за время моего отсутствия, составил планы на ближайшие три недели. Основной проблемой была нехватка капитала. Поскольку в субботу банки не работали, я не мог проверить состояние своих счетов, но, по моим расчетам, свободных средств оставалось не так уж и много. Было ясно, что придется брать ссуду под процентное обеспечение или продавать кое-что из моей личной коллекции. Ни то ни другое меня особо не привлекало, и я, расстроившись, отложил принятие решения до следующей недели, надеясь посоветоваться с Флик – ее непредвзятое мнение часто мне помогало.

Радовало лишь то, что в магазин с завидной частотой заходили покупатели и, судя по тому, что Дейрдра не обращалась за помощью ни ко мне, ни к миссис Тасуэлл, она прекрасно справлялась самостоятельно. Я решил, что самое время уйти на обед, но тут в кабинет заглянула Карин в форменном халате с надписью «Десленд» на кармашке, вытирая мокрые руки о бумажную салфетку.

– Боже мой, Мистралан, в туалете нет полотенец! – смеясь, заявила она. – А вот в «Бинг и Грёндаль» точно есть.

– Карин! Ты чем это занимаешься?

– Работаю. По-моему, в этом халатике я очень похожа на опытную продавщицу. Между прочим, я продала двенадцать тарелок, двух фарфоровых собачек и пепельницу в виде птичьего гнезда.

– Не может быть!

– Еще как может. Да, и заходила некая леди Элис… Элис Мендип…

– Да-да, я ее знаю. Она живет в Колд-Эш, собирает фарфор фирмы «Ройял Копенгаген» – с моей подачи, кстати. Очень милая дама. Что она искала?

– Датский фарфор. Набор статуэток «Игра в жмурки» работы Ханса Тегнера. Я сделала вид, что знаю, о чем речь.

– Что ж, их можно раздобыть, но ей они обойдутся недешево. Что ты ей сказала?

– Что мы немедленно их закажем и что ты лично доставишь их к ней.

– Умница! А она спросила, кто ты?

– Естественно. Мы с ней долго беседовали.

Она чмокнула меня в щеку, сняла форменный халат и повесила его на вешалку:

– А сейчас я ухожу обедать, а потом пройдусь по магазинам. Дай мне, пожалуйста, денег на хозяйство…

– Подожди пять минут, я пойду с тобой.

– Нет-нет, милый, не стоит. Кто-то должен остаться в магазине, на случай если заглянет еще какая-нибудь леди Элис. Я ненадолго, честное слово.

И она ушла.

Я сказал миссис Тасуэлл:

– По-моему, она очень поможет нашему магазину, вам не кажется?

– Да, конечно, мистер Десленд. Естественно, когда люди заключают брачный союз, то окружающие надеются, что он будет счастливым.

Я вышел по пассажу к Дейрдре и вызвался подменить ее в зале, пока она не пообедает.

– Вы только не подумайте, что я вольничаю, Мистралан, но ваша девушка, то есть супружница ваша, очень приятная особа. Если все немцы такие, как она, то воевать с ними вовсе незачем, – я так и папаше своему скажу.

– Не злите его понапрасну, Дейрдра, пусть он сначала с ней познакомится. А вообще, я очень рад, что вы с ней нашли общий язык.

– Она меня все утро расспрашивала про фарфор, только я не про все смогла ответить. А она взаправду интересуется, честное слово. И леди Мендип она сразу понравилась. Леди Мендип так и сказала: «Мистеру Десленду очень повезло с женой».

– Вот и славно. Что ж, идите обедать, Дейрдра, а я здесь часок поторгую.

– Она мне рассказывала про мейсенскую фабрику в Германии, ну, там, где делают дрезденский фарфор и все такое. Говорит, что лет триста назад ее основал польский король.

– Верно. Август Сильный.

– Ага, она так и сказала, – кивнула Дейрдра и добавила: – А правда, что он тот еще гуляка был?

– В лондонском Музее Виктории и Альберта есть статуя козла в натуральную величину, сделанная специально для короля. Самая большая фарфоровая статуя в мире. По-моему, очень символично.

В половине четвертого Карин, собрав покупки в корзинку, сказала:

– Алан, я иду домой, готовить ужин. Гуляш из говядины.

– Как же ты доберешься без машины?

– От пристани ходит автобус, я все разузнала. Следующий по расписанию – через пятнадцать минут. Тебя когда ждать? И напомни, в котором часу мы идем к Тони Редвуду? Я должна успеть переодеться. Гуляш надо тушить часа два с половиной, так что можно оставить его на плите на слабом огне, и, когда мы вернемся от Тони, ужин будет готов. А на десерт испеку Pfannkuchen mit Zitrone[91]. Очень вкусные.

– Превосходно! А ты правда хочешь пойти в гости к Тони? Это совсем не обязательно.

– Конечно хочу! – удивленно воскликнула Карин. – Он мне понравился. – Она посмотрелась в зеркало, которое миссис Тасуэлл повесила в кабинете, и добавила: – И я ему тоже понравилась.

17

В ее объятиях я ширился и рос, обретая доселе неведомую внутреннюю мощь. Обстоятельная осмотрительность, по-хозяйски ищущая выгоду во всем, тяжеловесные размышления, пытающиеся облечь нечто зыбкое в приемлемую форму или уяснить значение радуги или розы, – все это осыпалось и истаивало по ночам, когда под простыми звездами я скакал ко сну, и лошади несли меня во тьму, в ее мелькающую игру. Карин почти не тратила слов на серьезные разговоры о любви. Люди, изобретя способы летать, могут обсуждать механику полета. А вот у ласточек все иначе. Поскольку ласточке неведомы технические подробности, это никак не сказывается на ее целеустремленном, жизнерадостном полете, с того самого дня, как она впервые выпархивает из гнезда, и до тех пор, пока не померкнет воздух рая. Ей знакомо разнообразие, но неизвестно развитие.

Разнообразие беспрестанно удивляло и поражало меня. Все менялось, как меняется свет летним днем. Я наконец-то осознал, что Карин выражала свои чувства и общалась с неиссякаемым миром не словами, не нарядами, не игрой на фортепиано или приготовлением ужина, а предаваясь любви. Иногда она занималась любовью серьезно и продуманно – не отрешенно, не отстраняясь, а с царственным пылом, будто Гера на ложе Зевса. Окружающий мир – важное дело, равно как и супружеские отношения. А иногда она вела себя как пастушка на сеновале. Игра тоже важное дело, необходимое дополнение к работе, потому что работа наполняет чрево, а игра наполняет колыбели. Бывала она и похотливой, как течная свинья под хряком. Страсть – как родник, а «Всевышний сотворил и хрюшек, и все остальное», как сказал однажды Джек Кейн, когда я, мальчишка в резиновых сапогах, помогая ему вычищать хлев в конце сада, пожаловался на вязкую грязь. Глупо настаивать, что жена должна быть шлюхой в постели, потому что шлюхи, бессердечные и алчные, всегда недодают любви. А Карин была и госпожой, и самкой, и деревенской девушкой, случайно встреченной за стрижкой овец; и все они, заключенные в ее плоть, как любая бездумная тварь Божия – парящая стрекоза или котенок, гоняющийся за листвой, – источали достоинство и радость.

Для меня это становилось сродни творению. Истинный игрок подходит к любой игре, даже к простой забаве, с серьезностью и уважением. Я учился творить любовь, как в детстве учился совершать долгие заплывы; и, сотворенная, она становилась почти осязаемой, и я, опустошенный, в глубоком удовлетворении простирался без сил, будто Бенвенуто Челлини у завершенной статуи Персея, и все мои оловянные блюда, и чашки, и тарелки расплавлены, мебель сожжена, и все прекрасно, к превеликой моей радости.

Тони очень обрадовался нашему приходу и с интересом выслушал рассказ о нашей поездке во Флориду. Я привез ему в подарок две бутылки настоящего бурбона, «Ребел йелл», мы смешали мятный джулеп и сели с бокалами в саду. Карин, в одних чулках, под руководством маленького Тома минут двадцать отважно постигала основы крикета с одной калиткой (Том очень любил горизонтальные удары битой), а потом, отчаявшись, уселась на траву и завела с Фридой разговор о магазинах в Ньюбери. Потом, когда Фрида ушла укладывать Тома спать, мы стали беседовать о путешествиях по Европе и о знаменитых музеях европейских стран. Мы с Тони обсуждали Лувр, национальную галерею Же-де-Пом и музей Уффици.

– Милый, значит, когда ты приезжал на Мейсенский фарфоровый завод, – вмешалась Карин, – то так и не сходил в Дрезденскую картинную галерею?

– Увы, нет. У меня было очень мало времени.

– А что там есть интересного? – спросил Тони.

– Ах, там великолепные полотна – «Сикстинская мадонна» Рафаэля и еще одна, работы Гольбейна, ее называют «Дармштадтской мадонной». Ну и Тициан, Рембрандт, Рубенс… И прелестная картина кисти Корреджо, с изображением читающей Марии Магдалины.

– Вот кого писали больше, чем всех остальных святых, – сказал я. – Очень кассовая тема. Последние пятьсот лет все только и делали, что идеализировали эту особу.

– Идеализировали? – переспросила Карин. – Что ты имеешь в виду, Алан? Тони, надеюсь, мы с вами единодушны в своем мнении. Немедленно встаньте на защиту Марии Магдалины!

– Ну, я в общем понимаю, что имеет в виду Алан, – ответил Тони, – и, хотя и порицаю подобные высказывания, должен признать, что идеализирование существует.

– Не знаю, что здесь порицать, – возразил я. – Самое время кому-нибудь расставить все на свои места. Начнем с того, что есть два отдельных заблуждения. Во-первых, нигде в Евангелии не говорится, что женщина, умастившая миром ноги Христа в доме Симона-фарисея, – это Мария Магдалина.

– Совершенно верно.

– Более того, нет ни малейшего намека на то, что грехи, в которых она каялась, носили сексуальный характер, или на то, что она вела распутную жизнь. Ничего подобного. Святой Лука называет ее просто «женщина того города, которая была грешница». Однако же над воротами оксфордского колледжа Святой Магдалины статуя, которой вот уже полтысячелетия, изображает ее в общепринятом виде – юной красавицей с длинными распущенными волосами. Ну и, разумеется, в руках у нее алавастровый сосуд с благовониями.

– Да, ты прав, – согласился Тони. – Хотя, если подумать, у нее и должны быть длинные волосы, ведь ими она утирала ноги Христу.

– Тони, неужели вы с ним заодно? – спросила Карин.

– Не-е-ет, – задумчиво протянул Тони. – У меня такой уверенности нет. Понимаете ли, по-моему, укрепившийся в народных представлениях образ Магдалины имеет важное значение. Это один из, скажем так, собирательных образов – ну, как Иоаким и Анна или Пресвятая Дева в католицизме, о которой в Евангелии говорится очень мало. Подобные собирательные образы следует рассматривать со всей серьезностью, потому что они берут начало из духовных нужд людей, точнее, из их духовных потребностей. То есть, чтобы удовлетворить существующую потребность, возникает легенда, и в нее начинают верить. «Случись, что Бога нет, его б пришлось создать…» – и все такое. Религия – не история, хотя слишком многие священнослужители считают иначе. Духовная истина превыше истории.

– А откуда взялась потребность в Марии Магдалине? – спросила Карин.

– Основная мысль заключается в том, что Христос дарует прощение девушкам, которые не блюли себя. В конце концов, блуд – естественное сексуальное поведение. Так всегда было и будет. Кстати, а вот рассказ о Христе, отпустившем грехи женщине, взятой в прелюбодеянии, теперь считается позднейшим включением в Евангелие от Иоанна. Однако же это одна из известнейших историй о Христе. А все потому, что она вызывает сильный отклик.

– У тех, кто желает уничтожить прошлое, – добавила Карин. – Таких людей наверняка очень много. Если бы Христос жил в наши дни, как вы думаете, он продолжал бы утверждать, что грешно вступать в интимные отношения, не будучи супругами?

– Что ж, – ответил Тони, – по-моему, Его ответ остался бы неизменным: прелюбодеяние можно понять и простить, а грешно оно потому, что это не самый лучший поступок. В общем-то, это автоматически следует из принятия Его учения в целом. Как известно, одно проистекает из другого.

– Но ведь в легенде о Марии Магдалине, – заметил я, – разумеется, если принять, условно говоря, что она была блудницей, – все построено на эмоциях. Не касаясь сейчас святости брачных уз, в общем всегда считалось и считается, даже людьми нерелигиозными, что гадко и постыдно ради денег или иной выгоды вступать в интимные отношения без истинно теплых чувств. Полагаю, что суть рассказа заключается в том, что когда женщина – не стану называть ее Марией Магдалиной! – уразумела смысл происшедшего, то уяснила разницу между верным и неверным отношением к сексу.

– Как вы думаете, можно ли простить любой грех? – неожиданно спросила Карин.

– Конечно, – ответил Тони. – При условии, что человек способен простить сам себя. Обычно этого не понимают. Простить себя – это самое главное и, как правило, самое трудное. Иногда простить себя невозможно, вот как леди Макбет.

– Ох, ну почему англичане при первом же удобном случае вспоминают Шекспира? И что делать бедной немке?

– Извините, пожалуйста. Я просто хотел сказать, что забыть – не значит простить. Видите ли, леди Макбет думала, что может забыть о своем злодеянии, но оказалось, что это не так. Она сама себя осудила и вынесла себе приговор.

На газон выбежал босоногий Том в пижаме и закричал:

– Миссис Десленд, посмотрите, я умею кувыркаться колесом!

Он попытался кувыркнуться, но тут же упал и едва не угодил в клумбу.

– Тебе еще учиться и учиться, малыш, – сказала Карин, подхватив его на руки.

– А вы сама так не умеете, – заявил Том, ошарашенный собственной дерзостью.

Карин расцеловала его в обе щеки:

– Ты лучше меня не подначивай. Я выпила два мятных джулепа и сейчас покажу тебе, как надо.

Она скинула туфли, трижды прошлась колесом по газону и встала, со смехом оправляя задравшуюся юбку. Том, восхищенно прыгая вокруг, закричал:

– Мама! Мамочка! Миссис Десленд умеет кувыркаться колесом! Иди сюда скорее!

– Вот когда научишься как следует, я с тобой еще разок кувыркнусь, – пообещала Карин. – Пойдем, я тебя в спальню отнесу, если хочешь.

Том попятился:

– Не хочу!

– Боже мой, кровать – самое лучшее место на свете! – Карин снова подхватила его на руки. – Как можно не хотеть ложиться спать? Пойдем, я тебе про Найденышка расскажу. Вот слушай: некогда жил да был…

Той ночью, после того как мы предались любви, Карин почти сразу же уснула, и рука ее, сжимавшая мою, расслабилась и легко упала на простыню, словно лист на траву.

Я долго лежал без сна и размышлял. Причина нежелания Карин венчаться в церкви стала яснее. Очевидно, я недооценил совестливость и щепетильность Карин, а также мудрость советов Тони. Оставалось лишь терпеливо дожидаться, когда эта необыкновенная женщина – восхитительная и непредсказуемая в своем экстравагантном, вызывающем поведении и таинственности – доверится мне и расскажет о себе все. Что бы это ни было, я от нее не откажусь. Ради нее я дойду до земного предела, изменю всю свою жизнь. «Ну же, испытай меня! – мысленно воззвал я к Всевышнему. – Пусть это будет какое-нибудь серьезное прегрешение! Моя любовь все пересилит!» Однако же, решил я, былые прегрешения Карин, как почти все, чего стыдятся люди, наверняка окажутся тем, что легко прощает любой здравомыслящий человек. Как только она мне покается, то сразу поймет, что я готов все понять и принять. А потом Тони нас обвенчает.

Ранним утром меня разбудил дрозд, звонко распевавший на березе под окном. Осторожно, чтобы не разбудить Карин, я выбрался из постели, оставил записку на туалетном столике и ушел в церковь, к Святому причастию в семь утра. Вряд ли Карин захочет пойти к обедне, и я не собирался на этом настаивать, но после долгого отсутствия мне самому очень хотелось приобщиться Святых Даров. Если пойти сейчас, то потом можно избежать неловкости и не оставлять Карин в одиночестве.

– «Фарисеи же и книжники роптали, – читал Тони, – говоря: Он принимает грешников и ест с ними. Но Он сказал им следующую притчу: кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее? А найдя, возьмет ее на плечи свои с радостью…»

«Великолепно, – подумал я. – Лучше и не скажешь».

Знакомые слова, звучавшие в прекрасной церкви, построенной Джеком из Ньюбери, внушали мне теплое чувство триумфального возвращения, будто я был торговым капитаном, прибывшим с богатым грузом из дальнего плавания. Мне невольно вспомнилось, как во Флориде Карин счастливо воскликнула: «Я хочу начать жить!»

Придя домой, я застал ее в белом банном халате на пороге ванной комнаты. Карин сбежала по лестнице, потеряв тапочку на ступеньках, обняла меня и поцеловала так, словно мы не виделись месяц. Прядь ее мокрых волос прилипла к нашим губам. Карин была теплой, влажной и пахла гардениями. Я увел ее в спальню.

После завтрака (или обеда, называйте как хотите) Карин неожиданно заявила:

– А теперь, mein Lieber, уходи и не путайся у меня под ногами.

– Не путаться у тебя под ногами?

– Ja. Сходи куда-нибудь выпить с друзьями.

– Это Англия. После обеда все закрыто. А что ты собираешься делать?

– Осмотрю дом, как настоящая Hausfrau[92]. Не волнуйся, я не трону вещей твоей матушки. Я вообще ничего не трону. Но познакомиться со своим новым домом я должна самостоятельно, а когда ты вернешься, задам тебе тысячу вопросов. В общем, жду тебя к чаю.

Я с радостью согласился, потому что и в самом деле соскучился по неторопливой долгой прогулке. Вот уже месяц, как у меня не было такой возможности, а погода стояла восхитительная – солнечный июньский день, легкий ветерок. Вооружившись картой и полевым биноклем, я отправился в сторону деревушки Берклер, близ Лейдл-Хилла.

Когда день уже клонился к вечеру, около половины шестого, я – усталый, довольный и изрядно проголодавшийся – возвращался домой по тропке через поля, но неподалеку от Булл-Бэнкса меня внезапно охватило необъяснимо зловещее чувство неотвратимой беды, словно из-за живой изгороди неожиданно выступил человек с дубинкой. Я замер, буквально оцепенев от страха. Ужас был так силен, что мне почудилось, будто на меня действительно вот-вот нападут; я в панике прислонился к дереву, дрожа и испуганно озираясь. Стояла неестественно мертвенная тишина. Казалось, в бескрайнем просторе полей нет ничего живого. Все замерло, как перед грозой. Не слышалось трелей жаворонка или дрозда, в небе не кружили ржанки. Однако солнце по-прежнему сияло, а легкий ветерок ерошил колосящуюся пшеницу. Ничто не изменилось. Вот только пробиравшее до дрожи ощущение пустоты не отпускало. Я ухватился за ветку, хорошенько тряхнул ее – и ничего. Ни жучка, ни гусеницы.

Тянулись минуты. Мой ужас постепенно сменялся каким-то болезненным беспокойством. Я уселся на откос, закрыл глаза, но тут же распахнул их снова: ничего не видеть было куда страшнее, чем видеть и бояться. Мое волнение было призрачным, как во сне, когда спящего мучает беспричинная тревога. Мнилось, будто нечто невидимое моровым поветрием пронеслось над всей округой, совсем рядом со мной.

В конце концов я заставил себя двинуться к дому, и ходьба постепенно развеивала мои страхи. В голове понемногу прояснялось. Казалось, что я поднимаюсь из бездонных глубин к поверхности, и, чтобы помочь этому вознесению, я поднес к глазам бинокль и начал осматривать окрестности. Должно же где-нибудь быть что-то живое! Почти сразу же я заметил нескольких лесных голубей, выпорхнувших из рощицы ярдах в четырехстах от меня, и услышал хлопанье их крыльев.

Наведя бинокль на Булл-Бэнкс, я с облегчением разглядел под крышей над моей спальней сломанный желоб водосточной трубы; я собирался его починить еще с весны. Сделав еще несколько шагов, я заглянул прямо в спальню, как раз в тот миг, когда Карин медленно пересекла комнату, подошла к окну и остановилась, глядя в поля. Солнечные лучи освещали ее лицо, хорошо видное в бинокль. Она рыдала, прижав ладони к щекам.

Она выглядела абсолютно спокойной, не выказывая ни малейших признаков горя или расстроенных чувств, поэтому я – не слыша всхлипов и сам пребывая в смятенном состоянии – не сразу понял, что она плачет. Рыдания не исказили ее черт. И все же, глядя на нее, я интуитивно осознал, что ее скорбь вызвана не мимолетной болью или неудобством. Она рыдала, если можно так выразиться, привычно, будто давным-давно сжилась со своим отчаянием. Она стояла неподвижно, смотрела в окно невидящим взглядом, а из глаз струились тяжелые медленные слезы. Она их не утирала. Одна слезинка сползла по щеке и упала на подоконник. Казалось, Карин рыдает у креста, оплакивая горькую невосполнимую утрату.

Внезапно она обернулась, будто услышав шум за спиной, и торопливо вышла из спальни.

Это наконец-то развеяло мое странное оцепенение. Судя по всему, что-то очень расстроило Карин – нечто большее, чем боязнь одиночества или приступ тоски по дому, и я сообразил, что делать. Я быстро зашагал по тропе, перебрался через перелаз в ограде и по дорожке бросился к калитке, ведущей в Чащу (так мы называли пол-акра пустоши, где росли буддлея, лещина и купы рододендронов; там же стояли качели, с которых когда-то столкнула меня Флик, а в траве пряталась старая водопроводная колонка).

Я прошел в брешь грабовой изгороди, пересек газон и, распахнув двери в сад, окликнул:

– Карин! Карин! Wo bist du, Liebchen?[93] Я вернулся.

В доме стояла тишина, только громко тикали напольные часы. Я снова окликнул Карин. Заглянул на кухню, в столовую и в гостиную. Проверил комнаты второго этажа. Пусто.

Подбежав к парадной двери, я закричал:

– Карин! Карин!

Ответа не было. Я, не закрывая дверей, опустился на кресло в прихожей и попытался сообразить, что делать дальше. Наверное, лучше всего немного подождать, а главное – не волноваться.

Минуты через три под шагами захрустел гравий подъездной дорожки, и в распахнутую дверь вошла Карин, беззаботная, как коноплянка.

Я ошарашенно посмотрел на нее. Она с удивлением замерла на пороге, а потом быстро пересекла прихожую и опустилась на колени у моего кресла.

– В чем делом, милый? – спросила она, обнимая меня за талию и заглядывая в лицо. – Ты чем-то расстроен? Слишком долго гулял?

– Я… нет… то есть… С тобой все в порядке?

– А что у меня может быть не в порядке? Вот дурашка. Что это с тобой? Что стряслось?

– По-моему… я же своими глазами видел…

Я умолк. Карин вряд ли понравится то, что я подглядывал за ней в бинокль. Ну не совсем подглядывал, но все равно. Если бы она мне такое сказала, как бы я это воспринял? А может, мне все привиделось? Хотя нет, ее действительно что-то расстроило, но теперь она в полном порядке. Наверное, лучше об этом не заговаривать. Однако же мне почудилось, что ее огорчение было по-настоящему глубоким, даже пугающим. Я совершенно ничего не понимал.

– Я просто встревожился, когда оказалось, что тебя нет дома. Куда ты уходила?

– С чего тебе тревожиться? Куда я уходила? Вот еще глупости! По-твоему, я собираюсь сбежать?

– Нет, что ты, но…

– В доме нет ни капли молока. Я отправилась в магазин, но, пройдя метров сто, вспомнила, что сегодня воскресенье. А, судя по твоему виду, чай с молоком тебе сейчас не помешает. Ах, бедный Алан! Что же делать?

– Придется выпить виски с содовой. Но вообще, ты права, я устал.

– Что ж, тогда налей и мне виски, пожалуйста.

– Сейчас все сделаю. Погоди, вот только поднимусь наверх, за чистым носовым платком.

– Прямо вот так, в ботинках?

– Они не грязные, честное слово.

Я поднялся в спальню. Подоконник выглядел абсолютно сухим. Я коснулся его пальцами – ничего. Больше я не стал приглядываться, потому что устыдился своего поведения. Карин – моя жена. Если я сразу ее не спросил – а я и не собирался, – то зачем устраиваю эти проверки?

Снизу донеслись звуки сонаты Скарлатти – я ее сразу узнал, хотя не слышал уже много лет. Я спустился в гостиную и занялся напитками. К этому времени я уже и сам не понимал, что именно видел и что на меня нашло в полях.

На следующий день, когда я парковал машину, Карин сказала:

– Алан, многие мои приятельницы – продавщицы. Не кажется ли тебе, что мне надо бы купить простое скромное платье, как подобает женщине, торгующей фарфором? Конечно, из-за свадьбы наши расходы возросли, но мне хочется, чтобы ты мной гордился. Я знаю, что именно мне нужно. Если в магазине есть что-то в этом роде, то обойдется недорого.

– Ну, если недорого…

– Может быть, ты назначишь мне какую-то сумму на содержание? Тогда тебе будет проще, а я буду ее придерживаться – в пределах месяца, разумеется.

– Я все устрою. Вообще-то, я думал открыть для нас совместный счет. А когда мы разоримся, то тебе достанется некоторая сумма на содержание. Договорились?

– Алан, ты слишком щедр. Нет, правда. Ты даже не представляешь, что для меня значит тратить деньги на наряды!

– В Копенгагене ты выглядела великолепно. И кстати, ты на себя ничего не тратила, ясно тебе? Это я сорил деньгами.

Я сказал чистую правду. Карин никогда не брала у меня значительных сумм, разве что деньги на автобусный билет или на покупки по хозяйству. Она никогда не просила у меня дорогих подарков.

– Это тоже очень много значит. Во всяком случае, для меня. А куда лучше пойти?

– В универмаге «Кэмп – Хопсон» найдется все, что тебе нужно. Вон там, через дорогу. Загляни к ним, если хочешь. Не торопись.

У дверей магазина меня дожидались два молодых человека.

– Мистер Десленд? Мы из газеты «Вестник Ньюбери». Вы позволите моему коллеге сфотографировать вас с супругой? Если вам сейчас не до этого, то мы можем попозже…

– Для газеты?

– Да, конечно, мистер Десленд. Как нам стало известно, ваша история весьма романтична. Ваша супруга родом из Германии, если не ошибаюсь? Или из Дании? И вы сочетались браком во Флориде?

– Это вам мисс Криппс рассказала?

– Да, я лично с ней беседовал. Но, разумеется, хотелось бы узнать обо всем из ваших уст, и тогда мы все напечатаем слово в слово. Да, и фотография очень важна. По слухам, ваша супруга очаровательна. Сами понимаете, это поднимет наш тираж.

– Что ж, позвольте пригласить вас на кофе. Моя жена через несколько минут подойдет.

Карин появилась через полчаса (за это время я успел изложить свою версию нашего знакомства в Копенгагене и упомянул о неотложном деле во Флориде, где мы и заключили брак). Как обычно, она выглядела прелестно в платье из темно-синего трикотажа, будто для нее сшитом: облегающий лиф, узкие рукава три четверти и довольно пышная колышущаяся юбка. Платье было скромным, но Карин украсила его тонкой золотой цепочкой, длинной, до самого пояса, что прекрасно оттеняло ее флоридский загар. К присутствию репортера она отнеслась спокойно, ни словом не обмолвилась о посещении универмага и выслушала объяснения молодого человека с легким удивлением, всем своим видом показывая, что, хотя она и не готовилась фотографироваться для газеты, отказываться не станет, если это всех устраивает.

Естественно, меня беспокоило, что́ именно Карин ответит на вопросы репортера о жизни до замужества, но его совершенно обезоружило ее неотразимое очарование вкупе с уверенным достоинством. Она твердо заявила, что ей нечего добавить к моему рассказу и что теперь, когда она стала британской подданной, ей не хотелось бы привлекать излишнее внимание к своему немецкому происхождению. Репортер поспешил заверить ее, что и он сам, и редактор газеты с радостью исполнят требуемое.

– И вообще, миссис Десленд, если уж говорить начистоту, – добавил он, с улыбкой взглянув на фотографа, – то вы – архетип красоты, простите за откровенность.

В этот понедельник в магазине случился неожиданный наплыв покупателей, и, как я заподозрил, не все явились с целью приобрести фарфор. Несомненно, Дейрдра все выходные судачила с подругами, но, судя по некоторым посетителям, леди Элис тоже не держала язык за зубами. Я около часа стоял за прилавком, а потом меня сменила миссис Тасуэлл. Я ушел к себе в кабинет, сделал несколько телефонных звонков (в частности, связался с банком и назначил встречу на следующий день) и просмотрел почту.

Мое внимание привлек каталог с описанием имущества, выставляемого на торги в загородном имении близ Фарингдона через две недели. В начале мая до меня уже доходили слухи об этой распродаже, которую, по всей видимости, непременно следовало посетить. Изучив каталог, я утвердился в своем мнении. Раздел, посвященный фарфору и керамике, содержал восхитительные вещи, по большей части английского производства: «Боу», «Челси», стаффордширские мануфактуры, фабрика Майлза Мейсона и так далее. Я пометил в календаре и дату просмотра, и дату аукциона.

Незадолго до полудня приехала Флик с Анджелой. Когда они вошли в кабинет, я радостно вскочил из-за стола и крепко обнял сестру, уверенный, что теперь, когда она здесь, все будет хорошо.

– Доброе утро, милая Флик! Доброе утро, Анджела. И тебе доброе утро, Синий Медвежонок, – сказал я, целуя Анджелу и пожимая мягкую лапу плюшевого медведя. – Как вы проехались на поезде?

– Ой, дядя Алан, там была дама с ожерельем из таких желтых бус, а в них – настоящая муха. Дама сказала, что бусы из моря.

– Вот здорово!

– А они правда из моря или она пошутила?

– Янтарь? Да, он из моря. В море, знаешь ли, много всяких интересных штуковин.

– А можно я поиграю с фарфоровыми звериками?

– Да, мы с тобой пойдем в торговый зал, к Дейрдре, только погоди минуточку, я поговорю с твоей мамой. Как дела, Флик?

– Прекрасно. Привет тебе от Билла. Кстати, Алан, девушка в синем – это и есть та самая Карин?

– Вообще-то, да.

– Ничего себе! Мог бы и предупредить.

– О чем?

– О том, что она такая сногсшибательная красавица.

– А я и предупреждал. Между прочим, неоднократно. Это вы решили, что я в любовном угаре.

– Придется доложить матушке, что у тебя действительно есть от чего угореть.

– Да-да, уж пожалуйста, так сказать, открой ей причину всех событий.

– Между прочим, как раз эти события ее и расстроили. Алан, ты вел себя как полный идиот. Как ты мог…

– Дядя Алан, ну пойдем уже играть!

– Да-да, пойдем. Хочешь на ручки? Ого, какая ты тяжелая! Нет, не дергай меня за ухо! Флик, а как там маменька? Я, вообще-то, надеялся, что вы с ней приедете.

– Она собиралась, но полковник Кингсфорд пригласил ее на сельскохозяйственную ярмарку. У него же своя ферма. И вообще он очень милый. В пятницу уговорил матушку помочь ему с сенокосом… Точнее, вывел ее на прогулку в поля. Проветриться, как она выразилась.

– Карин, любимая, познакомься: это Флик и Анджела. А теперь, детка… Уф, я утомился держать тебя на руках. Давай-ка найдем Дейрдру и попросим ее показать тебе звериков.

Минут через пятнадцать – я успел продать чашку с блюдцем мануфактуры «Лонгтон-Холл» покупателю с йоркширским акцентом, а Дейрдра, приговаривая: «Осторожнее, осторожнее!» – помогала Анджеле выстроить рядком безуикских лошадок – к нам присоединились Флик и Карин, оживленно беседуя, будто дамы из Женского института на вечеринке.

– И вам понравилось? – продолжала Флик.

– Да, очень, – ответила Карин. – Жаль только, что мы с Аланом еще не были знакомы. Он бы мне многое объяснил. Знаете, я уже привыкла полагаться на него во всем. Особенно сейчас, в незнакомой стране… Я, вообще, такая трусиха… Боюсь всего и всех. С вами никогда такого не было? Ну, когда страшно с кем-нибудь знакомиться? Я так волновалась, что чуть домой не уехала с перепугу. Но сейчас все прошло.

– Да-да, конечно, вам наверняка было очень тяжело…

– Я просто не могла его от себя отпустить. Очень эгоистично с моей стороны…

– Ну что вы! Он же ваш муж. Зато теперь вы вполне освоились в магазине…

– А не пора ли нам обедать? – вмешался я в их разговор. – Я заказал столик в ресторане Королевской гостиницы – в твою честь, Флик. Ты готова, Карин?

– Еще как! Кстати, пока мы не ушли, Алан, – эти статуэтки мануфактуры «Боу», ну, ты знаешь, «Пять чувств»… Ах, Дейрдра! Остановите Анджелу!

Дейрдра на минутку отвлеклась, и Анджела, забыв о лошадках, заинтересовалась пчелой, опустившейся на папоротник в горшке. Дейрдра очень вовремя перехватила детскую ручонку:

– Ой, не трогай пчелу! Она больно жжется. Мистралан, мне тут остаться, пока вы с обеда не вернетесь?

– Нет, не надо, Дейрдра. Давайте повесим табличку «Закрыто на обед» и устроим перерыв до двух часов. Миссис Тасуэлл, вы не возражаете?

– По-моему, мистер Десленд, это совершенно лишнее. Я вполне могу остаться в магазине, пока вы обедаете. У меня бутерброды с собой. А потом, с вашего позволения, я на полчаса отлучусь. Мне надо купить спортивные шорты и…

– Спортивные шорты для вас?

– Нет, что вы, мистер Десленд! Не для меня. Но мне надо сегодня.

– Что ж, договорились, миссис Тасуэлл. Спасибо вам большое. Устройте себе перерыв на час, с двух до трех пополудни.

После обеда Флик и Анджела решили отправиться с Карин за покупками, а потом поехать домой на автобусе с остановки на Уош-Коммон.

– На ужин сегодня boef en daube[94], – объяснила Карин, когда мы вышли из ресторана. – Я вчера вытащила говядину из морозильника и поставила мариноваться, но мне нужны bouquet garni[95] и кое-что еще.

– Вы любите готовить? – спросила Флик.

– Я люблю поесть, – смеясь, ответила Карин. – И Алана надо кормить, ему силы нужны. А в Булл-Бэнксе прекрасно оборудованная кухня, – продолжила она. – Там такой очаровательный старомодный стол, очень устойчивый. И места много. Кстати, чуть не забыла… а миссис Спенсер, наверное, не знает… Вы не объясните мне, как там гриль…

За этим обсуждением я их и оставил, а сам вернулся в магазин.

– Алан, насколько я могу судить по короткому знакомству, она очень приятный человек. И не только внешне: ты и сам знаешь, что она – необыкновенная красавица.

После того как мы, нахваливая, съели говяжье жаркое – и клубнику со сливками на десерт, – я предложил поиграть в скрэббл, но Карин, извинясь, сказала, что лучше почитает годденовскую «Энциклопедию британской керамики и фарфора», а потом ушла принять ванну, чтобы дать нам с Флик возможность поговорить.

Флик, устроившись в своем любимом кресле у дверей в сад, задумчиво помешала ложечкой чай в чашке и продолжила, не дожидаясь моего ответа:

– Ты спрашивал моего совета о финансах. Так вот, я тебе прямо скажу: не смей ничего продавать. Лучше возьми ссуду в банке.

– Неожиданно. А почему?

– Какой же ты тугодум, Алан! Ты совершенно не заслуживаешь Карин. Ты даже не представляешь ее потенциал. Она обеспечит тебе безумный успех, если, конечно, в ней не обнаружится какой-нибудь червоточины, незаметной на первый взгляд. Абсолютно все захотят с ней познакомиться, а познакомившись, никто не сможет ее забыть. Главное, дай ей развернуться. И должна признать, она очень умна.

– В каком смысле?

– Ты, конечно, ничего не заметил, но сегодня она старательно изображала милую беспомощную женушку, которую муж привез в незнакомые пугающие края, и теперь она целиком и полностью зависит от него и не может обойтись без него ни минуты.

– Это потому, что, как ни удивительно, она меня любит. Я и сам не перестаю удивляться.

– Да, конечно, она от тебя без ума. И нисколько не притворяется. Это чистая правда. Просто Карин слегка преувеличивает те ее аспекты, которые ей выгодны: мол, да, я его от себя не отпускаю, но это потому, что я его безумно люблю и жить без него не могу, сами понимаете… В общем, я ее раскусила. А на самом деле она очень сильная женщина. И если потребуется, может быть жестокой.

– По-твоему, у нее есть какая-то корыстная цель? Ну, кроме того, чтобы тебе понравиться?

– Не знаю. Все может быть. Странно, конечно, что она ничего не рассказывает о своих родных и не хочет венчаться в церкви. Однако теперь, когда я с ней познакомилась, мне кажется, что все это не имеет значения. Я ею восхищаюсь. Сам посуди: она тебя любит, она красива, умна и сообразительна. И с чувством юмора у нее все в порядке. По-моему, тебе очень повезло. Если ты считаешь, что она – это то, что тебе нужно. А, как я понимаю, ты именно так и считаешь.

– Ах, Флик, я так рад! Но как же маменька?

– А вот теперь о главном. По твоему же меткому выражению, ты так угорел от любви, что совершенно упустил из виду главную проблему. Чего ты хочешь? Чтобы матушка жила с вами – конечно, если она сама этого хочет – или чтобы она куда-нибудь переехала?

– Ох, даже и не знаю, если честно.

– Вот балда! Это как раз самое важное.

– Ну, во-первых, мне хочется, чтобы они с Карин поладили. Может быть, она согласится приехать и пожить с нами, а там посмотрим…

– Что ж, для начала неплохо. Я с ней это обговорю. Вот только, по-моему, пока она возвращаться не собирается…

– Почему? Она все еще на меня в обиде?

– Нет-нет, не волнуйся. Насколько мне известно, ей очень хочется помириться. Просто мне кажется, что она еще немного побудет у нас.

– Ничего не понимаю… Что ты…

На втором этаже раздался пронзительный вопль. Флик взбежала по лестнице, я бросился следом. Анджела стояла на кровати, вся в слезах, и захлебывалась рыданиями. Флик схватила ее на руки и стала укачивать:

– Ш-ш-ш, солнышко, все хорошо. Мама с тобой. Что такое? Тебе приснилось что-то страшное?

Анджела, флегматичная и невозмутимая девчушка, которую мне редко удавалось расшевелить, сейчас была явно расстроена. Она уткнулась в плечо Флик, обхватила ее ручонками и всхлипнула.

– Все в порядке, солнышко. Ты испугалась, потому что проснулась в незнакомом месте? Мы приехали в гости к дяде Алану, помнишь? А вот и дядя Алан, пришел узнать, что за переполох. Он тоже испугался, думал, с его любимой Анджелой что-то случилось.

– Там вода, мама! – пролепетала Анджела. – Вода!

Карин в белом банном халате заглянула в комнату и, увидев, что нам никакой помощи не требуется, кивнула мне и снова ушла.

– Что за вода, солнышко?

– Много воды! Я в ней потерялась.

– Тебе просто приснилось, малышка. Здесь никакой воды нет. Ну же, посмотри!

– Знаешь, мне тоже однажды приснился такой дурацкий сон, – сказал я, поглаживая ее ладошку. – Давным-давно. И я тоже очень испугался. Синий Медвежонок, а тебе снятся страшные сны?

– Ага, – пропищал Синий Медвежонок голосом чревовещателя. – Но Анджела меня успокаивает, и я больше не боюсь.

Еще несколько минут Синий Медвежонок развлекал нас разговорами, Анджела повеселела, и я, оставив ее на попечение Флик, ушел к себе в спальню.

Света в комнате не было, но сквозь незадернутые шторы струился яркий свет полной луны, освещая склоны холмов на юге. Карин передвинула к окну туалетный пуф и, опершись коленями на него, а руками – в подоконник, разглядывала сад.

– Анджела успокоилась? – спросила она, не оборачиваясь.

– Да, все в порядке. Наверное, уже уснула. Вообще-то, это на нее непохоже. Она очень флегматичный ребенок.

– Я так и подумала, что вы и без моей помощи справитесь.

– Да, конечно.

– Ах, Алан, мне так нравится наш дом! Он просто прекрасен. Вдали от всего… вдали от всяких мерзостей… Я так счастлива. Здесь, с тобой, мне ничего не угрожает! Ну же, быстрее. Я хочу тебя отблагодарить.

Пока я раздевался и чистил зубы, она продолжала любоваться луной.

– А как ты думаешь, Алан, в лунном свете можно загорать? У меня не будет лунного удара?

– Нет, лунный свет может только зачаровать.

– Значит, я зачарована. А что там за деревья? Вон те, большие-пребольшие, на вершинах холмов?

– Буки. Это Коттингтон-Кламп. А правее – Лейдл-Хилл.

– Как красиво! Они такие мощные… Мы с тобой туда пойдем?

– Да, конечно. – Я приподнял подол ее халата и ласково погладил ее обнаженные бедра и ягодицы.

– О, это так приятно! Не останавливайся! Смотри, там все залито серебром – и розы, и люпины. А ты заметил, что в лунном свете они теряют все свои цвета? Я вот смотрю на все и думаю, вот если бы у меня это было, а потом вспоминаю, что оно у меня уже есть – ведь ты мне все это дал! Я все хочу! Все, до последней крошки! А ты чего хочешь, Алан?

– Я хочу… заняться любовью с тобой.

– Но я же тебя не останавливаю!

– Но и не предлагаешь.

– Еще как предлагаю! Неужели непонятно? Просто мне одновременно хочется любоваться садом.

Я прижался к ней сзади, а она, по-прежнему не оборачиваясь и упираясь коленями в пуф, поднесла мои ладони к своей пышной груди:

– Ах! Да, да! Ах, Алан! Я так тебя люблю! Сильнее, вот так! Ах, ты просто чудо!

– Ты меня таким сделала.

– Ах, какая прекрасная ночь! Волшебный лунный свет! Алан, а скажи, если бы ты был фоном, то каким? Ну, как музыкальное сопровождение?

– По-моему, больше всего подойдет andante con motto[96]. А скажи-ка мне, что ты видишь?

– Ну, двор.

– Нет-нет, не так. Тут как орлы и трубы, которые лежат под снежной толщей Альп…

– Холмы, поля пшеницы и луна… Ах, как мне хочется все это вобрать в себя. Все-все: и огромные маки, и кипарис, и этого зверька, который бежит по газону…

– Это еж. Его лучше не трогать.

– Ладно. Тогда пусть будет козлик. Алан, ты ведь мой священный козел, правда?

– Ага. Щедрость Божья.

– Правда? А кто тогда я?

– Там говорится, что ты – творенье Божье.

– Ах, Алан, погоди, не спеши! А чтобы отвлечься, прочти мне что-нибудь из Гейне.

Собравшись с мыслями, я начал:

Wenn ich in deine Augen seh,

So schwindet all mein Leid und Weh;

Doch wenn ich küsse deinen Mund,

So werd ich ganz und gar gesund.

Wenn ich mich lehn an deine Brust,

Kommts über mich wie Himmelslust…[97]

– Но в этом нет ни слова правды, милый. Там, где ты сейчас, ничего этого ты не сделаешь.

– Знаю. Это был просто намек. Я ревную тебя к холмам и саду – ты уделяешь им слишком много внимания.

– Ах ты, бедняжка! Такой добрый, такой терпеливый! Я тебя измучила! Komm![98] – Смеясь, она соскользнула с пуфа, сбросила халат, подбежала к кровати и распростерлась на ней; по обнаженному телу скользили светлые блики лунных лучей и темные тени.

– Mach schnell![99]

18

На следующее утро, проснувшись и обнаружив, что она уже встала, я облачился в рубашку и брюки и спустился на кухню. Карин, Флик и Анджела завтракали.

– …Если ваша матушка и вправду пока не собирается возвращаться, – говорила Карин, – вы не станете возражать, если я изменю кое-что в доме? Так, по мелочам, пока я здесь хозяйничаю. Вы же знаете, присматривать за домом гораздо легче, когда все устроено по-твоему.

– Ну конечно, – ответила Флик. – Доброе утро, Алан. Анджела, доедай скорей. А что именно вы хотите изменить, Карин? Наверняка ведь улучшить, правда?

– Да ничего особенного, – сказала Карин. – Просто хорошо бы сделать здесь сушку для кухонных полотенец и немного переставить посуду в шкафчиках. И с вашего позволения, убрать из ванной комнаты корзину для грязного белья, а вот сюда принести еще один стул. Мне так будет удобнее.

– Я абсолютно уверена, что мама не станет возражать. Алан, я заберу с собой вот этот чемодан. Он же тебе пока не нужен? Мама просила привезти ей кое-какие наряды и украшения, ну и еще пару пустяков. Мы с Карин уже все собрали, пока ты там храпел.

– Ах я храпел? – улыбнулся я. – Помнится, жила тут двенадцатилетняя девица, которая своим храпом мешала всем спать. Ладно, только прошу тебя, собери все-все-все, чтобы мне потом не пришлось отправлять в Бристоль посылки с мочалками и расческами. Ты ведь вечно что-нибудь да оставишь.

– Ах ты, негодник!

– Как хорошо в семейном кругу! – воскликнула Карин. – Сразу становится так уютно. Алан, mein Lieber, я хотела бы сегодня остаться дома, мне тут кое-что нужно сделать. Ты не против? А к ужину купи, пожалуйста, рыбы – камбалу, если будет. Овощей на сегодня достаточно.

Часом позже я отвез Флик на вокзал, пообещав обязательно позвонить вечером, чтобы поговорить с маменькой. Жаль, конечно, что сестра не погостила подольше. Дело было не только в том, что я питал к ней истинную привязанность и что мне недоставало наших задушевных бесед и дружеских перебранок. Меня радовала возможность показать ей Карин – причем так, что это не выглядело пустой похвальбой. Флик хорошо разбиралась в людях; мы были по-настоящему близки, и я знал, что она будет требовательна к той, кого я избрал в спутницы жизни. Бесспорно, если Билл во всем подходил Флик, то и Карин, по той же мерке, во всем подходила мне, и не было необходимости ее расхваливать. Я, как и при знакомстве Карин с Тони, просто отступил на задний план и наблюдал за происходящим. Как верно заметил Джордж Оруэлл, оказалось, что это судьба, но лишь после встречи с ней.

В тот день торговля в магазине шла на удивление бойко. Неожиданно в торговый зал заглянула Барбара Стэннард, в цветастом сарафане, который ей очень шел, в белых туфлях и с белой же сумочкой в руках.

– Привет, Алан, – сказала она, не обращая внимания на Дейрдру. – Рада тебя видеть! А где же царица Савская?

– Если ты имеешь в виду Карин, – холодно ответил я, – то она сегодня осталась дома. А ты как поживаешь, Барбара?

– Прекрасно. Вот только разочарована твоим заявлением. Алан, все только и говорят что о твоей жене! Она такая красавица, а история вашего знакомства так романтична! Правда, что вы с ней сбежали во Флориду?

– Никто никуда не сбегал. Просто у меня были дела во Флориде, вот мы и решили там пожениться.

– Что ж, поздравляю, хотя вы и лишили нас Мендельсона, колокольного звона и лимузина с белыми ленточками. Ты нам испортил все удовольствие.

– Ну, я всегда и все порчу, Барбара, ты же знаешь.

От неожиданности бедняжка опешила, и мне стало стыдно за свое поведение, ведь у меня не было ни малейшего повода ее обижать.

– Мы просто не хотели шумного торжества. Вполне естественно, что Карин волновалась, оказавшись в чужой стране, за сотни миль от родного дома. Вдобавок она немка… А мне срочно понадобилось слетать во Флориду, вот мы и решили провести там медовый месяц.

– И как, все ваши ожидания оправдались?

Я чуть поморщился, и она поспешно добавила:

– Надеюсь, вам повезло с погодой и с гостиницей? А как море? Кстати, вам понравилась американская кухня?

– Вообще-то, мы сняли дом, и даже с экономкой-негритянкой. Мы прекрасно поплавали, и еда была великолепной. Я поправился на целых три фунта.

– Нет, правда, я очень рада, что вы хорошо провели время. Прими мои искренние поздравления. На самом деле я вот зачем пришла, Алан… Видишь ли, хоть мы и не были на вашем свадебном торжестве, мне бы очень хотелось сделать вам подарок. В конце концов, мы с тобой давние друзья… да и мама говорит, что Карин просто красавица, – неожиданно добавила она. – Будь так добр, дай знать, чего бы вам хотелось. Только не забудь.

Я растрогался. До сих пор никто не предлагал сделать нам свадебный подарок. Я тепло поблагодарил Барбару и пообещал обсудить ее предложение с Карин. Мы еще немного поболтали, но от дальнейших расспросов – о маменьке и о том, как все устроится в Булл-Бэнксе, – меня спасло лишь появление нескольких покупателей.

Вечером я возвращался домой (с камбалой!) под дождем – легким, пахнущим свежестью и в общем таким, из-за которого прекращают крикетные матчи и радостно восклицают: «Ах, как хорошо!» Я шел по саду, пропитанному ароматами мокрой травы и листьев, и восхищался гладиолусами. («Им, мерзавцам, всегда нужен хороший дождик, – говаривал Джек Кейн. – Им и георгинам. Поэтому их надо много высаживать. Как дождь зарядит, вот тебе и утешение».)

Карин играла на рояле, и в сад доносились звуки прелюдии Шопена – изысканной, меланхоличной, опутывавшей тончайшей сетью птицу необычайной красоты, о существовании которой никто не подозревал до тех пор, пока гений композитора ее не обнаружил. Я стоял под дождем и слушал чарующую музыку, а потом, смеясь над собственной глупостью – ну сколько можно мокнуть! – пересек газон и вошел в распахнутые двери.

Карин сняла руки с клавиш и призывно раскрыла объятья, но я, замерев на пороге, покачал головой:

– Играй еще.

Она доиграла прелюдию, встала, подошла ко мне и крепко обняла:

– Как твой день?

– Теперь чудесно. Ты ведь этого хотела, правда? Вот она, настоящая жизнь: вечер вторника, дождь в саду, а муж пришел домой и принес рыбу к ужину.

– Это гораздо лучше орлов и труб. Ну помнишь, ты же сам сказал про орлов и трубы?

Я расхохотался:

– Помню, конечно. Просто странно, что ты это запомнила. По-моему, ты тогда была занята чем-то другим.

– Нет-нет, я все помню. И всегда буду помнить. Кроме тех вещей, о которых намерена забыть.

– А как прошел твой день?

– Хорошо. Мы с миссис Спенсер поладили. – Она прильнула ко мне и внезапно тряхнула меня за плечо. – Ах, Алан, я совсем забыла! Я так расстроилась. Понимаешь, я сделала шоколадный мусс на десерт, только переложила яиц, и теперь мусс не стоит.

– Уверяю тебя, любимая, все стоит.

– Да положи ты уже рыбу на стол, глупыш. Nur ein Engländer kann Fisch mit Leidenschaft verwechseln![100] А теперь…

После ужина, когда мы смотрели выпуск новостей по телевизору, она вдруг сказала:

– Алан, а ты знаешь, что у тебя оторвалась пуговица на рукаве пиджака?

– Да, знаю. Более того, она у меня в кармане.

– Я тебе ее сейчас пришью. Куда подевалась шкатулка для швейных принадлежностей? Она должна быть на шкафчике с фарфором, я ее там недавно видела. А теперь ее нет.

– А, я знаю, где она. Вчера вечером ее унесла наверх Флик – заштопать прореху на Анджелином платье. Наверное, шкатулка так и осталась в ее спальне. Она вечно все повсюду разбрасывает. Я сейчас принесу. Наверняка Флик еще что-то забыла, так что придется отправлять ей посылку. И вот так всякий раз, как она приезжает.

– Нет, вряд ли, милый. Не в этот раз. Миссис Спенсер прибиралась в спальнях и не нашла ничего забытого.

Вернувшись со шкатулкой, я воскликнул:

– Ну вот, что я говорил! Флик неисправима. И посылку будет очень трудно упаковать. Как она могла забыть такую заметную вещь!

– Какую еще вещь?

– Анджелину мягкую игрушку. Лежит себе на кресле, там, где ее каждый сразу заметит.

– Неужели она забыла взять синего плюшевого медведя?

– Нет, это не Синий Медвежонок, а зеленая черепаха, большая такая. Не припомню, чтобы я ее раньше видел, но это наверняка Анджелина, – сказал я, повернувшись спиной к Карин, чтобы подкрутить настройки телевизора.

Ответа не последовало. Я обернулся к ней. Она с ужасом уставилась на меня, прикусив палец, а потом глухо спросила:

– Что ты сказал?

– Я сказал «зеленая черепаха». Любимая, в чем дело?

Она молчала, не сводя с меня широко распахнутых глаз. Я подошел к ней:

– Карин, что случилось?

– Не может быть! – воскликнула она, вскакивая с дивана. – Алан, там нет никакой зеленой черепахи! – Она схватила меня за плечи и затрясла. – Никакой зеленой черепахи у Анджелы не было! Не было!

Я ошеломленно посмотрел на нее:

– Любимая, что происходит?

Она топнула ногой и, закрыв лицо ладонями, всхлипнула:

– Говорю тебе, нет там никакой зеленой черепахи! Нет и не было. Пойди проверь, Алан. Пойди и проверь!

– Любимая, я ее своими глазами видел. Вот только что. Бога ради, скажи, в чем…

– Пойди и проверь! – закричала она, ударив кулаком по крышке рояля.

– Хорошо. Пойдем со мной наверх, я тебе покажу.

– Нет! Сделай, как тебя просят. Пойди сам и проверь.

Благодарение Господу, что я поддался гневу, потому что иначе пришлось бы поддаться страху. Меня напугала ее истерика, причин которой я не мог понять.

– Ладно, дурында, я сейчас принесу эту чертову черепаху и ею тебя поколочу! – заявил я и вышел из гостиной.

Не успел я подняться по лестнице, как мне стало стыдно. Мы с Карин никогда прежде не ссорились, и я знал, что она очень впечатлительна. Я вспомнил замечание Тони про гнет красоты, о котором следует постоянно помнить и ни в коем случае не принимать его как должное. Очевидно, для Карин игрушечные или какие-нибудь другие черепахи были связаны с неприятными воспоминаниями, и если она отреагировала неадекватно, то мне следует проявить терпение и понимание, памятуя о том, какой радостью она наполняет мою жизнь.

Я вошел в спальню Флик. Никакой черепахи там не было. На кресле лежала зеленая подушка, и я запоздало припомнил, что она всегда там лежит. Я ошарашенно смотрел на нее. Мне стало не по себе. Впрочем, в сумерках очень легко ошибиться. Вдобавок я почти не сомневался, что Флик забыла какие-то вещи, и готовился ее отругать, так что потому и увидел то, что подсунуло мне злопамятное подсознание. Однако же в этом объяснении были несостыковки, хотя ни для кого другого они не имели бы никакого значения. Во-первых, почему я совершенно забыл о зеленой подушке, которая всегда лежала на этом кресле? А вторая нестыковка заключалась в ответе на первую. Наверное, любого другого можно было убедить в обратном, но я точно знал – так участник автокатастрофы, хотя и отнекивается, но внутренне осознает, что вина за происшествие лежит на нем, – что, поднявшись в спальню Флик первый раз, я четко увидел зеленую игрушечную черепаху. То, что ее там не было, не имело значения. Я был абсолютно уверен в том, что зафиксировал мой разум.

По некотором размышлении я пришел к выводу, что единственно возможным выходом будет признать свою ошибку и согласиться с мнением окружающих – Тони или еще кого-нибудь, кому я решу рассказать об этом случае. Впрочем, о рассказе не могло быть и речи. «Мне почудилось…» Что мне это даст? Кроме того, своим поведением я расстроил Карин.

Я снова спустился в гостиную. Карин выключила телевизор и стояла у камина. Она утерла слезы и немного успокоилась, хотя и не утратила следов недавнего волнения.

– Что тебя задержало, Алан?

– Ты была права, а я – не прав. Прости меня, пожалуйста.

– Значит, там все-таки нет черепахи?

– Совершенно верно. Там лежит подушка.

– Но почему же ты решил, что это черепаха? Почему?

– Бог его знает. По глупости, наверное. Любимая, прости, что я тебе нагрубил. Прости, умоляю.

– Ja, bitte[101], – рассеянно ответила она, наморщив лоб и отрешенно глядя в камин, а потом наконец добавила: – Все это очень странно. Но это я должна просить у тебя прощения. Можно я объясню? Понимаешь…

Я поцеловал ее:

– Нет, ничего не объясняй. Никогда не выражай сожалений и не давай объяснений. Все прошло.

– Это совершеннейший пустяк, честное слово. Я…

– Тогда тем более. Смотри, дождь кончился. Давай погуляем в саду, пока не стемнело. Маменькины резиновые сапоги будут тебе впору. Джек сегодня приходил?

– А, да, приходил. Спрашивал, надо ли ему купить подпорки для турецких бобов, или ты сам этим займешься. А еще он хотел, чтобы ты проверил овощную делянку и потом с ним поговорил. И напомнил, что завтра все закрывается рано, поэтому, наверное, после обеда ты будешь свободен. А я не знала, что все закрывается рано, и почувствовала себя полной дурой.

– Прости, я совсем забыл тебя предупредить. По средам магазины в Ньюбери работают до обеда. Ну, пойдем же – топ-топ-топ.

Много позже, когда мы уже легли спать, я вспомнил, что так и не позвонил маменьке.

Разумеется, все, о чем я рассказываю, следует воспринимать словно бы сквозь колеблющуюся переливчатую призму наших постоянных любовных утех, отбрасывавших яркое сияние на все остальное: работу, финансы, погоду, отношения с окружающими, неторопливое течение дней и томную негу лета. Ни один мужчина, обладая женщиной, не испытывал того невероятного наслаждения, которое я получал от Карин. Нет, наверное, кто-то и испытывал подобное, но большей степени наслаждения представить невозможно. Меня охватывала невыразимая благодать, словно я чудесным образом переносился в мир без холода, боли, недугов или волнений. Карин наделяла меня способностью сознавать, что все это – лишь игра воображения, что в мире никогда не существовало и не существует ничего дурного. Я сжимал ее в объятиях и, чувствуя прильнувшее ко мне тело, смотрел ей в глаза и восклицал: «Ах, здесь, сейчас – это ты!» – будто на меня снисходило некое откровение. Да так оно и было. А потом – самопоглощающий и возрождающийся пламенный вихрь головокружительного, завораживающего удовольствия.

Я никогда не понимал, как Карин удавалось осознавать нужды моей плоти прежде меня самого. Иногда, когда я думал, что желание возвращается, она успокаивала и убаюкивала меня или поднимала с постели, чтобы заняться чем-то другим. Иногда, хотя я полагал, что мое утомленное, обессиленное тело требует, по меньшей мере, суточного отдыха, она разжигала во мне бушующую неутолимую страсть – и отнюдь не потому, что сама недополучила удовлетворения. «Ну же, mein Lieber, – подбадривала меня она, – с меня довольно, но ты-то еще не устал. Неужели ты не чувствуешь? Вот сейчас я тебе докажу». В любви она была не столько бескорыстной, сколько беззаветной, будто танцовщица, парящая сквозь музыку к отдыху и тишине.

Мое неутолимое желание давало Карин огромную власть надо мной, но она никогда этим не пользовалась. По-моему, она даже никогда об этом не задумывалась – мое желание доставляло ей удовольствие и радость, но только в постельных утехах. «Я свожу тебя с ума, правда?» – спрашивала она, поддразнивая и возбуждая меня своей игрой. Никаких иных целей и намерений у нее не было. Ее власть изливалась бесконечно, наполняя меня силой, будто бурлящий водопад, срывающийся с высоты лишь для того, чтобы река продолжала свой бег к морю; из-за этого мое дневное окружение часто казалось иллюзорным, а все повседневные вехи утопали в стремительном потоке беспрерывной страсти. Карин называла ее океаном, и я отправлялся в плавание, проводя в нем долгие дни, изучая его настроение, наблюдая за небом, следуя приливам. Я, будто мореход, был и рабом этого океана, и его хозяином, потому что он предназначался лишь для того, чтобы я по нему плавал. Однако же, как любой океан, его невозможно было подчинить своей воле.

Я никогда не заговаривал о противозачаточных средствах, считая, что это не мое дело, и не знал, принимает Карин какие-то меры для предупреждения беременности или нет. Если бы она хотела, то обязательно об этом бы упомянула.

Брачный союз умов, идея плотской любви как лестницы, ведущей к любви духовной, – все это исчезало, размытое мощными струями водопада. Цель совокупления – не продолжение рода и не удовлетворение участников, а скорее предначертанная участь любовников, неотступное служение богине, самооправданное, как битва для викинга. Любовь Карин да и сама Карин не имела иных средств выражения, кроме тела – своего и моего. Да, она была остроумна и очаровательна, с ней было приятно проводить время, но я совершенно не помню, что именно мы говорили друг другу в такие минуты. И все же парадоксальным образом доставляемое ею удовольствие не было исключительно физическим, как, например, плотный завтрак, горячая ванна или удобные тапочки. Иногда мне почти хотелось, чтобы оно удовлетворяло лишь плоть, потому что, честно говоря, хотя она, в своем великодушии, никогда на это не намекала, я часто ощущал свою неадекватность и даже страх перед лицом такой раскрепощенной самоотдачи и такого безудержного восторга. Мне казалось совершенно невозможным сорвать облачавший ее туманный покров тайны, коснуться того неведомого божества, которому она служила. Проснувшись в ночи, я, как отшельник, представлял себе, что не она сама, а это божество, своенравное, как ветер, дождь или туман, побуждает ее сердце тянуться ко мне, а не к кому-то другому. Я содрогался и ликовал, думая о своем везении. Хотя я сознавал и сознаю, что она искренне меня любила (и доказательств тому предостаточно), иногда она напоминала мне заколдованную принцессу, возлюбленному которой суждено умереть на закате дня. Я до конца понимал ее лишь в одном смысле. В пучине водопада я задыхался, но превозмогал сладкие путы чарующего ужаса и, поднимаясь на поверхность, восклицал, как ребенок, которого подбрасывают в воздух: «Еще! Еще!» Так жеребец Вечности покрывает кобылицу Времени.

И хотя порой я ловил ее на лукавстве и раскрывал ее мелкие хитрости – всегда случайные, а не намеренные, – это лишь усиливало, а не уменьшало мою радость. Однажды вечером, в серебряном свете заката, она закончила играть первую часть ранней сонаты Бетховена – запинаясь, но с явным пониманием и чувством, – я заметил:

– Карин, мне очень трудно поверить в то, что ты говорила мне в Копенгагене. Помнишь, ты сказала, что ничего не знаешь о сонатной форме. Не может быть, что ты исполнила эту часть, совершенно не понимая, как она составлена.

– Я тебе такое говорила? Ничего подобного! Я прекрасно помню тот вечер в Копенгагене. Такое не забывается! Я спросила, можешь ли ты следовать за розой, и взяла с тебя обещание научить меня слушать музыку правильно. И ты меня научил, правда?

– Но ты же сказала…

– Милый, ты говорил о том, что первая часть концерта Моцарта не следует сонатной форме. Что я могла ответить? Что так и было задумано, потому что она гораздо сложнее, создана для развлечения, как оперная… ох, пф-ф-ф-ф! Мне не хватает слов. Где у тебя пластинки?

Часом позже я, умудренный и осчастливленный, сказал:

– Карин, признайся, в тот вечер ты притворилась, что всего этого не знаешь?

– По-твоему, надо было показать красавцу-англичанину, о любви которого я мечтала, что я умнее его, такого серьезного и искреннего? Ах, ну иди же ко мне, глупыш!

Я изменил и свое мнение о том, будет ли от Карин толк в делах. Изучив от корки до корки энциклопедию Джеффри Годдена, она перешла к справочнику Бернарда Уотни «Английский сине-белый фарфор», который читала дома, а в редкие свободные минуты в магазине урывками знакомилась с трудом Арнольда Маунтфорда «Стаффордширская керамика, глазурованная солями». Однажды, примерно через неделю после отъезда Флик, Карин вошла ко мне в кабинет, где я пытался объяснить миссис Тасуэлл разницу между НДС и таможенной пошлиной на импорт товара, и молча поставила на стол маленький стаффордширский чайничек, примерно четыре дюйма высотой.

– Это ведь не из нашей коллекции? – недоуменно уточнил я.

– Теперь из нашей. Как он тебе?

Взяв чайничек в руки, я внимательно его осмотрел: бежевая глина, солевая глазурь с накладными рельефами из белой глины и накладным же орнаментом из подсиненной; крышка с навершием – петелькой в виде лозы, ручка и носик в форме яблоневого привоя, тоже из белой глины… В целом очень скромный, непритязательный, однако же прелестный чайничек.

– В каком смысле «теперь из нашей»?

– Пока тебя не было, к нам зашел посетитель. Я с ним не знакома, но он тебя знает и сказал, что, возможно, тебя эта вещица заинтересует. Сам он держит магазин в Абингдоне, но торгует товаром несколько иного рода, вот и решил, что тебе это больше подойдет. Узнав, что тебя нет, он хотел поехать в Хангерфорд и продать чайник там, но я его остановила.

– Ты купила чайник самостоятельно?

– Конечно, милый. Я поинтересовалась мнением посетителя, и он сказал, что чайник, скорее всего, изготовлен в девяностые годы восемнадцатого века, хотя, по-моему, больше похоже на сороковые. А ты как думаешь? Он просил за него семьдесят фунтов, но мы сошлись на пятидесяти. Я расплатилась чеком с нашего совместного счета.

– Боже мой! Этот чайник стоит гораздо больше!

– Вот я так и подумала. Если честно, мне было очень неловко тратить твои деньги, но очень не хотелось упускать такую прелестную вещицу.

Через неделю мы продали чайник за сто тридцать пять фунтов.

В последующие две недели к нам несколько раз заходил Тони. Я часто заставал его в гостиной или на кухне за оживленным разговором с Карин, занятой приготовлением ужина. Они прекрасно ладили друг с другом.

Как-то вечером я вернулся из магазина – на этот раз с бутылкой мадеры «Буал», которую сразу же открыл, – и вручил по бокалу вина Тони и Карин, как раз объяснявшей:

– Действительно, насколько мне известно, о сексе Иисус говорил не много, но, как всегда, очень разумно. Просто создается впечатление, что… ну, что, в общем-то, секс Ему совершенно неинтересен.

– По-моему, это верное замечание, – сказал Тони. – Естественно, время было другое. Лично я считаю, что Он обращался к людям Его времени и Его родины.

– Видите ли, другие религии… я, конечно, не очень в этом разбираюсь, но складывается впечатление, что другие религии… ах, как трудно объяснить это по-английски! Другие религии уделяют больше внимания плотской любви как способу познания окружающего мира… ну, вы понимаете. Разумеется, учение Христа безупречно, но вот об этом Он мог бы сказать больше, но, увы, не сказал.

– Весьма справедливая критика, – сказал Тони. – Однако же христианская концепция любви и брака хорошо развита и продолжает оставаться здравой.

– Но не кажется ли вам, что Церковь иногда… как бы это сказать?.. игнорирует или старается замолчать тот факт, что у людей есть вполне осязаемые тела, которые предназначены для выражения любви. Из-за этого зачастую складывается впечатление, что плотская любовь не важна и не имеет ничего общего с христианством.

– Ну конечно же. Более того, Церковь преследовала еретиков, сжигала их на кострах, оправдывала работорговлю и бог знает что еще. В истории христианства много постыдных эпизодов, так что каждому поколению приходится начинать все заново и постигать учение Христово самостоятельно. Вот как вы сейчас.

– Тебе нравится беседовать с Тони? – спросил я Карин, когда он ушел домой.

– Да, очень. Я никогда прежде не встречала таких священнослужителей. Он по-настоящему тебя выслушивает и не предлагает заранее заготовленных ответов. Он – как врач, который позволяет пациенту высказывать свои соображения и принимает их как разумные.

Однако же ни в это воскресенье, ни в следующее Карин не пошла в церковь. Я один раз сходил к заутрене и один раз к вечерне, где мои знакомые, разумеется, вежливо осведомились о самочувствии Карин. Я ответил, что с ней все хорошо, и заговорил о погоде. Ненавязчивая поддержка Тони нам очень помогала, равно как и представления о Карин как о загадочной сумасбродной чужестранке.

Тем не менее Карин отнюдь не прозябала в неизвестности. Мы пригласили Стэннардов на обед, и они подарили нам великолепный викторианский складной столик. К нам – и в Булл-Бэнкс, и в магазин – приходили друзья. За две недели нас дважды звали на ужин, один раз – к леди Элис Мендип, куда было приглашено двенадцать человек. Флик оказалась права: интерес к Карин не ослабевал, и меня поздравляли с великолепным выбором спутницы жизни. Из вежливости никто не выказывал удивления, что Алан Десленд женился на такой красавице; та же вежливость удерживала их от расспросов о затянувшемся отсутствии моей маменьки.

На следующий день после необъяснимого происшествия со злополучной черепахой я позвонил-таки маменьке, и мы с ней очень душевно поговорили. Она больше не вспоминала о Флориде, а наоборот, постоянно подчеркивала, как Карин понравилась Флик и как сама она жаждет с ней познакомиться, но так ничего и не сказала ни о сроках своего приезда, ни о том, как следует устроить нашу дальнейшую жизнь в Булл-Бэнксе.

– Я здесь еще немного побуду, родной, – объяснила она. – Ты же понимаешь. Обо мне прекрасно заботятся. Я учу Анджелу читать, так что теперь мы читаем друг другу. Это просто чудесно! И я очень скоро приеду знакомиться с твоей Карин. Я знаю, что вы счастливы вместе, и я за тебя безмерно рада. Флик говорит, что Карин стала большим подспорьем в магазине. Ты наверняка поступил разумно и осмотрительно. Я по тебе скучаю и вернусь как можно скорее.

Поведение маменьки меня заинтриговало. Разумеется, Флик сделала все возможное, чтобы восстановить наши отношения, но я ничем не мог объяснить настойчивое желание маменьки остаться в Бристоле. Тем не менее нас с Карин это устраивало, особенно Карин, которой нравилось, что дом был полностью в нашем распоряжении. Поэтому я воздержался от дальнейших расспросов и просто звонил маменьке через день, однако не всегда заставал ее дома.

– По-моему, твоя матушка – настоящая Веселая вдова, – улыбалась Карин.

Наступила затяжная жара – прекрасные июньские дни, самая подходящая пора для сенокоса, прогулок по саду и, как ни странно, для бойкой работы магазина. В целом мало кто сознает, что чаще всего старинную керамику покупают, когда установилась хорошая погода, Великобритания выиграла три золотые медали, а в королевском семействе появился очередной наследник. Однако же человек за прилавком, который следит за покупателями, как смотритель заповедника за пернатой дичью, очень хорошо это понимает.

Однажды вечером, когда у Тони было свободное время и он согласился, как выразилась Карин, «поработать Ли Дюбосом», мы устроили заплыв по реке Кеннет, от буксирной тропы у магазина канцелярских товаров «Дабл-ю Эйч Смит» до самой пристани. Это заняло всего десять минут, поэтому мы вернулись и сделали еще один заплыв, после чего оделись и отправились в бар «Белый олень».

– Неплохо, но с Ичетакни не сравнится, – заявила Карин.

– Вы бы еще сказали, мол, плавали, знаем, – шутливо заметил Тони.

Карин, запомнив новую для себя идиому, не преминула ею воспользоваться (не к месту, но очаровательно) на ужине у леди Элис. (На том же ужине она сообщила леди Элис, что в копенгагенской конторе мистера Хансена ей было «скучно, как покойнику», – вместо «скучно до смерти»). В один из вечеров мы ушли гулять в лес близ Сэндлфорда, искупались в мелкой теплой речушке Энборн, а потом долго предавались любви на берегу.

В субботу Карин снова заговорила о прогулке по холмам, но даже у реки было так жарко и душно, что я запротестовал. Вдобавок, несмотря на все заботы Джека Кейна, мне давно следовало заняться садом. Карин, чья неуемная жажда роскоши и наслаждений выражалась также и в любви к праздному времяпрепровождению на свежем воздухе, надела соломенную шляпу с зеленой лентой, взяла в руки садовые ножницы и какое-то время срезала увядшие головки цветов, а потом растянулась на шезлонге, лениво перелистывая страницы справочника по старинному английскому фарфору за авторством У. Б. Хани.

– Один англичанин как-то сказал мне, что в Англии все время идет дождь. Теперь я понимаю, что он соврал, потому что вот же я, лежу и загораю.

– Что еще за англичанин?

– Бедный Алан, ты совсем одурел от жары. Лучше отложи тяпку. И вообще, ты похож на распаренного медведя в шубе. Погоди, я принесу тебе пива из холодильника.

В среду – в Иванов день – за завтраком Карин сказала:

– Мы с тобой когда-нибудь доберемся до холмов или нет?

– Как сказала бы Дейрдра, ишь ты, как за эту затею уцепилась!

– Это все из-за той ночи, когда мы смотрели на них в лунном свете. Знаешь, я тогда вообразила, будто я – холмы, а ты – бук, запустил корни глубоко в землю и раскачиваешься легонько под ветром… А там красивые цветы?

– Да. Тебе и впрямь хочется в такую жару бродить по холмам? Смотри, над полями висит дымка, а по краю неба тянется лиловая полоса. День будет знойный, как Лола Монтес.

– Я бы с удовольствием прогулялась, только недалеко.

– Что ж, давай отправимся туда в половине седьмого, когда спадет жара.

Мы устроили чаепитие на веранде, и Карин жадно поглощала крутые яйца, поджаренный хлеб с маслом и кекс с изюмом.

– Я ведь еще ни разу не ходила с тобой на прогулку, правда, Алан? Дай мне джем, пожалуйста, я кекс намажу. А на холмах ветрено? А как ты думаешь, можно в этих туфлях пойти?

Видно было, что мысль о прогулке приводит Карин в восторг. Мы проехали на машине мимо Болл-Хилла и Вест-Вудхэя до Инкпена и свернули на крутую дорогу, ведущую на вершину холма, к Кумбской виселице. Естественно, одинокий мрачный столб, высящийся среди полей, сразу же привлек внимание Карин. Я остановил машину, вышел, сделав вид, что справляюсь с картой, и стал дожидаться, что скажет Карин.

– Ах, что это? Ein Galgen?[102]

– Да.

– А почему… А, с ней связана какая-то история? – быстро сообразила она.

– Да, Черная легенда. Ну, так ее назвал Джон Шлезингер.

– Ой, а расскажи, пожалуйста.

– На самом деле об этом почти ничего не известно. Как сказал однажды Джек Кейн, «а чего тут удивляться – все давным-давно умерли». Достоверно одно: в тысяча шестьсот семьдесят шестом году некие Джордж Брумхем и Дороти Ньюмен были осуждены в Винчестере за убийство жены и малолетнего сына Брумхема – «посохом», как говорится в исторических документах, – на Инкпен-Бикон, неподалеку отсюда. Преступление так ужаснуло местных жителей, что виновных приговорили к повешению в самой высокой точке графства, которая, по странной случайности, находится именно здесь. Тут воздвигли сдвоенную виселицу, и преступников повесили одновременно. Больше здесь никого не казнили, а виселица с тех пор так и стоит.

– Но она… – Карин невольно вздрогнула, – она совсем не старая.

– Верно. Когда одна виселица сгнивает, ее заменяют новой.

Поразмыслив, Карин вздохнула:

– Ох, все это было так давно. Пора бы уже забыть о прошлом. Зачем о нем так долго помнить?

– Похоже, об этом не хотят забывать. В конце сороковых годов Шлезингер снял короткометражный фильм, в котором все роли исполняли не профессиональные актеры, а местные жители. Мне было лет восемь, но я хорошо помню, как мы ходили его смотреть.

– Что ж… – Она пожала плечами. – Давай пройдемся, Алан.

Вечер выдался превосходный; дул легкий ветерок, по небу плыли высокие белые облака. Мы пошли на восток, к форту Уолбери-Хилл, а потом к холму Пайлот-Хилл, откуда были хорошо видны холмы Уайт-Хорс на противоположном берегу Кеннета. Над лугами витал резкий, сладковатый аромат ромашки и пижмы, и, куда ни глянь, пестрели россыпи цветов: пурпурные колосья эспарцета, бледно-голубой цикорий, дикие орхидеи – правда, только ятрышник, – а также кровохлебка и таволга. Карин любовалась ярко-розовыми соцветиями золототысячника, зарослями дремы, малиновым ковром разостланными на затененных склонах, и высокими метелками синца с лазоревыми и бледно-лиловыми цветами одновременно.

– Они дразнятся! Смотри, как языки повысовывали! – Обернув ладонь моим носовым платком, Карин сорвала стебель, усеянный колючими жесткими волосками, и стала внимательно разглядывать колокольчатый рассеченный цветок с торчащими из него тычинками. – Надо было взять с собой садовые ножницы, я бы собрала большой букет из самых разных цветов.

– Полевые цветы быстро вянут, – напомнил я. – Мы не донесем их до дому. Лучше прийти сюда с полной банкой воды и собирать цветы прямо в нее. И брызгалка не помешает. К сожалению, ни у кого не получается совместить прогулку по холмам со сбором полевых цветов. Но мы можем устроить специальную экспедицию.

– Да, в следующий раз. Выкопаем цветы с корнем, принесем домой и посадим в саду.

– Они привыкли к меловой почве, в другой не приживутся.

– Ну, значит, они на меня не похожи. Может быть, пойдем дальше? Я совсем не устала.

– Не забывай, нам еще возвращаться.

– Вернемся, не бойся. По траве очень легко ходить.

Мили через четыре, близ Эшменсворта, она упала на траву, полежала, глядя в небо, перевернулась и начала рыть землю пальцами.

– Что ты делаешь?

– Хочу найти кусок мела.

– Ты себе все ногти обломаешь. Посмотри, мел здесь валяется повсюду. Вот, возьми.

Она подошла к буку и мелом вывела на гладком стволе: «K liebt A»[103].

– Это неправильный мел! Он слишком твердый и царапает, совсем не так, как школьный. – Она снова улеглась на траву. – Иди ко мне. Я знаю, как показать тебе, что K liebt A.

На этот раз она отдавалась мне с какой-то пассивной отрешенностью, но, зная ее, я по-прежнему глубоко и сильно ощущал нашу близость. Карин лежала, вздыхая, смежив веки и полураскрыв губы, и вместо того, чтобы обнять меня, широко раскинула руки в стороны среди густой травы, поэтому я, упираясь локтями и коленями в согретый солнцем и пахнущий тимьяном грунт, чтобы не давить на нее всем телом, не уловил ее оргазма. Наконец она прошептала: «Danke» – и, содрогнувшись, притянула меня к себе. На несколько минут мы замерли в полной неподвижности, так что заяц, выскочив из-за кустов на тропинку, приблизился к нам на несколько ярдов, но потом сообразил, что перед ним люди, и поспешно ретировался. Я встал на колени и посмотрел ему вслед.

Карин легонько коснулась моей влажной обмякшей плоти:

– И кому теперь будет непросто возвращаться, мой милый утомленный мальчик?

– Тебе, моя чудесная ненасытная девочка. Пойдем!

– А ты помоги мне подняться! Вверх, на самую вершину холма!

Наконец мы вернулись к виселице. Было заметно, что Карин выбилась из сил. Мы гуляли почти три с половиной часа. Смеркалось. Мы обсуждали – не слишком серьезно – назначенные на следующую неделю торги в Фарингдоне, как вдруг Карин воскликнула:

– Алан, что это там, рядом с машиной?

Я навел бинокль на наш автомобиль. У колес лежала большая черная собака – эльзасская овчарка довольно свирепого вида. Она настороженно подняла голову и оглядывалась по сторонам, как будто поджидала кого-то, но поблизости не было ни других машин, ни людей. В сумерках я не разглядел, есть ли на собаке ошейник, зато ясно заметил сверкающие клыки. Ничего хорошего это не предвещало.

Мы подошли поближе. Пес встал и потянулся, не сводя с нас напряженного взгляда и не собираясь отходить. На нем был ошейник.

– Не нравится мне этот пес, – сказал я Карин. – Давай-ка я подгоню машину сюда, мало ли что взбредет ему в голову. Похоже, он откуда-то сбежал. Я попробую проверить, есть ли на ошейнике фамилия и адрес владельца.

– Как скажешь, милый, – пожала плечами Карин. – Он меня нисколечко не пугает.

– А вот мне страшновато. Он все-таки не щенок.

Я направился к машине. Пес тут же подобрался, вздыбил шерсть, оскалился и зарычал, а потом злобно залаял. Я обошел машину с другой стороны, а он направился следом, не спуская с меня глаз и заливаясь лаем. Успокоить его мне не удавалось. Я двинулся к водительской дверце, но пес рыча припал к земле и приготовился к прыжку. Я в полной растерянности замер.

Вдруг у меня за спиной послышался голос Карин:

– Милый, похоже, он тебя почему-то невзлюбил. Отойди в сторонку, я попробую…

– Нет-нет, не стоит. Вдруг он тебя покусает?

– Ну, я не собираюсь торчать здесь всю ночь. Вдруг здесь бродит призрак этой самой Дороти. Дай мне попробовать. Честное слово, ничего страшного не случится. Отойди, пожалуйста, вон туда…

Я отступил, а она, не двигаясь с места, окликнула пса по-немецки. Как ни странно, он тут же успокоился и перевел взгляд на нее, будто понимая ее слова, а потом медленно, на негнущихся лапах, подошел к ней, склонив морду к земле. Карин протянула к нему руку.

– Карин, не трогай его!

– А, пф-ф-ф!

Она схватила пса за ошейник и наклонилась поближе, но, вздрогнув, громко ахнула:

– Was… was ist denn?[104] Алан! Что это значит? Алан, иди сюда, скорее!

Я подбежал к ней. Пес стоял спокойно. Я приподнял ошейник двумя пальцами. На медном жетоне было выбито слово «DEATH»[105].

Скажу честно, я и сам вздрогнул. Карин нервно всхлипнула и схватила меня за руку, испуганно озираясь:

– Алан, прошу тебя…

Страха я не испытывал, но меня не отпускало тревожное чувство нереальности происходящего. Я снова посмотрел на жетон, и внезапно здравый смысл возобладал.

– Карин, не волнуйся, – сказал я. – Это фамилия хозяина, произносится «Дейас». Вот в чем дело. Я попробую повернуть ошейник, там должен быть жетон с адресом.

Так оно и было. Оказалось, что хозяин пса жил в Линкенхолте, милях в двух отсюда.

– Что ж, придется отвезти пса туда, – сказал я. – Честно говоря, я поражен твоими способностями. Ты наверняка укротишь даже льва. Давай-ка попробуем заманить пса в машину.

– Алан, а это правда? Ну, что это фамилия?

– Да, конечно. Кстати, есть еще английское имя Тод[106]. Тебя же это не пугает?

– Ой, не знаю… Я его больше видеть не могу. А Линкенхолт в сторону дома или нет?

– Нет, в другую сторону, здесь недалеко.

– Значит, ты будешь возвращаться этой дорогой?

– Да, а что?

– Тогда я подожду тебя здесь. Пес успокоился и будет себя хорошо вести. Я посажу его на заднее сиденье и ремнем безопасности привяжу за ошейник. О, тут и веревочка нашлась.

– И ты останешься в одиночестве?

– Да.

– А как же призрак Дороти Ньюмен? Хотя, помнится, ты говорила, что не веришь в привидения.

– Что ж, если я ее встречу, мы с ней поболтаем. Все, Алан, поезжай! Возвращайся поскорее, чтобы мы наконец-то отправились домой!

Пес спокойно устроился на заднем сиденье, и до Линкенхолта я доехал минут за десять, не больше. Первый же встреченный местный житель подсказал мне, как найти нужный дом – муниципальной застройки, на две семьи. Заглянув за изгородь, я увидел пожилого человека с трубкой в зубах, неторопливо сворачивающего садовый шланг у распахнутой двери сарая.

– Скажите, а ваша фамилия случайно не Дейас?

– Да, меня зовут Боб Дейас. Чем могу помочь?

– Видите ли, у меня в машине ваш пес. Я его у виселицы нашел.

– Вот чертяка! – воскликнул мистер Дейас. – Сбежал-таки, мерзавец! Простите, я недоглядел. Небось, за вашими овцами гонялся?

– Нет, вам повезло. Я не фермер. Но все-таки вы за ним присматривайте.

– Ну да, как же без этого. – Мистер Дейас отвязал пса, вывел его за ошейник из машины и захлопнул дверцу. – Ах ты, негодник! Вот увидишь, я с тебя три шкуры сдеру! Фу, Растус, марш в сарай и сиди там.

Пес повиновался.

– Вы его прозвали Растус, потому что он черный?

– Нет, просто так уж получилось. Моя дочь изучает античную литературу в Кембридже, – без ложной скромности пояснил мистер Дейас и пренебрежительно хохотнул, – вот и назвала его Орестом.

Мне хотелось побыстрее с ним расстаться, но вежливость не позволяла. Притворившись непонимающим, я осведомился:

– А почему?

– Ну, Орест – это вроде бы какой-то тип из греческой мифологии, который ни перед чем не останавливался, чтобы отомстить за родных. Сюзи сказала, что это хорошее имя для сторожевого пса. Только оно какое-то напыщенное, вот мы его и переделали в Растуса. Собаке нужно простое имя, чтобы помнила и откликалась. Вот только на него иногда находит. Он не доставил вам лишних хлопот?

– Нет-нет, мы с ним справились. Хотя, конечно, он на кого угодно наведет страху, рыская в сумраке ночном.

– Ну, места здесь уединенные, так что свирепый на вид пес не помешает. Вы уж простите, если он вас напугал. А не хотите ли чаю?

– Спасибо, но мне пора. В другой раз. Спокойной ночи.

Я вернулся в угасающем свете дня. Карин сидела на траве, прислонившись к виселичному столбу, и смотрела на сумрачные склоны Кеннета. Увидев меня, она вскочила и подбежала к машине:

– Ах, как ты быстро, Алан! Я так проголодалась! А ты?

– И я тоже. Как там Дороти?

– Она спросила, не страшно ли мне сидеть под виселицей, а я сказала, что у меня нервы будто стальные канаты. Мы с ней подружились.

19

От Ньюбери до Фарингдона миль тридцать по прямой, но, чтобы доставить Карин удовольствие, я вел машину медленно, кружной дорогой, по долине Лэмбурна к Грейт-Шеффорду и, перевалив через холмы Уайт-Хорс, к Уонтаджу. Карин была превосходной спутницей в поездке и восторгалась всем, что видела: кирпичными домиками под соломенными крышами, шиповником и бузиной в живых изгородях, промельками речушки под ивами.

– Здесь ловят рыбу? В такой маленькой речке?

– Речка маленькая, да удаленькая. Она течет в меловой породе, поэтому рыбу здесь удят только на искусственную мушку, и в воду забредать не надо. Одно из лучших мест для рыбной ловли на юге графства. Если повезет, можно поймать форель весом в полфунта. Прекрасная порция для одного человека.

– Вот когда я займусь лепкой керамики, то сделаю статуэтку мистера Десленда с великолепной удочкой и сачком. Ну и с рыбой, конечно. Ritterlich befreit’ ich dann die Prinzessin Fisch…

– Und ihr Kuss war Himmelsbrot, glühend wie der Wein[107]. Это про тебя, любимая!

У Риджуэйской дороги я остановил машину. Мы прошлись по возвышенности, и я показал Карин гряду Кумбских холмов на противоположной стороне долины, в пятнадцати милях к югу.

– Вон там мы были в прошлую среду.

– Это холмы Уайт-Хорс? А почему они так называются?

– Погоди, через часок сама увидишь.

В Уонтадже мы зашли перекусить в паб «Медведь». Карин, будто шестилетнего ребенка, распирало любопытство, и она засыпала меня вопросами:

– Ой, а почему «Медведь»? И что такое корявый посох? Кто такой граф Уорик? Это статуя короля Альфреда, да? А правда, что он сражался с датчанами?

Мы отправились на запад по долине Уайт-Хорс, и я снова остановил машину, чтобы показать Карин Звучащий камень. Мне никогда не удавалось извлечь из него какие-либо звуки, но Карин сразу же сообразила, что и как делать, и несколько раз дунула в отверстие, послушно издавшее низкий, глубокий гул. Зарумянившись от удовольствия, она приняла поздравления от меня и от местной смотрительницы.

– Если сейчас из-за холмов сюда сбегутся воины, я поведу их в бой на колеснице с клинками в колесах, – заявила она.

В местном магазине мы запаслись батончиками «Марс» и съели их по дороге к Уффингтонскому городищу. Вокруг никого не было, поэтому мы решили не обращать внимания на знак, запрещающий ходить по Лошади.

– Не понимаю, зачем он здесь, – сказал я. – Я коренной уроженец Беркшира, и в моем детстве здесь никаких запретительных знаков не было.

– Я стану в глаз и загадаю желание, как ты мне рассказывал.

Карин собралась было шагнуть вперед, но внезапно остановилась:

– А от этого ничего плохого не случится?

– Как это?

– Ну, я вроде как вторгаюсь в ее владения…

Она достала из сумочки монету и ребром вдавила ее в грунт:

– Versöhnung![108] Как это сказать?

– Умилостивление.

Карин шагнула на меловой глаз и молча замерла, глядя на Драгон-Хилл и восьмиугольную башню уффингтонской церкви.

– Это старинная церковь, да? – И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Помнишь, ты рассказывал мне стишок про Белую Лошадь? Про то, что ее надо искупать?

– Белую Лошадь надо отмыть, сквайр обещал всех наградить…

Она выслушала стишок до конца, а потом неожиданно бросилась ко мне с объятиями, едва не сбив с ног.

– Я загадала, чтобы…

– Нет-нет, не говори. Если хочешь, чтобы загаданное сбылось, то никому об этом не рассказывай, даже мне.

Она обиженно надула губы:

– Ну и ладно. Все равно я загадала желание. И если Лошадь не подведет – а я точно знаю, что она не подведет, – то ты, любимый, очень удивишься! Ну, кто последний добежит до машины, тот и кукушонок!

И Карин бегом сорвалась с места.

– Слишком жарко и слишком далеко! – крикнул я вслед. – Сдаюсь. Ты победила.

Она остановилась, и мы, держась за руки, пошли вдоль земляной насыпи городища.

Торги проходили в имении, расположенном к югу от Фарингдона. Величественный особняк в стиле королевы Анны, со стенами красного кирпича и окнами в белых раздвижных переплетах, венчала черепичная крыша; ветви старой магнолии затеняли с одной стороны широкий лепной карниз. Полицейский направлял подъезжающие автомобили на луг напротив дома, и в высокие кованые ворота устремлялось множество людей. Пахло азалиями, примятой травой и сигарами.

– Вот бы нам такой, – шепнул я Карин, остановившись на усыпанной скрипучим гравием дорожке, чтобы полюбоваться колоннами и фронтоном парадного входа.

– Ach, nein! Я не хочу уезжать из Булл-Бэнкса.

– Но этот особняк стоит намного больше.

– Ну и пусть. В Булл-Бэнксе я счастлива, там мне легко и спокойно. Булл-Бэнкс ist mein Schloss[109].

По распоряжению устроителей аукциона, на лужайке у особняка разбили огромный шатер, где для осмотра выставили все имущество, кроме крупных предметов мебели. Посетители, с каталогами и карандашами в руках, ходили между столами, переговаривались, делали пометки, а в углу две очаровательные седовласые старушки в клетчатых передниках торговали чаем и кофе. Прелестная картина традиционной английской жизни! Мне стало любопытно, кто купит сам особняк. Уж его-то не увезут за границу.

Нам с Карин торопиться было некуда, поэтому сначала мы неспешно разглядывали мебель, столовое серебро, постельное белье и садовый инструмент, а потом обстоятельно занялись осмотром керамики и фарфора.

– Знаешь, тут много неплохой кухонной утвари, – сказала Карин, рассматривая вещи, продаваемые партиями: мясорубки, скалки, чайные ситечки, кастрюли и сковородки с крышками и без, бронзовые подносы, чугунные дверные упоры и прочее. В миски и тазы с выщербленными или сколотыми краями свалили яйца для штопки, старинные ярмарочные безделушки, пожелтевшие от времени черно-белые почтовые открытки и нитки потертых бус.

– Мне нравится чехол для чайника, вот этот, в виде сельского домика, – заявила Карин.

– Gemütlichkeit[110].

– А мне нравится Gemütlichkeit. Я сама очень gemütlich.

– Не может такого быть!

– А можно я еще посмотрю на эти… как ты их назвал?

– Партии товаров.

– Ну да, на партии товаров. Может, завтра что-нибудь куплю.

– Хорошо, только не слишком увлекайся. На торгах так часто бывает. Не забывай: мы – обедневшие Десленды. Кстати, судя по номерам, эти партии выставят на торги ближе к концу, после обеда.

– Ничего, я подожду. Ой, посмотри, заводная мухоловка! Со сломанной пружиной. Какая прелесть!

Как и обещал каталог, коллекция фарфора и керамики привела меня в восторг. Первым делом я заметил вустерский чайный сервиз «синяя чешуя», сделанный примерно в 1765 году. Благоговейно осмотрев шестигранную подставку для чайника, молочник с носиком в виде воробьиного клювика, сахарницу с крышкой, я решил предложить за сервиз максимум тысячу шестьсот фунтов стерлингов. Карин, которой очень нравились фарфоровые фигурки птиц и зверей, подошла к паре керамических сов, рядом с которыми стояли статуэтки сокола и козодоя.

– Ах, Алан, я бы душу за них отдала! Спасибо тебе и твоим книгам. Так что не смей говорить, что я ничему не научилась.

– А я и не скажу.

– Чья это работа?

– Это «Челси», периода «красный якорь», середина восемнадцатого века. Прекрасный образец работы мистера Спримонта. Бог знает за какие деньги продадут сов, но за сокола можно побороться. Назначим максимум восемьсот фунтов, ладно?

– А потом мы его продадим?

– Боюсь, что придется. Это же бизнес.

Действительно, на торгах собрались те, для кого керамика и фарфор были в первую очередь прибыльным делом. Повсюду звучала французская и немецкая речь. Общий настрой присутствующих был каким-то озлобленным и безжалостным, что, по-моему, не сулило ничего хорошего антиквару, стесненному в средствах. Пока я горестно представлял себя одиноким легким бронеавтомобилем, окруженным тяжелым танковым батальоном, меня окликнули. Я обернулся и увидел Джо Мэтьюсона, антиквара из Рединга. Его прямота часто граничила с грубостью, но меня это не отталкивало, и вот уже несколько лет мы приятельствовали. Я криво улыбнулся и пожал плечами, ткнув большим пальцем в сторону «красного якоря».

– Бесполезно, старина, – ухмыльнулся Мэтьюсон. – Эти сволочи нас завтра вмиг обставят. Не знаю, зачем я вообще сюда притащился. Понаехали всякие лягушатники и чертова немчура…

– Ничего страшного, Джо. Считайте, что устроили себе выходной. Кстати, познакомьтесь, это моя жена, чертова немчура… Карин, это Джо Мэтьюсон, мой приятель-пират.

– Ну, ее я не назвал бы чертовой немчурой, – без всякого смущения заявил мистер Мэтьюсон, обменявшись рукопожатием с Карин. – Не обращайте на меня внимания, это из меня прет пролетарское воспитание. На позапрошлой неделе я видел вашу фотографию в «Вестнике Ньюбери», но она не воздает вам должное. А вы тоже интересуетесь фарфором? Алан вас образовывает или вам это скучно до смерти?

– Нет, мне ни капельки не скучно, – ответила Карин. – Совсем наоборот. Мне хочется купить все-все-все и больше с этим не расставаться.

– А, значит, вы из этих, кхм… – сказал мистер Мэтьюсон. – Учитесь себя перебарывать, голубушка. В нашем деле нужно мыслить как черкесский работорговец. Продавать с прибылью можно все, даже неземную красоту, – продал и глазом не моргнул. Вот так-то. И чему он вас только учит? О, а это у нас что?.. Нет-нет, Алан, не подсказывайте. Мне интересно, что знает ваша дражайшая супруга.

Он указал на сервиз фабрики Майлза Мейсона, замеченный мной чуть раньше. Прекрасный десертный набор: сервировочные тарелки (четыре в форме раковин и четыре квадратные), двенадцать десертных тарелок и раздаточное блюдо на ножках; все расписаны ботаническими образцами с указанием их названия на обратной стороне тарелок. Кое-где виднелись щербины и сколы по краям, но ничего особо страшного.

Внимательно осмотрев сервиз, Карин сказала:

– Он английский. По-моему, самое начало девятнадцатого века…

– Отлично! А как вы думаете, за какую цену его продадут? – спросил мистер Мэтьюсон. – В нашем деле это главное, голубушка.

– Наверное, тысячи за полторы…

– Завтра уйдет за все две, если не больше, – сказал мистер Мэтьюсон. – Здесь такие хваткие типы собрались… Но вы, голубушка, молодец. Как я погляжу, Алан своего не упустил. – Он потрепал Карин по руке.

– Послушайте, Джо, может быть, завтра на торгах нам стоит объединить наши финансы? Попытаемся приобрести пару вещиц, а прибыль потом разделим поровну.

– Отличная мысль, старина! Вот прямо сейчас что-нибудь и присмотрим.

Мы решили поторговаться за имперских пастушка и пастушку мануфактуры «Боу», украшенных полихромной росписью, – если их цена не превысит полутора тысяч фунтов стерлингов – и за парочку с маскарада в Ранела-Гарденс, отмеченных клеймом «золотой якорь» фабрики «Челси».

– Но за них придется отвалить тысячу триста, – предупредил меня мистер Мэтьюсон. – И то если очень повезет.

Мы еще немного посовещались, и тут я обнаружил, что Карин куда-то пропала.

– Ха, вот вы ее и потеряли, старина, – хохотнул Мэтьюсон. – В таком месте лучше не спускать с нее глаз. Нет, не волнуйтесь, – с отеческой заботливостью добавил он, хотя я вовсе не беспокоился. – Вон она, приценивается к тому, что подешевле. Никогда не пойму, почему женщин так и тянет на всякое барахло. Разорит она вас, помяните мое слово, старина. Шучу-шучу.

Карин ходила вдоль столов с кухонной утварью, заглядывала в миски и кувшины, рассматривала на просвет хрустальные вазы и приподнимала крышки кастрюль и сковородок, проделывая все это сосредоточенно, с невозмутимой отрешенностью.

– Что ж, все, что мне интересно, я отыскал, – сказал мистер Мэтьюсон. – Давайте-ка пропустим по стаканчику, удовлетворим, так сказать, внутренние потребности. Скажите супруге, что довольно уже ей время зря терять, лучше удалиться в какое-нибудь приятственное заведение неподалеку.

После обеда мы вернулись в имение, но ненадолго. Я определился с планами на следующий день, но из любопытства решил вместе с Джо осмотреть мебель, поскольку он возлагал на нее бо́льшие надежды, чем на керамику. Особняк, прекрасный и снаружи, и изнутри, к сожалению, был в запущенном состоянии. В гостиной, облицованной дубовыми панелями, тяжелые складные ставни на окнах были распахнуты, а у южного окна стоял рояль «Стейнвей». Карин, спросив позволения у рассеянного вида дамы с оранжевой перевязью (знаком официального положения), села за инструмент и начала играть. Вокруг столпились люди.

– А пианистка продавать вместе с рояль? – манерно поинтересовался толстяк в пенсне и с черной остроконечной бородкой. – Я бы купить.

Его спутники угодливо захихикали.

По дороге домой мы попали под ливень. Один из дворников сломался. Я оставил машину в ближайшем центре техобслуживания, намереваясь забрать ее утром, и мы пошли к дому по аллее, а потом через Чащу.

– Обожаю запущенные участки сада, – сказала Карин. – Ой, какая трава высокая! Алан, ее вообще стригут? Или ты нарочно велишь оставить?

– Траву стрижет Джек, когда у него выпадает свободная минутка. Ну или я. Я ему никогда и ничего не приказываю – садовники этого терпеть не могут, особенно те, которые помнят тебя трехлетним мальчуганом.

– А что это там, в траве? О, водопроводная колонка! Она работает? – Карин включила воду. – Надо же! Какая прелесть! А под ней какая-то выбоина…

– В детстве нам с Флик иногда разрешали наполнять эту ямку водой, и мы там плескались.

– Видно, у тебя было счастливое детство.

– А у тебя, любимая? – Она не ответила, и я добавил: – Ты мне ничего не рассказываешь…

Я так утомился за день, что последние слова прозвучали капризно и обиженно. Мне явно не следовало этого говорить.

Немного помолчав, Карин решительно повернулась ко мне:

– Что ж, я тебе все о себе расскажу. Если хочешь. Все. О том, как я жила до нашей встречи. Ну, хочешь?

Я неуверенно взглянул на нее. Она молчала, только дразняще посмеивалась, как будто понимала причины моего смятения и растерянности прежде, чем я сам их осознал.

– Давай присядем, – наконец сказала она. – Вот сюда, в траву. – Карин опустилась на колени у моих ног и, взяв меня за руки, усадила на землю.

Внезапно я понял, что удовлетворявшее меня нежелание что-либо узнать о ней основывалось не на моих хороших манерах, не на тактичности и даже не на восхитительном ощущении чуда, которое я испытывал всякий раз в ее объятиях. Да, все это играло определенную роль, но гораздо сильнее и глубже было чувство ревности. Прошлое Карин не было мне безразлично – я ненавидел его, как соперника, как заклятого врага. Мне хотелось пребывать в блаженном неведении, где именно и как она жила, что делала, с кем водила знакомство до нашей встречи. Воздерживаясь от расспросов, я полагал себя великодушным, но Карин вывела меня на чистую воду и, раскрыв мой самообман, прекрасно знала, что я отвечу.

– Нет! – воскликнул я и, сообразив, что ответ звучит слишком резко, будто отрицание дурных вестей или обвинений, тут же со смехом поцеловал ей руки. – Ты – пенорожденная в Пафосе, я знаю, я там был. О Карин, возлюбленная моя, у тебя нет прошлого!

– Ach, nein, я тебе все расскажу. Алан, неужели ты боишься?

– А чего мне бояться? Разве что чуть позже, ночью, – сегодня или еще когда-нибудь. Погоди, дай-ка я закрою кран. В такую жару незачем лить воду попусту.

Карин вскочила и, потянувшись к колонке, брызнула на меня водой:

– Хочешь начистоту? Вот тебе. – Закрыв кран, она порылась у меня в карманах брюк, вытащила носовой платок, утерла мне мокрое лицо, а потом свои руки. – Ах, какие качели! На них можно качаться? Они меня выдержат?

– Да, конечно. Я менял веревки прошлым летом, для Анджелы.

Она уселась на качели, оттолкнулась ногами и начала раскачиваться, высоко перехватив веревки; под светло-зеленой блузой четко очертились груди.

– Интересно, а можно заниматься любовью на качелях?

– А, опять эта Ри-миддалия! Наверное, это не очень удобно.

Она соскочила на землю, задрала подол юбки сзади и, извернувшись, поглядела за спину:

– Ну вот, сиденье мне всю попу перепачкало. Правда, тут не очень грязно, просто пыльно. Милый, почисти, пожалуйста.

Я начал осторожно стряхивать грязь с юбки, а Карин обняла меня и вздохнула:

– Сильнее, Алан, сильнее!

– Ты же знаешь, в спальне нас ждет великолепная кровать.

– Да, но сначала – ужин. Я проголодалась, а ты?

– И я тоже. А что на ужин?

– Спагетти алио-э-олио. Чтобы мы оба начесночились. Ах, Алан, помнишь ужин в «Золотом фазане»? И Schnecken? Знаешь, я тогда просто изнемогала от страсти. Правда, что улитки так действуют?

– Скорее, это подсознательный намек. Они напоминают кое-что еще, что можно взять в рот.

– Ммм, вкусно. Нарву-ка я вот этих больших ромашек и… что это? Щавель? Соберу букет для гостиной.

– Цветки щавеля сразу же разлетятся повсюду.

– Прямо как я. Ничего страшного. Помоги мне, милый! Сорви вон те высокие стебли.

Только мы откинули сваренные спагетти на дуршлаг, как зазвонил телефон – маменька. Она была в превосходном настроении, и несколько минут мы обсуждали прекрасную погоду, торги в Фарингдоне, пикник, на который она съездила днем ранее, и успехи Анджелы в чтении.

– Алан, милый, – вдруг сказала маменька, – я вот зачем звоню. Не поверишь, но в среду я собираюсь на бал.

– Боже мой, маменька, какая прелесть! На бал графства?

– Нет, на бал для молодых фермеров. А пожилые фермеры должны за ними присматривать, понимаешь?

– Не очень, но чувствую, что там будет весело.

– В общем, не мог бы ты упаковать мое бальное платье – ну, такое, золотистое, ты знаешь, – подходящие туфли и еще пару вещей, я сейчас тебе все перечислю… и привезти все это мне. Вряд ли стоит тратиться на новый наряд, платье очень миленькое, мне бы хотелось в нем… Только если почтой пересылать, то к среде не дойдет, понимаешь?

– Ох, маменька, я бы и рад сам все привезти, только, боюсь, не смогу. Завтра торги в Фарингдоне, а в среду утром у меня встреча с двумя американцами, очень важными клиентами. Но, послушай, почему бы тебе самой не приехать? Мы будем только рады.

– Нет, милый, не получится. Видишь ли… Ах, Алан, может быть, твоя Карин сможет все это привезти? И тогда она сходит с нами на бал. Билл найдет ей спутника. Алан, ты бы меня так выручил!

В голосе маменьки звучали умоляющие нотки. Хотя я не желал расставаться с Карин даже на одну-единственную ночь, мне пришло в голову, что это великолепная возможность наладить отношения и вернуть все на прежний курс. А вот отказ может «задеть и доставить неудобство», как предупреждают плакатики на стенах пабов. Ничто не мешало Карин поехать в Бристоль. В данном случае, судя по всему, самым мудрым решением было согласиться.

– Что ж, маменька, я сейчас объясню все Карин и попрошу ее поговорить с тобой. Вдобавок будет лучше, если ты продиктуешь ей список всего необходимого, а то я обязательно что-нибудь напутаю. Минуточку.

Я ввел Карин в курс дела, и она, как обычно, все сразу поняла.

– Алан, я просто обязана поехать. Отказаться невозможно. Да, конечно, я с ней поговорю. А ты пока натри сыру для спагетти и, ради бога, присмотри, чтобы ничего не подгорело.

На кухню доносились обрывки разговора:

– Я так рада вас слышать… о, ja. Да-да, мы очень счастливы. Да, с Аланом все в порядке. Ах, это замечательно, так мило с вашей стороны. Наконец-то мы с вами познакомимся. Нет, что вы, никакого беспокойства. Погодите, я возьму карандаш… В шифоньере… ja, на верхней полке… и золотистую сумочку, ja, конечно… Давайте я вам прочту список… Завтра вечером увидимся… я так рада…

Я с грохотом поставил тарелки в духовку, чтобы они согрелись. Шум льющейся воды окончательно заглушил телефонную беседу. Спустя несколько минут Карин, со списком в руках, вернулась на кухню.

– Карин, а почему завтра вечером? Бал ведь в среду. Наверное, лучше поехать в среду утром?

– Милый, я же хочу сэкономить нам денег. Как далеко от Фарингдона до Суиндона?

– Миль десять или одиннадцать.

– Ну вот, глупыш. Завтра после торгов отвезешь меня на вокзал в Суиндоне. Билеты оттуда стоят дешевле, и твоя матушка только обрадуется, что я так быстро приехала. Вдобавок у нее будет время проверить, все ли в порядке с вечерним платьем, она ведь его давно не надевала.

– Значит, мне придется провести в одиночестве целых две ночи!

– Пригласи Дейрдру. Она обрадуется.

– Она, может, и обрадуется, а вот я – нет.

– Что ж, сегодняшняя ночь не должна пройти впустую. Но сначала ужин. Я сейчас все подам. Ты говорил, что у нас есть кьянти, милый? Налей мне бокал, пожалуйста. Да, прямо сейчас.

Торги подтвердили мои худшие опасения. Керамика и фарфор продавались по головокружительным ценам, так что с каждым предметом Джо бормотал: «Вот же черт!» – а у меня от раздражения и злости на висках лихорадочно бились жилки. Заявки на вустерский чайный сервиз перевалили за тысячу шестьсот фунтов стерлингов – максимум, который я мог себе позволить, – и он достался бородатому толстяку-французу за две тысячи. Сов купили за двенадцать с половиной тысяч, хотя с помощью Джо мне удалось приобрести сокола за тысячу фунтов. Пара фарфоровых попрошаек с клеймом «красный якорь» обошлись кому-то в тысячу двести фунтов стерлингов, а за парочку в маскарадных костюмах из Ранела-Гарденс предложили полторы тысячи. Нам с Джо все-таки удалось заполучить пастуха и пастушку за полторы тысячи фунтов, но мы не смогли даже подступиться к десертному сервизу фабрики Майлза Мейсона: после бурного, но непродолжительного соревнования между французом и закупщиком фирмы «Уильямс» окончательная цена сервиза составила две тысячи двести фунтов стерлингов.

– Ну, за такие деньги о прибыли можно забыть, – проворчал Джо. – Разве что придержат его пару лет, а то и больше. Наверное, так и сделают, мерзавцы.

Мы все-таки прикупили кое-что по мелочи: фарфоровую посуду с синим, так называемым «ивовым» узором, стаффордширские статуэтки и прочее, хотя даже за них пришлось побороться. Вдобавок я купил еще одну фигурку адмирала Нельсона, просто так, чтобы славный герой Трафальгарской битвы не достался иностранцам. Ближе к обеду Джо, с видом полководца, проигравшего решающее сражение, достал из кармана плоскую фляжку со скотчем, отхлебнул и, не вытирая горлышка, передал мне.

– Хм, nil illegitimi carborundum[111], старина. Ну что, а теперь по стейку – с кровью, конечно, – и по паре пинт? Миссис Десленд, как вы на это смотрите?

– Нет, спасибо. Вы с Аланом идите, – улыбнувшись, твердо заявила Карин. – Я останусь на распродажу.

– Карин, – с опаской начал я, – а зачем тебе это? Ты хочешь что-то купить?

– Vielleicht.

– Очень тебя прошу, только не траться сверх меры. Мы не можем позволить себе лишних расходов.

Как только я это произнес, мне стало очень стыдно. Карин нельзя было упрекнуть в чрезмерных тратах, – напротив, это я не знал меры, покупая ей подарки. А теперь я отказываю ей в совершеннейшем пустяке – в стеклянном снежном шаре, в вазочке бенарской бронзы, в сувенирной кружке с надписью «На память о Веймуте»…

– Карин, любимая, прости меня, пожалуйста. И вообще, забудь, что я это сказал. Развлекайся в свое удовольствие. А я принесу тебе бутербродов.

– Если бутерброды будут с ветчиной, то положи побольше горчицы.

Мы вернулись в шатер спустя полтора часа. Теперь на торгах царило совершенно иное настроение. Иностранцев не осталось, а пожилой аукционист уступил место коллеге помоложе, который беспрестанно балагурил, подбадривая покупателей. Публики оставалось не много, люди заметно расслабились. Судя по всему, это были местные жители, хорошо знакомые друг с другом: дамы в твидовых костюмах (а одна даже со спаниелем на поводке), лавочники, мелкие чиновники, группа студентов, какой-то господин с военной выправкой и с парой мушек для ловли форели за лентой шляпы, медсестра в темно-синей форменной одежде и дородная почтенная особа, очевидно кухарка. Аукционист осыпал присутствующих шутками и дождем комплиментов.

– Ну, кто даст больше за этот великолепный трехзвонный гонг? Он ведь в полном порядке, Сирил, не так ли? – осведомился он у крепыша в кепке и зеленом фартуке, демонстрирующего предметы торга.

– Ага, – ответил Сирил и, ухватив колотушку, профессионально выстучал сигнал «Собирайся на обед», под всеобщий смех и аплодисменты.

– Продано майору Бренту за пять фунтов! – бодро объявил аукционист и тут же принялся расхваливать чучела двух зеленых попугаев под стеклянным колпаком.

Карин, с раскрытым каталогом в руках, прислонилась к подпорке в дальнем конце шатра, не проявляя никакого интереса к торгам. Мне стало интересно, что она хочет купить. А может быть, она уже что-нибудь приобрела? Но что?

Вставленный в рамку образец узоров вышивки – «Гарриет Снеллинг, 10 лет, своими руками, 1855» – продали за восемнадцать фунтов. Две чаши для пунша (обе с заклепками), с севера Англии, купили за восемь фунтов. На продажу выставили набор черных деревянных слоников, но Карин не обратила на них ни малейшего внимания. Я догадался, что у нее есть какая-то определенная цель, и сгорал от любопытства.

Минут через десять аукционист перешел к кухонной утвари. Огромный деревянный каток для белья («Вот он, уважаемые дамы, красуется в углу. Сирил вынес бы его вперед, да, боюсь, надорвался, демонстрируя вам чучело медведя») так и не нашел своего покупателя, зато громадная чугунная сковорода и шесть поварешек достались мужеподобной особе рядом со мной.

– Продано миссис Росситер за три фунта! – воскликнул аукционист.

Вещи, быстро сменяя друг друга, уходили с торгов за сущие гроши: стеклянные банки для варенья, глиняные чайники, тяжелые кухонные весы без грузиков, собачья подстилка, сосуды для вычесанных волос и прочие мелкие принадлежности викторианского туалетного столика, метлы, швабры и так далее. Миссис Росситер, явно предпочитая кухонную утварь, вскорости приобрела стопку белых фаянсовых тарелок, две формы для пудинга, набор ножей для разделки мяса, хлебную доску с ножом и два уродливых стула. Массивный кухонный стол обошелся ей в пятьдесят фунтов.

– Настоящее дерево, век простоит, – заявила она своей спутнице, – не то что эта новомодная фанерная рухлядь.

– Совершенно верно, миссис Росситер, – согласилась та. – Ваша правда.

Я решил, что они держат закусочную.

– Лот триста, – объявил аукционист. – Ну что, мы прошли ровно полпути. Что тут у нас? Пять кастрюль, все с крышками, внутри – всякие полезные мелочи, то есть две керамические безделушки, соковыжималка для цитрусовых и деревянная шкатулка для ниток. Прелестные кастрюльки. Всего за пять фунтов! Есть желающие?

– Четыре фунта, – сказала миссис Росситер тоном, не терпящим возражений.

Карин внезапно оживилась:

– Пять фунтов.

– Шесть, – без промедления ответила миссис Росситер.

– Восемь фунтов, – сказала Карин.

Миссис Росситер, раздраженно цокнув языком, пробормотала:

– Вот дурища! Правильно торговаться не умеет, – и громко заявила: – Девять фунтов.

– Десять, – вежливо произнесла Карин.

Миссис Росситер восприняла это как личное оскорбление. Более того, ее настиг острый приступ аукционита, той самой неудержимой лихорадки, о которой я предупреждал Карин. Миссис Росситер жаждала во что бы то ни стало приобрести проклятые кастрюли. Я понятия не имел, что задумала Карин, и, честно сказать, испугался. Надо бы ее остановить, и чем скорее, тем лучше.

– Одиннадцать фунтов, – безапелляционно объявила миссис Росситер, словно бы говоря: «И хватит уже дурить, барышня».

Я поспешно двинулся к Карин, которая, сдерживая смех, парировала:

– Двадцать.

По толпе прошелестели смешки.

– Очаровательные кастрюльки, что верно, то верно, – сказал аукционист. – Ну что, миссис Росситер? Двадцать фунтов. Кто больше? Двадцать фунтов! Нет желающих? Продано милой барышне справа от меня.

– Откуда она взялась, дуреха эдакая? – спросила миссис Росситер спутницу. – Ей-богу, совсем спятила. И ведь не из местных будет. Я ее точно не припомню.

– Иностранная особа, – ответила спутница. – По говору слышно. Наверное, жена кого-нибудь из заезжих дельцов.

– Как же, жена! Скажешь тоже, – буркнула миссис Росситер.

Тут я не удержался: раз уж Карин решила сорить деньгами, то должен же я получить хоть какое-то удовольствие. Чуть подавшись вперед, я заявил:

– Между прочим, это моя жена. Не только красавица, но и умница.

Ждать ответа я не стал – миссис Росситер пришлось бы извиняться за грубость, что неблагоприятно отразилось бы на ее самочувствии. Да и вообще, у меня было дело поважнее. Аукционист объявил следующий лот – два электрических утюга и миксер («с шестицилиндровым двигателем, а, Сирил?»), – а я пробрался сквозь толпу к Карин, которая по-прежнему стояла у подпорки.

– Любимая, умоляю, остановись! Сколько ты уже потратила? И что еще ты купила?

Она с улыбкой привстала на цыпочки и прошептала мне на ухо:

– Это секрет. А если честно, то больше ничего. Только кастрюли.

– Ох, слава богу! Но зачем платить двадцать фунтов за то, что не стоит больше шести?

Помедлив в нерешительности, Карин ответила:

– Я… знаешь, Алан, мне… В общем, я все объясню, но не сейчас, а когда вернусь из Бристоля. Так будет лучше. Понимаешь, я очень хотела это купить, потому что… конечно, может быть, я и сглупила, но все-таки надеюсь, что нет.

– Ты о чем, любимая? – сердито уточнил я.

Меня снедало раздражение: день и так не задался, а тут еще и двадцать фунтов выброшено на ветер. В Булл-Бэнксе и без того хватало кастрюль. Внезапно я заметил, что Карин сильно побледнела, а на лбу выступила испарина. Видно, ее «накрыло», как выразился бы мистер Стайнберг. Тем временем Джо, подойдя к нам, с первого взгляда верно оценил ситуацию:

– Это шок, старина. Ей почему-то очень хотелось заполучить эти кастрюльки, и теперь она словно пять миль стремглав промчалась. Ну, мы-то хорошо знаем, как оно бывает. Давайте-ка выйдем на свежий воздух.

Не успел я ответить, как Карин пришла в себя:

– Не важно, о чем я, Алан. Сделай мне одолжение, подожди снаружи. Я расплачусь и попрошу, чтобы мою покупку запаковали.

– А зачем ее запаковывать?

– Так надо. Пожалуйста, подожди меня на лужайке. Я недолго.

Мы с Джо вышли из шатра. Спустя пять минут к нам присоединилась Карин с тремя неупакованными кастрюлями.

– Подержи-ка их, Алан. Я сейчас вернусь.

Немного погодя она появилась еще с двумя кастрюлями, соковыжималкой, шкатулкой для ниток и двумя небольшими пакетами.

– Ох, я так утомилась! А ведь ничего и не делала. Алан, ты принес бутерброды? Мне один, но большой-пребольшой. Ну что, вези меня в Суиндон. До свиданья, мистер Мэтьюсон. Рада была познакомиться. К нашей следующей встрече я буду лучше разбираться в фарфоре.

Я вел машину, и свет летнего дня постепенно возвращал мне ясность рассудка. Что значат какие-то двадцать фунтов и мелкий каприз в сравнении с огнем всевластной Карин? Я свернул на обочину, остановил машину, притянул к себе Карин и поцеловал.

– Милый Алан! А это за что?

– Тот, кто счастья миг лобзает, с солнцем ввек не угасает. – Я завел мотор, и машина тронулась с места.

– Как мило. Любимый, прошу тебя, сделай одолжение.

– Тебе и просить не надо.

– Забери все это домой. В конце концов, кастрюли и все остальное в хозяйстве пригодятся. А свертки я увезу в Бристоль. Ach, nein! – Она предостерегающе воздела палец, не давая мне возразить. – Я потом все объясню. Это уже Суиндон? А ты не знаешь, когда мой поезд?

В ожидании поезда мы сидели в кафе, где Карин, доев бутерброды, завершила трапезу двумя сладкими булочками, большой плиткой шоколада и посредственным вокзальным кофе.

– Ах, теперь все в полном порядке. А вот и поезд. Что ж, как сказал бы Ли Дюбос, «ну, берегите себя, вы все».

– Нет, он бы так не сказал, потому что «вы все» предполагает множественное число. Но я все равно себя поберегу. И обязательно позвоню тебе вечером. До свиданья, любимая.

20

Из-за отсутствия Карин во мне возник какой-то внутренний, на удивление неприятный надлом. Ни один из логических, резонных доводов – ни то, что мы с Карин разлучились лишь ненадолго, ни то, что ей всегда можно позвонить, а вдобавок за этот срок я успею сделать много нужного, полезного и даже приятного, как на работе, так и дома, – не мог развеять мое смятение. Время не поддавалось привычному измерению. Час не был часом; ночь не была ночью. Все обычные занятия – работа в саду, чтение, подготовка к деловым встречам – не доставляли мне ни малейшего удовольствия, и любые задачи, с которыми я всегда справлялся быстро и легко, превратились в обузу и тянулись бесконечно, как асфальтовая дорога под дождем. Я часто слышал, что некоторые, отойдя от дел, умирают от тоски и острого чувства собственной бесполезности, но лишь теперь осознал, каково это на самом деле. Без Карин я ощущал себя неприкаянным.

Среди писателей, композиторов и художников есть те, чьи работы, пусть даже не являя собой вершину совершенства, тем не менее обладают отчетливым и неповторимым стилем, а своеобычное мировоззрение автора способно в корне изменить чью-то жизнь. В таких случаях говорят, что автор «творит свой мир», но я полагаю, что подобный эффект вызван не столько стилем произведения, сколько выбором и расстановкой определенных акцентов. Некоторые аспекты реальности игнорируются или затушевываются, а другим придается чрезмерно важное значение, отличное от общепринятых взглядов. Шедевры величайших мастеров не производят на меня такого неизгладимого впечатления, возможно, потому, что их гений всеобъемлющ и мало что упускает из виду. Хотя меня глубоко затрагивает творчество и Шопена, и Чехова – бесспорных, признанных классиков, но самыми ошеломительными по воздействию я считаю таланты рангом пониже – Делиуса, Уолтера де ла Мара, Анри Руссо.

Карин обладала тем же качеством, только в большей мере – Делиусу до нее было далеко. Само ее присутствие накладывало характерный отпечаток на все и вся вокруг, поэтому неудивительно, что не мне одному ее остро недоставало.

– Странно как-то без миссис Десленд, – заметила Дейрдра в среду утром.

Разумеется, я, почти пять недель практически безотлучно пребывая в обществе Карин, страдал сильнее всех, но даже не предполагал, что стану испытывать абсурдное и совершенно непроизвольное ощущение непомерной утраты. Я чувствовал себя как персонаж рассказа Амброза Бирса – солдат-северянин под обломками рухнувшего дома: для него время теряет привычные рамки, и он за двадцать две минуты лишается рассудка и умирает.

Более того, я вспоминал то, о чем прежде не имел сознательного представления. К примеру, перед глазами стояла крохотная родинка на шее Карин, чуть ниже левого уха, хотя я не помнил, чтобы когда-нибудь обращал на нее внимание. Точно так же я не сознавал, что запомнил характерный поворот запястья Карин, когда она поднимает довольно тяжелый предмет – портативный радиоприемник или сковороду. В присутствии Карин все это проходило незамеченным, но теперь казалось неимоверно трогательным – так ученик в школе-интернате вспоминает привычные звуки и обстановку родного дома.

Воображаемый образ Карин, создавая поток эмоциональных импульсов, затмевал разум и лишал меня способности действовать и мыслить здраво и практично. Посреди ночи я внезапно решил, что с меня хватит – нужно немедленно сесть за руль и поехать в Бристоль. Я вскочил с постели и начал одеваться, потом сообразил, что это глупо, и ринулся к телефону позвонить. На лестничной площадке до меня дошло, что в два часа ночи – нет, я прекрасно знал, который час! – никуда звонить не стоит. Говорят, что безумцы рассуждают вполне логично, вот только выстраивают свои рассуждения на зыбкой почве абсурда. Если принять абсурдность за основу, то все остальное обретает смысл. Снедаемый тоской, я исходил из предположения, что время, в силу его неподвижности, не может быть измерено часами или ходом солнца.

Предполагалось, что Карин вернется в четверг, но в десять утра она позвонила в магазин и сказала, что останется еще на день. Она тепло и ласково просила меня не расстраиваться и несколько раз заверила, что скучает по мне даже больше, чем я скучаю по ней. На балу ей понравилось, вот только меня там очень не хватало, хотя Флик с Биллом сделали все возможное, чтобы ее развлечь. Все были с ней очень любезны и добры. Карин добавила, что она со всеми ладит, но жаждет вернуться в Булл-Бэнкс, а потом попросила, чтобы я вечером позвонил ей пораньше, потому что все приглашены на ужин к полковнику Кингсфорду.

В ходе разговора меня внезапно осенила мысль устроить праздник в честь возвращения Карин и в субботу утром пригласить к нам близких друзей. Карин понравилась моя задумка, и в тот же день я позвонил Фриде и Тони, Стэннардам, леди Элис и еще паре человек. Все с радостью приняли приглашение, а я внезапно вспомнил слова Флик: «Никто не сможет ее забыть».

Во всяком случае, решил я, минут двадцать, а то и три четверти часа уйдет на то, чтобы проверить количество спиртного в доме и составить список необходимых продуктов. Завтра Карин приедет и сразу же займется оливками, сырными палочками и прочим, хотя, зная ее, понятно, что этим закуски и заедки не ограничатся. А на это опять потребуются деньги. Ничего страшного. Зато Карин будет дома.

Ночь выдалась душной и безлунной, а слишком теплая постель навевала тревожные сны. Я дважды просыпался, но не из-за кошмаров, а из-за туманного предчувствия, словно бы ощущая приближение чего-то изменчивого и грозного. Я раз за разом погружался в сновидения, пока не оказался в сложном, путаном сне, где постоянно менялся сам, становясь то ребенком, то юношей, то возвращаясь к своему нынешнему возрасту. Ребенком я плескался в прибрежных волнах, как вдруг из моря выскакивала чудовищная рыба, хватала меня и тянула на глубину. Юношей я терзался приближением экзаменов и своей неспособностью заучить урок. Клоун на арене цирка надувал воздушный шар, который с треском лопался перед размалеванной клоунской физиономией, а я, сидя в первом ряду, испуганно закрывал глаза руками. Я занимался любовью с Карин, сознавая, что мой неудержимо приближающийся оргазм принесет ей смерть.

Очнувшись в полной темноте, я понял, что все это – лишь сон, и внезапно осознал, что полная луна, при свете которой мы с Карин предавались любви у раскрытого окна, сменилась новой. Я включил свет, взял с прикроватной тумбочки томик Мэлори и вдруг услышал тихий прерывистый звук где-то в доме, за пределами спальни. Прислушавшись, я различил плеск текущей воды.

Черт возьми! Хорошо, если просто кран течет. А вдруг где-то прорвало трубу или, не дай бог, цистерну на чердаке? Как бы я ни напрягал слух, по звуку было невозможно определить, насколько серьезна проблема. До меня доносилась то тихая капель, то слабое журчание, то – о ужас! – отдаленный рев бурного потока. Так или иначе, происходило что-то непонятное. Надо было вставать и разбираться, в чем дело.

Полусонный, я вышел на лестничную площадку, чувствуя себя совсем невыспавшимся. Тяжелые веки невольно смеживались, все вокруг раздражало, идти никуда не хотелось. Звук стал громче, но я по-прежнему не разбирал ни что это, ни откуда он доносится. Я доковылял до ванной, щелкнул выключателем, и от яркого электрического света в одном глазу резко закололо. В ванной комнате все было в порядке. Потирая глаз рукой, я вернулся на лестничную площадку и снова прислушался.

Стало ясно, что шум раздается сверху – быстрая капель, приглушенная то ли потолком, то ли дверью. Наверное, что-то случилось на чердаке. Я поплелся в дальний конец дома, к деревянной лесенке на чердак, где находилась цистерна. Чердачную дверь придерживала не защелка, а простая задвижка. Я неловко потянул ее, до крови оцарапав указательный палец об острый металлический угол, потом нащупал выключатель и нажал его. Свет не включился, – видно, перегорела лампочка. Из темноты чердака не доносилось ни звука.

Пока я стоял, вслушиваясь в тишину, шум раздался снизу, с первого этажа. Казалось, тугая струя хлещет из переполненной кухонной раковины на пол, уже залитый водой. Оставив чердачную дверь нараспашку и посасывая оцарапанный палец, я метнулся вниз по лестнице, к выключателю в прихожей. Как только вспыхнул свет, я сразу заметил большое темное пятно на ковре у кухонной двери, но, подойдя поближе, сообразил, что это просто тень, на которую прежде я не обращал внимания.

В кухне было абсолютно сухо, так же как и в туалете цокольного этажа, и в крохотной пристройке, где маменька разводила цветы. Каждая распахнутая дверь встречала меня полной тишиной, а потом откуда-то снова доносились журчание, плеск и капель.

Боль в глазу превратилась в невралгическую, в глазном яблоке резало и кололо в такт биению сердца. Я обессиленно опустился на стул и прижал ладонь к глазу. Немного погодя боль стихла, я пришел в себя и стал мыслить яснее. Поднявшись со стула, я опять прислушался, но в пустом доме царила полная тишина.

Я замер, размышляя. Да, действительно, чуть раньше слышался звук бегущей воды, самый что ни на есть настоящий. А теперь я его не слышал. Если это галлюцинация, то пугала не столько она, сколько то, что за этим крылось, а именно тот факт, что я, очевидно, больше не способен отличить вымысел от реальности. Стояла глубокая ночь, в доме я был один. У меня возникло какое-то психическое расстройство? Может быть, следует позвонить врачу? Но что ему сказать? И вообще, как в таких случаях поступают? Меня положат в больницу? И что тогда? Ни работы, ни денег. Вдобавок поползут слухи, что лишь усугубит проблему.

Журчание и плеск зазвучали снова – приглушенно, неразборчиво, ниоткуда и отовсюду. Я нервно разрыдался от страха. Многие сочли бы это признаком слабости и малодушия, но что еще делать человеку, который среди ночи очнулся от кошмарного сна и бродит по пустому дому в поисках неизвестно чего, мучимый невралгией и усиливающимся осознанием того, что он теряет рассудок. Я понял, что остается одно: позвонить в Бристоль, извиниться, как-то объяснить, в чем дело, и попросить совета и моральной поддержки. Я неуверенными шагами побрел в прихожую, к телефону, а в ушах стоял шум бегущей воды, будто я плыл куда-то по течению.

Донельзя расстроенный, я в очередной раз горько пожалел о том, что рядом нет Карин. Интересно, услышала бы она этот шум? Если бы кто-нибудь еще его услышал, то, значит, у звука имелось какое-то рациональное объяснение, несмотря на то что в доме было сухо, как на окрестных холмах. Но Карин здесь нет, напомнил я себе и истерически завопил:

– Ее здесь нет! Боже мой, ее здесь нет! О господи, ее здесь нет!

Внезапно страх исчез, и я сообразил, что могу совладать с собой. Непонятный припадок прекратился неожиданно, будто приступ астмы. Шум воды утих, и по какому-то наитию я осознал, что он больше не повторится, во всяком случае до следующего раза… Господи, только следующего раза мне не хватало. В голове прояснилось. В саду звучала звонкая трель королька. Рассветало. Обессиленный, но уверенный в утешительной реальности происходящего, я вернулся в спальню и проспал до четверти девятого.

Утром я накинул халат и спустился на кухню заварить чаю в любимом керамическом чайнике, как вдруг лязгнула крышка почтового ящика. В Булл-Бэнкс письма доставляли редко, потому что вся моя корреспонденция, за исключением счетов за коммунальные услуги и квитанций муниципальных налогов, приходила на адрес магазина. Я вышел в прихожую и увидел в почтовом ящике конверт, надписанный почерком маменьки. Очень странно, подумал я, почему она пишет? Ведь проще позвонить. Может быть, ей захотелось предать бумаге восторженные слова о Карин и воздать ей особую хвалу? Я унес письмо на кухню, налил себе чаю и распечатал конверт.

Четверг, 27 июня

Мой милый Алан!

Ты наверняка озадачен моим письмом, поэтому скажу сразу: в нем нет дурных вестей, только хорошие. Надеюсь, ты с этим согласишься.

Но прежде всего позволь признаться, что Карин мне очень понравилась. Она нам всем понравилась. Билл расхваливает ее на все лады, так что Флик даже взревновала. Мы очень за тебя рады. Конечно же, я знала, что Карин очаровательна, потому что две недели назад Флик, вернувшись из Булл-Бэнкса, только об этом и говорила, но, как любил выражаться твой отец, «мне и в половину не сказано». Если честно, я очень волновалась – хорошо ли тебя кормят, заботятся ли о тебе должным образом, – но теперь поняла, что все мои страхи были напрасны. Хотя Карин приехала только во вторник, мы уже успели отведать ее угощения. Она просила передать, что на этот раз не переложила яиц в шоколадный мусс и он вышел прекрасно. Она надеется, что ты поймешь, о чем речь. Знаешь, если все ее кулинарные неудачи подобного рода, то, боюсь, ты быстро раздобреешь на ее хлебах.

А теперь я должна сообщить тебе радостное известие. Хочется верить, что оно тебя приятно удивит. Так вот, я выхожу замуж за Джеральда Кингсфорда. Когда вы с ним познакомитесь – надеюсь, что в ближайшем будущем, – я уверена, что сразу же найдете общий язык. Алан, он прекрасный, всеми уважаемый человек.

Нет-нет, как ты знаешь, история не повторяется. Я никогда не забуду своего покойного мужа, твоего дорогого отца, и то счастливое время, когда мы вчетвером жили в Булл-Бэнксе. Что ж, то дело прошлое, а это – настоящее. Я знаю, ты все поймешь.

Мы с Джеральдом познакомились чуть меньше месяца назад и очень друг другу понравились. Разумеется, я очень довольна тем, как все обернулось. По-моему, сейчас мои чувства очень похожи на твои, милый, – я выхожу замуж, потому что это правильно и для меня сейчас это важнее всего на свете, поэтому все остальное подождет и в конце концов само собой уладится. Ну да хватит о высоких материях. Позволь мне перейти к более приземленным вещам и рассказать тебе о Джеральде и наших дальнейших планах.

Джеральд, шестидесятидвухлетний подполковник в отставке, служил в Йоркширском пехотном полку. От первого брака у него двое взрослых сыновей; старший живет в Канаде. Его жена умерла шесть лет назад. Джеральд вышел в отставку и решил заняться сельским хозяйством. Он старый друг семьи Билла, так мы с ним и познакомились. Он человек состоятельный, хорошо разбирается в фермерском деле, и все в округе его ценят. Недавно он приобрел ферму побольше и собирается туда переезжать. Там много чего надо обустроить, а нынешнюю ферму нужно продать, так что нам предстоит много дел, и свадьбу мы сыграем недель через шесть, потому что он хочет перевезти меня в новый дом. Подумать только, я стану женой фермера, буду ходить в резиновых сапогах и кормить кур во дворе. Между прочим, дом совершенно очаровательный, построен лет двести назад – Джеральд возил меня на него посмотреть.

В общем, не буду утомлять тебя подробностями, но очень надеюсь, что вскоре ты сможешь нас навестить и познакомиться с Джеральдом. Когда ты свыкнешься с этой мыслью, мне очень хотелось бы, чтобы ты за нас порадовался. Ты всегда был и будешь моим сыном, хотя сейчас у нас с тобой появились Карин и Джеральд. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

Завтра, в пятницу, Джеральд устраивает вечеринку для близких друзей, и на ней мы объявим о нашей помолвке. Все будет очень чинно и по-военному скромно. Мы уговорили Карин остаться еще на день, так что прошу тебя, не сердись. А в субботу утром она к тебе вернется. Я спросила у нее, что тебе передать, а она сказала, что ждет не дождется поскорее вернуться в Рим или что-то в этом роде, я запамятовала. Они с Флик сейчас ушли, а я тороплюсь, чтобы не пропустить почтальона и отправить письмо. Ах, я такая глупышка! Ничего страшного, надеюсь, ты и так все понял.

Пожелай мне счастья, родной.

Твоя любящая маменька

Я трижды перечитал письмо, обдумав его со всех сторон. Если бы я не был на пять фатомов погружен в Карин с тех пор, как маменька уехала в Бристоль, то жемчуг в моих глазницах не мерцал бы, и я обо всем догадался бы раньше. Чем больше я размышлял, тем в лучшем свете представлялось мне положение дел. Разумеется, известие меня потрясло, что вполне естественно для сына, если мать выходит замуж второй раз, однако же случившееся было в некотором роде божественным провидением. Судя по всему, маменька была счастлива, вопрос о том, где она будет жить (и на какие средства), отпадал сам собой, равно как и вопрос о том, кто будет хозяйкой Булл-Бэнкса. Вполне очевидно, что подполковник – прекрасный человек и станет отличным мужем. Для предстоящего брака не было никаких препятствий, поэтому мне следовало немедленно позвонить маменьке и сердечно поздравить ее.

Только я хотел набрать номер, как в дверь постучали и на кухню заглянул Джек Кейн.

– Доброе утро, Джек! – поздоровался я. – Вы сегодня спозаранку. Заходите!

– Нет, мистер Алан, я входить не стану, а то сапожищами наслежу, и Глэдис Спенсер потом будет жаловаться, что я все кругом затоптал, а ей полы мыть. Вы все еще в одиночку кукуете?

– Да, до завтра, но я не ропщу.

– Вот и славно. Вы во двор выходили, мистер Алан?

– Нет еще, а что?

– Да там бак для дождевой воды проржавел насквозь, вода вся и вытекла. В баке пусто, а в боку дырка с мою голову, зазубренная такая. И во дворе чисто болото.

– Черт, вот так незадача!

– А вы не слыхали, что ли? Вода ж шумела, наверное. Ну да у вас сон вроде крепкий, здоровый.

– Да, кажется, что-то слышал… Но…

– Ну, оно и не важно. Все равно ничего не поделаешь. У вас метлы не найдется? Я б воду со двора вымел. А потом еще в Чаще траву надо выкосить. Или вы что-то еще хотели?

– Нет, больше ничего, Джек. Спасибо, что предупредили. Ничего, с этим мы справимся. Вот вам метла. Хотите чаю?

– Нет, спасибо, мистер Алан. Что ж, вас дела ждут, и меня тоже. А чаю я потом выпью, когда Глэдис придет.

Вот, оказывается, в чем дело. Слава богу, никаких галлюцинаций у меня не было. Одно только странно: мне помнилось, что шум продолжался чуть ли не всю ночь. Сколько времени нужно на то, чтобы вода вылилась из бака? Если в проржавевшей стенке образовалась трещина и бак проломился не сразу, то вполне возможно, что процесс был долгим: сначала капли, потом струйки, а уж затем потоп. Но почему же шум воды гулко и прерывисто разносился по всему дому? Отчего он иногда умолкал, а потом снова возобновлялся? Впрочем, это тоже объяснимо: кошмарные сны, невралгия, чудеса субъективного восприятия…

Короче, раздумывать об этом незачем да и некогда. Надо позвонить маменьке. Вдобавок провизией для праздника придется озаботиться мне самому. Так, маслины, сырные палочки, соленые орешки… что еще?

Я решил не спешить с покупкой нового бака для воды. Старый служил нам долгое время, еще с тридцатых годов, и даже тогда стоил несколько фунтов. Теперь же мне, современному домовладельцу, придется выложить кругленькую сумму на приобретение цистерны гораздо меньших размеров. Нет, надо все хорошенько обдумать. Сейчас наша первоочередная задача – скопить наличные средства и выплатить банковскую ссуду. Всякие там баки для дождевой воды подождут, а тем временем Карин (живой и весьма ценный актив, если верить Флик) вместе со мной заведет полезные знакомства и очарует клиентов, что поможет нам сколотить состояние. Я весьма скептически относился к такому плану и находил его вульгарным. На Карин я женился не ради прибыли и не собирался эксплуатировать красоту своей супруги. Разумеется, если мы оба станем предпринимателями – а теперь я в этом нисколько не сомневался, – то дело примет иной оборот. Как бы там ни было, завтра Карин возвращается! Так что больше не будет никаких потопов, страхов и ночных блужданий!

Однако же меня по-прежнему тревожило наше финансовое положение. К стыду своему, я забыл отличное правило: не следует смешивать предпринимательский капитал и личные средства. В Копенгагене, Лондоне и во Флориде я изрядно потратился. Сейчас свободных средств у меня почти не осталось, а, как известно, без денег денег не заработаешь. Разумеется, если продать несколько по-настоящему ценных вещиц – так сказать, разморозить активы, – то ситуация изменится к лучшему. Может, все-таки расстаться с мейсенской табакеркой, расписанной лиловым орнаментом? Или даже выставить ее на аукцион «Сотбис», что наверняка принесет бо́льшую прибыль?

В подобных размышлениях я провел всю пятницу. Мы с Дейрдрой обслуживали покупателей, а миссис Тасуэлл трудолюбиво печатала на машинке. На листе бумаги я нарисовал табличку, похожую на школьное расписание уроков, где карандашом помечал часы, оставшиеся до приезда Карин. К закрытию магазина оказались зачеркнутыми лишь семь из двадцати четырех квадратиков, поэтому табличку я разорвал. Поужинав у Тони, я поднялся в спальню в десять вечера, полчаса почитал Мэлори и уснул крепким сном.

Утром я сел завтракать, и тут позвонила Карин. Выяснилось, что она опоздала на поезд, потому что празднование помолвки затянулось за полночь. Следующий поезд приходил в Ньюбери в двадцать пять минут первого.

– Любимая, но я же не смогу тебя встретить! – ахнул я.

– Даже по пути из магазина?

– Гости начнут приходить около полудня, так что из магазина я уйду в полдвенадцатого.

– Ja, gut. Я возьму такси, буду дома без четверти час. А теперь с тобой рвется поговорить твоя geliebte Mutter[112] с сияющим брильянтом на пальце, так что скорее зажмуривай глаза.

– Алан? Доброе утро, милый! Нам очень жалко расставаться с Карин, но ты, как я понимаю, будешь рад ее возвращению. Слушай, пока я не забыла, размести извещение о нашей с Джеральдом помолвке в «Вестнике Ньюбери», так, чтобы его опубликовали в четверг. Я тут кое-что сочинила, давай я тебе прочту, а ты мне скажешь, не нужно ли чего добавить или подправить…

К четверти первого пополудни все приглашенные собрались в гостиной.

Надеясь, что мы посидим в саду, в пятницу я попросил Джека подстричь газон, а утром сам подправил бордюры у клумб и срезал сухие головки гвоздик и годеций. К сожалению, погода испортилась: похолодало и небо затянуло тучами, хотя дождя пока не было.

Барбара Стэннард выглядела очень по-летнему: облако золотых волос, легкая блузка, оставлявшая обнаженными загорелые руки, и нитка белых бус. Даже леди Элис (щеголявшая изящной тросточкой с набалдашником слоновой кости, как у королевы-матери) в угоду середине лета пришла в цветистом шелковом наряде с короткими рукавами и в туфлях с открытым носком. Я разливал по бокалам херес, смешивал водку с лаймовым соком и газированной водой из сифона, а Тони (в цивильной одежде и при галстуке выпускника Лансинг-колледжа) разносил напитки гостям.

– А куда подевалась прелестная Карин? – едва усевшись, осведомилась миссис Стэннард. – Неужели ее нет?

– Вот-вот приедет. Она должна была утром вернуться из Бристоля, но пропустила ранний поезд, поэтому ей придется взять такси на вокзале.

– Ох, надеюсь, поезд не задержится, – сказала Барбара. – Я так хотела с ней снова повидаться. А прости за нескромный вопрос, Алан, зачем она ездила в Бристоль?

– Пообщаться с моей матушкой. Они все гостят у Флоренс с Биллом. Матушка очень хотела, чтобы Карин приехала, и, судя по всему, они отлично провели время, – ответил я, не скрывая своего удовлетворения: что бы там ни думали мои гости об отношениях маменьки и Карин, известие о том, что они провели вместе три или четыре дня в Бристоле, наверняка положит конец местным пересудам.

– А ваша матушка надолго поселилась в Бристоле? – спросила миссис Стэннард. – Простите мое назойливое любопытство, но нам всем интересно, как тут все устроится.

Я уже обсудил с маменькой, как отвечать на подобные вопросы, и мы договорились не предвосхищать извещение в «Вестнике Ньюбери», однако же если новости о помолвке каким-то образом и просочились бы из Бристоля, то следовало без обиняков подтвердить, что это действительно так. Секретом я поделился только с Тони и Фридой.

– Все устроилось прекрасно, миссис Стэннард, и вскоре об этом будет объявлено изумленному миру. Оставайтесь на волне «Радио Десленд» и ждите новых сообщений. Нет, правда, все в полном порядке, и я счастлив доложить, что матушка обожает Карин.

– А иначе и быть не могло! – заявила леди Элис, умело направляя беседу в нужное русло. – Карин просто очаровательна! – (Отовсюду послышались согласные восклицания.) – И большая умница. Подумать только, иностранка, никаких знакомых и так быстро нашла с нами общий язык. Кстати, она великолепно говорит по-английски. А пока она не приехала, расскажите нам о ней побольше, мистер Десленд. Мне очень хочется узнать, как вы познакомились. И как вам удалось покорить ее сердце?

– Да, правда, как вы познакомились, Алан? – спросила Барбара.

– Что ж… – Я пересек гостиную, оперся на каминную полку и пригубил джин с тоником. – Мы познакомились в Копенгагене.

– Ну, это мы знаем.

– Однажды я увидел ее в Королевском саду – так называется центральный городской парк. Она сидела под огромной липой и играла с малышкой.

– С малышкой?

– Да, с дочуркой подруги. Я долго на них смотрел, а потом, когда они собрались уходить, подумал, что если упущу этот шанс, то никогда с ней не познакомлюсь. В общем, я подошел к ней и начал: «Позвольте мне вам кое-что сказать…» Она, конечно, очень удивилась, но все-таки спросила, что именно, и я ответил: «Вы самая красивая девушка на свете. Разрешите пригласить вас на ужин?»

– Не может быть!

– Честное слово. Потом я проводил ее домой, а вечером мы отужинали в ресторане «Золотой фазан», где какой-то датчанин подарил ей гвоздику – он был слегка навеселе и, судя по всему, поражен красотой Карин.

– Погодите-ка, значит…

– А на следующий день мы поехали в Кронбергский замок в Хельсингере, любовались с крепостных стен проливом Каттегат, и я сделал ей предложение, а она согласилась.

– Боже мой! – воскликнула миссис Стэннард. – Это так романтично! Наверное, для нее это было полной неожиданностью. А что еще она сказала?

– О, много чего. Но все ее слова замкнуты в моем сердце, а ключ она носит с собой.

Все рассмеялись, а Барбара вздохнула:

– Какая чудесная история! А как отреагировали ее родные на предложение человека, с которым она была знакома всего один день?

– О блицкриге Десленда они узнали гораздо позже. Видите ли…

Тут щелкнул замок входной двери, и в гостиную вошла Карин с чемоданом в руках. На ней было розовое платье – то самое, в котором она ездила со мной в Кронборг, – синие босоножки из копенгагенского универмага «Иллум» и никаких украшений, кроме обручального кольца и старинного кольца с жемчугом. У меня замерло сердце. Я смотрел на нее, и девяносто одиноких часов прахом осыпались к моим ногам. На миг мне почудилось, что в гостиной никого нет, кроме нас с ней, и я удивился, почему она не глядит на меня. Мистер Стэннард и остальные мужчины почтительно встали, а Карин, опустив чемодан на пол, засмеялась и замахала руками: мол, сидите-сидите.

– Ой, ну что вы! Мне прямо неловко. Я так рада всех видеть! Ах, Алан, как хорошо дома! – Она быстро прошла по гостиной, обвила мне шею руками и жарко поцеловала. – Ммм! Чудесно! – И повернулась к гостям. – Простите, что опоздала. Надеюсь, Алан за вами поухаживал? – (Вежливое бормотание.) – Минуточку, я сейчас…

– Не торопитесь, милая, – сказала миссис Стэннард. – Мы всем довольны.

– Тогда минут десять, не больше, – улыбнулась Карин, подхватила чемодан и вышла из гостиной, оставив дверь приоткрытой.

– Невозможно даже представить, что эта красавица все утро тряслась в вагоне поезда, правда? – заявила леди Элис тоном, предполагавшим всеобщее согласие, которое и было немедленно дано.

– Не угодно ли вам хересу? – осведомился я.

– Самую малость, мистер Десленд, самую малость, благодарю вас.

Я налил ей вина и вернул графин на место, но тут меня окликнула Карин – судя по голосу, из кухни:

– Алан, будь так добр, помоги мне, пожалуйста!

– Извините, я мигом, – сказал я гостям и вышел в прихожую. – Где ты, любимая?

– Здесь.

Я вошел на кухню. Карин сидела на столе и, лучась улыбкой, болтала ногами.

– Алан! Ах, Алан!

Я четко отсалютовал, поднеся два пальца к виску – этот жест обычно называют «егерским приветствием».

– Что вам угодно, мадам?

Она протянула ко мне руки, и я, забыв обо всем, бросился к ней в объятья, прижал к себе и начал целовать веки и губы. Она страстно ответила на поцелуи и, запрокинув голову, тихонько постанывала от наслаждения и раскачивалась взад-вперед так, что ткань ее платья под моими ладонями скользила по телу. Потом она чуть сдвинулась вперед и обхватила меня ногами.

Внезапно я сообразил, что под платьем она совершенно нагая. Карин хихикнула, довольная моим открытием, и подтянула мои ладони к нужным местам, чтобы у меня не осталось ни малейших сомнений.

В тот миг я забыл о гостях в сорока шагах от нас, точнее, думал о них не больше, чем о птицах в саду. Меня совершенно не волновало, видно ли нас в дверной проем. Я не отдавал себе отчета ни в том, где я нахожусь, ни в том, что происходит вокруг. Время прекратило свой бег. Рука Карин скользнула к моему паху, стол качнулся, его ножки скрипнули по плиткам пола, но я не обращал на это внимания.

Карин прижала губы мне к уху и, целуя, зашептала:

– Ах! Ну же, любимый, скорее! Ш-ш-ш, тише! Ах, любовь моя! Я так по тебе скучала, и днем и ночью! Ш-ш-ш, тихонько, милый…

Из гостиной кто-то – кажется, Тони – окликнул меня:

– Алан? Все в порядке? Вам помочь?

Карин, не теряя самообладания, тут же ответила:

– Нет-нет, спасибо, все хорошо. Мы сейчас…

Она крепче прижала меня к себе, приложила ладони к моим щекам и еще раз впилась в губы пылким поцелуем – чтобы я не вскрикнул. На меня, как прибой на скалы, обрушилось головокружительное наслаждение. Я будто бы растворился, ничего не видя и не слыша. Могучая волна изливалась не из меня, а сквозь меня, пропитывая жаром и утягивая на глубину, будто длинные пряди водорослей. У меня мелькнула мысль, что еще чуть-чуть – и я упаду в обморок.

Карин нежно приподняла меня за плечи, поддерживая и успокаивая. Я, совершенно обомлевший, глядел на нее.

Она тихонько рассмеялась и нетерпеливо шевельнула пальцами:

– Не забудь привести в порядок одежду, милый. Ах, Алан, как я тебя люблю!

Соскочив со стола, она застегнула пуговицы на платье и разгладила розовую ткань, потом с улыбкой поднесла палец к губам, взяла из холодильника две бутылки тоника и пустое ведерко для льда и вышла в гостиную.

– Надо же, – как ни в чем не бывало заявила она, – дверца холодильника заедает в самый неподходящий момент. Давно надо было вызвать мастера. Хорошо, что Алан знает, как с ней обращаться. Между прочим, он так ловко орудует отверткой, что ему пора переквалифицироваться во взломщика сейфов.

– Ничего страшного, милочка, – с материнской теплотой успокоила ее леди Элис. – Садитесь со мной рядышком, расскажите мне про Бристоль. Говорят, вы там чудесно провели время. Вы же там прежде не бывали? Как вам Клифтонский подвесной мост? Знаете, я его впервые увидела сразу после Первой мировой. Мне было лет десять…

Стэннарды уезжали последними из гостей. На подъездной дорожке я повернулся к Карин:

– Любимая, что за бес в тебя вселился?

– Ну как же, милый, ты сам и, гм, вселился.

– Ох, даже не знаю, отшлепать тебя, увенчать розами или отправить в сумасшедший дом! Это же чистое безумие! А если бы кто-нибудь вошел?

– Но ведь никто же не вошел? Или вошел? Нет-нет, не волнуйся, любимый, они никак не могли войти, потому что в тот миг перестали существовать, понимаешь?

– Послушай…

– А, знаю! Они застыли во времени, как гости в фильме «Вечерние посетители»… Ты его видел? А мы с тобой были вне времени, поэтому…

– Карин, выслушай меня, пожалуйста. Я все-таки хочу сохранить свое достоинство и репутацию в местном обществе…

Она расхохоталась:

– Ну, твое достоинство нисколько не пострадало! Милый Алан, я просто не могла удержаться! Ты был так восхитителен…

– Да уж, не могла удержаться… – Я провел рукой по льняной ткани платья. – Ты все подстроила. Нарочно, я знаю.

– Ммм, как приятно! – Она внезапно повернулась и с вызовом взглянула на меня, надменно и укоризненно, будто королева на подданного, осмелившегося ей дерзить. – А хотя бы и подстроила! Что хочу, то и делаю. Я ведь твоя жена, твоя возлюбленная? Мне не терпелось побыть с тобой. Подумаешь, посторонние! Ну и что? Какое они имеют значение? Ради тебя я готова на все, абсолютно на все! Я весь мир за тебя отдам… А может, и отдала, откуда ты знаешь? По-твоему, это неправильно? – И вдруг, сменив гнев на милость, лукаво спросила: – А что, я одна виновата? А как же ты? Как же ты, Алан? Ну, признавайся! – Она топнула ногой, а потом схватила меня за руки и закружилась, игриво, как девчушка, напевая: – Тебе понравилось? Скажи, понравилось? Понравилось тебе или нет?

Мне пришлось признать свое полное поражение. Очевидно, бок о бок существовали два мира – обычный мир и мир Карин, но бесполезно было выяснять, кто здесь король, а кто здесь самозванец…

Мы вошли в дом.

– Алан, а теперь ты поедешь в магазин? – спросила она.

– Да, конечно. Сегодня суббота…

– Тогда я поеду с тобой. Оставь в покое бокалы и все остальное. Später genügt[113]. – Из чемодана, так и стоявшего в прихожей, Карин достала обувную картонку, перевязанную бечевкой. – Вот, подержи. Только пока не открывай. Я сейчас переоденусь.

В магазине миссис Тасуэлл и Дейрдра обслуживали покупателей. Карин тепло с ними поздоровалась и, пройдя ко мне в кабинет, торжественно водрузила картонку на стол:

– Вот что я купила на торгах в Фарингдоне. Может быть, я и сглупила, но очень надеюсь, что нет. Сам посмотри.

– Керамика?

– Фарфор.

Я перерезал бечевку, снял крышку, вытащил два слоя папиросной бумаги и с сомнением посмотрел на невзрачную фарфоровую фигурку, заботливо уложенную на слой ваты. А потом, как пишут в романах, у меня отвисла челюсть и перехватило дух.

– Карин, что это? Ты знаешь, что это? Ты проверяла? Ты с кем-то советовалась?

– Нет, милый, я ее никому не показывала. Понимаешь, мне как-то сразу подумалось, что она стоит гораздо больше двадцати фунтов и что, возможно, это «Челси». Она лежала в старой кастрюле, вся такая замызганная, поэтому я просто накрыла ее крышкой и решила купить, только никому ничего говорить не стала. Ах, милый, скажи, я не растранжирила двадцать фунтов понапрасну? В конце концов, это неповрежденная статуэтка и, если я не ошибаюсь, английский фарфор восемнадцатого века…

– Да-да, это именно так. Но… господи, боюсь, как бы это не было… скорее всего, это подделка.

– Но зачем прятать подделку в старую кастрюлю и продавать за бесценок?

– Ох… Все равно вряд ли она настоящая… Нет, я даже не знаю, что и думать… Не может быть…

Карин встала рядом с моим креслом и легонько коснулась мягкой глазури:

– Почему? И вообще, что это такое?

Я помедлил, словно страшась бича и молота вездесущих эриний, а потом еле слышно произнес:

– «Девушка на качелях».

– Девушка на качелях? Алан, я ничего не понимаю. Объясни, пожалуйста. Только сначала возьми ее и хорошенько рассмотри.

Я вытащил статуэтку и поставил на стол. Фигурка высотой в шесть дюймов изображала девушку в платье с глубоким декольте и пышными юбками, сидящую на качелях. С загадочной, дразнящей полуулыбкой она чуть наклоняется в сторону, ухватившись за веревки, прикрепленные к фарфоровым древесным стволам весьма странного вида, покрытым крупными зазубренными листьями величиной с ее голову. В верхушках стволов проделаны отверстия, своего рода горлышки, явно предназначенные для того, чтобы туда вставляли живые цветы. В основании статуэтки виднелись странные полукруглые отпечатки, будто перед обжигом кто-то ногтем придавил сырую фарфоровую массу. Глазурь была прозрачной и очень равномерной. Но больше всего меня поразило то, что статуэтка была расписана: светло-желтые волосы, голубой лиф платья, розовые цветы на юбках и орнамент из крошечных розовых трилистников, а банты на туфельках такие же зеленые, как листва на стволах.

Я молчал, пытаясь собраться с мыслями.

– Алан, умоляю, не томи, – сказала Карин. – Объясни мне, что это за девушка на качелях?

– Видишь ли… – медленно начал я, неуверенно подыскивая слова. – Представь на минуточку, что эта статуэтка… Короче, представь, что ее нет. «Девушка на качелях», как ее принято называть, – одна из фарфоровых безделушек, сделанных в Лондоне примерно в начале пятидесятых годов восемнадцатого века. Таких фигурок всего две, хотя общее число вещиц работы того же мастера составляет около восьмидесяти. Одна находится в Музее Виктории и Альберта, а вторая – в Бостонском музее изящных искусств. Дело в том, что их происхождение – настоящая загадка. Прежде считалось, что их сделали в Челси, на фарфоровой мануфактуре Николаса Спримонта, но в тридцатые годы двадцатого века было доказано, что это не так, потому что в фарфоровой массе слишком высокое содержание окиси свинца. Клейма производителя на ней нет, но по многим признакам понятно, что эта и ряд других статуэток сделаны одним и тем же мастером. А поскольку она обладает характерными чертами, свойственными лондонским гончарам, но произведена не в Челси и не в Боу, то, скорее всего, в Лондоне существовала еще одна фарфоровая мануфактура. Только никому не известно, где именно она располагалась, кто ее основал и кто на ней работал.

– То есть вообще ничего не известно?

– Нет, кое-какие соображения имеются. Предполагают, что примерно в тысяча семьсот сорок девятом или пятидесятом году некоторые мастера мануфактуры Спримонта в Челси решили отделиться и основали свое собственное производство где-то по соседству, скорее всего в том же Челси. Известно, что в тысяча семьсот пятьдесят четвертом они обанкротились, потому что Спримонт купил остатки их продукции и продал как свои. Судя по всему, он приобрел также формы для отливки и исходные модели, но больше их не использовал. Вот вкратце все, что я помню. В справочниках наверняка найдется больше информации.

– Значит, третья статуэтка девушки на качелях – это важная находка?

– Еще какая! Вдобавок фигурки в Бостонском музее и в Музее Виктории и Альберта просто белые, нерасписанные. Кстати, цветной росписью покрыто меньше трети фигурок, произведенных на загадочной мануфактуре. Более того, цвета, использованные для росписи этой статуэтки, не характерны ни для «Челси», ни для остальных работ того же мастера, хотя это тоже надо проверить.

– Как ты думаешь, она очень ценная?

– Если это не подделка… Знаешь, я с тобой согласен, вряд ли это подделка. В таком случае ее ценность очень велика – и как отдельной вещи, и в историческом плане.

– Но почему? Ведь неосведомленным людям все это безразлично. Даже мне. Я просто подумала, что это, скорее всего, фарфор восемнадцатого века и в таком случае на нее не жалко потратить двадцать фунтов.

– Да, разумеется. Неосведомленный человек вряд ли ею заинтересуется. Но если окажется, что она подлинная, то это известие взбудоражит и Общество английской керамики, и Музей Виктории и Альберта, и Моргана Стайнберга, и еще человек сто по обе стороны Атлантического океана.

Карин помолчала, осмысливая услышанное, а потом спросила:

– Алан, а знаешь, какое желание я загадала в прошлый понедельник, в глазе Белой Лошади?

– Нет, конечно.

– Я загадала отыскать и купить что-нибудь очень ценное.

Мы изумленно уставились друг на друга.

– Знаешь, давай не будем обольщаться прежде времени, – наконец сказал я. – Сегодня мы заберем ее домой, а в понедельник я свяжусь с Джоном Маллетом, специалистом по раннеанглийскому фарфору в Музее Виктории и Альберта.

Обеими руками я бережно поднял статуэтку, повернул набок, чтобы уложить в картонку, но, заметив какие-то оттиски на основании, поднес ее к свету и разобрал корявую надпись: «ДЖОН ФРАЙ».

– О господи, это какое-то колдовство! – воскликнул я.

– Что? Неужели она все-таки не настоящая?

– Я больше не знаю, что настоящее, а что нет. В начале пятидесятых годов восемнадцатого века некий Джон Фрай жил близ мануфактуры «Боу». Увы, нет никаких доказательств, что он имел отношение к фарфоровому производству, но принято считать, что он был родственником Томаса Фрая, основателя и владельца мануфактуры «Боу».

– «Боу», не «Челси»?

– Да, именно «Боу». Значит, если статуэтка настоящая, то неизвестная фабрика находилась вовсе не в Челси, а в Боу. Все указывает на Боу. Любимая, я совсем запутался, голова идет кругом. Нет, я больше ничего не понимаю…

– Давай-ка я заварю тебе чаю, как принято в таких случаях у вас, англичан.

21

Вечер выдался теплый и солнечный. Карин, в крестьянской блузе и синей юбке, убирала гостиную, а я вышел в сад, подвязать и полить георгины. Бутоны на кусте сорта «Король Альберт» готовы были распуститься. Середина лета, подумал я. Что бы ни случилось, всегда можно положиться на благословенный континуум времен года: люпины, георгины, хризантемы, горох, фасоль, сельдерей… Как говорят садоводы, всему закон – солнце.

Я так старался не выказать своего волнения, что даже забыл спросить у Карин, какого мнения она о Джеральде Кингсфорде. Мои мысли уносились на юг, к холму Бикон-Хилл с могилой лорда Карнарвона на склоне. «Вы что-нибудь видите, Картер?» – «Да-да! Чудеса!» Разумеется, находка Карин не сравнится с сокровищницей Тутанхамона, но произведет настоящий фурор среди знатоков керамики и фарфора. Покрепче подвязав пурпурный клематис к шпалере, я вернулся в дом, где Карин как раз закончила уборку.

– Знаешь, мне очень хочется с кем-нибудь все это обсудить – конфиденциально, разумеется.

– Может быть, с Джо Мэтьюсоном?

– Нет, фарфор для него – не главное, а мне нужен настоящий специалист, уровня Джеффри Годдена или Реджинальда Хэггера.

– И что они тебе сейчас скажут, Алан? «Пока не увижу, не поверю»? Тебя это успокоит?

– Нет, конечно. А на большее пока не стоит и рассчитывать.

– Почему бы тебе не поговорить с Тони? Тебе сейчас просто хочется с кем-то поделиться. А к специалистам обратишься на следующей неделе.

– Ты совершенно права. Давай позвоним Тони и пригласим его на пинту пива. Это твое открытие, моя волшебница. Неужели ты нисколько не волнуешься?

– Vielleicht. – Она повесила кухонное полотенце на сушилку. – Естественно, я волнуюсь, но женщине проще взвалить ответственность на мужчину и напустить на себя таинственность. Так вот, я очень безответственная женщина.

– А значит, ты тоже континуум. Как замечательно!

– Гм, меня называли по-всякому, но этим словом – никогда.

– А народ авзонский Мульцибером звал его.

– Правда? А кого именно?

– Сатану. Ангел сей, превратившийся после этого в Дьявола, сделался самым близким из моих друзей, и теперь мы частенько почитываем вместе с ним Библию. Ладно, давай звонить Тони.

По счастливой случайности, Тони только закончил сочинять проповедь и с радостью согласился повидаться с нами второй раз за день.

– Только знаете, Алан, сперва мне нужно побеседовать кое с кем в Стоккроссе. Это не займет много времени. Давайте встретимся в «Полпути», часа через полтора.

Мы выпили пива в «Полпути», а потом отправились на берег Кеннета; река, сверкая и переливаясь в вечерней прохладе, убегала под деревянный мостик в конце тропинки. В ивняке я заметил зимородка, но он упорхнул, прежде чем я успел указать на него Карин и Тони. Мы перешли мост и сели на прибрежную траву полюбоваться закатом.

Все молчали, а потом Тони спросил:

– Вы ее продадите?

– О да! В конце концов, нет ничего постыдного в желании обеспечить себя материально и укрепить свое финансовое положение. Ну и потом, дети и так далее…

– Неужели она и впрямь так дорого стоит?

– Знаете, я не хочу загадывать, но если все подтвердится, то да, за нее можно получить целое состояние.

– Что ж, Тони, – сказала Карин, – а теперь прочитайте нам проповедь о том, что деньги – зло.

– Нет-нет, это не ко мне. Доктор Джонсон был прав, утверждая, что богатство дается человеку для того, чтобы делать добро. Надеюсь, вы не вздумаете отсюда уезжать.

– Нет, что вы!

– Я вообще не хочу покидать Булл-Бэнкс, – добавила Карин. – И магазин, и долину Кеннета. Здесь Seligkeit. Ой, Алан, а вон там, под Erlen – как это по-английски? под ольхой? – там играет форель! Мне хочется навсегда скрываться здесь от опасности, пребывая в счастливом неведении.

– Скрываться? От какой опасности?

– Ну, от того, что меня пугает. Когда наступает темнота, мне страшно.

– Кстати, я тут вспомнил одну из баек Джека Кейна, – сказал я. – Когда он воевал в Бирме, их выстроили на молебен перед боем, и полковой пастор начал их увещевать: «Вам, ребята, не стоит ничего бояться. Христос повсюду. Он с вами и дома, и на чужбине, и в ночной тьме, и при свете дня. Он незримо присутствует с вами». А капрал рядом с Джеком пробормотал: «Надеюсь, Он не подсматривает, как мы с женушкой сношаемся».

– А я бы не возражала, – сказала Карин. – Может, Он и научился бы чему-нибудь новому.

– Сомневаюсь, – улыбнулся Тони. – Христос вырос среди галилейских крестьян.

– Нет, правда, я не шучу, Тони. Я преклоняюсь перед Христом, только жалко, что не могла с ним побеседовать, прежде чем Он все это начал.

Тони расхохотался:

– И что бы вы Ему сказали?

– Ну, Он хотел, чтобы люди по-доброму относились ко всем, и к друзьям, и к врагам, с таким сакраментальным… ach, was ist «Grossmut», Алан?

– С великодушием.

– Danke. Так вот, с сакраментальным великодушием. Но они способны на это лишь тогда, когда сами чувствуют себя счастливыми и благословенными, когда они всем довольны. И ощущать это они должны не только умом, но и всем телом. Человек – существо из плоти и крови. Он не может быть добрым и милосердным, если ему неведома настоящая плотская любовь. Тогда ему нечего отдать. А вот влюбленные могут позволить себе щедрость и сострадание.

– По-моему, Христос все это знал, – с легким укором возразил Тони.

– Но ведь Он об этом не говорил! Ни слова не сказал! – воскликнула Карин. – Он учил, что любви духовной достичь непросто, и все такое. Однако Он не сказал, что любви плотской тоже надо учить, поэтому все считают, что это легко, как утолить голод или жажду – в общем, удовлетворить аппетит. Идея искусной, бескорыстной плотской любви никак не отражена в христианстве, поэтому для многих так сложно возлюбить ближнего своего, ведь этой лестницы в их доме не существует. Никого не учат придавать плотской любви религиозное значение. Я тут недавно изучала англиканский молитвенник. В нем нет ни слова о плотской любви, даже применительно к браку. И, поверьте мне на слово, лютеранский молитвенник ничем не лучше.

– Поэтому ты не хочешь… – начал было я.

– По-вашему, древние языческие культы в этом отношении предпочтительнее? – вмешался Тони.

– Наверное, да.

– Но ведь учение Христа, так радикально отличающееся от языческих культов плодородия, – заметил я, – берет за основу иудейские идеалы моногамии и целомудрия. По-моему, Его величайшим нововведением была идея сострадания. Я тут как-то прочел, не помню у кого, что от Иисуса мы получили милосердие, а от древних греков – почти все остальное. Как бы там ни было, Тони, но Карин в чем-то права. У древней богини плодородия – Афродиты, Астарты, Атаргатиды, как ее ни называй, – много чудесных загадочных символов: вода и луна, зайцы и воробьи, липы и так далее. Все это очень таинственно и прекрасно.

– А я этого и не отрицаю, – сказал Тони, – но Иисус с Его идеей сострадания за последние две тысячи лет оказал огромное влияние на западный мир, поэтому если и возродить в наше время какой-нибудь древний культ богини, его вряд ли признают. Да, люди принимают сексуальность, потому что она естественна и привлекательна. Однако же они либо не догадываются о безжалостной жестокости таких культов, либо предпочитают не вспоминать о жертвенных женихах или невестах, о сакральных утоплениях, о ритуальных убийствах младенцев и тому подобном. Вдобавок богиня не терпит, когда ей в чем-то перечат, и не знает сострадания, если ей пытаются помешать.

– Тони, вы же знаете, что некогда считалось, будто все это представляет собой определенный аспект божественной сущности и мироздания, ну вот как тьма Кали. Лучше расскажите Карин про того индуса, который видел, как Кали выходит из реки.

– А, про Шри Рамакришну?

– А кто это такой? – спросила Карин.

– Рамакришна? Был в девятнадцатом веке такой индийский мистик, жил в Калькутте, называл себя жрецом Великой матери-богини. Однажды он медитировал на берегу Ганга и увидел, как из воды выходит молодая беременная женщина, рожает младенца и кормит его грудью. А потом превращается в чудовище, пожирает дитя и возвращается в реку. Рамакришна считал, что удостоился величайшего и редкостного явления богини.

– Ну вот, – сказал я. – А теперь я выступлю адвокатом дьявола и заявлю, что это достоверная манифестация божества.

– Надо сказать, что Иисус был далеко не сентиментальным, а в некоторых случаях не гнушался жестокости, – заметил Тони. – Вот, к примеру, «кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской…»

– Ох, Тони, не надо! – умоляюще воскликнула Карин.

Мы с Тони вздрогнули от неожиданности.

– Прошу прощения, – удивленно сказал он. – Я просто имел в виду, что в этом есть какое-то мрачное удовлетворение, ну вот как когда Гермистон заявляет: «Я с радостью отправил Джоппа на виселицу, и с какой бы стати мне было это скрывать?»

– Значит, вы не отрицаете правоту заявления Карин о чувственной Афродите?

– Нет, не отрицаю. Между прочим, в настоящее время Церковь тоже обращается к этой теме, хотя, признаюсь, что Евангелие о ней не упоминает. Безусловно, об этом можно долго говорить, но я предпочитаю не расхваливать товар, который в этом не нуждается. Любому здравомыслящему человеку это и так ясно, а чрезмерно ретивые проповедники зачастую просто валят все в одну кучу, не заботясь о личных нуждах каждого прихожанина, и в итоге все так называемое учение идет насмарку.

– Во всяком случае, один влюбленный, как ему и до́лжно, преисполнен щедрости и готов возлюбить весь мир. Так что завтра утром вы наверняка услышите, как я во все горло распеваю «Тебя, Бога, хвалим».

– Знаешь что, – вдруг сказала Карин, – я, пожалуй, пойду с тобой распевать.

Я со счастливым изумлением посмотрел на нее, а она еле слышно прошептала:

– Пойду… наверное… – А потом указала куда-то за реку. – Смотрите, там, на берегу, копошится водяная крыса… вон там, в зарослях пышных розовых цветов. Как они называются?

– Посконник. По-моему, им надо придумать название получше.

– Гретхен-у-ручья? Кружева коровницы?

– Услада пастора. О чем ваша проповедь, Тони?

– Деяния святых апостолов, глава первая, стих седьмой: «Не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти». Кстати, о временах и сроках… Мне пора домой, а то не успею поужинать перед собранием Юношеского клуба. Во всяком случае, Карин, мы с вами соглашаемся в одном…

– Не может быть!

– …Это правда форель! Она уже раз пять на одном и том же месте играет. Алан, поймай ее!

– Увы, в чужих владениях ловить рыбу не позволено, а то бы я, конечно, попробовал.

– А может, это скоро будут твои владения. На какую мушку ты бы ее ловил?

– Даже не знаю… На осоку… или на мокреца. Может быть, на кучера… Ох, уже смеркается.

С воды поднимался туман, веяло речной прохладой, тянуло запахом ила и камышей. Пауки оплетали паутиной высокие травы. Переходя мост, я взглянул вверх по течению, увидел в зеленеющем небе на западе тонкий серп новой луны и подумал, что, как бы все ни обернулось, мы с Карин счастливы.

– О чем задумался? – спросила она, сходя с моста на тропинку.

– Да все о том же… Дворцы, сады и страны призови, все примут нас как образец любви.

– Я не против стать образцом, но, по-моему, для некоторых это будет чересчур. – Она взяла меня за руку. – Ах, милый Алан, пригласи меня куда-нибудь на ужин. Мне очень хочется.

– Карин, ты вся дрожишь!

– Spannung![114] Просто я переволновалась. Видит Бог, у нас с тобой хватает причин для волнения.

Утром, в церкви, Карин держала себя с величественным достоинством, но не кичилась, а, наоборот, вела себя скромно и застенчиво. Если на берегу Ичетакни она являла собой образец искусного пловца, то сейчас словно бы источала мягкое сияние женственности. Многие, особенно женщины, всегда суетятся вокруг новобрачной, не столько из желания помочь, сколько из любопытства, будто обнюхивают нового члена стаи. После службы, пока Тони на залитом солнцем крыльце сердечно прощался с прихожанами, к нам подошли какие-то особы и стали расспрашивать Карин, нравится ли ей в Англии, пришлась ли ей по вкусу еда в английских ресторанах, где лучше магазины – здесь или в Дании, хорошо ли ей в Ньюбери и тому подобное. Карин беседовала с ними вежливо, сдержанно и благопристойно, так что все остались довольны.

Фил Маннион, церковный староста, отвел меня в сторонку, поговорить о приготовлениях к празднику урожая, точнее, попросить, чтобы я ссудил ему большие вазоны и блюда со склада в магазине. Ко всем празднествам Фил готовился загодя и, как правило, волновался по пустякам. Заручившись моим согласием, он сказал:

– Алан, пойдемте со мной, пожалуйста, я покажу вам, что я имею в виду.

– Хорошо, – ответил я, – только ненадолго. Мне не хочется оставлять жену на растерзание местным кумушкам, они и так устроили ей допрос с пристрастием.

– Судя по всему, она прекрасно с ними справится. Такая красавица отвертится и от обвинений в убийстве. Вот, посмотрите, Алан, – здесь, у входа, мне бы хотелось поставить огромную чашу, полную цветов, фруктов и овощей. У вас такая найдется?

Мы стояли под стенами западной башни; Фил говорил взахлеб, а я рассеянно с ним соглашался, разглядывая благородные арки нефа, возведенного в шестнадцатом веке, и представляя себя и Карин на ступенях алтаря. Что Бог сочетал, человек да не разлучает. Скромная церемония, в присутствии маменьки, Флик и самых близких друзей. Что ж, со временем так оно и случится. Надо только дождаться, когда Карин будет к этому готова. Я вспомнил слова Тони о том, что нельзя валить все в одну кучу. Наверняка в один прекрасный день Карин сама это предложит.

Церковь Святого Николая украшают великолепные викторианские витражи, похожие на цветные картинки в книге: в окнах по одну сторону – притчи, а по другую – чудеса. Я посмотрел на сеятеля, веером разбрасывающего семена из горсти, потом перевел взгляд на брак в Кане Галилейской и пожалел о том, что на свадьбу никак не пригласишь Белую Лошадь. Вот если бы она прошествовала по церкви, как Каменный гость в «Дон Жуане», я бы выставил ей целую бадью шампанского. И вообще, неплохо бы выпить пинту горького, а то правда жаждой замучила, как говаривал мой отец. Поскорее бы Фил закончил.

На следующее утро я позвонил в Музей Виктории и Альберта и договорился о встрече с Джоном Маллетом во вторник после обеда.

– Карин, поедешь со мной?

Она расставляла продукцию фабрик «Ройял Копенгаген» и «Бинг и Грёндаль» на столике у стены и, услышав вопрос, положила тарелку на столешницу, обернулась и взглянула на меня с хорошо знакомым мне снисходительным выражением.

– Я спрашиваю, ты поедешь со мной в Музей Виктории и Альберта?

Она улыбнулась и помотала головой.

– Как это – нет? Эта находка – твоя заслуга. Неужели ты не хочешь услышать, как ее объявят подлинной?

– Мне ничего объявлять не надо. Я и так знаю, мне Белая Лошадь сказала.

Все утро она была молчаливой и какой-то отрешенной, погруженной в свою красоту, как леопард, взирающий куда-то вдаль поверх голов восхищенных зевак. В полдень я ушел в банк, а вернувшись, застал ее за чтением тома анналов Общества английской керамики 1960 года, где была опубликована статья Лейна и Чарльстона о «Девушке на качелях».

– Ну и что ты нового узнала? – спросил я, касаясь плеча Карин.

– Ничего. Только то, что ты мне рассказывал. Das stimmt damit ein[115].

– Обедать пойдешь?

– Миссис Тасуэлл только что ушла, так что я посижу в магазине. А ты иди поешь.

– Любимая, что с тобой?

Она встала, вернула том на полку и посмотрела на меня – с дерзким пренебрежением, как на парней, сплавлявшихся по флоридской реке.

– Все в полном порядке.

Ее уверенность и спокойствие глубоко растрогали меня. Дай бог, чтобы все оправдалось, подумал я, в который раз ощутив себя ее верным слугой и поклонником. Если ей хотелось одиночества, то я не смел его нарушать, поэтому ушел обедать.

Когда я вернулся в магазин, оказалось, что Карин отправилась домой, оставив мне записку, где говорилось, что все в порядке и что ей очень хочется, чтобы я поскорее пришел.

Вечером начался дождь – легкий летний дождь, не предвещавший затяжного ненастья, – и вместо того, чтобы поработать в саду (самое лучшее средство для снятия нервного напряжения), я решил заняться своей коллекцией керамики и фарфора. Я снимал хрупкие вещицы с полок, осторожно стирал с них пыль, нежно поглаживал глазурь и придирчиво рассматривал фигурки под светом лампы на викторианском чайном столике, подарке Стэннардов.

Карин закончила письмо Флик, с благодарностью за теплый прием, написала пространное послание моей маменьке, а потом, распахнув застекленные двери в залитый дождем сад, села за рояль и заиграла шумановский «Карнавал». Через некоторое время, под влиянием чарующей музыки, я прекратил свое нервическое занятие и уселся у окна, глядя на листву, дрожавшую под каплями дождя, и на сизую пелену, колыхавшуюся над далекими холмами.

Когда музыка смолкла, я сказал Карин:

– Ты принесла мир моей душе.

– Не мир, но меч.

– Как это?

– Ну, если не меч, то нож и вилку. Вот приготовлю тебе омлет со шнитт-луком, а потом буду целый час нежиться в ванне.

Однако же, когда я наконец поднялся в спальню, Карин уже лежала в постели, но не читала и не дремала, а напряженно ждала меня. Как я понял, таким образом она реагировала на все дневные треволнения, хотя не собиралась признаваться в этом. Я лег и обнял ее, но сразу же понял, что ей не хочется интимной близости, поэтому просто держал ее руку и молчал.

Обычно Карин сама выключала свет в спальне, либо до, либо после любовных ласк, в зависимости от настроения, но сегодня делать этого не стала. Вскоре я задремал, а очнувшись, увидел, что свет все еще горит, а Карин не спит. Я так и не понял, спала она вообще или нет. От усталости и перевозбуждения я снова уснул. Мне приснился сон.

Сжимая в руках коробку с «Девушкой на качелях», я шел по Бромптон-роуд к Музею Виктории и Альберта, потом поднялся по ступеням к вращающимся дверям. Внутри я сразу очутился в просторном зале, таком огромном, что стен было не разглядеть. В центре зала стоял помост, а на нем – девушка. Живая, но в то же время фарфоровая, белая, обнаженная и необычайно красивая. Она могла быть севрской «Галатеей» работы Фальконе или «Купальщицей» Буазо. Помост окружали люди, фарфоровые или керамические, но живые. Все словно бы чего-то ожидали. Я огляделся и многих узнал, как узнают знакомых на концерте или в церкви. Здесь были «Холостяцкая жизнь» и «Супружество» мануфактуры «Боу», нимфенбургская «Коломбина» работы Бустелли, «Козопас» мануфактуры «Лонгтон-Холла» и «Крысолов» мануфактуры «Челси», «Диана» фабрики «Дерби» и, да, «Гарибальди» в просторной красной рубахе здесь тоже был. Все они и многие другие замерли в ожидании, глядя на меня. Медленно, следуя их молчаливому приглашению, я подошел к помосту и только тогда сообразил, что белая фарфоровая красавица – это Карин. Она призывно протянула ко мне руки, и я, смущенный такой великой честью, неуверенно взошел на помост и осторожно коснулся ее пальцев. Все вокруг по-прежнему стояли молча и неподвижно, но на запрокинутых лицах играли радостные улыбки. Мы были королевской четой, а они – нашими верными подданными; мы должны были изъявить свою монаршью волю и потребовать, чтобы весь мир признал их красоту и восхитился ею.

Во сне я чувствовал, что руки мои касаются одновременно и живого теплого тела, и гладкого прохладного фарфора моей королевы. Все вокруг глядели на нас сияющими эмалевыми глазами. Нигде на всей земле не существовало королевского двора роскошней и прекрасней нашего. Внезапно, в момент наивысшего блаженства, я остро осознал, что все они, в отличие от меня, совершенно не подозревают о своей чрезвычайной хрупкости. Они были самыми беззащитными и самым уязвимыми созданиями на свете, их следовало холить и лелеять, о них нужно было беспрестанно заботиться, и все же в один злосчастный день они разобьются вдребезги. Если они покинут этот зал, то я не смогу их защитить; они осколками разлетятся по мостовой. Я печально взирал на счастливые лица. Фигуры расплывались, таяли, исчезали в неоглядном пространстве зала, и я наконец проснулся в объятьях Карин.

Мы лежали молча. Я вспоминал свой сон, не ощущая ни страсти, ни вообще каких-либо чувств. По щекам текли слезы, но Карин не приставала ко мне с расспросами, только нежно обнимала меня, будто мы с ней и были те самые фарфоровые люди, умеющие чувствовать и двигаться, но не способные говорить.

– Значит, так должно быть, – наконец прошептала она, но не утешая или жалея, а с такой уверенностью и пониманием, что мне на миг показалось, будто ей тоже приснился мой сон.

Я снова уснул и не просыпался до начала девятого. Карин приготовила мне завтрак, наполнила ванну и стряхнула пылинки с темного «лондонского» костюма. Она вела себя спокойно и ни словом не обмолвилась о странной ночи.

– Любимый, пожалуй, тебе не стоит надевать жилет, – сказала она. – Посмотри, горизонт затянут лиловым маревом, а роса на траве уже высохла. Судя по всему, сегодня будет очень жаркий день. Я тебе не завидую, но берегите себя, вы все – множественное число, и ты, и фарфоровая девушка.

Лондон. Послеполуденный зной. Служители Музея Виктории и Альберта расхаживали запросто, в одних рубашках, но мистер Джон Маллет, высокий, вальяжный мужчина ученого вида, вышел ко мне в легком белом пиджаке.

– Господи, какой сегодня жаркий день! – вздохнул он, проводя меня в кабинет. – Прямо как в Средиземноморье. Вы из загорода приехали? Вечером обратно? Рады будете избавиться от Лондона?

– В общем-то, это зависит от того, что вы мне скажете, – ответил я с несвойственной мне резкостью, потому что внезапно занервничал.

– Все так серьезно? Что ж, постараемся вам помочь. А в вашей загадочной коробке лежит то, что вы хотите мне показать?

– Да.

Я открыл коробку и поставил статуэтку на стол. Воцарилась тишина. Маллет долго молчал, разглядывая фигурку, а потом сказал:

– М-да, мистер Десленд, это… это восхитительно. А позвольте поинтересоваться, во-первых, что вы сами о ней думаете, а во-вторых, откуда она у вас, уж простите за нескромный вопрос.

– Моя жена увидела ее на распродаже имущества в одном имении и купила за двадцать фунтов.

– О господи! Необыкновенная женщина.

– Да. Самое любопытное здесь – роспись. И кстати, взгляните на основание.

– Святый боже! – ахнул он, опуская статуэтку на стол.

– Вы спросили, что я о ней думаю, – сказал я. – По-моему, это третий экземпляр статуэтки «Девушки на качелях». Он примечателен тем, что расписан и по ряду признаков, скорее всего, изготовлен не в Челси, а либо на мануфактуре в Боу, либо где-то в окрестностях Боу.

– Да-да, это ясно. – Маллет, все еще разглядывая статуэтку, на полминуты задумался. – Что ж, мистер Десленд, судя по всему, вы правы. На основании свидетельств, приведенных в «Истории стаффордширских Гончарен» Симеона Шоу, ранее считалось, что в сороковые и пятидесятые годы восемнадцатого века гончарные мастера, покинувшие Стаффордшир, обосновались исключительно в лондонском предместье Челси. Шоу упоминает о существовании второй мануфактуры в Челси – предположительно той самой, где сделали «Девушку на качелях». Однако сейчас стало известно, что некоторые стаффордширские гончары переехали в Боу, как, например, Самюэль Парр… Ну, о Фиби Парр вы знаете, наверное.

– Да, конечно, – ответил я и невольно вздрогнул, вспомнив свое давнее видение: малышку-утопленницу на дне моря.

– Печальная история. В то время детские смерти были нередки. Так что благодаря Фиби нам точно известно о Самюэле Парре. Ну, был еще Джошуа Астбери, но, разумеется, у Шоу сведения неполные и обрывочные. Вдобавок шликерное литье применялось не только на мануфактуре в Челси. Известно, что мануфактуру в Боу основал Томас Фрай, а в тысяча семьсот пятьдесят четвертом году некий Джон Фрай уплатил земельный налог за участок, принадлежавший мануфактуре.

Я молчал, но руки у меня дрожали. Маллет снова посмотрел на статуэтку:

– А теперь вы принесли мне эту особу. В ней весьма примечательны три вещи. Во-первых, это, несомненно, третий экземпляр той самой «Девушки на качелях». Статуэтка изготовлена методом шликерного литья и глазирована так же, как и две другие. Во-вторых, на ней стоит подпись «Джон Фрай». А в-третьих, она – единственная из всех трех – украшена декоративной росписью. И цвета совсем не похожи на известные нам образцы продукции мануфактуры, обычно называемой «Девушка на качелях». К примеру, волосы не шоколадного цвета, а желтые, а значит, расписывал ее другой мастер. Но меня больше заинтересовали не волосы, а голубой лиф платья. Вы видели подсвечник в Музее Лондона? С птицами, одна из которых глядит вправо?

– Боюсь, что нет.

– Вот он как раз тоже изготовлен мануфактурой «Девушка на качелях», а в росписи использован тот самый голубой цвет, характерный не для «Челси», а для «Боу». Вот вам и еще одно косвенное подтверждение.

Я обрел дар речи:

– В таком случае, как выражаются адвокаты, позвольте предположить, что Джон Фрай владел фарфоровой мануфактурой в Боу, которая отделилась от основного завода в Боу.

Мы умолкли.

– Что ж… – медленно начал Маллет, – интересное предположение. Разумеется, вряд ли возможно доказать его наверняка. Не стоит слишком поспешно переходить от «возможно» к «несомненно», потому что хочется полной уверенности. А пока, мистер Десленд, остается сказать вам лишь одно: эта статуэтка подлинная, а вдобавок – уникальная, потому что расписана. И безусловно, произведет фурор, – усмехнулся он.

– Благодарю вас. Кстати, хотя и неприлично об этом упоминать, но сколько она может стоить? Да-да, я знаю, что ни вы, ни любой другой музей не берется оценивать стоимость антикварных вещей, и это правильно. Но позвольте поинтересоваться вашим мнением… Какова ее ценность, хотя бы примерно?

– Гм, так и быть, скажу вам конфиденциально, не для разглашения и не как специалист, а как частное лицо. Если вы решите выставить ее на торги, то, скорее всего, покупателю придется выложить за нее кругленькую сумму, выражаемую как минимум шестизначным числом.

Из дверей Музея Виктории и Альберта я вышел в странный мир. Все вокруг неожиданно изменилось, как бывает, когда выпадет снег, но перемены затронули не мое окружение, а мое восприятие окружающего. Изменилось все, точнее, изменились мои впечатления обо всем: четкие черные тени на тротуарах, неподвижные, будто картонные, листья платанов, автомобили на улицах, вялые прохожие, изнывающие от жары. Я ощущал себя загадочным образом отделенным от них, словно бы наблюдая за сценкой из прошлого или из будущего. Все представлялось чужим и незнакомым, будто я видел все впервые. Наверное, подобное наваждение испытывают многие, но обычно оно быстро проходит, однако же меня не покидало ощущение нереальности происходящего. Я стоял, ошеломленно оглядываясь и удивляясь, что на меня никто не смотрит. Постепенно мое забытье рассеивалось, я начал смутно припоминать, почему я здесь и куда теперь направляюсь, но даже это давалось мне с большим трудом.

До поезда оставалось больше часа, но мне не хотелось куда-то идти и чем-то себя занимать. Я собрался было позвонить Карин, но передумал – лучше сообщить ей новости при встрече.

Я словно бы пребывал в одиночестве, отрешенно, как учитель в окружении детей или медсестра на ночном дежурстве в больничном отделении. Казалось, я, единственный из всех, обладал тайным знанием, позволяющим взирать на все в ином свете. Я знал наверняка лишь то, что я – возлюбленный Карин и обладатель уникальной фарфоровой статуэтки, и, хотя это не представляло никакого интереса ни для прохожих, ни для постового на перекрестке, мое знание было чрезвычайно важным, и не просто само по себе, а потому, что косвенно обогащало весь мир. Когда человек един, подумал я, Бог един. Мы нужны Ему не меньше, чем Он нужен нам. Я брел по Бромптон-роуд и совершенно не думал о деньгах, однако, увидев несчастного попрошайку в лохмотьях, сидевшего под стеной, сунул ему в руку фунтовую бумажку, пробормотал: «Вот, выпей за меня» – и поспешно отошел, не дожидаясь благодарностей; я жаждал милости больше, чем он.

До вокзала Паддингтон я доехал на такси и полчаса гулял по округе, разглядывая людей, составы, носильщиков, грузивших плетеные корзины на поезд в Фишгард, и бронзовый памятник павшим в Первой мировой – солдата, который стоит на постаменте, сдвинув каску со лба, и вечно читает письмо. «Я сделал это для вас, – думал я. – Наконец-то я сделал что-то для вас». Я ничего и ни для кого не делал, однако же я себя не обманывал: я совершил то, за чем приехал, и не только ради личного обогащения.

Всю дорогу я просидел в углу вагона, держа коробку на коленях. Я не читал и не обращал внимания на остальных пассажиров. Казалось, что в вагоне стоит абсолютная тишина, хотя это, конечно же, было не так. В вечернем сумраке за окном проносились деревья, поля и ручьи, но лишь я, один из всех, видел их по-настоящему – далекий яркий мир, по которому я, в крылатых сандалиях, мчался к своей возлюбленной. Мне чудилось, что я плыву под водой и рассматриваю сквозь стекло маски чудесную затопленную страну, прежде никем не виданную.

Я едва не проехал своей станции и выскочил из вагона в тот самый миг, когда раздался пронзительный свисток станционного смотрителя – сигнал к отправлению поезда. Однако же меня это не волновало: я будто бы играл какую-то роль, и все происходило, как задумано. Выходя с перрона, я вручил билет контролеру, а тот его уронил и поднял с пола. Я заранее знал, что это случится, точно так же как знал, что ключ от машины на секунду застрянет в замке.

Сад был тих и покоен, как озеро в знойный день. Поля пшеницы и холмы застыли в неподвижности. Я вошел в дом и окликнул Карин, хотя знал, что не дождусь ответа. Поставив статуэтку на место, я поднялся в спальню, переоделся в домашнее и вышел в сад.

Там меня поглотило неимоверное, глубокое ощущение одиночества. Сад, знакомый с детства, нисколько не изменился – и все же изменился, как меняется театр, когда начинается спектакль и атмосфера в зале наполняется наслоениями неведомого духа, таящими в себе мириады скрытых смыслов. Интуитивно я понимал, что сейчас ничто и никто не нарушит чарующее спокойствие этого места. Никому не удалось бы даже войти в сад. И вот ясным летним вечером я в недоумении оглядывался по сторонам, зная, что мне предстоит исполнить какую-то задачу.

Я медленно побрел по газону. Внезапно в дальнем конце сада с шумом вспорхнула стайка воробьев. Они вылетели из живой изгороди, звонко чирикая, и скрылись в кустах. Я пошел следом за птицами, мимо клумб, толкнул калитку на задах, как вдруг из высокой травы выскочил заяц и помчался в поля. Зайцы обычно к нам в сад не забегали.

Шаг за шагом – мне отчего-то стало не по себе – я пробирался сквозь заросли рододендронов к тому месту, где в траве стояла водонапорная колонка. Ложбинка под ней, неглубокая, размером с лохань, была наполнена согретой солнцем водой, которая все еще медленно вытекала из крана – кап-кап-кап, – нарушая спокойствие сада. На поверхности воды легонько покачивались розовые лепестки.

И тут, как я и ожидал, я увидел Карин. Совершенно нагая, она сидела на качелях, ухватившись руками за веревки, и глядела на меня. Широкие поля соломенной шляпы с зеленой лентой затеняли грудь и плечи, покрытые сверкающими каплями воды, а закат, сочившийся между кустов лещины, окрашивал кожу живота и бедер всеми оттенками пламени.

Я двинулся навстречу ей. Выгнувши спину дугой, Карин спрыгнула с качелей и встала, не отводя от меня взгляда. Так мы и стояли друг против друга: я, исполненный дневного жара, и она, веющая прохладой и свежестью трав, примятых босыми ногами. Мне стало так страшно, что захотелось сбежать или преклонить колени, но она схватила меня за руку:

– Теперь ты знаешь?

– Да.

– Кто я?

– Твое имя нельзя называть. У тебя много имен.

– Ты нужен мне, мой раб, мой повелитель.

Она раздела меня донага и, опустившись на колени, начала ласкать в свое удовольствие, а потом потянула за собой, в зеленое, согретое солнцем небо.

Наша сущность вознеслась далеко-далеко. Я четко видел, что трава у меня перед глазами и у головы Карин на самом деле была лесным массивом в сотнях футов под нами. Зеленому жуку, уцепившемуся за травинку, пришлось бы слишком долго ползти, поэтому он улетел в далекие просторы. Тем временем я осознал, что алые облака и восходящая звезда подо мной, время от времени посверкивающая за ее плечами, были символами, хорошо знакомыми Феодоре, Фрине и Семирамиде. От глубины у меня кружилась голова, я утратил счет времени, пробираясь сквозь заболоченную чащу близ того самого моря, по которому плыл бык, неся на спине Европу. По счастью, на берегу паслась крылатая белая кобылица. Я вскочил на нее и ускакал прочь, в город на краю света, не знающий времени, где тело и разум человеческий растворяются в волшебном пруду, а потом возрождаются, чтобы своими слезами благословить других, хотя и не могут рассказать о своих мытарствах. А потом меня, утонувшего, в сонном забытьи, повезли домой через безбрежный океан на быстроходном корабле Алкиноя, царя феаков.

Когда я проснулся, в чистом ночном небе сияли звезды. Юпитер был так ярок, что в его свете дрожали тени. Я в полном одиночестве лежал на траве, скомканная одежда валялась рядом. Я продрог. Скрещенные столбики качелей мрачно чернели в мерцании звезд, лужица воды под колонкой впиталась в землю, а в дальнем конце сада призывно ухала сова. Я встал, собрал вещи, нагишом пересек газон и вошел в распахнутые двери гостиной.

В спальне Карин спала беспробудным осенним сном деревьев. На миг я склонился над ней, однако не стал целовать. Ее дыхание пахло свежестью и какой-то яблочной сладостью, обнаженные руки лежали поверх легкого покрывала. Не умывшись и не почистив зубы, я лег рядом с ней и скрылся в сон, как загнанный зверь скрывается от охотников в густых зарослях.

22

Я проснулся с головной болью и через несколько минут сообразил, что нездоров. Все тело ломило. Я внушал себе, что недомогание надо перебороть, но не мог ни встать, ни тем более думать о предстоящем дне. Горло саднило, боль при глотании отдавалась в ушных проходах.

Услышав плеск воды в ванной комнате, я окликнул Карин.

Она сразу же вышла ко мне, мокрая, с полотенцем на плечах, и присела на кровать:

– Ах, Алан, неужели я так ужасно выгляжу? Я больше не нравлюсь тебе нагишом?

– С чего ты взяла?

– С того, что ты зажмурил глаза и отвернулся.

– Прости, любимая, это я бессознательно. Боюсь, мне нездоровится. Наверное, вчера ночью я простыл.

– Потому что ночью было сыро? Ох, это я виновата, оставила тебя, спящего, в саду. Но сегодня среда, Liebchen, так что оставайся дома, выздоравливай. А я поеду в магазин на автобусе и к обеду вернусь. Вдобавок миссис Спенсер вот-вот придет убираться, она за тобой приглядит. Сделать тебе чаю?

Я недоуменно уставился на Карин мутными от жара глазами. Она вела себя как ни в чем не бывало, ласково и беспечно, и от этого почему-то казалась чужой.

– Карин, что вчера произошло?

– В каком смысле?

Я снова отвернулся, уткнувшись пылающим лицом в подушку:

– То есть как это… Ох, не знаю, мысли путаются. В смысле, что это вчера было?

– Милый, ты прекрасно знаешь, что произошло. Ты же был со мной.

У меня не осталось сил подыскивать слова, но выговориться было так же необходимо, как ответить на телефонный звонок.

– Карин, извини. Представь, что я утратил память или что-то в этом роде, и расскажи мне, что вчера случилось, как будто я ни о чем не знаю.

– Любимый, наверное, ты и впрямь очень болен.

– Прошу тебя! – простонал я.

– Ладно. Только не волнуйся. С чего бы начать? Стояла страшная жара, настоящее пекло. Я приготовила на ужин мясную нарезку и салат – кстати, мы так и не поужинали, даже к рислингу не притронулись, – а потом решила выйти в сад и наполнить впадинку под колонкой. Ну, ты же рассказывал, что в детстве вы с Флик там плескались. Так вот, я улеглась в воду и лежала там целую вечность. Так приятно! А затем… Ох, Алан, все это так глупо звучит! Тебе и правда хочется знать, что было дальше?

– Да-да, продолжай.

– Затем я села на качели и забыла обо всем, а потом услышала, как ты идешь через кусты. Ты вышел из зарослей, как дикий козел из леса, набросился на меня и целых полчаса… В общем, даже по нашим меркам это было великолепно. Вот, сам посмотри, я вся исцарапана – и здесь, и здесь… Ну, все это я заметила позже. А потом ты уснул, будто тебя колотушкой оглушили. Тогда я решила… Алан, прости меня, пожалуйста, я не думала, что ты простудишься… В общем, я решила: ну и пусть спит здесь один, как царь вавилонский, – и ушла в спальню. Одна. У меня просто сил не осталось, сам понимаешь, после такого… Конечно, это неблагодарно с моей стороны, ведь ты прекрасный любовник, и я знаю, что нужна тебе так же, как ты нужен мне. Но… Ох, Алан, я просто не понимаю, зачем ты так со мной! Нет, понимаю. Как выразился бы мистер Стайнберг, ты на меня давишь. Я должна раскаяться в том, что оставила тебя одного?

– Нет, что ты! Ничего подобного, честное слово! – У меня ужасно болело горло, и выразить свои мысли я не мог. – Карин, милая, вспомни, что именно ты мне сказала. Ну, когда ты сидела на качелях, а я к тебе подошел.

– Наверное, я что-то сказала, только сейчас не припомню… А тебе что, нужно дословно? Для чего?

– Нет, любимая. – Я схватил ее за руку. – Просто… может быть, ты испытала что-то необычное?

– Еще как испытала! У меня даже дух перехватило. Алан, я же говорю, ты был великолепен! Ну как тебя еще похвалить?

– О господи, я совсем не о том! Я имею в виду транс… а ты… ты была… – В полном смятении я замялся.

– Транс? Ох, бедняжка, по-моему, ты бредишь! Так, лежи здесь и…

– Карин, ответь мне! Ну почему ты как тайна, в которую невозможно проникнуть!

– Невозможно проникнуть? Еще как можно! Ты и сам это прекрасно знаешь. Ты же столько раз в меня, гм, проникал! Все, хватит уже глупостей, лежи, а я пойду заварю тебе чаю.

– Карин, вот еще что…

Остановившись на пороге, она спросила с легким нетерпением:

– Ja?

– «Девушка на качелях» – подлинник. Маллет подтвердил. Она стоит больше сотни тысяч фунтов.

– Что ж, спасибо Белой Лошади. Рада за тебя.

Она ушла на кухню, не выказывая ни малейшего волнения, будто я сообщил ей, что мы удостоились почетного упоминания среди участников выставки цветов.

Весь день я провел в постели. Мне было очень плохо. Я попросил Карин задернуть шторы, а когда она отправилась в магазин, не мог ни читать, ни слушать радио. Я засыпал, просыпался, принимал аспирин и пил горячий чай. К обеду Карин вернулась, и я попросил ее поставить «Девушку на качелях» на комод в спальне, чтобы статуэтка была у меня перед глазами.

Меня знобило, пот лился градом. Совершенно обессиленный, я сам себе казался жертвой кораблекрушения, выброшенной на берег. Я словно бы подвергся ужасным, невыносимым мукам и чудом уцелел. Меня страшили смутные, непонятные воспоминания. Что именно произошло? А вдруг это случится еще раз? Неужели Карин ничего не знает? Или знает, но не говорит? Сознание мутилось, и я снова уснул.

На следующий день, хотя мне стало лучше, Карин не разрешила мне пойти на работу.

– Алан, если мы разбогатеем, то совершенно не имеет значения, пропустишь ли ты день или нет. Дейрдра прекрасно справляется сама, а счета или важные письма я тебе принесу. Погода сегодня великолепная. Посидел бы ты в саду. Только сиди, а не ухаживай за клумбами.

В пятницу утром температура у меня пришла в норму – Карин купила термометр, – и после позднего завтрака я все-таки отправился в магазин на Нортбрук-стрит. В четверг «Вестник Ньюбери» опубликовал извещение о помолвке маменьки. Дейрдра его уже видела и теперь восторженно меня расспрашивала. Я поговорил с ней и ушел в кабинет, ознакомиться с корреспонденцией. Писем было не много. Я попросил миссис Тасуэлл напечатать ответы, сел за стол, якобы проверить инвентарные списки, и задумался о нашей новой ситуации.

Постепенно я начинал трезво осмысливать наше невероятное везение – и все благодаря Карин! – и представлял его резонно и взвешенно. Неудивительно, что во вторник мне было не по себе, а все из-за волнений и жары. Конечно же, это все объясняло. А теперь следовало разобраться, как быть дальше, потому что Карин, судя по всему, предоставила это исключительно мне.

Однако спешно придумывать практические решения было незачем. Я сгорал от желания поведать о нашей находке кому-нибудь из тех, кто в этом разбирается, но здесь требовалось действовать осмотрительно. Нельзя было повсеместно разглашать то, что мы стали обладателями крошечной фарфоровой статуэтки огромной ценности. Отдавать фигурку на хранение в банк мне не хотелось. Молчанием Карин я уже заручился, хотя она и сама все понимала. Ни Дейрдре, ни миссис Тасуэлл я ничего не говорил. Сообщать об этом журналистам из «Вестника Ньюбери», весьма достойным представителям своей профессии, я пока не собирался, и маменьку тоже решил держать в неведении. Она всегда горячо одобряла мое увлечение антикварной керамикой и желала мне всяческих успехов, поэтому вряд ли сможет сохранить в тайне такую невероятную новость. «Представляете, мой сын и его очаровательная жена посетили торги в…» Нет, этого ни в коем случае делать нельзя, слухи мгновенно разлетятся по всей округе. Однако же, как примерный сын, я обязан был хотя бы намекнуть ей о находке. Нехорошо, если маменька обо всем узнает последней.

Я позвонил в Бристоль:

– Маменька, знаешь, у нас отличные новости! Я пока не могу посвятить тебя во все подробности, просто хочу предупредить тебя первой.

– Ах, Алан, какая радость! Вы с Карин ждете ребенка?

Я рассмеялся:

– Что ж, все может быть. Обещаю, о будущем ребенке и о возможной дате его появления ты тоже узнаешь первой. Нет, новости связаны с работой. Как я уже сказал, никаких подробностей сообщить пока не могу, но не хочу, чтобы ты думала, что я известил тебя в последнюю очередь. И на этом я загадочно умолкаю.

– Конечно же, сынок, я буду держать рот на замке, но очень рада за тебя. Ты этого заслуживаешь. Я всегда знала, что ты прекрасно разбираешься в керамике, а теперь вот знаю наверняка. – (Подобные заявления маменьки Флик называла «мамизмами».) – А Джеральду можно сказать?

– Безусловно. – (Ничего страшного, они все равно не представляют, о какой ценности идет речь.)

– Ах, он так за вас обрадуется! Кстати, Алан, когда ты приедешь познакомиться с Джеральдом? Я по тебе очень соскучилась, ведь мы уже два месяца не виделись. Между прочим, мы так надолго не разлучались, даже когда ты учился.

– Может быть, на следующие выходные? Если вас устроит, то мы с Карин приедем в пятницу и останемся до воскресного вечера.

– Замечательно, сынок! Погоди, я спрошу Флик… – Она прикрыла телефонную трубку рукой, а потом сказала: – Да, Флик рада будет вас принять. Значит, вы…

И так далее. Все это не могло не радовать.

– Кстати, надо бы подыскать подарок для Анджелы, нашей придирчивой читательницы. Может быть, купить ей «Детей воды»? Я читал книгу в шестилетнем возрасте и до сих пор помню содержание первых семидесяти страниц: жестокий мистер Граймс, старушка-ирландка, Элли в кроватке и, конечно же, Том, который опрометью кинулся в воду…

Что ж, пора браться за работу.

Но я никак не мог совладать со своим нетерпением. Хотелось поделиться новостью с тем, кто в полной мере способен оценить ее значение. С кем-то из знакомых, из тех, кому можно довериться. Внезапно меня осенило, и я решил позвонить в Копенгаген, Перу Симонсену.

Пер Симонсен, управляющий компании «Бинг и Грёндаль», был самым близким из моих датских знакомых. Когда я только начинал заниматься продажей и коллекционированием керамики, он взял меня под крыло и обучил всему, что нужно знать о современном и старинном датском фарфоре. Благодаря Перу Симонсену я побывал в музее компании, где хранится великолепная коллекция керамики, и обзавелся полезными связями, необходимыми для успешного ведения дел.

Пер вряд ли знал о существовании «Девушки на качелях», но хорошо разбирался в фарфоре, производимом на фабриках в Боу, Челси и на других английских мануфактурах восемнадцатого века, поэтому сразу поймет, «о чем я толкую», как выразился бы Джек Кейн. Я не сомневался, что Пер Симонсен не разгласит мою тайну. Вдобавок он жил в шести сотнях миль от Англии. Более того, поскольку я в некотором смысле был его протеже, он не станет мне завидовать, а, наоборот, искренне порадуется за меня.

– Карин, я позвоню в Копенгаген, Перу Симонсену, – сказал я.

– Зачем?

– Расскажу ему о «Девушке на качелях». Ему будет интересно. Кроме того, на него можно положиться. Ты никому не хочешь передать привет?

– Нет, не хочу. Но зачем рассказывать об этом кому-то в Копенгагене?

– Пер – мой давний приятель, он меня многому научил. Мне очень хочется с кем-то поделиться. Тем более что он в Дании, а не в Англии и не станет распускать слухов.

– Только не говори ему, что это я ее купила. И вообще, Алан, прошу тебя, не упоминай обо мне, ладно?

– Почему? Я очень тобой горжусь, и эта находка – твоя заслуга. Что, даже об этом нельзя сказать?

– Нет, нельзя. Понимаешь, для меня с Копенгагеном покончено. Он остался в прошлой жизни. Я туда больше не вернусь. Я всех уже забыла, и хорошо бы, чтобы все поскорей забыли обо мне.

Ее слова прозвучали как повеление. Она всегда будет повелевать мной. Мне нравилось ей повиноваться. В повиновении было нечто эротическое, даже когда, вот как сейчас, оно не имело никакого отношения к любви. Это не мешало моим основным занятиям дома или на работе. Наоборот, когда я подчинялся требованиям Карин, зачастую неожиданным и необычным, то чувствовал себя великодушным и гордился, что был ее избранником и возлюбленным. Как бы то ни было, все ее требования почти всегда сводились к тому, что я, ничем особо не жертвуя, мог с легкостью исполнить, а это, в свою очередь, доставляло мне наслаждение. Я подозревал, что она устраивала эти любовные игры нарочно, для моего удовольствия.

– Будет исполнено, мадам. О вас ни слова. Так, где этот номер? Пожалуй, лучше позвонить Перу на домашний телефон, вдруг он не на работе… Придется набрать оператора. Что ж, тогда все просто – один-пять-пять.

– Я побуду в зале, пока ты разговариваешь, – сказала Карин и вышла из кабинета.

Вызов оператора международной связи оказался непростым делом. Когда телефонистка наконец ответила, то выяснилось, что в Копенгаген не прозвониться. Я долго выслушивал: «Пытаюсь вас соединить, сэр» и «Простите, все линии заняты, сэр, я попробую еще раз», а потом наконец гудки зазвучали на датский манер. Трубку взяла какая-то девушка, и телефонистка объявила: «Звонок из Англии для мистера Симонсена».

Внезапно нас разъединили, точнее, в трубке хором джунглей зазвучали какие-то посторонние разговоры. Голос с американским акцентом произнес: «О’кей, Джек, пусть будет штука…» – его сменила болтовня двух француженок: «Ainsi, j’allais à la maison…» – «Ah, par exemple…»[116] – а потом вдруг что-то забулькало, будто подводный телефонный кабель дал течь.

– Алло, оператор! Вы на связи? Это абонент из Ньюбери! Оператор! Тьфу, черт!

Только я собрался перезвонить, как вдруг в трубке заговорила девочка на немецком: «Мама, мама! Подожди, я иду!» Ответа не последовало.

Судя по голосу, девочка была совсем маленькой и говорила так трогательно, словно бы умоляюще, что я решил ее подбодрить. Сдерживая нетерпение, я сказал по-немецки, как можно ласковее:

– Нет, это не мама, солнышко. Ты не туда попала. Не расстраивайся, а попроси кого-нибудь из взрослых тебе помочь.

Наступила тишина, но связь не прерывалась. Малышка на другом конце провода что-то неразборчиво пробормотала, а потом произнесла:

– Ты же знаешь мою маму! Скажи ей… скажи… – Она замялась, очевидно будучи в том юном возрасте, когда детям еще не хватает слов, чтобы выразить свои мысли, снова повторила: – Скажи ей… – и всхлипнула.

– Солнышко, – торопливо начал я, – ты лучше передай трубку кому-нибудь из взрослых.

В ответ она почему-то сказала:

– Я иду… иду… только она очень далеко.

Тут связь оборвалась. Послышались еще какие-то булькающие помехи, потом что-то щелкнуло, и в трубке зазвучал длинный гудок, неотвратимо стирая телефонную путаницу последних трех минут, будто каракули на блестящей серой доске для рисования.

Я сердито чертыхнулся.

В кабинет заглянула Карин:

– Миссис Тасуэлл, вы, случайно, не знаете… – и тут услышала мое восклицание. – В чем дело, милый? – спросила она со смехом, увидев, что я раздраженно стукнул по столу.

– Я прямо как адмирал Битти во время Ютландского сражения: «С нашими проклятыми кораблями сегодня какая-то чертовщина». Я только что совершил непредвиденное телефонное путешествие по Европе, потом минуты две беседовал с какой-то загадочной и очень расстроенной малышкой, но до Копенгагена так и не дозвонился.

– Дай-ка я попробую, – предложила Карин. – Пока ты не задохнулся от возмущения.

– Набери один-пять-пять, номер оператора.

– Пф-ф-ф, зачем мне оператор! Я наберу международный код и позвоню прямо в «Бинг и Грёндаль». Твой мистер Симонсен с утра наверняка на работе. Код Копенгагена я знаю. Значит, ноль-один-ноль-четыре-пять-один. Телефон у тебя в записной книжке?

Она начала набирать номер, а я встал из-за стола и пошел к миссис Тасуэлл, сообразив, что при разговоре с Пером лучше иметь под рукой папку с его досье.

– Миссис Тасуэлл, будьте любезны, найдите мне документы Пера Симонсена. Папка должна быть вон в том шкафчике.

– Документы мистера Симонсена? Вы имеете в виду досье «Бинг и Грёндаль»? Оно вот здесь…

– Нет-нет, для Пера Симонсена заведена отдельная папка, как для мистера Стайнберга. Они должны лежать в одном шкафчике, ведь они даже по алфавиту рядом.

– Значит, там она и есть. – Она открыла канцелярский шкаф. – А знаете, давным-давно была скаковая лошадь по кличке Персимон. Еще до войны. Мне объяснили, что персимон – это такой американский фрукт, типа как хурма, но кислющий до оскомины, ну я и спросила: а зачем тогда его есть? А еще мне всегда на ум приходит поговорка про грехи родителей и про оскомину у детей на зубах.

– Вы нашли папку? – нетерпеливо спросил я и, не дожидаясь ответа, схватил досье и обернулся к Карин у телефона. – Ну что, получилось? О господи, Карин, что происходит?!

Она, будто окаменев, глядела перед собой невидящим, полным ужаса взором. Я бросился к ней, а она уронила трубку на стол, прерывисто всхлипнула и выбежала из кабинета.

Я, не выпуская папки, поспешно вышел следом и в пассаже схватил Карин за руку:

– Карин, в чем дело? Тебя гудок напугал? Что случилось?

Она молча стала вырываться, но я держал крепко, чтобы истерическое поведение Карин не взволновало Дейрдру или покупателей в торговом зале.

– Пусти, Алан! Пусти! – задыхаясь, умоляла Карин, а потом вдруг расплакалась. – Алан, пожалуйста, отпусти меня! Мне надо уйти отсюда.

– Милая, не волнуйся. Что бы ни случилось, в таком виде лучше никуда не ходить. Успокойся. Ты же знаешь, здесь нет ничего страшного. Я с тобой.

– Да, да! Ох, Алан, слава богу, что ты со мной. Ты всегда меня защитишь, правда? – Она промокнула слезы носовым платком.

– Конечно защищу. Но что случилось? Тебе что-то сказали? Я не слышал никаких разговоров…

(Боже мой, сообразил я, все-таки Тони был прав. Она и впрямь непредсказуема и чрезвычайно впечатлительна. Как же ей тяжело, бедняжке!)

– Нет-нет, все в порядке. Просто мне показалось… Нет, ты прав, Алан, здесь нет ничего страшного. Мы же дома, правда? Ох, как мне хочется пойти домой, в наш с тобой дом! Отвези меня домой, пожалуйста, и побудь со мной…

– Любимая, ты же знаешь, я сейчас не могу. Мне надо поработать. Послушай, сходи-ка на полчасика погулять на берег Кеннета, покорми лебедей. Или купи что-нибудь вкусненькое на ужин. – (Это уж точно ее успокоит, подумал я.) – Филе палтуса, например. А я открою бутылочку пуйи-фюме или сухого мозельского. Скажи, чего тебе больше хочется?

Она рассеянным взглядом обвела пассаж, горшки с папоротниками и полки, уставленные керамикой и фарфором, будто ища поддержки у привычных вещей, а потом сказала:

– Спасибо, Алан. Прости, пожалуйста, что я так глупо разнервничалась. Да, наверное, мне лучше прогуляться, только сначала я приведу себя в порядок.

Она скрылась за дверью туалета. Я немного постоял в пассаже и вернулся в кабинет, решив, что миссис Тасуэлл ничего объяснять не стоит. Лишние разговоры только вредят делу.

– Вас соединить с Копенгагеном, мистер Десленд? – спросила миссис Тасуэлл.

– Нет, спасибо, не надо. – Мне больше не хотелось говорить с Пером. – Давайте-ка мы с вами займемся корреспонденцией, чтобы к концу недели разобраться со всеми делами.

Через полчаса миссис Тасуэлл сказала:

– Мистер Десленд, наверное, на сегодня достаточно. Да и ленту в пишущей машинке пора сменить. Я заметила, что в последнее время качество ленты оставляет желать лучшего. Наверное, это профсоюзы виноваты. В газетах пишут, что…

– Ничего страшного, миссис Тасуэлл, сделайте, сколько успеете, а остальное оставим на завтра.

– Мистер Десленд, позвольте вам напомнить, что вы разрешили мне завтра взять выходной. Видите ли, я нашла в газете объявление о продаже блокфлейты, в Рединге, по очень разумной цене, а я уже давно хочу научиться играть на блокфлейте. Моя племянница играет на альтовой блокфлейте, но она живет в Лондоне, а мне нужен другой регистр, не альт, а сопрано…

– Да-да, конечно. Письма подождут, миссис Тасуэлл, я подпишу их в понедельник. Я еще полчаса побуду в магазине, если вдруг кто-нибудь позвонит.

Я вышел из пассажа в торговый зал, и Дейрдра спросила:

– С миссис Десленд все в порядке, Мистралан?

– А что случилось?

– Нет, ничего. Просто она ушла, только мне ни слова не сказала, а это на нее не похоже. А я гляжу, что глаза зареванные, спрашиваю, все ли в порядке, а она молчит…

– Нет, Дейрдра, ничего не случилось, слава богу. Просто она расстроилась из-за телефонного звонка в Копенгаген. Вообще-то, он к ней не имел никакого отношения, но вы же знаете, она такая отзывчивая…

– Да, Мистралан, знаю. Она очень добросердечная. Вот уж вам свезло так свезло! Я тут недавно папаше так и сказала: мол, вдруг как с русскими придется воевать, то лучше б на этот раз немцы были на нашей стороне, если они все такие, как миссис Десленд. А он как взъярился, прям никакого удержу, и говорит: «Тебе лишь бы языком трепать! Наверное, тебя в детстве граммофонной иглой укололи…» Я так смеялась…

Разговоры с Дейрдрой всегда поднимали мне настроение, а в конце рабочего дня и она сама была на седьмом небе от счастья, потому что из Филадельфии неожиданно позвонил Морган Стайнберг, объявил, что в следующем месяце приедет в Англию, и поинтересовался, нет ли у нас чего новенького. Морган был знаком с Дейрдрой и, как обычно, не погнушался потратить на беседу с ней целую минуту трансатлантического разговора, а лишь потом попросил к телефону меня.

Я сказал, что у меня и впрямь есть кое-что новенькое, заранее предупредив, что вещица весьма ценная.

– Вам, Морган, я предоставлю возможность приоритетного приобретения. В любом случае вы должны ее увидеть, даже если не захотите покупать. Обещаю, вы не разочаруетесь. Это очень важный предмет для истории керамики. Надеюсь, вы у нас заночуете. Карин будет счастлива снова увидеться с вами.

– Взаимно, Алан, взаимно. Как поживает ваша красавица? Освоилась в Англии?

– Да, у нас все замечательно, Морган. Она будет рада узнать, что вы звонили. Сообщите нам, как приедете.

– Надо же, звонил из самой Филадельфии, – восхищенно протянула Дейрдра, когда я положил трубку. – Вот что мне нравится в этой работе, Мистралан! Иногда чувствуешь себя такой важной, прям не верится. А мистер Стайнберг такой обходительный… – И, помолчав, добавила: – И не прижимистый, легко расстается с деньгами.

Я думал о нем то же самое. Но захочет ли он расстаться с кругленькой суммой в сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов?

К обеду Карин немного успокоилась и, как обычно, незадолго до закрытия магазина уехала домой на автобусе. Я решил вечером во что бы то ни стало поднять ей настроение. Когда я вернулся с работы, Карин принимала ванну, поэтому я взял садовые ножницы, вышел в сад и срезал огромный букет всевозможных цветов, украшением которого стал высокий стебель пурпурного гладиолуса, усеянный двадцатью бутонами. Мне было жалко его срезать, но оно того стоило. С охапкой в руках – «короткие и длинные, с жучками и былинками», как любил говорить отец, – я поднялся в спальню и вручил цветы Карин (она не боялась насекомых), которая сидела на краю ванны, источая аромат вербены. Она попросила меня постричь ей ногти на ногах и, налив в ванну немного холодной воды, один за другим стала укладывать туда цветы, требуя, чтобы я называл каждый цветок по-английски.

– Ты еще поработаешь в саду? – спросила она, выходя в спальню.

– Да, наверное.

– Lass mich helfen[117]. Посади меня в садовую тачку и вкати в куст остролиста, как Петра Великого.

– Да уж, хороша помощница! Только куст остролиста уже занят сверчками. А Петр Великий был чудовищем.

– А может, я тоже чудовище? Р-р-р-р-р-р! Гав-гав! – Она бросилась на меня и повалила на кровать.

– Нет-нет, Карин, не начинай! Прекрати, я сказал! Не сейчас. Пойдем в сад, если хочешь. Только надень свою рубашку, как у Энни Оукли.

– Ладно, минут через двадцать. Ах, какие очаровательные цветы, Алан! Спасибо! Уложи их на меня, пожалуйста! Особенно вон тот, длинный, пурпурный… как он называется? А, гладиолус. А что это значит?

– Цветок-меч.

– И тебе самой меч пронзит душу… Где это я недавно слышала?

– В прошлое воскресенье, в церкви. Дитя сие будет причиной падения и возвышения для многих в Израиле и станет знамением, которое будет многими отвергаемо…

– Да, помню. Тони очень проникновенно читает проповедь.

Тут из прихожей донесся голос Тони:

– К вам можно? Вы дома?

– Сейчас спустимся! – ответил я.

– Что ж, отложим на потом, – шепнула мне Карин и, соскользнув с кровати, начала одеваться.

Тони пришел с сынишкой, Томом. Они ходили на реку и заглянули к нам в гости, взлохмаченные, с полотенцами на плечах, увлеченно жуя яблоки. Я разрешил Тому помочь мне полить георгины и гладиолусы (воды досталось не только цветам), потом он снова надел мокрые плавки и радостно потребовал, чтобы я окатил его из шланга, пока Карин и Тони пили мадеру в тени.

Когда Тому надоело с визгом носиться под струей воды, я свернул шланг, и мы отправились к шезлонгам.

– …Отпущение грехов? – говорила Карин.

– Что-то в этом роде, – ответил Тони. – А если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцем, Иисуса Христа, праведника; Он есть умилостивление за грехи наши…

– За любые грехи? Ну, вы так раньше упоминали.

– Да, за любые грехи, при условии истинного раскаяния. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши. Только, как я уже говорил, сначала необходимо простить себя самого.

– Надо же, какие серьезные темы вы обсуждаете в пятницу вечером, – сказал я. – Не возражаете, если я присоединюсь к вашему спору? К примеру, простится ли хула на Святого Духа?

– Ну, в этом еще никому не удалось разобраться, – заметил Тони.

– Во всяком случае, к мадере это не относится. Давайте-ка я вам подолью. Может быть, дать капельку Тому? Она сладкая.

После того как они ушли, Карин сказала:

– Алан, давай погуляем, обойдем Булл-Бэнкс по краешку.

– По периметру, как выражаются агенты по продаже недвижимости. Или по территории вдоль ограды? Я все время путаю.

Там, куда не добрались садовые ножницы Джека Кейна, заросли были густыми, но Карин потребовала, чтобы мы прошли по всему участку – и вдоль канавы за старым полуразвалившимся свинарником; и через кустарник, где один из прежних владельцев, еще в Эдвардианскую эпоху, устроил кладбище домашних питомцев и установил над их могилками плиты с кличками; и по заросшей травой тропке у сливовых деревьев. Невысокий земляной вал, усаженный лаврами и березами, разделял сад на две половины; в конце концов мы уселись под ним, близ клумб с кустами роз.

– Интересно, кто решил соорудить здесь вал? – спросила Карин. – И зачем?

– В детстве я считал, что это и есть Булл-Бэнкс, Бычья осыпь.

– А почему ваш дом так называется?

Я по памяти процитировал:

– Зимой и ранней весной мистер Тод обитал в норе среди камней на вершине Бычьей осыпи.

– Мистер Тод?

– Это лис из сказки Беатрикс Поттер. Я тебе покажу, у меня все ее книги есть.

– Булл-Бэнкс – это крепость, правда? Наша крепость. Здесь нам ничего не грозит. Мне здесь спокойно, Алан. Ты меня защитишь. А теперь давай вернемся к тому, на чем Тони нас прервал.

На следующий день Карин снова захандрила и ушла из магазина вскоре после обеда, несмотря на то что в субботу было много покупателей, а миссис Тасуэлл взяла выходной. Когда я вернулся домой, то оказалось, что Карин вытащила «Девушку на качелях» из коробки, поставила на рояль, рядом с вазой, где красовался стебель пурпурного гладиолуса, и рассеянно наигрывала прелюдию Баха. Увидев меня, Карин прекратила музицировать.

– Алан, как называется богослужение, о котором мы вчера говорили с Тони?

– Литургия? Святое причастие?

– Да, именно оно. А можно мне сходить к причастию?

– Сходить-то можно, но причащаются только конфирмованные прихожане.

– Я проходила конфирмацию, когда мне было двенадцать. Мне объясняли про причастие, но тогда я не очень поняла, в чем его смысл, а потом не придавала этому значения.

– Ничего страшного.

– А когда начинается служба?

– В восемь утра. Если хочешь, можем пойти в семь.

– А там будет много народу?

– Завтра вряд ли.

– А нельзя, чтобы там были только мы с тобой?

– Боюсь, что нет. Не волнуйся, завтра там и двадцати человек не наберется.

– А каяться во всех грехах надо во всеуслышание?

– Нет, что ты! Все читают установленную молитву общего покаяния. Вот, посмотри, если хочешь. – Я достал молитвенник и открыл на нужной странице.

Она начала читать, время от времени задавая вопросы:

– А почему «Достойно и праведно есть»? Что есть? И что значит «по природе Своей всегда милуешь»?

Я объяснил.

Минут через десять я заметил, что ее глаза полны слез.

– Карин, обряд причащения предполагает, что молящиеся исполнятся благодати Божией и возрадуются. Поэтому не принимай все так близко к сердцу. Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши.

– Но тут говорится, что Он берет на Себя грех мира.

– Знаю. Мне всегда представляется бедный Иисус, бредущий с полным мешком грехов, чтобы сбросить его в море или что-то в этом роде. Ну что ты, любимая! Не огорчайся. Помнишь, что ты вчера говорила про нашу крепость? Кстати, не пора ли ужинать? Паштет, стейк, мусс – ты опять яиц переложила, и он…

– …Не стои́т?! Ну и шуточки у тебя, Алан. Погоди, дай подумать. Нет, паштета на ужин не будет. У нас есть ветчина-прошутто и дыня.

– Я не голодный, но очень жадный, – заявил я и отправился за ней в кухню.

На следующее утро я проснулся оттого, что Карин целовала мне лицо и плечи.

– Доброе утро, любимый! А знаешь, какой сегодня день?

– Воскресенье.

– Ach, nein! Я совсем не это имела в виду. У нас сегодня месячина. Седьмое июля, ровно два месяца со дня нашего знакомства.

– Совершенно верно. Какой чудесный день!

Нагая, она поднялась с постели и встала перед зеркалом:

– Если хочешь, я тебе еще кое-что скажу.

– Что?

– У меня задержка. Вот уже три недели.

– Правда?

– Да.

– Ах, Карин! Ты пойдешь делать тест?

– Нет, это необязательно. Скоро я буду знать наверняка. Любимый, вставай скорее. Мы же идем в церковь.

Поскольку ни в Библии, ни в Книге общей молитвы об этом не говорится ни слова, я никогда не придерживался обычая поститься перед Святым причастием. Я выпил чаю, побрился, оделся и проверил часы, позвонив в службу точного времени. Вполне естественно, что меня больше всего занимало известие о беременности Карин. От меня (во всяком случае, пока) ничего не требовалось: ни кому-нибудь сообщать об этом, ни строить планы на будущее. Строго говоря, на время об этом можно было забыть, но я, естественно, не мог. Новость меня будоражила, особенно если она все-таки подтвердится. (А почему бы ей, собственно, и не подтвердиться? Карин – здоровая молодая женщина, других причин для задержки месячных нет.)

Хорошие новости, особенно личного характера, непосредственно затрагивающие твои перспективы на будущее, вызывают такое же щемящее чувство, как знакомые виды, встреченные в долгой бесцельной прогулке, – дом друга, река или собор, хотя сам и сознаешь, что рано или поздно они попадутся тебе на пути. Все вроде бы остается прежним, но тем не менее меняется, и начинаешь сознательно идти к неожиданно возникшей цели. Такое же чувство возникло сейчас и у меня. И у Карин, наверное, тоже. Больше она об этом не говорила, поэтому, следуя ее примеру, я тоже молчал. К самым важным вещам она всегда относилась с нарочитым безразличием, будто считала, что вполне способна совладать со всем этим: с рождением, смертью, внезапным обогащением, болезнью и так далее.

Великолепным июльским утром на фоне ясного голубого неба четко вырисовывался силуэт часовой башни городской ратуши. Ради воскресного дня притих даже Ревун, только у дальнего берега плескалась стайка голавлей. Я поставил машину на стоянку, мы обогнули башню и вошли в юго-западный придел церкви.

Я оказался прав: прихожан было не много, человек пятнадцать. Никого из знакомых я не заметил, хотя некоторых молящихся видел и прежде. Церковный служитель, всегда говоривший шепотом, направлял людей в часовню. Мы вошли и сели на места. Сквозь витражи восточного окна сияло солнце, заливая плиты пола красным, синим и зеленым: накидка центуриона, одеяние Пресвятой Девы, трава, на которой легионеры играли в кости. Однажды мой знакомый архитектор сказал, что зеленые насаждения вокруг зданий сквозь листву направляют солнечные лучи к земле. Вот и здесь то же самое, подумал я, разглядывая расплывчатые лужицы света, и мысленно вознес краткую благодарственную молитву о благополучии. Спустя минуту часы на башне пробили восемь, и из ризницы вышел Тони.

Он всегда произносил «Отче наш» тихо, стоя спиной к общине, будто свидетельствуя почтение Господу перед началом литургии. После этого он оборачивался и читал неизменную коллекту, глядя на паству, поскольку говорил от их имени: «Всемогущий Боже, Которому открыты все сердца, известны все желания, от Которого не сокрыта никакая тайна…»

Есть ли у меня тайны? Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете… Мне ничего не приходило в голову.

Я не скрывал ни от кого ничего такого, что они имели право знать. А Карин? Она очень скрытная особа, прекрасно умеющая хранить тайны. Мы были женаты шесть недель, а я все еще ничего не знал ни о месте ее рождения, ни о ее семье, ни о ее прошлой жизни, но это меня нисколько не смущало, поскольку людям добрым и красивым позволено слегка отходить от общепринятых правил. «Поверь мне, – говорит учитель ученику, – я не могу сейчас объяснить в полной мере ни смысл того, чему ты учишься, ни ту радость, которую принесут тебе эти знания. Сейчас тебе придется затвердить, к примеру, спряжение греческих глаголов, и в один прекрасный день ты сможешь читать Гомера в оригинале, но я не в состоянии передать, какое наслаждение тебе это доставит. Так что просто доверься мне». В сущности, примерно то же обещал нам Христос, и то же самое говорила мне Карин. Чего я достиг, поверив ей на слово? Я стал новым человеком. Если у нее и были какие-то секреты, то меня вполне устраивало, что они ведомы лишь ей самой и Всевышнему.

Отвлекшись на эти размышления, я совсем забыл, что мне следует вместе со всеми отвечать на каждую из Десяти заповедей, которые Тони, как полагается, зачитывал полностью.

– Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.

– Господи, помилуй нас и склони наши сердца к исполнению этого закона, – присоединился я к общему хору.

– Не убивай.

– Господи, помилуй нас и склони наши сердца к исполнению этого закона.

Что ж, мое сердце склонялось ко всему: я не хотел ни прелюбодействовать, ни красть, ни произносить ложного свидетельства на ближнего своего… Боролся ли я хоть однажды с соблазном согрешить ради личного блага? Не припомню. Мне повезло. Однажды в школе староста нашего корпуса сказал: «Восторженное отношение к религии существует до тех пор, пока не сталкиваешься с настоящим соблазном». Да, мне повезло. Что ж, влюбленные могут позволить себе щедрость и сострадание.

Мы преклонили колена, вознося молитву за королеву. Я коснулся пальцев Карин, но она отвела руку. По этому жесту я понял, что она волнуется. Что побудило ее прийти в церковь и почему она плакала, читая описание литургии? Я не знал, однако же понимал, что людям свойственно преувеличивать собственные прегрешения. Если бы она со мной поделилась, то я помог бы ей уяснить, что ее грехи не так уж и страшны; все на свете грешили и всегда будут грешить, а ее дурные поступки остались в прошлом и вряд ли были ужаснее мелкой кражи или ссоры с матерью. Господь все поймет и простит.

Тони перешел к переменной коллекте дня:

– Господи, Ты, что приготовил любящим Тебя блага, непостижимые разуму человеков, наполни наши сердца любовью к Тебе…

Мое сердце переполнено любовью, подумал я, слушая слова апостола Павла, и мысленно перепоясал чресла, чтобы почерпнуть хоть какую-то пользу из послания. Павел – суровый наставник.

Что и подтвердил следующий пассаж:

– Итак, мы погреблись с Ним крещением в смерть… зная то, что ветхий наш человек распят с Ним, чтобы упразднено было тело греховное… Ибо что Он умер, то умер однажды для греха… Так и вы почитайте себя мертвыми для греха, живыми же для Бога…

Нет, безусловно, святой Павел молодец, но мне бы лучше что-нибудь из Евангелия.

Мы поднялись с колен, а Тони приблизился к святому столу и, воззвав «Слава Тебе, Всевышний Боже!», как раз и перешел к чтению из Евангелия. Я с усилием сосредоточился.

– Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду… Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье… истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта…

Повернувшись лицом к востоку, мы начали произносить «Символ веры», и тут я заметил, что Карин стоит молча и потупившись, не отрывая глаз от пола. Лица ее я не видел, но чувствовал, что ей не по себе. Когда начался сбор пожертвований, я шепнул:

– Любимая, все в порядке?

Она судорожно сжала мне руку и, закусив губу, кивнула.

– Правда? – не отставал я. – Что с тобой?

Она помотала головой. Коробка для пожертвований прошла по рядам, мы снова преклонили колена, а Карин вдруг прошептала:

– Не важно, где я. От этого мне не уйти.

Пожалуй, нам лучше выйти на свежий воздух, подумал я. Какая жалость, что она такая впечатлительная. Разумеется, катарсис прекрасен, но сейчас нам это ни к чему.

Я склонился к ней:

– Карин, пойдем отсюда.

Она снова помотала головой.

– Что ж, как хочешь. Я ухожу.

Я попытался встать с колен, но она удержала меня за рукав и шепотом произнесла:

– Мне не страшно! Не страшно.

– Конечно не страшно, любимая, – заверил ее я, хотя сам уже испугался.

Тем временем Тони возносил ходатайственную молитву за Церковь Христову, земную и воинствующую:

– Даруй Твоей вселенской Церкви и всем ее служителям право правящих слово Твоей истины и наказание всякого зла и прегрешения, дабы блюсти чистоту Твоей истинной веры…

Я шепнул Карин на ухо:

– Не знаю, что с тобой случилось, но мы можем прийти в другой раз. Тони не обидится.

Она, будто не слыша, смотрела перед собой.

– …И смиренно покаемся пред Всемогущим Господом, преклонив колена, – провозгласил Тони.

Оставив всякие попытки следить за ходом службы, я полностью сосредоточился на Карин. Она смотрела в молитвенник, раскрытый на установленной молитве общего покаяния.

– …Вызывающие на нас Твои справедливые гнев и негодование…

Она тихонько всхлипнула и на миг закрыла лицо руками, но потом, с неимоверным усилием сдержавшись, снова перевела взгляд на страницу.

– …Мы печалимся, воспоминая о них, и не можем понести их невыносимое бремя. Помилуй нас, помилуй нас, милосерднейший Отче…

По щекам Карин струились слезы.

Я готов был попросить служителя помочь мне вывести Карин из церкви, но остался на коленях, потому что Тони произнес утешительные слова и перешел к заключительному таинству евхаристии:

– …Сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание.

Чтобы показать общине, что наступило время подходить за причастием, Тони обычно возглашал, призывно раскинув руки: «Идите, ибо уже все готово».

Как только он это произнес, Карин быстро, охваченная нервным возбуждением, пошла к алтарю. Она оказалась там первой и встала на колени у правой оконечности алтарной ограды, а я опустился на колени слева от нее.

Внезапно меня осенило. Какой же я дурак, что сразу не сообразил. Хотя, конечно же, оправдать это можно лишь тем, что прежде я об этом не задумывался. Ее чрезмерная эмоциональность объяснялась беременностью. Разумеется, это не могло не беспокоить, но, во всяком случае, в этом и таилась причина ее странного поведения.

– Тебя тошнит? – прошептал я, но она не ответила.

К нам приблизился Тони с патеной:

– Тело Господа нашего Иисуса Христа, за тебя преданное… приими и ешь это в воспоминание, что Христос умер за тебя…

Он вложил гостию в подставленные ладони Карин и подошел ко мне. Я принял гостию и, проглотив, покосился на Карин. Она застыла, коленопреклоненная, прижав руки к бокам, напряженно сомкнув губы и низко опустив голову.

Тони вернулся к алтарю, взял потир и снова направился к нам.

– Кровь Господа нашего Иисуса Христа, за тебя пролитая, да сохранит тело и душу в жизнь вечную; пей это в воспоминание, что кровь Христова пролилась за тебя, и пребудь благодарен.

Он поднес потир к Карин.

Она, взяв сосуд с вином в руки, внезапно без чувств повалилась на пол. Вино залило ограду, меня и платье Карин. Некоторые прихожане встревоженно вскочили, какая-то женщина испуганно воскликнула:

– Боже мой, что случилось?!

Карин лежала ничком. Не обращая внимания на пролитое вино, я схватил ее за плечи и перевернул на спину. Левая ладонь Карин, сжатая в кулак, раскрылась, и на пол упала гостия. Я быстро поднял облатку и проглотил, надеясь, что этого никто не заметил.

Тони мгновенно оценил ситуацию. Пока какой-то рыжеволосый прихожанин помогал мне усадить Карин, Тони повернулся к присутствующим и негромко, но весомо произнес:

– Господь велит нам прежде всего заботиться о главном. Прошу вас, вернитесь на свои места и подождите, после чего мы продолжим службу.

Затем он с церковным служителем помог нам вынести Карин из церкви.

Когда мы подошли к машине, Тони сказал:

– Сочувствую, Алан. Надеюсь, ты не очень расстроился. Ничего страшного не случилось. В церкви часто падают в обморок. Отвези Карин домой, дай прийти в себя. Я закончу службу и сразу вам позвоню.

Тут Карин слабо застонала, приоткрыла глаза и растерянно, с испугом огляделась. Пока я открывал машину, мой рыжеволосый помощник поддержал Карин, и мы совместными усилиями усадили ее на переднее сиденье.

– Вот и славно, – сказал Тони, похлопав меня по плечу. – Ей скоро станет лучше.

Они со служителем вернулись в церковь, а рыжеволосый мужчина предложил:

– Может быть, мне поехать с вами?

– Нет, спасибо, – ответил я, решив, что справлюсь сам. – Я очень благодарен вам за помощь, но ей сейчас лучше побыть со мной, без посторонних.

– Но как же вы в одиночку… – обеспокоенно начал он, явно желая сделать все, что в его силах.

– Нет-нет, с ней все будет в порядке! – возразил я и закивал, для вящей убедительности.

Он дождался, пока я выведу машину со стоянки и помахал рукой нам вслед.

Наверное, он решил, что у Карин эпилепсия. Не знаю, как все устроилось с вином.

23

Отъехав подальше от церкви, примерно на середине Уэст-Миллс, я остановил машину, взял Карин за руку и спросил:

– Как ты себя чувствуешь, любимая? Дурнота прошла?

Она сидела сгорбившись, обхватив себя руками за плечи и опустив голову, будто старуха-нищенка на морозе, и ответила не сразу.

– Со мной все в порядке, – наконец прошептала она. – Мне не было дурно.

– Ну, у тебя просто голова закружилась или что-то в этом роде. Не волнуйся, я за тобой присмотрю. Если хочешь, можно прогуляться по берегу реки, подышать свежим воздухом… Или лучше сразу домой?

Она хотела что-то ответить, но захлебнулась рыданиями, невидящим взором глядя через дорогу, на ласточек, что черными тенями мелькали над Кеннетом. Я едва не сказал: «Возьми себя в руки», или как там говорят в таких случаях, но ее отрешенные рыдания меня остановили. Наверное, так рыдала Клитемнестра в опустевшем дворце, оплакивая и прошлое, и грядущее. В такое проявление скорби негоже вторгаться хлопотливой нянюшкой. Пока Карин не изольет свою скорбь сполна, утешить ее я не смогу. Я тронул машину с места, и в молчании мы поехали домой.

Карин словно бы не понимала, где находится. Она медленно вошла в дом, села на диван и продолжала плакать, безразличная ко всему. Я не знал, что делать. Может быть, это симптом ранней стадии беременности? Однако я о таком никогда не слышал. А вдруг это нервный срыв? Кстати, что это вообще такое? Как говорил мой отец, нервный срыв плохо поддается определению – это такое состояние, когда тебя больше не волнуют приличия и становится все равно, что думают о тебе остальные.

Я принес градусник. Карин не сопротивлялась, когда я сунул его ей в рот и велел:

– Под язык, любимая.

Не глядя на меня, она кивнула. Я отсчитал минуту и посмотрел на термометр. Температура была нормальной.

Я ушел на кухню, сделал кофе и вернулся в гостиную. Карин перестала плакать и, комкая носовой платок, смотрела в никуда.

– Карин, выпей кофе. Тебе сразу станет лучше.

Она взяла чашку и залпом проглотила кофе, как будто нарочно выказывала послушание, чтобы я поскорее оставил ее в покое.

Я встал на колени и приобнял ее за плечи:

– Послушай, любимая, все не так уж и плохо. Ты говоришь, что любишь меня. Тебе известно, как горячо люблю тебя я. Твое состояние меня очень тревожит. Вспомни, как нам повезло, какие мы счастливые. Ты в Булл-Бэнксе, в нашей крепости, где нам ничего не грозит. А ты – моя красавица Карин, самая чудесная женщина на свете. Ты нашла «Девушку на качелях». Вот, взгляни, она стоит в шкафчике. Посмотри хорошенько. Мы разбогатеем, у тебя будет ребенок, а все дурное осталось в прошлом.

После долгой паузы она вздохнула:

– Нет, не осталось. Боже, мне так страшно!

– Чего ты боишься, Карин? Ради бога, скажи, чего? Объясни мне!

Я поднял ее на ноги, вывел в залитый солнцем сад и заставил пройтись вдоль клумб, где над крупноцветными колокольчиками и львиным зевом гулко жужжали пчелы.

– Ну что ты, любимая? Погляди вокруг, скажи мне, что ты видишь?

Прильнув к моей груди, она прошептала:

– Schatten! Тени! Подбираются все ближе и ближе…

– Черт возьми, я должен понять, в чем дело. Ты поссорилась с родителями и сбежала из дома? Или дурно обошлась с бывшим любовником в Копенгагене?

Она помотала головой.

– Ты украла деньги на работе? Ты кого-нибудь обманула? Все это легко исправить, объяснить, извиниться. Деньги можно вернуть анонимно. А что касается меня… Карин, я же тебе не раз говорил, что меня не волнуют твои прошлые проступки. Ничто не поколеблет моей любви к тебе!

Мне не удалось добиться вразумительного ответа. В конце концов, так и не справившись с ее апатией и отрешенностью, я увел ее в спальню и заставил лечь в постель. Она на все соглашалась, но, как больной зверь, не искала способов облегчить боль и, покорно исполняя все, что от нее требовали, предпочитала всецело предаваться страданию. Я хорошо знал ее переменчивое настроение; она часто притворялась для вящего эффекта, шутливо преувеличивала свои чувства, будто играла роль, но сейчас все было иначе. Время от времени она судорожно вздрагивала и съеживалась на кровати, а потом лежала неподвижно, медленно дыша и старательно отводя глаза.

Почти полчаса я молча сидел рядом с ней, как вдруг она произнесла, словно обращаясь к кому-то невидимому:

– Зря я решила, что смогу туда пойти.

Я ничего не ответил. Ее не следовало ни уговаривать, ни расспрашивать. Я уже сказал все, что хотел, и она это услышала. Мне оставалось только быть рядом с ней.

В то утро мне пришлось отвечать на телефонные звонки. Разумеется, все уже знали, что случилось в церкви, и теперь осведомлялись о самочувствии Карин и желали ей скорейшего выздоровления. Я сказал Тони, что Карин оправилась, но ей лучше полежать, а потом извинился за доставленные неудобства.

– Я сам виноват, – со свойственной ему скромностью покаялся он. – Я не сразу заметил, что ей дурно.

Миссис Стэннард, со свойственной ей житейской проницательностью, сразу заподозрила, в чем дело.

– Зря вы повели ее на утреннюю службу. В ближайшие недели вам придется за ней неотступно ухаживать. Передайте ей от меня привет. Кстати, раз уж я вам звоню, расскажите, как там ваша матушка. Я увидела извещение в «Вестнике Ньюбери» и прямо не поверила своим глазам… А правда, что…

Весь день я просидел в спальне: читал или смотрел в окно на птиц в саду и на тучи в небе над холмами Коттингтон-Кламп. Ближе к вечеру я спустился на кухню, приготовил нам поесть – не помню, что именно, – и накормил Карин, которая съела все предложенное равнодушно, без сопротивления. Потом я принес пинцеты, тиски и прочий инструмент и занялся изготовлением мушек для ловли форели.

Около половины шестого, когда длинные тени берез и кипарисов поползли по газону, она села на постели и, протянув ко мне руки, сказала:

– Алан, иди сюда.

Я присел на краешек кровати. Карин обняла меня и ласково погладила.

– Что у меня есть, то есть… – начала она и внезапно с удивлением спросила: – А почему я в утреннем наряде? Ты меня не раздел?

– Я думал, ты сама разденешься, если захочешь.

– Раздень меня. – Она встала. – А помнишь, в гостинице я попросила тебя раздеть меня, а ты решил, что я предлагаю тебе заняться любовью.

– Но теперь-то я тебя лучше знаю!

– Нет, не знаешь. Я хочу заняться с тобой любовью.

Естественно, что как раз тогда особо страстного желания у меня не было, но раз уж она, немного успокоившись, решила вернуться ко мне из той печальной дали, где провела весь день, то отказываться я не собирался. Для Карин любовные утехи были естественной реакцией на все: на возвращение домой, на симфонию, на хорошую погоду и, очевидно, даже на горе.

Больше получаса она предавалась любовным утехам с какой-то искусной настойчивостью – не нарочито и не холодно, она никогда не бывала со мной холодна, – как если бы старалась не упустить ни одной ласки из своего обширного арсенала. Это доставляло ей сосредоточенное наслаждение, но не радость. Карин серьезно глядела мне в глаза, дразня и приглашая меня, подгоняя и замедляя, опытная, будто куртизанка, ублажающая короля. Наконец, больше не в силах сдерживаться, она застонала, колотя меня кулаком по спине, и, когда я исторг в нее семя, обвила меня руками и ногами и сдавила что было сил, словно хотела задушить. А потом, когда мы разомкнули объятья, вскочила и с вызовом крикнула:

– Ну и пусть! Мне все равно! Я люблю Алана!

Внезапно разрыдавшись, она бросилась на кровать и почти сразу же забылась сном.

Я тоже уснул. Мне приснилось, что мы беженцы в какой-то холмистой стране. Всякий раз, когда мы пытались спуститься с холма, нас преследовали какие-то зловещие смутные тени, и приходилось возвращаться на одинокую пустынную вершину, зная, что голод вскоре сгонит нас вниз.

Мы проснулись одновременно, в четверть второго пополудни. Я ужасно проголодался. Мы пошли на кухню, поджарили яичницу с беконом и заварили чай. Я успокоился и немного повеселел. Карин тоже была в приподнятом настроении, только держала себя неуверенно, как будто веселье было тонким льдом, который мог не выдержать ее веса и проломиться.

Она доела последний ломтик поджаренного хлеба и откинулась на спинку стула, шутливо похлопывая себя по животу, будто старый бюргермейстер-обжора после сытного немецкого обеда:

– Das is gut, so![118]

Я коснулся ее живота:

– Очень скоро он станет еще больше. Вот будет замечательно! Карин, все складывается великолепно. Незачем себя терзать попусту. По-моему, ты просто поддалась этой вашей дурацкой немецкой меланхолии – всякие там страдания юного Вертера, прекрасная мельничиха, на дне ручья найду я вечный покой, и прочее. Знаешь, секретарша, которая работала у нас до миссис Тасуэлл, повесила на стену в кабинете табличку с надписью, выжженной по дереву: «Не расстраивайся, ничего плохого не случится». Я тебе подарю такую же.

– Vielleicht. Ах, я такая сонная. Проводи меня в спальню.

На следующее утро Карин жаловалась на головную боль и температурила. Я должен был поехать в Абингдон, к тому самому торговцу, у которого она купила стаффордширский чайник. В понедельник миссис Спенсер не приходила к нам убираться, но мне не хотелось оставлять Карин одну, хотя с температурой она вполне могла бы справиться сама. Деловые письма можно было написать и от руки, не сверяясь с документацией из магазина, а заметки с кратким пересказом содержания писем миссис Тасуэлл потом подошьет в соответствующие папки. И нет никакой разницы, откуда делать телефонные звонки – из Булл-Бэнкса или с Нортбрук-стрит.

– Карин, вызвать тебе врача?

– Ach, nein, что он сделает? Заставит принять аспирин? Я просто подхватила твою недавнюю простуду, Алан. Она быстро пройдет. Дай мне радиоприемник и журнал «Радио-таймс», и мне сразу станет лучше.

После обеда она действительно почувствовала себя лучше, и я решил все-таки съездить в Абингдон. Я позвонил Дейрдре в магазин, узнал, что все в полном порядке («Все утро тихо, как в стойле старой коровы, Мистралан»), и отправился в дорогу. Поездка оказалась удачной. Я приобрел пару-тройку неплохих вещиц, а по возвращении обнаружил Карин, в домашнем халате, за роялем.

– Я прописал тебе постельный режим! Марш в кровать!

– И ты тоже.

– Нет, ты больна. У тебя температура.

– Пф-ф-ф! Я ее померила, она уже нормальная.

– А вдруг она снова поднимется? Ее нужно вылежать.

– Ich bin im Schloss![119] С тобой я в безопасности. Помнишь, ты мне рассказывал, как кто-то заперся в замке, чтобы враги до него не добрались… Ну, у Шекспира…

– А, Макбет. Ничего хорошего с ним не случилось. Так что бегом в постель.

– Сделай мне чаю и принеси коробку печенья.

Вечером, в четверть девятого, когда мы играли в пикет, в дверь позвонили.

– …И четырнадцать очков за валетов.

– Ach, gut! Я думала, ты сбросил одного.

– Итого двадцать два. Черт, кого это там принесло?

– Тони?

– Нет, он никогда не звонит в дверь, просто входит.

– Может быть, это миссис Стэннард решила убедиться в своих подозрениях?

– Она не наносит таких поздних визитов. Ладно, я посмотрю.

Спустившись в прихожую, я открыл входную дверь. На пороге стояла миссис Тасуэлл.

– О господи, миссис Тасуэлл! Гм… Рад вас видеть. Что случилось? Надеюсь, у вас все в порядке?

– И я тоже на это надеюсь, мистер Десленд. Я принесла письма на подпись, те, что вы надиктовали в пятницу. Помните, вы хотели их сегодня подписать? Но в магазине вас не было, и…

– Боже мой, не стоило утруждать себя ради таких пустяков. Я бы подписал их завтра.

– Я нисколько себя не утруждаю. Вы же знаете, я люблю порядок. Вот ваши письма.

– Но ведь можно было позвонить? Я бы пришел…

– Да, конечно, мистер Десленд, но письма были готовы только в шесть, потому что я их несколько раз перепечатывала… Вы же знаете, как важно для меня качество работы. А сегодня такой прекрасный вечер, что я решила пройтись.

– Вы добрались сюда пешком?

– Да. Ведь ходьба полезна для здоровья. Доктор Барбара Мур пешком прошла полмира. Вдобавок в последнее время кондукторы автобусов слишком развязно ведут себя с пассажирами, и я считаю, что…

– Ах, миссис Тасуэлл! Я тронут вашим рвением. – (Я действительно растрогался – своими несуразными поступками она вызывала у меня искреннюю жалость.) – Проходите, садитесь, я сделаю вам чаю. Вы же наверняка изнываете от жажды.

– От чаю я не откажусь, мистер Десленд, но сначала давайте посмотрим письма. Вот, в этом письме к фирме «Филлипс, сын и Нил» вы продиктовали «зеленая роспись», а я случайно записала «соленая роспись», но вовремя сообразила, что это неправильно, и все-таки напечатала «зеленая»…

Разобравшись с письмами, я быстро поднялся в спальню, объяснить Карин, в чем дело, а потом занялся обещанным чаем. Миссис Тасуэлл стояла у раскрытого окна в гостиной, прислушиваясь к чему-то снаружи.

– Мистер Десленд, слышите? Где-то плачет ребенок.

Я подошел к окну. Вечер выдался чудесным. Сгущались сумерки, из сада веяло нежными запахами левкоя и душистого табака. По ясному небу с криками метались стрижи, а над газоном, в косых лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь кусты, то и дело золотистыми вспышками посверкивали прозрачные крылышки мошек. Отличная наживка, подумал я. Хорошо бы сходить к реке, поудить рыбу, хоть гнус и закусает до смерти.

– Нет, миссис Тасуэлл, не слышу. Вы не ошиблись? Или он успокоился…

– Я очень хорошо слышу плач, мистер Десленд.

– А я слышу стрижей.

– Плач доносится издалека, но вполне отчетливо.

– Что ж, иногда дети хнычут, а родители их утешают. Мало ли что…

Я отвернулся от окна, но она быстро коснулась моей руки:

– Нет-нет, мистер Десленд, вы прислушайтесь. Я очень волнуюсь…

Во мне шевельнулось легкое раздражение. Мне хотелось, чтобы она поскорее ушла, и тогда мы с Карин без помех закончим игру в пикет. Однако миссис Тасуэлл обладала странной настойчивостью, свойственной ограниченным особам. «Ну-ка, хорошенько почисть зубки», – требует старая тетушка, с которой не поспоришь, легче выполнить то, что ей хочется, иначе она не отстанет.

Прислушавшись, я внезапно не просто услышал плач, но и понял, что ее взволновало. Дети плачут по-разному: от злости, от разочарования, от страха, от внезапной боли при ушибе и так далее. Но этот плач был совсем другим. Он действительно звучал откуда-то издалека, только я не мог понять, откуда именно. Плач был горестным, безутешным, с длинными всхлипами – так рыдают заблудившиеся, покинутые или просто очень несчастные дети. Он вызывал вполне оправданную тревогу.

– Да-да, теперь слышу, миссис Тасуэлл. Похоже, что какая-то малышка забрела в сад и заплутала. Пожалуй, я схожу проверить. А вы подождите здесь, я недолго. Устраивайтесь поудобнее, выпейте чаю…

– Мистер Десленд, мне лучше пойти с вами. Неизвестно, чем все обернется.

Я понятия не имел, что она имеет в виду, но для нее были характерны подобные невразумительные замечания, поэтому я предупредил Карин, что мы ненадолго выйдем в сад. Мы с миссис Тасуэлл отправились на кухню и вышли во двор.

В саду я снова услышал плач – отдаленный, но четкий. Он раздавался откуда-то из зарослей в дальнем конце сада. Звук был странным, хотя я не понимал почему. В отличие от криков стрижей, жужжания насекомых или шороха листвы плач звучал как голос по радио или по телефону. Он был пугающим, неестественным, каким-то потусторонним. Это привело меня в такое недоумение, что я на миг замер, пытаясь разобрать, что же это такое. В конце концов я решил, что детский плач всегда вызывает невольное сочувствие, но тем не менее смутно сознавал, что здесь дело в другом.

Мы шли по газону, а плач не умолкал, однако несколько раз прерывался. Звук не становился громче, и мне показалось, что мы идем не туда. Миссис Тасуэлл решительно свернула на тропинку между клумбами и, обогнав меня, открыла калитку в Чащу. Мы прошли несколько ярдов между рододендронами. Миссис Тасуэлл остановилась и негромко пропищала:

– Ку-ку! Ку-ку!

Вот дурочка, подумал я, но тут же сообразил, что испуганная заплутавшая малышка скорее отзовется на «ку-ку», чем на «Эй, кто там? Ты где?».

Несмотря на то что миссис Тасуэлл еще несколько раз прокуковала, к ней никто не вышел, а рыдания стихли. Мои призывы не пугаться и ответить тоже были напрасны.

– Может быть, она от страха спряталась? – спросил я. – Наверное, надо поискать в кустах.

Минут десять мы прочесывали Чащу – гораздо тщательнее, чем я искал Флик, играя с ней в прятки. Разумеется, я проверил все укромные места и даже на четвереньках залез в пиратскую пещеру (которая оказалась гораздо меньше, чем мне помнилось) в зарослях рододендронов. Оттуда я выбрался к качелям. К моему огорчению, из неплотно закрытого крана колонки текла вода, и впадинка под ним наполнилась почти наполовину. Тщательно завернув кран, я заметил на дне деревянную голландскую куклу, размером с мою ладонь, и выудил ее из воды. Судя по всему, кукла попала в лужу недавно, потому что краска с нее не смылась. Я показал куклу миссис Тасуэлл:

– Наверное, малышка решила здесь поиграть и либо уронила куклу, либо забыла о ней и сбежала. Но куда подевалась она сама?

– Дайте куклу мне, мистер Десленд. Я отдам ее хозяйке, когда она отыщется.

– Ну, если она сюда и забредала, то сейчас ее здесь больше нет.

– Может быть, осмотрим сад, мистер Десленд?

– А зачем? Она больше не плачет. Наверняка куда-то убежала, услышав, что мы ее ищем.

– Да, вполне возможно, мистер Десленд. Но на всякий случай мне бы хотелось проверить в саду. Знаете, как бывает? Думаешь, что убегаешь от кого-то, а на самом деле бежишь прямо на него.

– Ну, со мной такого не случалось. Однако, если вам угодно, давайте потратим на это еще пять минут.

Мы обошли весь сад, но плач не возобновился. Мы так никого и не обнаружили, сколько я ни проверял садовые пристройки, угольный сарай и даже заросли лавров на осыпи. Все мое сочувствие бесследно исчезло, я испытывал только раздражение. Неведомая малышка пробралась в мой сад, открыла кран колонки, зря израсходовала воду, заставила нас устроить бесплодные поиски, а сама улизнула восвояси.

Я подошел к миссис Тасуэлл. Закат догорел, уже почти стемнело. Над душистым табаком порхали ночные бабочки, за цветочным бордюром, в кусте желтого остролиста стрекотали сверчки.

– Она сбежала, миссис Тасуэлл. Я обыскал весь сад, и, поверьте мне на слово, ее нигде нет.

– Ах, какая жалость, что мы ее так и не нашли, мистер Десленд. Она так горько плакала…

– Да, безусловно. С другой стороны, наши голоса привели ее в чувство, и она решила вернуться домой. Знаете что, дайте-ка мне ее куклу. Вдруг она за ней вернется?

– Ваша правда, мистер Десленд. Ой, погодите… Я что-то не нахожу куклы. Где же я ее оброни…

– Ничего страшного, кукла никуда не денется. Пожалуй, нам лучше вернуться в дом. Чай давно остыл, я заварю нам свежего.

– Нет, спасибо, мистер Десленд. Уже… – Она взглянула на часы. – О господи, уже так поздно. Мне пора, у меня еще много дел. С иностранными монетами всегда так сложно, правда? Ну и с лезвиями, конечно…

– Миссис Тасуэлл, у вас наверняка найдется десять минут, чтобы выпить чаю или чего-нибудь покрепче. Я не могу вас просто так отпустить. Очень мило с вашей стороны принести мне письма, а вдобавок все эти поиски…

– Нет, спасибо, мистер Десленд. Я сделала все, что от меня требовалось, а это очень важно. Помните, как говорил кто-то в одной давней радиопередаче? «Я ухожу. Я прихожу». Я запамятовала, как она называлась…

– Нет-нет, пешком я вас не отпущу…

– Что вы, мистер Десленд, это пустяки. Отсюда дорога нахоженная…

– Я вас подвезу, миссис Тасуэлл. Погодите, я только предупрежу миссис Десленд. Уверяю вас, мне не составит ни малейшего труда…

Не дожидаясь ее дурацких возражений, я выбежал из гостиной и поднялся в спальню.

– Карин, я сейчас подве…

Я замер на пороге. Карин лежала в кровати, с головой накрывшись одеялом, и явно меня не слышала.

– Любимая, не прячься. Послушай, я быстренько отвезу миссис Тасуэлл домой… – начал я и шутливо дернул краешек одеяла, и Карин в ужасе вскрикнула. – Карин, в чем дело? Хватит уже дурачиться. Вылезай оттуда.

Одним движением скинув с себя одеяло, она села на кровати, обхватила меня за шею и зарыдала:

– Ах, Алан, спаси меня! Спаси! Ты меня спасешь, я знаю…

– Эй, погоди! Не дури! Миссис Тасуэлл услышит. Она в гостиной.

– Алан, ты не понимаешь…

– Конечно не понимаю. Ты же мне не говоришь. Любимая, не надо истерик. Что случилось? У тебя кровотечение? Вызвать врача?

– Алан, не пускай ее сюда! Это все ради тебя. Ради тебя! Ты сказал, что я изменила тебе жизнь…

– Да, любимая. Успокойся. Все, все, полежи тихонечко.

Я уложил ее в постель и сел на край. Она схватила меня за руки и лежала, ни на миг не отводя глаз от моего лица, будто боялась смотреть по сторонам. Я не понимал, какого рода помощь от меня требуется.

– Еще недавно все было хорошо, – наконец сказал я. – И что теперь стряслось?

– Ты слышал, правда? – прошептала Карин. – Ты слышал?

– Детский плач? Да, мы обыскали весь сад, но так никого и не нашли. Малышка услышала наши голоса и сбежала. Не расстраивайся, любимая, не волнуйся понапрасну. Не знаю, почему она так горько плакала, жалко ее, конечно, но уверяю тебя, ничего худого с ней не случилось.

Она разжала руки, зарылась лицом в подушки и снова зарыдала. Раздосадованный собственной беспомощностью, я склонился над Карин:

– Любимая, я очень за тебя волнуюсь и не знаю, что делать. Я позвоню врачу. Тебе нужно принять успокоительное. Ты слишком расстроена.

Она снова села, утерла слезы и, стараясь говорить спокойно, ответила:

– Алан, я тебя умоляю, оставайся со мной. Здесь, со мной. Мне больше ничего не нужно, честное слово.

– Хорошо, – натянуто улыбнулся я. – Это легче легкого, все равно я хочу быть только с тобой. Но сначала я должен проводить миссис Тасуэлл. Я пообещал отвезти ее домой, но, так уж и быть, вызову ей такси. Нет, не огорчайся, любимая. Я быстро. Нельзя же оставлять ее одну? Я оставлю дверь открытой и вернусь через пять минут.

Я спустился в гостиную. Там никого не оказалось. Я выбежал в прихожую, распахнул парадную дверь, метнулся к воротам, но миссис Тасуэлл нигде не было. Вернувшись в дом, я заметил записку у телефона в прихожей:

«Уважаемый мистер Десленд, мне совсем нетрудно пройтись пешком. Погода стоит чудесная, хотя ночью обещают ветер ураганной силы. Я очень рада, что сделала все, ради чего приходила. Спасибо. Вера Тасуэлл».

24

Карин, очень бледная, с опущенной головой и закрытыми глазами, стояла на верхней площадке лестницы, тяжело дыша и обеими руками сжимая перила. Лоб ее покрывала испарина.

Я взял Карин за руку:

– Знаешь, это очень похоже на старую шутку из журнала «Панч», про пароход. «Сэр, здесь нельзя блевать! – Да неужели? (Блюет)». Пойдем, ляжешь в постель. Тебя тошнит?

Она помотала головой, вернулась в спальню и села перед зеркалом. Немного погодя, будто разговаривая сама с собой, она медленно прошептала:

– Я больше не буду… не буду никуда убегать. Das ist sinnlos[120]. Лучше… надо сохранить достоинство. – Внезапно она горько зарыдала, и у меня сердце дрогнуло от жалости. – Ах, моя красота! По-моему… Ох, Алан, я бы не противилась, если бы не моя красота.

– Карин, разве ты не рада беременности? Она не испортит твою красоту. Я бы сказал, что ты станешь еще прекраснее, только это ведь невозможно. А твое дурное настроение скоро пройдет. Завтра тебе станет лучше. Подожди, я сейчас выгоню отсюда ночную бабочку, а потом мы снова поиграем в карты. Или ты устала?

Бледно-зеленая бабочка с бронзовыми «глазками» на хрупких, словно бы бумажных, крыльях – судя по всему, пяденица, – влетев в распахнутое окно, с прерывистым шорохом билась о лампочку под абажуром светильника на прикроватном столике. В саду ее наверняка проглотит летучая мышь, но я не мог допустить, чтобы это прелестное создание искалечило себя до полусмерти. Я осторожно ухватил бабочку полусомкнутыми ладонями, поднес ее к окну и выпустил в ночь.

Стоя у окна и глядя в тихий сумрачный сад, я снова услышал плач, на этот раз совсем рядом, где-то на газоне, шагах в тридцати от меня. Я высунулся из окна и всмотрелся в темноту. Всхлипы оборвались, а через несколько секунд плач возобновился, но уже в дальнем конце сада. Ни одно живое существо не способно передвигаться с такой скоростью.

У меня закружилась голова, и, чтобы не упасть, я оперся на подоконник. Повернувшись, я увидел, что Карин по-прежнему сидит у туалетного столика и, сжав губы и сцепив руки на коленях, пристально наблюдает за мной.

– Алан, не выходи в сад, – сказала она чуть погодя. – Закрой окно и задерни шторы.

Внезапно наша спальня показалась мне чужой. Вся обстановка стала непривычной, родной дом превратился в неведомое место, где, будто в темном лесу, царит зловещий и угрожающий ужас и где даже дикие звери боятся шевельнуться, чтобы не подвергать себя смертельной опасности.

Я оцепенел, кровь застыла в жилах, язык словно присох к нёбу. В страхе я ждал того, что неминуемо должно было случиться, но ничего не происходило. Далекий плач умолк, и я обессиленно опустился на ковер у окна.

– Закрой окно, Алан, – повторила Карин.

Я не двинулся с места. Она подошла к окну, опустила створку, плотно задернула шторы и направилась к креслу у туалетного столика. Я схватил ее за руку.

– Ты… ты об этом знаешь? – невнятно пробормотал я. – Ты знаешь, что это?

– Да, – ответила она и легла на кровать.

Не в силах подняться на ноги, я на четвереньках подполз к кровати и улегся рядом с Карин. Ее рука была неестественно горячей, и я понял, что меня бьет озноб.

– Значит… значит, в саду никакой малышки не было? – неуверенно спросил я, явственно ощущая чей-то взгляд из-за штор и думая, что схожу с ума от страха.

– Может, и не было, – безучастно ответила Карин. – Ich bin nicht sicher[121]. Не выходи в сад.

В ушах гудело, перед глазами все плыло. Я тряхнул ее изо всех сил и воскликнул:

– Но миссис Тасуэлл тоже слышала плач! Она его слышала! Слышала!

– Но ничего не видела, – сказала Карин все тем же отрешенным тоном. – А на первом этаже все окна закрыты?

– Какая разница, Карин?! Что будет, если они открыты?

– Не знаю. Пойдем проверим.

Она распахнула дверь спальни и вышла на лестничную площадку. Я с трудом последовал за ней. Мы закрыли окна на кухне и в гостиной, а потом пошли по дому, задергивая все шторы.

Мне чудилось, что мы двигаемся будто во сне, в гипнотическом трансе, в каком-то раздробленном кошмаре и все происходящее больше не подчиняется законам физики. Сад исчез. За пределами нашего дома не было ничего осязаемого, только бесконечный мрак. Реальность больше не существовала, а мое сознание, трепещущее, словно тусклое пламя свечи, воспринимало окружающее в неверном зыбком свете. Мне казалось, что все, что я вижу, исходит из моего воображения, а то, что остается позади, мгновенно прекращает существовать. Я боялся, что за дверями больше нет знакомых комнат, каждый сделанный шаг приближал меня к неведомым чудовищам, порожденным моим воображением, будто в кошмарном сне. Перед глазами дрожали и расплывались ступени, окна, мебель. Я неуверенно нащупывал на стенах выключатели, не помня, в какие комнаты мы уже заходили, а в какие еще нет. Меня не отпускало ощущение, что нам нет спасения, а душу наполнял леденящий страх, поглощая и чудовищно искажая все привычные образы.

Вернувшись наконец в спальню, я снял пиджак и туфли и съежился на кровати рядом с Карин, повторяя про себя: «Господи помилуй! Господи помилуй!»

Вначале я с головой завернулся в одеяло, но потом отбросил его, чтобы лучше слышать, хотя и боялся слушать. Однако же слушать было легче, чем не знать, не слышно ли чего. Я страшился не слушать, но слушать было страшно. Я вслушивался, словно бежал, все напряженнее и напряженнее, а потом, вконец обессилев, снова спрятался под одеяло.

– Алан, давай посидим, – сказала Карин. – Так будет легче.

Мы встали с кровати и уселись друг против друга: она – у туалетного столика, а я в кресле. Она дрожала, но владела собой лучше, чем я.

Спустя какое-то время… нет, самым страшным было то, что в этом месте времени не существовало, даже само слово «время» не имело значения. Здесь время не шло. За всю ночь я ни разу не взглянул на часы, каким-то чутьем догадываясь, что мы обречены на ожидание. Помутившееся сознание постепенно прояснялось, будто взбаламученное озерцо, но я пребывал вне его, зачарованно наблюдая, что открывается взору, когда оседает ил. Я ожидал увидеть какой-то знакомый образ, воспоминание или некое подобие того, что мне предстоит сделать. Однако же в конце концов из яростной бури, мятущейся в моей душе, возникли две абстрактные идеи, более зловещие и четкие, чем любые видения, навеянные колдовством: Приближение и Кульминация. «Идите, ибо уже все готово». Думаю, уже тогда я знал, чему суждено произойти, но не каким образом, однако же у меня не было слов, чтобы выразить это откровение. Пробужденный Кракен надвигался и был чудовищнее любых рассказов о нем.

Я закрыл глаза. Ощутив внезапное прикосновение, я в ужасе вскрикнул и лишь потом сообразил, что Карин взяла меня за руку.

– Алан, послушай, тебе лучше уйти. Не оставайся. Садись в машину и уезжай, пока можно.

– Ты хочешь, чтобы я тебя увез? – В темных глубинах моего смятенного разума кружили обрывочные мысли, и смысла слов я не понимал.

– Mein Lieber, я же говорила, что мне от этого не уйти. А ты уходи. Уходи отсюда. Подальше.

– Нет… Нет, Карин, я не уйду. Я…

Я не успел оформить свою мысль в слова, потому что внезапно с необычайной ясностью вспомнил, где прежде слышал этот плач, тот же самый плач и тот же детский голос – три дня тому назад, когда пытался дозвониться в Копенгаген, – а вдобавок понял, что, выйдя с миссис Тасуэлл в сад, я тоже это знал.

– Я останусь, чтобы заботиться о тебе.

Мне вдруг представилось, как я иду следом за ней, стою рядом с ней, принимаю из ее рук безделушки и украшения, выслушиваю последние напутствия, наклоняюсь поправить ее прическу и, опустившись на колени, касаюсь ее пальцев, а она тоже опускается на колени и кладет голову на…

– Что это за шум? – внезапно воскликнула Карин. – Ты слышишь, Алан?

Я прислушался с усилием, подобным тому как человек со сломанной рукой исполняет то же действие, из-за которого случился перелом, и понял, что в глубокую тишину вторгается какой-то тихий, но нарастающий многосоставной звук – шорох, постукивание, треск – и разносится по всему дому. Оконная рама затряслась, а во дворе что-то гулко хлопнуло. Я застонал и прижал ладони к ушам.

Карин тряхнула меня за плечо:

– Алан! Это ветер! Ветер поднялся!

Началась буря. Теперь я различал знакомые шумы; порывы ветра налетали на стены, гудели в водостоках, сотрясали мусорные баки во дворе, гнули и с треском обламывали ветви деревьев и дергали плети глицинии, которые бились в оконные стекла.

– Все сдует! – воскликнул я, обнимая ее за плечи. – Сейчас все снесет…

Она помотала головой.

– Да, да! В мешок… потопить во глубине морской… – бормотал я. – В Ревун… мельничные жернова, Карин… Жернова…

– До последнего кодранта, – негромко произнесла она и улыбнулась. – До последнего. А больше ничего.

Ее достоинство и самообладание были темными осязаемыми глыбами, как прибрежные скалы или сосны на болоте, – не проявления ее воли, но часть самого естества Карин, врожденная и неотторжимая, как глаза или руки.

Я смотрел на Карин, и сознание наконец-то прояснилось. Я встал и заключил ее в объятья:

– Ты этого ждала?

Помолчав, она ответила:

– По-моему, да.

– Жаль, что ты мне раньше не сказала. Ты мне ничего не говорила.

– А зачем? Все равно ничего не исправить.

– Я когда-то тоже думал, что все на свете существует отдельно друг от друга, что всякая вещь сама по себе, отличная от других. Теперь я знаю лучше.

Я подошел к окну, отдернул шторы и выглянул во двор. По небу проносились тонкие облака, задевая серп заходящей луны, который изменчивым, дрожащим светом пятнал сад и дальние поля. Ветер трепал живые изгороди и деревья, клонил к земле высокие стебли арники, аконита и живокости, едва не вырывая их с клумб. По газону указующим перстом металась длинная тень кипариса. Дверь сарая громко стучала о стену, а потом с грохотом захлопнулась.

Внезапно у подножья длинной осыпи я заметил какую-то черную тень в лавровых зарослях, поблескивавших в лунном свете. В темноте было не разобрать, но, судя по размерам, это был не кот и не заяц, а что-то гораздо крупнее, и двигалось оно не так, как тени лавров под ветром, а скользило, будто огромная рыбина в темной воде. На луну набежали облака, я вгляделся пристальнее и увидел, как из зарослей стремительно выбежала черная эльзасская овчарка.

Я встал и, обнимая Карин, четко осознал, что вот это – настоящая собака, а у виселицы нам встретился иллюзорный морок. «Кажется, я начинаю к этому привыкать, – подумал я, не испытывая ни малейшего ужаса. – Судя по всему, я всегда обладал этим чутьем, но отрицал его, как безумец, притворяющийся, что он в здравом уме».

Я готов был выйти в сад, но мне не хотелось оставлять Карин. Оставить Карин мне было не суждено. Я подошел к ней, сел у ее ног и опустил голову ей на колени.

– Привет, Десленд, – пробормотал я. – С тобой все в порядке. Расстраиваться не из-за чего.

– Was sagst du?[122]

– Ничего. Миссис Кук была хорошенькой, но ты – настоящая красавица. Карин, а помнишь акулу в Сидар-Ки?

– Помню. В тот день я сказала, что мы поедем домой и начнем настоящую жизнь.

В конце концов ветер стих. Я подошел к окну, но, внезапно испугавшись, встал на колени и выглянул в щелку штор. Луна зашла, и все было черно. Непроглядная тьма окутала сад, поля и холмы. Когда глаза привыкли к темноте, я различил черные силуэты деревьев на фоне темного неба без признаков зари.

До меня снова донесся плач, откуда-то издалека, будто с невидимой звезды. Он не был обманом слуха, потому что всхлипывания Карин я слышал столь же ясно. Тихие прерывистые звуки трепетали, будто угасающие угли очага или остатки воды в пруду, и наконец умолкли.

– Скоро рассветет, – сказал я.

– Скоро – это когда? – Она протянула ко мне раскрытые ладони и улыбнулась, когда я опустился перед ней на колени. – Ах, бедный Алан! Надо как-то скоротать время. Ветер улегся. Ждать осталось недолго. Ты должен быть готов ко всему, вот как я. – Она рассмеялась. – Может быть, почитаешь Библию? Занятие будет весьма к месту… к этому нашему месту…

– Да-да, я понял. А ты не помнишь, где она?

– На полке в спальне Флик.

Я снова вышел на ярко освещенную лестничную площадку – там всю ночь горел свет – и не удивился бы, если бы у подножья лестницы сидела овчарка, но собаки там не было. Я открыл дверь в спальню Флик и включил свет.

На кресле лежала зеленая черепаха. На нее падала тень спинки, но игрушку было хорошо видно. Я уставился в ее глаза-бусины и понял, что сглупил, приняв ее за подушку. Сейчас она казалась мне старым знакомцем и в какой-то мере соучастником, потому что нам с ней суждено было сыграть отведенные нам роли. Однако же я оцепенел в дверях не оттого, что увидел игрушку, а потому, что из нее в спальню изливался поток горя и отчаяния, превращая комнату в затхлый пруд. Шторы медленно колыхались, будто пучки водорослей, а книги на полках, преломленные толщей скорби, казались странно сплющенными. В комнате было невозможно дышать, горе накатывало волна за волной, словно прилив на песчаный берег. Я захлебнулся и, чувствуя, что тону, повалился ничком на ковер, как давным-давно в гостиной миссис Кук. Пальцы, судорожно ухватившие дверную ручку, невольно разжались под весом обмякшего тела. Я ударился головой об пол и потерял сознание.

Когда я пришел в чувство, Карин стояла на коленях рядом со мной и трясла меня за плечо:

– Алан! Алан! Прислушайся! Ты слышишь?!

Очевидно, мое состояние волновало ее меньше всего, но я не обижался, понимая, что она встревожена какой-то новой бедой. Оглушенный, я сел, изнемогая от боли, и оперся спиной о дверную раму. В спальне Флик все было в порядке, на кресле лежала не черепаха, а зеленая подушечка, книги ровными рядами выстроились на полках за стеклом.

Знакомый, привычный звук – не плач и не завывания ветра – доносился откуда-то издалека, нет, не издалека, а с первого этажа, из прихожей. Разбитый лоб саднило, а вдобавок я умудрился порезать руку и с трудом сдерживал позывы опорожнить кишечник.

– Алан, скажи, ты тоже слышишь?

В прихожей трезвонил телефон. Я слушал звонки, уставившись в пол. Звук мучительно давил на живот. Мне во что бы то ни стало требовалось облегчиться.

– Да, слышу, – сказал я. – Погоди.

Я встал, но Карин схватила меня за руку:

– Алан, не бери трубку! Не спускайся в прихожую.

– Я и не собираюсь.

Я доковылял до туалета, стянул брюки и сел на унитаз, не закрывая двери. Из меня, выворачивая внутренности, хлынула вонючая струя поноса. Я обливался потом, меня тошнило, я едва не потерял сознание от рези в животе, но приступ диареи не прекращался. Карин опустилась на колени рядом со мной и, не обращая внимания на вонь, ласково взяла меня за руки.

– А ты не хочешь снять трубку? – задыхаясь, спросил я.

Карин спустила воду в туалете и крикнула мне на ухо:

– Я запрещаю тебе спускаться в прихожую!

– А вдруг это… вдруг это звонит…

– Кто? Кто это может быть?

Мы так и не тронулись с места, застыли в своем горе, крепко обнявшись, а телефон все звонил и звонил. Пронзительный повторяющийся звук падал на нас ударами молота, уничтожая остатки достоинства, которое мы изо всех сил пытались сохранить ради друг друга.

– О господи, когда уже это прекратится! – простонала Карин.

Я легонько сжал ее пальцы, ясно понимая, что не пытаюсь ее успокоить, а сам отчаянно, умоляюще ищу утешения, которого она не в силах мне предоставить.

Звучит невероятно, но я уснул – наверное, от полного истощения сил впал в забытье и помню только, что я очнулся рядом Карин, вдохнул ее запах и медленно выбрался из тесного угла, дрожа от холода и с трудом расправляя затекшие руки и ноги. Зрение и слух постепенно приходили в норму. Телефон молчал. Пронзительный трезвон сменился сладкозвучными трелями – за окном дрозд насвистывал свою утреннюю песенку.

– Рассвело, – сказал я.

Мы переглянулись. Мои ощущения были сродни тем, что чувствует потерпевший кораблекрушение. Я был жив и в здравом рассудке.

Под глазами Карин залегли темные круги, слезы и пот оставили следы на бледных щеках. Я прижал ее ладонь к своему плечу:

– Карин, клянусь тебе, я разделю с тобой все беды и невзгоды. Я тебя не оставлю.

– Алан, а ты… Ты сделаешь все, что я тебя попрошу?

– Все, что угодно. Только скажи.

– Увези меня отсюда.

– Прямо сейчас?

– Да.

Я поднялся, разделся донага, принял ванну, а потом раздвинул шторы. Утро выдалось пасмурным, хмурое небо грозило дождем. На газоне лежала сорванная бурей ветка ясеня, с уже поблекшей листвой; на темном стволе ярко белело место перелома. Я с необыкновенной легкостью начал хлопотать по хозяйству и быстро делал все необходимое: наполнил ванну для Карин, побрился, оделся и, достав два чемодана, уложил в один свою пижаму, туалетные принадлежности и прочее.

– Карин, ты будешь завтракать?

– Да. Не важно что. Который час?

– Еще пяти нет.

– Алан, знаешь…

– Что?

– Давай не будем обсуждать то, что случилось ночью. Вообще не будем.

Я кивнул, легонько коснулся ее плеча (она сидела в ванне) и ушел на кухню. Магазин, поездка в Бристоль, наше возвращение – все это решится само собой.

«Я должен о ней заботиться, – мысленно повторял я. – Я должен о ней заботиться».

Без двадцати шесть я вывел машину из гаража, загрузил чемоданы в багажник и помог Карин надеть пальто, потому что серым утром было прохладно. Она что-то искала в сумочке и даже не оглянулась на дом, пока я вел автомобиль по подъездной дорожке, усыпанной поломанными ветками и сорванной листвой. У самых ворот она вдруг сказала:

– Алан, останови машину, пожалуйста.

– Ты что-то забыла?

– Прости, я думала, что в этой сумке есть упаковка таблеток от головной боли. У меня голова раскалывается. Тебе не трудно за ними сходить? Хочешь, я пойду с тобой?

– А где они?

– В спальне, в верхнем ящике туалетного стола. Там еще две сумочки, в одной из них и лежат таблетки.

Я вернулся в дом. В прихожей, объятый внезапной тревогой, я упал на колени и взмолился:

– О Господи, помоги! Дай мне силы, Святый Боже!

Однако же на пути в спальню меня все еще снедало беспокойство.

Туалетный стол был завален шарфами, носовыми платками и перчатками. Я отыскал обе сумочки, раскрыл их, но упаковки таблеток не обнаружил. Правда, в одной из сумок боковой кармашек был полон всякой всячины. Я вывалил содержимое сумки на пуховое одеяло, расстеленное на кровати: гребешок, пилочка для ногтей, пудреница, несколько датских монеток, флакон духов. Таблеток не было. Я встряхнул сумку, сунул руку в кармашек.

Оттуда выскользнул смятый листок бумаги и упал на кровать. Я присмотрелся. Это был написанный по-датски чек из копенгагенского универмага, от двадцать второго декабря предыдущего года: «1 игрушечная черепаха (зеленая) – 78 крон».

Я скомкал листок, швырнул его в камин, чиркнул спичкой, поджег и прошептал, глядя в огонь:

– И это я тоже знал.

В кармашке второй сумки обнаружилась упаковка таблеток, и я принес ее в машину.

25

Мы ехали на юг, и в двадцать минут седьмого добрались до Андовера. Карин молчала, не выказывая ни облегчения, ни шока от пережитого ночью, и сидела с закрытыми глазами, хотя по гордой посадке головы и редким движениям ясно было, что она не спит. Я не пытался с ней заговаривать, пребывая в некоей прострации из-за бессонной ночи и переутомления, но еще и потому, что мы с ней больше не нуждались в словах. Они ничего не выражали, да и сказать было нечего.

Страх, будто кошачья лапа над перепуганной мышью, продолжал терзать мое помраченное, измученное сознание. Изнемогая от усталости, я словно бы утратил способность чувствовать. Тем не менее под омертвевшим слоем ощущений скрывался еще один, и я смутно осознавал горькую безнадежность и предвидел грядущие невзгоды. По всей видимости, нас с Карин ничто не удерживало, и мы, как мыши, бросились наутек. Может быть, какая-нибудь случайность, некое чудо, лежащее за пределами нашего понимания, поможет нам спастись. И все же я, как мышь, с отчаяньем понимал, что чудесного спасения не будет. Знают ли мыши, что такое кот? Как они его воспринимают? В отличие от нас они не способны вообразить его живым существом, однако же лучше нас понимают, что он олицетворяет и, однажды оказавшись в его власти, иногда умирают неизувеченными. Вот так же и я, обессиленный и непонимающий, знал, что за нами по пятам следует неотвратимая беда.

Переутомление служило мне защитой от полного осознания того, что значит чек из сумочки; подобным же образом я прятался в ночи под одеяло, чтобы не слышать детского плача. И чек, и плач ясно говорили об одном и том же, а я лишь притворялся непонимающим. Впрочем, то, что я знал, больше не имело значения. Кот все уладит. Вот если бы это знание заставило меня бросить Карин… Но об этом я даже не задумывался. Мне суждена иная роль. У меня не было ни малейшего сомнения, что именно поэтому мы не едем за помощью в Бристоль, или к Тони, или к кому-нибудь еще. Мы с Карин вдвоем проживали этот день, точно так же как мы вдвоем пережили ночь, и мне оставалось лишь заботиться о ней и ждать.

Мы не обсуждали, куда едем. Без лишних расспросов я понимал, что, когда придет время, Карин, хоть и незнакома с окрестностями, сама назовет мне цель нашего путешествия. А пока мы, пусть и ненадолго, избавлены от страданий, поэтому не имеет значения, куда мы направляемся. Мы стали рыбами в мелком пруду.

На пока еще безлюдных улицах Андовера я сбросил скорость до пятнадцати миль в час, чтобы Карин осмотрелась и сказала, остановиться здесь или ехать дальше. Она с улыбкой посмотрела на меня, давая понять, что оценивает мою заботу:

– Не здесь. Нет, не здесь, Алан.

По Солсбери-роуд мы поехали мимо Анна-Вэлли и Абботс-Хилл. Без четверти семь показался шпиль кафедрального собора.

– Заедем в город? – спросил я.

– Ja, bitte. Только медленно.

Чуть дальше крупный фазан, гордый и равнодушный ко всему, будто павлин на лужайке, величаво переходил дорогу и даже не повернул головы, когда я притормозил, чтобы его не сбить.

– Он считает, что его никто не посмеет тронуть, – засмеялась Карин.

Я нежно поцеловал ее в щеку, и мы двинулись дальше.

В Солсбери, окинув взглядом тротуары с редкими прохожими и опущенные жалюзи витрин, Карин сказала:

– Не здесь.

Мы проехали мимо Хемэма, к Кранбурн-Чейс и Блендфорд-Форум. Машин на дороге стало больше, а люди уже стояли на автобусных остановках или с газетами в руках отходили от киосков.

– Не здесь, – сказала она в Блендфорде. – Не здесь, Алан. Ты так устал, бедняжка. Ничего, осталось совсем немного.

Для меня, измученного волнением и бессонницей, ее голос звучал звонкими переливами ручейка в папоротниках.

– Твой голос – как папоротники, – пробормотал я. – Ты такая красавица… Никто не…

– Я люблю наши поездки на машине, – сказала она. – А Белая Лошадь далеко отсюда?

– Да, очень далеко.

– Как я сразу не сообразила…

– Поедем туда, если хочешь.

– Нет. Одно желание я уже загадала. Второго не положено.

В восемь часов утра небо оставалось пасмурным и хмурым. Ясени вдоль дороги не шевелились, солнце не показывалось. Спустя полчаса мы добрались до предместий Дорчестера и переехали через реку Фром.

– Алан… – начала Карин.

Я молчал, ожидая, что она скажет дальше.

– Алан?

– Да, любимая?

– А до моря далеко?

– Миль десять, наверное. Я плохо знаю здешние места. Ты хочешь к морю?

– Ммм… – задумчиво протянула она. – Да. Хорошо бы к морю.

В начале десятого проселочными дорогами мы приехали на берег моря. Не важно, куда именно – куда-то на пустынные пляжи между Сидмутом и Портланд-Билл. На море был полный штиль; тихие серые воды под серыми небесами простирались до самого горизонта, ласковые волны легонько набегали на песок. Мы оставили машину на обочине и шли по прибрежным дюнам, подножья которых заросли крапивой, крестовником и колючими плетями ежевики. Нам никто не встретился, что, в общем-то, было понятно – день выдался непогожий, суливший дождь.

На краю пляжа мы остановились, глядя на безлюдные пески.

– Мы далеко от дома? – спросила она. – Ты очень устал?

– Миль сто, – ответил я. – А устал я не больше тебя. Я сделаю все, что ты хочешь, только скажи.

– Пойдем к воде.

Меня опять охватило ощущение нереальности происходящего. Я словно бы погрузился в транс. Море превратилось в безбрежное поле, темная пелена туч нависла над песком, и даже крики чаек не нарушали тишину. Солнце пропало, и ветер пропал, и всякая воля пропала, и я следовал за ней, моей Карин, исполненный того же страха, как и памятным вечером у качелей. Сейчас, как и тогда, я знал только, что должен что-то совершить, но мой смятенный разум, как будто отделенный от меня, сник, как стебель цветка, с корнем выдранного из почвы.

Слухом услышите – и не уразумеете, подумал я, и очами смотреть будете – и не увидите. Господи помилуй!

У самой воды Карин остановилась и протянула ко мне руки.

– Алан, – сказала она, когда мы обнялись (я заметил, как под ее левым глазом бьется тоненькая жилка, отчего нижнее веко чуть подергивалось), – ты ведь знаешь?

– Да, – ответил я.

– И ты меня любишь, правда? Потому что иначе не можешь?

Во сне обычно говорят только правду – не то, как ты должен поступить, а то, что ты чувствуешь, сам того не сознавая. Ужасаясь своему знанию, я понимал, что радость обладания Карин и ее красотой затмевает в моей душе отторжение зла – бесчувственного, противоестественного зла. Карин не ставила меня перед выбором, но спрашивала, могу ли я ее отвергнуть. Я не мог.

Я молча начал ласкать ее и, раздевая, целовал ей губы, плечи, грудь и руки. В моих глазах она прочитала ответ. Полуобнаженная, она отступила от меня на шаг и посмотрела на меня с неописуемым восторгом и отчаянием.

– Подожди. Тогда подожди, – шепнула она.

С нарочитой торжественностью она разделась донага, швырнула одежду на песок, медленно сняла кольца – жемчужное обручальное и простое венчальное, – вложила их мне в карман, а потом, обхватив меня за шею, принялась меня целовать.

Был отлив, потому что песок у воды был сыпучий, мягкий и сухой. Мы опустились на песок – я как был, полуодетый, а она обнаженная. Всхлипывая от страсти и облегчения, я овладел ею под тихий плеск волн совсем рядом с нами.

Для Карин любовные утехи служили средством выражения чувств и настроений, с их помощью она отвечала на все. Сейчас ее ласки были элегией. В тусклом свете, под покровом туч, на обычно многолюдном, но теперь пустынном пляже, она принимала меня в себя, как море принимает заходящее солнце. Ее тело подо мной все глубже и глубже погружалось в мириады песчинок, скрывающих и обломки кораблекрушения, и выбеленные морем кости. Наши любовные утехи, полыхавшие алым пламенем заката, наконец вспыхнули, будто последний луч солнца. Я прижал ее к себе и воскликнул, задыхаясь и утопая в бурном водовороте экстатического наслаждения:

– Ах, любимая! Любовь моя!

Неподвижное море покрылось неестественной зыбью. В нем что-то тяжело зашевелилось, приближаясь к поверхности шагах в двадцати от нас. Нас окатило высокой волной, моя одежда промокла, ледяная вода захлестнула мои обнаженные чресла. Я вздрогнул, приходя в себя, и понял, что лежу на берегу, сжимая в объятьях Карин. Она повернула голову и, не дыша, недвижным взором уставилась на воду. Проследив за ее взглядом, я увидел, как из моря выходит…

Из морских глубин, слепо вытянув вперед руки и ковыляя на полусгнивших ногах, покрытых серыми ошметками разбухшей, изъеденной тлением плоти, вышла маленькая девочка.

Я стремглав бросился наутек, путаясь в одежде, спотыкаясь и падая, и вскарабкался на прибрежные дюны. Песок скрипел на зубах, глаза саднило. Я бежал в беспамятстве, не помня себя, и неожиданно сверзился с какого-то обрыва, в кровь ободрав лицо и руки, а потом потерял сознание.

Я очнулся в зарослях крапивы и ежевики. Из бесчисленных глубоких царапин и ссадин на лице и теле сочилась кровь. Я заполз в кусты, хватаясь голыми руками за стебли крапивы и рыдая от неизъяснимого, сверхъестественного ужаса, походившего на обычный страх не более, чем леопард похож на кота. Острый край ржавой консервной банки пропорол мне запястье почти до кости. Кровь хлынула струей.

Кровь, песок и грязь покрывали меня с головы до ног, одежда была разорвана в клочья. Я зарыдал и стал звать маменьку, умоляя ее помочь. Я дрожал от холода и от боли в расцарапанных руках и в распухшем, обожженном крапивой лице. Мало-помалу, как человек, приходящий в себя после долгих пыток, лишь для того, чтобы осознать, что он по-прежнему во власти своих мучителей, я вспомнил, где я и что мне привиделось. Наконец я выкарабкался из зарослей ежевики и встал под проливным дождем.

Ко мне целеустремленно направлялся какой-то человек. Мне хотелось убежать, но я не мог сдвинуться с места. Я закрыл лицо руками и стоял не шевелясь, пока меня крепко не взяли под локоть. Коренастый полицейский решительно повернул меня лицом к себе. Пошатнувшись, я прильнул к нему с криком:

– Уведите меня отсюда! Не позволяйте ей…

– Успокойтесь, сэр, – сказал полицейский. – Не волнуйтесь, я вам помогу. Как вас зовут, сэр?

– Десленд. Алан Десленд.

– Это ваша машина на обочине?

– Да.

– А вы, случайно, не приметили молодую женщину? Здесь, на пляже, или где-то поблизости?

– Ах, где она? Отведите меня к ней.

– Я же просил вас не волноваться, сэр. Она в больнице. Скажите, а что здесь произошло?

Тяжело опираясь на него, я заковылял к дороге. Рядом с моим автомобилем, у полицейской машины, стояли двое полицейских. Больше никого не было. Полицейские молчали. Один сел за руль, а второй достал пакет бинтов и перевязал мне запястье.

– Доставьте меня к моей жене, – сказал я. – Мне нужно ей помочь.

– К вашей жене? – переспросил полицейский и, не дождавшись моего ответа, холодно добавил: – Она в тяжелом состоянии.

– Знаю, – кивнул я. – Я должен немедленно с ней увидеться. Делайте со мной, что хотите, но, умоляю, поскорее отвезите меня к ней в больницу.

– Так вас в больницу и повезут, – заявил полицейский. – Для начала. Вам нужна медицинская помощь, сэр. Вы сильно поранились.

Я смутно помню, что было дальше. Мне помогли выбраться из машины и отвели в отделение неотложной помощи. Две молоденькие медсестры, молчаливые и почему-то испуганные, помогли мне раздеться и принесли пижаму и больничный халат. Помню какие-то лоханки с теплой водой, комочки ваты и антисептический раствор. Мне перевязали запястье, сделали укол.

– Прошу вас, отведите меня к жене, – настаивал я.

– Успокойтесь, успокойтесь, – повторяла медсестра.

С трудом сдерживая слезы, я продолжал их умолять.

Мы находились в небольшой отдельной комнате. Вошел врач, грузный молодой человек в белом халате и со стетоскопом на шее.

– Что ж, давайте-ка с вами разберемся, – без обиняков начал он, но я его оборвал:

– Отведите меня к жене, пожалуйста, я вас очень прошу. Или хотя бы скажите, как она.

– Ваша спутница? Она в тяжелом состоянии, – ответил он, холодно, как полицейский. – И вы наверняка сможете объяснить мне почему.

– Я объясню вам все, что угодно, но сначала отведите меня к ней, – воскликнул я в страшном волнении и, пытаясь подобрать слова поубедительнее, зачем-то добавил: – Я должен о ней заботиться.

– Может быть, но не сейчас, – ответил он и, не скрывая презрения, обратил нетерпеливый взгляд к медсестрам. – Ей вкололи успокоительное, она уснула. Судя по всему, вы о ней уже позаботились, хватит. А теперь помолчите, я обязан вас осмотреть.

Тревога и беспокойство окончательно лишили меня сил.

– Послушайте, скажите мне хотя бы, что с ней! – взмолился я.

Он сурово поглядел на меня и нехотя ответил:

– Она нагишом в беспамятстве брела вдоль дороги. Сердобольный водитель остановился, привез ее в больницу, мы вызвали полицию, а полицейские отправились обыскивать пляж. А вы ей не муж. Вы ее изнасиловали.

– Я – ее муж! – выкрикнул я и, пошатнувшись, едва не упал.

Врач усадил меня на стул:

– Если вы ее муж, то почему вы вступили с ней в половое сношение на берегу, в общественном месте, а потом бросили? А если она ваша жена, то где ее обручальное кольцо?

– Простите, доктор, – вмешался полицейский, сидевший в углу палаты. – Лучше, если эти вопросы будем задавать мы. Вашему пациенту еще не зачитали предупреждение о правах.

Врач пожал плечами и отвернулся.

– Уверяю вас, я – ее муж, и я ее не насиловал и не избивал, – сказал я. – Ради христианского милосердия, умоляю, отведите меня к ней.

– Что ж, полагаю, вреда от этого не будет, – ответил врач и повернулся к полицейскому. – Пойдемте с нами.

Мы вышли в больничный, пропахший лекарствами коридор.

Карин была одна в палате. У кровати сидела медсестра. Рука Карин лежала поверх одеяла, но лицо было полузакрыто простыней. Даже во сне дыхание Карин было быстрым и прерывистым. Я бросился к ней, но врач указал на два стула у двери:

– Посидите здесь. Я вернусь через пять минут.

– Сэр, я должен вас предупредить, – сказал мне полицейский, усаживаясь рядом. – Если она очнется, то я обязан записать ваш разговор. Для протокола.

Я кивнул. Мы сидели молча. Медсестра то и дело нервно косилась на меня, однако присутствие полицейского ее успокаивало. Прошло минут десять. Врач не возвращался.

– Вам лучше уйти, – прошептала медсестра.

Внезапно Карин открыла глаза, приподняла голову и выдохнула:

– Алан!

Я подошел к ней и взял за руку. Меня никто не остановил. Я поглядел на нее.

Лицо ее напоминало листья на сорванной ветром ветке ясеня – вялое, безжизненное, тусклое, будто маска, будто осколки Карин. Она смотрела на меня, не узнавая, и я сообразил, что мое имя она произнесла, не догадываясь о моем присутствии. Ее лицо, ее изумительное лицо лишилось былой красоты. Оно не было обезображено, но как-то неуловимо изменилось, превратившись в свое бледное подобие. Даже сейчас я не в силах об этом вспоминать. На миг мне почудилось, что меня обманывают и это не Карин, но потом я наклонился, поцеловал ее и, выпустив ее руку, отвернулся.

Полицейский легонько взял меня за локоть и повел к выходу. Мы подошли к двери, и тут Карин своим обычным голосом ясно произнесла:

– Mögst du nicht Schmerz durch meinen Tod gewinnen[123].

Я обомлел.

– Ich hatte kein Mitleid[124], – шепотом добавила она.

Больше она ничего не сказала. Мы вышли и сели на скамью в коридоре. Немного погодя, полицейский сказал:

– Простите, сэр, но на каком языке она говорила?

– На немецком. Она родилась в Германии.

– А вы не объясните мне, сэр, что именно она сказала?

– Ich hatte kein Mitleid. Буквально это значит: «У меня не было жалости».

– «У меня не было жалости». Спасибо, – кивнул он, записывая мои слова.

Мне дали болеутоляющее и снотворное, и ночь я провел в больнице, в отдельной палате. Наутро, вскоре после того, как я проснулся, пришла медсестра и сказала, что Карин ночью умерла.

Я не испытал потрясения и даже не осведомился о причине ее смерти. Для меня все это было концовкой пьесы, предсказуемой и ожидаемой.

Медсестра уставилась на меня, изумленная моей реакцией на печальное известие. Возможно, она думала, что я огорчусь, зальюсь слезами, начну задавать вопросы, винить докторов. Она сидела у кровати, не говоря ни слова, давая мне возможность собраться с мыслями и что-то ответить. Я молчал.

– Примите наши искренние соболезнования, мистер Десленд, – наконец произнесла она официальным тоном. – Это большое горе. Чуть позже доктор Фрейзер подробнее расскажет вам о ее кончине. Полагаю, сейчас вам хочется побыть одному.

26

Как только медсестра ушла, дежурная сиделка принесла мне завтрак.

– Мистер Десленд, вы сейчас очень расстроены, – добродушно сказала она, присаживаясь на краешек кровати, – но все равно попробуйте что-нибудь съесть. Ради вашего же блага. Вы же хотите поскорее выздороветь?

Ее просьбу я выполнил без возражений, будто в детской игре, и смог в какой-то степени принять ее точку зрения, взглянуть на ситуацию со стороны. Сиделка, женщина недалекая, но добрая и искренняя, выполняла свою работу, и с ней мне было легче, чем с человеком большого ума. Наверное, она и сама об этом догадывалась. Сиделки все замечают.

– Как вас зовут? – спросил я, будто ребенок, тоскующий по дому и мечтающий завести друзей.

– Сестра Демпстер, – ответила она, явно не желая, чтобы я обращался к ней по имени в присутствии главной медсестры.

Я неуверенно начал рассказывать ей о Карин, о том, что мы были женаты всего шесть недель, о том, как все восхищались красотой моей жены, о том, что Карин изменила мою жизнь и стала причиной нашего внезапного обогащения, о том, как мы были счастливы, узнав, что она беременна. А потом я разрыдался:

– А теперь… ох, знаете… все думают, что я… что я…

– Нет-нет, я так не думаю, – ответила она, погладив меня по плечу. – Лучше расскажите, что между вами произошло. Вам же рано или поздно придется все объяснять. Вы что, поссорились?

– Мне все равно, что со мной будет, – сказал я. – Это не имеет значения. И вообще больше ничего не имеет значения. Почему все решили, что я ее обидел?

– Но если вашей вины ни в чем нет, скажите правду, – недоуменно возразила она. – Просто никто не знает, что именно случилось, а когда кругом совершаются всякие преступления, ну, вы же понимаете, вот как в газетах пишут…

Внезапно я осознал, в чем заключается моя основная трудность, неколебимая, как гранитная глыба. «Рано или поздно придется все объяснять». А что я мог объяснить? Мы выехали из дома на рассвете, я привез жену на пустынный пляж и бросил ее там – нагую, в беспамятстве, умирающую… Последствия меня не страшили. Карин умерла, и меня не волновало, что будет со мной. Но мысль о том, что меня подозревали в попытке ее убийства, была невыносима. Несомненно, именно так и будет истолковано мое упрямое молчание. Но если сказать правду… Какую правду? Я и сам толком ничего не знал. Мне не поверят. Меня сочтут безумцем, человеком, способным на все в невменяемом состоянии. И это еще не самое худшее. Я прекрасно понимал, что дальнейшее расследование приведет полицию в Копенгаген. И что там обнаружится? Я ничего не знал о своей жене: ни кто она такая, ни откуда родом. Мне нечего было сказать следствию, кроме одного-единственного ужасающего факта, известного лишь мне, о котором полиция ни в коем случае не должна была узнать. Недавно я мнил себя вознесенным на вершину пирамиды, в точку, через которую изливалась в мир божественная красота и обаяние Карин. Но мои обязательства этим не ограничивались. Поскольку я никогда не перестану любить Карин, радость и скорбь оставались сторонами все той же золотой монеты. Какова бы ни была страшная правда, я не имею права о ней упоминать и не смею допустить, чтобы имя Карин смешали с грязью.

Поэтому я больше не сказал ни слова, хотя и понимал, что мое молчание разочаровывает сиделку. Однако же она была из тех людей, в которых доброта превозмогает любые сомнения.

– Ну, вы полежите здесь пока, – сказала она. – К вам скоро придет доктор, вас осмотрит.

Тут в палату вошла главная медсестра.

– Мистер Десленд, – торопливо и смущенно начала она. – О, вы уже позавтракали. Вот и славно. К вам посетитель, ваш друг. Он уже давно пришел, но, по-моему, сначала решил заглянуть в полицейский участок. Как вы себя чувствуете? Сможете с ним поговорить?

Посетителем оказался Тони Редвуд.

Сиделка унесла поднос с остатками завтрака, а Тони сел на стул у кровати. Мы оба молчали.

– Знаете, Алан, – наконец сказал он, – давайте я пока поговорю, а вы меня остановите, если вам надоест. Если хотите, я могу прийти попозже. Как вам будет угодно.

– Нет-нет, оставайтесь, – сказал я.

– Во-первых, не знаю, важно это для вас или нет, но для меня это очень важно, поэтому я начну с того, что вам совершенно не о чем беспокоиться. В смысле, о полицейском расследовании. Безусловно, это вряд ли облегчит ваше горе, но все равно одной бедой меньше. Я побеседовал со старшим инспектором, объяснил ему, кто вы и все такое. Он, естественно, ничего не обещал, но я почти уверен, что убедил его в вашей невиновности… Ну, вы понимаете. В общем, в этом смысле все уладилось. Вас больше не будут допрашивать – во всяком случае, пока. Вчера, после того как полицейские нашли ваш бумажник и выяснили, кто вы и откуда, они сообщили в магазин. Дейрдра позвонила вашей матушке, а та – Фриде. К сожалению, меня вчера дома не было до девяти вечера, я обо всем узнал поздно, поэтому приехал только сегодня, с утра пораньше. А час назад меня уведомили о смерти Карин. Ох, Алан, это ужасно. Примите мои соболезнования. Ваша матушка с полковником Кингсфордом скоро приедут. Она пока ничего не знает, конечно. Я обязательно их встречу и сам все сообщу.

– Спасибо, Тони. Простите, что доставил вам столько неудобств.

– Да что вы, какие там неудобства! – Он подошел к окну и, не глядя на меня, продолжил: – Вчера вечером я позвонил домой вашему поверенному, Брайану Лукасу. Мы с ним лично не знакомы, но он сразу же предложил свою помощь. Сегодня утром я снова с ним переговорил, он готов приехать, если вам угодно. По-моему, присутствие адвоката не помешает, хотя, как я уже сказал, вас ни в чем не станут обвинять.

– А зачем мне адвокат?

– Видите ли, скорее всего, проведут коронерское расследование. Но давайте не будем сейчас об этом беспокоиться. И вообще, сейчас ни о чем не следует беспокоиться. Алан, ваши друзья с вами, вам нужен покой. Вы изранены, весь в ссадинах и царапинах. Я предупрежу вашу матушку.

Меня действительно мучила боль. Сегодня утром мне не дали обезболивающего – то ли боялись превысить допустимую дозу, то ли хотели проверить, обойдусь ли я без лекарств. Я остро ощущал каждый порез, ссадину и царапину и с трудом сдерживал стон.

– Тони, – закусив губу, сказал я. – Мне и впрямь не по себе. Вот прямо как накатило… Вы не могли бы…

– Да-да, я кого-нибудь позову, – ответил он.

В палату заглянула главная медсестра и сказала Тони:

– Доктор Фрейзер сейчас подойдет. Я провожу вас в комнату для посетителей.

– Нет, спасибо, я подожду в вестибюле, – возразил Тони. – Встречу матушку мистера Десленда.

Они вышли, а спустя несколько минут мое состояние резко ухудшилось.

Я бредил. Боль не отпускала. Палата стала зловещей, шторы угрожающе нависали надо мной, а в древесине половиц мне, как больному ребенку, виделись ухмыляющиеся морды чудовищ. Я не мог шевельнуться, хотя мне очень хотелось в туалет. Как только я закрывал глаза, комната начинала раскачиваться, превращаясь в безмолвное неподвижное море, на берегу которого лежали мы с Карин.

– Карин! – вскрикнул я, раскрыв глаза и вскакивая в постели. – Карин!

На краешке кровати сидел пожилой человек с кустистыми бровями. Осторожно подложив мне еще одну подушку под голову, он заставил меня лечь и сказал с сильным шотландским акцентом:

– Ш-ш-ш, успокойтесь! Вам привиделся кошмар?

– Извините, – пробормотал я. – Мне…

– Что ж, если вам интересно, кто я такой, то позвольте представиться. Я – доктор Фрейзер, пришел вас осмотреть. Все будет хорошо, вот увидите. Давайте-ка снимем эти повязки, поглядим на ваши раны… Сестра, помогите нам, пожалуйста.

Я почему-то решил, что Фрейзер – это фамилия молодого врача, который осматривал меня вчера в отделении неотложной помощи. Мне очень не хотелось снова сталкиваться с его презрительным отношением, поэтому я замкнулся и с подозрительной враждебностью относился ко всему больничному персоналу. А сейчас, когда пожилой врач начал осмотр, добродушно бормоча себе под нос, с меня как будто слетела броня, и можно было, сложив оружие, наконец-то оставить свой оборонительный пост, который я занимал с тех самых пор, как встретил полицейского на берегу. Лишь теперь я позволил себе полностью предаться горю и отчаянию.

– Карин! Карин! – горько рыдал я. – Где же прощение? Почему она…

Доктор Фрейзер склонился надо мной, пытаясь прекратить мою истерику:

– Успокойтесь, пожалуйста. Поймите же, вас никто не винит… Да, вас постигла тяжелая утрата, но вас в этом не обвиняют. Выслушайте меня. Я объясню, почему ваша жена умерла.

Донельзя встревоженный, я решил, что он каким-то образом проведал мою тайну и теперь расскажет обо всем в присутствии медсестры. Я повернулся к ней и воскликнул:

– Нет, пусть он ничего не рассказывает! Не позволяйте ему говорить! Это единственное, что я могу для нее сделать!

Я попытался вскочить, но врач с медсестрой меня удержали и снова уложили в постель.

– Да прекратите же вы наконец! – прикрикнул на меня доктор Фрейзер. – Вы себе хуже делаете!

Не помню, что было потом: нервный срыв, истерика, жуткие воспоминания. В ушах стоял голос Карин, я видел ее тень на стене, ее захлестывали волны, а она повторяла: «Еще, еще!» Миссис Тасуэлл шла по саду, а рядом с ней бежала эльзасская овчарка, и я в ужасе кричал, перекрывая зловещие шорохи в кустах. Израненными пальцами я пытался подобрать осколки разбитой «Девушки на качелях», но они ускользали, будто ртуть. Однако же я все время понимал, что эти кошмарные видения нереальны, что я погружаюсь в них, чтобы избежать гораздо худшего; я опасался, что полиции и врачам известно что-то о Карин, а мне совершенно необходимо убедить их в том, что ничего расследовать не нужно.

Потом мне, наверное, вкололи успокоительное или снотворное, потому что кошмары прекратились, и я забылся сном.

Когда я очнулся, то, не открывая глаз, понял, что наступил вечер. Горе по-прежнему давило на меня тяжким грузом, но ко мне наконец-то вернулась способность трезво размышлять.

Ради Карин надо все это стерпеть, думал я. Иначе я увязну в кошмарах, отгораживаясь ими от того, что необходимо сделать, то есть любой ценой добиться того, чтобы никто и ничего не выяснил.

Но как? Я пытался предугадать вопросы полицейских, а в ушах настойчиво звучало: «Почему вы оставили ее умирать? Почему вы оставили ее умирать?» Наконец этот воображаемый вопрос сменился настоящим: «Почему она умерла?»

Истинная причина ее смерти была известна лишь мне, но я решил, что для начала неплохо бы выслушать доктора Фрейзера. Возможно, в его объяснениях найдется то, что я смогу использовать в ее защиту. Где доктор Фрейзер? Можно ли его пригласить? Я открыл глаза и огляделся.

Маменька, с журналом на коленях, дремала в кресле. Кроме нас, в палате никого не было. Наверное, она уже долго здесь сидела, потому что сгустились сумерки и пора было включать свет. Я тихонько окликнул ее. Она сразу же проснулась, подошла ко мне и обняла.

Не помню, о чем мы с ней говорили. Меня больше утешало ее присутствие, а не разговоры. Она не стала упоминать о Карин, не просила рассказать, что стряслось, потому что, скорее всего, ей посоветовали меня не расстраивать. Она объяснила, что Тони уехал в Ньюбери, а Джеральд Кингсфорд задержится на пару дней, но на выходные ему тоже придется вернуться в Бристоль.

– Понимаешь, его помощники в субботу и воскресенье работают полдня, – объяснила она, – поэтому ему нужно присматривать за фермой. А я останусь с тобой, пока… пока тебя не выпишут. А чтобы тебе не приезжать в пустой дом, Флик приедет погостить.

Как Тони, она говорила о пустяках, но все это время, даже чувствуя ее доброту и заботу, на сердце у меня было тяжело, потому что ради нее и ради Карин я не мог рассказать ей о том, что знал. Один ужасную сыграть я должен сцену, и я сгорал от нетерпения сделать первый шаг и выяснить, что именно мне предстоит.

Поэтому я как можно спокойнее произнес:

– Маменька, сегодня утром ко мне приходил доктор Фрейзер, хотел поговорить о Карин. Тогда я был слишком расстроен, но теперь мне лучше. Можно его пригласить?

Она ответила, что доктор Фрейзер заходил дважды и, не желая меня будить, пообещал заглянуть утром.

– А он тебе не говорил, что… ну, что случилось… в смысле, ночью?

– Нет, милый, – со слезами на глазах ответила она. – Мы решили, что ты первым должен обо всем узнать. – Она не выдержала и разрыдалась, не только из сочувствия, но и от горя. – Ах, Алан, такая трагедия! Бедная Карин! Молодая, очаровательная женщина, добрейшая душа! Как это ужасно!

Наутро мы с доктором Фрейзером остались наедине. Я больше не изнывал от боли, и мне было легче сохранять спокойствие. Он присел на кровать и взглянул на меня из-под кустистых бровей:

– Мистер Десленд, вы уверены, что готовы меня выслушать? Мне не хотелось бы вас лишний раз волновать, а мой рассказ будет не из приятных. Может быть, с этим лучше повременить?

– Нет-нет, я готов, – запротестовал я.

– Что ж, нам, врачам, часто приходится говорить пациентам неприятные вещи, но извещать о смерти молодой красивой женщины… Тут волей-неволей пожалеешь, что стал доктором. Поверьте мне, мистер Десленд, я вам искренне соболезную. – Он помолчал, подыскивая слова, а потом, глядя мне в глаза, спросил: – Простите, а вы знали, что ваша жена беременна?

Я растерялся, не ожидая такого вопроса, а потом все-таки ответил:

– Да, мы подозревали, но…

– Срок беременности был шесть или семь недель. Значит, она не делала тест и не проходила осмотр у врача?

– Нет. Понимаете, она… она хотела сначала сама удостовериться.

– Да, к сожалению, так часто бывает. Что ж, винить ее за это ни в коем случае нельзя. Как давно вы женаты?

– Чуть больше шести недель.

– И до того вы вместе не жили?

– Нет, что вы, доктор Фрейзер! Мы познакомились за три недели до свадьбы.

– Она была замужем до вас?

– Нет.

– А, понятно. Извините, мистер Десленд, но я должен вас спросить: вы знали, что у нее уже был ребенок?

Меня охватила паника. Я знал то, что знал. А вот что было известно доктору Фрейзеру? Неужели полиция уже что-то выяснила? К чему он клонит? Я собрал волю в кулак и как можно спокойнее ответил:

– Да, знал. То есть… – Мой голос предательски дрогнул. – Ребенок умер. Еще до нашей свадьбы. Вот все, что мне известно. А откуда вы знаете?

Он словно бы не заметил моего волнения.

– Видите ли, у нее был шрам от эпизиотомии. Первороженицам часто делают надрез промежности и задней стенки влагалища, чтобы облегчить роды. Поэтому я сделал вывод, что она рожала.

Он умолк. Не понимая его намерений, я с отчаяньем подумал: «Я вам ничего не скажу». Однако же доктор Фрейзер просто собирался с мыслями, чтобы продолжить свои объяснения.

– Судя по всему, первые роды принимала не очень опытная акушерка. Как вы думаете, такое возможно?

– Может быть.

– Так вот, скорее всего, при родах в маточные трубы, их еще называют фаллопиевыми, проникла инфекция, что привело к их непроходимости из-за образования рубцовой ткани. А это, в свою очередь, создает опасность эктопической, или внематочной, беременности, когда оплодотворенная яйцеклетка не попадает в матку, а остается в фаллопиевой трубе. Понимаете?

Я кивнул.

– Такая беременность поначалу проходит нормально, то есть менструация прекращается и так далее. Но если ее вовремя не заметить, то это очень опасно. На шестой, седьмой или восьмой неделе беременности возможно внутреннее кровотечение, особенно после полового сношения. Кровотечение начинается внезапно, сопровождается мучительной, резкой болью и вызывает шоковое состояние. – Видя, что я разволновался, доктор Фрезер легонько коснулся моих перебинтованных рук. – Видите ли, когда вашу жену привезли в отделение неотложной помощи, этого никто не заподозрил. Все переполошились, навоображали себе изнасилование, избиение и бог знает что еще. Я не стану критиковать своих коллег, хотя, честное слово, в данном случае они этого заслуживают. Но это строго между нами. Меня вызвали к ней среди ночи, а до тех пор о внематочной беременности никто не догадывался. Спустя час после того, как я поставил диагноз, ваша жена умерла, но, уверяю вас, даже если бы внутреннее кровотечение обнаружили раньше, вряд ли бы ее удалось спасти. Вскрытие подтвердило, что у нее был очень тяжелый случай. Единственное, что мы смогли, – это облегчить ее страдания.

– Понятно, – сказал я и добавил: – Значит, у ее смерти существует самое что ни на есть рациональное объяснение.

– Да, конечно, – подтвердил он, не догадываясь о скрытом смысле моих слов.

– Вы правы. Но часто дела обстоят совсем не так, как кажется.

Он недоуменно посмотрел на меня и согласно кивнул:

– Верно. Вы очень достойный человек, мистер Десленд. Я рад, что ваша матушка с вами. Да, вы меня выслушали спокойно, но это потому, что пока еще не осознали всей глубины постигшего вас горя. Вам будет очень тяжело, однако же я уверен, что ваша матушка вас поддержит, потому что, к сожалению, одним диагнозом все это не ограничится.

– Что вы имеете в виду, доктор Фрейзер?

– Мне бы очень хотелось избавить вас от необходимости коронерского расследования, но, боюсь, это невозможно. На этом настаивают и полиция, и сам коронер. Видите ли, во-первых, вашу жену доставили в отделение неотложной помощи, поэтому должного медицинского осмотра она не проходила. А во-вторых, понимаете, мистер Десленд, она поступила к нам при весьма неординарных обстоятельствах, и коронер обязан их расследовать. Безусловно, это не мое дело, но коронер потребует, чтобы вы дали показания. Я уверен, что с этим вы справитесь блестяще.

Я промолчал.

– Что ж, я больше ничего говорить не собирался, – продолжил он, – поскольку уже уведомил всех заинтересованных лиц, что извещу их о вашем состоянии. Теперь же, побеседовав с вами, я готов подтвердить, что вы сможете присутствовать на коронерском расследовании и дать показания. Естественно, всем очень хочется поскорее покончить с этим печальным делом, и вы, надеюсь, не станете возражать.

Я помотал головой.

– Завтра пятница. Меня попросили узнать у вас, хотите ли вы, чтобы расследование провели завтра, или лучше, если оно состоится на следующей неделе. По-моему, вы готовы дать показания завтра же. Не волнуйтесь, процедура будет недолгой. Однако же если вы не согласны, то я попрошу отложить заседание.

– Благодарю вас, доктор Фрейзер. Я совершенно с вами согласен. Заседание откладывать не стоит. Я позвоню своему адвокату, и если он сможет приехать, то расследование лучше провести завтра.

– Что ж, до обеда я к вам еще наведаюсь, в половине двенадцатого. И если вы не перемените своего решения, то извещу коронера. Мы с ним знакомы, он очень порядочный человек и, принимая во внимание все обстоятельства, не станет расстраивать вас попусту.

Он встал, кивнул мне по-доброму, но без улыбки и направился к двери.

– Позвольте и мне поблагодарить вас, – сказал он с порога. – Мистер Десленд, вы очень облегчили мою задачу. Да благословит вас Господь.

Ах, Карин, что же мне сказать коронеру? Карин, ради нас обоих, помоги мне, умоляю. Подскажи, что мне говорить? Не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать, ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас.

Что произошло, мистер Десленд? Что произошло? Почему вы ее оставили? Почему ее нашли обнаженной и в беспамятстве? Почему?

В палату вошла маменька.

– Алан, сынок, – сказала она. – Медсестра любезно разрешила мне пользоваться электроплиткой. Хочешь чаю? И мне позволили посидеть с тобой, пока ты не уснешь.

27

Всем хочется избежать затруднений, а больничному начальству не хочется неприятностей, размышлял я наутро, одевшись и спеша позавтракать, прежде чем сестра Демпстер начнет надо мной хлопотать. Специалисты вовремя не выявили внематочную беременность, ставшую причиной смерти пациентки, которая несколько часов провела в отделении неотложной помощи, а молодой врач этого отделения проявил непозволительную халатность и непрофессионализм, прилюдно обозвав меня лжецом и обвинив в изнасиловании. Может быть, сами врачи считали, что Карин можно было спасти и что я считал так же, а значит, намерен доставить им большие неприятности. Они же не знали того, что было известно мне: спасти Карин не мог никто, а так называемое трагическое стечение обстоятельств на самом деле таковым не являлось. И уж тем более они не знали, что я, как и они сами, по целому ряду причин жаждал скорейшего завершения разбирательств по данному делу, с как можно меньшим количеством вопросов.

Нет, никто не станет затруднять рассмотрение дела. Однако же у коронера и у полиции может быть другое мнение. Как же объяснить все то, что произошло с Карин?

Я остро ощущал свою моральную и физическую беспомощность. Перебинтованное запястье мешало принять ванну, царапины на щеках не позволяли побриться. Ободранные пальцы болели, так что я не мог ни застегнуть пуговицы на рубашке, ни завязать шнурков. Сам себе я казался неухоженным и расхлябанным, хотя, естественно, это не имело никакого значения.

Утро выдалось пасмурным, холодный дождь стучал в окна. В девять утра маменька ушла покупать мне плащ, потому что мое пальто загадочным образом исчезло из чемодана.

Брайан Лукас приехал в четверг вечером, и мы с ним беседовали около часа. Мой поверенный, человек застенчивый и малообщительный, предпочитал оформлять документы о передаче имущества и составлять завещания, а не выступать в суде. Тем не менее он ясно представлял трагические обстоятельства случившегося и, горя желанием помочь, подтвердил, что врачебного заключения и результатов вскрытия будет более чем достаточно для того, чтобы снять с меня любые обвинения. Он нерешительно предложил мне подготовить рассказ о том, почему мы с Карин приехали на пустынный пляж и что там произошло, но я отказался, притворившись, что уверен в себе и не желаю лишний раз вспоминать о случившемся, а предпочитаю дать показания коронеру. Брайан не стал настаивать: мы с ним не были близкими приятелями, а в данных обстоятельствах ему не хотелось выпытывать у меня щекотливые подробности интимного характера.

– Что ж, если вы уверены… – смущенно сказал он и, выслушав мой утвердительный ответ, добавил: – Решайте сами. С юридической точки зрения вам абсолютно не о чем беспокоиться. – Возможно, он считал, что таким образом устранялся от того, что его клиент и сам толком не мог объяснить.

В общем, от так называемой консультации было мало толку. Я провел в больнице три дня и все это время, сокрушенный гнетущим чувством невосполнимой потери, с ужасом вспоминал пережитое. Я не мог ни на чем сосредоточиться, а тем более думать о будущем. Иногда я ловил себя на том, что рыдаю, но не помнил, когда начал рыдать. Как все глубоко скорбящие люди, я переживал свое горе в одиночестве. Мир замкнулся, поблек и зачах, потому что я утратил к нему интерес и больше ни на что не надеялся. В беседах с окружающими, даже с маменькой, моя скорбь воздвигала невидимый барьер, и никакое сочувствие не могло его сокрушить.

Никогда прежде я не был так несчастен.

Я сидел на кровати и ждал прихода маменьки, жалея, что не воспользовался предложением доктора Фрейзера отсрочить заседание на три дня. За это время я бы наверняка успел сочинить убедительное объяснение для коронера. Впрочем, я сознавал, что это невозможно. Мы с Карин расстались на пляже. Сначала обнаружили ее, в беспамятстве и при смерти, а потом полицейские нашли меня, изувеченного и в невменяемом состоянии. Более того, медицинское освидетельствование подтверждало рождение ребенка. Вполне возможно, коронер решит, что мне известно что-то еще, о чем следует знать и полиции. Почему вы ее бросили, мистер Десленд? Почему?

– О Карин, – прошептал я, закрыв лицо ладонями. – Помоги мне!

Тянулось время. С улицы доносилась песня дрозда. Я подступил к окну, стал глядеть, как дождь накрапывает на асфальт, да так и простоял до тех пор, пока не настало время выходить.

На расследование мы пошли вместе: Лукас, маменька, мы с Тони (он приехал рано утром и привез мне костюм и рубашку) и сестра Демпстер, которая присоединилась к нам в последний момент, объяснив, что ей велели сопровождать меня «на всякий случай». Судя по всему, больничное начальство обошлось со мной, как милосердные разбойники, но они знали, что делают.

Коронерское расследование проходило в полицейском участке. У входа два типа в плащах и с записными книжками пытались со мной заговорить, но Лукас, заранее разведав обстановку, провел нас прямиком в зал заседаний.

Помещение оказалось большим, похожим одновременно и на лекционную аудиторию, и на конференц-зал. Пасмурным утром в нем было темно и мрачно. Посредине стоял стол коронера, а справа и слева от него были расставлены три или четыре ряда деревянных скамей, будто в церкви. На одной из скамей уже сидел доктор Фрейзер с незнакомым мне пожилым человеком. Фрейзер с улыбкой кивнул мне, и мы заняли места между ним и группой полицейских, среди которых были и те, кто во вторник утром привез меня в больницу. Судя по всему, распорядители хотели, чтобы в зале собрались все непосредственные участники событий, прежде чем впускать представителей прессы. Наконец типы в плащах и еще два или три человека, явно журналисты, расселись на скамьях напротив. Немного погодя в зал вошел коронер, и все присутствующие встали.

Коронер, худощавый человек лет пятидесяти, с проседью, в очках без оправы, был бодр и внимателен, чем-то напоминая муниципального чиновника или управляющего банком. Ни на кого не глядя, он негромко произнес: «Садитесь, пожалуйста», занял свое место и с минуту сидел молча, аккуратно раскладывая на столе бумаги и делая записи в какой-то ведомости. Наконец он оторвался от своих занятий и осведомился:

– Сегодня пасмурно, но, может быть, все-таки обойдемся без света?

Возражений не последовало.

– Мистер Алан Десленд присутствует? – продолжил коронер.

Я снова встал и ответил:

– Да, сэр.

– Мистер Десленд, как я понимаю, вы согласны на безотлагательное проведение заседания и отказываетесь воспользоваться предложенной вам отсрочкой до следующей недели. Вы это подтверждаете?

– Да, сэр.

– Я также понимаю, что вы понесли тяжелую утрату и что наше расследование может выявить подробности, которые усугубят ваше горе. Я постараюсь свести их к минимуму. Надеюсь, что так же поступят и прочие участники разбирательства. Если ваше самочувствие ухудшится, то по вашей просьбе я прерву слушание дела.

Все это он произнес вежливо, но бесстрастно, явно заботясь лишь о том, чтобы впоследствии никто не мог обвинить его в несоблюдении декорума. Я понял, что он – весьма прагматичный человек, готовый соблюсти все приличия, однако же не упустит ничего существенного. Что ж, может, оно и к лучшему. От милосердия я опять расклеюсь, вот как при докторе Фрейзере.

– Благодарю вас, сэр, – сказал я и сел на место.

– А теперь попрошу всех участников разбирательства представиться поименно. Давайте начнем с полицейских.

Нахлынувшая тревога туманила мне мысли. Казалось, от голосов свидетелей зал заседаний раздувается, как воздушный шар. Я боялся, что он вот-вот лопнет, и тогда… Я прикусил палец и невидящими глазами уставился на журналистов.

Коренастый молодой человек в коричневом костюме, один из полицейских, встал, назвал свое имя – Мартин Симс – и принес присягу:

– …Правду, всю правду и ничего кроме правды.

Он начал рассказывать о том, как девятого июля, во вторник утром, по дороге на работу заметил Карин, бредущую по обочине. Он говорил запинаясь и с трудом подбирая слова, поэтому его показания вскоре превратились в ряд вопросов и ответов, которые аккуратно записывались.

– Она была одета?

– Нет, сэр.

– На ней вообще ничего не было?

– Совершенно верно, сэр.

– Она была расстроена?

– Да, сэр. Еще как.

– Она плакала?

– Да, сэр. Ну, вроде того.

– Она была испугана?

– Да, сэр.

– Как по-вашему, чего она боялась?

– Ну… Вроде бы да, боялась чего-то. Или кого-то, сэр. Она же убегала… ну, как могла.

– Она что-нибудь сказала?

– Нет, сэр, ничего понятного. То есть она, конечно, лепетала на каком-то чужестранном языке, только я не понял ни слова. И все как-то путано.

– У нее были раны или синяки?

– Нет, сэр, я не заметил.

– А кровь была? В интимных местах?

– Нет, сэр. Крови я не видел.

– А обручальное кольцо на ней было или нет?

– Нет, сэр, кольца точно не было.

Затем он рассказал, как укутал ее в свое пальто и отвез в больницу. Дальнейших вопросов ему задавать не стали, и он покинул зал заседаний.

– Старший инспектор, значит, с миссис Десленд полиция больше дела не имела? – спросил коронер.

– Совершенно верно, сэр. Только констебль Тэтчер проводил мистера Десленда в палату миссис Десленд и какое-то время пробыл с ним.

– Что ж, в таком случае давайте выслушаем показания медицинских работников, – объявил коронер, вопросительно оглядев присутствующих.

Доктор Фрейзер встал.

Его привели к присяге, и коронер спросил:

– Доктор Фрейзер, вы осматривали эту несчастную женщину сразу после того, как ее доставили в отделение неотложной помощи?

– Нет, сэр, – ответил Фрейзер. – Осмотр производил мой коллега, доктор Притчард. К сожалению, срочные дела не позволяют ему присутствовать на сегодняшнем заседании. Я – главный консультант-гинеколог в больнице, и, с вашего позволения, сэр, мы с доктором Салливаном, главным патологоанатомом, предоставим вам полный отчет о случившемся. От имени всего персонала больницы. Вы, конечно же, понимаете, что, с практической точки зрения, неразумно отрывать других врачей от работы. Позвольте добавить, что я лично осматривал миссис Десленд незадолго до ее смерти и готов изложить вам полную клиническую картину.

Коронер уставился в свои записи, обдумывая услышанное. Лукас нетерпеливо шевельнулся, готовясь встать, но я, коснувшись его руки, прошептал:

– Все в порядке.

– Необходимо настоять на присутствии врача из отделения неотложной помощи, – шепотом ответил он. – Вы же сами говорили, что он с вами дурно обращался и обвинил в избиении и изнасиловании жены. Коронера следует об этом уведомить.

– Нет, Брайан, не стоит. Прошу вас.

Помедлив, он вздохнул:

– Что ж, как вам угодно.

Коронер взглянул на нас:

– Значит, доктор Фрейзер даст показания от имени больничного персонала. У кого-нибудь имеются возражения?

Лукас помотал головой.

Доктор Фрейзер рассказал о шраме от эпизиотомии и о том, что это означает; упомянув о предыдущих родах, он перешел к объяснению инфицирования маточных труб, внематочной беременности и трудностях диагностирования внутреннего кровоизлияния у пациентки с неизвестной историей болезни и вдобавок неспособной отвечать на вопросы. Меня замутило от подступившего страха. Казалось, тело Карин, оскверненное болью, на виду у всех распростерлось в зале заседаний, будто заброшенный храм, где двери сорваны с петель, растресканные плиты усыпаны сухим пометом, а ветер сметает жухлую листву к заляпанным грязью стенам… Я зажмурился и мысленно воззвал: «О Карин, останови их! Умоляю, останови! Скажи, как мне все это прекратить?!»

Маменька легонько коснулась моей руки и прошептала:

– Может быть, уйдем, сынок?

– Значит, наружного кровотечения не наблюдается? – осведомился коронер.

– Совершенно верно, сэр. Никаких внешних признаков кровоизлияния может не быть в течение долгого времени. Вот как в этом случае. Кровотечение было внутренним, полостным, кровь из разорванной фаллопиевой трубы скапливалась в брюшной полости.

– Алан, давай выйдем!

– И как же наступила смерть?

– Ничего страшного, – сказал я, утирая испарину со лба. – Со мной все в порядке.

– В данном случае, во вторник вечером, вскоре после того, как меня вызвали осмотреть пациентку, произошло то, чего я и опасался. Обширное внутрибрюшинное кровоизлияние и маточное кровотечение без видимых наружных признаков. По моему мнению, пациентка испытывала сильные болевые ощущения, и ей вкололи обезболивающее. Вскоре ее состояние резко ухудшилось, кровяное давление упало, температура понизилась, пульс стал нитевидным. Мы сделали ей переливание крови и провели весь комплекс реанимационных процедур, но спустя два часа наступила смерть. Очень трагический случай, сэр.

Коронер что-то записал.

– А теперь, доктор Фрейзер, позвольте напомнить, что вы все еще под присягой, поэтому советую вам с абсолютной честностью и прямотой ответить на мой следующий вопрос. Как по-вашему, можно ли было предотвратить трагическую смерть миссис Десленд?

«Нет! – едва не выкрикнул я. – Ее смерть была неотвратима! Ох, идите все к чертям и оставьте нас с Карин в покое!»

– В подобных случаях я всегда задаюсь таким вопросом, – медленно произнес доктор Фрейзер. – Видите ли, сэр, врачи ничем не отличаются от прочих людей. Нам часто приходится иметь дело со сложными заболеваниями, не поддающимися лечению. К сожалению, погрешности неизбежны. Следует заметить, что внематочная беременность протекает по-разному у разных пациенток. В некоторых случаях, особенно при ранней диагностике, она не смертельна. А в таких случаях, как этот, когда в медицинское учреждение пациентка попадает в невменяемом состоянии, а ее фаллопиева труба уже сильно повреждена, то вероятность смертельного исхода очень высока. Ничего больше я добавить не могу.

Коронер задал ему еще несколько вопросов, а потом пригласил Салливана дать показания о результатах патологоанатомической экспертизы, но их я уже не слушал. Сестра Демпстер молча вручила мне две таблетки и воду в пластмассовом стаканчике. Таблетки я принял без колебаний, – кажется, это был валиум, не знаю. «Карин, я здесь, – думал я. – Я тебя не покину. Я страдаю с тобой, любовь моя. Я всегда буду с тобой».

Когда я снова посмотрел на коронера, показания уже давал полицейский. Я прислушался. Какие-то глупости: вызов, поступивший в полицейский участок – отправлен наряд полиции – мистер Десленд – заросли ежевики – ссадины и царапины – невменяемое состояние. Все это было мне известно. Но вот дальнейшего я не ожидал.

– И что она сказала?

– Пострадавшая говорила по-немецки, сэр, и мистер Десленд, любезно ответив на мой вопрос, объяснил мне, как переводятся ее слова.

– Какие слова?

– «У меня не было жалости», сэр.

– Но под присягой вы не можете объяснить, что означали ее слова?

– Нет, сэр.

– Что ж, в таком случае благодарю вас, констебль.

Наступила пауза, которая постепенно превратилась в антракт, пока коронер, склонившись над столом, изучал свои заметки, вносил в них какие-то поправки и долго что-то писал на новом листе бумаги. Напряжение в зале снизилось, присутствующие начали негромко переговариваться. Два журналиста вышли, еще один, повернувшись к окну, точил карандаш.

«Доктор Фрейзер – очень гуманный человек, – подумал я. – Наверное, он наблюдал за смертью Карин, зная, что ничего больше не может сделать, и терзался от отчаяния, вот как я сейчас».

Наконец коронер выпрямился, оглядел присутствующих и официальным тоном призвал всех к порядку.

– А теперь продолжим наши слушания, – негромко произнес он.

Дождавшись полной тишины, он посмотрел на меня:

– Мистер Десленд, позвольте объяснить вам мои обязанности в настоящем разбирательстве. Как вам известно, моей первоочередной задачей является расследование причин смерти вашей жены. Мне уже ясно, что ее смерть вызвана естественными причинами, и этого никто оспаривать не станет. Но я также обязан расследовать обстоятельства, которые привели к ее смерти, а они, должен признать, весьма необычны. Более того, рядовые граждане сочтут их неординарными. Смею вас заверить, что у меня нет ни малейшего желания усугублять ваши страдания, однако же, надеюсь, вы согласитесь, что лучше, если я сейчас предоставлю вам возможность ответить на мои вопросы, чем если они останутся без ответа и станут впоследствии предметом пересудов и огульных домыслов.

– Да, сэр.

Он кивнул.

– В таком случае прошу вас рассказать, что в то утро произошло между вами и вашей женой. При этом попрошу вас обратить особое внимание на несколько возникших у меня вопросов – вам будет предоставлена возможность ознакомиться с ними в письменном виде, но сначала я должен объяснить их присутствующим. Надеюсь, вы понимаете, мистер Десленд, что вас ни в чем не обвиняют. Я просто собираю информацию.

– Да, сэр.

– Во-первых, позвольте напомнить присутствующим, что вы с женой проживаете в Ньюбери и во вторник утром прибыли в наши края на машине. За сто миль от дома. Судя по всему, вы выехали очень рано. Не знаю, планировали ли вы это путешествие заранее и какова была его цель. Но когда полицейские связались с вашим магазином, то ваша сотрудница сказала, что вы не предупреждали ее о своем отсутствии и вас ожидают на работе. Мне хотелось бы получить ваши объяснения по этому вопросу. А во-вторых – заранее прошу прощения, мистер Десленд, но мои обязанности вынуждают меня расследовать поступки весьма личного характера, – судя по всему, вы с женой совершили половой акт на пляже. Разумеется, там не было никого, кроме вас, но некоторые сочтут весьма странным такое поведение супругов, при условии что у вас есть собственный дом и все возможности для интимного уединения. Далее, примерно в это же время с пальца вашей супруги исчезло обручальное кольцо, – как я понимаю, оно обнаружилось у вас, вместе с ее венчальным кольцом. Затем, по невыясненной причине, вы с ней расстались. Любой здравомыслящий человек, беспристрастно рассматривая ситуацию, подумает, что это довольно странно. Естественно, возникает вопрос: что привело к расставанию и как вышло, что мистер Симс обнаружил миссис Десленд на обочине, без одежды, напуганную, в истерическом состоянии и в беспамятстве?

Потупившись, я чувствовал, что ко мне обращены взгляды всех присутствующих.

– Далее, примерно час спустя, после того как миссис Десленд доставили в больницу, полицейские, обыскивая местность, обнаружили вас, мистер Десленд, израненного и исцарапанного… погодите-ка, вот, по словам констебля Тэтчера, «с лицом, опухшим от ожогов крапивы». А когда полицейские сообщили вам, что ваша жена в тяжелом состоянии, вы ответили: «Знаю». Разумеется, сама миссис Десленд была не в состоянии объясниться, поэтому остается неизвестным, что именно произошло. Но мы с вами знаем, что, когда вы с констеблем Тэтчером выходили из ее палаты, ваша супруга произнесла по-немецки: «У меня не было жалости». Конечно же, нам это известно только с ваших слов, и вы, возможно, пожелаете опровергнуть это заявление. Но если вы не станете его опровергать, то мне хотелось бы узнать, что именно имелось в виду. Означает ли эта фраза: «Я не выказывала жалости» или же «Мне не выказывали жалости»?

Он умолк, окинул меня внимательным взглядом, а потом взял со стола листок и протянул нам. Брайан Лукас положил листок передо мной.

– Что ж, мистер Десленд, это всего лишь мои соображения, а не вопросы, требующие обязательных ответов.

«Его сдержанность – весьма эффективный прием, – подумал я. – Она оплетает тебя легкой и прочной сетью, из которой не выбраться».

– Вы в полном праве ответить на все или только на некоторые из поставленных вопросов или вообще ничего не отвечать. Возможно, мне следовало уведомить вас об этом ранее, но, полагаю, вы сможете принять решение на основании моих разъяснений.

Я на миг отвлекся, потому что дверь распахнулась. На пороге показалась молодая женщина в промокшем плаще; лицо ее скрывал клеенчатый капюшон. Она показала служителю какое-то удостоверение, тихонько скользнула в зал, села на скамью у входа, вынула из сумочки записную книжку и склонилась над ней.

Коронер, не дождавшись от меня ответа, негромко напомнил:

– Так что же, мистер Десленд, вы будете давать показания?

Я молчал, не отрывая взгляда от женщины. Она была мне незнакома и в то же время знакома; так караульные в ночи, остановив кого-то у ворот, не сразу признают в нем своего военачальника, так путник, изнемогающий от усталости и горя, не сразу признает случайного знакомого, бредущего навстречу. Сердце мое лихорадочно забилось. Я не верил своим глазам и больше не слышал коронера.

– Вы будете давать показания, мистер Десленд?

Женщина улыбнулась и, поднеся палец к губам, подняла голову и посмотрела прямо на меня. Карин!

Ну конечно же, она не бросила меня в беде! Все стало легко и просто. Я знал, где нахожусь и что должен сделать. Сущий пустяк – объяснить, что произошло. Разумеется, все эти недоумевающие, ограниченные люди, обитатели низшей ступени бытия, не смогут понять, что случилось. Им не выпало счастья быть знакомыми с Карин, а потому они достойны всяческого сожаления. Я им все объясню, снисходительно, но вежливо. С теми, кто не имеет, приходится изъясняться притчами, потому что слыша они не слышат и не разумеют. Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным. Подумать только, они воображают, что им удастся поймать Карин в свои дырявые сети! Что ж, как только они удовлетворят свое любопытство, мы с ней уйдем.

– Да, сэр, – ответил я и, не сводя глаз с Карин, принес присягу. – Я очень признателен вам, сэр, за предоставленную мне возможность рассказать, что произошло на пляже. Должен сказать, что я делаю это ради своей несчастной жены. Я не стану говорить о том, как глубоко скорблю, поскольку боюсь, что некоторые – к вам это ни в коей мере не относится, сэр, – могут решить, что я бесстыдно пользуюсь своим горем. Однако же я скорбел бы горше, если бы у меня не было возможности заверить присутствующих, что в тот роковой день мы с женой не ссорились и не обидели друг друга ни словом, ни тем более делом. Ничего подобного не было.

Я сразу понял, что коронер оценил мою уверенную, дерзкую манеру изъясняться. Карин с легкой улыбкой одобрительно кивнула, и я продолжил:

– Поэтому сейчас, сэр, я постараюсь исполнить вашу просьбу и своими словами изложу, что именно произошло.

– Благодарю вас, мистер Десленд.

– Видите ли, сэр, мы были женаты чуть больше шести недель. Должен заметить, поскольку об этом уже упоминалось, что, прежде чем мы познакомились, у нее был ребенок. К сожалению, он умер, незадолго до нашей встречи, и я, естественно, старался помочь ей справиться с утратой. Поэтому мы оба очень обрадовались, узнав, что она беременна. Моя жена отличалась импульсивным и, не побоюсь этого слова, страстным характером. Некоторые назвали бы ее поведение непредсказуемым. Да, ей были свойственны внезапные причуды. А я… признаюсь, сэр, что мне доставляло удовольствие ей потакать, и не только потому, что я ее любил, но еще и потому, что ее причуды весьма благоприятно отражались на наших совместных занятиях, а именно на поиске, приобретении и продаже старинного фарфора и керамики. Как вам известно, я профессиональный антиквар. Сфера моих интересов – керамические изделия. Хотя моя жена была новичком в этом деле, за короткое время она прекрасно зарекомендовала себя и по собственной инициативе приобрела несколько весьма ценных предметов. То есть, сэр, я пытаюсь объяснить, что не противился ее так называемым причудам, поскольку всецело доверял ее врожденному чутью.

Я поглядел на Карин, словно спрашивая: «Ну и как тебе?» – и прочел в ее взгляде: «Прекрасно, мы скоро будем вместе».

– Да, мистер Десленд, понятно, – официально, но в то же время сочувственно отозвался коронер.

– Мне следует упомянуть, сэр, что, как я уже говорил доктору Фрейзеру в больнице, моя жена не хотела проходить медицинский осмотр прежде, чем будет совершенно уверена в беременности. Я не стал возражать, поскольку догадывался, что так поступают многие женщины, ведь редко кто задумывается о возможности внематочной беременности.

Карин жестом велела мне сбавить тон. Я сразу ее понял, умолк и посмотрел на лежащие передо мной бумаги, словно бы собираясь с мыслями. В зале воцарилась тишина.

– В понедельник вечером моя жена по непонятной причине разволновалась и сказала, что ей хочется на несколько дней поехать к морю, и добавила, что в поездке у нас будет возможность поискать образцы старинного фарфора. Позвольте напомнить, что ей нравилось делать все по-своему и совершать внезапные, необъяснимые на первый взгляд поступки. Она предложила выехать из дома очень рано, чтобы избежать заторов на дорогах, и я согласился, решив, что днем позвоню в магазин и предупрежу сотрудников о нашем отсутствии. Зная, что в окрестностях много гостиниц, я не озаботился забронировать номер заранее. Однако же больше всего она хотела поехать к морю. Она любила море и тосковала по нему, поэтому мы сразу поехали на пляж. Моя жена не водила машину, поэтому всю дорогу за рулем был я. К сожалению, я плохо спал, как часто бывает, если приходится рано вставать, поэтому, когда мы подъехали к пляжу, очень утомился. Тем не менее путешествие меня радовало. Мы оба были в прекрасном настроении.

Карин лукаво смотрела на меня, будто ей не терпелось услышать, что я скажу дальше. Я пристально поглядел на нее, надеясь мысленно услышать подсказку. Коронер терпеливо ждал продолжения.

– Моя жена, как и я сам, очень хорошо плавала. Утро выдалось пасмурным, но на море был полный штиль, и она предложила нам искупаться. Мне не очень хотелось плавать, потому что вода наверняка была холодной, но моя жена, опять же со свойственной ей импульсивностью, разделась донага. Как вы верно предположили, сэр, на пляже не было ни души, и, как вам известно, мы предались любовным утехам. По-моему, в подобных обстоятельствах так поступили бы многие, давая выражение своим естественным чувствам.

– Подробности можно опустить, мистер Десленд.

– Благодарю вас, сэр. – (Карин, безмолвно смеясь, коснулась безымянного пальца левой руки.) – Видите ли, иногда моей жене нравилось оставаться совершенно нагой – как говорится, в чем мать родила. А еще иногда она любила притворяться, что мы не женаты. Поэтому она сняла свои кольца, и обручальное, и венчальное, и отдала их мне.

Судя по всему, мое заявление шокировало присутствующих. Кто-то неодобрительно прищелкнул языком. Коронер, сверкнув стеклами очков, сурово оглядел зал заседаний и произнес:

– Свидетель, демонстрируя необычайное самообладание, прилагает все усилия, чтобы без утайки сообщить нам правду. Присутствующим следует помнить об этом и воздержаться от оценок и комментариев. Надеюсь, мне не придется этого повторять. Продолжайте, мистер Десленд.

Карин поднесла сложенные ладони к уху, склонила на них голову и закрыла глаза.

– Благодарю вас, сэр. Так вот, потом… боюсь, потом я уснул на песке, сэр. Как я уже объяснял, меня утомила долгая дорога. Не знаю, как долго я спал, но, когда проснулся, моей жены рядом не было. Естественно, меня это обеспокоило. Ее вещи лежали на прежнем месте, но она сама исчезла. Вдобавок я еще больше встревожился, потому что… Понимаете, моя жена никогда не жаловалась на боль. Для нее было очень важно, чтобы никто, даже я, не знал, что ей плохо. Однажды она сильно обожгла руку о кухонную плиту и, хотя ей было очень больно, ни словом об этом не обмолвилась. Она не признавалась даже в головной боли и однажды сослалась на любимое присловье Георга Пятого: «Если мне суждено страдать, то я буду страдать как зверь, в одиночестве».

– Да-да, я что-то такое припоминаю… – сказал коронер.

– Поэтому позвольте мне предположить, что в то утро она ненадолго отошла – скорее всего, по малой нужде, – но у нее открылось кровотечение, которое, по словам доктора Фрейзера, сопровождается резкой, мучительной болью и шоковым состоянием. Она не стала меня будить, потому что, как я только что объяснял, ей это было несвойственно. Я бросился к машине, но моей жены там не было. Я начал ее звать и, не получив ответа, встревожился еще больше. Я обыскал все дюны, так ее и не нашел, и моя тревога переросла в… по-моему, сэр, со мной случился истерический припадок. Я испугался, что на мою жену напали… Потом мне показалось, что из зарослей ежевики тянется рука… Я побежал туда, и, естественно, весь исцарапался… а вдобавок пропорол себе запястье краем ржавой жестянки и потерял сознание. Позднее, когда я пришел в себя, то сразу понял, что моей жены нигде нет. Я выбрался из зарослей, тут-то меня и обнаружил констебль. Как вы понимаете, сэр, узнав, что жену доставили в больницу, я немного успокоился, а когда мне сообщили, что она в тяжелом состоянии, то я, вполне естественно, ответил, что мне об этом известно. Разумеется, в подобных обстоятельствах для полицейских мой ответ прозвучал подозрительно, но я их в этом не виню. Скорее всего, моя жена пыталась сказать что-то мистеру Симсу и от боли заговорила на родном языке, то есть по-немецки, что тоже вполне естественно.

Теперь я явственно ощутил, что все присутствующие на моей стороне. Интересно, что они скажут, когда мы с Карин рука об руку выйдем из зала? Я посмотрел на нее, однако она притворилась, что читает какие-то заметки в записной книжке. Что бы это значило, любимая?

– Все ясно, мистер Десленд, – с искренним сочувствием произнес коронер. – А то, что она сказала в больнице… «У меня не было жалости»… Вы можете объяснить, что значат ее последние слова?

Карин перевернула страницу записной книжки и продолжала читать, не отрываясь.

– Сэр, это цитата из стихотворения малоизвестного немецкого поэта… не помню, какого именно. Королева произносит эти слова, говоря о своем возлюбленном, который лишился сил, исполняя ее прихоти. – Я обвел присутствующих суровым взглядом. – Надеюсь, ни у кого не возникнет неодобрительных замечаний по этому поводу. Понимаете, сэр, это… это была наша сугубо личная шутка.

Воцарилось молчание.

– Благодарю вас, мистер Десленд, – сказал коронер. – Больше от вас ничего не требуется. Полагаю, вопросов ни у кого не осталось?

Женщина на скамье закрыла записную книжку, спрятала авторучку и подняла голову. Это была вовсе не Карин, а какая-то незнакомка. Не глядя на меня, она взяла сумочку и тихонько вышла из зала.

Малыш, заблудившийся в парке или среди ярмарочных балаганов, замечает вдали маму и радостно бросается к ней. Она оборачивается, и он вдруг понимает, что это не мама, а какая-то посторонняя женщина.

Я медленно опустился на свое место и внезапно осознал, что меня бьет дрожь, а с губ срывается невольный стон. Присутствующие, перешептываясь, уставились на меня.

Брайан Лукас встал и обратился к коронеру:

– Сэр, прошу прощения, но мой клиент исчерпал свои силы. Позвольте ему ненадолго покинуть зал, чтобы справиться с волнением и дождаться конца заседания.

– Да, конечно, мистер Лукас.

Мы с маменькой вышли из зала, а коронер вызвал следующего свидетеля, Тони, чтобы тот охарактеризовал мою репутацию и положение в Ньюбери. Служитель проводил нас в комнату для посетителей, где на пластмассовом столике лежали старые журналы и стояла ваза с букетом увядших роз. Маменька ласково погладила меня по голове и завела разговор о нашей счастливой жизни в Булл-Бэнксе.

Спустя четверть часа к нам присоединились Лукас и Тони, объявив о решении коронера: смерть от естественных причин и снятие с мистера Десленда всех обвинений в ненадлежащем поведении.

– Вы и без меня прекрасно обошлись бы, Алан, – добавил мистер Лукас. – Признаюсь, вчера меня немного беспокоили кое-какие подробности, но вы предоставили коронеру весьма убедительные объяснения и держали себя молодцом. Надеюсь, при необходимости вы и в дальнейшем прибегнете к моим услугам. Впрочем, сомневаюсь, что такая необходимость возникнет.

У входа в комнату для посетителей стоял служитель – наверное, для того, чтобы не пускать туда посторонних.

– Скажите, – спросил его я, – а женщина, которая…

Он удивленно посмотрел на меня. Я вовремя заметил, что к нам устремились репортеры, и сообразил, что мой странный вопрос могут неправильно истолковать.

– Ох, простите, я вас с кем-то спутал, – нашелся я.

Маменька снова взяла меня под руку, и мы вышли на улицу.

Вечером Тони отвез меня домой. Флик с Анджелой уже приехали в Булл-Бэнкс, и Флик убрала все вещи Карин. Сад сильно пострадал от недавней ночной бури, но Джек Кейн уже распилил сорванную ветром ветку ясеня на дрова и сложил их в поленницу во дворе. После ужина я немного почитал книгу о мейсенском фарфоре, а потом ушел в свою детскую спальню.

Дверь я оставил распахнутой и попросил Флик тоже не закрывать дверь, однако же спал крепким сном до самого утра.

28

Сегодня второе воскресенье с моего возвращения. Весь день было ветрено; серебряный свет струился в просветы туч, озарял деревья в дальнем конце газона. Надо бы поухаживать за садом, но я не выходил из дома, сидел у окна в спальне и глядел на примятую ниву и на буковую рощу на вершине холма. Вчера вечером Флик с Анджелой уехали, а сегодня на неделю приезжает погостить маменька. Ее свадьбу с полковником Кингсфордом отложили до конца сентября, но я запамятовал точную дату.

Все утро я пытался сосредоточиться, сначала на музыке, потом на чтении, но никакого удовольствия мне получить не удалось. Я смотрел на далекие слова, как узник с вершины высоченной башни разглядывает крохотные улочки у подножья, полные машин и людей, и хорошо видел каждое, но с такой высоты не понимал ни их смысла, ни связи друг с другом. Да и какое они имели ко мне отношение? Точно так же музыка слышалась мне прерывистым воем ветра, бессмысленным набором звуков, замысловатой искусственной последовательностью каких-то путаных узоров, то повторяющихся, то распадающихся на обрывки, без определенной цели, а потому не представляющих никакого интереса. Я не мог даже представить, что слова или музыка сотворены какими-то существами, желающими выразить другим свои мысли и чувства. Со временем я осознал, что воспринимаю и то и другое точно так же, как холмы на далеком горизонте, поэтому вернулся к своему прежнему занятию.

К часу пополудни ветер стих, а деревья прекратили бесцельные метания по небу, и я покинул свой наблюдательный пост. Проголодавшись, я решил спуститься на кухню за хлебом и сыром и рассеянно снял с книжной полки антологию немецкой поэзии, которую почти не открывал со студенческих дней в Оксфорде, разве что иногда перечитывал любимые стихотворения. Мне пришло в голову, что усилия, прилагаемые к чтению на иностранном языке, помогут вернуть интерес к мыслям, выражаемым другими.

Книга случайно раскрылась на стихотворении Матфея фон Коллина, венского драматурга, умершего, как мне помнилось, в 1824 году. Стихотворение под названием «Der Zwerg» – «Карлик» – привлекло мое внимание еще и потому, что Шуберт положил его на музыку, и когда-то давно я слышал эту вокальную композицию. Я недолюбливал немецкий романтизм с его идеализацией смерти, вот как в балладе «Лесной царь», но совершенно забыл, о чем говорится в стихотворении Коллина.

Im trüben Licht verschwinden schon die Berge,

Es schwebt das Schiff auf glatten Meereswogen,

Worauf die Königin mit ihrem Zwerge.

Внезапно эта картина представилась мне с необычайной четкостью, яснее, чем березы за окном.

В туманном свете тают гор изгибы,

Плывет челнок по глади моря в волнах,

В челне том королева и с нею карлик.

Я медленно читал дальше, мысленно произнося и переводя слова:

Никогда, никогда еще не лгали вы мне, звезды, —

Воскликнула она, – и скоро я исчезну,

Сказали вы; но я умру охотно…

Da tritt der Zwerg zur Königin…

Карлик приближается к королеве и рыдает, ослепленный горем.

…Хотя себя я буду вечно ненавидеть

За то, что смерть тебе даю своей рукою,

Но должно тебе ныне в раннюю могилу сойти,

поблекнув…

Mögst du nicht Schmerz durch meinen Tod gewinnen…

Боже мой! Я оцепенел, глядя на строку, а потом прочел ее вслух:

– Mögst du nicht Schmerz durch meinen Tod gewinnen…

«Пусть боли никакой от моей смерти ты не получишь!» —

Она сказала; карлик к бледным ее щекам губами прикоснулся,

И вслед за тем покинули немедля ее все чувства.

Обливаясь слезами, я прочел вслух последнюю строфу:

Der Zwerg schaut an die Frau, von Tod befangen,

Er senkt sie tief ins Meer mit eig’nen Händen,

Ihm brennt nach ihr das Herz so voll Verlangen,

An keiner Küste wird er je mehr landen.

Карлик смотрит на женщину, ту, что в объятьях смерти,

И опускает ее глубоко в море своими же руками.

Сердце пылает в нем, полно тоскою страсти, —

И к берегу нигде он больше не пристанет.

– An keiner Küste wird er je mehr landen… – повторил я.

Внезапно за окнами снова поднялся ветер, гулко и протяжно завыл под стенами дома, а со двора донесся чей-то быстрый топот. Вздрогнув, я выглянул в окно. По бетонной площадке перед сараем перекатывалась пустая картонная коробка. Порыв ветра подхватил ее и увлек на подъездную дорожку, и до странности размеренный стук затих вдали.

Карин похоронили четыре дня назад, на деревенском церковном кладбище у подножья холмов. Тони договорился с местным священником и сам отслужил заупокойную службу. На похороны пришли только самые близкие. Маменька была сама не своя, а жалкая бесхитростность безутешных рыданий Дейрдры тронула даже мое онемевшее сердце. Сам я не испытывал никаких чувств, потому что считал всю процедуру формальностью, не имевшей никакого отношения к нам с Карин.

Карин… Она растратила все свое богатство и ушла восвояси. При чем тут воскресение и жизнь? Ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж… Карин не суждено было совершить то, ради чего она пришла, и я, стоя под сенью туи, не думал, что к ней применимы утешительные слова Тони – слова архиепископа Кранмера. Всему свое время, время рождаться, и время умирать, время обнимать, и время уклоняться от объятий. Ее историю услышали, но она осталась нерассказанной. Как можно хоронить ее по христианскому обряду, если она своевольно ищет собственного спасения? Надо было похоронить ее на погребальном костре, на вершине Кумбских холмов, чтобы яркие языки пламени, рассыпая искры, взметнулись к небу, чтобы черный пепел взвился и рассеялся, как стая грачей на ветру.

Лишь на этой неделе я начал смутно осознавать, с каким теплым сочувствием относятся ко мне родные и близкие, с каким добросердечием поддерживают меня соседи да и все в городе. В магазин я стал приходить только в последние три дня, проводил несколько часов в кабинете. Работа помогала справиться с горем. Флик сказала, что все мне соболезнуют, сокрушаются о безвременной смерти Карин, подчеркивают, с каким уважением относились к нам обоим. Некоторые, например Джек Кейн, сами говорили мне об этом. Флик попросила его поухаживать за садом, и на прошлой неделе он приходил два дня подряд, подстриг газон, выполол сорняки на клумбах, привел в порядок живую изгородь и посадил астры. Я предложил ему чаю. С ним, как и с сестрой Демпстер, мне было легко – и разговаривать, и слушать.

– Знаете, мистер Алан, – сказал он, – в округе о вас обоих никто дурного слова не скажет, и сплетен или там слухов ненужных тоже не распускают. Я это к тому, чтобы вы не волновались почем зря и не думали ничего такого. У вас друзей здесь всегда было хоть отбавляй, да и теперь ничуть не меньше. Вы уж простите, что я про это заговорил, но мы же с вами давным-давно знакомы, вот я и решил вас успокоить…

В четверг, когда я впервые после смерти Карин пришел в магазин, то увидел, что Барбара Стэннард, стоя на коленях, помогает Дейрдре распаковать коробку со стеклянной посудой.

– Алан, извините, я вас не предупредила, – сказала Барбара. – Не хотелось беспокоить вас по пустякам. Просто узнала, что в магазине надо помочь, вот и пришла.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал я. – Но у вас же есть работа. – (Барбара служила секретарем в Чивли, на конюшне, где тренировали скаковых лошадей.)

– Меня на время отпустили. Дэвид просил передать, что они пока без меня обойдутся.

Дейрдра проследовала за мной в кабинет. Там никого не было.

– У миссис Тасуэлл сегодня выходной? – спросил я, заметив стопку нераспечатанных писем.

– Так она ушла, Мистралан. Вам что, никто не сказал?

– Наверное, Флик забыла. В каком смысле ушла?

– А вот так, Мистралан, взяла и ушла. С неделю назад, а то и поболе. А, в тот день, когда из полиции позвонили, ее уже не было. Поэтому с нами так долго не могли связаться – некому было ответить на звонок.

– То есть ее не было с прошлого понедельника?

– Ну да, Мистралан. Она перебралась куда-то в другое место, потому что я во вторник пошла к ней домой, узнать, что случилось, а мне сказали, что она в то утро собрала вещички и съехала с квартиры. И никто не знает, где ее искать.

– Значит, она ушла еще до того, как… В общем, мне все ясно, Дейрдра. Ну, ничего страшного, мы и сами справимся. Тут везде порядок…

– Мисс Стэннард за всем присматривает. Она составила ответы на некоторые письма, а про остальное сказала, что вам лучше посмотреть самому.

– Спасибо, я так и сделаю.

Вместо того чтобы вернуться в торговый зал, Дейрдра вдруг разрыдалась, и я неловко принялся ее утешать. Меня удивило ее искреннее горе. Выплакавшись, она посмотрела на меня:

– Извиняюсь, Мистралан, вы только не думайте, что я совсем уж себя не помню. Просто… я раньше не хотела говорить, но нас мама бросила, мы с папашей вот уже почти год как одни живем. А миссис Десленд так хорошо ко мне относилась… и такая красавица, прямо как ангел, я и не знала, что такие бывают… она стала бы замечательной матерью… – Всхлипнув, бедняжка снова залилась слезами.

Я оставил ее сидеть в кабинете, пока не успокоится, а сам ушел поговорить с Барбарой.

Не знаю почему, но теперь я твердо уверен, что ничего сверхъестественного со мной больше не произойдет. Эта музыка отыграла, наступила тишина. В жизни человек неизменен и никем другим быть не может, потому что личность обособлена и абсолютна, а вот во сне все иначе. Миссис Кук – Кирстен – Карин – ушла и никогда не вернется. Ощутил ли свою утрату Арманд Десланд, когда его настигла месть Жаннетты и ему пришлось бежать в Англию со своей заурядной женой? Что правда, а что ложь в истории Арманда и Жаннетты Леклерк? Никому не ведомо.

Не ведомо. Неведомо. Вот и я остался наедине с Неведомым. То, что мне известно, я не могу поведать никому: ни маменьке, ни любимой сестре, ни священнику. Неведомое обособило меня, превратило в немийского царя – бдительного раба с обнаженным мечом, охраняющего озеро. Что там говорил Тони о красоте Карин? «Такого рода красота – тяжкое бремя, которое требует особого образа жизни, с особым укладом и особыми нравственными ценностями…» Что ж, Карин избавилась от своего бремени, но оставила мне другое, которое придется нести до тех пор, пока я сам не упокоюсь рядом с ней.

Неведомое. Скрывать страшную тайну от родных и близких, вечно хранить молчание, всю жизнь в одиночестве нести свое тяжкое бремя… Где мне взять на это силы? Однажды, сам не понимая, что делаю, я нечаянно едва его не обронил. Вечером после похорон мы с Флик сидели в гостиной. Оба молчали. Она вязала, а я пытался читать. Внезапно перед моим мысленным взором снова возникла недвижная вода залива у пляжа. С ужасающей четкостью я увидел сверхъестественную зыбь и ощутил прикосновение ледяной воды к обнаженному телу. Я вскочил с места, пересек гостиную, упал на колени перед Флик и, схватив ее за руки, прижал ее ладони к своим щекам.

Она стала меня утешать, решив, что я вне себя от горя, а за стальной оградой ее любви, понимающей и здравой, я, несчастный беглец, нашел убежище от истерии, неотступно преследовавшей меня.

– Флик?

– В чем дело?

– Ты веришь в сверхъестественное?

– Да, в некотором роде, – поразмыслив, кивнула она.

– Когда происходит что-то ужасное… когда совершают какое-нибудь кошмарное злодеяние… как по-твоему, это зло может проявиться в видимом обличье?

После долгого молчания она ответила:

– Наверное, да, но только для тех, кто подсознательно о нем догадывается. Вот как кинжал является Макбету. Или как сон. Мы ведь сами творим свои сны, и они говорят нам то, что мы знаем, сами о том не подозревая. Помнишь балладу о Биннори? Люди во дворце услышали в звуках арфы слова: «Сестра, сгубила ты меня», потому что им подсознательно это уже было известно. – Она ласково пригладила мне волосы. – А почему ты спрашиваешь?

– Да так, просто пришло на ум.

– Мертвые покоятся с миром, милый Алан, – сказала она. – И в этом знании мы черпаем утешение. Карин упокоилась с миром. Ты ни в чем не виноват. Тебя никто ни в чем не обвиняет.

Тяжелый груз на плечах чуть сдвинулся, и я, чувствуя, что он вот-вот соскользнет, неимоверным усилием воли остановил падение. Карин, этого больше не повторится.

Неоднократно, сам того не желая, я размышлял о том, как – каким образом – все произошло. Наверное, я знаю. Это нетрудно устроить, если задаться такой целью. Воскресным утром они вышли со съемной квартиры, якобы направляясь в аэропорт Каструп; их никто не провожал, до них не было дела никому – ни туповатой заспанной квартирной хозяйке, ни соседям по дому, которым и без того было чем себя занять, – а для Инге – разумеется, если она существовала, – можно было придумать какую-нибудь правдоподобную отговорку. А потом они поехали на север, вдоль восточного побережья Зеландии, куда-нибудь дальше Хельсингера, где легче добраться до берега и местами безлюдно.

Иногда я воображаю, что их путешествие окончилось в Гиллилее, но вдоль того берега нет глубоких заливов; необходимо было обдумать все заранее и действовать решительно, а потом заночевать где-нибудь там, где тебя никто не знает, и на следующий день вернуться на юг, чтобы сесть на самолет, улетающий в Англию.

Я тоже сыграл роль в том, что произошло, – небольшую, но очень важную. Человек, который предпочитал размеренную, упорядоченную жизнь и по возможности ограждал себя от беспорядка и вторжения, – вот кто предстал перед ней. Интуиция ее не подвела. «Перемены настигнут и тебя…» Если бы тогда, в Копенгагене, она мне все рассказала, то у меня нет ни малейших сомнений в том, как бы я на это отреагировал.

Ее религиозные убеждения – в глубине души она веровала слепо и безрассудно – являли собой нечто вроде суеверного страха перед определенным местом. Избегай владений любого гневливого божества или же попытайся его умилостивить. (А если умилостивить не удастся, что тогда?) Но можно ли утверждать, что в этом она ошибалась? Обломки моей прежней веры лежат у ее ног.

Тони навещал нас каждый день, занимал нас с Флик всевозможными развлечениями и разговорами на нейтральные темы, чтобы мы не опасались – хотя мы об этом и не думали, – что он начнет нас утешать или беседовать о религии. Однажды он принес с собой вырезку из газеты «Гардиан» с одной из шахматных партий Корчного, в которой шахматист блестяще жертвует одной из фигур. Мы с Тони разыграли партию, однако теперь я не припомню ни единого хода. На следующий день мы обсуждали новый роман Айрис Мердок, а вчера Тони принес чахлую герань в горшке, выращенную им самим, и спросил моего совета. Мы пересадили цветок в свежий компост, отнесли в теплицу, и я согласился за ним поухаживать.

В пятницу вечером мы гуляли по саду с Тони, и я сказал (желая показать, что ценю его помощь, хотя на самом деле ничего такого не чувствовал, несмотря на искренние попытки):

– Во всяком случае, я безмерно благодарен за такое постоянство.

Мои слова в равной степени относились и к саду, и к самому Тони, и я надеялся, что он это поймет.

– Да, – ответил он, – подобное чувство следует испытывать каждому. – Он оборвал пару семянок со стебля львиного зева и продолжил: – Разумеется, это не мое дело, но, по-моему, вам следует отринуть утешение.

– Почему это?

– Потому что это сродни попыткам разжечь в себе ревностный пыл в минуту молчания. Ничего не выйдет.

– В том смысле, что нужно пресекать любые попытки меня утешить? Или вы считаете, что они не приносят подлинного утешения?

– Нет, я имею в виду нечто другое. Вам не следует искать утешения, даже в себе самом. Не просите утешения. Не молитесь о нем. Не избегайте страдания, не пытайтесь его облегчить.

Я молчал.

– Как вам известно, священники часто сталкиваются с горем, – продолжил Тони. – Священники и врачи. Гораздо чаще, чем все остальные. Однако же существует весьма распространенное заблуждение, что религия предназначена, в частности, для того, чтобы уменьшить страдания людей. Бог знает, откуда оно взялось, но это такая же глупость, как и представление о том, что религия предлагает объяснение страданиям. Нет, не ищите утешения, Алан. Карин заслуживает, чтобы о ней скорбели по-настоящему.

Одиночество и обособленность налетели на меня с новой силой, как жестокий вихрь, особенно теперь, когда я осознал, что не могу рассказать даже любимой сестре о том, что мне известно. Мой самый близкий друг, лучший священник на свете, дал мне добрый совет, вполне естественно предполагая, что я, как любой нормальный человек, возмущен бедами, выпавшими на мою долю, и наверняка желаю каким-то образом смягчить свои несчастья. В этом и заключался горький парадокс. В свете истины, пусть и неведомой Тони, данный им совет был дельным. Откеле мне искать утешения? Но именно потому, что истина была ему неведома, его совет мало чем отличался от замшелых проповедей старого ханжи, вещающего о безграничной мудрости Господа, ниспославшего нам испытания в нашей плачевной юдоли.

Мое возмущение смертью Карин ничем не оправданно. Ее смерть была предопределена. Однако же, хотя и неоправданно, в душе я жалею, что не смог разделить с ней ни ее поступок, ни ее страдания. Я жалею, что не умер вместе с ней. Она изгнала из души сумрак общепринятых верований. И брезжит рассвет, и разрывается мрак, и я ковыляю медленно прочь в безжалостном свете дня. Это не тот мир, где можно ждать и искать утешения.

Не приносит утешения и чистая совесть, что бы это ни означало. Я повинен в лжесвидетельстве. Сознательно и с чувством уверенности в правдоподобности своих объяснений, я солгал, чтобы скрыть то, что полагаю правдой. Наверное, если истина раскрылась бы, то мне бы сочувствовали и даже оправдали бы мой обман, ведь коронерское расследование – не место для рассказов о том, что я испытал на самом деле, и в любом случае я не мог честно поведать обо всем, потому что меня объявили бы безумцем. Однако же, невзирая на все эти допущения, мне все равно сказали бы: «Ты любил жену, она умерла, и ради чего раскрывать то, чему лучше оставаться в тайне, коль скоро это ничего хорошего не принесет и никого не воскресит?»

Знаю. Однако же, безотносительно всех этих вопросов, меня сжигает во тьме другое. Я не осуждаю Карин и не отмежевываюсь от ее поступка. «Ах, моя красавица-жена, как она могла пойти на такое?!» Я очень хорошо знаю, как и почему. Ее мотивы понятны мне так же, как и ей самой. Поэтому мне и суждено было стать ее возлюбленным. Она не могла простить себя и умерла. Но я ее прощаю. Более того, я не желаю и не стал бы ничего менять, если бы это означало, что мы никогда не полюбили бы друг друга. Нет, я ничего не изменил бы, хотя своими ушами слышал – и никогда не забуду – плач в саду.

На берегу она спросила: «Ты ведь знаешь? И ты меня любишь, правда? Потому, что иначе не можешь?» Ах, если бы она вернулась к жизни! Мне все равно, что она совершила, даже если бы она и со мной поступила точно так же. Не мое дело знать времена или сроки, которые Карин положила в своей власти. Любые ее поступки не требуют прощения, пусть даже самые противоестественные, из тех, что вопреки природе. Господь Бог поступает так каждый день. Если бы она ко мне вернулась, если бы сейчас вошла в дом, я бы помог ей сберечь ее тайну, не для того, чтобы избежать позора, но ради продолжения нашей любви, охранив ее от тех, кому понять не дано.

Карин отличалась от всех остальных, как звездное небо отличается от пасмурного. Ее присутствие доставляло наслаждение, создавало красоту, непостижимую для всех, кроме меня, все это испытавшего, и тех из нас, кому посчастливилось на краткий миг с этим столкнуться. Она была чувственной и невообразимо прекрасной, будто буря, водопад или радуга, и творила мир, где пылинки превращались в россыпи драгоценностей; мир, исполненный всепоглощающей, восхитительной радости, словно огромные, бьющие в берег волны, от которых нет спасения кораблям. И что общего между этим миром и относительными понятиями добра и зла?

Карин ничего не нужно было от Бога. В Его власти было ее убить, только и всего; уничтожить ее плоть и кровь, те самые инструменты, без которых она не могла творить. Правда о Карин не подчиняется моральным суждениям, так же как погода не подчиняется метеорологии. Сама Карин была не в силах вынести бремя, ужасающее великолепие которого свело ее с ума и лишило человеческой природы. Рядом с ней я обернулся, выглянул из пещеры и увидел то, что отбрасывало тень. В ее объятиях мои очи отверзлись, аки у пастырей Израилевых, и я впервые узрел истинный мир – небо, в котором кружат сияющие ангельские хоры, траву, по которой рыскают, не сминая ни травинки, пламенные звери и пожирают свою ликующую жертвенную добычу. Я – эта добыча. Я – Люцифер, лечу, лечу весь летний день, с утра до полдня, и с полдня до заката, как звезда падучая. Зачем мне искать пустого, суетного утешения? Будущее кажется давно прошедшим. Это меня она утопила, и теперь мне суждено в одиночестве ползти по вязкому илу среди отбросов и тлена обыденности. Карин дала, Карин и взяла.

Люди во вселенной – как кошки или собаки в доме. По большей части мы не разумеем того, что происходит на самом деле, а потому безопаснее всего поступать как бессловесные твари: либо повиноваться приказам, либо не обращать внимания и смиренно надеяться, что нам позволят жить в мире и покое. Для меня мир и покой утрачены навеки, но я не ищу прощения – ни за то, что я ее не осуждаю, ни за возмущение тем, что она осуждена. Тони не знал, что я не жажду утешиться или смягчить боль утраты. Я приму любое наказание, лишь бы очутиться в ее объятьях хотя бы на три четверти часа – если уж наслаждаться, то как полагается! – прильнуть к ней, посмотреть в глаза и воскликнуть: «Ах, вот оно! Здесь! Сейчас! Это ты!»

На столике передо мной стоит «Девушка на качелях». Кто ее вылепил? Самюэль Парр, оплакивающий малютку Фиби? Все может быть. Что бы ни случилось, я ее не продам. Блестящая, гладкая и совершенная, она, как желудь, таящий огромный дуб, хранит в себе все то, чем могло бы стать наше с Карин будущее, – славу, богатство, благосостояние; зеленые ветви, распростершие над нами и нашими детьми мириады своих листьев. Но вместо этого она стала талисманом для того, кто пробирается сквозь крапиву под дождем. Желудь никто не посадит, он никогда не прорастет.

И еще одно известно мне наверняка. Мое горе и моя утрата не случайны и не бесплодны. «„О господин мой Артур, что же будет теперь со мною, когда ты покидаешь меня здесь среди моих врагов?“ – „Не убивайся понапрасну, – отвечал король, – и позаботься о себе сам, ибо на меня теперь тебе не в чем полагаться и надеяться. И если ты никогда более обо мне не услышишь, то молись за мою душу!“» Но я не буду молиться за Карин. Ей не нужны мои молитвы. С тем же успехом можно молиться за Кали.

Позаботься о себе сам. И когда поутру на холодном склоне холма прислужник просыпается, в одиночестве, дрожа от страха, потому что узрел то, чего ему лучше бы никогда не видеть, то осознает, что именно предстоит сделать ему самому. Карин, воплощение ее игривого духа, сидит на качелях, изящная, как фарфоровая статуэтка, и загадочно улыбается, зная, что лишь я способен видеть, как она раскачивается между огромных зазубренных листьев, от земли к самому небу, а потом снова к земле. Фарфор и керамика – моя тайна. Мир существует для того, чтобы мы создавали в нем их великолепие и чтобы я, сам я, раскрывал людям красоту, которую они иначе не заметят. Не пора ли мне наконец осознать, что изящество этих форм, добытое и вылепленное из бренной земли, создано для того, чтобы выйти за пределы унылой юдоли, где мы копошимся в ожидании смерти. Простая глина, смешанная с водой, песком, кремнем и костяной золой, вымешанная, слепленная и обласканная терпеливыми руками, обожженная в горне и предназначенная для того, чтобы облегчить наше существование, придать удобство и красоту нашим потребностям насыщаться, утолять жажду, блюсти чистоту и отправлять естественные надобности; или просто созданная для того, чтобы восхищаться ею, как музыкой, ради нашего удовольствия, – так же как наша плоть, она обречена рассыпаться прахом, стать мусором, втоптанным в землю, откуда она и взялась. Что еще так воплощает в себе природу жизни и являет в своей конечности бесконечность? Мне предстоит сделать так много… Мое горе и моя утрата должны обогатить мир.

Примечания

С. 7. Не имело смысла называть Брэдфилд-колледж вымышленным именем, поскольку общеизвестно… что в 1958 году Дэвид Рейберн поставил там «Агамемнона». – Брэдфилд-колледж – колледж Святого Андрея в Брэдфилде, английская частная школа, основанная в 1850 г. близ города Брэдфилда, графство Беркшир, и входящая в группу престижных школ, наряду с Регби, Харроу и Чартерхаус; на территории школы построена копия древнегреческого театра, где раз в три года ставят пьесы античных драматургов, исполняемые на древнегреческом. Дэвид Рейберн (р. 1927) – преподаватель классической литературы в Оксфордском университете (Нью-колледж), работавший в Брэдфилд-колледже в 1955–1958 гг., известен постановками древнегреческих драматических пьес. «Агамемнон» – трагедия древнегреческого драматурга Эсхила (525–456 до н. э.), первая часть тетралогии «Орестея», впервые поставленная в Афинах в 458 г. до н. э.

С. 12. Карин, будто стрекоза, остро чувствовала предстоящие перемены погоды… – Первое издание романа «Девушка на качелях» пошло под нож, поскольку автору вменили иск о клевете из-за имени главной героини, Käthe Gutner, которое совпало с именем реально существующего лица (по некоторым сведениям – его знакомой). В последующих британских изданиях, как и в нашем переводе, героиню зовут Karin Förster, в первом американском издании ее имя Käthe Wassermann.

С. 12–13. …«Холостяцкая жизнь» и «Супружество» мануфактуры «Боу», «Времена года» фабрики Джеймса Нила, «Девушка с коровой» работы Питера Рейнике и она, та самая – «Девушка на качелях». – Речь идет об образцах раннего европейского фарфора, произведенных на известных фарфоровых мануфактурах в середине XVIII в., в частности на фарфоровой фабрике в лондонском предместье Боу (производство действовало с 1746 по 1764 г., фабрика закрыта в 1776-м). Джеймс Нил (1740–1814) – лондонский торговец, владелец фаянсовой мануфактуры «Church Works» в графстве Стаффордшир. Питер Рейнике (1715–1768) – скульптор-миниатюрист мейсенской фарфоровой мануфактуры. «Девушка на качелях» – знаменитая фарфоровая статуэтка, а впоследствии – и общее обозначение всей продукции так называемой «Мастерской Девушки на качелях», основанной в 1749 г. французским ювелиром Шарлем Гуэном в модном лондонском предместье Сент-Джеймс и просуществовавшей до 1759 г.

С. 13. …столовые сервизы из сорока двух предметов – Сюзи Купер или веджвудовский «Строберри-хилл»… – Имеются в виду популярные сервизы на шесть персон, с цветочным рисунком. Сюзи Купер (Сюзен Вера Купер, 1902–1995) – известная художница по фарфору, сотрудничавшая со многими английскими фарфоровыми и фаянсовыми фабриками. «Строберри-хилл» – название рисунка из цветов, листьев и ягод клубники, украшавшего посуду фирмы «Веджвуд».

…корова с клеймом Госса или рокингемский олень… – Имеется в виду сувенирная продукция стаффордширской фабрики Уильяма Генри Госса (1833–1906) и Рокингемской мануфактуры в графстве Йоркшир.

С. 15. Наш дом… носил имя Булл-Бэнкс, данное ему первым владельцем, который был знаком с Беатрикс Поттер… – Беатрикс Поттер (Элен Беатрикс Поттер, 1866–1943) – английская детская писательница и художница, автор книг о кролике Питере. Булл-Бэнкс (англ. Bull Banks, досл.: Бычья Осыпь) – место, где жил лис, один из героев сказки «Повесть о мистере Тоде»; в детстве автор назвал так вымышленное королевство, якобы таящееся в саду у его дома.

С. 17. …так… утверждал Томас Хьюз… чтобы выжить в английской частной школе… – Томас Хьюз (1822–1896) – английский адвокат, член парламента от партии либералов, автор полуавтобиографического романа «Школьные года Тома Брауна» (1853) с описанием порядков знаменитой английской частной школы Регби.

С. 23–24. …о странном умении профессора Гилберта Мюррея… – Джордж Гилберт Эймс Мюррей (1866–1957) – английский писатель и публицист, известный переводчик древнегреческих пьес; дважды (в 1915 и в 1952 гг.) избирался президентом британского Общества паранормальных исследований; занимался изучением экстрасенсорных способностей, в частности телепатии.

С. 25. Кристи! – Джон Реджинальд Халлидей Кристи (1899–1953) – британский серийный убийца, задушивший восемь женщин; в оригинальном написании фамилия Christie похожа на имя Christ, Христос.

С. 26. …веселье прогнал и всех смутил расстройством странным. – Слегка искаженная цитата из трагедии У. Шекспира «Макбет» (акт III, сцена 4, перев. А. Радловой).

С. 28. …палач негодный, придержи-ка руки кровавые… – цитата из трагедии У. Шекспира «Король Лир» (акт IV, сцена 6):

Палач негодный, придержи-ка руки

Кровавые! За что сечешь ты девку?

Бичуй себя: ты страстно жаждал сам

Творить с ней то, за что ее стегаешь.

(Перев. Т. Щепкиной-Куперник)

С. 29. …наряды шелковые навечно останутся лежать в сундуках. – Слегка искаженная цитата из исторической хроники У. Шекспира «Генрих V» (акт II, пролог, перев. Е. Бируковой).

Noli me tangere (не прикасайся ко мне) – слова восставшего из гроба Христа, обращенные к Магдалине, которая прикосновением хотела убедиться, не видение ли Он. (См. Ин. 20: 17: «Иисус говорит ей: не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему»).

…владеют богатством слаще самого сладкого меда… – Парафраз афоризма «Только деньги слаще меда», сочиненного Бенджамином Франклином (1706–1790), одним из отцов-основателей США, соавтора американской Конституции, политического деятеля, писателя и издателя; впервые опубликован в 1735 г. в ежегоднике «Альманах Бедного Ричарда», издаваемом Франклином под псевдонимом Ричард Сондерс с 1732 по 1758 г.

Там этого не заметят. Там все такие же сумасшедшие, как он сам. – Цитата из трагедии У. Шекспира «Гамлет» (акт V, сцена 1, перев. М. Лозинского).

С. 31 …обучала Клитемнестру и Кассандру женским манерам, походке и ужимкам. – В древнегреческом театре все женские роли исполнялись мужчинами, да и Брэдфилд-колледж был учебным заведением для мальчиков. Клитемнестра – в греческой мифологии дочь спартанского царя Тиндарея, супруга Агамемнона, убившая мужа и впоследствии убитая своим сыном Орестом, отомстившим за смерть отца; героиня трагедий Эсхила, Еврипида и Софокла. Кассандра – дочь троянского царя, наделенная даром пророчества и предсказавшая падение Трои; действующее лицо трагедий Эсхила и Еврипида.

…«θεοὺς μὲν αἰτῶ τῶνδ᾽ ἀπαλλαγὴν πόνων»… («Богов молю, да кончатся труды сии») – Трагедия Эсхила «Агамемнон» (458 до н. э.) начинается с монолога микенского Стража, который десять лет следит, не появится ли в море сигнальный огонь, возвещающий возвращение Агамемнона из осажденной Трои. (Примеч. авт.)

С. 34. …когда «душевное смятение пугает робкое сердце»… – Цитата из романа английского писателя Сэмюэля Ричардсона (1689–1761) «Кларисса, или История молодой леди, охватывающая важнейшие вопросы частной жизни и показывающая в особенности бедствия, проистекающие из дурного поведения как родителей, так и детей в отношении к браку» (том 8, письмо XXV).

С. 35. В начале Михайлова триместра… – Имеется в виду принятое в Оксфордском и Кембриджском университетах название первого триместра учебного года, с начала октября до Рождества, в честь дня Архангела Михаила, отмечаемого по католическому календарю 29 сентября.

…с участием Алека Гиннесса… – Сэр Алек Гиннесс де Кафф (1914–2000), известный английский актер театра и кино, сыгравший 77 ролей за полувековую театральную карьеру, однако мировую известность ему принесли роли в кинофильмах, в частности роль Оби-Вана Кеноби из «Звездных войн».

…банкетные залы Коннаут… – Комплекс исторических зданий в лондонском Ковент-Гардене, построенный в 1774 г. и служивший масонской ложей; с 1905 г. используется для проведения торжественных приемов, банкетов и свадебных церемоний; назван в честь великого мастера ложи, третьего сына королевы Виктории, принца Артура Вильгельма Патрика, герцога Коннаутского и Стратернского (1850–1942).

С. 37. …не мог покинуть пятидесятническую конюшню языков. – Аллюзия на евангельскую притчу о Пятидесятнице, дне сошествия Святого Духа на апостолов: «И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать» (Деян. 2: 4).

…разговорный курс датского на пластинках фирмы «Парлофон». – Авторская неточность; пластинки с курсами по изучению иностранных языков с 1901 г. выпускала британская фирма «Лингафон» (Linguaphone), одна из крупнейших компаний по обучению иностранным языкам; «Парлофон» – немецкая фирма звукозаписи, основанная в 1896 г.; ее британский филиал, «Парлофон рекордс», выпускал под своим лейблом альбомы популярных исполнителей, в частности «Битлз».

С. 38. Пасторская отрада – мужской пляж нудистов в парке Оксфордского университета, на берегу реки Черуэлл; закрыт в 1991 г.

Apparent rari nantes in gurgite vasto – цитата из эпического произведения древнеримского поэта Публия Вергилия Марона (70–19 до н. э.) «Энеида», кн. 1: «Изредка ви́дны пловцы средь широкой пучины ревущей» (перев. С. Ошерова).

С. 39. …Мальвернский женский колледж и исторический факультет Даремского университета… – Мальвернский женский колледж – школа для девочек, основанная в 1893 г. близ города Мальверн, в графстве Вустершир, в наст. время Мальверн Сент-Джеймс. Даремский университет – третий по старшинству университет Англии (после Оксфорда и Кембриджа) в городе Дарем, на северо-востоке Англии.

С. 40. …превращусь, по меткому выражению Джерома К. Джерома (а может, кого-то другого), «в капитана линкора „Ужасный“». – Название вымышленного корабля приписывают Гилберту Говеру Флойду (1871–1935), автору популярных сатирических рассказов для юношества, писавшему также под псевдонимами Дункан Сторм и Джулия Сторм.

С. 45. Джозайя Веджвуд (1730–1795) – знаменитый английский мастер-керамист, основатель завода по производству английского фарфора и фаянса.

Майлз Мейсон (1752–1822) – известный английский торговец керамическими изделиями, импортировал фарфор из Китая, а в 1813 г. мануфактура Мейсона начала производить так называемую плотноспекшуюся керамику «айронстоун», разновидность фаянса, отличавшуюся особой прочностью и получившую название «мейсоновская керамика».

С. 46. Цяньлунский фарфор – китайская керамика, изготовленная в период правления Цяньлуна (1736–1795), императора династии Цин.

…на фабриках в… Челси или Боу. – В лондонских предместьях Челси и Боу находились первые английские фабрики, производившие фарфор в 1745–1784 гг. («Челси») и 1747–1776 гг. («Боу»).

…якобы плимутские тарелки… – Плимутский фарфор – одна из самых ранних разновидностей английского фарфора, производимого в городе Плимут, графство Девон, на мануфактуре Уильяма Кукворти в 1768 г.; в 1770 г. фабрика переехала в Бристоль.

…статуэтка, изображающая фигуры с картины Ватто L’embarcation pour l’île de Cythère; несмотря на клеймо фабрики «Дерби», это подделка, произведенная мануфактурой Самсона… – Имеется в виду картина французского художника Жана Антуана Ватто (1684–1721) «Паломничество на остров Киферы». Фабрика «Дерби» – место производства так называемого дербского фарфора в английском городе Дерби, графство Дербишир, в первой половине XVIII в.; с 1756 г. – фарфоровый завод Уильяма Дьюсбери и Андре Планше, впоследствии – Royal Crown Derby, известный производитель костяного фарфора. Мануфактура Самсона – парижская фирма, основанная в 1845 г. Эдме Самсоном под названием «Компания по изготовлению репродукций старинных работ из музеев и частных коллекций», известная среди коллекционеров как «компания подделок».

С. 47. …говорил Платон: «Качество, красота и правильность любой утвари, живого существа или действия соотносятся не с чем иным, как с тем применением, ради которого что-либо сделано или возникло от природы». – Цитата из сочинения древнегреческого философа Платона «Государство», том X (перев. А. Егунова).

…греческая ваза Китса… – Имеется в виду стихотворение английского поэта-романтика Джона Китса (1795–1821) «Ода к греческой вазе», написанное в 1819 г.

…миру, еще не изведавшему ужасов Ипра и Ютланда… – Речь идет о кровопролитных сражениях Первой мировой войны: Ипрской битве (22 апреля – 25 мая 1915 г.) на территории Бельгии, где германское командование впервые применило химическое оружие массового поражения, и Ютландском сражении (31 мая – 1 июня 1916 г.) в Северном море, где столкнулись германский и британский флоты.

Генри Уиллет (1823–1905) – известный английский собиратель древностей, основатель Брайтонского музея, где хранится его обширная коллекция английской керамики.

Фигурки… воплощают собой полузабытых ларов и пенатов Античности. – Лары и пенаты – в древнеримской мифологии боги-хранители домашнего очага, покровители и защитники семьи и родного дома.

Ральф Вуд (1715–1772) – английский гончар, основавший стаффордширскую династию мастеров-керамистов, которая просуществовала до начала XIX в.

Джон Астбери (1688–1743) – английский мастер-гончар, взявший в подмастерья Ральфа Вуда и разработавший новые технологии производства керамических изделий, в частности соляную и свинцовую глазурь и способ украшения посуды рельефными аппликациями.

С. 48. Джон Дуайт (ок. 1633–1703) – первый производитель фаянса в Англии, в 1672 г. основал Фулемскую мануфактуру в Лондоне, просуществовавшую до 1928 г.

…Бах, вырабатывая свой стиль церковной музыки, опирался на творения Кайзера. – Райнхард Кайзер (1674–1739) – немецкий композитор, автор свыше ста опер и духовных сочинений; ему, в частности, приписывают авторство оратории «Страсти по Марку», для которой И. С. Бах сочинил дополнительные хоралы.

…«какое-нибудь клеймо на глиняном черепке способно привести меня в состояние болтливого экстаза». – Цитата из книги Марка Твена «Прогулка за границей» (перев. Л. Глазова).

С. 48. …касался уилдоновской чашки в абстрактных потеках марганцевой глазури… – Имеется в виду чашка работы Томаса Уилдона (1719–1795), владельца и мастера одной из многочисленных гончарных мануфактур в Стаффордшире, известного характерной техникой глазурования.

Феликс Пратт (Феликс Эдвард Пратт, 1813–1894) – английский керамист, вместе с братом Ричардом Праттом основавший фарфоровую фабрику в местечке Фентон, графство Стаффордшир; известен производством фигурок животных и скульптурных композиций.

Обадия Шерратт (ок. 1775 – ок. 1851) – английский мастер-гончар, основал мануфактуру в городе Берслем, графство Стаффордшир, где изготавливались керамические статуэтки, игрушки и сувениры.

С. 50. Le cœur a ses raisons que la raison de connaît point. – Афоризм из труда французского философа Блеза Паскаля (1623–1662) «Мысли о религии и других предметах». См.: «У сердца свой рассудок, который рассудку недоступен; это видно по множеству вещей. Я говорю, что сердце от природы любит и бесконечное существо, и самого себя, в зависимости от собственной прихоти, и ожесточается против того или другого по своему выбору. Вы отбросили одно и сохранили другое; по рассудку ли вы любите самого себя?» (перев. Ю. Гинзбург).

С. 51. Петр Великий снова мог бы подняться верхом до самой вершины Круглой башни… – Имеется в виду здание копенгагенской обсерватории, построенное в середине XVII в. по приказу короля Кристиана IV; вместо ступеней на вершину башни ведет пологий винтовой подъем, по которому в планетарий на верхнем этаже можно было попасть верхом на лошади или даже в карете. По преданию, именно верхом в башню въехал Петр I, посетивший Копенгаген в июле 1716 г.

Музей Давида – музей изящных искусств в Копенгагене, основанный в 1948 г. датским адвокатом и коллекционером Христианом Людвигом Давидом (1878–1960).

«Как прекрасны уединенные цветы!» – Цитата из письма Джона Китса от 3 февраля 1818 г., адресованного другу, английскому поэту Джону Гамильтону Рейнольдсу (1794–1852), перев. С. Сухарева.

С. 52. Мануфактура «Бинг и Грёндаль» – фарфоровое производство, основанное в Копенгагене в 1853 г. скульптором Фредериком Вильгельмом Грёндалем и братьями Мейером Германом и Якобом Германом Бинг; в 1987 г. стала частью компании «Ройял Копенгаген».

…наборы шахматных фигур в виде крестоносцев и сарацинов, полный комплект рождественских тарелок и сервиз Пьетро Крона «Цапля»… – Речь идет о знаменитых коллекционных образцах продукции фирмы «Бинг и Грёндаль». Набор шахматных фигур в виде крестоносцев и сарацинов, точнее, в виде воинов армий Ричарда Львиное Сердце и Саладина выполнен по моделям знаменитого датского скульптора Кая Нильсена (1882–1924). Комплект рождественских тарелок – по давней датской традиции на Рождество хозяева одаривали слуг расписной фарфоровой тарелкой лакомств, после чего тарелку использовали как украшение; в 1895 г. фирма «Бинг и Грёндаль» впервые выпустила так называемую «рождественскую тарелку» с тематическим рисунком и с тех пор выпускает их ежегодно. Пьетро Крон (1840–1905) – известный датский художник, иллюстратор и дизайнер, тесно сотрудничавший с фирмой «Бинг и Грёндаль».

…если бы ювелиру вздумалось съездить в Кимберли или хозяину паба – посетить Гленливет и Бертон-апон-Трент. – Кимберли – знаменитые алмазные копи в Южной Африке. Гленливет – известная шотландская винокурня. Бертон-апон-Трент – крупный центр английского пивоваренного производства, родина светлого эля.

С. 54. О гордый юноша, презревший бедняков… – цитата из поэмы английского поэта Эдуарда Юнга (1683–1765) «Плач, или Ночные размышления», «Ночь VI».

С. 55. Джек из Ньюбери – прозвище Джона Уинчкома (ок. 1489–1557), известного английского суконщика, ставшего впоследствии героем романа Томаса Делони «Замечательная история Джона Уинчкома, именуемого также Джек из Ньюбери» (1590).

С. 56. …перефразируя доктора Джонсона, однажды сказал: «Она по натуре глупа, очень глупа, однако не теряла времени даром и довела свою глупость до совершенства, в природе не встречающегося». – Имеется в виду Сэмюэль Джонсон (1709–1784), английский литературный критик, поэт и лексикограф. Среди его афоризмов, приведенных в написанной Джеймсом Босуэллом биографии «Жизнь Сэмюэля Джонсона», содержится, в частности, следующее высказывание о драматурге Ричарде Бринсли Шеридане (1751–1816): «Да, сэр, он глуп, глуп от природы, однако за то время, что мы его знаем, он не терял времени даром – ведь такой непроходимой глупости в природе не существует» (перев. А. Ливерганта).

С. 61. …томик Хэггера «Английская региональная керамика»… – Имеется в виду Реджинальд Джордж Хэггер (1905–1988), английский керамист, известный своими работами в стиле ар-деко, и автор ряда справочников по английской керамике, стеклу и скульптуре. Популярная монография «Английская региональная керамика» была издана в 1950 г.

…церкви Святой Марии, в Боу… – Церковь Святой Марии и Святой Троицы в лондонском предместье Стратфорд и Боу, построенная в 1311 г.; название часто путают со знаменитой церковью Сент-Мэри-ле-Боу, возведенной известным английским архитектором Кристофером Реном в 1683 г. на улице Чипсайд в лондонском Сити – те, кто рожден в пределах слышимости колоколов Сент-Мэри-ле-Боу, считаются настоящими лондонскими кокни.

…из стаффордширских Гончарен… – Гончарнями называют пять городов (Ханли, Берслем, Тансталл, Лонгтон и Стоук-он-Трент) в верхнем течении реки Трент в графстве Стаффордшир, где с XVI в. возникло производство керамических и фарфоровых изделий.

С. 62. …справочника Роберта Шмидта «Фарфор». – Имеется в виду немецкий искусствовед Роберт Шмидт (1878–1952), директор франкфуртского музея изящных искусств, в 1925 г. опубликовавший книгу «Das Porzellan: als Kunstwerk und Kulturspiegel», переведенную на английский в 1932 г. под названием «Фарфор: искусство и зеркало моды».

…фаянсовое блюдо ламбетского «дельфта»… – Фаянсовые изделия, производимые в XVII–XVIII вв. в лондонском предместье Ламбет, с использованием популярной в то время свинцовой глазури и росписи «синим по белому», в подражание работам керамистов из голландского города Дельфт.

С. 64. Как мистер Бартлби, я предпочел отказаться. – Аллюзия на рассказ американского писателя Германа Мелвилла (1819–1891) «Писец Бартлби» (перев. М. Лорие).

С. 65. …как там говорил Онеггер? «Художник не всегда понимает, из чего создает свои произведения». – Имеется в виду Артюр Онеггер (1892–1955), швейцарско-французский композитор и музыкальный критик; автор ошибочно приписывает ему высказывание французского писателя Андре Поля Гийома Жида (1869–1951) из цикла лекций о Достоевском, прочитанного в 1922 г. в парижском театре «Старая голубятня», взятое эпиграфом к одной из глав книги Онеггера «Я – композитор»: «Le véritable artiste reste toujours à demi inconscient de lui-même, lorsqu’il produit», то есть «Истинный артист в процессе творчества всегда наполовину не осознает себя сам» (перев. В. Александровой), и несколько смещает акценты в переводе на английский.

А вот «я ей – монарх, она мне – государство, нет ничего другого»… – цитата из стихотворения английского поэта и проповедника Джона Донна (ок. 1572–1631) «К восходящему солнцу» (перев. Г. Кружкова).

С. 66. …неосознанным отголоском древнегреческого обычая стричь волосы в знак траура. – Ср.: «Только и почести смертным бессчастным, что волосы срежут в память его», Гомер, «Одиссея», песнь IV (перев. В. Вересаева); «Прежде, чем друга огню не предам, не насыплю могилы / И власов не обрежу»; «Всё посвященными мертвому тело покрыв волосами… Став при костре, у себя он обрезал русые кудри… Рек – и, обрезавши волосы, в руки любезному другу сам положил…», Гомер, «Илиада», песнь XXIII (перев. П. Гнедича).

С. 67. …Эйнштейн, называл работу «лучшим успокоительным средством». – Фраза принадлежит англо-американскому писателю Генри Джеймсу, который употребляет ее в эссе «Лондонские заметки» из сборника литературно-критических статей «Очерки о романистах» (1914).

Гросс – мера счета, так называемая «большая дюжина», то есть двенадцать дюжин, 144 предмета.

С. 68. Гай Краучбек – главный герой трилогии английского писателя Ивлина Во «Меч почета»: «Вооруженные люди» (1952), «Офицеры и джентльмены» (1955), «Безоговорочная капитуляция» (1961).

С. 71. Бернард Уотни (1922–1998) – известный английский коллекционер, собиратель раннего английского фарфора, президент Общества английской керамики; автор монографии «Фарфор мануфактуры „Лонгтон-Холл“».

С. 75. …темой своей проповеди взял девятый стих девятнадцатой главы Откровения Иоанна Богослова. – «И сказал мне Ангел: напиши: блаженны званые на брачную вечерю Агнца. И сказал мне: сии суть истинные слова Божии» (Откр. 19: 9).

С. 77. …Сесил Шарп не нажил богатства… зато за неустанное сохранение культурного наследия страны ему благодарны все англичане. Равно как и Питеру Скотту. Чудесные утки и гуси в наших парках – его заслуга; странно даже представить, что еще совсем недавно их там не было. – Сесил Шарп (1859–1924) – английский композитор, преподаватель музыки, собиратель и пропагандист музыкального фольклора, народных танцев, песен и баллад, основатель Национального общества английского народного танца и песни. Питер Скотт (1909–1989) – английский орнитолог, художник-анималист и спортсмен, один из основателей Всемирного фонда охраны дикой природы, вице-президент Ассоциации британских натуралистов.

С. 84. Я чувствовал себя как Миранда, только наоборот – никогда прежде я не видел настоящей женщины. – Аллюзия на пьесу У. Шекспира «Буря», героиня которой, Миранда, наивная пятнадцатилетняя девушка, живет на необитаемом острове и до встречи с принцем Фердинандом, потерпевшим кораблекрушение, не подозревает о существовании других мужчин, кроме отца-волшебника и уродливого дикаря Калибана (см. акт I, сцена 2).

С. 85. Граучо Маркс (Джулиус Генри Маркс, 1890–1977) – популярный американский актер, один из участников комической труппы «Братья Маркс».

Элгар – сэр Эдвард Уильям Элгар (1857–1934), известный английский композитор.

С. 87. Клаус Берг (ок. 1470 – ок. 1532) – средневековый немецкий скульптор и живописец, долгое время работавший в Оденсе по приглашению датской королевы Кристины.

С. 91. Нынешнее горе, ожиданье бед. – Цитата из стихотворения английского поэта Т. С. Элиота (1888–1965) «Нью-Гемпшир» (1933), перев. Я. Пробштейна.

Теперь свершить бы все – он на молитве; и я свершу… – Цитата из пьесы У. Шекспира «Гамлет» (акт III, сцена 3, перев. М. Лозинского).

Подобно Пикокову мистеру Голлу, я различал красивость и красоту, но вынужден был добавить к ним и третье, особое качество – непредвиденность. – Парафраз цитаты из романа «Хедлонг-Холл» английского писателя-сатирика Томаса Лава Пикока (1785–1866).

С. 93. «Политикен» – датская ежедневная газета, публикуется с 1884 г.

С. 95. …меню, размером с приглашение на крокет, которое Лакей-Лещ вручил Лакею-Лягушонку. – Аллюзия на эпизод из повести Льюиса Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес» (глава VI, «Поросенок и перец», перев. Н. Демуровой).

С. 99. В стране лентяев. – Имеется в виду воображаемая страна молочных рек в кисельных берегах, именуемая также страной Кокань или Шлараффенландом (Страной ленивых обезьян).

С. 101. Эльсинор. Площадка перед замком. – Сценическая ремарка, с которой начинается текст пьесы У. Шекспира «Гамлет». Эльсинор – английское название датского города Хельсингёр, на северо-восточном побережье острова Зеландия; замок Кронберг является главной достопримечательностью города.

С. 103. …фрески Хонтхорста в Королевской палате… – Имеется в виду Геррит ван Хонтхорст (1590–1656), нидерландский художник, представитель утрехтской школы живописи.

С. 104–105. Меня он снова манит. Я иду… Что, если вас он завлечет к волне… И ввергнет вас в безумие? – Алан цитирует трагедию У. Шекспира «Гамлет» (акт I, сцена 4, перев. М. Лозинского).

С. 105. …что всех портит, то ей шло. – У. Шекспир, «Антоний и Клеопатра» (акт II, сцена 2, перев. М. Донского).

С. 109. …сомнительный торговый квартал в Остербро… – Авторская неточность; Остербро – престижный район Копенгагена, где расположены дорогие магазины, в отличие от Нёрребро, района бедноты и эмигрантов.

С. 114. …«Смерть Артура» Томаса Мэлори… – Томас Мэлори (ок. 1405–1471) – английский дворянин, автор (или составитель) свода романов о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Впоследствии книга стала известна под названием «Смерть Артура».

…к усыпальнице Хольберга в часовне Академии Сорё… – Людвиг Хольберг (1684–1754) – норвежско-датский писатель, философ и историк, видный деятель эпохи Просвещения; завещал свое огромное состояние и земельные угодья школе «Благородная академия Сорё», основанной в начале XII в. при цистерцианском монастыре в Сорё, и внес существенный вклад в ее дальнейшее развитие.

С. 117. В Тиволи играет Фу Цун, а дирижирует Хайтинк. – Имеется в виду концертный зал, находящийся на территории парка развлечений Тиволи. Фу Цун (р. 1934) – известный китайский пианист. Бернард Йохан Герман Хайтинк (р. 1929) – нидерландский дирижер.

С. 119. Концерт открылся увертюрой «Гебриды»… – Имеется в виду «Гебриды, или Фингалова пещера» – концертная увертюра немецкого композитора Феликса Мендельсона (1809–1847), сочиненная после посещения так называемой Фингаловой пещеры на острове Стаффа в группе Внутренних Гебрид близ западного побережья Шотландии.

С. 120. Грусть-тоска тебя не сманит, а услада – сманит. – Цитата из стихотворения английского поэта-романтика Перси Биши Шелли (1792–1822) «Песня» (перев. В. Лунина).

Орсино не удавалось сосредоточиться на музыке… – Аллюзия на монолог герцога Орсино, с которого начинается пьеса У. Шекспира «Двенадцатая ночь, Или что угодно»:

Любовь питают музыкой; играйте

Щедрей, сверх меры, чтобы в пресыщенье

Желание, устав, изнемогло.

Еще раз тот напев! Тот, замиравший.

Ах, он ласкал мне слух, как сладкий звук,

Который, вея над грядой фиалок,

Крадет и дарит волны аромата.

Довольно. Нет, – он был нежней когда-то.

(Перев. М. Лозинского)

В это время в небе плясала звезда, под ней-то я и родился. – Несколько измененная цитата из комедии У. Шекспира «Много шума из ничего» (акт II, сцена 1, перев. Т. Щепкиной-Куперник).

Es muss sein (Так должно быть) – знаменитое примечание Людвига ван Бетховена на партитуре его последнего струнного квартета № 16 фа мажор, op. 135.

С. 123. …добрая душа, которая не вянет круглый год. – Парафраз строк из стихотворения английского поэта Джорджа Герберта (1593–1633) «Добродетель»:

О ты – в цветенье роз – весна,

Ты – аромат медовых сот,

Но музыка моя грустна;

Ведь все умрет…

И только добрая душа

Цветет, не вянет круглый год:

Все тленно – лишь она свежа,

Она живет!..

(Перев. Д. Щедровицкого)

С. 126. Здесь, возле струй, в тени журчащих… – Строфа из стихотворения английского поэта-метафизика Эндрю Марвелла (1621–1678) «Сад» (перев. Г. Кружкова).

С. 127. Ты, о Птица, смерти непричастна. – Строка из стихотворения Джона Китса «Ода соловью» (перев. Е. Витковского).

С. 129. Опомнись, Альберих, в водах Рейна для тебя нет никакого золота. – Аллюзия на персонажа оперы Рихарда Вагнера «Золото Рейна» из цикла «Кольцо нибелунга» – уродливого и жадного карлика, проклявшего любовь.

Ich grolle nicht und wenn das Herz auch bricht (Я не ропщу, хотя сердце ноет) – первая строка стихотворения немецкого поэта Генриха Гейне (1797–1856) из цикла «Лирическое интермеццо» (сборник «Книга песен», 1827). Многократно переводилось на русский язык (в частности, И. Анненским, А. Фетом, М. Михайловым), но наиболее широкую известность получило в переводе Ф. Берга, использованном в камерно-вокальном цикле Роберта Шумана «Любовь поэта»:

Я не сержусь, пусть больно ноет грудь,

Пусть изменила ты, пусть изменила ты,

Я не сержусь, я не сержусь.

Ты, как алмаз, блестишь красой своей,

Но в сердце ночь без звезд и без лучей.

Я это знал.

…дошли до памятника Эрстеду. – Ханс Кристиан Эрстед (1777–1851) – знаменитый датский ученый-физик, исследователь явлений электромагнетизма.

С. 130. «Лонгтон-Холл» – стаффордширская мануфактура, где в 1749–1760 гг. производился так называемый мягкий английский фарфор.

С. 131. Wie des Mondes Abbild zittert… – Стихотворение Генриха Гейне из цикла «Новая весна» (сборник «Новые стихотворения», 1831), положенное на музыку австрийским композитором Гуго Вольфом (1860–1903), известно русскому читателю в нескольких переводах.

Как дрожит ночной порою,

Отблеск месяца в вода́х;

Сам же он спокойно, гордо

Ходит в синих небесах.

Так и ты, дитя, спокойно,

Гордо шла передо мной, —

И в моем дрожащем сердце

Отражался образ твой…

(Перев. А. Плещеева)

С. 136. «В законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь! И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое…» – Пс. 1: 2.

С. 137. …желания скудельного сосуда, этого благословенного брата Осла, заявили о себе… – Аллюзия на Франциска Ассизского (1182–1226), католического святого, учредителя монашеского ордена францисканцев; он говорил о своем теле как о чем-то постороннем, называя его «братом Ослом, которого нужно нагружать тяжелой ношей, часто бить бичом и кормить плохим кормом».

…grossmächtige Prinzessin. <…> …я – Цербинетта, а не Ариадна. – Словами «Державная принцесса» начинается знаменитая ария комедиантки Цербинетты из одноактной оперы Рихарда Штрауса «Ариадна на Наксосе» (1912), обращенная к Ариадне, брошенной Тесеем; Карин отвечает Алану фразой из той же арии.

С. 138. Уж не замыслила ли ты этим своим поступком, который собираешься совершить, погубить нас? – Слегка измененная цитата из диалога Платона «Критон» (перев. М. Соловьева).

С. 143. …с мануфактуры доктора Уолла. – Фарфоровая мануфактура, основанная доктором Джоном Уоллом и аптекарем Уильямом Дэвисом в 1751 г., положила начало Вустерскому фарфоровому заводу, производителю так называемого королевского вустерского фарфора.

С. 146. …фарфор бесценный во плоти. – Цитата из трагедии английского поэта и драматурга Джона Драйдена (1631–1700) «Дон Себастьян» (1690).

С. 149. …петь, плясать и веселиться. – Приказ, отдаваемый на кораблях английского флота для поддержки морального настроя служащего состава: «Hands to dance and skylark»; подобная команда существовала и на русском парусном флоте: «Стричься, бриться, в бане мыться, песни петь и веселиться»

С. 150. Генерал Монтгомери – сэр Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976), виконт Монтгомери Аламейнский, британский фельдмаршал, крупный военачальник времен Второй мировой войны.

С. 151. Волшебник Просперо не очень-то / Способен потягаться с нашей почтой… даже на штормовые Бермуды. – Аллюзия на персонажа шекспировской пьесы «Буря», действие которой происходит на «штормовых Бермудах».

С. 153. Джеймс Джайлс (1718–1780) – английский художник и декоратор, известный росписью по фарфору и стеклу для фарфоровых фабрик в Вустере, Дерби, Боу и Челси.

С. 154. …как Джон Гилпин, пришел к выводу, что хоть и не терплю терять времени, пуще смерти не люблю упускать доходы. – Джон Гилпин – персонаж популярной юмористической баллады «Занимательная история Джона Гилпина», написанной английским поэтом Уильямом Купером (1731–1800) и повествующей о приключениях лондонского галантерейщика, который верхом на строптивой лошади отправляется на празднование юбилея своей свадьбы. Как говорится в одной из многочисленных строф:

Он спешился; хоть не терпел

Зря времени терять,

Но пуще смерти не любил

Доходы упускать…

С. 155. Неужели это Ольга, красавица-шпионка? – Отсылка к популярной комической песне «Olga Puloffski, the Beautiful Spy» (1935, стихи Берта Ли и Роберта Патрика Вестона, музыка Харриса Вестона) из репертуара оркестра под управлением Генри Холла (1898–1989).

С. 156. «Эй, слышь-ка, Дик, что я видал…» – намек на популярную скабрезную балладу XVIII в. «I’ll Tell Thee, Dick, Where I Have Been».

С. 159. Гарриет Шелли – урожденная Гарриет Уэстбрук (1795–1816), первая жена английского поэта-романтика Перси Биши Шелли.

С. 161. Я люблю тебя сильнее, чем Хитклифф – Кэти. – Имеются в виду персонажи романа английской писательницы Эмили Бронте (1818–1848) «Грозовой перевал» (1847).

С. 167. Не придет Царствие Божие приметным образом. – Аллюзия на слова Христа, обращенные к фарисеям (Лк. 17: 20–21): «Быв же спрошен фарисеями, когда придет Царствие Божие, отвечал им: не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть».

С. 172. Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn? (Ты знаешь край лимонных рощ в цвету?) – песня Миньоны из романа Иоганна Вольфганга Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера». Положена на музыку (в частности, Робертом Шуманом и Францем Шубертом) и неоднократно переводилась на русский, в том числе М. Михайловым, В. Жуковским и Ф. Тютчевым.

Ты знаешь край, где мирт и лавр растет,

Глубок и чист лазурный неба свод,

Цветет лимон и апельсин златой

Как жар горит под зеленью густой?..

Ты был ли там? Туда, туда с тобой

Хотела б я укрыться, милый мой.

(Перев. Ф. Тютчева)

С. 176. Музей Уоллеса – также известный как Собрание Уоллеса, первоначально частная коллекция музейных ценностей, собранная сэром Ричардом Сеймуром-Конвеем, маркизом Хартфордским, в лондонской резиденции Хартфордов и завещанная его внебрачному сыну, сэру Ричарду Уоллесу, который передал ее в дар государству в 1897 г. Музейная экспозиция включает в себя обширные коллекции старых мастеров и французской живописи XVIII в., мебели, фарфора, предметов декоративно-прикладного искусства Средневековья и эпохи Возрождения, скульптуры, европейского и восточного оружия и доспехов.

…символы королевской власти… отметающей все возражения фразой «L’État, c’est moi» и пока еще далекой от «Après nous, le déluge»… – Высказывание «Государство – это я» приписывается французскому королю Людовику XIV (1638–1715), которого именовали «Король-солнце»; фраза «После нас хоть потоп» якобы принадлежит маркизе де Помпадур (1721–1764), любовнице короля Людовика XV.

…картины Буше. – Франсуа Буше (1703–1770), французский художник, гравер и декоратор, представитель стиля рококо, придворный живописец Людовика XV.

С. 177. Там, где девушка на качелях? – Имеется в виду картина французского живописца и гравера Жана-Оноре Фрагонара (1732–1806) «Качели» (L’escarpolette, 1767).

Гоббема – Мейндерт Гоббема (Хоббема, 1638–1709), голландский живописец-пейзажист.

С. 178. Встреча преподобного Фрэнсиса Килверта с Мэри-ирландкой в поезде между Рексемом и Честером… – Роберт Фрэнсис Килверт (1840–1879) – английский священник, автор подробных дневников, где описывалась жизнь английских провинций конца XIX в.; опубликованы в конце 1930-х гг. Имеется в виду запись о поездке в Ливерпуль 19 июня 1873 г.; юная разносчица, заглянувшая в вагон, произвела на священника неизгладимое впечатление. «В этой ирландской нищенке чувствовалась некая притягательная сила и загадочное очарование… дававшие ей необъяснимую, но бесспорную власть над натурами более слабыми».

Мне, будто защитнику Фрины, совершенно не требовалось принимать участия в разговоре. – Фрина (ок. 390 – ок. 330 до н. э.) – знаменитая афинская гетера, возлюбленная Праксителя, ставшая моделью для статуи Афродиты Книдской. Гетеру, обвиненную в кощунстве, защищал перед судом известный афинский оратор Гиперид; заметив, что его речь не производит впечатления на судей, он сдернул с Фрины одеяние, оставив ее обнаженной. Суд оправдал гетеру, поскольку, согласно греческим представлениям о нравственном совершенстве, прекрасное тело не может быть наделено порочной душой.

С. 180. …я чувствую себя как тот Эдмунд: «Продолжай. Еще сказать ты что-то хочешь, вижу». – Имеется в виду цитата из реплики Эдмунда, побочного сына графа Глостера, персонажа трагедии У. Шекспира «Король Лир» (акт V, сцена 3, перев. Т. Щепкиной-Куперник).

Джонах Джарвис. Я плохо кончил. Очень приятно. – Реплика третьего утопленника из пьесы валлийского поэта и драматурга Дилана Томаса (1914–1953) «Под сенью Молочного леса» (перев. Ю. Комова).

С. 181. «Все красавицы едят безумных прихотей салат…» / – И берут из рога изобилья что попало? – цитата из стихотворения ирландского поэта и драматурга Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939) «Молитва о дочери»:

Пускай не будет красота ее похожей

На ту, что привлекает взор прохожих

И властно тянет к зеркалу, ведь те,

Чей божий дар в чрезмерной красоте,

Ей поклоняются одной как совершенству,

Теряют искренность сердечную, а с ней

И бескорыстно преданных друзей,

Предоставляя выбор их кокетству.

Томилась среди любящих Елена,

Пока глупец не спас ее из плена.

Из пены дивная богиня поднялась,

И что же – волею отца не тяготясь,

Свою судьбу с хромым навек связала.

Так все красавицы едят

Безумных прихотей салат,

Беря из рога изобилья что попало.

(Перев. Ю. Мениса)

С. 184. Нет, скорее, дрозда на снегу… – Аллюзия на известный цикл стихотворений американского поэта Уоллеса Стивенса (1879–1955) «Тринадцать способов нарисовать дрозда», опубликованный в сборнике «Фисгармония» (1954), получившем Пулицеровскую премию.

С. 185. …мистеру Стайнбергу не удастся отстоять честь своей неприступной фамилии. – Фамилия Стайнберг (Steinberg) – немецкого происхождения, буквально означает «каменная гора».

С. 187. …фрески в доме Ливии? – Имеются в виду настенные росписи в резиденции Ливии Друзиллы (58 до н. э. – 29), жены римского императора Октавиана Августа (63 до н. э. – 14), на Палатинском холме в Риме; загородная вилла Ливии «У белых кур» в предместье Прима-Порта также украшена великолепными фресками с изображением садов.

С. 188. Мне невольно вспомнился Мильтон. «Он уехал в деревню; никто из его близких не знал почему. Уехал холостяком, а вернулся женатым человеком». – Цитата из воспоминаний Эдварда Филлипса, племянника английского поэта Джона Мильтона (1608–1674); в июне 1642 г. тридцатичетырехлетний Мильтон неожиданно уехал в оксфордширское поместье Форест-Хилл и через месяц вернулся с шестнадцатилетней женой, Мэри Пауэлл.

С. 190. Центральная Флорида. Местность как Коннемара: наполовину вода, наполовину суша, только без лугов. – Коннемара – малозаселенная местность на западе Ирландии: преимущественно торфяные болота, луга и множество озер.

Педро де Авилес (Педро Менендес де Авилес, 1519–1574) – испанский конкистадор, адмирал, основал первое постоянное европейское поселение в Северной Америке, на Атлантическом побережье в северо-восточной части нынешней Флориды (Сент-Огастин, первоначально форт Сан-Агустин); первый губернатор Испанской Флориды.

С. 194. Альфред Эдвард Хаусмен и его «проклятая беда»; Суинберн; Томас Гарди; королева Елизавета I… – перечисленные исторические фигуры якобы страдали всевозможными расстройствами психики и сексуального предпочтения, в частности: Альфред Эдвард Хаусмен (1859–1936), популярный английский поэт Эдвардианской эпохи, именовал свою сексуальную ориентацию «проклятой бедой»; Алджернон Чарльз Суинберн (1873–1909), английский поэт и драматург, страдал от алкоголизма и алголагнии, а также был подвержен приступам нервического возбуждения; Томас Гарди (1840–1928), классик английского реализма; психологическое напряжение его сложных семейных отношений находило отражение в его романах; Елизавета I (1533–1603) – английская королева, последняя из династии Тюдоров, прозванная «королева-дева»; некоторые историки объясняют ее отказ от замужества психическими отклонениями.

С. 195. Над шрамами смеются только те, кто сам ни разу не изведал раны. – Цитата из трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта», акт II, сцена 2 (перев. О. Сороки).

С. 196. …подобно сотнику на корабле, везущем святого Павла по Адриатике… – Отсылка к эпизоду Деяний святых Апостолов (27: 1–28) о морском путешествии апостола Павла из Кесарии на Мальту и далее на суд в Рим, под охраной центуриона Юлия из Августова полка.

С. 199. – Важно разве, о чем слыхала я и что я знаю? / – Карин, ты читала «Антония и Клеопатру»? – Цитата из трагедии У. Шекспира «Антоний и Клеопатра», акт V, сцена 2 (перев. М. Донского).

С. 200. Дороти Ламур – популярная американская актриса и певица (1914–1996), известная исполнением «экзотических» ролей, например в фильмах «Принцесса джунглей» (1936) и «Дорога в Сингапур» (1940).

С. 212–213. …Сент-Огастин… дотла сожженный Дрейком… – Имеется в виду сэр Фрэнсис Дрейк (1540–1596), английский мореплаватель и капер, вице-адмирал, принимавший участие в победном сражении с испанской Непобедимой армадой, первый англичанин, совершивший кругосветное путешествие, за что был обласкан королевой и удостоен рыцарского звания. Во время экспедиции в Вест-Индию сжег и разорил не только Сент-Огастин, но и гавани Виго и Санто-Доминго на Гаити, а также Картахену. (Также см. примеч. к с. 190.)

С. 213. Теннесси Уильямс – псевдоним американского писателя и драматурга Томаса Ланира Уильямса III (1911–1983), автора пьес «Стеклянный зверинец», «Трамвай „Желание“», «Кошка на раскаленной крыше», «Татуированная Роза», «Сладкоголосая птица юности» и др.

С. 218. Пусть будет Ри-миддалия размыта волнами Тибра! Пусть рухнет свод воздвигнутой державы… – Парафраз строк из трагедии У. Шекспира «Антоний и Клеопатра» (акт I, сцена 1):

Пусть будет Рим размыт волнами Тибра,

Пусть рухнет свод воздвигнутой державы!

Мой дом отныне здесь. Все царства – прах.

(Перев. М. Донского)

С. 220. …суббота для человека, а не человек для субботы… – Мк. 2: 27.

С. 221. Царство насекомых, в солнце и росе… – первая строка стихотворения английского поэта Джона Клэра (1793–1864).

…шумановский «Порыв». – Романтическое произведение из сборника немецкого композитора Роберта Шумана (1810–1856) «Фантастические пьесы» (No. 2, опус 12), передающее бурю чувств влюбленных и предваренное авторским указанием: «Очень быстро, на одном дыхании».

«Пастушок» Дебюсси – фортепианная пьеса французского композитора Клода Дебюсси (1862–1918) из сюиты «Детский уголок».

С. 223. Альберт Херринг – персонаж одноименной комической оперы Бенджамина Бриттена, либретто которой основано на новелле Ги де Мопассана «Избранник госпожи Гюссон»; добродетельный и застенчивый бакалейщик, целомудренный юноша примерного поведения, волею случая вступив на стезю грехопадения, открывает для себя неведомые дотоле утехи и совершенно перерождается.

…подкинь высоко, подкинь пониже… – песенка детей, играющих в мяч, из комической оперы Бриттена «Альберт Херринг».

С. 225. …бывало же, что камни с мест сходили, а деревья говорили… – несколько измененная цитата из трагедии У. Шекспира «Макбет» (акт III, сцена 4, перев. Ю. Корнеева).

С. 226. …по примеру исторических личностей, которые успешно выбирались из сложных ситуаций. Скажем, сэр Джон Бойс, Томас Долман… – Названы реальные исторические личности, тем или иным способом преодолевшие жизненные трудности. Сэр Джон Бойс (1607–1664) – капитан роялистской армии Карла I, командовавший гарнизоном Доннингтонского замка во время его восемнадцатимесячной осады (1644–1646) парламентскими войсками в ходе Первой английской гражданской войны. Томми Долман (1622–1697) – младший сын зажиточного семейства Долман, торговцев сукном и галантерейными товарами, принимал участие во 2-й битве при Ньюбери (1644) на стороне роялистов, впоследствии получил дворянское звание и стал членом парламента.

С. 226. …история о том, как он привел во Флодден отряд и предстал перед королевой. – Здесь автор пересказывает эпизод из романа Томаса Делони «Замечательная история Джона Уинчкома, именуемого также Джек из Ньюбери» (1590), отличающегося весьма вольным подходом к историческим фактам: битва при Флоддене происходила в 1513 г., тогда как Джон Уинчком принимал участие в Битве при Булони (1544), где возглавлял отряд из 150 человек. (Также см. примеч. к с. 155.)

С. 229. Танцы. Все уходят. – Сценическая ремарка, завершающая комедию У. Шекспира «Много шума из ничего».

С. 235. Набор статуэток «Игра в жмурки» работы Ханса Тегнера. – Ханс Кристиан Харальд Тегнер (1853–1932) – известный датский художник, автор цикла иллюстраций к сказкам Ханса Кристиана Андерсена; в 1907–1932 гг. занимал пост главного дизайнера фарфорового завода «Бинг и Грёндаль».

С. 236. Август Сильный – Фридрих Август I Саксонский, он же Август II Польский (1670–1733), курфюрст Саксонии, король Польши и великий князь литовский; по его указанию в 1710 г. были основаны фарфоровые мануфактуры в Мейсене и Дрездене.

В лондонском Музее Виктории и Альберта есть статуя козла в натуральную величину, сделанная специально для короля. – Король Август I Саксонский заказал на Мейсенской фабрике около 600 статуй в натуральную величину для своего фарфорового зверинца; обжиг крупных фарфоровых предметов был очень сложен, и после смерти короля заказ остался невыполненным полностью; статуя козла создана по модели скульптора Иоганна Иоахима Кендлера (1706–1775).

С. 238. …по ночам, когда под простыми звездами я скакал ко сну… – Несколько измененная цитата из стихотворения Дилана Томаса «Папоротниковый холм» (перев. В. Бетаки).

…померкнет воздух рая. – Цитата из стихотворения английского поэта Томаса Нэша (1567–1601) «Литания во время чумы» (перев. Г. Кружкова).

С. 239. …в глубоком удовлетворении простирался без сил, будто Бенвенуто Челлини у завершенной статуи Персея, и все мои оловянные блюда, и чашки и тарелки расплавлены, мебель сожжена, и все прекрасно… – Об отливке статуи Персея подробно рассказано в автобиографии итальянского скульптора и живописца Бенвенуто Челлини (1500–1571) «Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини, флорентинца, написанная им самим во Флоренции» (перев. М. Лозинского).

С. 240. Гольбейн – немецкий художник Ганс Гольбейн Младший (1497–1543).

Корреджо – Антонио Аллегри ди Корреджо (ок. 1489–1534), итальянский живописец эпохи Возрождения.

…женщина, умастившая миром ноги Христа в доме Симона-фарисея… – отсылка к евангельскому эпизоду (Лк. 7: 37–48).

С. 241. Иоаким и Анна – имеются в виду христианские святые, отец и мать Пресвятой Девы Марии Богородицы, упоминаемые лишь в житийной литературе и в апокрифической Иаковлевой повести (так называемом «Первоевангелии Иакова Младшего»).

«Случись, что Бога нет, его б пришлось создать…» – вошедшая в поговорку строка из стихотворения французского философа и писателя Вольтера (Франсуа-Мари Аруэ, 1694–1778) «Послание к автору новой книги о трех самозванцах» (1769).

С. 241–242. …рассказ о Христе, отпустившем грехи женщине, взятой в прелюбодеянии, теперь считается позднейшим включением в Евангелие от Иоанна. – Имеется в виду эпизод, называемый в православной традиции «Христос и грешница» (Ин. 8: 2–11).

С. 243. Найденышек – персонаж сказки братьев Гримм «Птичий найденыш».

С. 244. Фарисеи же и книжники роптали… – Лк. 15: 2–5.

С. 250. «Кэмп – Хопсон» – универмаг в Ньюбери, основанный в 1921 г. мебельщиком Джозефом Хопсоном и текстильщиком Альфредом Кэмпом; существует до сих пор. В 2014 г. куплен сетью универмагов «Морлис».

С. 253. …открой ей причину всех событий. – Парафраз предсмертной реплики Гамлета из одноименной трагедии У. Шекспира: «Ты ему скажи и всех событий открой причину» (акт V, сцена 2, перев. М. Лозинского).

С. 254. …безуикских лошадок… – Имеется в виду продукция стаффордширской мануфактуры, основанной Джеймсом Райтом Безуиком и его сыновьями Джоном и Гилбертом в 1892 г., просуществовала до 2002 г., известна производством фарфоровых статуэток животных и персонажей книг Беатрикс Поттер.

Женский институт – общественная женская организация, основанная в Канаде в 1987 г. и получившая широкое распространение в странах Британского Содружества.

С. 256. «Энциклопедия британской керамики и фарфора» – имеется в виду иллюстрированное справочное издание (1966), составленное английским антикваром Джеффри Артуром Годденом (1929–2016), автором свыше 30 книг по истории английской керамики.

С. 260. …орлы и трубы, которые лежат под снежной толщей Альп… – Парафраз строк из стихотворения Томаса Стернза Элиота «Пока не подали яйца»:

Но где орлы? Орлы и трубы?

Лежат под снежной толщей Альп.

Крошатся крошки, горькнут губы,

И с легионов ледорубы,

Орудуя, снимают скальп.

(Перев. В. Топорова)

Щедрость Божья. <…> …творенье Божье. – Аллюзия на «Пословицы ада» из книги «Бракосочетание Рая и Ада» (1793) Уильяма Блейка: «Похоть козла – щедрость Божья» (23) и «Нагота женщины – творенье Божье» (25) (перев. А. Сергеева).

С. 261. Wenn ich in deine Augen seh… (Встречаю взор очей твоих…) – стихотворение Генриха Гейне, цикл «Лирическое интермеццо» из сборника «Книга песен», положено на музыку Робертом Шуманом в вокальном цикле «Любовь поэта»; неоднократно переводилось на русский, к примеру:

Лишь на тебя я посмотрю,

Уж весь блаженством я горю;

Лишь начинаю целовать,

Готов я прыгать и скакать;

Лишь я к груди твоей прижмусь,

Я точно в рай перенесусь…

(Перев. К. Бальмонта)

С. 263. Как верно заметил Джордж Оруэлл, оказалось, что это судьба, но лишь после встречи с ней. – Парафраз строк стихотворения Джорджа Оруэлла «Солдат-итальянец мне руку пожал…» из публицистического сборника «Вспоминая войну в Испании» (1943, перев. А. Зверева).

С. 269. Никогда не выражай сожалений и не давай объяснений. – Вошедшая в поговорку фраза английского премьер-министра Бенджамина Дизраэли (1804–1881).

С. 273. Так жеребец Вечности покрывает кобылицу Времени. – Строка из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939) «Том в Круахане» из сборника «Возможно, слова для музыки» (1932).

С. 274. …справочнику Бернарда Уотни «Английский сине-белый фарфор»… – Бернард Уотни (1922–1998) – английский врач и коллекционер, автор ряда авторитетных справочников по раннеанглийскому фарфору, в частности «Английский сине-белый фарфор XVIII века» (1963).

…трудом Арнольда Маунтфорда «Стаффордширская керамика, глазурованная солями». – Арнольд Роберт Маунтфорд (1923–1991) – директор художественного музея в городе Стоук-он-Трент, графство Стаффордшир, специалист по раннеанглийскому фарфору, автор справочных изданий по стаффордширской керамике.

С. 277. …твоя матушка – настоящая Веселая вдова… – Имеется в виду главная героиня одноименной оперетты (1905) австрийского композитора Франца Легара.

С. 279. …справочника по старинному английскому фарфору за авторством У. Б. Хани. – Уильям Боуер Хани (1889–1956) – автор ряда монографий по китайской и европейской керамике и фарфору.

День будет знойный, как Лола Монтес. – Лола Монтес – сценический псевдоним Марии Долорес Элизабет Розанны Гилберт (1821–1861), ирландской актрисы, выдававшей себя за севильскую танцовщицу и впоследствии ставшую фавориткой короля Баварии Людвига I.

С. 280. Да, Черная легенда. Ну, так ее назвал Джон Шлезингер. – Джон Шлезингер (1926–2003) – английский режиссер театра и кино, получивший премию «Оскар» за фильм «Полуночный ковбой» (1969), снял короткометражный фильм «Черная легенда», свою первую студенческую работу, в 1948 г.

С. 286. Вы его прозвали Растус, потому что он черный? – Растус – прозвище негров в США, от якобы популярного в негритянской среде имени Эрастус.

С. 288. Ritterlich befreit’ ich dann die Prinzessin Fisch… Und ihr Kuss war Himmelsbrot, glühend wie der Wein. (Я галантно освободил принцессу Рыбу… Ее поцелуй был манной небесной и обжигал, как вино.) – Строки из стихотворения И.-В. фон Гёте «Новый Амадис»:

…Под Парижем – боже мой —

Спас я де Треску,

И была со мной нежна,

Позабыв тоску,

Де Треска, княжна.

Поцелуи милых уст —

Истинный нектар.

Я влюбился, будь я пуст!

Я принес ей дар

Сказки всей земли…

(Перев. В. Топорова)

С. 289. Это холмы Уайт-Хорс? – Английское словосочетание «white horse» означает «белая лошадь»; гряда получила название из-за стилизованной меловой фигуры бегущей лошади на склоне одного из холмов, созданной примерно в X в.

…а почему «Медведь»? И что такое корявый посох? Кто такой граф Уорик? Это статуя короля Альфреда, да? А правда, что он сражался с датчанами? – Медведь, прикованный цепями к корявому посоху, изображен на гербе графства Уорикшир; граф Уорик – один из старейших английских титулов, существующий с 1088 г.; в Уонтадже родился король Альфред Великий (ок. 849–899/901), первый англосаксонский правитель, ставший именовать себя королем Англии; он потерпел ряд поражений от вторгшихся в Англию древнегерманских племен данов, основавших Датское королевство в Ютландии (на территории современной Дании).

…показать Карин Звучащий камень… Карин… дунула в отверстие, послушно издавшее низкий, глубокий гул. <…> Если сейчас из-за холмов сюда сбегутся воины… – По легенде, с помощью Звучащего камня Альфред Великий дал сигнал саксонскому воинству перед битвой при Эшдауне (871), первым крупным сражением между данами и англосаксами.

С. 293. …«Челси», периода «красный якорь», середина восемнадцатого века. Прекрасный образец работы мистера Спримонта. – Клеймо в виде красного якоря ставилось на фарфоре фабрики «Челси» в 1752–1756 гг.; примерно с 1750 г. фабрикой руководил Николас Спримонт (Николя Спримон, 1716–1771), французский ювелир-гугенот, эмигрировавший в Англию из Льежа, серебряных дел мастер.

С. 295. …парочку с маскарада в Ранела-Гарденс, отмеченных клеймом «золотой якорь» фабрики «Челси». – Фигурки, изображающие гостей маскарада, устроенного в 1759 г. в парке Ранела-Гарденс в честь дня рождения Георга Уильяма Фредерика, принца Уэльского (будущего короля Георга III); клеймо «золотой якорь» ставилось на продукции фабрики «Челси» в 1756–1769 гг., до закрытия и продажи фабрики.

С. 297. …пенорожденная в Пафосе… – Имеется в виду Афродита, греческая богиня любви и красоты, по преданию рожденная из морской пены близ города Пафос на Кипре.

С. 307. …в сравнении с огнем всевластной Карин? – Аллюзия на строки из трагедии Жана Расина «Федра»: «…жар, разлитый в моей крови, – огонь всевластной Афродиты» (акт I, сцена 3, перев. М. Донского).

Тот, кто счастья миг лобзает, с солнцем ввек не угасает. – Строки из четверостишия Уильяма Блейка «Вечность» (из так называемой «Рукописи Россетти»), перев. М. Советова.

С. 310. Делиус, Фредерик (Фриц) Теодор Альберт (1862–1934) – английский композитор немецкого происхождения, известный своими лирическими произведениями, отличающимися импрессионистической яркостью оркестровки и красочностью звуковой палитры.

Уолтер де ла Мар (1873–1956) – английский поэт и писатель, автор детских стихов и фантастических рассказов о сверхъестественном.

Анри Руссо (1844–1910), прозванный Таможенником, – французский художник-самоучка, один из самых известных представителей так называемого «наивного искусства»; работал на таможне.

С. 310. …персонаж рассказа Амброза Бирса – солдат-северянин под обломками рухнувшего дома: для него время теряет привычные рамки… – Имеется в виду рассказ американского писателя Амброза Гвиннета Бирса (1842–1914?) «Без вести пропавший» (1888).

С. 316. …как любил выражаться твой отец, «мне и в половину не сказано». – Аллюзия на историю царицы Савской и царя Соломона; полностью библейская цитата выглядит так: «И не могла она более удержаться и сказала царю: верно то, что я слышала в земле своей о делах твоих и о мудрости твоей; но я не верила словам, доколе не пришла и не увидели глаза мои: и вот, мне и в половину не сказано; мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала» (3 Цар. 10: 5–7).

С. 318. Если бы я не был на пять фатомов погружен в Карин… то жемчуг в моих глазницах не мерцал бы… – Отсылка к песне Ариэля из пьесы У. Шекспира «Буря» (акт I, сцена 2):

Отца ищи не здесь, не здесь.

Пять саженей воды над ним.

И он одрагоценен весь

Преображением морским.

Где кость была, зацвел коралл.

В глазницах жемчуг замерцал.

Слышишь колокол наяд?

Вот сейчас:

По отце твоем звонят

Что ни час: Динь-дон.

(Перев. О. Сороки)

С. 324. Но все ее слова замкнуты в моем сердце, а ключ она носит с собой. – Парафраз реплики Офелии из трагедии У. Шекспира «Гамлет» (акт I, сцена 3):

Я их [слова] замкнула в сердце,

И ключ от них уносишь ты с собой.

(Перев. М. Лозинского)

С. 328. Они застыли во времени, как гости в фильме «Вечерние посетители»… – Имеется в виду эпизод из фильма «Les visiteurs du soir» (1942), снятого французским режиссером Марселем Карне (1906–1996) по мотивам средневековой французской легенды: «В мае месяце года тысяча четыреста восемьдесят пятого дьявол отправил на землю двух посланников, дабы привести в отчаянье человеческие создания…»

С. 329. …кто здесь король, а кто здесь самозванец… – Строка из застольной песни шотландских якобитов, сторонников восстановления династии Стюартов на английском престоле:

Да здравствует король, защитник нашей веры.

Мы проклинаем самозванца-изувера,

Но бесполезно спрашивать у пьяниц,

Кто здесь король, а кто здесь самозванец.

С. 330. Эринии – древнегреческие богини мести и ненависти.

С. 333. Джон Фрай… был родственником Томаса Фрая, основателя и владельца мануфактуры «Боу». – Томас Фрай (1710–1762), англо-ирландский художник-портретист и миниатюрист, вместе со своим компаньоном Эдвардом Хейлином в середине 1740-х гг. основал фарфоровую фабрику в лондонском предместье Боу, просуществовавшую до 1776 г. О Джоне Фрае, точнее, о Джоне Фрае-младшем существуют обрывочные сведения, но, скорее всего, он был сыном торговца сыром из Саутуорка и владел недвижимостью в Боу.

С. 334. Как говорят садоводы, всему закон – солнце. – Отсылка к стихотворению У. Х. Одена «Закон как любовь» (1939):

Закон как солнце, господа,

Вот мненье садовода.

Вчера, сегодня и всегда

Верна ему природа.

(Перев. Е. Тверской)

«Вы что-нибудь видите, Картер?» – «Да-да! Чудеса!» – Имеется в виду разговор, состоявшийся 26 ноября 1922 г. между Джорджем Эдвардом Стэнхоупом Молино Гербертом, 5-м графом Карнарвоном (1866–1923), английским египтологом и собирателем древностей, с его партнером и помощником, английским археологом Говардом Картером (1874–1939), который первым заглянул в гробницу египетского фараона Тутанхамона, полную сокровищ.

С. 335. …народ авзонский Мульцибером звал его. – Строка из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай» (книга I, перев. А. Штейнберга).

Ангел сей, превратившийся после этого в Дьявола, сделался самым близким из моих друзей, и теперь мы частенько почитываем вместе с ним Библию. – Цитата из книги Уильяма Блейка «Бракосочетание Рая и Ада» (перев. В. Чухно).

С. 336. Доктор Джонсон был прав, утверждая, что богатство дается человеку для того, чтобы делать добро. – Отсылка к эссе Сэмюэла Джонсона «О влиянии неожиданного обогащения на манеры», опубликованному в журнале «Рамблер», издаваемом Джонсоном, 9 ноября 1751 г.

С. 339. …определенный аспект божественной сущности и мироздания, ну вот как тьма Кали. – Кали – многоликая индуистская богиня, ярая уничтожительница демонов, защитница богов, освободительница, супруга бога Шивы; тьма, или черный цвет, символизирует незамутненное состояние чистого сознания.

…про того индуса, который видел, как Кали выходит из реки. /…про Шри Рамакришну? – Имеется в виду индийский гуру, мистик и проповедник Рамакришна Парамахамса (Гададхар Чаттопадхьяй, 1836–1886); эпизод с явлением богини Кали описан в книге Кристофера Ишервуда «Рамакришна и его ученики» (1965).

…«кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской…» – Мф. 18: 6, также Мк. 9: 42: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море».

…Гермистон заявляет: «Я с радостью отправил Джоппа на виселицу, и с какой бы стати мне это скрывать?» – Цитата из неоконченного романа Роберта Льюиса Стивенсона «Уир Гермистон» (1896), перев. И. Бернштейн.

С. 341. Дворцы, сады и страны призови, все примут нас как образец любви. – Парафраз заключительной строфы стихотворения Джона Донна «Канонизация»:

Ты, перед кем открылся в первый раз

Огромный мир в зрачках любимых глаз —

Дворцы, сады и страны, – призови

В горячей, искренней молитве нас

Как образец любви!

(Перев. Г. Кружкова)

С. 342. Что Бог сочетал, человек да не разлучает. – Мф. 19: 6.

С. 343. …правда жаждой замучила… – пародийный парафраз евангельского стиха: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф. 5: 6).

С. 344. …статья Лейна и Чарльстона о «Девушке на качелях». – Статья Артура Лейна (1909–1963) и Роберта Джессе Чарльстона (1916–1994), кураторов отдела фарфора и керамики Музея Виктории и Альберта, опубликована в анналах Общества английской керамики в 1962 г. (Arthur Lane, R. J. Charleston, English Ceramics Circle, vol. 5, part 3, 1962).

С. 345. Не мир, но меч. – Евангельская аллюзия: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10: 34).

С. 346. Она могла быть севрской «Галатеей» работы Фальконе или «Купальщицей» Буазо. – Французский скульптор Этьен Морис Фальконе (1716–1791) в 1757–1766 гг. был главным модельером Севрской фарфоровой мануфактуры; его мраморная скульптурная группа «Пигмалион и Галатея» послужила моделью для фарфоровой статуэтки. Луи Симон Буазо (1743–1809) – французский скульптор эпохи рококо, главный модельер Севрской фарфоровой мануфактуры в 1773–1800 гг., его фарфоровые модели снискали ему бо́льшую славу, чем собственно скульптурные работы.

…нимфенбургская «Коломбина» работы Бустелли… – Франц Антон Бустелли (1723–1763) – немецко-швейцарский скульптор-миниатюрист, главный модельер Нимфенбургской фарфоровой мануфактуры; «Коломбина» – одна из шестнадцати фигурок в созданной им серии «Комедия дель арте».

С. 348. …«Истории стаффордширских Гончарен» Симеона Шоу… – Имеется в виду Симеон Акройд Шоу (1785–1859), английский историк и ученый-натуралист, который жил и работал в стаффордширских Гончарнях; автор трудов «История стаффордширских Гончарен» (1829) и «Химия гончарного дела» (1837).

С. 349. …был еще Джошуа Астбери… – Скорее всего, имеется в виду Джон Астбери (1688–1743), стаффордширский мастер-гончар; в 1728 г. умерла его шестилетняя дочь Маргарет; его сын Джошуа также был гончаром и скончался в 1780 г.

Шликерное литье – способ изготовления керамических изделий путем отливки в гипсовой форме, без применения гончарного круга или ручной лепки.

С. 351. Когда человек един… Бог един. – Цитата из труда французского поэта и писателя Эдмона Флега (Флегенхаймера) (1874–1963) «Жизнь Моисея» (1928), где ее источником указан священный текст на арамейском языке, именуемый «Книга Зоар» («Сефер ха-Зоар», или «Книга сияния»).

С. 354. Феодора – имеется в виду императрица Феодора I (ок. 500–548 до н. э.), жена византийского императора Юстиниана I, бывшая куртизанка и актриса.

Фрина – см. примеч. к с. 178.

Семирамида – легендарная царица Ассирии, которую часто ассоциируют с месопотамской богиней любви Иштар.

…на быстроходном корабле Алкиноя, царя феаков. – Об Алкиное, царстве феаков на острове Схера и волшебных кораблях, управляемых мыслью, рассказывается в поэме Гомера «Одиссея» (песнь VIII).

С. 361. «Дети воды» – сказка английского писателя Чарльза Кингсли (1819–1875), опубликованная в 1863 г. и считающаяся классикой детской литературы.

С. 365. …как адмирал Битти во время Ютландского сражения: «С нашими проклятыми кораблями сегодня какая-то чертовщина». – Имеется в виду фраза, произнесенная британским флотоводцем Дэвидом Битти (1871–1936) в крупнейшем морском сражении Первой мировой войны между британским и германским флотами в Северном море, близ датского полуострова Ютландия, после того как через полчаса после начала битвы один за другим взорвались два британских корабля.

С. 366. …поговорка про грехи родителей и про оскомину у детей на зубах. – Аллюзия на Иез. 18: 2: «Зачем вы употребляете в земле Израилевой эту пословицу, говоря: „Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина“?» – и Иер. 31: 29: «В те дни уже не будут говорить: „Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина“».

С. 370. Посади меня в садовую тачку и вкати в куст остролиста, как Петра Великого. – Петр Первый посетил Англию в 1698 г., чтобы научиться кораблестроению, и на три месяца снял в лондонском предместье Дептфорд особняк Сайес-Корт, принадлежавший Джону Ивлину (1620–1706), английскому коллекционеру, садоводу-любителю и мемуаристу. После отъезда Петра выяснилось, что особняку нанесен огромный ущерб (в размере 350 фунтов стерлингов – целое состояние по тем временам), – в частности, проломлена знаменитая живая изгородь из остролиста, потому что Петр и его свита устраивали в саду гонки на садовых тележках.

С. 371. Энни Оукли (Фиби Энн Моузи, 1860–1926) – участница труппы Уильяма Коди (Буффало Билла) «Дикий Запад», рекордсменка меткой стрельбы, героиня популярного мюзикла Ирвинга Берлина «Энни, бери ружье» (1946).

…гладиолус. А что это значит? / – Цветок-меч. – Название цветка образовано от латинского слова «gladius», то есть «меч».

И тебе самой меч пронзит душу… <…> Дитя сие будет причиной падения и возвышения для многих в Израиле и станет знамением, которое будет многими отвергаемо… – Лк. 2: 35, в переводе Международного библейского общества (2006), в синодальном переводе этот евангельский пассаж выглядит так: «…се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, и Тебе Самой оружие пройдет душу…»

А если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцем, Иисуса Христа, праведника; Он есть умилостивление за грехи наши… – 1 Ин. 2: 1–2.

С. 372. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши. – 1 Ин. 1: 9.

…простится ли хула на Святого Духа? – Имеется в виду концепция так называемого непростительного или вечного греха, основанная на словах Иисуса Христа: «…будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили; но кто будет хулить Духа Святого, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному осуждению» (Мк. 3: 28–29) и «Всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Мф. 12: 31); о толковании этих евангельских пассажей спорили авторитетные христианские богословы.

С. 374. Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши. – 1 Ин. 1: 9.

…Он берет на Себя грех мира. – Ин.1: 29; слова Иоанна Крестителя при виде идущего к нему Иисуса стали частью западной литургии и входят в молитву «Agnus Dei» («Агнец Божий»).

С. 376. Коллекта – от латинского «oratio collecta», то есть «соборная молитва»; в католическом и англиканском богослужении краткая молитва, одна из составных частей литургии, задающая тему богослужения или сжато объясняющая смысл праздника; обычно в ходе службы священник произносит несколько коллект: неизменную, о монархе, переменную (коллекту дня) и заключительную.

С. 377. Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете… – Лк. 12: 2.

С. 378. Господи, Ты, что приготовил любящим Тебя блага, непостижимые разуму человеков, наполни наши сердца любовью к Тебе… – Литургия, читаемая в шестое воскресенье после праздника Святой Троицы, включает в себя коллекту, основанную на стихе из 1-го послания святого апостола Павла к коринфянам: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2: 9), затем стихов из Послания Павла к римлянам (Рим. 6: 3–11), а также стихи из Евангелия от Матфея (Мф. 5: 20–26).

С. 381. …«Идите, ибо уже все готово». – Лк. 14: 17.

С. 389. …страдания юного Вертера, прекрасная мельничиха, на дне ручья найду я вечный покой… – Имеются в виду герой сентиментального романа в письмах Иоганна Вольфганга Гёте «Страдания юного Вертера» и вокальный цикл Франца Шуберта «Прекрасная мельничиха», герой которого, мельник, страдает от неразделенной любви.

С. 391. Доктор Барбара Мур пешком прошла полмира. – Барбара Мур (Анна Черкасова, 1903–1977) – эмигрировавшая в Великобританию и сменившая имя в 1930-х гг. энтузиастка вегетарианства; прославилась в начале 1960-х гг. пешими походами на длинные дистанции – в частности, за 23 дня прошла от северной до южной оконечности Великобритании, а за 86 дней добралась из Сан-Франциско в Нью-Йорк.

С. 396. Помните, как говорил кто-то в одной давней радиопередаче? «Я ухожу. Я прихожу». – Имеется в виду популярная комедийная радиопередача «Там опять этот тип» (It’s That Man Again), транслировавшаяся в 1939–1949 гг.; фразу произносит ближневосточный уличный торговец Али Уп.

С. 416. Слухом услышите – и не уразумеете… и очами смотреть будете – и не увидите. – Пророчество Исайи (Ис. 6: 9), упомянутое также в Евангелии от Матфея (Мф. 13: 14).

С. 421. Mögst du nicht Schmerz durch meinen Tod gewinnen (Пусть боли никакой от моей смерти ты не получишь) – строка из вокальной композиции Ф. Шуберта «Карлик» («В туманном свете тают гор изгибы…», оп. 22 («Две песни»), 1823, на слова М. фон Коллина, здесь и далее цитируется в перев. Е. Калининой).

С. 430. Один ужасную сыграть я должен сцену… – парафраз слов Джульетты из трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта» (акт IV, сцена 3, перев. А. Григорьева).

С. 435. Не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать, ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас. – Мф. 10: 19.

С. 438. …больничное начальство обошлось со мной, как милосердные разбойники, но они знали, что делают. – Парафраз строк из трагедии У. Шекспира «Гамлет»: «Они обошлись со мною, как милосердные разбойники; но они знали, что делают» (акт IV, сцена 6, перев. М. Лозинского).

С. 449. С теми, кто не имеет, приходится изъясняться притчами, потому что слыша они не слышат и не разумеют. – Парафраз евангельских стихов: «…ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет; потому говорю им притчами, что они видя не видят и слыша не слышат, и не разумеют» (Мф. 13: 12–13).

С. 449. Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным. – Мк. 4: 22.

С. 459. Ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж… – Мф. 22: 30.

…слова архиепископа Кранмера. – Имеется в виду Томас Кранмер (1489–1556), архиепископ Кентерберийский, один из отцов Реформации Англиканской церкви, составитель Книги общих молитв, включающей в себя чин отпевания.

Всему свое время, время рождаться, и время умирать, время обнимать, и время уклоняться от объятий. – Еккл. 3: 1–5.

С. 462. Неведомое… превратило в немийского царя – бдительного раба с обнаженным мечом, охраняющего озеро. – Отсылка к культу римской богини Дианы, чей храм стоял в священной роще на берегу озера Неми, именуемого также «Зеркалом Дианы»; жрецам богини давался титул Царя Рощи, и по традиции они избирались из беглых рабов, поскольку Диана считалась их покровительницей.

С. 463. Вот как кинжал является Макбету. – Имеется в виду эпизод из трагедии У. Шекспира «Макбет» (акт II, сцена 1):

Что вижу я перед собой? Кинжал,

И рукоять ко мне? Схвачу тебя!

Нет, не схватил, и все ж тебя я вижу.

Иль ты неосязаем, грозный призрак,

Хотя и видим? Или ты всего лишь

Кинжал воображенья, лживый облик,

Создание горячечного мозга?

Тебя я вижу столь же ощутимым,

Как этот мой клинок.

(Перев. М. Лозинского)

Помнишь балладу о Биннори? – Имеется в виду англо-шотландская народная баллада «Две сестры», известная русскому читателю в переводе С. Маршака.

С. 466. И брезжит рассвет, и разрывается мрак, и я ковыляю медленно прочь в безжалостном свете дня. – Строки из стихотворения У. Б. Йейтса «Высокий слог» (1938, перев. Г. Кружкова).

С. 467. Не мое дело знать времена или сроки, которые Карин положила в своей власти. – Парафраз Деян. 1: 7: «Он же сказал им: не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти…»

…из тех, что вопреки природе. – Цитата из поэмы Эдмунда Спенсера «Дафнаида» (1591).

…творила мир, где пылинки превращались в россыпи драгоценностей… – Аллюзия на первую строфу стихотворения У. Блейка «Прорицания невинности»:

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

(Перев. С. Маршака)

С. 468. …я обернулся, выглянул из пещеры и увидел то, что отбрасывало тень. – Отсылка к аллегорической притче о пещере из диалога древнегреческого философа Платона в VII книге его труда «Государство», где пещера олицетворяет собой иллюзию реальности, в которую истинный мир отбрасывает тени.

…мои очи отверзлись, аки у пастырей Израилевых… – Библейская аллюзия, отсылающая к Иез. 34, где Господь говорит пророку Иезекиилю о грядущем приходе Мессии.

…лечу весь летний день, с утра до полдня, и с полдня до заката, как звезда падучая. – Цитата из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай», книга 1 (перев. А. Штейнберга).

Карин дала, Карин и взяла. – Парафраз: «Господь дал, Господь и взял» (Иов 1: 21).

С. 469. «О господин мой Артур, что же будет теперь со мною… <…> И если ты никогда более обо мне не услышишь, то молись за мою душу!» – Томас Мэлори. Смерть Артура. Книга XXV, глава 5 (перев. И. Бернштейн).

А. Питчер

Примечания

1

– Не знаю, что вынудило ее так поступить.

– Но тот, кто знает, вины не обрящет (др. – греч.).

2

С любовью (ит.).

3

Перевод В. Брюсова.

4

«Стоп!» (фр.)

5

Не прикасайся ко мне (лат.).

6

«Богов молю, да кончатся труды сии» (др. – греч.). Перев. Вяч. Иванова.

7

Спасибо (дат.).

8

Букв.: Видны немногочисленные пловцы в бескрайней пучине (лат.).

9

Многочисленные (лат.).

10

И ты тоже (лат.). Здесь: сам виноват.

11

У сердца свой рассудок, который рассудку недоступен (фр.). Перев. Ю. Гинзбург.

12

А, не важно! / Я уверен, что все будет отлично, мистер Хансен (дат.).

13

Входите! (дат., нем.)

14

Громко, с жаром (ит.).

15

Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились помочь мне с этими письмами (нем.).

16

С удовольствием. / Садитесь, пожалуйста (нем.).

17

Мне все равно (нем.).

18

Большое спасибо (нем.).

19

Я уверен, что они хороши (дат.).

20

Нет (нем.).

21

Минуточку, пожалуйста (нем.).

22

Добрый вечер, фройляйн Фёрстер (нем.).

23

Он величественный, да? (нем.)

24

Что это? (нем.)

25

Ах, нет. В другой раз (нем.).

26

«Чудесно» (нем.).

27

Да, очень (нем.).

28

Горько! (нем.)

29

А, ладно (нем.).

30

Может быть (нем.).

31

Нет, никаких «может быть»! Прошу вас… (нем.)

32

Большое спасибо… Спокойной ночи (нем.).

33

Посмотрите (нем.).

34

Да, конечно (нем.).

35

Ах, нет. Почему? (нем.)

36

Что это значит? (нем.)

37

Спасибо (нем.).

38

Это не имеет значения (нем.).

39

К сожалению, нет (нем.).

40

Мне надо… (нем.)

41

Огромная распродажа (дат.).

42

Дайте мне подумать (нем.).

43

До свидания (нем.).

44

Завтра вечером (нем.).

45

Как это… (нем.)

46

Так должно быть (нем.).

47

Под липой (нем.).

48

Официант! (дат.)

49

Почему? (нем.)

50

Блаженство (нем.).

51

Я не ропщу, хотя сердце ноет (нем.).

52

Зимородок (нем.).

53

Как трепещет, отражаясь

В море плещущем, луна;

А сама идет по небу

И спокойна и ясна, —

Так и ты идешь, спокойна

И ясна, своим путем;

Но дрожит твой светлый образ

В сердце трепетном моем.

(Перев. М. Михайлова).

54

Ах, вы его знаете! (нем.)

55

Спокойно и гордо… (нем.)

56

Твой образ трепещет в моем сердце (нем.).

57

«Надо убить бедную птицу», «Нельзя ее так оставлять» (дат.).

58

«Позвольте…» (дат.)

59

Державная принцесса (нем.).

60

Признаваться в этом горько, но сладостно (нем.).

61

Вот как… (нем.)

62

Мой любимый (нем.).

63

И так далее (нем.).

64

Серьезно! (нем.)

65

Здесь: да, конечно! (нем.)

66

В целом (фр.).

67

Любимая (нем.).

68

Нет, не всегда (нем.).

69

Я знаю, что… (нем.)

70

Кто такой герр Стайнберг? (нем.)

71

Ты знаешь край лимонных рощ в цвету,

Где пурпур королька прильнул к листу,

Где негой Юга дышит небосклон,

Где дремлет мирт, где лавр заворожен?

Ты там бывал? <…> Туда, туда,

Возлюбленный, нам скрыться б навсегда.

(Перев. Б. Пастернака).

72

Мой возлюбленный (нем.).

73

Свершившийся факт (фр.).

74

Королевский синий, блё-де-руа (фр.).

75

«Государство – это я» (фр.).

76

«После нас – хоть потоп» (фр.).

77

Савуар-фэр; здесь: искусство вести беседу, умение владеть собой (фр.).

78

Проснись, любимый (нем.).

79

Нервный срыв (фр.).

80

Да, это парадокс (нем.).

81

Не правда ли? (нем.)

82

25 градусов по Цельсию.

83

Ты уверен, совершенно уверен? (нем.)

84

Ты благородный юноша! (нем.)

85

Ах, я все забыла! (нем.)

86

«Ах, очень неровно, прошу прощения!» (нем.)

87

Я умею гораздо больше (нем.).

88

Я уже знаю! (нем.)

89

Возможно (нем.).

90

Мой любимый (нем.).

91

Блинчики с лимонным соусом (нем.).

92

Домохозяйка (нем.).

93

Где ты, любимая? (нем.)

94

Бёф-ан-доб, говяжье жаркое по-провански (фр.).

95

Букет гарни, пучок пряных трав (фр.).

96

Непринужденно, не спеша (ит.).

97

Встречаю взор очей твоих,

И скорбный стон в душе затих;

Дарит источник сил живой

Мне поцелуй горячий твой.

Склоняюсь я к тебе на грудь,

И счастья близок светлый путь…

(Перев. В. Аргамакова).

98

Здесь: Иди сюда! (нем.).

99

Ну скорее же! (нем.)

100

Только англичанин может спутать рыбу со страстью! (нем.)

101

Да, пожалуйста (нем.).

102

Виселица? (нем.)

103

«К любит А» (нем.).

104

Что это? (нем.)

105

«Смерть» (англ.).

106

Tod (нем.) – смерть.

107

Я галантно освободил принцессу Рыбу… Ее поцелуй был манной небесной и обжигал, как вино (нем.).

108

Здесь: все улажено (нем.).

109

Это моя крепость (нем.).

110

Здесь: приятный глазу, миленький, душевный (нем.).

111

Здесь: не позволяй сволочам стереть тебя в порошок (вульг. лат.).

112

Любимая матушка (нем.).

113

Здесь: потом уберем (нем.).

114

Здесь: это от напряжения! (нем.)

115

Все верно (нем.).

116

«Ну, я и пошла домой…» – «А, например…» (фр.)

117

Я тебе помогу (нем.).

118

Вот хорошо! (нем.)

119

Я в крепости! (нем.)

120

Это бессмысленно (нем.).

121

Я не уверена (нем.).

122

Что ты сказал? (нем.)

123

Пусть боли никакой от моей смерти ты не получишь (нем.).

124

Здесь: я ни о чем не жалею (нем.).

Content

Ричард Адамс
Девушка на качелях

Предисловие автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Примечания

Примечания