Сэнди Джонс

Другая женщина

Посвящается Айви Рольф, моей бабушке, которая всегда призывала меня быть тем, кем я хочу быть

Sandie Jones

THE OTHER WOMAN

Copyright © Sandie Jones 2018

Published in the Russian language by arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency of Estelle House and The Van Lear Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2020

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2020.

Пролог

В подвенечном платье она прекрасна. Оно ей необыкновенно идет. Именно так мне и представлялся ее выбор: нечто элегантное, сдержанное и при этом уникальное. Как и она сама. Просто сердце разрывается при мысли, что желанный день для нее никогда не наступит. Но ей пока не нужно об этом знать.

Я думаю о гостях, которые никогда не придут, о рамках без фотографий, о безмолвном и незримом первом танце, о несъеденном свадебном торте и чувствую, что моя решимость ослабевает. И тут же приказываю себе собраться. Сейчас не время для сомнений.

Предстоит еще столько всего сделать, причинить столько боли. Но я не отступлю. Один раз у меня не получилось. Но теперь все будет как надо.

Иначе нельзя. Слишком многое поставлено на карту.

1

Когда я впервые увидела Адама (в переполненном баре лондонского отеля «Гросвенор», у другого края стойки), мне понравилось в нем практически все – за исключением его неумения сочувствовать. Я тогда как раз шла с невероятно скучной конференции «Будущее рекрутинга» и нуждалась в выпивке значительно больше, чем казалось Адаму. Или бармену.

У меня уже сложилось впечатление, что я целую вечность торчу возле стойки, демонстративно размахивая в воздухе потрепанной десятифунтовой купюрой, когда у той же стойки, чуть подальше, возник темноволосый мужчина, пробившийся сюда из глубин зала. В руке он держал карточку.

– Да-да, сюда, приятель, – потребовал он громогласно.

– Э-э… извините, – произнесла я несколько громче, чем хотела. – Думаю, вы сами видите, что я подошла первая.

Он с улыбкой пожал плечами:

– Простите. Я уже жду чуть ли не час.

Я стояла и с изумлением наблюдала, как они с барменом понимающе кивнули друг другу и как без единого слова со стороны клиента перед ним поставили бутылку перони.

– Глазам своим не верю, – беззвучно пробормотала я, когда он снова взглянул на меня. И тут он опять улыбнулся той же улыбкой. И повернулся к очереди, выстроившейся за ним и сплошь состоявшей из мужчин: он явно намеревался принять их заказы.

– Да вы шутите, – простонала я и уронила голову на руки. Теперь я не сомневалась, что меня не обслужат до скончания времен.

– Что вам налить? – вдруг осведомился у меня бармен. – Вон тот парень думает, что вы по части розового, но я готов поспорить, что вам больше по вкусу джин с тоником.

Я невольно улыбнулась:

– Мне бы очень хотелось доказать, что он не прав. Но, боюсь, сейчас для меня лучше всего именно бокал розового. Будьте любезны.

Он поставил передо мной бокал, и я протянула ему десятку, но он покачал головой:

– Незачем. Прошу вас принять это как подарок от джентльмена, который пролез без очереди.

Даже не знаю, кто из них был мне милее: бармен, которого, по-моему, следовало срочно повысить до главного сомелье, или довольно, между прочим, славный парень, улыбавшийся мне с другого края стойки. Охлажденное розовое оказывает мощное воздействие на наши взгляды.

Мое лицо залилось румянцем примерно того же оттенка, когда я подняла бокал, салютуя ему, и направилась в тот угол, где кучковались мои коллеги по семинару, каждый из которых лелеял в руках собственное алкогольное предпочтение. Мы познакомились только часов семь назад, и как-то само собой выработалось общее мнение: пусть каждый раздобудет себе питье и не переживает за остальных.

А вот мистер Перони явно устроился со своими знакомцами иначе, подумала я, внутренне улыбаясь: подняв глаза, я обнаружила, что он продолжает заказывать напитки для других.

Я отпила совсем чуть-чуть и буквально слышала, как мои вкусовые сосочки благодарят меня за эту холодную жидкость. Подразнив их, она мощно окатила мою гортань. В первом глотке есть особая неповторимость, непонятно почему. Иногда я ловлю себя на том, что нарочно оттягиваю такие моменты – лишь бы не пропустить это ощущение.

Может показаться, что я завзятый алкоголик, хотя на самом деле я пью только по выходным. И еще по нудным, отупляющим средам, после того как целый день промаринуюсь в одном помещении с двумя сотнями сотрудников кадровых управлений. Во время лекции под названием «Никто нас не любит. Но нам все равно» нас любезно проинформировали, что, по данным одного из недавних социологических опросов, консультанты по рекрутингу быстро становятся самыми нелюбимыми специалистами, уступая в этом лишь риелторам. Хотелось бы мне бросить вызов ненавистникам и доказать, что не все мы – безнравственные дельцы, которым чужды всякие представления об этике. Но когда я озираю этих наглых, самоуверенных, крикливых юнцов с зализанными волосами и явно неискренним выражением лица (и все как один мечтают работать в Сити), мне остается лишь поднять руки в знак поражения: да, все так и есть, сдаюсь.

Хотя сегодня на «форуме» я уже представлялась почтеннейшей публике, теперь, приближаясь к этой хищной стае, я почувствовала, что мне следует проделать это снова.

– Привет, я Эмили, – неловко назвалась я какому-то типу на самом краю собравшегося общества. Не то чтобы мне именно с ним особенно хотелось поговорить, но с кем-то говорить следовало – если я хотела прикончить свой бокал и при этом не выглядеть совершеннейшей букой, лузером и изгоем. – Я консультант в «Фолкнере».

Я протянула руку, и он отозвался кратким пожатием, как бы слегка обозначая свою территорию: «Это – мое имение, ты – на моей земле». Хотя мы, между прочим, весь день учились делать диаметрально противоположное.

– Будьте открыты. Пусть к вам будет легко обратиться, – призывал Докладчик № 2 совсем недавно. – И работодателям, и сотрудникам хочется иметь дело с дружелюбными лицами. Им необходимо чувствовать, что они могут вам доверять. Что вы работаете для них – а не наоборот. Взаимодействуйте с клиентами на их условиях, а не на ваших, даже если это наносит ущерб вашей гордости. Рассматривайте каждую ситуацию индивидуально и реагируйте на нее соответственно.

Я всегда гордилась тем, что поступаю именно так. Не зря ведь я уже семь месяцев подряд считалась в «Фолкнере» ведущим консультантом. Как личность я представляла собой полную противоположность тому, чего обычно ожидают от представителей моей профессии: честная, понимающая, пресыщенная всем этим неуклонным стремлением к достижению цели. И меня все устраивало: в конце концов, такая работа позволяла мне оплачивать аренду жилья, еду и отопление. Между тем на бумаге я демонстрировала потрясающие успехи. Клиенты рвались вести дела исключительно со мной, и я поймала на крючок больше компаний, чем кто-либо еще во всей нашей сети из пяти филиалов. Комиссионные текли рекой. Может, это мне следовало стоять на трибуне и поучать их всех, рассказывая, как это делается.

После рукопожатия выяснилось, что этот тип работает в каком-то малоизвестном агентстве, которое базируется в Ли-он-Си. Он сделал вялую попытку втянуть меня в их кружок. Никто не отрекомендовался. Все предпочитали ощупывать меня взглядом сверху донизу и обратно. Можно подумать, они впервые увидели женщину. Один даже одобрительно покачал головой и негромко присвистнул. Я презрительно покосилась на него и тут сообразила, что это Айвор, плешивый толстяк, возглавляющий крошечную компанию в Бэлеме. Перед обедом я имела несчастье стать его партнером по деловой игре и тут же обнаружила, что изо рта у него несет вчерашним карри. Я так и представила, как он нетерпеливо его поглощает, угнездив на коленях серебристый поддон из фольги.

– Продайте мне эту ручку, – рявкнул он во время упражнения «Как продать снег эскимосу». Меня накрыло невидимое облако затхлой куркумы, и я поморщилась. Я взяла у него самый обычный шариковый «бик» и принялась расхваливать его выдающиеся достоинства: великолепный пластмассовый корпус, легкость движения шарика, плавность подачи чернил. При этом я (не в первый раз) мысленно недоумевала, какой во всем этом толк. Натан, мой шеф, вечно настаивал, что нам очень полезно участвовать в таких конференциях: мол, они помогают нам не закоснеть.

Если он надеялся, что я обрету новый заряд мотивации и буду захвачена рассказами об удивительных новых методах работы, он записал меня на неподходящий день. И моим партнером по игре стал неподходящий человек, это уж точно.

Я все продолжала распинаться насчет замечательных качеств ручки, но, когда подняла взгляд, обнаружила, что Айвор даже не пытается смотреть на пишущее устройство у меня в руке: он уставился пониже, на мой скромный вырез и едва различимую ложбинку между грудями.

– Кхм, – слегка откашлялась я, пытаясь привлечь его внимание к предмету нашего задания. Но он просто улыбнулся, словно пребывая в мире собственных фантазий. Я инстинктивно свела края блузки, пожалев, что надела не свитер под горло.

И вот теперь я стояла рядом с ним в баре, и его рачьи глазки по-прежнему на меня пялились.

– Вы ведь Эмма? – проблеял он, делая шаг вперед. Я скосила взгляд на бедж, прикрепленный у меня на груди, слева, – как если бы хотела сама вспомнить свое имя.

– Э-ми-ли, – отчеканила я, словно обращаясь к годовалому ребенку. – Меня зовут Э-ми-ли.

– Эмма, Эмили, все едино.

– На самом деле нет.

– Нас сегодня утром поставили в одну пару, – горделиво сообщил он другим мужчинам, обступавшим его со всех сторон. – Мы неплохо провели время, как по-вашему, Эм?

Я ясно ощутила, как у меня по спине поползли мурашки.

– Меня зовут Э-ми-ли, а не Эм, – раздраженно бросила я. – И мне кажется, что вместе мы работали не особенно успешно.

– Да ладно вам. – Он огляделся по сторонам, но лицо у него было совсем не такое уверенное, как голос. – Из нас вышла отличная команда. Вы наверняка это почуяли.

Я с подчеркнутым равнодушием посмотрела на него. Никаких адекватных слов для завершения диалога не существовало, а если бы они и нашлись, я не стала бы трудиться их произносить. Я покачала головой, а все прочие неловко глядели в пол. Но я не сомневалась: стоит мне повернуться к ним спиной, как они начнут поощрительно хлопать его по спине. И называть молодчиной.

Вместе со своим наполовину выпитым бокалом я ретировалась в небольшое пустое пространство на краю стойки. В баре было полно народу, и уже минуты через две я поняла, почему на этом месте никто не стоит: здесь в меня то и дело упирались костлявые локти официантов, постоянно мельтешивших поблизости, передавая напитки и собирая опустевшую посуду. Иногда они не стеснялись просто отодвинуть меня плечом.

– Это наша зона, – гаркнула молоденькая девчушка с лицом, целиком состоящим из поджатых и заостренных мест. – Не занимайте ее.

– Гос-споди, – пробормотала я, но она меня не услышала, поглощенная чем-то слишком важным, чтобы постоять неподвижно хотя бы секунду. Все-таки я немного отодвинулась, чтобы выйти из «ее зоны», и стала рыться в сумочке в поисках телефона. В бокале у меня оставалось три маленьких глоточка или один большой. Еще максимум четыре минуты – и пойду.

Я тайком проглядела почту, надеясь, что: 1) меня никто не станет беспокоить и 2) будет казаться, что я кого-то жду. Я невольно задумалась, что же мы делали в таких случаях до появления мобильных с их хвалеными информационными возможностями. Вероятно, я бы задумчиво листала у этой стойки Financial Times или даже сочла уместным завязать разговор с незнакомцем, который мог бы оказаться интересным человеком? В любом случае в результате я наверняка стала бы гораздо информированнее. Зачем же тогда я захожу в Твиттер посмотреть, как там дела у Ким Кардашьян?

И я внутренне застонала, когда услышала возглас: «Эмили, не желаете еще одну?» Что, правда? Он не уловил намек? Я посмотрела в сторону Айвора, но он с кем-то увлеченно беседовал. Я осторожно огляделась, смущенно осознавая, что человек, который предложил мне выпить, сейчас наблюдает мое смятение. Мой взгляд ненадолго задержался на мистере Перони, который ухмылялся, являя миру ровные белые зубы. Я мысленно улыбнулась, вспоминая, как мать говорила мне (познакомившись с моим последним молодым человеком по имени Том): «Главное – зубы, Эмили. Ты всегда можешь положиться на мужчину с хорошими зубами». Ну да, ну да. И полюбуйтесь, чем это кончилось.

Больше значения я придавала тому, достигает ли улыбка глаз. И заметила, что у этого незнакомца она да, достигала. Я мысленно раздела его, даже не отдавая себе отчета в том, что делаю, и пришла к выводу, что его темный костюм, белая рубашка и галстук с чуть распущенным узлом надеты на хорошо сложенное тело. Представила себе его широкие голые плечи над могучей спиной, сужающейся к талии. Треугольник. А может, и не совсем треугольник. Трудно сказать, что там под костюмом. Иногда он скрывает массу грехов и огрехов. Но я надеялась, что моя оценка верна.

Он пристально смотрел на меня, рукой отбрасывая волосы набок, и я почувствовала, что от выреза блузки у меня поднимается жар. Я жалко улыбнулась, а потом постаралась вывернуть голову на 360 градусов – продолжая искать источник прозвучавшего голоса.

– Это «да» или «нет»? – Теперь его голос звучал чуть ближе. Мистер Перони ухитрился путем незаметных маневров оказаться почти рядом со мной – если не считать разделявшего нас посетителя. Почти сосед. А вот он уже и совсем рядом.

Словно не замечая его, я подумала: если вы живете через два или через три дома, это все равно называется «почти сосед»?

– Сколько вы уже приняли? – Он рассмеялся, а я продолжала бессмысленно таращиться на него, хоть и понимала каким-то краешком сознания, что на таком небольшом расстоянии он выше.

– Извините, мне показалось – меня кто-то зовет, – ответила я.

– Я Адам, – представился он.

– Вот как. Эмили. – Я выбросила вперед руку, которая тут же вспотела. – Я Эмили.

– Я знаю. Это написано у вас на груди. Довольно крупно.

Я посмотрела вниз и почувствовала, что краснею:

– Ага. Значит, разыгрывать из себя недотрогу – это не для меня.

Он наклонил голову набок, лукаво блеснул глазом:

– А кто сказал, что мы играем?

Я понятия не имела, играем мы или нет. Умение флиртовать вообще никогда не относилось к числу моих сильных сторон. Я никогда не знала, с чего начинать. Так что пусть сам играет, подумала я. Если, конечно, его интересует именно эта игра.

– Зачем вам тут бедж с именем? – осведомился мистер Перони, он же Адам, со всем кокетством, на какое способен мужчина.

– Я участвую в элитарной конференции, – заявила я очень смелым тоном, который вовсе не соответствовал моим ощущениям.

– Вот как? – Он улыбнулся.

Я кивнула:

– Учтите, в своей сфере я принадлежу к специалистам экстра-класса. По статусу и по эффективности мне практически нет равных.

– Ну и ну. – Он усмехнулся. – Значит, вы участник семинара продавцов туалетной бумаги? Я видел объявление на входе.

Я с трудом подавила улыбку.

– На самом деле это секретное совещание MI5, – прошептала я, озираясь с заговорщическим видом.

– Потому-то вы и написали свое имя через всю грудь? Чтобы никто не догадался, кто вы.

Я пыталась сохранить видимость невозмутимости, но уголки рта у меня неудержимо ползли вверх.

– Это мой оперативный псевдоним, – заявила я, похлопав по дешевой пластмассовой табличке. – Исключительно для конференции.

– Понимаю, агент Эмили, – ответил он, поднимая рукав и обращаясь к своим часам. – Значит, тот джентльмен по направлению три ноль-ноль – тоже агент?

Он ждал, чтобы я подхватила шутку, но я даже не знала, куда смотреть. Я вертелась во все стороны, тщетно пытаясь найти «три ноль-ноль» на своем внутреннем компасе. Он со смехом поймал меня за плечи и развернул так, чтобы я посмотрела на Айвора, который бурно жестикулировал, обращаясь к коллеге мужского пола и жадно пожирая глазами дамочку в обтягивающих кожаных штанах, расположившуюся позади упомянутого коллеги. К счастью, она явно не осознавала, что он впился в нее взором. Я невольно содрогнулась.

– Ответ отрицательный, – сообщила я, приставив руку к уху. – Это не агент. Дополнительная информация: это не джентльмен.

Адам рассмеялся. Похоже, ему понравилось, что я все больше проникаюсь шпионской темой.

– Следует ли классифицировать его как противника? – поинтересовался он.

– Ответ положительный. Можете его ликвидировать, если хотите.

Он прищурился, чтобы разглядеть бедж объекта.

– Айвор? – спросил он.

Я кивнула.

– Айвор Длиннон?

Он посмотрел на меня, ожидая реакции. Честно говоря, до меня далеко не сразу дошло, в чем тут соль. И все время, пока я соображала, он просто стоял и глядел на меня.

2

Вообще-то я не искала себе нового молодого человека. Я даже не знала, что этого хочу, – пока не появился Адам. Мы с Пиппой, моей соседкой по съемной квартире, жили в благословенном довольстве: ходили на работу, возвращались домой, устраивали чай на подносиках, а потом объедались шоколадом, пока смотрели подряд сразу несколько серий «Побега». Эти несколько кратких часов – просто рай земной, но наутро я встаю на весы и проклинаю четыре килограмма, которые набрала за зиму. И каждый год то же самое, и тут мало помогает тот факт, что я никогда не хожу в зал, за который плачу, между прочим, семьдесят два фунта в месяц. Я больше не влезаю в джинсы двенадцатого размера, которые преспокойно носила еще прошлым летом. Но вместо того чтобы купить себе четырнадцатый, я предпочитаю прочесывать магазины в поисках более щадящего двенадцатого, в который я все-таки смогу себя запихнуть. Я все лето провела в состоянии отрицания реального положения вещей. И до сих пор обманывала себя: теперь я мысленно твердила, что нам обещают бабье лето, и тогда-то ко мне вернется мотивация по части поддержания себя в форме.

Время от времени я куда-нибудь выбираюсь, особенно в районе дня зарплаты, но все эти выходы в свет – уж не те, что раньше. Может, потому, что я становлюсь все старше. А может, потому, что все прочие делаются моложе. Так или иначе, я не вижу особой пользы в том, чтобы стоять в битком набитом пабе, где нужно локтями прокладывать себе дорогу к барной стойке всякий раз, когда хочется выпить. Пиппа несколько раз, преодолевая мое бешеное сопротивление, затаскивала меня на концерты – но, к сожалению, мы так ни разу и не сходили в «O_2»[1]. Она предпочитает всякие подземные катакомбы, где группы (у меня такое ощущение, что она спала почти со всеми этими музыкантами) бесятся на сцене и призывают зрителей поступать точно так же. А я в одиночестве стою где-то сзади, слушая через наушники «Величайшие хиты из мюзиклов» (выведя звук погромче).

Слава богу, что есть Себ. Это мой лучший друг и, так сказать, мужская версия меня. Я бы вышла за него еще сто лет назад, если бы думала, что его можно хотя бы на какую-то долю процента сделать натуралом. Но увы – я вынуждена довольствоваться вечерами в звуконепроницаемой кабинке для караоке, где мы с ним сражаемся за лучшие строчки из «Отверженных». Мы познакомились во время моего «парикмахерского периода» (так он это называет). Было так: секретарская работа меня не удовлетворяла, вот я и пошла на вечерние курсы парикмахеров и визажистов. Видимо, я представляла, что стану кем-то вроде Ники Кларка[2] в юбке, что у меня будет модный салон посреди Мейфэра и что знаменитостям придется записываться ко мне за несколько месяцев. Вместо этого я три месяца провела за подметанием обрезков чужих волос и заработала экзему на руках – из-за едкого шампуня. Я вечно кидалась осуществлять какие-то свои малопродуманные идеи: меня всегда завораживали ложные представления о величии. К примеру, в нашем местном колледже я записалась на домоводство. При этом я вовсе не намеревалась узнавать, как делать хорошенькие диванные подушечки или часами отскребать пять слоев старой матовой краски с дряхлого комода. О нет, я собиралась стать новой Келли Хоппен[3] и каким-то образом обойти упорные труды и освоение основ – все то, что требуется для овладения новыми умениями. Я планировала отправиться прямиком в Нью-Йорк, где мне тут же, конечно, поручат разработать дизайн гигантского лофта для Чендлера из «Друзей». Незачем добавлять, что подушка так и осталась недоделанной, а образцы обоев и тканей, которые я купила для занятий, так больше и не узрели света дня.

Себ с близкого расстояния проследил по меньшей мере за четырьмя такими изменениями моего выбора будущей карьеры и неизменно – с огромным энтузиазмом – поддерживал каждое мое решение на сей счет, заверяя, что я «ну просто создана для этого». Но когда очередное увлечение проходило и я, валяясь на диване, жаловалась на свою полную никчемность, он старался убедить меня, что на самом-то деле мне не очень подходит такое занятие. Теперь-то я нашла свое призвание. Это произошло в несколько более позднем возрасте, чем я планировала. И тем не менее я понимаю: продавать людей – это мое. Я знаю, что делаю. И я делаю это хорошо.

– Итак, он аналитический аналитик и работает в IT? – с подозрением уточнил Себ на другой день. Мы сидели в парке Сохо-сквер и вдвоем ели один сэндвич и один салат из кафе «M&S». – Что бы сие ни означало.

Я с энтузиазмом закивала, хотя в глубине души испытывала такие же сомнения. Я помещала реальных людей на реальные рабочие места: продавцов-консультантов – в магазины, секретарей – в офисы, медсестер-стоматологов – в клиники. Информационные технологии – это совершенно особая новая игра, это отрасль чудовищных размеров, и мы в «Фолкнере» ее не трогаем: пусть тамошними кадрами занимаются специалисты.

– Судя по твоему рассказу, он большой шутник, – заметил Себ, отчаянно пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица. – Чем он тебя взял? Очаровал своими мегабайтами?

Я засмеялась:

– У него не такой вид, как ты мог бы ожидать.

– То есть без очков и без пробора посреди головы?

Улыбаясь, я помотала собственной головой.

– И его зовут не Юджин?

– Нет, – промычала я, набив рот хлебом с ростбифом. – Он высокий, у него темные волосы и отличные зубы.

– О-о, твоя мамочка будет в восторге.

Я тронула его за плечо:

– А еще у него очень сексуальный голос. Глубокий и таинственный. Как у Мэттью Макконахи, только без техасского акцента.

Себ насмешливо поднял брови:

– Отсюда следует, что он говорит совершенно не как Мэттью Макконахи.

Но я настаивала:

– Ты знаешь, о чем я. И большие руки, реально большие. И ногти очень аккуратные.

– Какого черта ты пялилась на его руки? – Себ чуть не подавился своим лимонадом (без газа). – Ты с ним провела всего пятнадцать минут и умудрились разглядеть, что там у него с кутикулами?

Обиженно пожав плечами, я заметила:

– Я просто говорю, что он явно заботится о своей внешности, и мне это нравится в мужчинах. Это важная вещь.

Себ хмыкнул:

– Все это очень мило, но каковы шансы, что ты с ним еще увидишься? По шкале от одного до десяти.

– Честно? Один. Или два. Во-первых, он из тех, у кого всегда есть девушка. А во-вторых, по-моему, он на все смотрел через пивные очки.

– Он был пьяный или просто… навеселе?

– Трудно сказать. Вообще они провожали кого-то из сослуживцев. И он, кажется, что-то говорил насчет того, что они перебрались сюда из какого-то паба в Сити, так что они явно уже какое-то время угощались. Адам-то нормально выглядел. Ну, может, он был такой… немного растрепанный, но я же не знаю, какой у него обычно вид. А вот из его приятелей один-два, похоже, уже сильно набрались, они с трудом на ногах держались.

– Обслуге в «Гросвеноре», конечно, очень понравилось, что у них заправляется такая публика, – рассмеялся Себ.

– Кажется, их попросили покинуть помещение – тогда же, когда я сама уходила. – Я скорчила гримасу. – Как раз начинали подтягиваться клиенты-толстосумы, а бар больше напоминал не почтенное заведение на Парк-Лейн, а что-то такое на Магалуфе.

– Похоже, дело дрянь, – проговорил Себ.

Я сморщила нос:

– Ну да. Думаю, вероятность того, что он проявится, близка к нулю.

– А ты посмотрела на него особенным взглядом? – поинтересовался он.

– Каким еще взглядом?

– Сама знаешь. Есть такое выражение лица: «затащи меня в постель, а то потеряешь навеки». – Он помахал ресницами и облизал губы самым несексуальным манером – как пес после того, как ему насыпали шоколадных шариков. Один мой потенциальный поклонник некогда сообщил ему, что у меня «глаза, навевающие мысли о спальне» и «пухлейшие на свете губы». Разумеется, потом Себ повторял мне это несметное количество раз. – Ну так что, посмотрела или нет?

– Да иди ты!

– В чем ты была? – спросил он.

Я поморщилась:

– Черная юбка-карандаш, белая блузка. А что?

– Он позвонит. – Себ улыбнулся: – Вот если бы ты была в этом платье-палатке, которое ты ухватила на распродаже в Whistles, тогда я бы сказал – без шансов. Но я видел твою юбку-карандаш. Шансы – от средних до высоких.

Я засмеялась и кинула в него вялым листком салата. У каждой женщины должен иметься такой вот Себ. Он дает откровенные – до жестокости – советы, которые иногда совершенно сбивают меня с толку и заставляют переоценить всю свою жизнь. Но сегодня, как ни удивительно, я способна принять его умозаключение. И сейчас я даже рада, что у меня есть такой специалист, который может разобраться в ситуации. Потому что он всегда, черт побери, оказывается прав.

– И как же ты намерена сыграть, когда он позвонит? – осведомился Себ, извлекая лист салата из бороды и бросая его в траву.

– Если он позвонит, – подчеркнула я. – Сыграю как всегда. Роль застенчивой скромницы.

Себ расхохотался и повалился на спину, щекоча себе ребра для вящего эффекта:

– Из тебя такая же скромница, как из меня мачо.

У меня возникло сильное искушение опрокинуть ему на голову оставшееся содержимое пластмассовой салатницы, пока он корчится от смеха на траве, но я знала, что в таком случае это, скорее всего, перерастет в полномасштабную продуктовую битву. В ближайшие часы мне предстояло еще много дел и как-то не хотелось подвергать свою шелковую рубашку массированной атаке с применением приправ, содержащих бальзамический уксус. Так что я просто слегка пнула его носком своей лакированной туфли-лодочки.

– И ты все время объявляешь себя моим другом? – надменно вопросила я, поднимаясь, чтобы уйти.

– Объявишь мне, когда он объявится! Позвонишь, когда он тебе позвонит! – крикнул Себ мне вслед. Он продолжал хихикать.

– Я тебе позвоню, когда он позвонит! – крикнула я в ответ, уже дойдя до ворот парка.

Чуть позже, посреди одной из моих дневных встреч, у меня зазвонил телефон. Мой клиент, китайский бизнесмен, с помощью переводчика искавший персонал для своей неуклонно расширяющейся компании, жестом показал мне, чтобы я ответила на звонок. Вежливо улыбнувшись, я покачала головой, но надпись «Неизвестный номер» подогрела мой интерес. После еще трех сигналов предприниматель взглянул на меня умоляюще: можно подумать, он прямо-таки упрашивал меня отозваться.

– Извините, – произнесла я и вышла. Ну держитесь. Если это не что-то важное, я вам покажу.

– Эмили Грандбок, – сказала я, проведя пальцем по экрану айфона и поднеся аппарат к уху.

– Грандбок? – переспросил голос в динамике.

– Да. Чем я могу вам помочь?

– Неудивительно, что они не стали помещать вашу фамилию на бедж. – Он засмеялся.

По шее у меня явно поползла краснота, снизу вверх. Ее сполохи добрались до моих щек.

– К сожалению, в данный момент у меня деловая встреча. Могу я вам перезвонить?

– Не помню, чтобы у вас был такой шикарный аристократический выговор. Или вы всегда так по телефону?

Я промолчала, но улыбнулась.

– Ладно, перезвоните, – разрешил он. – Это Адам, кстати. Адам Бэнкс.

Он думает, что я дала свой номер какому-то несметному количеству мужчин?

– Пришлю вам эсэмэску, – добавил он. – А то вдруг мой номер у вас не высветился.

– Благодарю вас. Я постараюсь в ближайшее время с вами связаться.

Я отключилась, но успела услышать его смешок.

Остаток встречи я толком не могла сосредоточиться и даже поймала себя на том, что норовлю свернуть ее раньше времени. Впрочем, я не хотела перезванивать ему слишком быстро: иначе он подумает, что я прямо рвусь с ним пообщаться. Поэтому, когда переводчик сообщил, что клиент желал бы показать мне свое новое офисное пространство, находящееся несколькими этажами выше, я с благодарностью ухватилась за это предложение.

Неделю спустя, во время нашего совместного обеда, мне пришлось объяснять Адаму, почему в тот раз я перезвонила ему только через три часа.

– И вы всерьез предполагаете, что я клюну на такую басню? – спросил он недоверчиво.

– Ну вот честное слово. Я не из тех, кто нарочно оттягивает разговор, просто чтобы показаться крутым. Может, часок и могла бы заставить вас понервничать. Но три? Это уж просто грубо. – И я рассмеялась.

У него появились морщинки у глаз: он сдерживал улыбку.

– И вы застряли в лифте? И все это время там проторчали?

– Да. Три реально длинных часа. С человеком, который почти не говорит по-английски. И с двумя суперумными телефонами. Как выяснилось, ни одному из них не хватает ума позвать на помощь.

Он поперхнулся своим совиньон-блан и, брызгая вином, заметил:

– Вот вам и китайская техника.

Когда я месяц спустя познакомила Адама с Себом, мы успели встретиться с ним (с Адамом) еще восемнадцать раз.

– Ты что, серьезно? – простонал Себ, когда я третий вечер подряд заявила, что не могу с ним увидеться. – Когда ты сможешь и меня вписать в свой график свиданий?

– Только вот не надо этой ревности, – поддразнила я его. – Завтра вечером – как тебе?

– Если только он не попросит тебя о еще одной встрече, да?

– Обещаю, завтрашний вечер – твой и только твой. – Хотя даже в этот момент, произнося эти слова, я чувствовала некоторое огорчение.

– Ладно. Чем займемся? – спросил он не без обиды в голосе. – Тут вышел фильм – по книге, которую мы оба когда-то обожали.

– «Виноваты звезды»? – Я не думала ни секунды. – Мы с Адамом сегодня вечером идем.

– А-а.

Я почувствовала его разочарование, и мне тут же захотелось отвесить себе пощечину.

– Ничего страшного, – проговорила я с напускной бодростью. – Я завтра еще раз схожу. Книга была потрясающая, значит, и фильм должен быть классный, правда? Мы с тобой просто обязаны вместе его посмотреть.

– Ну, если ты так уверена… – Казалось, настроение у Себа немного улучшилось. – Смотри там, не слишком им наслаждайся со своим дружком.

Случайности – тонкая штука. Когда мы сидели в кино, я слишком отчетливо осознавала, что рядом Адам ерзает в своем кресле, то и дело поглядывая на экран телефона.

– Что ж, очень милая сказочка, – заключил он, когда часа через два мы вышли на улицу.

– Тебе-то хорошо, – заметила я, хлюпая носом и стараясь понезаметнее высморкаться в салфетку. – А мне завтра опять все это переживать.

Он остановился и повернулся ко мне:

– Почему так?

– Потому что я обещала Себу пойти с ним.

Адам вопросительно поднял брови.

– Мы с ним оба очень любили эту книгу и всегда клялись, что, когда снимут фильм, мы пойдем на него вместе.

– Но ты его уже увидела, – заметил он. – Работа сделана.

– Я знаю, но это такая вещь, которую мы с ним хотели сделать вдвоем.

– Мне нужно познакомиться с этим Себом, который пытается тебя увести, – произнес он, притягивая меня к себе и, чего уж там, вдыхая запах моих волос. Потому что он ткнулся в них носом.

– Если бы он был натурал, для тебя возникли бы серьезные проблемы, – засмеялась я. – А так тебе не о чем переживать.

– Все равно давайте все вместе соберемся как-нибудь вечерком на той неделе. Обсудим достоинства и недостатки глупого фильма, который мы только что посмотрели.

Я нанесла ему шутливый удар по руке, а он поцеловал меня в макушку. Казалось, мы с ним уже давным-давно, но восторг от того, что он просто здесь, рядом, до сих пор пузырьками носился у меня в крови, словно наполняя огнем каждый нерв. И я не хотела, чтобы это ощущение когда-нибудь исчезло.

Еще слишком рано было строить уверенные прогнозы, но во мне росло нечто такое, чего никто не мог разглядеть, какая-то незримая часть меня, которая надеялась, что у нас с ним происходит нечто особое. Мне не хватало храбрости (а может, глупости), чтобы распевать со всех доступных крыш, что Адам – «тот самый, единственный», но мне нравилось, как все это ощущается. Ощущалось это необычно – в том смысле, что совсем не походило ни на что предыдущее. И я скрестила все возможные пальцы, надеясь, что моя интуитивная догадка окажется верной.

Нам друг с другом было комфортно – не до той степени, чтобы я оставляла дверь в ванную нараспашку, но я уже не так безумно волновалась, подходит ли лак для ногтей к оттенку помады. А ведь в моей жизни было мало молодых людей, которые задерживались в ней достаточно надолго, чтобы увидеть, как эти цвета перестают у меня гармонировать.

– А не слишком ли рано применять себометр? – спросил Себ, вытирая глаза, когда двадцать четыре часа спустя мы с ним выходили из того же кино. – Еще ведь даже месяц не прошел?

– Большое спасибо, ты всегда в меня вселяешь такую уверенность, – мрачно отозвалась я. Признаться, я тоже всхлипывала (как и вчера), но, поскольку я была с Себом, это не имело значения. Я взяла его под руку, объединяя нас в этой грусти по поводу финала.

– Я не хочу показаться пессимистом, но тебе не кажется, что у вас все как-то слишком интенсивно? Такие штуки обычно не длятся долго. Ты с ним видишься почти каждый вечер. У вас очень быстро началось – но, может, быстро и прогорит? Не забывай, я-то знаю, какая ты.

Я улыбнулась, хотя меня немного задело его – разумеется, совершенно несправедливое – предположение, что у нас с Адамом просто мимолетный романчик.

– Нет, Себ, я никогда такого раньше не чувствовала. И мне нужно, чтобы ты с ним познакомился. Потому что мне кажется – возможно, это превращается во что-то серьезное. И мне важно, чтобы он тебе понравился.

– Но ты же знаешь, что получишь очень честную оценку, – заметил он. – Ты к этому готова?

– Думаю, он тебе придется по душе, – ответила я. – А если нет – притворись, что пришелся.

Он рассмеялся:

– А есть какие-то запретные темы? К примеру, рассказ о том, как ты предлагала мне жениться на тебе? Или о том, как на концерте Take That ты кинула в музыкантов своими трусами?

Я тоже засмеялась:

– Ну и что, можешь про все это рассказывать. И вообще говори что хочешь. Нет ничего такого, о чем он не должен знать.

– Погоди. – Себ наклонился и издал такой звук, будто его вот-вот стошнит. – Ага, теперь получше. Так о чем мы говорили?

– Тебе известно, что ты умеешь жутко доставать людей? – спросила я со смехом.

– А ты бы сама не захотела, чтобы я вел себя по-другому.

– Если серьезно, он довольно сдержанный тип, так что вряд ли ты сумеешь его так уж легко ошеломить.

Да уж, сдержанность Адама меня всегда поражала. Температура его ледяной выдержки приближалась к абсолютному нулю. В его мире все всегда спокойно и под контролем – что-то вроде моря без всяких волн. Он не злится, когда перед нами мучительно медленно тащится машина, которую невозможно обогнать. Он не обзывает «Юго-восточные железные дороги» всеми возможными эпитетами, когда листопад на путях вызывает задержки поездов. И он не винит соцсети во всех бедах Земли. «Если тебе не нравится то, что они выкладывают, зачем ты туда вообще ходишь?» – спрашивал он, когда я жаловалась, что мои школьные друзья постят каждое слово, срыгивание и испускание газов, произведенные их дитятей.

Никакие банальные происшествия, которые заставляли меня кипеть от негодования почти каждую минуту каждого моего дня, казалось, совершенно его не трогали. Может, он нарочно пока отстранялся, осторожно прокладывая себе путь так, чтобы не задевать мои собственные волны и течения. Может, думала я, потом он мне начнет рассказывать обо всяких своих проблемах. Мне хотелось, чтобы он говорил о себе побольше. Мне требовалось убедиться, что в венах у него настоящая кровь и что она будет сочиться наружу, если он порежется.

Я несколько раз пыталась спровоцировать его на острую эмоциональную реакцию – в сущности, просто чтобы проверить, бьется ли у него вообще сердце. Но мне все никак не удавалось его расшевелить. Казалось, он совершенно доволен тем, что беззаботно бредет по жизни. Казалось, у него нет ни потребности, ни желания предлагать мне что-то большее. Может, я к нему несправедлива. Может, он просто так устроен. Но мне время от времени хочется, чтобы кто-то бросил мне вызов, даже если это будет просто в форме обсуждения какой-нибудь статейки в Daily Mail. Да пусть это будет что угодно, лишь бы оно позволило мне заглянуть в его мир. Но, несмотря на все мои усилия, в итоге всегда оказывалось, что говорим мы обо мне, даже когда я сама начинала задавать ему вопросы. Я не могла отрицать, что иногда эта перемена казалась очень освежающей: последний молодой человек, с которым я провела вечер, весь этот вечер трепался о своей страстной увлеченности видеоиграми. Но Адам постоянно отклонял все мои вопросы о нем. И я спрашивала сама себя: а что я о нем, собственно, знаю?

Вот для чего мне потребовалось участие Себа. Он из тех, кто умеет пробуриться сквозь все эти бесчисленные оболочки, окутывающие истинный характер человека, и проникнуть в самую душу – которую собеседник часто обнажает перед ним всего через несколько минут после того, как с ним познакомился. Как-то раз он спросил у моей матери, был ли мой отец ее единственным мужчиной. Я тут же закрыла уши руками и запела «ля-ля-ля», но все-таки услышала ее признание. Оказывается, у нее был чудесный роман с одним американцем, как раз перед тем, как они с моим отцом стали жить вместе.

– Но это не была такая интрижка, о которых сегодня говорите вы, молодые, – заметила она. – Никаких тайных свиданий и аморального секса. Мы оба не состояли в браке, так что это не была связь в вашем смысле. Просто замечательная встреча двух людей, которые во всем находились на одной волне.

Я так и раскрыла рот от удивления. Мало мне потрясения, что моя мать, судя по всему, занималась сексом больше двух раз в жизни (в результате этих двух раз она произвела на свет меня и моего брата), так в этом еще и участвовал не только мой отец? Дочерям редко выпадает возможность услышать из уст родителей такие вот драгоценные откровения об ушедших временах. Не успеешь оглянуться, а спрашивать уже некого. Но когда ты с таким, как Себ, наружу выплывают все крупицы истины, и ты даже не понимаешь, как это происходит.

В общем, мы с Адамом и Себом договорились, что в ближайший же уикэнд пересечемся в одном баре в Ковент-Гардене. Я не хотела предлагать, чтобы мы прямо вот пообедали вместе – на случай, если встреча покажется немного натужной и неловкой. Но все-таки надеялась, что вечер естественным путем выльется в совместный ужин. Мы еще не допили первый бокал, когда Себ уже спросил Адама, где тот вырос.

– Возле Рединга, – ответил он. – А когда мне было девять, мы перебрались в Севенокс. А ты?

Вот он, его излюбленный прием. Но Себа так просто не собьешь.

– Я родился в одной больнице в Луишеме и с тех пор там остаюсь. Ну, не в роддоме, конечно, а в двух улицах от него, буквально. Рядом с Хай-стрит. Пару лет назад я ездил в Севенокс. Я тогда встречался с одним парнем – у него было там дизайнерское консалтинговое бюро. Там очень мило. А что тебя сподвигло на переезд из Рединга?

Адам неловко поерзал:

– Э-э… Отец умер. У мамы в Севеноксе жили друзья, и ей не помешала бы помощь – она теперь нами одна занималась. Мной и младшим братом. В Рединге ей было незачем оставаться. Отец много лет работал там в майкрософтовском филиале, но теперь…

Он умолк.

– Ну да, я вот тоже потерял отца, – сообщил Себ. – Мерзко, а?

Адам печально кивнул.

– И что же, твоя мама до сих пор одна? Или она кого-нибудь встретила? – спросил Себ и тут же с виноватым видом добавил: – Прости, я ведь так понял – она еще с нами?

Адам снова кивнул:

– Слава богу, да. Она до сих пор в Севеноксе. И до сих пор одна.

– Тяжело, когда они одни, правда? – проговорил Себ. – Чувствуешь куда больше ответственности за них. Даже когда ты еще ребенок; и это дети должны вести себя как настоящие взрослые.

Подняв брови, Адам опять кивнул. Я не могла поддержать этот разговор, поскольку и отец, и мать у меня, к счастью, живы. Поэтому я предложила принести нам всем еще выпить.

– Да я сам, – вызвался Адам, с явным облегчением хватаясь за эту возможность на время избавиться от допроса, который ему учинил Себ. – Вам то же самое?

Мы с Себом кивком ответили положительно.

– Ну и? – спросила я, едва Адам повернулся к нам спиной.

– Очень славный, – изрек Себ. – Очень.

– Но? – Я чувствовала, что грядет какое-то «но». Сердце у меня, что называется, ушло в пятки.

– Даже не знаю. Есть в нем что-то такое… пока не понимаю, в чем тут дело.

В эту ночь, уже после любви, мы с Адамом лежали рядом, проводя пальцами друг другу по груди, и я снова подняла тему его родителей.

– Как по-твоему, я бы понравилась твоей матери? – спросила я.

Он перекатился на бок и приподнялся, опираясь на локоть. Свет был выключен, но занавески мы оставили открытыми, и в ярком свете луны я видела его силуэт, совсем рядом. И я чувствовала на своем лице его дыхание.

– Конечно понравилась бы. Она бы решила, что ты – просто совершенство.

Я невольно отметила, что он сказал «она бы решила», а не «она решит». Огромная разница. Первое – нечто гипотетическое. Второе – нечто более весомое, нечто такое, что выражает определенные намерения. То, что он выбрал условное наклонение, а не будущее время, говорило о нем очень много.

– Значит, ты в ближайшее время не планируешь нас знакомить? – Я постаралась, чтобы мой вопрос прозвучал как можно легковеснее.

– Мы вместе всего месяц. – Он вздохнул, явно чувствуя истинный вес вопроса. – Давай не будем спешить. Посмотрим, как все повернется.

– Получается, я достаточно хороша, чтобы со мной спать, но недостаточно хороша, чтобы знакомить меня с твоей матерью?

– Ты хороша и для того и для другого. – Он засмеялся. – Просто давай не будем торопить события. Никакого давления. Никаких обещаний.

Горло у меня так и сжалось. Борясь с этим ощущением, я отвернулась. Никакого давления, никаких обещаний? Это еще что такое? И почему для меня это вдруг так важно? Я могла сосчитать всех своих любовников на пальцах двух рук. Каждый из них для меня что-нибудь да значил, если не считать одного поразительно нехарактерного для меня одноразового эпизода после празднования совершеннолетия одной моей подруги.

Ну да, я раньше и влюблялась, и просто ощущала желание, но я не могла вспомнить, чтобы прежде у меня возникало в отношениях с мужчиной подобное чувство защищенности. Адам вызывал у меня именно такое чувство – а также вышеперечисленные. Можно было проставить галочки напротив всех пунктов в списке – всех до единого. Впервые в своей взрослой жизни я ощущала себя целостной – как если бы все кусочки пазла наконец встали на свои места.

– Ладно, – произнесла я. Меня саму раздражала собственная липучесть. Я бы с радостью продемонстрировала его какой-нибудь троюродной сестре сводной тетки моей матери. Но он, видимо, смотрел на это иначе. И мне это было неприятно. И я ничего не могла с собой поделать.

3

Внизу просигналила машина.

Пиппа (она курила, свесившись из окна) крикнула мне:

– Прикатил твой парень! На своей шикарной тачке.

– Ш-ш-ш, – укоряюще прошипела я. – Услышит.

– До него три этажа. И его, черт побери, слышит половина улицы, так что я бы насчет этого не переживала.

Я частично протиснулась в то же самое окно и помахала ему. Он прогудел в ответ, и наш сосед Билл поднял голову, оторвавшись от мытья собственной машины.

– Все нормально, Билл! – успокоила его Пиппа. – Это просто кавалер Эмили прибыл.

Пожав плечами, Билл вернулся к своему занятию. Идеальный сосед: настороже, когда надо, а когда не надо, делает вид, что ничего не замечает.

Мы с Пиппой не соответствовали типичной демографической ячейке данного района: статистической нормой здесь считалась молодая семейная пара, среднее количество детей – 2,5. Все они уверяли, что обожают Ли, этот отличающийся большим человеческим разнообразием анклав между Луишемом и Блэкхитом, но и мы, и они знали, что они лишь ждут возможности вскарабкаться на очередную социальную ступеньку и перебраться в богатенький Блэкхит. (Эта ступенька была, надо признать, очень высокой.) Зона «Юго-Восток-3» – вот где всем хотелось очутиться. Там чувствуешь себя, словно ты не в Лондоне, а в какой-то забавной деревушке. И там полно открытых пространств, совершенно необозримых. Говорят, в XVII веке там хоронили жертв чумы, Черной смерти, отсюда и название Блэкхит – «черная вересковая пустошь». Но это мало беспокоит наших современников, которые летним вечерком не прочь устроить там импровизированный пикник с шашлыками. Мы с Пиппой много раз присоединялись к этим веселящимся массам, которые делают вид, будто там живут, и зажигали огонь под одноразовым подносиком из фольги, поспешно купленным на ближайшей заправке. Мы как-то всегда приходили туда слишком поздно, и нам уже не доставались лучшие места (возле пабов). Когда мы набирались храбрости и считали, что сегодня британская погода нас не подведет, было уже четыре часа дня и в Sainsbury успевали вымести подчистую весь шашлычно-грильный отдел.

– О-о, ты роскошно выглядишь, – отметила Пиппа.

Я сделала вид, что разглаживаю свое обтягивающее платье спереди, хотя разглаживать там было, прямо скажем, нечего.

– Ты думаешь?

Я почти час мучительно выбирала, что надеть. Миленькая блузка и белые джинсы – более непринужденный наряд. Платье с особой структурой – более формальный. При этом мне не хотелось создавать впечатление, будто я приложила слишком много стараний. Но мне показалось, что приложить недостаточно усилий в таком случае – это еще хуже. В итоге победило это самое платье темно-синего цвета. Креп сжимал мне талию, облегал бедра и заканчивался чуть ниже колена. Декольте было самое скромное, зато этот крой очень выигрышно подавал мою грудь. Как заметила бы моя мать, «это платье натянуто везде, где нужно».

– Волнуешься? – спросила Пиппа.

– Да нет, все нормально, – соврала я. Ей незачем было знать, что после выбора наряда я еще целый час провела, орудуя феном, собирая волосы в высокую прическу, распуская их, снова собирая. Они успели отрасти до плеч, даже сильнее: я уже довольно давно им такого не позволяла. Вид оживляли несколько мелированных прядей среди моих натуральных рыжих. В итоге я все-таки решила все это поднять, а две прядки убедила спуститься по обеим сторонам лица, чтобы выглядеть не так строго. Пару дней назад я сделала французский маникюр, и он до сих пор хорошо держался. Макияж – легкий, типа «естественный», я всегда такой предпочитала. Мне хотелось создать образ непринужденного шика. В конце концов, я ведь просто ехала знакомиться с матерью своего молодого человека. На самом деле я меньше готовилась к свадьбам близких подруг.

– Удачи, – окликнула меня Пиппа, когда я уже взялась за ручку двери. – Она тебя страшно полюбит.

Но я, увы, не разделяла ее уверенности.

Идя по дорожке к машине, с букетом в руке, я заметила, что Адам смотрит на меня, и постаралась вышагивать как можно элегантнее.

– Ого, выглядишь великолепно, – сообщил он, когда я забралась в машину и наклонилась его поцеловать. Процедура длилась несколько дольше, чем мы ожидали, и я упрекнула его, что он размазал мне всю помаду.

– Да, придется тебе, видно, заново краситься. – Он с улыбкой вытер губы. – А колготки запасные ты прихватила? – Его рука прошлась по моим ногам, снизу вверх. – А то вдруг я эти порву.

Я подняла взгляд на Билла, полировавшего капот, и беззлобно отпихнула руку Адама.

– Ну хватит, а? У бедняги уже был инфаркт. Хочешь, чтобы я ему устроила еще один?

– Скорее всего, он уже много лет не видел ничего столь же интересного, – рассмеялся он.

Цыкнув на него, я повернулась и осторожно уложила цветы на заднее сиденье.

– Ага, пытаемся на кого-то произвести впечатление, да? – осведомился он с улыбкой.

– Ха-ха, жутко смешно.

– Как ты вообще насчет этого, нормально? – Он взял меня за руку.

– Вообще меня немного тошнит, – призналась я. – Я в своей жизни знакомилась только с одной матерью.

Он рассмеялся:

– Похоже, встреча прошла не слишком успешно, раз ты здесь, со мной.

Я слегка толкнула его локтем – уже привычный шутливый жест:

– Для меня это очень важно. Если я ей не понравлюсь, это конец. Ты меня, скорее всего, даже не повезешь обратно.

– Она тебя сразу полюбит, – заверил он, порываясь взъерошить мне волосы.

Я перехватила его руку:

– Даже не думай. Ты хоть представляешь, сколько времени ушло на эту прическу?

– Черт возьми, ты тратишь гораздо меньше сил на все эти украшательства, когда со мной куда-нибудь выходишь. Надо тебя почаще знакомить с моей матерью.

И он снова засмеялся.

– Мне больше не нужно стараться произвести на тебя впечатление, – пояснила я. – Ты у меня по струночке ходишь. А теперь мне надо завоевать еще и твою мать. Если смогу перетянуть ее на свою сторону, обрету возможность править миром. – Я издала зловещий смешок.

– Я ей сказал, что ты самая обычная женщина. Тебе пора начать вести себя соответственно.

– Ты ей сказал, что я обычная? – взвизгнула я, изображая бурный протест. – Не очень-то интригующе звучит, как по-твоему? Ты что, не мог меня описать поинтереснее? – На лице у него расплылась ухмылка. – Ну, что еще ты обо мне поведал?

Немного подумав, он ответил:

– Что ты веселая, умная и готовишь очень неплохой английский завтрак.

– Адам! – простонала я. – И это все? Я для тебя – всего лишь поставщик сосисок?

Тут мы оба рассмеялись.

– Нет, ну правда, как по-твоему – я ей понравлюсь?

– Она тебя полюбит. Правда. Да и как тебя не любить?

Если он таким окольным путем объявляет, что любит меня, пускай, решила я. Не идеальное признание, но сойдет. Он еще не объяснился по-настоящему, но мы пока провели вместе меньше двух месяцев. Так что я предпочитала видеть его чувства в том, что он для меня делал. Скажем, иногда он в обеденный перерыв заходил ко мне в офис, принося мне сэндвич, чтобы я могла перекусить, никуда не выходя. Или, к примеру, один раз я валялась у себя в квартире с простудой, и он явился и лег рядом со мной на кровать, и я его всего обчихала и обсопливила. Я рассуждала так: ведь все это явно стоит дороже, чем три глупых слова? Всякий может их произнести, на самом деле ничего такого не чувствуя. Поступки говорят о человеке больше, чем слова, вот какая у меня была философия. И я старалась ее придерживаться – разумеется, до тех пор, пока он не промолвит бессмертное «я тебя люблю», и тогда на все его поступки можно будет наплевать с высокой горки.

Мы выехали на А21, слушая «Легкое радио»: Адам сообщил, что это любимая станция его матери. Мол, это мне поможет войти в нужное настроение. Я бы предпочла на время выкинуть из головы предстоящее знакомство с его родительницей. Мне как-то не очень хотелось сейчас забивать эту самую голову ее излюбленными мелодиями.

– Ну, какая она? – спросила я.

Он задумчиво потер щетину на подбородке.

– Думаю, она как все матери. Любит вить гнездо и всех мирить. Всеми силами старается оберегать своих детей. Всегда на их стороне. Надеюсь, и я тоже всегда ее защищаю и берегу. Не терплю, чтобы при мне о ней плохо отзывались. Она хорошая женщина.

На меня и без того давила необходимость ей понравиться, но его комментарий еще больше усилил это давление. Если же, паче чаяния, она не понравится мне… Я уже понимала, что мне придется разбираться с этим в одиночку. И я подумала: и ради меня, и ради нее нужно, чтобы эта встреча прошла успешно. Я должна постараться.

Я обрадовалась, когда из динамиков полилось «Лето» Уилла Смита. Мы помнили все слова и оба подпевали, пока дело не дошло до строчки про запах шашлычного дыма, который навевает ностальгию.

– Никакой не «запах дыма». – Он рассмеялся. – Он поет про «запах дамы»!

– Вот еще глупости, – возразила я. – Какой еще дамы? Почему от этого ностальгия? У них пикник, сосиски шипят на гриле – и тут эти ребята вдруг подмечают, какой ностальгический аромат у дамочки, которая идет мимо?

Он покосился на меня так, словно я спятила.

– Каким должен быть запах шашлыка, чтобы вызывать ностальгию?

– Мне даже не верится, что мы вообще это обсуждаем. Все знают, что там «запах дыма».

– Погуглим, когда к маме приедем.

Мне понравилось, что он сказал просто «к маме», а не «к моей маме». Я ощутила себя более причастной к его семейному кругу.

– Это «Легкое радио» – просто кладезь открытий, – заметила я. – Вот уж не знала, что твоя мать – фанат хип-хопа. Кто бы мог подумать?

Лицо у него изменилось, и в салоне машины словно повеяло холодом.

– Ты говоришь о моей матери, – произнес он довольно сердитым тоном. – Тебе не кажется, что это было неуместное замечание?

Я засмеялась, думая, что это он просто мне подыгрывает. Но ведь я уже заметила, как он поджимает губы, как у него напрягаются скулы. Я должна была ощутить, что для него это не шутка.

– О-о, только вот не надо пафоса. – Я хихикнула, глянула на него, чтобы убедиться – сейчас его лицо дрогнет в улыбке. Но оно оставалось все таким же ледяным.

– Ты проявляешь неуважение.

Я подавила смешок:

– Господи, да я просто…

– Ты просто – что? – резко бросил он.

Включив сигнал, он перешел на полосу медленного движения, и я, с трудом переводя дыхание, мысленно прокрутила в голове эти несколько минут нашего общения. Я так и видела, как на ближайшем же съезде он разворачивает машину. А потом высаживает меня на тротуаре возле квартиры, где я живу. И уносится прочь. Как мы так быстро перешли от невинного перешучивания к вот этому? Почему он вдруг встал на дыбы? Как за такое короткое время все могло повернуться так ужасно неправильно?

Он вцепился в руль обеими руками, и костяшки у него побелели. Я положила руку ему на кисть.

– Прости?.. – неуверенно пробормотала я, толком не зная, за что, собственно, извиняюсь.

– Ты хочешь это сделать или нет? – Голос у него смягчился. – Потому что, если ты не готова, можно просто все отменить.

Он так говорил, словно я – какой-то подопытный зверек. Может, так оно и было.

– Прости меня, – сказала я тихо. На самом деле я не хотела, чтобы в моем голосе звучали эти примирительные интонации, но я ничего не могла с собой поделать: если честно, его реакция меня потрясла.

Он переключил радио на «Поцелуй FM», и до конца пути мы больше не разговаривали.

4

– Я всегда давала себе клятвы, что не превращусь в мамашу, которая делает такие вещи, но позвольте мне показать вам хотя бы вот эту.

Адам застонал, глядя, как его мать пролистывает здоровенный фотоальбом, лежащий у нее на коленях. Обложка у альбома была кожаная, темно-бордового цвета.

– И нечего стонать, – укорила она его. – Ты был самый очаровательный ребенок.

Она похлопала по цветастой ткани, обтягивающей диван, и я уселась на него рядом с ней.

– Вот смотрите. – Она показала пальцем. – Это Адам и Джеймс у нас в саду, еще в Рединге. У них разница тринадцать месяцев, но тут их не отличишь друг от друга, правда? Они были такие замечательные дети. Все соседи в один голос твердили, какие у них милые мордашки. И никто никогда не слышал, чтобы они плакали. Они были идеальные.

Я подняла взгляд на Адама. Хмыкнув, он сунул руки в карманы и отошел к книжному шкафу, стоявшему в углу. Наклонив голову набок, он читал надписи на корешках примерно двух десятков альбомов, украшавших собой полки. На каждом переплете был аккуратно отмечен год.

– Прекрасно, когда столько фотографий, – заметила я. – Таких, на которые можно по-настоящему смотреть.

– Как вы правы, милая. Теперь их никто не печатает, ведь так? Снимают их своими новомодными телефонами и, наверное, больше на них не смотрят. И очень жаль. Вот как надо выставлять фотографии. – Она нежно погладила прозрачную пластиковую пленку, которая отделяла ее от изображения четырехлетнего Адама: расплывшись в улыбке, он гордо воздевал вверх какую-то рыбешку. За его спиной улыбался в камеру мужчина.

– Это отец Адама? – робко поинтересовалась я.

Адам уже извинился передо мной за свою вспышку, но я все равно очень волновалась. Я никогда не видела эту сторону его натуры, поэтому теперь невольно задумалась – может, вопрос насчет его отца относится к «неуместным»? Но он не повернулся ко мне. Он стоял не шелохнувшись, чуть ссутулив плечи, словно перед прыжком.

После совсем небольшой паузы его мать ответила:

– Да. – Казалось, она сдерживается, чтобы не зарыдать. – Это мой Джим. Он был такой хороший человек. Настоящий столп нашего общества. Куда бы мы с ним ни пошли, все всегда говорили: «Ага, вот идут Памми и Джим». Мы с ним были идеальной парой.

Грудь у нее начала подниматься от чувств, и она быстро извлекла платок из рукава кардигана.

– Прошу прощения, милая. – Она высморкалась. – Прошло столько лет, но я до сих пор так это переживаю. Очень глупо, я знаю. Но тут уж ничего не поделаешь.

Я сжала ее руку в знак сочувствия:

– Нет-нет, что вы, совсем не глупо. Вам наверняка ужасно тяжело из-за этого. Даже представить себе не могу. И ведь ваш муж был совсем молодой?

– Ладно, ладно, мама, все в порядке, – негромко произнес Адам, подходя и опускаясь перед ней на колени. Она тут же выпустила мою руку и окружила его лицо своими ладонями, поглаживая пальцами его двухнедельную бороду. По щекам у нее текли слезы, и он осторожно вытирал их. – Ничего страшного, мама. Все в порядке.

– Я знаю, я знаю, – проговорила она, выпрямляясь, словно это могло придать ей сил. – Не понимаю, почему на меня до сих пор это находит.

– Я уверена, это совершенно нормально, – заметила я, снимая свою руку с ее колена (с того места, на которое она ее уронила).

Убирая выбившуюся прядь за ухо, я смотрела на Памми, и меня захлестывало чувство вины. Перед этим я три дня, можно сказать, только и делала, что планировала это мероприятие: что я надену, какой я хочу предстать, как я должна себя вести, что мне следует говорить. Жуткий эгоизм. Как бы эта женщина ни следила за собой, ей не спрятать долгих лет страданий и горя, которые в буквальном смысле согнули ее плечи под своей тяжестью. Ее боль никогда не удалось бы замаскировать с помощью этой короткой прически в стиле «перья» с модными полосками седины, распределенными с такой равномерностью, которой можно добиться только в хорошей парикмахерской. Кожа у нее отличалась фарфоровой гладкостью, но вокруг печальных ввалившихся глаз образовались глубокие морщины, я отчетливо видела их, когда она смотрела на меня, кусая нижнюю губу. На ее лице по-прежнему, спустя столько лет, читались потрясение и скорбь: любимый муж ушел из мира вскоре после того, как они с ним стали родителями. Эта пара открывала новую увлекательную главу своей жизни. Но вдруг жена овдовела, и ей пришлось как-то перебиваться с двумя детьми. Теперь мне казались жалкими и банальными заботы о том, как я выгляжу, что мне надеть. И резкие слова Адама больше не представлялись мне чем-то очень уж значимым. Мне открылась куда более обширная картина. И я чувствовала: если я хочу в нее вписаться, мне нужно вести себя разумно и постоянно напоминать себе о том, что важно, а что – нет.

– Вероятно, мы должны благодарить эту очаровательную девушку за новое добавление к твоей внешности? – Она слегка улыбнулась, продолжая ерошить бородку Адама.

Я вскинула руки, изображая раскаяние:

– Готова признать свою вину. Мне она так нравится. По-моему, очень ему идет.

– О, еще как идет, – проворковала она. – Ты с ней еще красивее. – Она притянула его к себе и положила голову ему на плечо. – Мой красивый мальчик. Ты всегда будешь моим красивым мальчиком.

Адам неловко высвободился и глянул на меня. Я заметила, что он слегка покраснел.

– Как насчет обеда? – проговорил он. – Мы тебе можем чем-то помочь?

Всхлипы Памми стали затихать. Она потянула за рукава своего кардигана, огладила клетчатую шерстяную юбку.

– Нет-нет. – Она помахала пальцем, подчеркивая это отрицание. – Все готово, я еще утром все сделала. Может быть, Адам, ты мне поможешь принести с кухни?..

Я начала вставать с дивана, но Памми настояла:

– Нет-нет, побудьте здесь.

Она аккуратно положила альбом рядом со мной, на одну из подушек, и ушла вслед за Адамом в боковую комнату, произнеся: «Одну минуту».

Я не хотела смотреть альбом без Памми или Адама (это казалось мне вторжением в личную жизнь), но я позволила себе покоситься на раскрытую страницу, раз уж она сама собой оказалась рядом. Справа вверху размещалось фото Адама, крепко обнимавшего какую-то женщину, чуть касаясь губами ее щеки. Сердце у меня екнуло, и я взяла альбом в руки, чтобы получше всмотреться. Похоже, снимок был сделан тайком – что называется, скрытой камерой. Пара так и лучилась счастьем. Никакого позирования, ничего постановочного: случайный момент, удачно запечатленный на пленку, и снимаемые понятия не имеют о том, что за ними подсматривает объектив. Я боролась с теснотой в груди, с невидимыми тисками, грозившими сжать мне горло.

Я знала, что у него и до меня были подружки (кто б сомневался, что они у него были), но сейчас в мою душу все равно стали закрадываться сомнения – и чувство неуверенности. Он казался мне таким непринужденным, таким довольным, таким цельным. Я думала, со мной он счастлив. Но на этом снимке я увидела другое выражение. Раньше я никогда такого у него не замечала. Волосы у него здесь были длиннее, а лицо полнее, но главное – он казался совершенно беззаботным. Он словно бы улыбался самой жизни. И девушка тоже выглядела легкомысленно-расслабленной. Мягкие каштановые кудри обрамляли ее лицо, и глаза у нее смеялись, и крепкие руки Адама надежно обхватывали ее.

Тут я поймала себя на мысли: интересно, как мы с ним будем выглядеть на таком же фото? Будут ли наши лица выражать такую же самозабвенность, такую же беспечность? Будут ли наши чувства друг к другу ясны всем, кто взглянет на снимок?

Я тут же отругала себя за то, что позволила сомнениям и мелочной ревности проникнуть в свое сознание. Если Адам и эта женщина были так счастливы вместе, они бы не расстались, верно? Они бы по-прежнему оставались рядом. И наши с Адамом пути, вероятно, никогда бы не пересеклись.

– Такова жизнь, – произнес Адам, когда я, недели через три после начала наших отношений, спросила, почему он порвал со своей последней пассией. – Иногда происходят какие-то вещи, но ты их не можешь понять. Пытаешься найти какое-то рациональное объяснение, какую-то причину, но ответ не всегда существует. Такова жизнь, вот и все.

– Ты так говоришь, как будто не хотел это прекращать, – заметила я. – Это она сама решила? Она тебе изменяла?

– Ничего подобного не было. Давай не будем об этом. Тогда было это, а сейчас – вот это.

И он обнял меня, словно втягивая в себя. Он прижимал меня к себе так, словно ни за что на свете, никогда не хотел отпускать. Вдыхал запах моих волос, целовал меня в макушку. Я посмотрела ему в лицо, упиваясь его чертами. Карие глаза, испещренные зелеными крапинками, поблескивали под фонарями Боро-Хай-стрит. Мощная нижняя челюсть, которую я однажды назвала точеной, на что он со смехом ответил: «Как будто меня выточили на каком-то станке». Обхватив мое лицо ладонями, он поцеловал меня, сначала слегка, а потом сильнее и глубже, словно это могло защитить нас навеки – от расставания, от того, чтобы нас что-нибудь разлучило.

В ту ночь у нас получилась совсем другая любовь. Он держал меня за руку, пока мы поднимались по лестнице к его квартире в доме у рыночной площади. Обычно мы, едва миновав коридор, успевали лишиться как минимум двух предметов одежды, но в эту ночь мы терпеливо дошли до его спальни. Только там он стал меня медленно раздевать. Я протянула руку, чтобы выключить лампу на прикроватном столике, потому что у меня есть некоторые части, которые я не стремлюсь никому демонстрировать, но он поймал меня за кисть:

– Не надо. Пусть светит, я хочу тебя видеть.

Но я не опустила руку. Во мне боролись неуверенность и желание сделать так, как он просит.

– Ты совершенно прекрасна, – прошептал он, проводя большим пальцем по моим губам. Он целовал меня в шею, и его пальцы скользили вниз по моей голой спине, и эти легчайшие, как перышко, прикосновения вызывали дрожь и трепет во всем моем теле. Пока мы занимались любовью, он не отрывал взгляда от моих глаз. Его взгляд впивался в меня, словно выискивая что-то потаенное. Впервые он дал мне то, чего никогда не давал раньше. Я не могла объяснить, что это такое, но я ощущала глубинную связь с ним. Безмолвное обещание: у нас все по-настоящему.

И вот теперь я снова изучала это фото и гадала: может, от этой женщины он и пытался отделаться в ту ночь? Может, так он отбрасывал кандалы, которые приковывали его к ней? Может, именно тогда он решил разорвать все узы?

Тут Памми с Адамом вернулись в гостиную. Адам нагнулся, чтобы пройти под низкой притолокой двери.

– Прошу, – объявила Памми, ставя поднос на стол перед окном. – Надо вам хоть немного откормиться.

Вставая, я закрыла альбом, но успела прочесть надпись под снимком: «Дорогая Ребекка – мне каждый день тебя не хватает».

5

– Ты чего, шутишь, на хрен? – возмущенно воскликнула Пиппа, запихивая в рот кусок пиццы.

Я покачала головой.

– И ты уверена, что они прям вот были парой? В смысле – настоящей? А не просто близкими друзьями? Может, у них вообще была одна большая компания.

Я снова покачала головой:

– Не думаю. Мне показалось – они увлечены только друг другом. Ну, как парень и его девушка.

Пиппа перестала жевать. На ее левый глаз свесился клок розоватой челки.

– Может, она и не умерла.

– Наверняка умерла, – возразила я. – Иначе зачем это – «мне каждый день тебя не хватает»? Так никогда не напишешь о том, кто преспокойно живет где-нибудь рядом, в полумиле от твоего дома.

– Может, его мать… Памми, ее ведь так зовут?

Я кивнула.

– Может, ей, то есть Памми, она просто очень понравилась. И когда они разбежались, она расстроилась. И ей стало очень ее не хватать.

Похоже, она сама понимала, что цепляется за соломинку.

Я только пожала плечами. Если уж честно, какая-то частичка меня эгоистично надеялась, что этой женщины действительно уже нет на свете: куда хуже, если она жива, но Памми «не хватает» ее до такой степени, что она считает нужным написать это под фотографией в альбоме. Мне было бы очень трудно достичь такого же статуса в ее глазах.

– Почему ты не спросила у Адама, когда вы ехали обратно? – поинтересовалась Пиппа.

– Не хотела раскачивать лодку, – ответила я. – По пути туда у нас с ним вышел странный разговор. И он явно старается всячески защищать свою матушку, так что мне приходилось действовать очень осторожно.

– Но ты же не о его матушке, а о том, что у него, возможно, была девушка, которая теперь уже умерла. А это не шуточки, Эм. И если бы так было на самом деле, то это бы наверняка уже давно всплыло в каком-то вашем разговоре… тебе не кажется?

Последние три слова она добавила совсем другим тоном, словно чтобы смягчить удар, нанесенный этой фразой.

Я не знала, что и думать. Всякий раз, когда я пыталась ответить на этот вопрос, мне приходилось напоминать себе, что мы с ним вместе всего два месяца с небольшим. Казалось, прошло больше времени, потому что все было так интенсивно и насыщенно. Но как вообще можно предполагать, что ты сумеешь за каких-то девять недель рассказать кому-то о десятилетиях своей жизни? Конечно же, мы затрагивали тему бывших, но все равно многого касались лишь слегка: похоже, нам обоим не хотелось слишком быстро вдаваться во все эти подробности. Обсуждая наше прошлое, мы оба старались держаться легковесного тона. Мертвая подружка не очень-то вписывалась в наши разговоры. То же самое касалось и Тома, моего бывшего. Но я с радостью поведала Адаму о небольшой провинности со стороны Грэма или Гарри – моего партнера по единственной одноразовой связи в моей жизни.

– Я потрясен! – расхохотался Адам. Мы с ним сидели в TGI Friday’s в Ковент-Гардене, деля на двоих одно сливочно-фруктово-ореховое мороженое «Кремнистый путь». Это было недели две назад. – Ты занималась с ним сексом и даже не знала, как его зовут?

– Можно подумать, с тобой такого никогда не случалось, – заметила я с укором.

– Я готов сознаться, что у меня была в жизни одноразовая девушка. Но я, разумеется, предварительно спросил, как ее зовут, и до сих пор помню ее имя.

– Ну давай, святоша, как же ее звали?

Он чуть-чуть подумал.

– София, – гордо объявил он.

Я фыркнула при виде такого самодовольства.

– А потом были Луиза, Изабель, Натали, Фиби…

Я добыла с помощью соломинки мини-зефирину и кинула в него.

– И что же ты собираешься делать? – спросила Пиппа, возвращая меня в настоящее. – Ты чувствуешь, что тебе нужно это узнать? Или ну ее?

– Мне он очень нравится, Пип. И потом, у нас с ним все так хорошо идет. Я никогда ничего такого не чувствовала, и я не хочу рисковать: вдруг я что-то сделаю не так и все испорчу? Это просто пятнышко на экране радара. Я уверена, оно рано или поздно пропадет.

Соглашаясь со мной, она кивнула. И потом протянула руку, чтобы коснуться моей и тем самым словно бы придать мне побольше уверенности.

– Ну, а его мамаша какая оказалась? – спросила она. – Как по-твоему, ты ей понравилась?

– О, она оказалась милейшая женщина. Очень старалась, чтобы я чувствовала себя как дома. У меня была жуткая мысль, что я просто очередная девица в длинной-длинной цепочке подружек, которых он привозит ей представить. Особенно эта мысль укрепилась после нашего инцидента в машине. Но когда мы уже уезжали, она отвела меня в сторонку и сказала: «Он очень давно не привозил сюда своих девушек».

– Получается, что тут у нас огромный плюс, – буднично заметила Пиппа, явно стараясь, чтобы я перестала терзаться думами о его бывшей. – Его мать тебя обожает. А ведь говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через его мамашу.

– Мне казалось – через его желудок? – Я рассмеялась.

– И через него тоже. Хотя всем нам известно, что на самом-то деле – через его член.

Я поперхнулась вином, а она свалилась с дивана.

С Пиппой не соскучишься. Мы познакомились в обувном магазине, где обе тогда работали, и меня сразу же привлекла ее способность показать жизни «козу», когда дела складываются не слишком блестяще. Нашей тамошней начальнице, Айлин, не очень-то нравился Пиппин темперамент, и было ясно, что рано или поздно все придет к драматической развязке.

Однажды она услышала, как Пиппа говорит покупательнице:

– Боюсь, у меня нет таких сапог сорокового размера, зато есть балетки тридцать четвертого, не желаете?

От беззвучного хохота у меня потекли слезы, и мне пришлось извиниться перед собственной покупательницей и удрать в подсобку. Туда вскоре прибежала и Пиппа. А за ней тут же явилась Айлин.

– При работе с клиентами необходимо поддерживать определенный уровень профессионализма, – заявила она, грозя нам пальцем. – Вы обе сегодня пересекли эту линию. Мне придется обсудить ваше поведение с руководством.

– Давай-давай, Айлин, – пропела Пиппа. – Я тут совсем один…

У меня перехватило дыхание, я почувствовала, что краснею и что мочевой пузырь у меня вот-вот лопнет. Айлин (у которой, так уж случилось, были темные кудри) воззрилась на нее:

– Если ты думаешь, что это смешно…

– Вам никогда не хотелось примерить джинсовый комбинезон? – вежливенько осведомилась Пиппа и вышла[4]. Я сумела протянуть там еще неделю, а потом последовала за ней. Впрочем, я благоразумно и заблаговременно уведомила начальство о своем уходе. Я бы и рада была обладать Пиппиным нахальством, но мне недоставало ни ее храбрости, ни ее строптивости. Почему-то я полагала, что для следующего места работы мне понадобится рекомендация с предыдущего. Но Пиппе было на это начхать. И, надо отдать ей должное, она оказалась права. Она немедленно получала работу во всех барах, где только хотела. И при этом училась в Открытом университете по специальности «здравоохранение».

Мы были очень разные – и при этом такие похожие. Я не могла себе представить ничего ужаснее необходимости ходить на работу по вечерам, и никакие пытки не заставили бы меня вернуться на студенческую скамью. Однако в результате получилось, что у нас с ней полная гармония. Я работала весь день (с понедельника по субботу, среда – выходной). Пиппа каждый вечер вкалывала в «Универсальном баре» в Ковент-Гардене, а днем училась. Так что мы никогда не путались друг у друга под ногами, и нам всегда очень приятно было посидеть вместе в воскресенье и обсудить, что нам принесла очередная неделя. Советы и утешения неизменно требовались не ей, а мне. Казалось, Пиппе все как с гуся вода. Казалось, большинство превратностей судьбы ее совершенно не трогают. Она была гораздо более легкомысленной и непринужденной, чем я. Она преспокойно избавлялась от одних парней и заводила новых. И она не собиралась покоряться правилам, установленным общественными элитами. Мне бы не помешала хоть какая-то доля ее беспечности. Я бы с радостью отказалась от этого груза – потребности вечно разбирать по косточкам каждую жизненную ситуацию. Такая потребность калечит душу. Но в тех редких случаях, когда я решала на время забыть обо всякой осторожности, меня неизменно ждал полный крах. Видимо, во всей этой пресловутой непринужденности имелись и свои минусы, о которых как-то не принято говорить. Именно желание больше походить на Пиппу некогда заставило меня вести себя столь несвойственным мне образом с этим Грантом или Грегом в тот день, когда мы отмечали совершеннолетие Бет.

– Почему ты меня не остановила? – простонала я на другой день, когда мы лежали на моей кровати, смотрели какой-то сериал на Netflix и вспоминали, как он меня поднял, как я обхватила его ногами за пояс и как он вынес меня из комнаты. – Все же было так очевидно. Всем напоказ.

– В этом и прелесть, – отозвалась она. – Ты в кои-то веки решила ни о чем не переживать. Просто сделать что хочется. И наплевать на всех прочих.

В том-то и беда, подумала я.

– Никогда больше ни с кем никуда не пойду, – застонала я, пряча лицо в ладони. В тот момент я давала это обещание совершенно искренне.

6

Несмотря на все мои старания, я никак не могла выкинуть из головы навязчивые мысли о Ребекке. Мне хотелось знать, кто она и что между ними было. Но я опасалась открывать этот ящик Пандоры. Я была не до конца уверена, что мне хочется поднимать его крышку. Адам тоже, кажется, был как-то не в себе все две недели, которые прошли с нашего визита к его матушке. Так что я обнаружила, что стараюсь обходить загадку надписи про «мне каждый день тебя не хватает» и всего, что с ней связано. Я надеялась, что когда-нибудь мы случайно натолкнемся на что-то такое, что позволит нам об этом поговорить.

Первый шанс мне выпал, когда мы с Адамом наряжали елку у меня в квартире. Он беспокоился, что отбивает хлеб у Пиппы, но у нее не хватало терпения на такой нудный и кропотливый труд. Перед этим я три года подряд украшала елку сама. Обычно она беспечно наблюдала за мной в сидячем положении, время от времени подбрасывая вверх мальтийские шоколадные драже и затем ловя их ртом. Впрочем, она всегда была мне благодарна за мои труды и вознаграждала меня бутылкой ликера «Адвокат». У нас даже выработалось что-то вроде традиции, хотя почему она так поступала, толком не знали ни я, ни она.

– Почему мы не пьем эту штуку круглый год? – поинтересовалась я у нее на прошлое Рождество. – Должна быть какая-то веская причина.

Мы приняли уже по три «снежка»[5]. Теперь мы уже больше не заморачивались с вишенками для коктейлей.

– Я понимаю, – отозвалась она. – Но ты представь, как эта штука стоит на своей рождественской полке в супермаркете. Вечно полная надежд и оптимизма. И умоляет покупателей, которые проходят мимо: «Ну купи меня, я же тут ненадолго. Сам же знаешь, будешь жалеть, что не купил».

Я засмеялась и подхватила:

– «Что, если в праздники к тебе кто-нибудь заявится в гости и попросит сделать эгног? Как ты без меня обойдешься?»

В общем, у нас сложилась освященная временем традиция, хотя пока к нам так и не пришел гость, который потребовал бы подать ему «Адвокат» с лимонадом или что-нибудь в этом роде. Я с таким ни разу в жизни не встречалась. Даже в детстве, когда соседи заглядывали к моим родителям. Короче говоря, за свои почти тридцать лет – никогда. Вообще.

И тем не менее именно «Адвокат» с лимонадом лучше всего справлялся с тем, чтобы привести меня в рождественское настроение. Так что я извлекла его из глубин буфета и встряхнула загустевшее желтое содержимое бутылки.

– Не соблазнишься? – спросила я у Адама. Точнее, у его пятой точки: все остальное таилось под деревом, где он возился с удлинителем.

– Я так полагаю, это прошлогоднее предложение? – Он частично вылез из-под веток и посмотрел вверх.

Я с покаянным видом кивнула и добавила:

– Но с ним никогда ничего не делается.

– Спасибо, мне ничего не нужно. – Он скорчил рожу. – Ну, что скажешь?

Мы отошли подальше, любуясь на плоды нашего мастерства.

– А теперь посмотрим – может, нам стоило сначала проверить гирлянду, а потом уж вешать, – произнес он.

Впервые за долгие годы случилось чудо – все лампочки зажглись сразу же. Мы облегченно повалились на диван, гордясь собой.

Поджав под себя ногу, я повернулась к нему. Он улыбался до ушей – а ведь последнюю пару недель все время выглядел таким серьезным. «Все у меня отлично», – отмахивался он всякий раз, когда я спрашивала, почему он такой тихий.

– Как у тебя на работе? – спросила я, наблюдая, как сомнительного вида смесь застывает у меня в стакане.

– Получше. – Он вздохнул. – На этой неделе наконец-то смог высунуть голову из воды.

Значит, это насчет работы он так волновался. Все «а что, если…», которые жужжали у меня в голове, мигом заткнулись. А что, если он больше не хочет со мной быть? А что, если он встретил кого-нибудь еще? А что, если он пытается найти способ сообщить мне об этом? Я медленно выдохнула. Я была довольна: значит, дело в его работе. Ничего, с этим мы справимся.

– Почему так? Что тебя держало под водой? – осведомилась я.

Он надул щеки, выпустил воздух.

– Проект, которым я занимаюсь, как-то очень разросся, никто из нас такого не ожидал. Я думал, что заткнул все дыры и мне все-таки удается его контролировать. Но тут мы столкнулись с одной проблемой.

– С какой? – Я наморщила лоб.

– Просто глюк в программе. Мне такие вполне по зубам. Но чтобы все наладить, требовалось гораздо больше времени, чем нам отводили.

– А что же изменилось?

– Начальство наконец образумилось и привлекло еще одного специалиста. Слава богу, все пошло совсем по-другому.

– Супер, – отозвалась я. – И как ты, нормально с ним уживаешься?

– С ней. На самом деле это женщина. – И после очень короткой паузы он добавил: – Ну да, на самом деле она вполне.

Два «на самом деле» подряд? Обычно он был такой красноречивый. Я усилием воли заставила себя не изменять очертания улыбки, не дрогнуть ни одной мышцей, растягивавшей мои губы.

– Вот и славно. – Я старалась говорить как можно непринужденнее. – А как ее зовут?

– Ребекка, – ответил он будничным тоном.

Мне хотелось, чтобы он еще что-нибудь добавил, но что тут добавлять? И все равно мне почему-то показалось, что сама лаконичность его ответа очень многозначительна. Словно он о чем-то умалчивает.

– Забавно. – Я не знала, что еще сказать.

– Что забавно? – осторожно спросил он, как будто уже предчувствовал, что я вот-вот произнесу, хотя даже я сама представляла это себе лишь смутно.

– Что ее зовут Ребекка.

Он повернулся ко мне.

– Я так понимаю, это не твоя Ребекка? – При этом я издала короткий смешок, словно чтобы сделать этот вопрос не таким тяжелым.

Несколько секунд он глядел на меня, сдвинув брови. Потом медленно покачал головой и отвел глаза.

Я не знала, о ком мне хочется узнать больше – об этой Ребекке с работы или о «его» Ребекке. Трудно было определить, где кроется больше проблем.

– Но это было бы странно, правда? – не унималась я. – Представь – является к тебе на работу твоя бывшая. Что ты почувствуешь?

Он потер глаза. Задействуя только два пальца на каждой руке – большой и указательный.

– Это вряд ли произойдет.

– Ну ладно, а какая она, эта нынешняя Ребекка? – Я решила сначала разобраться с непосредственной угрозой. – Видимо, она тебе очень помогает.

– Да, она отличный спец. Похоже, знает свое дело, так что я могу не трудиться проговаривать с ней все детали. Судя по всему, она уже довольно давно работает в нашей компании. Понятия не имею, где они ее прятали до сих пор.

Означало ли это, что он бы ее непременно заметил, если бы ее не прятали? Я совершенно не хотела знать, какой она там спец. Я хотела узнать только ее главные биологические параметры. Например, цвет волос. Но я понимала, что, если вопросы, которые скачут у меня в голове, вырвутся наружу, всякому покажется, что я – из тех девушек, которые патологически помешаны на своем парне и во всех существах женского пола видят опасность. Но разве я была не такая? Разве Том не превратил меня в такую? Я ничего не могла с собой поделать. И спросила:

– Значит, она секс-бомба?

Он сморщил лоб, словно придумывал наиболее дипломатичный ответ. Если бы он слишком поспешно ответил «нет», я бы знала, что он врет. А ответить «да» в такой ситуации мог бы только полный псих. Мы оба понимали, что ему не выиграть.

– Думаю, она ничего.

Вот все, что он сумел из себя выдавить. Что ж, это был оптимальный вариант – с учетом всех остальных.

– А твоя бывшая, та, которая тоже Ребекка, работает в Сити? – спросила я.

Он сел прямее.

– Нет, – ответил он неохотно.

И что – это все?

– То есть она не в твоей сфере? Вы не через работу познакомились?

– Мне казалось, я не упоминал о Ребекке, – процедил он.

Меня стала заливать волна жара, начиная с кончиков пальцев на ногах: я далеко не сразу сообразила, что он действительно о ней не говорил. А я-то считала, что его уклончивое «давай не будем об этом» как-то связано с той фотографией, где он снят вместе с женщиной. Я предположила, что ее зовут Ребекка. И чего только себе не напридумывала. Мне хотелось затолкать в себя обратно все эти глупые слова, показывающие, как же я не уверена в себе.

– Что это ты вообще? – спросил он, поворачиваясь ко мне. Лицо у него было серьезное.

Я придвинулась к нему, положила на себя его руку, повалилась головой ему на колени. Отвлекающий маневр – чтобы мои щеки успели остыть.

– Думаю, я просто чувствую, что в твоей жизни есть большие куски, о которых я еще не знаю, – призналась я. – А я хочу о ней все знать. Все, что можно узнать.

И я со смешком взяла его кисть, лежавшую у меня на животе, и поднесла ее к губам.

Сердце у меня колотилось. Я ждала его реакции. Может, я проявила чрезмерную настырность? Вот он сейчас встанет и уйдет – что тогда?

Мне казалось, что каждая секунда – длиной в час. Я лежала щекой на его ноге и чувствовала, как под его кожей бьется пульс. И пыталась предсказать, как же он поступит.

– Что ты хочешь узнать? – спросил он наконец.

Я выдохнула. Оказывается, все эти долгие секунды я не дышала. Ждала его ответа затаив дыхание.

– Все!

Он рассмеялся:

– Видимо, под этим ты подразумеваешь любовную сторону моей жизни. Девушек ведь всегда по-настоящему интересует только это, когда они задают такие вопросы?

Я вжала голову в плечи и сморщила нос:

– Меня так легко раскусить, да?

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я видела, как в глазах у него отражаются волшебные елочные огни. Он улыбнулся, и внутри у меня все задрожало от волнения.

– Ну ладно, только чур ты первая… – произнес он. – Самое необычное место, где ты занималась любовью?

Я чуть не задохнулась. Мне пришлось сесть.

– Это легко. У меня была одноразовая история на крикетной площадке. Но ты об этом уже знаешь.

– Расскажи еще раз. И поме-е-е-едленнее.

Я запустила ему в голову диванную подушку, но он перехватил ее в полете.

– Тогда другой вопрос. Ты когда-нибудь была влюблена?

– Не твоя очередь, – заметила я.

Склонив голову набок, он задрал брови:

– Да или нет?

Вдруг оказалось, что этот момент отягощен каким-то странным ожиданием. Удивительно: о самом что ни на есть реальном половом акте, даже с каким-то неназванным незнакомцем, мы можем рассказывать очень весело и жизнерадостно. А вот о невидимом чувстве, которое именуется любовью, мы всегда говорим с таким напряжением.

– Один раз, – ответила я, стремясь, чтобы голос мой звучал спокойно и ровно.

– В кого?

– Его звали Том. Мы с ним на работе познакомились, когда у меня был магазинный период.

Он вопросительно глянул на меня.

– Ну, ты же знаешь. Между парикмахерской фазой и стадией дизайна интерьеров.

Я была уверена, что когда-то уже вкратце сообщала ему о своей пестрой трудовой биографии.

– Ах да. – Он вздохнул. – Эпоха Просвещения.

Я улыбкой поблагодарила его за то, что он немного разрядил обстановку.

– И что же случилось? – спросил он.

Я откашлялась и ответила:

– Мы познакомились, когда мне было двадцать. Три года встречались. И я уже начинала подумывать, что у нас есть общее будущее.

– Но?

– Но, несмотря на то, какие чувства я к нему испытывала и какие он, по его словам, испытывал ко мне, он при этом ухитрялся спать еще и с другой.

– О-о, – протянул он. – А как ты узнала?

– Это была моя очень близкая подруга. Дражайшая Шарлотта. Она решила, что ее любовь к нему сильнее, чем ее дружеские чувства ко мне.

– Господи помилуй. Видимо, теперь вы с ней больше не друзья.

Я усмехнулась:

– Нет, мы больше не друзья, прямо даже удивительно. Я с ней после этого не разговаривала. И не намерена разговаривать с ней в будущем.

– Получается, это и был твой последний… перед тем, как мы с тобой встретились? – спросил он.

– Слушай, ты уже мне задал пятьсот вопросов, а я пока ни одного, так нечестно, – засмеялась я. – Он был мой единственный серьезный. С тех пор прошло три года, у меня были всякие истории, ничего особенного. А потом я встретила тебя.

Он улыбнулся.

– А теперь моя очередь, ну правда, – заявила я.

Откинувшись на спинку дивана, он уставился прямо перед собой, избегая моего взгляда.

– Как насчет тебя? Ты когда-нибудь был влюблен?

Не отвечая, он стал ковырять носком ноги край темно-синего коврика, который лежал под журнальным столиком. Я не хотела выбивать из него признания. Может, он еще переживает из-за этого.

– Ну, не важно, – прощебетала я, хотя настроение у меня совсем не соответствовало этому веселому щебету. – Если тебе…

– Да, – тихо произнес он.

Я решила попытать счастья:

– В Ребекку?

Он кивнул:

– Я думал, что проведу с ней всю оставшуюся жизнь. Оказалось – не судьба.

После такого ответа мне подумалось: лучше бы я никогда не спрашивала.

– Ладно, хватит обо всем этом, – заявил он. Казалось, он встряхнулся и заставил себя вырваться из того места, где блуждали его мысли. – Я хотел у тебя спросить, как насчет того, чтобы провести вместе некоторое время в рождественские дни. Если трудно, я понимаю… ну, если тебе… я просто думал…

Дотянувшись до него, я прижала палец к его губам. Улыбаясь, он проговорил:

– Значит, ответ – да?

Он привлек меня к себе, поцеловал.

– Придешь на рождественский обед? – с воодушевлением спросил он.

Я сморщила нос:

– В само Рождество не могу.

Он так и поник, а я добавила:

– Я поеду к родителям. Но ты тоже можешь приехать. Они будут только рады с тобой познакомиться.

– Ты же знаешь, я не могу, – грустно ответил он. – Мама одна – Джеймс в этот день обедает со своей подружкой Хлоей, так что ей нужно, чтобы я был с ней. Для нее это всегда тяжелые дни.

Я кивнула. Он уже рассказывал мне, что его отец умер за два дня до Рождества.

– Тогда приезжай на День подарков[6], – предложил он.

– Но ко мне как раз собираются брат с женой, мы планировали легкий обед. И они привезут свою малышку.

Впрочем, я уже понимала, что мне легче будет приехать к нему, чем ему – ко мне. У отца была мать, у матери – отец, у них обоих – Стюарт, Лора и ребенок. А к Памми разве что соседка заглянет.

– Наверное, я могла бы приехать под вечер… – неуверенно произнесла я.

– И переночевать. Как тебе? А на другой день покатаемся, выберем приятный паб или еще что-нибудь.

Казалось, мы словно дети, которые с чрезмерным воодушевлением строят планы на праздники.

Назавтра я позвонила Памми, чтобы убедиться, что она не возражает против моего визита. Мне казалось, что этого требует вежливость.

– Вот так неожиданность, – сказала она, тем самым вынудив меня оправдываться.

– Памми, простите меня, пожалуйста. Я думала, Адам с вами уже говорил. Он сказал, что утром вам сразу же позвонит.

– Нет, милая, он не звонил, – ответила она. – Впрочем, не важно. Буду очень рада вас видеть. Вы у нас останетесь?

– Да, – ответила я. – Хотя, скорее всего, я приеду только под вечер.

– Значит, вы захотите выпить с нами чаю? – осведомилась она.

– Моя мама готовит к обеду индейку, так что если вечером что-нибудь совсем легкое… это будет замечательно. – Я не хотела выглядеть грубой или неблагодарной.

– Но мы не станем вас дожидаться, чтобы…

– Господи, да нет, конечно. Вы все делайте как обычно, а я к вам присоединюсь, как только смогу.

– Потому что Адам всегда быстро успевает проголодаться, он к этому времени уже будет умирать от истощения, – добавила она.

– Ну да, конечно, я понимаю. Садитесь за стол и все такое, а я с вами и с ним потом просто попью чаю.

– Значит, мы будем есть все вместе? – Казалось, она меня не слышит.

– Великолепно, – отозвалась я, хотя уже не совсем понимала, на что я, собственно, соглашаюсь.

7

Тогда казалось, что это отличная идея. Но когда я очутилась у мамы с папой, то подумала, что с радостью осталась бы у них. Там было тепло и уютно – и все напоминало мне о давних Рождествах. К примеру, когда я, восторженная семилетка, посреди ночи трясла младшего брата за плечо, чтобы он проснулся, и потом мы крались вниз по лестнице в ужасе оттого, что можем увидеть Санта-Клауса, – но при этом нам не хотелось его пропустить.

– Он поймет, что мы не спим, – шептал Стюарт. – А тем, кто не спит, он не оставляет подарков.

– Ш-ш, – отвечала я. Сердце у меня билось где-то в горле. – Прикрой глаза рукой, подглядывай через щелочку между пальцами.

Мы спускались на ощупь, ориентируясь по перилам, и пробирались к елке, которая стояла в углу главной гостиной. Проходили мимо камина, на котором заранее оставили стакан молока и сладкий пирожок. Подсматривая сквозь пальцы, я видела в лунном свете, озарявшем комнату, что на тарелке остался только кусок пирожка. Я громко ахала.

– Что такое? Он приходил? – нетерпеливо вскрикивал Стюарт.

Я различала очертания завернутых подарков под елкой, и сердце у меня прыгало от радости.

– Приходил, – сообщала я, с трудом сдерживая возбуждение. – Он приходил.

С тех пор прошло лет двадцать, и в этом смысле мало что переменилось. Хотя уже День подарков, мы по-прежнему относимся к нему так, словно это день самого Рождества. По-прежнему собираемся вокруг все той же елки. «Если не сломано – незачем чинить», – твердит папа уже десяток лет, хотя не помешало бы помочь одной-двум хиреющим веткам. Мама по-прежнему настаивает, что подарки под елкой не имеют к ней никакого отношения, а мы со Стюартом переглядываемся, словно заставляя себя в это поверить.

– Ну, как продвигается твое новое романтическое увлечение? – поинтересовалась моя невестка Лора, ненадолго оторвавшись от знаменитой маминой жареной картошки.

Я просто кивнула: рот у меня был набит хрустящим йоркширским пудингом. И потом ответила, улыбаясь:

– Хорошо продвигается.

– Вижу, вижу характерный блеск глаз, – заметил папа. – Я ведь тебе говорил, Валери? Я сказал твоей матери пару недель назад, что у тебя опять появился в глазах этот блеск.

– Опять? – переспросила я.

– Я ведь говорил, Вэл? – воззвал он в сторону кухни, где мама наполняла уже второй соусник. – Я же тебе говорил, что у нее опять тот же блеск в глазах?

– Да что значит «опять»? – засмеялась я. Мы со Стюартом сделали друг другу большие глаза. Рождество – не Рождество, если папа не переусердствует по части хереса.

– Он хочет сказать – впервые со времен Тома, – проворчала мама, врываясь в столовую все в том же непременном фартуке. Мне, наверное, никогда не понять, почему она его надевает только на Рождество, хотя готовит почти каждый день. – Честное слово, Джеральд, деликатности у тебя, как у…

Я выжидательно посмотрела на нее.

– Ну же, ма, – потребовал Стюарт. – Деликатности, как у?..

– Деликатности, как у… – повторила она. Никто не знал, куда она собирается вырулить с этой своей фразой.

Я фыркнула.

– У нас тут одновременно идут три разных разговора, – простонала мама, изображая протест. Она прекрасно умеет делать вид, что для нее все это чересчур, но я точно знаю, что больше всего на свете она обожает, когда вокруг нее – вся семья. А теперь она особенно довольна, потому что появилась маленькая Софи.

– Так чьи там глаза блестели? – негромко спросил папа, словно обращаясь к самому себе.

– Ты говорил про глаза Эмили. – Мама округлила свои собственные. – Потому что у нее новый молодой человек.

– Когда же меня с ним познакомят? – громко вопросил папа. – Надеюсь, он не скотина, как тот, другой.

– Джеральд! – воскликнула мама. – Выбирай выражения.

– Сколько вы уже вместе? – спросила Лора с неподдельным интересом.

– А, всего три месяца, не очень долго, – небрежно ответила я. И тут же пожалела, что выбрала такой тон: получалось, что у нас с Адамом – просто мимолетный романчик. – Но я бы хотела, чтобы вы с ним познакомились.

– Главное, смотри, чтобы он с тобой хорошо обращался, а не как тогда. Не вздумай мириться ни с какими его…

– Джеральд!

Мы все расхохотались, и я пожалела, что с нами нет Адама. Мне очень хотелось, чтобы он встретился с моей безумной семейкой. Просто чтобы он знал, во что ввязывается.

Я уехала очень неохотно, зная, что мне будет не хватать пьяной игры в шарады и маминой неспособности запомнить, сколько слогов в «Танцующем с волками». В ходе игры Стюарт каждое Рождество загадывал ей название этого фильма – исключительно для того, чтобы все мы полюбовались, как она пытается беззвучно его произнести. И тем не менее каждый год она вела себя так, словно вообще впервые слышит об этом названии.

– Береги себя, детка, – проговорила мама, обнимая меня в дверях.

Если бы я ехала не к Адаму, то так бы и осталась в ее теплых объятиях. От нее исходил аромат глинтвейна и апельсинов.

– Спасибо, мам. Позвоню, как приеду туда.

– Как насчет эгнога на дорожку? – спросил папа, подходя к дверям. Колпак на нем сидел набекрень. – Я специально купил бутылочку.

– Ей нельзя, Джеральд, – с укором заметила мама. – Она же за рулем. И кто вообще пьет эту гадость?

Я мысленно улыбнулась, всех расцеловала на прощание, еще чуть-чуть потискала малютку Софи, а потом все-таки выволокла себя на холод. Дороги оказались пусты, что и неудивительно: вероятно, большинство здравомыслящих людей уютненько устроились дома или в гостях на всю ночь – не желая покидать тепло очага и не в силах противиться искушению принять еще одну рюмочку хереса.

Уже стемнело, когда я остановила машину возле коттеджа Памми – одного из пяти одинаковых каменных домов, жавшихся друг к другу. Не успела я выключить фары, как белая деревянная дверь распахнулась и на крыльце появилась массивная фигура Адама. Изо рта у него вырывались клубы пара, а из гостиной за его спиной – теплый свет.

– Давай же. – Он поманил меня, словно мальчишка, возбужденный праздником. – Ты поздно. Скорей.

Я посмотрела на часы: 17:06. Я опоздала всего на шесть минут. Мы поцеловались на крыльце. Казалось, я не виделась с Адамом целую вечность. На самом деле прошло всего три дня, но среди них затесалось Рождество, а в такое время чувствуешь, словно растранжирил целые недели, сидя в четырех стенах, пялясь в ящик и наедаясь до тошноты.

– М-м-м, очень по тебе скучал, – шепнул он. – Заходи. Мы тебя ждали. Сейчас подадут обед.

– Обед? – Я на секунду замерла. – Но…

Он снова поцеловал меня, пока я снимала пальто:

– Мы все ужасно проголодались, но мама настаивала, чтобы мы тебя дождались.

– Все? Но… – начала я. Слишком поздно.

– А вот и она! – провозгласила Памми, просеменив ко мне и взяв мое лицо в ладони. – Бедняжка, вы совсем заледенели. Входите, вас пора накормить. Это вас согреет.

Я вопросительно взглянула на нее:

– Не беспокойтесь обо мне, я только что поела…

Она уже повернулась и теперь уносилась в сторону кухни.

– Надеюсь, вы проголодались, – окликнула она меня оттуда. – Я наготовила на целый полк.

Адам протянул мне бокал шампанского, и в своем издерганном состоянии я была рада этой холодной щекотке на языке.

– Что у нас к чаю? – спросила я, стараясь произнести слово «чай» как можно легкомысленнее, словно тем самым я могла сделать так, чтобы это и было просто чаепитие.

С приклеенной улыбкой я выслушала ответ Адама:

– Легче сказать, чего у нас нет.

– Адам, но я не могу… – сделала я еще одну попытку. Мы уже входили в столовую. Увидев стол, очень красиво накрытый на четыре персоны, со сверкающими подложками под тарелки, белыми накрахмаленными салфетками, аккуратно свернутыми в серебряных кольцах, и декоративную вазу посередине (с бузиной и сосновыми шишками), я поняла, что у меня не хватит духу продолжить эту фразу.

– Вот, прошу, – певучим голосом объявила Памми, внося два блюда, на каждом – полноценный рождественский обед со всеми полагающимися гарнирами и приправами. – Это для вас. Я вам припасла еще одну тарелку, потому что знала – к тому времени, как вы сюда доберетесь, вы успеете проголодаться.

Душа у меня ушла в пятки.

– Очень надеюсь, что вам понравится, – прибавила она. – Я почти весь день провела на кухне.

Я выдавила улыбку:

– Выглядит замечательно, Памми.

– Садитесь вот сюда, – показала она. – А ты, Адам, вон туда. Садитесь, а я сейчас принесу две остальные.

Когда она выходила, я поймала его взгляд и кивнула в сторону пустого стула перед столь же красиво разложенными приборами, как и возле трех прочих мест.

– А, это для Джеймса, моего брата, – ответил он на мой безмолвный вопрос. – Он неожиданно явился накануне Рождества и до сих пор здесь. Я же тебе, кажется, говорил о нем по телефону?

Я покачала головой.

– Джеймс! – позвала Памми. – Обед на столе.

Тут я посмотрела на тарелку, которая стояла передо мной. Даже если бы я неделю ничего не ела, я не смогла бы осилить эту гору овощей, под которой едва-едва угадывались края толстенных кусков индейки, выглядывающие из-под двух йоркширских пудингов. Цвет фарфора под всем этим было не различить.

Мой живот, раздувшийся после трапезы с родителями, издал стон, и я, садясь, тайком расстегнула две верхние пуговицы своих облегающих брюк. Слава богу, что я надела длинную блузку: мне пришлось встать, когда вошел Джеймс.

– Не вскакивайте ради меня. – Он улыбнулся, протягивая мне руку. – Очень рад наконец-то с вами познакомиться.

Наконец-то? Мне это понравилось. Отсюда как бы следовало, что мы с Адамом вместе дольше, чем на самом деле. И что Адам наверняка говорил обо мне.

Я натянуто улыбнулась, вдруг осознав, как мне все-таки неловко сидеть рядом с совершенно незнакомым человеком, хоть он и далеко не чужой за этим столом.

Адам мало что рассказывал мне про Джеймса. Я знала лишь, что они – полная противоположность друг другу: у Адама была нервная работа в мегаполисе, а Джеймс создал небольшую фирму, занимавшуюся ландшафтным дизайном, где-то на границе Кента и Сассекса. Адам с готовностью признавался, что работает главным образом ради денег, а вот Джеймс вполне доволен такой жизнью, когда не нужно заглядывать дальше завтрашнего дня: главное для него – заниматься на свежем воздухе тем, что он любит.

Я смотрела, как он садится, как тянется за солью и перцем: движения и манеры у него были как у Адама. Они и внешне оказались очень похожи, только вот у Джеймса волосы длиннее и черты более заостренные, а на лице – никаких морщин и вообще никаких признаков напряжения, связанного с работой в большом городе.

Может, все мы так выглядели бы, если бы не надрывались в столице, сражаясь за каждую новую сделку и, несомненно, вгоняя себя в гроб раньше времени. А он легко и свободно скользит по жизни, занимается любимым делом, а если ему за это еще и платят, так для него это просто приятный бонус.

– У нашего Джеймса кое-какие неприятности с девушкой, – заговорщически прошептала Памми.

– Ну мам, – простонал он. – Я уверен, что Эмили не хочет об этом знать.

– Разумеется, хочет, – возразила она с негодованием. – На свете нет ни единой женщины, которая не любила бы сплетен.

Я с улыбкой кивнула, по-прежнему собираясь с силами, чтобы взяться за нож и вилку.

– Имейте в виду, мы не совсем уверены, что она вообще была для него подходящей парой, не так ли? – Она стиснула его руку, которую он положил на стол, временно перестав орудовать столовыми приборами.

– Мам, ну пожалуйста.

– Я просто говорю это вслух, только и всего. Говорю вслух то, что думают все остальные. У нее было много… как бы это назвать? Проблем. И если вы хотите знать мое мнение, то я скажу: даже лучше для него из всего этого вырваться.

Мне удалось проглотить по кусочку всего, что мне навалили на тарелку, если не считать брюссельской капусты, восемь кочанчиков которой скучали в лужице соуса.

– Боже мой! – воскликнула Памми, заметив, что я положила нож и вилку. – Вам не понравилось? Я что-то сделала не так?

– Вовсе нет. – Меня очень смущали озабоченные взгляды обоих парней. – Я просто…

– Но ведь вы сказали, что приедете голодной, верно? – не унималась она. – Вы сказали, что захотите чаю?

Я безмолвно кивнула. В моей семье это не называлось чаем.

– Ты нормально себя чувствуешь, Эм? – спросил Адам.

– Ах, эта юная любовь, – прощебетала Памми. – Помню, как мой Джим тоже вокруг меня носился, пылинки с меня сдувал.

– Мама очень старалась, – негромко напомнил Адам.

– Я отлично себя чувствую, и все такое вкусное, честное слово. Я просто хочу немного передохнуть, – проговорила я, опустив голову.

– Эм, но вы же почти ни к чему не притронулись, – заметила Памми. Это уменьшительное «Эм» прозвучало как-то саркастически. Словно мы с ней обе – дети, играем где-нибудь на площадке и она меня дразнит.

Тогда я посмотрела ей прямо в глаза, стараясь сохранять благожелательное выражение лица. Она не отвела взгляда, но я могла бы поклясться, что в ее глазах сквозило надменное удовлетворение.

– Ну, как дела в кадровом бизнесе? – бодро спросил меня Джеймс.

В списке можно поставить еще одну птичку. Адам явно успел хорошо потрудиться – столько всего обо мне рассказал.

– Я уверена, что Эмили не хочется говорить о работе, – рассмеялась Памми.

– Простите, я… – Он осекся.

– Ничего-ничего, – вполне искренне отозвалась я. Что угодно, лишь бы отвлечь мое внимание от горы на тарелке. – В тех секторах, с которыми я работаю, дела обстоят по-прежнему неплохо, но нас постоянно преследует по пятам угроза онлайнового рекрутинга.

Он кивнул:

– Ну, а в IT-индустрии, конечно, царит невиданное процветание? – Он похлопал Адама по плечу. – Если верить словам этого типа.

– Ага, значит, он опять себя расхваливал? – засмеялась я. – Суперуспешный IT-руководитель.

– Что-то в этом роде, – улыбнулся Джеймс.

– А я ему твержу, что это вчерашний день, – шутливо заметила я. – Все эти высокие технологии долго не продержатся.

Я покосилась на Адама, и его губы изогнулись в улыбке. Но до его глаз эта улыбка не добралась.

Джеймс засмеялся, и я понимала, что мне следовало бы посмотреть на него, но я чувствовала на себе взгляд Адама и не знала, куда смотреть.

– Может, мне стоило бы надеть болотные сапоги, взять лопату и начать вместе с тобой возиться в навозе, братишка, – проговорил Адам, в свою очередь похлопывая Джеймса по плечу. Я поняла, что он делает это несколько покровительственно. Забавно: когда Джеймс хлопал Адама по плечу, никакой покровительственности в этом я не заметила. Я тут же мысленно отругала себя за то, что провоцирую братское соперничество. У меня же у самой есть брат, я же понимаю, что это такое, когда дети вечно конкурируют друг с другом.

Джеймс молча подвигал вилкой зеленый побег у себя на тарелке.

– А вы где-то рядом живете? – спросила я у него. Мне отчаянно хотелось как-то развеять эту гнетущую атмосферу.

Он кивнул:

– У меня соглашение с одним клиентом, он обитает в одной из ближних деревень. Он позволяет мне жить на его земле, а в обмен я поддерживаю его сады в полном порядке.

– Но трудность в том, что это отец той самой девицы, – добавила Памми.

Я скорчила гримасу и посмотрела на него:

– Ну да, я понимаю.

– Все сложно, – отозвался он, словно оправдываясь. – Опять я вляпался.

Я улыбнулась:

– А как вообще весь этот… сельскохозяйственный бизнес? У вас много дел?

Вряд ли вежливость позволяла мне играть ведущую роль в этой застольной беседе, но и Памми, и Адам включили беззвучный режим, предпочитая молча поглощать обед.

– Я очень люблю этим заниматься, – ответил он с неподдельной убежденностью. – Те, кто любит свое дело, часто говорят: это призвание, а не работа. Могу только повторить это вслед за ними.

– Ну да, я часто так говорила, когда работала в обувном, – заметила я. – Ах, бедные ножки, им так нужна помощь и поддержка. Я бы трудилась там бесплатно, настолько пылала страстью к этому делу.

Он расплылся в улыбке, не отводя мягкого взгляда от моих глаз.

– Вы – один из настоящих воителей этой жизни, – провозгласил он. – Благодарю вас от всей души.

И он прижал ладонь к груди. На какое-то время показалось, что кроме нас тут никого нет. Но деловитое постукивание ножей и вилок Памми и Адама вернуло меня к действительности.

– Простите, я на минутку. – Я встала из-за стола, отодвигая стул.

Я съела все, что смогла, и мое тело уже готовило ответный удар: внутри у меня все сжималось и скручивалось. Я не знала, что сильнее вгоняет меня в панику – этот кишечный бунт или не совсем понятное чувство, которое породил во мне Джеймс. Я была уверена, что никто больше этого не заметил. Значит, я это просто придумала? Я искренне надеялась, что так и есть.

Потом мы убрали со стола и прибрались на кухне. Я подождала, пока Памми и Джеймс отойдут достаточно далеко, чтобы нас не слышать, прислонилась к Адаму и тихонько спросила:

– Не желаешь прогуляться?

– Конечно, – ответил он. – Сейчас куртку возьму.

– Куда это ты направляешься? – спросила у него Памми в холле. – Ты же не уезжаешь? – В ее голосе слышалась паника. – Я думала, ты останешься.

– Мы и остаемся, мама. Мы просто немного пройдемся после такого замечательного обеда.

– «Мы»? – переспросила она. – Ты хочешь сказать, что Эмили тоже остается?

– Разумеется. Мы переночуем, а после завтрака поедем домой.

– И где же она будет спать? – осведомилась она уже более тихо.

– Со мной, – объявил он.

– Не думаю, сынок. А поскольку приехал еще и юный Джеймс, у нас не хватит места.

– Джеймс может лечь на диване, а мы с Эмили – в гостевой спальне.

– В этом доме вы не станете спать вместе. – Голос у нее дрожал. – Это неправильно. Это неуважение.

Адам нервно рассмеялся:

– Мама, мне двадцать девять лет. Мы давно не подростки.

– А мне безразлично, сколько вам. Под моей крышей вы не будете спать вместе. Это было бы неуместно. В любом случае Эмили сказала, что сегодня переночует в гостинице.

Что? Хорошо, что я еще не вышла из кухни. Мне потребовалась вся моя решимость, чтобы не запихнуть в рот кухонное полотенце и не сжать его зубами. Когда это я говорила, что остановлюсь в гостинице?

– Мама, Эмили не собиралась ни в какую гостиницу, – возразил Адам. – Какой в этом смысл?

– Она сама мне сказала по телефону, – возмущенно ответила его мать. – Если уж она собирается ночевать здесь, может лечь на диване. А вы с Джеймсом – в гостевой спальне.

– Мама, но… – начал Адам. Я вошла в холл и увидела, что ее ладонь остановилась всего в нескольких сантиметрах от его лица.

– И никаких «но». Так будет – нравится тебе это или нет. Если бы ты меня любил и уважал, ты бы даже не просил меня ни о чем подобном.

Тут у нее потекли слезы. Сначала она плакала тихо, но когда увидела, что Адам не приближается к ней, рыдания стали громче. Я в ошеломлении замерла, мысленно желая, чтобы он проявил твердость. Когда ее плечи начали вздрагивать, Адам обнял ее, притянул к себе:

– Ш-ш, мама, все в порядке. Прости, я не хотел тебя расстраивать. Я согласен. Конечно же, я согласен.

– Я никогда не говорила… – начала я. Но Адам взглядом попросил меня замолчать.

– Мы поступим так, как ты захочешь, – успокаивающе говорил он, покачивая ее взад-вперед, словно младенца.

Взглянув на меня, он с извиняющимся видом пожал плечами, словно хотел сказать: «Ну что еще я могу сделать?» И потом он стал подниматься наверх, но я отвернулась и не проводила его глазами.

Внутри у меня всколыхнулась волна гнева. Крошечная, но она могла и разрастись. Если бы я столько не выпила, то, вероятно, могла бы сесть в машину и укатить домой. Знай я, что здесь будет Джеймс и что от меня будут ожидать ночевки на старом диване, я бы осталась у родителей. Я хотела быть с Адамом. И я думала, что и он тоже хочет быть со мной. А в итоге мне пришлось угождать капризам его матушки, вечно требующей заботы и внимания. И оправдываться.

– Вы ведь не возражаете, верно? – Голос Памми звучал уже более жизнерадостно. Она принесла сверху одеяло и подушку.

Я раздвинула губы в улыбке и с беспечным видом помотала головой.

– Просто должны существовать границы. В наше время мы и помыслить не могли, чтобы залезть с кем-нибудь в постель до брака. Я знаю, теперь все по-другому, но это не значит, что я буду с этим мириться. Даже не представляю, как вы, молодые, можете так себя вести. Спите со всеми, с кем заблагорассудится. Мы так насчет этого беспокоимся – и я, и мои мальчики. Того и гляди, к одному или к другому явится какая-нибудь потаскуха и заявит, что понесла от него.

Это она про меня? Я несколько раз вдохнула и выдохнула. Последний выдох получился слишком громким. Это был не совсем вздох, но она все-таки тут же за него ухватилась:

– Бог ты мой. Я не хочу сказать, что вы сделаете что-нибудь подобное, но ведь мы не должны оставлять все на произвол судьбы, правда? Если нам даже не нужно переживать насчет беременности, всегда остаются еще эти ужасные болезни, которые мы можем подхватить.

Почему она говорит «нам», а не «ему»?

– Лучше давайте-ка я, – произнес Джеймс, входя и берясь за два угла одеяла, которые я неохотно держала по ее просьбе. Он встряхнул одеяло.

– Уж простите, я очень рада вас тут видеть, но если бы я знала, что вы останетесь… – Памми никак не могла угомониться.

– Мам, может, принесешь простыню из сушильного шкафа? – предложил Джеймс. – Постелем ее на диван.

Я смотрела, как она выходит. Потом я повернулась к Джеймсу. Потребовались все мои волевые ресурсы, чтобы не показать свое раздражение надуванием щек и громким «пуф-ф». Но, кажется, у меня не очень получилось скрыть свои чувства.

– Простите, – сказал он. – Она просто придерживается старомодных правил.

Я улыбнулась. Я была благодарна, что он это признал.

– Если хотите, можете переночевать в моей постели.

От этого совершенно невинного замечания щеки у меня явно покраснели. Я наклонилась и стала взбивать подушку, которая не нуждалась во взбивании.

– А я устроюсь здесь с Адамом, – продолжал он. – Я понимаю, для вас с ним получится не самая романтичная ночь после Дня подарков. Но, боюсь, это самый лучший вариант, какой я могу предложить.

– Огромное спасибо, – искренне ответила я. – Но мне и тут нормально, правда. – Я покосилась на бугристые диванные подушки. – Мне доводилось спать в местах похуже.

Подняв брови, Джеймс улыбнулся, демонстрируя ямочку на щеке: прежде я ее не замечала.

– Что ж, вас никто за язык не тянул, – произнес он.

Вдруг я поняла, что мой ответ можно было истолковать превратно.

– Я имею в виду – когда мы с родителями ходили в походы, – поспешно добавила я. – Есть в Корнуолле такое местечко, для восьмилетнего ребенка оно – прямо как из романа Энид Блайтон. Журчит ручеек, коровы ложатся на траву перед дождем, и нужно отыскивать здоровенные валуны, чтобы прижать края палатки, и комары – приятели эльфов…

Он глядел на меня, как на помешанную.

– В детстве я читала массу книг и писала много всяких историй, – пояснила я извиняющимся тоном.

– Подумаешь, комары-эльфы. В былые годы я сражался с гигантскими птеродактилями и шерстистыми мамонтами… – поведал он, словно соревнуясь со мной.

– Ага, вы тоже много читали.

– Ну, мне было девять лет, что вы хотите? – Он как будто оправдывался.

Мы одновременно рассмеялись.

– Похоже, у нас обоих было чрезмерно развито воображение, – заметила я. – Иногда мне хочется вернуться в те годы. Жизнь тогда была гораздо проще. А теперь я только за большие деньги соглашусь провести ночь на поле, где под боком шумный поток, грязные коровы, неуютные камни, а вокруг вьются всякие кусачие твари.

– Теперь этот ветхий диван кажется до странности привлекательным, да? – проговорил он.

Я улыбнулась.

– А куда вы потом собираетесь, влюбленные пташки? – осведомилась Памми, возвращаясь в комнату и деловито разворачивая простыню.

– Эмили очень милая, но она – подружка моего брата, а не моя, – заметил Джеймс. – Так что я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. И какой вывод обо мне можно сделать из всего этого. – Он расхохотался.

– Бог ты мой! – вскрикнула Памми. – Я думала, это Адам! – Она повернулась ко мне. – Они так похожи. И всегда были похожи. Как две капли воды.

Я сохраняла на лице приклеенную улыбку.

– Тут у нас примерно в миле отсюда, на этой же дороге, есть очаровательный паб, – сообщила она. – Если мне не изменяет память, там есть и комнаты для постояльцев. Скорее всего, их все уже заранее забронировали, сегодня же День подарков и все такое. Но, может быть, имеет смысл узнать, ведь вы же сами сказали, что собираетесь…

– Ты готова? – позвал Адам. Он спускался вниз, держа в руке шапку и перчатки.

От ошеломления я не могла отреагировать сразу же, и за меня ответила Памми. Судя по всему, она отлично умела это делать.

– Да, она здесь. Отправляйтесь, приятной прогулки. Заварю свежий чай к вашему возвращению.

Я потуже обвязалась шарфом, пряча под ним рот, чтобы из него случайно не вырвались мои мысли.

– Извини насчет всего этого, – произнес Адам, хватая меня за руку. Мы шли по слабо освещенной дороге.

Я почувствовала облегчение. Значит, я не схожу с ума. Значит, он тоже заметил.

– Да, я понимаю, расклад не идеальный, но это все-таки ее дом, – продолжал он.

Я остановилась как вкопанная посреди улицы. И повернулась к нему:

– И все? Это все, за что ты хотел извиниться?

– А что такое? Я знаю, это досадно, но это же всего на одну ночь, а утром мы встанем и пораньше уедем. Хочу тебя привезти обратно ко мне.

Он подошел поближе, его губы коснулись моих, но я вся напряглась и повернула голову в сторону.

– Да что с тобой такое? – Его тон изменился.

– Ты этого не понимаешь, да? – спросила я громче, чем намеревалась. – Ты совершенно этого не видишь.

– О чем ты вообще? Чего я не вижу?

Я снова повернулась к нему и чуть не рассмеялась:

– Ты все блуждаешь в своем уютном мирке и не позволяешь, чтобы тебя что-нибудь беспокоило и донимало. Открой глаза и убедись: на самом деле жизнь не такая. И всякий раз, когда ты суешь голову в песок, как страус, и стараешься не слышать никаких посторонних звуков, я остаюсь терпеть всю эту пакость.

– Ты что, серьезно? – Казалось, сейчас он повернет обратно к дому.

– А ты не в состоянии увидеть, что тут происходит? – закричала я. – Увидеть, что она пытается сделать?

– Кто? Что?

– Я заранее сказала твоей матери, что я просто попью с вами чаю, а она обрушила на меня целый рождественский обед. Я заранее сказала ей, что собираюсь переночевать здесь, и она заверила меня, что это нормально. Да я бы никогда не приехала, если бы знала…

– Если бы знала что? – Ноздри у него слегка раздувались. – В нашем доме «чай» означает обед. И потом, ты абсолютно уверена, что она тогда разрешила тебе переночевать здесь со мной? Потому что за все время она позволила это сделать только одной девушке. С которой мы были вместе два года. А мы с тобой сколько вместе? Два месяца?

Казалось, он ударил меня куда-то в грудь. Такое действие произвели его слова.

– На самом деле три, – бросила я.

Он раздраженно всплеснул руками и развернулся, чтобы пойти обратно.

Спрашивала ли она меня по телефону, собираюсь ли я остаться? Ответила ли я ей, что собираюсь? Я совершенно точно не говорила ей, что планирую переночевать в гостинице. Может, она предполагала, что я имею это в виду? Мысли у меня путались.

Адам удалялся, и я мысленно промотала пленку вперед, представляя, как он прошествует обратно в дом Памми, а через двадцать секунд явлюсь я, в самом жалком виде. Я не могла позволить, чтобы такое случилось.

И тогда я заплакала. Самыми настоящими слезами разочарования и злости. Вы только поглядите на меня. Что я вообще делаю? Строю из беззащитной старушки какую-то монструозную мамашу. Просто безумие. Я – безумная.

– Прости, – пролепетала я. И он остановился, развернулся, пошел обратно ко мне. К тому месту, где я стояла, – всхлипывающая дурочка посреди дороги.

– Да что такое, Эм?

Он обнял меня, притянул к себе. Я чувствовала тепло его дыхания у себя на макушке. Грудь у меня тяжело поднималась и опускалась.

– Все нормально. Все со мной в порядке, – ответила я вяло. – Не знаю, что на меня нашло.

– Ты переживала из-за того, что скоро опять на работу? – мягко спросил он.

Я кивнула. И соврала:

– Да, наверное, это все стресс.

Мне хотелось сказать ему, что меня в действительности расстроило. Я не хотела, чтобы мы что-то скрывали друг от друга. Но что мне оставалось делать? Сказать: «По-моему, твоя мать – мстительная ведьма»? Это прозвучало бы смехотворно. И потом, где подтверждение этой теории? Ее избирательная память, ее склонность перекармливать гостей? Нет уж, решила я. Все мои суждения насчет его матушки, о том, что она полоумная, и обо всем прочем мне следует держать при себе. Пока.

8

Я намеревалась какое-то время не попадаться Памми на глаза, чтобы успокоиться и как следует обдумать ее странное поведение. В конце концов, я была уверена, что передо мной просто мать, которая печется о благополучии сына. Если я и дальше буду так думать, я могу начать понимать ее. Но через три недели после Рождества, за два дня до моего дня рождения, она позвонила Адаму спросить, может ли она где-нибудь отметить этот праздник вместе с нами.

Конечно, я всеми силами пыталась выкрутиться, придумывала всяческие отговорки. Ничего не действовало.

– Я же должна что-то устроить вместе с Пиппой и Себом, – объясняла я Адаму. – И на работе тоже сказали, что хотели бы где-нибудь отпраздновать это вместе со мной.

– Ты можешь отметить с ними в любой день, – отрезал Адам. – Мама хочет нас угостить.

Слово «угостить» означало, что мы отправимся в ресторан, который она сама выбрала. В ее родном городе – в Севеноксе. День рождения был у меня, но получалось, что мы все равно должны поступать так, как ей хочется.

– О, Эмили, очень рада вас видеть, – энергично проговорила она, приближаясь к столику, за которым мы ждали ее уже больше двадцати минут. Она оценивающе окинула меня взглядом. – Вы выглядите… хорошо.

Во время первого блюда она была просто сама любезность. Так и лучилась благожелательностью. Я уже стала расслабляться, но тут она спросила, что мне подарил Адам. Я посмотрела на него через стол, и он кивнул, словно давая разрешение сообщить ей.

– Знаете, он везет меня в Шотландию, – поведала я с большим подъемом. И увидела, как на лице у нее отражается смущение, смешанное с неудовольствием. Ее рот образовал букву «О», но из него не раздалось ни звука.

– Я там уже столько лет не был, – признался Адам.

– А я вообще никогда не была, – вставила я.

– Что ж… И к-когда же вы поедете? – спросила она, заикаясь.

– Завтра! – хором воскликнули мы.

Казалось, ей нанесли тяжелый удар. Она так и обмякла в кресле.

– Все в порядке, мама? – спросил Адам. – У тебя такой вид, словно ты встретилась с привидением.

Памми прямо-таки содрогнулась. Было такое впечатление, что на несколько секунд она утратила дар речи.

– И где же вы остановитесь? – наконец спросила она.

– Я забронировал номер в отличном отеле, на пару дней, – сообщил Адам. – Тетя Линда сказала, что мы можем пожить у нее, но мне не хотелось быть ей в тягость.

Как это ни смешно, я чувствовала настоящий триумф. Тетя Линда сказала, что мы можем пожить у нее, мысленно напевала я. Вот тебе, вот тебе. Я упрекала себя за это детское злорадство.

– Откровенно говоря, я просто потрясена, – заметила Памми. – Я и понятия не имела.

Я удивилась: а что, она думала, что ее об этом непременно известят за несколько дней?

– Линда приглашала нас пообедать, – добавил Адам. – У нее будут Фрейзер и Юэн. Я бы очень хотел, чтобы Эмили со всеми познакомилась.

– Бог ты мой, вот это уж настоящий сюрприз, – заметила Памми, похлопывая Адама по руке. – Что ж, прелестно, просто прелестно.

Пока мы ждали главного блюда, разговор шел довольно неуклюже. Я приветствовала морского окуня как старого приятеля, радуясь, что теперь мне есть на чем сосредоточить внимание. Когда Адам, извинившись, пошел в туалет, я хотела побежать туда вместе с ним.

– Значит, все продвигается довольно-таки стремительно? – поинтересовалась Памми, даже не дожидаясь, пока закроется дверь с мужским силуэтом на табличке.

– Угу. – Я напряженно улыбнулась.

– Сколько вы уже вместе? – Поджав губы, она сделала небольшой глоток из своего бокала с белым вином и содовой.

– Четыре месяца.

– Боже, это ведь всего ничего, – отозвалась она с принужденной улыбкой.

– Но ведь время тут не всегда главное? – Я по-прежнему старалась поддерживать легкомысленный тон. – Главное – что ты чувствуешь.

– И в самом деле, – ответила она, медленно кивая. – И вы чувствуете, что Адам – тот самый, единственный?

– Надеюсь. – Мне хотелось ограничиваться минимально необходимыми ответами. Незачем сообщать ей лишнее.

– И вы думаете, что он чувствует то же самое? – Она смерила меня испепеляющим взглядом, словно имела дело с наивным ребенком.

– Надеюсь, что да. Мы практически живем вместе, так что… – Я нарочно не закончила фразу. Казалось, я чуть ли не сама хочу, чтобы она что-нибудь добавила. При этом я знала, что не хочу этого слышать.

– Будет очень разумно, если вы немного сдадите назад, – проговорила она. – Он любит жить в своем собственном пространстве, а если вы его будете слишком теснить, он от вас сбежит. Вырвется на свободу.

– Он что-нибудь об этом говорил? – не удержалась я.

Губы у нее раздвинулись в самодовольной усмешке, и я тут же пожалела, что не смогла промолчать.

– Так, пустяки, – с показной небрежностью ответила она, отлично зная, что я буду не в состоянии довольствоваться таким ответом.

– Какие пустяки? – спросила я. – Например?

– Ну, обычные, вы сами знаете. Мол, он чувствует, что его немного ограничивают. Что он вынужден перед вами отчитываться всякий раз, когда хочет выйти на улицу.

В груди у меня разлился жар. Значит, вот что он из-за меня чувствует? Не будь смешной, возражала я себе. У нас с ним равные партнерские отношения. Мы не такие. Для нас важно другое. Но тут перед моим мысленным взором возникла картинка: в прошлый четверг я напустилась на него за то, что он вернулся поздно. А в воскресенье я спросила, сколько он собирается пробыть в тренажерном зале. Неужели я такая? Неужели он так устал от моих допросов, что пожаловался матери?

Я смотрела на нее, и в моем мозгу бешено крутились все эти мысли, и я – не в первый раз – подумала: интересно, она нарочно? Или я опять все понимаю неправильно?

Не поворачиваясь, она словно бы почувствовала, что Адам возвращается. Усмехнулась и накрыла мою руку своей.

– Я уверена, вам совершенно не о чем беспокоиться, – бодро произнесла она самым елейным голоском, с самым невинным видом.

– Стало быть, она просто чокнутая старушка, одинокая и скучающая? – спросила Пиппа после того, как Адам по завершении этого праздничного обеда завез меня домой. Он хотел, чтобы я осталась у него, но Памми вымотала мне всю душу, и я хотела к себе.

Я покачала головой и пожала плечами.

– Или тут более серьезная ненависть? – произнесла Пиппа своим самым зловещим голосом. – Может, она ведет какую-то свою игру?

– Даже не знаю, – честно ответила я. – Иногда мне кажется, что это просто глупая мелочность. А потом что-то начинает меня грызть изнутри, откусывает по кусочку, и в конце концов я проникаюсь уверенностью, что она – ожесточившаяся, ревнивая психопатка.

– Ух ты. Погоди-ка, стоп-стоп, давай немного успокоимся. – Пиппа предостерегающе подняла обе ладони. – Сколько ей, ты говоришь? Шестьдесят три?

– Ну да. И что?

– Просто мне известно очень мало случаев опасной психопатии среди людей шестидесяти с лишним лет.

Я невольно расхохоталась. Ну да, подумала я: когда это проговариваешь вслух, звучит просто смехотворно. Надо будет напомнить себе об этом, когда в следующий раз я позволю себе слишком переживать на сей счет.

9

Эсэмэска гласила: «Конечно. Очень рада буду тебя увидеть, сынок. Во сколько думаешь приехать? Надеюсь, она никуда от тебя не ускакала. В наши дни такое случается сплошь и рядом. Целую, мама».

Что? Я перечитала сообщение. Какого черта, о чем это Памми? Я прокрутила нашу переписку. Последнее, что я ей отправила, – неохотное «спасибо», на прошлой неделе, после того обеда в честь моего дня рождения.

Я перечитала ее послание еще раз. «Надеюсь, она никуда от тебя не ускакала». Это явно посылали не мне. Видимо, она хотела отправить это Джеймсу. Он воссоединился с той самой девушкой, о которой она была невысокого мнения. Ну да, тогда более-менее понятно. Бедная девчонка. Похоже, она от нее натерпелась побольше моего.

Я прислушалась. В ванной шумел душ. Я дотянулась до Адамова телефона, который лежал с его стороны кровати. Быстро пролистала его эсэмэски. Двадцать минут назад он послал ей такую: «Привет, ма. У Эмили в этот уикэнд конференция, поэтому решил к тебе заскочить. Как насчет субботы? Целую».

Мою голову словно заволокло изнутри жарким туманом. Да, это она писала обо мне. Она послала ответ не ему, а мне. Подавив сердитый вопль, я стиснула кулаки, изо всех сил противясь искушению броситься на кровать и начать колошматить подушки. Ручка двери ванной повернулась, и я, можно сказать, практически швырнула телефон Адама на его прикроватный столик.

– Что с тобой такое? – На нем было только полотенце вокруг пояса. Я не знала, может ли он разглядеть вину в моем взгляде, ощутить гнев, кипящий у меня внутри.

– Ничего, – процедила я, поворачиваясь, чтобы открыть платяной шкаф. Почти вся моя одежда была теперь у него, потому что я неизменно проводила тут почти все свое нерабочее время. Я по-прежнему оплачивала съемную квартиру пополам с Пиппой, но теперь я ночевала там, если считать в среднем, меньше двух раз в неделю, так что мы с Адамом обсуждали всякие варианты нашей дальнейшей жизни.

– Разве ты не хочешь переехать сюда насовсем и отказаться от той квартиры? – спросил он не далее как этой ночью, когда мы лежали в постели.

С трудом подавив восторженный вопль, я ответила:

– А то пока получается как-то неразумно, да?

Я постаралась, чтобы это прозвучало беспечно, но я была уверена, что он слышит почти истерический подъем в моих интонациях.

Он кивнул.

– Но я не думаю, что именно здесь мне хочется жить постоянно. – Я демонстративно сморщила нос, и он приподнялся, опершись на локоть.

– А что такого? Тебе не нравится, когда тебя в пять утра будят крики уличных торговцев? – Он улыбался. – И весь этот тарарам в ночь на субботу? Да что с тобой?

Я весело хлопнула его по руке.

– Значит, ты хочешь бросить обе квартиры? И чтобы мы поискали что-нибудь вместе?

Я улыбнулась, и мы скрепили эту сделку сексом.

Наутро мы проснулись, полные воодушевления – и готовности прошерстить предложения риелторов Блэкхита. Ну да, речь шла о всего-навсего съемном жилье, но кто бы мог подумать, что я, такая маленькая и глупенькая, в конце концов взлечу до «Юго-Востока-3»? Внутри у меня все так и пело. Но тут пискнул телефон, и мне свалилась непрошеная эсэмэска от его матери. И теперь я ощущала неприятную тесноту в груди, словно она сунула туда руку и держит меня, не дает мне сдвинуться с места.

Конечно, я могла бы во всех подробностях описать Адаму возникшую проблему и зачитать ее послание вслух, чтобы показать ему, какую обиду она способна причинить. Но тогда мне пришлось бы рассчитывать на его собственную честность. Ему пришлось бы признать, что это послание предназначалось ему и что речь там идет обо мне. Я не знала, пойдет ли он на такое. Я думала: скорее всего, он просто отмахнется. Скажет: «Ну, ты же знаешь мамочку, она ничего такого не имеет в виду». Но, думала я, не важно же, что она там имела в виду. Если я из-за этого расстроилась, он должен заступиться за меня, поддержать меня, быть на моей стороне, а не на стороне своей матери. По крайней мере, мне так казалось.

Хотя, если совсем честно, я уже начинала питать сомнения насчет того, кто для Адама важнее, – после одного-двух замечаний, которые он проронил на этой же неделе, пока мы еще отдыхали в Шотландии.

– Ну, услышим ли мы в ближайшее время свадебные колокола? – дразня меня, спросила Ласковая Линда со своим мягким и жизнерадостным шотландским акцентом. Я так ее назвала, потому что она была… ну, правда ласковая. И очаровательная. Как и у сестры, у нее был небольшой острый носик и тонкие губы, но я пыталась найти различия между ними, и Линда выигрывала при этом сравнении. У нее в глазах была теплота. А у ее сестры Памми – нет.

– Погодите-погодите, – засмеялся Адам. – Мы же только что познакомились.

Я тоже улыбнулась, но невольно почувствовала себя немного задетой: слишком уж пренебрежительно он отозвался о наших отношениях.

– Но ведь какие-то вещи сразу понимаешь, а? – Линда подмигнула.

– Посмотрим, – ответил Адам, беря меня за руку.

– Что вы устроите? – допытывалась она. – Огромную традиционную свадьбу?

– Если я все-таки когда-то выйду замуж, – хихикнула я, подчеркивая это «если», – я бы хотела поехать куда-нибудь в жаркие края с самыми-самыми близкими и дорогими людьми. И проделать все это на каком-нибудь пляже.

– О-о, только представьте, – воскликнула Линда. – Замечательная мысль.

– Нам так нельзя поступать, – заявил Адам, глянув на меня как на сумасшедшую. – Наши родные взбеленятся.

– Мои совершенно не будут возражать, – заметила я.

– И нечего переживать насчет нас, – вставила Линда. – Делайте то, что вы сами хотите.

– Мама будет недовольна, – произнес Адам. – Я уверен, что ей захочется устроить большое торжество где-то тут. Чтобы могла собраться вся семья.

– Это ваш день, – настаивала Линда. – Вовсе не обязательно оглядываться на кого-то еще.

– Вы всегда можете заскочить в Гретна-Грин[7], – напомнил Юэн, двоюродный брат Адама. – Это же совсем рядом. Вам даже свидетели не понадобятся.

Мы все рассмеялись, но среди раскатов хохота я все-таки расслышала слова Адама:

– Мне это в жизни не дадут сделать!

Так что я понимала свое положение. И думала: пока я для него лишь на втором месте, мне следует с большой осторожностью ввязываться в споры. Мне хотелось наслаждаться сегодняшним днем – и теми радостями, которые он мог принести. Мне хотелось бродить с ним по Блэкхит-Виллидж, подобно другим парочкам, которые я там видела. С энтузиазмом и надеждой заглядывать в окошки агентов по недвижимости, а потом входить и перечислять наши требования. Да, мы решили, что желательно наличие второй спальни. Да, если уж не идти на компромиссы насчет месторасположения, то небольшой садик – это огромный плюс. Нет, у нас нет домашних животных. Накануне вечером мы, словно дети, обсуждали свой список желаний, пока не дошли до ужасных глупостей. Нет, мы и смотреть не станем этот подвал без окон, полностью ниже уровня земли. Да, нас не обеспокоит соседство вересковой пустоши, если имеется хотя бы небольшой шанс, что стоимость аренды такого жилья будет меньше двух наших зарплат (после всех вычетов).

В общем, намечался потрясающий день. И я все думала: надо ли мне сказать ему, что она сделала и что я из-за этого чувствую? Или молчать в тряпочку? И есть ли у меня на самом деле выбор в этой ситуации?

Адам подошел ко мне сзади, обхватил меня руками за талию, шевельнулся – и полотенце свалилось с него на пол. Я уже не могла сосредоточиться на поисках верного решения. Я даже не могла толком увидеть рубашки и блузки, плечики с которыми я бессмысленно передвигала. Передо мной маячили просто какие-то цветные куски, я не могла различить ни одну вещь, и каждая новая вешалка, казалось, лишь усиливает мой гнев.

– Ты уверена, что все в порядке? – спросил он, уткнувшись носом мне в шею.

Скажи что-нибудь. Все хорошо, не надо ничего портить. Нет, скажи что-нибудь. Не надо ничего портить. Так легко было пойти по одному или по другому пути.

– Ну да, честно. – Я повернулась, ответила на его поцелуй. – Я просто думала про работу. Там столько всего творится.

– У меня есть чем тебя отвлечь, – промурлыкал он. – Чтобы ты не спала наяву.

Я смотрела, как он опускает голову, отодвигает тоненькое кружево моего бюстгальтера, проводит языком вокруг моего соска. Я чувствовала, как моя ярость растворяется. Его пальцы пропутешествовали вниз, сдвинули мои трусы.

Я попыталась его оттолкнуть, хоть и без особого рвения:

– Нельзя. У нас много дел.

– Успеется. Сначала давай-ка посмотрим, сумею ли я тебя избавить от всех этих забот и треволнений.

Бессмысленно было его останавливать. Мы оба знали, что я и пытаться не стану. Он мне был нужен так же, как я ему. А порой даже сильнее. Мне всегда казалось, что секс – штука перехваленная. Но потом я встретила Адама. Ну да, секс мне всегда нравился, но меня озадачивал нескончаемый поток статей в женских журналах, где утверждалось, что если мы не занимаемся этим по пять раз в неделю и по меньшей мере в двух случаях из этих пяти не отрываемся по полной, тогда с нами явно что-то не так.

И даже с Томом я толком не понимала, откуда все эти восхваления секса, хотя с ним-то я позволяла себе больше, чем с кем-нибудь еще. Мы занимались любовью дважды в неделю. Он взгромождался сверху – и после того, как кончал сам, удовлетворял меня иными способами. В общем, секс как секс, меня это вполне устраивало. Но с Адамом все было совершенно иначе. Наконец-то я поняла, о чем все твердят с таким восторгом. Он знал меня, а я – его. Мы идеально подходили друг другу. Проходило совсем немного дней, прежде чем одному из нас снова требовался другой. Связь между нами была прочна, и наше настроение то и дело менялось под действием этой нити. Секс перестал быть для меня наименее важной частью отношений, взлетев на одну из верхних строчек списка приоритетов.

Я застонала: его голова скользнула вниз по моему телу. У меня перехватило дыхание.

Мне на миг представилось лицо Памми, искаженное гримасой ужаса, но я заставила себя вытеснить этот образ из своего сознания. С тобой я позже разберусь, мысленно говорила я, ощущая язык Адама на своей коже. Но сначала твой сын займется со мной любовью. Меня захлестнула волна какого-то извращенного удовлетворения: такое острое наслаждение не мог бы доставить мне даже Адам.

Тяжело дыша, мы еще оставались сплетенными друг с другом, когда его телефон пискнул: пришла эсэмэска. Адам высвободился, перекатился на кровати, дотянулся до столика.

– Это кто еще по твою душу? – спросила я небрежно. Может, Памми отправила тот же текст, только уже ему?

– Пит. Мы с ним вместе работаем. И мама написала.

– У твоей мамы все нормально? – Я изобразила непринужденный интерес.

– Да, все хорошо. Я просто проверял, будет ли она дома в эти выходные. Хотел к ней заехать, пока ты будешь на конференции.

– Отличная мысль. И как, она не против? – не отставала я.

Он набирал ответ. Я ждала, чтобы он отреагировал на мой вопрос.

– Ну да, все улажено, – наконец отозвался он.

Мне очень хотелось, чтобы он прочел мне ее послание. Чтобы мы могли вместе посмеяться, обозвать ее глупой старой коровой. Но он не стал мне его читать.

– Загляну к ней в субботу, – сообщил он.

Черт бы тебя побрал, Адам. Почему ты не мог ответить честно?

10

Я была на работе, когда мой мобильный пискнул эсэмэской:

«Ты сумасшедшая?»

Номер был незнакомый, поэтому я сунула телефон в сумочку. Убрала подальше, чтобы избежать искушения. Но я смогла продержаться лишь пару минут. Как вообще можно игнорировать такое послание?

Я отправила ответ: «Извините?»

И снова получила вопрос:

«Ты жаждешь наказания?»

Я начала всерьез волноваться. Или я хорошо знаю отправителя, или это плохо завуалированное приглашение из какой-нибудь садомазохистской темницы.

«Ответ на оба вопроса – нет. Видимо, вы ошиблись номером», – написала я.

Пришел ответ:

«Только полный псих может думать, что ради встречи с моей полоумной семейкой имеет смысл отпрашиваться с работы».

Я откинулась в кресле и немного подумала. Потом на лице у меня расплылась улыбка. Так мог написать мне только один человек.

«Джеймс?»

«Ну да. Кто ж еще?»

Я: «Привет, как ты там?»

Дж.: «Все нормально. Как прошел отдых среди горцев?»

Не удержавшись, я вслух расхохоталась, и Тесс, моя коллега, сидящая напротив меня, с улыбкой подняла брови.

Я: «Замечательно! В любом случае не стала бы их ругать – вы удивительно похожи».

Дж.: «А? В смысле?»

Я: «Фрейзер и Юэн – совсем такие же, как вы с Адамом. Яблочки недалеко укатились от этой яблони».

Дж.: «Мне как-то даже неловко. Они оба – усыновленные».

Я: «О господи. Прошу прощения. Я понятия не имела».

Дж.: «Ты ведь там не говорила насчет сходства? Они жутко чувствительные».

Конечно, я тут же стала копаться в памяти, отчаянно пытаясь вспомнить, говорила я им об этом или нет. Для меня это было бы вполне типичное замечание – просто так, для поддержания праздного разговора.

Я: «Надеюсь, нет. Теперь мне ужасно стыдно».

Дж.: «Ты бы помнила, если бы ты об этом сказала. Фрейзер тут же бы на тебя набросился. Он заводится с полоборота».

Мне пришлось сделать вывод, что я ничего такого им не говорила, но легче мне не стало.

Дж.: «Ты еще тут?» (Я несколько минут ничего ему не отвечала.)

Я: «Ну да».

Дж.: «И ты ведь ни словом не обмолвилась, что тетя Линда замужем за своим братом?»

Что? Ну не свинья?

Я: «Ах, как смешно!»

Дж.: «Признайся, ты почти поверила?»

Я: «Нет! Не понимаю, почему эта черта вашей семьи такая милая? Тебе надо у них почаще бывать. Многому научишься!»

Дж.: «Не могу. У меня начинает кровь идти носом, как только я оказываюсь севернее Темзы».

Я засмеялась, прикрыв рот рукой.

Дж.: «Подготовилась к Адамовой вечеринке? Платье выбрала?»

Я: «Да. А ты себе?»

Дж.: «Ха-ха. У меня красное, имей в виду. Не хочу, чтобы мы дисгармонировали».

Я: «Будешь с высокой прической или с распущенными?»

Дж.: «О, с высокой, совершенно точно. Сейчас все зачесывают волосы ввысь, это последний крик моды».

Я: «Не ввысь, а наверх!»

Дж.: «Без разницы».

Я: «А Хлоя будет?»

Честно говоря, я понятия не имела, почему об этом спросила. Мне тут же захотелось как-то вернуть это послание. Но, конечно, было уже поздно.

Дж.: «Ага, придет. Кажется, в синем, так что мы нормально сочетаемся».

Тон переписки неуловимо изменился, и я вдруг почувствовала, что мне, словно обиженному ребенку, хочется вернуть все как было.

«Отлично, – ответила я. – Постараюсь обязательно ее повидать».

Похоже, упоминание о его девушке выбило нас обоих из колеи, потому что он отозвался просто подмигивающим смайликом и значком поцелуя.

Я не стала отвечать.

11

«С днем рожденья, милый Адам, с днем рожденья тебя!»

Хоровое пение сменилось аплодисментами и криками «Речь, речь!», разнесшимися, казалось, по всему регбийному клубу.

Адам поднял руки (словно говоря: «Сдаюсь, сдаюсь») и прошел по танцполу к микрофону:

– Ладно, ладно. Ш-ш, потише вы. Спасибо. Спасибо.

– Давай к делу! – выкрикнул Майк, лучший друг Адама и тоже, как и он, нападающий первой линии. – Черт возьми, он говорит в таком же темпе, в каком играет. Ме-е-е-е-едленно.

Все эти регбисты радостно завопили и принялись хлопать друг друга по спине. Словно какие-нибудь неандертальцы, собравшиеся вокруг костра в пещере.

Я улыбалась вместе с ними, но вместе с другими подружками спортсменов, пришедшими сюда, ощущала своего рода покорность судьбе: все мы знали, что наступит момент, когда наши парни, все без исключения, спустят штаны и трусы – и, прихлебывая пиво, начнут горланить традиционную «Приди, приди, о колесница»[8]. До этого я всего трижды побывала в этом клубе, и всякий раз Адам охотно обнажался. Я покосилась на Эми, девушку Майка, и мы обе сделали большие глаза. Мы с ней встречались перед этим один или два раза, но я впервые видела ее такой разодетой. Она старательно откидывала назад свои длинные каштановые волосы, демонстрируя грудь, которая так и норовила вырваться из тесных пределов черного платья, чьи треугольные чашечки явно с огромным трудом справлялись с задачей. Бретелькам, тоненьким, как макаронины, тоже приходилось нелегко. Я не знала, чего мне больше хочется: чтобы они наконец лопнули, показав ее прелести во всей красе, или все-таки оставались на месте (а не то всех самцов, собравшихся в этом помещении, хватит инфаркт, подумала я).

– У твоей мамы небольшой прилив крови к голове, – шепнула мне Пиппа на ухо, прерывая мои ревнивые мысли. – Ничего, если я открою какое-нибудь окно?

Я нашла глазами столик, за которым сидели мои – в самом темном углу. Казалось, они вполне довольны, что притаились там вдали от разбушевавшихся масс. Папа нежно сжимал пинту горького – вторую и последнюю (я слышала, как мама ему об этом напоминает), а она сидела рядом с серебряным ведерком, где охлаждалась во льду бутылка просекко. Казалось, она ее охраняет.

– В честь того, что мы наконец-то встретились, – объявил Адам, когда вручал ей эту бутылку, роскошь которой как-то не вязалась с простонародной обстановкой клуба.

Я смотрела, как непринужденно он держится, и недоумевала, почему потребовалось столько времени, чтобы познакомить его с моими родителями. Мы и раньше трижды пытались что-то такое устроить, но два раза Адама срочно вызывали на работу, а один раз ему пришлось ехать к матери из-за ее очередного каприза.

– Эм, это я, – задыхаясь, сказал он в трубку, когда я уже сидела в блэкхитском баре Côte Brasserie[9]. Мама с папой уже выехали.

– Привет. – Я улыбнулась. – Ты где?

– Прости, детка, но я, похоже, не смогу.

Я думала, он шутит. Он знал, как мне хотелось познакомить его с моими родителями. Я была уверена, что это очередной его розыгрыш. Но внутри у меня все равно екнуло.

– Тут просто мама в таком состоянии, знаешь…

– Мне очень жаль. – Я отчаянно пыталась удержаться и не показать, как я разозлилась. Все это время я улыбалась сквозь стиснутые зубы.

– Ну да. Извини уж.

– Что значит – «она в таком состоянии»? – Мой возмущенный голос заставил вздрогнуть пару за соседним столиком. Они посмотрели сначала на меня, а потом друг на друга. Удивленно подняв брови.

– Она страшно разволновалась из-за письма, которое ей прислали из муниципалитета.

Тут я вспомнила, что вчера вечером подслушала, как он рассказывает Памми по телефону о наших с ним планах.

– Ты что, издеваешься? – прошипела я.

– Э-э… нет. И было бы неплохо, если бы ты немного сбавила тон.

Я понизила голос:

– Ты можешь разобраться с ее проклятым муниципальным письмом завтра. Сегодня вечером ты мне нужен здесь.

– Я уже въезжаю в Севенокс, – сообщил он. – Загляну к вам, если рано освобожусь.

Я разъединилась, не сказав ни слова. Ах, он уже там? Как он вообще мог к ней отправиться, он же знал, что я его жду? Что мы его ждем?

С тех пор прошел месяц. И вот я смотрела, как он ловко обнимает мою мать одной рукой, являя собой воплощенное очарование.

– О-о, мне он так нравится, – с энтузиазмом заявила мама, алея щеками. – Вот истинный джентльмен.

– Ведь правда? – выпалила я. – Тебе и в самом деле так кажется?

– О, за такого надо держаться покрепче, это уж точно.

Маме сравнительно легко угодить. А вот с папой всякому моему потенциальному поклоннику приходилось куда труднее.

– Ну, какого ты о нем мнения? – спросила я отца, как только Адам удалился за пределы слышимости.

– Ему надо еще многое сделать, чтобы доказать, что он чего-то стоит, – проворчал папа.

– Гляжу, он его сразу заобожал, – язвительно заметил Себ, сидевший рядом с ним.

Я посмотрела на Пиппу, которая уже стояла передо мной.

– Как там мама, все нормально? – спросила я. Отсюда я видела, что окна за их спиной запотели и по ним бегут ручейки влаги.

– Ну да, – кивнула она. – Обычный ее прилив, но она боится открыть окно, на улице же так холодно.

Еще не наступил март, и стояли довольно сильные морозы.

– Кто-нибудь обязательно начнет жаловаться, – согласилась я. – Но придется уж им смириться.

Пиппа кивнула:

– Никаких проблем. Кстати, кто этот парень, у меня за правым плечом? В розовой рубашке?

Я посмотрела в ту сторону, и сердце у меня скакнуло, хоть я и не понимала почему.

– А, это Джеймс, брат Адама, – ответила я небрежно. Хотя эта небрежность совершенно не соответствовала тому, что я в этот момент чувствовала.

– Господи боже ты мой. Ну и симпатяшка, – заявила она.

– Боюсь, место уже занято, – улыбнулась я.

– Не может быть. И кто же его занял?

Я устроила очень убедительный спектакль, озираясь в поисках девушки в синем, хоть и была почти уверена, что она не явилась. Я уже пыталась ее отыскать. Так что она либо не пришла, либо решила надеть платье другого цвета.

Мальчишки опять разбушевались, и я понимала, что рано или поздно кто-нибудь из них радостно обнажит свое достоинство перед шайкой таких же эксгибиционистов.

Единственный плюс был в том, что Принцесса Памми тоже здесь наличествовала, поэтому мальчишки не впадали в совсем уж безудержное мальчишество. Впрочем, будь у меня выбор, я скорее согласилась бы лицезреть шестнадцать вялых пенисов, выставляемых на всеобщее обозрение их обладателями (с совершенно неоправданной гордостью), чем Адамову мамашу. Вероятно, это признание должно было меня опечалить, но во мне плескалось полбутылки просекко, и я сочла его довольно забавным. Уже одна мысль об этом заставила меня улыбнуться. Нет уж, подумала я, не позволю, чтобы она испортила мне настроение. Пусть только попробует.

– Погоди минутку, – воскликнула Памми, поспешая к Адаму по деревянному полу. Ее длинная узкая юбка сдерживала шаги, и казалось, что верхняя часть перемещается быстрее, чем нижняя. С застывшей улыбкой она кивала тем гостям, которых еще не удостоила знаками внимания, – как если бы это была вечеринка в ее честь. – О, Джемма, как приятно тебя видеть, – произнесла она, посылая кому-то воздушный поцелуй.

Наблюдая, как она то лебезит, то важно вещает, я напоминала себе свое заклинание: «Не позволю, чтобы она испортила мне настроение. Пусть только попробует».

– Ждем, когда ты будешь готова, мама, – раздался голос Адама из динамиков.

– Да-да, – перевела дыхание она. – Я просто хочу сделать фотографию.

– Что, прямо сейчас? – спросил Адам.

– Именно сейчас, – провозгласила Памми. Ее слушатели захихикали. Лучше всего ее таланты проявлялись перед большой толпой, но она делала вид, что терпеть не может все эти выступления. – Быстренько, пока у нас есть такая возможность и пока вы все не наклюкались. Ну, где же все? Где семья? Хочу, чтобы получился снимок со всей семьей.

Адам сделал большие глаза, но терпеливо дожидался, пока эта пчелиная королева хлопотливо жужжала там и сям, собирая своих родственников в три ряда по восемь человек. Джеймс вышел откуда-то сзади и, проходя мимо меня, на мгновение опустил руку мне на спину, довольно низко.

– Так, Люси и Брэд, вам, малюткам, нужно будет опуститься на коленки вот здесь, – хлопотала Памми. – Ваши мама с папой могут встать за вами, а ты, Альберт, можешь встать сзади. Мы не сумеем тебя поднять, если ты опустишься на колени.

С галереи донесся смех, похоже записанный заранее.

– Ну что, все в сборе? Эмили? Где Эмили? – позвала она.

Я подошла, держа в руке бокал просекко, остро осознавая присутствие многочисленных посторонних, которых не приглашали стать частью семейного альбома Бэнксов.

– Адам, дай мне свой телефон, – потребовала Памми. – Мой никуда не годится. Снимем это на твой.

Адам, изображая страшную неохоту, протянул ей свой аппарат.

– Очень хорошо. А теперь, Эмили, дай мне свой бокал.

Я повиновалась и стала ждать, когда мне укажут, где встать. Меня смущала тишина, распространявшаяся над этими затянувшимися приготовлениями.

Памми отошла подальше, чтобы удостовериться, все ли на местах.

– Отлично, – произнесла она. – Тоби, сдвинься чуть-чуть в сторонку, чтобы я могла втиснуться в серединку. Вот так.

Она повернулась, сунула мне телефон, бросила: «Спасибо, Эмили» – и нырнула в кадр, прилепив на лицо свою лучшую улыбку.

– А теперь все улыбнитесь! – скомандовала она.

Жар, зародившийся у кончиков моих пальцев ног, поднялся по всему моему телу, словно лава, которая вырывается из вулкана. Каждый дюйм моего тела зудел от напряжения. В животе у меня все дрожало. Характерная щекотка в горле подсказывала, что слезы вот-вот неминуемо хлынут. Но я поборола их, отчаянно моргая, чтобы на время перекрыть поток. Я быстро повернулась спиной к другим гостям, чтобы они не видели унизительную красноту, которая ползла по моей шее спереди – как водится, снизу вверх. Я пыталась улыбаться, делая вид, что вовсе не рассчитывала попасть на это «семейное» фото. В конце концов, рассуждала я, формально я же не родня, так что ничего особенного тут нет. Не важно. Только вот для меня это было важно. Меня это по-настоящему задело.

Делая этот снимок, я посмотрела на Адама, торчавшего в заднем ряду с широкой беззаботной улыбкой. Я почувствовала, что сердце у меня рвется пополам.

– Так на чем я остановился? – спросил Адам, снова занимая свое место у микрофона.

Я постаралась побыстрее затеряться в толпе зрителей.

– Да-да, – настойчиво говорил Адам, перекрикивая шум. – Ну-ка потише. Хочу сказать кое-что важное.

Все притихли.

– Итак, мне уже тридцать, и я должен быть совсем взрослым и зрелым.

– Такого с тобой никогда не будет! – крикнул откуда-то сзади Дино, еще один его товарищ по команде.

– О-о, тебя ждут сюрпризы, старина. Итак, первым делом хочется всех вас поблагодарить за то, что вы пришли. Для меня это невероятно много значит. Особенно меня воодушевляет, что мой кузен Фрэнк прилетел из Канады лишь для того, чтобы оказаться тут в этот вечер.

Толпа разразилась восторженными криками. Последовали новые хлопки по спинам.

– А еще я хочу поблагодарить мою замечательную подругу Эмили за то, что она меня терпит. И просто за то, что она такая потрясающая. Эм, где ты там?

Я почувствовала, как кто-то подталкивает меня в спину, но упорно не поднимала взгляд и просто вяло возвела вверх руку, показывая, где я.

– Давай, Эм, иди сюда.

Я помотала головой, но давление сзади усиливалось, направляя меня вперед, хотя больше всего мне в тот момент хотелось забиться поглубже в толпу, куда-нибудь в тень, где (как наверняка полагала Памми) мне самое место.

Пока я брела к нему, мне казалось, что щеки мои вот-вот лопнут от наполняющего их жара. Я заметила Джеймса, стоявшего на дальнем краю полукруга тел, который как-то сам собой образовался рядом. Возле него стояла Пиппа. И по-прежнему никаких признаков девушки в синем.

Казалось, все поры моего туловища заблокированы, меня словно пекли в духовке, и не было вытяжного вентилятора, чтобы меня хоть немного охладить. Я оглянулась на озабоченное лицо Пиппы. Моя подруга, преувеличенно двигая губами, неслышно спросила: «Ты в порядке?» Я слегка кивнула ей и взяла Адама за руку. На лице у меня застыла улыбка.

– Эта женщина – та причина, которая позволяет мне жить дальше. Она делает хорошие дни еще лучше, а плохие дни заставляет исчезнуть и забыться.

Глаза мне заволокло туманом, все расплывалось, но я все-таки видела, как из кружка на меня смотрит мама, широко раскрыв собственные глаза от удивления.

Адам повернулся ко мне:

– Надо признаться – я тебя обожаю. Я не мог бы без тебя жить. Ты – самое лучшее, что со мной когда-нибудь случалось.

Я смущенно взъерошила ему волосы в попытке как-то снизить пафос ситуации, отвести от себя этот невидимый прожекторный луч. Но тут он упал передо мной на одно колено.

Зрители заахали и заохали. Я пыталась сохранить ясность взгляда. Какого черта? Неужели он делает то, что я думаю? Или все это – один большой розыгрыш? Я огляделась, посмотрела на все эти задумчивые лица, пялившиеся внутрь пузыря, который я сама создала вокруг себя. Все словно бы двигалось в замедленном режиме, как будто я наблюдала за собой со стороны, откуда-то снаружи собственного тела. Голос Адама доносился до меня словно из-под воды. И все эти глуповатые ухмылки и расширенные глаза делались все ближе, ближе. Только одно лицо, съежившись от горя, казалось, удаляется все дальше и дальше.

– Окажешь ли ты мне честь? Согласишься ли ты стать моей женой? – спросил меня Адам, по-прежнему стоя на одном колене.

Не помню, в какой точно момент вопли восторга перешли в крики ужаса. Но я знаю, что у меня на пальце уже был бриллиант, вырезанный в форме куба, когда я гладила Памми по волосам. Она лежала на полу, мокром от многих пинт пролитого пива.

Адам стоял рядом с нами на коленях, держа мать за руку, а Джеймс вышагивал рядом, сообщая скорой по телефону, как к нам добраться.

Я слышала, как он кричит:

– Пожалуйста, побыстрее! Она в отключке!

Все произошло так стремительно, что мой мозг не успевал обрабатывать эту информацию. Я утратила способность выстраивать события в том порядке, в каком они происходят. Я уже не могла отличать то, что на самом деле, от того, что я себе представляю. Правда ли Адам только что сделал мне предложение? Действительно ли Памми свалилась? С каждой секундой граница между реальностью и выдумкой становилась все более зыбкой.

– Мама, мама, – снова и снова повторял Адам. И с каждым разом его голос становился все менее человеческим.

Ее голова пошевелилась, и она что-то непонимающе пробормотала.

– Мама! – опять воззвал к ней Адам. – О, слава богу! Мама, ты меня слышишь?

Она не отвечала. Ее глаза резко открылись, но она тут же опустила веки.

– Мам, это Джеймс. Слышишь меня?

Она произнесла что-то неразборчивое.

Пространство прорезал луч света: толпа раздалась, чтобы пропустить санитаров. Они поставили носилки рядом с Памми.

– Ничего, мам, – проговорил Джеймс, опускаясь на колени рядом со мной. – Все у тебя будет в порядке.

Он бросил на меня панический взгляд, будто ожидал: сейчас я скажу что-то такое, что избавит его от страданий. Мне бы очень хотелось это сделать, но я просто смотрела вниз, на Памми, и понимала, что ничем не могу его утешить.

– О господи. Пожалуйста, спасите ее. – У Адама затряслись плечи.

Майк положил ему на спину свою твердую руку:

– Все будет нормально, дружище. Все с ней будет нормально.

Я, словно онемев, наблюдала, как они окликают ее по имени. И потом, не добившись ответа, они подняли ее и уложили на носилки.

Мне не полагалось ехать с ней на скорой. Поехали Адам и Джеймс, а я осталась в сюрреалистической пустоте, которая в результате возникла. Среди внезапно прервавшегося праздника. Музыка давно умолкла, но огни еще горели. Мое кольцо доставил по назначению воздушный шарик в форме сердца, но теперь его неузнаваемые резиновые ошметки валялись на полу.

Потрясенные гости проходили мимо меня с сочувственными улыбками. Им приходилось преждевременно прощаться, и они просили, чтобы я передала наилучшие пожелания Памми и ее мальчикам. Смутно помню, что один-два человека неловко пожелали мне удачи по случаю нашей помолвки, но их поздравления резко контрастировали с вежливыми сожалениями, которые за ними неизбежно следовали.

– Мне очень жаль, Эм, – проговорил Себ, протягивая руки и обнимая меня. – Уверен, с ней все будет в порядке. А ты что будешь делать? Отвезти тебя домой? Или предпочитаешь остаться здесь?

Я обвела взглядом зал. Всего четверть часа назад тут было не продохнуть от друзей и родственников. То место, где Адам отмечал свое тридцатилетие. То место, где он предложил мне выйти за него замуж. Казалось, все это теперь не имеет никакого значения.

– Мне, наверное, нужно всех проводить? – Я и сама не знала, какой ответ правильный.

– Мы можем быстренько всех спровадить, – заверил он меня. – Ты давай, соберись с духом. А я подгоню отстающих. Хорошо?

Нет. Не было тут ничего хорошего. Мне только что сделали предложение, но я этого уже почти не помнила. Воспоминание стерлось, навсегда оказалось испорченным.

– Детка, я просто не знаю, что сказать. – Мама протянула ко мне руки, прижала меня к себе. – Иди ко мне.

Тут-то и упала первая слеза. Плотину прорвало, и я уже не могла остановиться. Меня сотрясали отчаянные рыдания, просто разрывавшие мне грудь. Мама пыталась меня утешить.

– Ш-ш, все хорошо, все будет хорошо.

Есть в материнском голосе что-то такое, чего нет ни в каком другом. Вспоминается школа, когда ты была совсем маленькая и ждала в кабинете медсестры, чтобы мама пришла и забрала тебя. Помню, меня толкнула на игровой площадке школьная задира Фиона, я упала на покрытие из черного гудрона и ударилась лбом. Здоровенная шишка, как в «Томе и Джерри», набухала и пульсировала над самым моим глазом, и медсестра быстренько отвела меня к себе в кабинет, который на самом деле состоял лишь из маленькой кушетки и стола, отделенных от бокового коридора занавеской.

Теперь я уверена, что пришла бы в полный порядок, если бы просто тихо посидела там несколько минут, прежде чем присоединиться к своему классу, который уже отправился на урок музыки. Но к тому времени, когда я очутилась на этом стульчике за ширмой, я хотела одного – чтобы рядом оказалась мама, чтобы она уняла всякую мою боль – и физическую, и эмоциональную. Шишка-то наверняка спадет уже через несколько часов, а вот душевный шрам останется надолго. Вдруг Фиона разозлилась на меня за то, что я пошла к медсестре? Вдруг завтра она сделает то же самое? Вдруг она вечно будет меня доставать? Все эти загадки могла разрешить только мама – во всяком случае, так казалось моей девятилетней голове. Я ощущала себя виноватой, потому что ей придется раньше времени уйти с работы, но недостаточно виноватой, чтобы ответить «нет», когда медсестра спросила, хочу ли я домой. Я переживала насчет того, будет ли мама на меня сердиться. Моя травма – достаточный повод, чтобы ей позвонить? Но мне так нужно было ощутить себя в безопасности, что я решила пойти на этот риск. Казалось, она появилась только через несколько часов, но я поняла, что она здесь, даже еще до того, как ее увидела. Я просто это почувствовала. И когда она отвела занавеску и заглянула в кабинетик, мне показалось, что сердце у меня сейчас лопнет. Это ощущение, когда тебе нужна только мама, никогда по-настоящему не пропадает. И когда она шепчет мне на ухо, что все будет хорошо, у меня сердце кровью обливается при мысли об Адаме, у которого, несомненно, такие же воспоминания, – и который теперь может потерять единственного человека в своей жизни, умеющего сделать так, чтобы все стало лучше.

12

Было уже шесть утра, когда Адам наконец позвонил. Накануне мама с папой вернулись вместе со мной, но быстро сообразили, что мне надо поспать, и уехали, строго-настрого наказав мне им позвонить, как только я что-то узнаю. Но я бы не уснула, даже если бы мне за это заплатили. В голове у меня крутился вихрь всевозможных мыслей, и я вышагивала по кухне, держа в руке большой бокал красного. Взад-вперед. Пока пронзительный звонок моего телефона не заставил меня подпрыгнуть.

– Эм? – Он явно очень устал.

– Да. Как она? Что там творится?

– Она нормально. – Голос у него сорвался.

– И дальше у нее все будет нормально?

Я услышала в трубке негромкие всхлипы.

– Адам… Адам…

– Это такое облегчение. – Он шмыгнул носом. – Эм, я не вынес бы, если бы с ней что-нибудь случилось. Честное слово, просто не знаю, что бы я тогда делал.

– Но у нее все будет в порядке? – снова спросила я. Мне отчаянно хотелось получить подтверждение.

– Да. Да. Она сидит в постели, пьет чай, и вид у нее совершенно беззаботный. – Он неловко рассмеялся.

У меня перехватило дыхание.

– А что же тогда произошло? – поинтересовалась я. – Что врачи говорят?

– Они все проверили. Давление, сердце, анализ мочи. Оказалось, у нее все отлично.

Я молчала.

– Эм?

– Тогда в чем же дело? – спросила я, едва сдерживая истерические нотки в своем голосе.

Если он что-то и заметил, то ничем этого не выдал.

– Они думают, что у нее, скорее всего, обезвоживание, – сообщил он. – Она призналась, что не следила за собой эти несколько дней, очень волновалась насчет вечеринки, забывала есть и пить. А потом она опрокинула пару стаканов вина – и прости-прощай.

– Ого. И все? – сумела выговорить я.

– Ну, не совсем так. Само по себе обезвоживание – довольно серьезная штука. Но они ей поставили капельницу с соляным раствором и обещают, что она может выписаться, как только эта емкость опустеет. Я собираюсь привезти ее к нам, просто чтобы она как следует отдохнула и чтобы я мог за ней приглядывать.

В горле у меня защекотало: я готова была заплакать.

– А почему Джеймс не может за ней присмотреть? – выпалила я, не успев вовремя себя остановить.

– Джеймс? – спросил он уже чуть более напряженным голосом. – Потому что он занят и у него и так достаточно забот. Эта его подружка все морочит ему голову. По-моему, у них там не слишком удачно складывается. В любом случае у нас теперь, слава богу, есть вторая спальня, так что давай ее используем.

– Полагаю, она разрешит нам спать вместе в нашей? – сухо осведомилась я, стараясь не показывать эгоистичной жалости к себе, которая так и норовила меня охватить.

Он рассмеялся, но смех этот прозвучал фальшиво.

– Думаю, должна разрешить, как по-твоему? Ты же вот-вот станешь миссис Бэнкс.

Я улыбнулась сквозь слезы, силясь вспомнить тот момент, когда он сделал предложение, тот момент, о котором я мечтала годами. В детстве я представляла себе, как мой принц красиво опустится передо мной на одно колено и попросит меня стать его женой – на городской площади, где собрались тысячи людей. Я романтически воображала венчание в соборе и чтобы на мне было кружевное платье в старинном стиле, с таким же длинным шлейфом, как у принцессы Дианы. Мама была большой ее поклонницей. Помню, как однажды, воскресным утром, она разбудила меня, и по лицу ее текли слезы, и она сказала мне, что принцесса умерла. Мы весь день сидели перед телевизором вместе с миллионами других людей и надеялись, что это ошибка. Я тогда была слишком маленькой и толком не понимала, кто она такая и насколько это вообще важно. Но помню, как меня завораживали кадры ее венчания с принцем Чарльзом. Как прекрасна она была, каким волшебным стал для нее этот день. Я целыми неделями расхаживала по лестничной площадке в белом диснеевском платьице, извлеченном со дна моей коробки с нарядами. На спину я пришпиливала простыню. Бродя среди этих безумных заоблачных фантазий, я слышала, как отец жалуется всем и каждому, что эдак я могу устроить пожар. А Стюарт использовал любую возможность, чтобы избавиться от неизбежной роли главной подружки невесты.

Я всегда считала, что, когда у меня в жизни настанет такой момент, он окажется навеки запечатленным в моей памяти: это будет что-то особенное, что-то такое, о чем я потом стану рассказывать детям и внукам. Я поведаю им, как гордо демонстрировала всем многообещающее свидетельство о помолвке, сверкающее у меня на пальце. Как я взглянула в самую глубину глаз жениха, перед тем как прошептать «да». С каким восторгом родные и друзья ринулись поздравлять нас и забрасывать нас вопросами, когда же намечаются брачные торжества.

Но получилось иначе. Прошло всего несколько часов, а я даже не в состоянии была осознать, произошло ли это наяву. Видимо, я все-таки ответила «да»: доказательством служило кольцо. Но поскольку Памми упала в обморок практически одновременно, я теперь видела перед собой только выражение шока и ужаса на лицах собравшихся и ту панику, которая тут же всех охватила. Казалось, наш решающий момент вообще никогда не наступал.

– Ты можешь пока не ложиться? Дождаться, пока мы приедем? – спросил Адам.

Рассеянно посмотрев на часы, я обнаружила, что с тех пор, как я проверяла время последний раз, прошло всего три минуты. Уже наступила суббота, обычно я в этот день работала, но на сей раз, конечно, я заранее взяла отгул. Правда, я представляла себе, что буду отсыпаться после сильнейшего похмелья, а не бодрствовать в одиночестве до раннего утра, гадая, протянет ли эту ночь моя будущая свекровь.

– Попытаюсь, – выговорила я, – но ничего не обещаю.

– Жуткая ночка выдалась. – Он тяжело вздохнул. – Я-то надеялся, мы сумеем закрепить нашу помолвку.

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Я удивилась, как он вообще способен думать в такое время о сексе. Но, вероятно, при любых других обстоятельствах это бы само собой разумелось. И конечно, мы всю ночь и весь следующий день провели бы в постели, то занимаясь любовью, то изучая на своих планшетах различные места, где можно устроить свадьбу. Сейчас я не могла себе представить, как проделываю то или другое. Видимо, в этом одно из фундаментальных различий между механизмами работы мужского и женского сознания.

– Посмотрим, – отозвалась я.

Я положила телефон, налила себе еще бокал вина, и у меня полились горячие эгоистические слезы. Жалость не входила в число тех эмоций, которые я обычно применяла к себе самой, но сейчас лишь она оказалась созвучна моему состоянию. Я не чувствовала себя ни счастливой, ни печальной, мне просто было невероятно жалко себя. У меня внутри все словно онемело от вопросов, стучавших в голове. Ну за что мне это, что я такого сделала? Правда ли я – самое лучшее, что случилось с Адамом? И почему Памми так меня ненавидит?

Но сильнее всего в дверь моего сознания колотился вопрос, который я отказывалась впускать: сделала ли она это нарочно?

13

Разумеется, едва прибыв к нам, Памми попыталась подчинить себе само наше бытие. В ход шло все: от нытья по поводу температуры в квартире до огорченной гримасы, возникшей на ее лице, когда Адам сообщил, что я приготовила для нее гостевую спальню.

– Но там односпальная кровать, – застонала она. – Просто какая-то походная койка. Я в ней не сомкну глаз.

Еще прежде, чем Адам раскрыл рот, я уже знала, что сейчас будет.

– Тогда почему бы тебе не лечь на нашей? А Эм может поспать тут. – Я чувствовала на себе его взгляд, оценивающий мою реакцию.

– Нет-нет, я не могу вас так стеснять. Может быть, просто отвезешь меня домой? Мне там будет отлично.

Я взбивала подушки, изо всех сил стараясь как-то отстраниться от этого разговора. Мне требовалось пространство. Мне требовалось вырваться отсюда.

– Не говори глупостей, – сказал ей Адам. – Это ведь не проблема, правда, Эм?

Я покачала головой, по-прежнему не глядя на него. Не хотела смотреть, как униженно он пресмыкается перед ней.

– А куда же денешься ты? – осведомилась она.

– Я вполне могу несколько ночей перекантоваться на диване, – ответил он. – Ничего страшного, честное слово.

– Ну, если ты так уверен, – отозвалась она. – Я совсем не хочу никому мешать.

Вот ведь парадокс, подумалось мне. Если учесть, что ты, похоже, родилась на свет именно для того, чтобы всем мешать.

Три дня спустя, когда она запихнула в коробку все, что стояло на моем туалетном столике, заменив мои косметические принадлежности своими собственными, я притащилась к Себу и сказала:

– Не могу больше. Можно мне пару раз у тебя переночевать? Пока она не вернется к себе.

– Конечно можно, – ответил он, – но ты уверена, что это прилично? Вы теперь настоящая пара, а не просто во что-то такое играете. Господи помилуй, вы же собираетесь пожениться. Вам нужно обсудить это вместе.

– Когда речь заходит о его мамочке, никакого «вместе» нет, – пожаловалась я. – А есть две стороны: я и они. Они выступают единым фронтом. Он просто не видит, что она вытворяет и как себя ведет.

Себ тяжело вздохнул:

– Возможно, он отлично понимает, что она собой представляет, и сознательно этого не замечает.

Я устало опустилась на его диван, положила голову на оранжевую обивку и стала вспоминать прошедший вечер.

– Надеюсь, это у тебя органический фарш? – Она высокомерно фыркнула, наблюдая, как я помешиваю болонский соус. – Адам предпочитает такой. Ему он гораздо полезнее.

– И стоит в три раза дороже, – напомнила я, подумав: неужели всю эту «органическую еду» уже изобрели, когда Адам еще жил в родительском доме?

– Я сегодня два раза говорила с Адамом, но я забыла спросить, во сколько он вернется. – И она рассмеялась, словно подчеркивая, какие у них близкие отношения. Я отлично осознавала, что, когда я позвонила ему в обеденный перерыв, он сказал, что занят и не может разговаривать. Но с ней, оказывается, он поговорить смог. Два раза.

– Он работает допоздна, – бросила я. – Дома будет часов в десять.

– Тебя не беспокоит, что он столько времени проводит на работе? – спросила она.

Я знаю, что мне, конечно, не следовало вестись на эту подначку. И я отлично понимаю, что когда поддаюсь на такие провокации, то поступаю именно так, как она хочет. Но мне почти хотелось проверить, много ли ей известно. Действительно ли она знает об Адаме больше моего.

– А почему это меня должно беспокоить? – отозвалась я.

– Я просто о том, действительно ли он делает там именно то, о чем тебе говорит. – Она усмехнулась. – Никогда не знаешь, что на уме у этих молодых мужчин. Особенно у таких привлекательных, как мой Адам.

Я безмолвно повторила это «мой Адам», продолжая мешать соус – яростнее, чем прежде.

Что мне полагалось на это ответить? Что она хотела от меня услышать? Признание, что такая мысль до сих пор мне и в голову не приходила? Как хорошо, что вы об этом упомянули. Может, вы и правы. Может, он и в самом деле путается со своей двадцатидвухлетней коллегой-блондинкой.

Вместо всего этого я сказала:

– У него сейчас много дел, но обычно он в это время уже дома.

Казалось, мне нужно как-то оправдать его, и его работу, и наши отношения. Объяснить что-то такое, что он часто делает – и что я до сих пор никогда не подвергала сомнению. Ну, почти никогда.

– Может, и так, – произнесла она. – Но если у него напряженное время, ты должна быть особенно осторожна. Только он заинтересуется кем-то у себя на работе – и все, пиши пропало. В наши дни это так легко происходит.

Прокручивая в голове этот разговор, я еще глубже погрузилась в диван Себа, закрыла лицо руками и испустила вопль разочарования и обиды.

– Она все время старается меня перед ним унизить. И что же – заступается он за меня? Говорит с ней об этом? Конечно нет.

– Эм, ему просто хочется облегчить себе жизнь, – заметил Себ. – Видимо, таким образом он пытается ее умаслить. Он ее давно знает. Можно предположить, что он хорошо понимает, что тут срабатывает, а что нет.

– Но я не о том, чтобы умаслить ее. Я о том, чтобы защитить меня. Женщину, на которой он вроде бы хочет жениться. Господи, Себ, я даже не уверена, что смогу за него выйти, если все и дальше так пойдет.

– Тогда тебе надо с ним серьезно поговорить. Опиши ему, что ты чувствуешь. И как ты нуждаешься в его помощи и поддержке.

Я с умным видом кивнула.

– Эм, это очень важно. Сейчас у тебя в жизни должно быть чуть ли не самое счастливое время. У вас с ним прекрасная новая квартира, он надел тебе кольцо на палец, и вы должны планировать свадьбу. Замечательный, счастливый период.

– Знаю, знаю. – Я вздохнула. – Да, я с ним поговорю. Это надо сделать. Но можно мне у тебя остаться? Хотя бы на эту ночь?

Он кивнул и ушел на кухню за еще одной бутылкой вина, а я позвонила Адаму.

– Что значит – ты там остаешься? – рявкнул он в трубку.

– Я не хочу спорить, – утомленно ответила я. – Мы заболтались, время уже позднее. Я заскочу утром, чтобы собраться на работу.

– Это смешно, – заявил он. – Тебе совершенно незачем там ночевать.

– Адам, я устала. И, честно говоря, мне нужно передохнуть. Хотя бы одну ночь. Уже десять, так что вряд ли ты успеешь по мне соскучиться.

– Немедленно домой, – процедил он и отключился.

Я почувствовала жжение в горле. Глаза щипало от горячих слез. Я пыталась сдержать их, но, как только Себ вернулся, они полились у меня по щекам.

– Господи, да что такое? – Он потянул меня к себе, не выпуская бутылку. – Что стряслось?

– Он просто… не понимает, – сообщила я в промежутках между всхлипами.

– Ну перестань, – утешал меня Себ. – Переночуешь сегодня здесь, а утром тебе все покажется лучше, обещаю.

– Не могу… мне надо д-домой… – бормотала я.

Я бы все на свете отдала, лишь бы остаться в объятиях Себа, они создавали такое ощущение безопасности. Но мне и правда надо было домой. Адам был прав.

С тех пор прошло два дня, но я так и не набралась храбрости что-то сказать по этому поводу. Не потому, что я боюсь ошибиться в своих подозрениях. И не потому, что опасаюсь, как бы Памми не узнала о нашем разговоре. Но я просто не знаю, какие выводы из этого сделает Адам и как он поступит. Ну не безумие? Я его люблю больше жизни – и совершенно не представляю, как он отреагирует. Тут-то и кроется загвоздка: как бы долго я его ни знала, как бы сильно я его ни любила, я все равно не смогу конкурировать с его матерью. Между ними связь, равной которой нет и быть не может. Ее не разорвать. И даже толком не изменить. И лучше с ней не играть.

– Эмили, Эмили! – Я слышала, как она меня зовет, но мне требовалось еще раз глубоко вздохнуть, прежде чем ответить.

– Да, Памми?

– Будь лапочкой, поставь чайник. У меня внутри все пересохло.

Я в буквальном смысле только что вошла. Еще не сняла пальто, промокшее под ливнем, который внезапно хлынул, едва я сошла с поезда. Она наверняка слышала, как я сражаюсь с замком. Надо будет попросить хозяина посмотреть, пока эту штуку совсем не заклинило.

Мысленно досчитав до десяти, я вошла в кухню. Мне хотелось одного: схватить все эти чертовы тарелки и переколотить их об пол. Но вместо этого я осторожно поставила ее любимую чашку на гранит разделочного стола и предалась безмолвным размышлениям о том, как легко было бы подсыпать в нее цианид.

– О, ты просто чудо, – произнесла она, с шарканьем входя. Она передвигалась значительно медленнее, чем могла (я была в этом абсолютно уверена). – Как прошел день? – Она не стала дожидаться ответа. – Ты там увидишь, я постирала то, что оставалось с вечера. – Взяв тряпку, она принялась протирать совершенно безупречные поверхности. – Если надолго оставлять такие вещи, заведется всякая гадость, и вряд ли это понравится вашему квартирному хозяину. У него и так наверняка полно хлопот с этим итальянским рестораном внизу. Просто поразительно, сколько мусора и разной дряни они выносят на зады. Не успеешь оглянуться, как из-за них тут везде будут шнырять крысы.

Я натянуто улыбнулась. У меня был длинный день, и я хотела лишь принять ванну, влезть в пижаму, поставить какой-нибудь фильм и спокойно отдохнуть на диване. Секс с моим женихом, первый почти за неделю (честно говоря, первый после его предложения) тоже мог занимать одну из верхних строчек в моем списке приоритетов, но шансы на какую-либо интимность казались незначительными: у него было очередное позднее мероприятие на работе, а в нашей кровати расположился дьявол во плоти.

– О, у тебя новая прическа, – произнесла она, словно впервые посмотрев на меня в этот вечер. – Что ты сделала со своими волосами? О-о-о нет-нет, мне не нравится. Я предпочитаю, когда ты носишь их по-другому. Твоя обычная прическа лучше.

– Я просто под дождь попала, – устало объяснила я. – Они гораздо сильнее вьются, когда мокрые.

Она хихикнула:

– Не позволяй Адаму застать тебя в таком виде. Он сразу задумается, во что же он такое ввязался.

По-прежнему не снимая пальто, я достала из холодильника вино, налила себе бокал и направилась в ванную.

– Ты не находишь, что сейчас еще рановато для таких напитков? – Это было последнее, что я от нее услышала, прежде чем захлопнула за собой дверь.

14

Я не ложилась, потому что мне хотелось дождаться Адама. Мы с его матерью провели весь вечер в самой мелочной борьбе за власть. Мы спорили обо всем – от того, что у нас будет к чаю, до того, у кого в руках будет пульт от телевизора. Все, что требовало решения, приводило к тому, что мы начинали сражаться за контроль. Выглядело это, прямо скажем, жалко. Я вспомнила, как еще девочкой на пороге созревания боролась с железной волей своего десятилетнего младшего брата.

– Но ты обещала, – ныл Стюарт, когда я переключала на «Синего Питера». – Ты сказала, что сегодня вечером дашь мне посмотреть «Байкер-Гроув». Ты поклялась.

– Да не было ничего подобного, – ворчала я.

– Нет, было. Ты вчера смотрела своего «Питера». А сегодня моя очередь выбирать.

Я лишь злобно пялилась на него. Вообще в те годы я часто так смотрела. Мрачно-злобный вид, казалось, действовал куда сильней, чем всякие смущенные фразы, которые нередко срывались с моих губ. Мысли, которые бродили у меня в голове, редко соответствовали словам, которыми я пыталась их выразить.

В этот вечер, проведенный в обществе Памми, я обнаружила, что снова дуюсь, как в детстве. Я решила называть ее Памелой: ей это больше подходит, к тому же звучит совсем не так дружелюбно или ласкательно. Кстати, она терпеть не может, когда ее так называют.

– Хочу сегодня посмотреть одну передачу, – сообщила она.

– Ага, я тоже, – отозвалась я, стараясь понезаметнее нашарить пульт, лежащий на диване между нами. – Как называется?

– «Самые крупные аферы Британии», что-то в этом роде.

– А я хотела одну драму. – Я принялась бешено переключать каналы в поисках чего-нибудь хотя бы отчасти драматического. Неохотно остановилась на очередном повторе «Гордости и предубеждения», хотя эта экранизация вовсе не входила в мой список телевизионных пожеланий. Будь тут Адам, он бы назвал этот фильм моим «самым жутким кошмаром». Но такова уж была наша с ней незримая битва воль: лучше посмотреть что угодно, лишь бы не уступать Памеле.

– Может быть, тебе лечь? – спросила она полчаса спустя, когда глаза у меня начали слипаться, пальцы, стискивавшие пульт, разжались, и он соскользнул в провал между нами.

Ее голос словно пронизал все мое тело. Он вернул меня к реальности.

– А? Почему?

Она рассмеялась:

– Я же вижу, как ты вымоталась. Ложись в постель, я подожду Адама.

– Ему тридцать лет, Памела. – Я заметила, как она поморщилась. – Никому из нас не нужно его дожидаться, особенно его матери.

– Но я всегда ждала моего Джима, не ложилась, пока он не придет, – заявила она.

– Он был ваш муж.

– А Адам скоро будет твоим. Жена всегда должна так поступать. Я никогда не ложилась в постель без него, ни единой ночи.

– Наверное, и ленту в волосы вплетали? – пробормотала я.

– Что-что?

– Думаю, вы скоро поймете, что времена успели немножко измениться с тех пор, как вы были замужем.

– Позволю себе заметить, что я до сих пор замужем, моя юная леди. И если ты хочешь, чтобы твой брак продержался значительно больше одного года, тебе следовало бы воспользоваться моим опытом. Ты должна быть покорной. И тебе не стоит проводить на работе столько времени. Место женщины – дома.

Я позволила себе громко расхохотаться:

– Раз уж мы заговорили о доме – когда вы планируете вернуться в свой собственный? Завтра будет ровно неделя, как вы здесь.

Она попыталась схватить пульт, который уже лежал у меня на колене. Но я успела первой. Да, это было очень смешно.

– Когда это устроит Адама, – резко ответила она.

– Адама? Это не его решение.

– Мы с ним говорили дня два назад. – Она сообщила об этом так небрежно. Но ей явно очень хотелось подчеркнуть, что они вели друг с другом беседу, в которой я не принимала никакого участия. – И он сказал, что ему комфортнее, когда он знает, что я здесь. Тут он лучше может обо мне заботиться.

Я мрачно подумала: но это не он о тебе заботится, а я.

– Так что, когда мы с Адамом почувствуем, что я достаточно окрепла, я вернусь домой. – Зевнув, она посмотрела на часы.

– Конечно, Памела. Вам нужно будет уехать только тогда, когда вы почувствуете, что готовы. Мало ли что с вами может стрястись, когда вы одна. Даже думать об этом боюсь. Я имею в виду – вы же можете слечь в любое время, так что нам нужно проявлять большую осторожность.

Произнося «слечь», я изобразила пальцами кавычки. Не знаю, отчего она стиснула зубы: от этого или от того, что я снова назвала ее Памелой.

– Уже поздно. Идите ложитесь. А я подожду Адама, – продолжала я. – Вы правы. Мне, конечно, не стоит укладываться, пока он не пришел. Никогда не знаешь, что ему понадобится. Или захочется.

Мы обе знали, что я выиграла одно очко, хотя она и не подала виду.

– Вот и умница. – Она ловко встала с дивана.

Я смотрела, как она потягивается, подняв руки высоко над головой. При Адаме она никогда бы не стала этого делать – из опасения показать, какая она гибкая и подвижная на самом деле. Она стала настоящим мастером по части таких обманов: я заметила, что при нем у нее слегка меняется манера поведения, облик, проявления всяческих бытовых навыков, даже голос.

– Проследишь, чтобы с ним все было в порядке? – спросила она.

Я кивнула.

– И если окажется, что он пил, не заводись. Иногда он может себе позволить сорваться с поводка.

Я посмотрела на нее и недоверчиво покачала головой. Может, ее брак с Джимом вовсе не был таким, каким она старалась его изобразить. Я не могла представить ее в роли забитой жены, угождающей всем капризам и прихотям деспота-мужа. Для этого у нее слишком твердый характер. Но, возможно, лишь утрата мужа наделила ее такой силой. Ей наверняка пришлось порядочно напрячься, чтобы нормально вырастить своих двух мальчишек. Я вот наверняка бы с этим не справилась. Чего там, я даже вообразить такого не могла. Может, так и возникла эта ненормальная связь? И ей кажется, что нить порвется, если у ее сыновей будут обычные отношения с женщинами. Какая-то частица меня была даже готова начать ей сопереживать. Этой частице хотелось бы, чтобы я села рядом с ней и сказала, что не собираюсь уводить у нее сына. Что она останется частью его жизни, нашей жизни. Зачем это перетягивание каната – когда обе мы все время словно пытаемся доказать, кого Адам любит больше? Так бы я ей сказала. Но потом я вспомнила все ее слова и поступки, все те обиды, которые она мне причинила и в которых не было ну совершенно никакой необходимости. Мы могли бы подружиться. Господи, да она могла бы даже, что называется, обрести во мне дочь. Однажды она мне призналась: мол, она жалеет, что у нее нет дочери, ей очень этого не хватает. Да, такой шанс был. Теперь он упущен – исключительно по ее вине. Ну ладно, если она хочет, так тому и быть. Но я не позволю ей меня сломать. Тем более в моем собственном доме. Она должна уйти.

Когда я смотрела последний раз, DVD-проигрыватель показывал 0:24, но бог его знает, сколько уже было времени, когда Адам в буквальном смысле свалился мне на голову, неуклюже пытаясь стащить с себя ботинки.

– Господи помилуй, – проворчал он в ответ на мой вскрик. – Что ты тут делаешь?

Я выпрямилась на диване. Глаза у меня слипались, шея окаменела от напряжения.

– Поджидаю тебя. Как правильная женушка, – прошептала я, пытаясь прийти в себя.

Он стоял передо мной в носках, слегка покачиваясь.

– Очень мило, – выговорил он. – Что я сделал, чтобы это заслужить?

– Речь не столько о том, чего заслуживаешь ты, сколько о том, что нужно мне. – С негромким смехом я потащила его к себе, ухватив за ремень брюк. – У нас так давно этого не было. – Его ширинка оказалась как раз на уровне моего лица, и я потянулась к ней рукой.

– Нельзя, – пробормотал он без особой убежденности. – Вдруг она войдет.

Я пожала плечами и продолжила свои ласки.

– Ш-ш. Нет, Эм, не надо. Ну я серьезно. Нельзя. – Но он уже сам хихикал, и я знала, что добьюсь своего, потому что видела: он сам этого хочет.

– Уже почти неделя, – шепнула я, по-прежнему орудуя руками. – Ну сколько нам еще ждать?

Он вдруг сжал мои руки, остановил их:

– Еще чуть-чуть. Пока она как следует не оправится.

– Сколько это – «еще чуть-чуть»? – Я резким движением отвела его руку в сторону. – Мне нужна дата. Что-то такое, на что можно ориентироваться. Чтобы знать, когда мы наконец опять получим квартиру в свое распоряжение.

– Эм, я знаю, это непросто. Еще несколько дней.

– Значит, к воскресенью? – напирала я.

Он нерешительно молчал.

– Пообещай, что к воскресенью, а то я продолжу.

– Получается, я так и так проигрываю. – Он рассмеялся.

Я взяла его в руку и почувствовала, как напряглось все его тело.

– Господи, – выдохнул он.

– Ну, решай, – поддразнила я. – Что ты выбираешь? Скажи «воскресенье», и я перестану.

Я ускорила движения.

– Боже мой, Эм.

– «Воскресенье» – и стоп? Или «воскресенье» – и дальше? – Он был прав: в такой ситуации ему не выиграть.

Он застонал. Я понимала, что теперь-то он ни за что не попросит меня остановиться.

– Продолжай, – шепнул он. – Главное – не останавливайся.

Так я и думала.

Нужно изменить динамику наших трехсторонних отношений, решила я. Милой Памми пора осознать расстановку сил: мы с Адамом – против всего мира. Вместе. Как равные. Как пара, которой мы и являемся. А не как две отдельные сущности, какими она нас ошибочно воспринимает своим извращенным, искаженным сознанием.

Все эти дни я придумывала всевозможные способы от нее отделаться, но в жизни не додумалась бы до этого трюка: как оказалось, нужно просто устроить так, чтобы Памми узрела член своего ангела-сыночка у меня во рту.

15

Мы не получали от мамочки Адама никаких вестей на протяжении трех недель после того, как она застала нас за этим скандальным занятием. Судя по всему, шок от этого зрелища вызвал у нее потрясение и эмоциональную травму.

– Ни одна мать не должна становиться свидетельницей такого, – с театральными интонациями призналась она Джеймсу. Он сообщил нам об этом, когда заглянул обсудить подготовку свадьбы. Активность по этой части внезапно усилилась: Адам нашел замечательную гостиницу в Танбридж-Уэллсе, даже с церковью, а поскольку по эту сторону лета оставалась лишь одна доступная суббота, мы решили забронировать номер именно на нее. В итоге получилось, что на всю и всяческую организацию у нас всего пара месяцев, и мы уже начали паниковать, понимая, что нужно договариваться о многом сразу, причем побыстрее. Впрочем, я предполагала, что Джеймс с Адамом посвятят больше времени подготовке к традиционным мальчишникам.

– Я не желаю это обсуждать, – отрезал Адам. Мы втроем стояли на кухне, и Джеймс передавал нам подробности нервного срыва их матери. Я шагнула к Адаму, но он отвернулся и, возмущенно пыхтя, направился в спальню, так что мы с Джеймсом остались вдвоем.

Скорчив рожи, мы с трудом подавили хихиканье. На его левой щеке появилась ямочка.

– Нехорошо смеяться, но иначе я зареву, – призналась я.

Джеймс посмотрел на меня поверх кружки с кофе. Глаза у него улыбались.

– Могло быть хуже, – заметил он.

Я посмотрела на него как на сумасшедшего:

– Э-э… например, как?

– Ну, не знаю, – промямлил он. – Но я уверен, что кто-нибудь когда-нибудь попадал в более неприятную переделку.

– Ага, и от этого мне сразу должно полегчать, да? – Я засмеялась.

Он приложил палец к губам:

– Ш-ш, нельзя, чтобы он слышал, как мы смеемся. Это его только разозлит.

– Он и так уже разозлился, – тихо ответила я. – Он в паршивом настроении с тех самых пор, как это случилось. Винит меня в том, что я это затеяла.

– Ты что, шутишь?

Я помотала головой.

– Тогда, вероятно, кто-то должен ему напомнить, что танго всегда танцуют вдвоем? – Он недоуменно поднял брови.

Я осознавала, что мы разговариваем полушепотом. Мне не хотелось, чтобы Адам решил, что мы говорим о нем. Хотя мы как раз это и делали.

– Ну что… – произнесла я громко. – Еще кофе?

Больше мне ничего изобрести не удалось. Он приподнял свою наполовину полную кружку и покачал головой. Я сделала себе еще кофе, громче обычного гремя кухонными причиндалами.

– Есть какие-нибудь предложения насчет того, что нам делать с вашей матерью? – спросила я, понимая, что тем самым переступаю границу. Сморщившись, я ждала его ответа.

– Она это переживет, – негромко произнес он.

Я улыбнулась.

– Не думаю, что это случится скоро. Ты же знаешь, какая она, твоя мамаша. Она станет за это цепляться как можно дольше. – Вряд ли я действительно хотела произнести это так громко.

После долгого молчания он проговорил:

– Обычно у нее весь пар уходит в свисток. Ничего, она придет в себя.

Я наконец выдохнула. Плечи у меня расслабились. Не будь Адама в соседней комнате, я бы все выложила Джеймсу. Все это буквально жгло мне язык, все это так и просилось наружу. Я подумала: вот бы Адам чуть больше походил на Джеймса, тогда было бы легче говорить с ним о матери. Джеймс понял бы, что я чувствую. Как она заставляет меня чувствовать себя. Он бы поддерживал меня, защищал, когда она загоняет меня в угол. Я знала, что он бы поступал так всегда.

Он снова улыбнулся этой своей улыбкой – словно читал мои мысли:

– Ей просто нужно еще немного времени.

Я не возражала. Пускай тратит на это сколько угодно времени. Сколько ей нужно. Не то чтобы мне очень ее не хватало. Если уж начистоту, в глубине души я только радовалась, что эта история хоть немного отдалила ее от нас. Впрочем, со своими желаниями лучше быть поосторожней. С тех пор как все это случилось, сексуальная активность Адама снизилась почти до нуля. Теперь мне не удавалось сподвигнуть его на что-то большее, чем целомудренный поцелуй в щечку перед его уходом на работу. Я пыталась убедить себя, что это просто совпадение, что на нем очень сказывается работа, что он устает. Но всякий раз, когда я вспоминала, как Памми увидела нас и как Адама всего передернуло, я понимала, что на него это подействовало куда сильнее, чем я могла бы себе представить.

– Прости, что-то я не в настроении, – сообщил он мне той же ночью, позже, когда я продефилировала в спальню в новом кружевном белье от Victoria’s Secret.

– А когда ты будешь в настроении, как по-твоему? – проворчала я обиженно. – Скоро? Нет?

– Мне просто сегодня не хочется.

– Но я могу сделать так, что все твои заботы и тревоги забудутся, – проворковала я, забираясь в постель и протягивая к нему руки.

– Ну хватит, – бросил он, повернулся ко мне спиной и выключил свет.

Наутро меня тоже мало что порадовало: позвонили сразу два моих стажера, сказавшись больными. Я знала, что один из них – довольно безответственный тип. Но другой, по имени Райан, меня удивил и разочаровал. Его расписание было под завязку забито встречами, и мне пришлось жонглировать двумя графиками – и моим, и его. Иногда от меня требовалось настоящее чудо: мне предстояло находиться в двух местах одновременно.

К полудню я чувствовала себя так, словно из ушей у меня валит пар. Натан, мой шеф, хотел, чтобы я срочно занялась еще и новым рекламным проектом, а клиент, которого я окучивала уже несколько недель, вдруг, как выяснилось, собрался подписывать контракт с нашими конкурентами. Я не ожидала ни того ни другого.

Мне уже не меньше тридцати раз позвонили на мобильный, и с каждым звонком мой стресс усиливался.

– Да. Эмили Грандбок, – гавкнула я в трубку чуть агрессивнее, чем собиралась.

– Все так плохо, а? – спросил мужской голос.

– Извините?.. Кто говорит? – Номер был незнакомый. Я уже пожалела, что откликнулась. У меня не оставалось времени для всех этих непрошеных коммерческих предложений.

– Это Джеймс, – ответил он.

Я немного подождала, пока мое сознание обработает эту информацию должным образом. Ничего не получилось.

– Извините… Джеймс, а дальше?

– Брат Адама, – довольно неуверенно пояснил он.

– О-о, – произнесла я, – прости, я пыталась понять, кто у меня на работе Джеймс. Привет, как ты? Я сейчас не с Адамом, если что. Или ты насчет Памми? Как она, ничего? – Я бормотала все эти бессвязные фразы, мысленно перебирая миллион возможных сценариев.

– Да, она в полном порядке. И вообще все хорошо.

Я рассчитывала на более подробный ответ, но он заставлял меня все вытягивать из него клещами.

– Какие новости? – спросила я. – У тебя все нормально?

Так странно было говорить с Джеймсом по телефону. Другое дело – обмениваться эсэмэсками. Тут почему-то чувствовалась существенная разница. Когда-то наша дружба была такой легкой и непринужденной. Теперь же, казалось, она переходит невидимую грань.

– Да, у меня все отлично. – Он произнес это слишком медленно.

Я ждала, не очень понимая, что сказать дальше.

– Тут просто… м-м… Я тут оказался в твоих краях и подумал – может, у тебя найдется время выскочить попить кофе?

– Что-что? – Не знаю, сказала я это вслух или нет.

– Ты здесь?

– М-м… да, я слушаю.

– Я не расслышал – «да» или «нет»?

– Э-э… извини, но я сейчас в Канэри-Уорф. Было бы здорово, но у меня сегодня дел невпроворот. Одна встреча за другой. В этом бизнесе из нас все соки выжимают. – Я услышала, как издаю фальшивый смешок, чтобы разрядить обстановку. Я решила: вряд ли он почувствует эту фальшь, он недостаточно меня знает.

Я подумала о мужчине на том конце линии. Я всегда представляла себе, как он, по щиколотки в земле, разравнивает граблями клумбу, а потом вытирает руки о неопрятную серую футболку, которая когда-то была белой. Черты его лица – почти такие же, как у Адама, но более молодые, более заостренные, более точеные. Он откидывает волосы со лба, и видно, что под ногтями у него грязь.

А теперь он вдруг оказался здесь, в этой «бетонной метрополии», как он – я слышала – называл Лондон. Мне казалось, он совсем не поклонник больших городов. Что же он тут делает? Неужели он ради такого случая облачился в костюм? И вот бродит по лабиринту небоскребов, все отчаяннее стремясь вернуться на свои обожаемые зеленые пастбища?

Осознание того, что я думала о нем, представляла его себе (и, видимо, не впервые), заставило меня покраснеть.

Заикаясь, я сказала в отверзшуюся тишину:

– М-м… может, в другой раз?

– Ну да, конечно, ничего страшного, – быстро отозвался он. Казалось, он смущен и теперь ему хочется побыстрее свернуть разговор.

Послав «пока» в молчание, которое он после себя оставил, я какое-то время неподвижно стояла на углу площади Кэбот-сквер. Холодный ветер свистел вокруг меня. Я в недоумении пялилась на экран телефона.

Я пыталась сосредоточиться на работе, но мне все не давала покоя одна мелочь, засевшая где-то на задворках сознания. Что значит – «я тут оказался в твоих краях»? Это и правда так? Или тут что-то более сложное? И если да, то почему?

16

Не знаю, почему я не рассказала Адаму про этот звонок Джеймса. Чувствовала, что следовало бы о нем упомянуть, но о чем тут рассказывать? Джеймс правильно сказал – «ничего страшного». Но если бы Адам позвонил подружке Джеймса как бы случайно, просто потому, что проезжал мимо тех мест, где она живет или работает, – о, я бы решила, что это говорит о многом. Я отлично понимала, что тут действуют двойные стандарты.

Я провела три недели, прошедшие после «инцидента», пытаясь применить то же взрослое отношение к патовой ситуации, сложившейся у нас с Памми. Да, случившееся было, что называется, достойно сожаления. Но как только я об этом как следует задумалась, меня осенило: судя по всему, для Адама и его матери эта проблема была гораздо серьезнее, чем для меня. Ну да, я испытывала определенную неловкость, но я стала лишь пешкой в их игре. Если бы, боже упаси, все вышло наоборот и это моя мама увидела то же, что Памми, меня ждали бы страшные душевные муки. Поэтому (хоть я и сомневалась, что она когда-нибудь станет моим самым любимым человеком на свете) я решила изо всех сил попытаться каким-то образом извиниться перед ней за эту историю – в подходящее время. Впрочем, я не ожидала, что мне придется так скоро испытать на практике свою новую жизненную философию.

Мы договорились в ближайшее воскресенье пообедать втроем в Севеноксе, в рыбном ресторане. «Думаю, будет лучше, если мы встретимся на нейтральной территории», – заметила Памми. Она произнесла это так, словно встречаются два руководителя государств, пытающиеся предотвратить третью мировую войну. Как всегда, мы покорились ее желанию и явились в Loch Fyne близ Хай-стрит. Мы припарковались на стоянке позади Marks & Spencer, и Адам обнял меня одной рукой, пока мы шли по проходу, срезая путь к ресторану. Это был вполне обыденный жест, он сто раз так делал, но мы уже почти месяц не спали друг с другом, и от его прикосновения меня бросило в дрожь. «Когда вернемся домой, попробую еще раз», – подумала я. Но подобные попытки нельзя предпринимать без конца – когда ты ставишь себя в такое положение, зная, что тебя отвергнут. Я не убираю с лица слабую улыбку, притворяюсь, что это не важно, притягиваю его к себе, чтобы приласкать, – в тех редких случаях, когда он это позволяет. Но все это не важно. Хуже всего для меня то, что во всем этом, опять же, виновата только она.

Мы свернули за угол, и на меня вдруг налетел ледяной ветер. Я плотнее запахнулась в пальто, радуясь, что еще и надела под него свитер грубой вязки. В итоге выглядела я не сказать чтобы шикарно, но ничего шикарного я в себе и не ощущала. Даже не потрудилась вымыть утром голову. Зачем зря тратить шампунь и кондиционер, если она все равно будет отпускать свои уничижительные комментарии, в каком бы виде я ни появилась – с сальным хвостом или со сверкающими пружинистыми кудрями, каскадом ниспадающими на плечи.

Хотя мы вошли на пять минут позже назначенного срока, я знала, что ее не будет. Она никогда не приходит вовремя. Предпочитает выждать как минимум четверть часа, прежде чем торжественно появиться. Чтобы гарантированно обратить на себя всеобщее внимание и избежать унизительного одинокого ожидания. Памми знает массу таких приемчиков, я тоже кое-какие освоила, но, скорее всего, даже я поразилась бы, узнай я все трюки из ее арсенала.

– Ну как, будем обсуждать то, что случилось? – спросила я у Адама, пока метрдотель принимал его пальто. Свое я решила не снимать, пока немного не оттаю.

– Нет, – лаконично ответил он.

– Разве тебе не кажется, что нужно…

– О господи, Эм. Не надо об этом больше, вот и все. Ей и так пришлось много перенести. Я уверен, она не хочет, чтобы мы это снова ворошили. Во всяком случае, сам я чертовски уверен, что мне этого не хочется.

Я подумала: да уж, мне явно предстоит много радости. Два, а то и три часа торчать в обществе женщины, которой невыносим сам мой вид, и жениха, который терпеть не может находиться рядом со мной. Когда мы садились за стол, какие обычно ставят в отдельной кабинке, мне пришло в голову, что Джеймс тоже мог бы прийти – поддержать свою бедную скорбящую мать. Ну просто отлично. Кажется, хуже и быть не может.

Разумеется, ровно через пятнадцать минут после назначенного времени в зал вступила Памми, на лице которой читалась сложная смесь любви и ненависти. В знак приветствия она крепко обняла Адама.

– Ах, милый, так приятно тебя увидеть, а то я уже начинала думать, что… – Она сознательно не закончила фразу, опустив печальные очи долу – для вящего эффекта. – О, Эмили! – Она повернулась ко мне, изображая чуть ли не удивление оттого, что я тоже здесь. – Давно не встречались, – добавила она холодно. И, уже отвернувшись от меня, заметила: – Но ты хорошо выглядишь. Немного поправилась, тебе это только на пользу.

Незаметно от нее я подала сигнал Адаму в надежде, что он заметит мое бедственное положение, но он лишь слегка покачал головой и снова посмотрел на нее.

– На самом деле я не… видимо, это просто из-за широкого пальто и свитера так кажется, – пробормотала я, ущипнув пальто за один из швов, словно чтобы доказать его объемность. Но они уже вовсю болтали друг с другом о чем-то еще.

Даже после трех бокалов пино-гриджо лучше не стало. Казалось, у них собственный клуб, а мне отказано в членстве.

– А помнишь, как вы с Джеймсом нашли крабов на пляже в Уитстабле? – Она засмеялась.

Адам расплылся в улыбке:

– Нацарапали свои имена у них на спине и устроили между ними гонки.

– Точно, точно, – произнесла она, заходясь, словно кашлем, преувеличенным хихиканьем.

– Мой так ни разу и не выиграл, – проговорил Адам.

– Кажется, вы тогда из-за чего-то ужасно поссорились? – заметила Памми. – Джеймс все время плакал, пока мы ехали домой.

Адам сделал большие глаза:

– Разве ты не помнишь? Он страшно переживал: мы пошли наполнить ведра морской водой, а когда вернулись, его краб лежал раздавленный.

Памми медленно кивнула:

– Да, теперь вспомнила. Правда, я до сих пор не понимаю, как такое могло случиться.

Адам рассмеялся.

– Видно, приливом принесло камень, вот его и побило. А может, это было идеальное убийство… – Он покосился на меня: – И с тех пор я никогда не ем крабов.

Я вымученно улыбнулась.

Конечно, я пыталась уверить себя, что он просто ломает комедию, чтобы вернуть свои отношения с матерью в прежнее русло. Ну хорошо, а как насчет наших отношений? Разве не они нуждались в спасении? Мы с ним почти не разговаривали с тех пор, как она тогда нас застала. Не говоря уж об интиме. И все это начинало меня грызть. Подтачивать меня, откусывать от меня по кусочку. Все между нами было бы идеально, если бы она просто вела себя нормально. Как полагается обычной матери.

К четвертому бокалу, примерно в тот момент, когда она стала спрашивать Адама, что бы им купить Юэну, сыну Линды, на совершеннолетие, я почувствовала, как внутри у меня нарастает очень неприятное ощущение.

– Так ты думаешь, ему понравится красивый бумажник? – Она спрашивала Адама, а не меня. Она ни разу не взглянула на меня, после того как отпустила эту фразочку насчет моего веса, и даже тогда она, по-моему, толком меня не рассмотрела. Иначе могла бы заметить, что в действительности я похудела, но тогда ей бы не удалось отпустить приятный для себя комментарий, верно?

– Мне кажется, его это обидит. Но, по-моему, если мы все скинемся по пятьдесят монет, то сумеем добыть ему что-нибудь приличное – скажем, костюмчик от Пола Смита, – предложил Адам.

– Отлично, – проговорила Памми с каким-то возбужденным хриплым присвистом. – Я внесу пятьдесят фунтов, ты внесешь пятьдесят фунтов, а насчет Джеймса посмотрим, ты же знаешь, он зарабатывает не так много, как ты.

Она обращалась только к Адаму.

– Тогда я, видимо, внесу двадцать пять, – неловко вставила я. – Половину доли Адама. Ну, в том смысле, что это от нас обоих.

Она глянула на меня с неприкрытым презрением:

– Спасибо, милочка, но в этом нет никакой необходимости. Это подарок от семьи.

И она с легким смешком повернулась обратно к Адаму.

– Но я тоже семья, – прошипела я. Я понимала, что слишком много выпила, потому что рот мой казался какой-то отдельной от меня частью тела. Губы двигались, но я не могла контролировать звуки, которые из них выходили.

– Ничего страшного, Эм, я внесу за нас обоих, – вмешался Адам.

– Я не хочу, чтобы ты что-то за меня вносил, – возразила я, подчеркивая это «вносил». – Если на подарке будет стоять мое имя, то я хотела бы внести свой вклад.

Памми повернулась и снисходительно посмотрела на меня. Ее очки без оправы съехали на кончик носа, что придавало ей сходство со школьной директрисой.

– Ладно. – Адам вздохнул. – Поступай как знаешь.

– А по-моему, это просто смешно. – Памми и в самом деле рассмеялась. – Ты его почти не знаешь, и тебе незачем раскошеливаться на подарок. Он тебе даже не родня.

– Но семья Адама – это и моя семья тоже. – Казалось, я уже не в состоянии контролировать громкость своего голоса. – Не пройдет и двух месяцев, как мы поженимся и я стану миссис Бэнкс. – Я увидела, как она вздрогнула. Это было очень заметно. – И после этого все мы станем родственниками.

– Мама, если она сама хочет так сделать – отлично, – произнес Адам.

«Да! – подумала я. – Спасибо тебе, Адам».

– Ну, я просто думала… – начала Памми, но я подняла руку, призывая ее помолчать.

– И раз уж об этом зашла речь, – проговорила я, – неужели ни у кого из нас не хватит смелости обсудить самую очевидную проблему?

– Эмили, достаточно, – металлическим голосом отчеканил Адам.

– Достаточно чего, Адам? – Мне хотелось сохранять собранность, контролировать ситуацию. Но, казалось, недели подавляемого разочарования и обиды рвались наружу. – Твоя мать хоть представляет себе, на что похожи наши с тобой отношения все эти недели? С тех пор как она тогда нас с тобой «застукала» – за тем, чем занимается большинство самых обычных пар? – Прежде я видеть не могла, как люди пальцами обозначают кавычки, но, когда речь шла о ней, сама не сумела сдержаться.

Памми фыркнула, изображая отвращение, и Адам взял меня за локоть.

– Прости, мама, – сказал он, подталкивая меня, чтобы я встала с кресла. – Не знаю, что на нее нашло. Прости, пожалуйста. Мне очень жаль.

– Это делают влюбленные пары, – оскалилась я, стряхивая с себя цепкую руку Адама. – Вы должны это помнить…

– Эмили! – крикнул Адам. – Хватит.

Он сильнее стиснул мое предплечье.

– Мне так жаль, мама, – лепетал он. Конечно, как всегда, он пытался ее умилостивить. – Ты сможешь сама добраться домой?

– Конечно. – Она жестом показала: мол, идите, идите. – Я отлично доберусь, у тебя и так достаточно забот. Не переживай за меня. Главное, постарайся благополучно довезти ее до дому.

Адам натянуто улыбнулся ей, подталкивая меня к дверям.

– Я тебе позвоню, как только мы приедем, – пообещал он ей.

Я скорчила гримасу, словно передразнивая его, и обернулась, чтобы посмотреть на нее. Я ожидала увидеть ее скорбное лицо, то, которое она приберегала для Адама, чтобы он понимал, как она страдает, как она хрупка и уязвима. Только вот он в этот момент на нее не смотрел. Смотрела я. Поэтому она медленно растянула губы в улыбке и подняла наполовину полный бокал красного.

Не помню, чтобы мы с Адамом сказали друг другу хотя бы еще слово – пока не вернулись домой. Он вставил ключ в скважину входной двери и процедил:

– Ты пьяна. Отправляйся наверх и проспись.

Ну да, не без этого, я выпила на один-два бокала больше, чем следовало. Но я не сказала ничего такого, чего не хотела говорить. В трезвом состоянии я, вероятно, применила бы немного иной подход. Но уж как вышло, так вышло. Я не раскаивалась. Меня задевало лишь то, что меня снова выставили злодейкой, а она осталась вся в белом.

17

Адам снова заговорил со мной лишь через три дня (если не считать его «извини» при наших случайных встречах на пороге ванной). И когда лед наконец треснул, это ознаменовалось не какой-нибудь серьезной задушевной беседой, в которой мы отчаянно нуждались. Он просто осведомился:

– Какие у тебя планы насчет обеда?

– Мне все равно. Хочешь, что-нибудь закажем?

– Давай. Индийское или китайское?

В общем, теперь мы, по крайней мере, снова разговаривали друг с другом. Я не собиралась перед ним извиняться, а он, судя по всему, не был готов извиниться передо мной. Так что мы вернулись к тому же, с чего все началось.

За едой мы обменивались банальными любезностями, но в этом ощущалась какая-то неловкость, словно мы познакомились в Сети и вот решили устроить свидание вслепую. Он не отрывал глаз от своего куриного чоу-мейн – видимо, опасаясь встретиться со мной взглядом.

– Как там Джейсон справляется с работой? – спросила я. Меня больше интересовало, как дела у Ребекки, этой их новой сотрудницы, но я чувствовала, что это слишком рискованная тема, и предпочла остановиться на безопасном варианте.

– Да нормально, – ответил он. – Похоже, он в последнее время немного прибавил, так что поглядим. А как дела у Райана?

– К счастью, получше. Он хороший парень. Думаю, у него серьезный потенциал, просто он еще молодой и сам толком этого не понимает. И очень жаль, потому что, боюсь, наши могут избавиться от него прежде, чем он покажет, на что способен.

Мы оба замолчали. И это молчание затягивалось: похоже, мы оба придумывали, что бы такое сказать.

– Ну, а с мамой что будет? – спросил он наконец.

Вопрос застал меня врасплох. Я как-то не ожидала, что он зайдет на эту территорию, и почувствовала, как у меня, несмотря на все мои усилия, чтобы сдержаться, от удивления раскрылся рот.

– Ясно же – что-то должно измениться, – продолжал он. – Я больше не в состоянии терпеть то, что между вами происходит. У тебя явно с ней какие-то проблемы. Или с самой собой? Может, она просто заставляет тебя проявлять себя с худшей стороны?

Я тяжело вздохнула.

– Ты же не станешь отрицать – что-то происходит, – не унимался он. – Ты словно вся напрягаешься, когда она рядом. Или даже просто когда о ней заходит речь. Я как по минному полю хожу, когда у нас в разговоре всплывает ее имя. Из-за тебя я прямо чувствую себя виноватым, когда хочу с ней увидеться или даже всего-навсего с ней поговорить.

– Ты не видишь, какая она, – слабым голосом пробормотала я.

– Но она всегда с тобой идеально вежлива, я никогда ничего другого не видел и не слышал. С чего бы ей вести себя иначе? Она считает, что ты потрясающая. Она всегда так считала.

– Ты просто не понимаешь.

Он оттолкнул от себя тарелку и сложил руки на груди:

– Ну так объясни мне. Она же всегда о тебе заботится, разве не так? Старается, чтобы ты ощутила себя частью нашей семьи.

Я негромко рассмеялась. Нет, я не хотела, чтобы это прозвучало саркастически, так уж получилось.

Он застонал:

– Ну вот ты опять, видишь? В чем, собственно, дело?

Я не знала, как объяснить это себе самой, не говоря уж о том, чтобы растолковать ему так, чтобы не выглядеть при этом мелочной.

– Ладно, сейчас я тебе приведу пример. – Я стала копаться в памяти, ища что-нибудь полегче, но с ходу ничего такого не нашла. – М-м…

Он вежливо молчал, пока я размышляла. Но я все равно уже чувствовала себя обманщицей.

– Хорошо. Как насчет этого воскресенья, за обедом в рыбном ресторане?

– Господи, да как я могу это забыть? Ты нас очень подвела. Закатила скандал у всех на виду.

Я поглубже вдохнула. Выдохнула. Мне нужно было сохранять хладнокровие. Мне нужно было объяснить свое поведение красноречиво и при этом сжато, иначе придется распрощаться со всякой надеждой, что он поймет, почему я себя так повела.

– Она отпустила неприятное замечание насчет моего веса, как только вошла. – Я сама мысленно поморщилась, когда это произносила. Так могла бы сказать школьница.

– Ради всего святого, Эм. Ты серьезно? Разве этого не делает большинство матерей? Неужели мы с тобой обсуждаем события такого масштаба?

Я улыбнулась, вспомнив, как моя собственная мама ругала меня за то, что я прошу добавки, а сама предлагала мне взять еще, если я не просила. Но тут я одернула себя. Памми не моя мать.

– На твоем дне рождения она всех выстроила для семейного фото и попросила меня его сделать.

Мне очень хотелось сказать ему, что она, по-моему, симулировала свой знаменитый обморок, но я подумала: если окажется, что я не права, он больше не будет со мной разговаривать. А я никак не могла доказать свою правоту.

Он непонимающе уставился на меня:

– И что?

– Ну, меня-то на этом снимке не было.

– Это же просто фотка. – Он недоверчиво посмотрел на меня. – Там столько всего происходило, полно народу… Наверняка кого-то еще из родни не пригласили позировать, но ведь в любом случае не нарочно.

– Но она сама попросила меня сделать эту фотографию, – упорно твердила я, хотя чувствовала, что потерпела поражение.

– Ты же выше этого, правда? – спросил он. – Даже если у мамы есть какие-то маленькие причуды, а они есть, я это знаю, уж поверь, – у тебя же хватит великодушия смотреть на них снисходительно, разве не так? Чтобы мы могли спокойно жить дальше. Чтобы ты не устраивала трагедию из всего, что она скажет или сделает. Я не шучу, Эм, ты так обо всем этом говоришь, словно она объявила тебе вендетту. Господи помилуй, ей же за шестьдесят. Что она, по-твоему, собирается сделать? Побежать за тобой и забить до смерти своим зонтиком?

Мне волей-неволей пришлось рассмеяться. Он был прав, все эти жалобы выставляли меня незрелой и неуверенной в себе, а я же не такая. Я – человек, который способен постоять за себя в любой ситуации, храбро сражаться в своих собственных битвах, давать сдачи. Разве не так?

– Ну так как же – обещаешь, что дашь ей шанс? – спросил он. – Ради меня?

Я подняла на него глаза и кивнула.

И негромко сказала:

– Адам?..

И тогда он посмотрел на меня – по-настоящему посмотрел. Я чувствовала, как он впивается в меня глазами. Внутри у меня все перевернулось, и я ощутила волну жара, и это напомнило мне наш первый раз, когда все мои органы чувств, казалось, были так перегружены поступающими сигналами, что где-то под ложечкой словно бы собрался огромный пучок нервов. В тот момент у меня в мозгу проносился миллион сценариев дальнейшего развития событий, и каждый противоречил предыдущему.

И сейчас у меня снова появились такие же мысли, когда он на меня смотрел. Только теперь у меня было ощущение, что я потеряю гораздо больше, если пойму все неправильно. Прошли те счастливые времена, когда один роман плавно, без всякого риска, переходил в другой. Сейчас речь шла о моем будущем, о нашем будущем, и мне следовало обращаться с ним очень бережно.

Уголки его рта чуть-чуть приподнялись. Мне не нужно было больше никаких знаков.

Я встала, перегнулась через стол, чтобы поцеловать его в губы, и без лишних слов вышла.

Он что-то промямлил, но я не хотела выслушивать его отговорки. Я хотела, чтобы он занялся со мной любовью. Мне требовалось, чтобы он занялся со мной любовью.

К тому времени, когда он вошел в спальню, я была полностью раздета, если не считать черного кружевного белья от Agent Provocateur, которое он подарил мне на Рождество. Он или ухмыльнулся, или просто скорчил гримасу, не знаю: я все равно шла к нему, и свет от прикроватной лампы насыщал комнату теплым сиянием.

Сердце бешено колотилось у меня в груди, словно я – неопытная молоденькая девушка, у которой это в первый раз. Я чувствовала, что двигаюсь в замедленном темпе, точно мое тело готовится к борьбе или к бегству – готовится справляться с ударом, который мне вот-вот нанесут. Но удастся ли нам оправиться, если он опять меня оттолкнет? Я с трудом уговорила себя попытать счастья. И при этом мой мозг беззвучно кричал мне: давай, не мешкай, надо выяснить, сумеем ли мы с ним двигаться дальше, стать той парой, которой мы когда-то были.

Он медленно приблизился ко мне. Мы стояли, повернувшись друг к другу, и я обхватила его лицо руками. Его мягкая щетина щекотала мне ладони. Я внимательно глядела на него.

– У нас все нормально? – прошептала я.

Он кивнул:

– Надеюсь. Я только не знаю, надо ли…

Но тут я прижала палец к его губам. И поцеловала его, сначала слегка, а потом глубже – откликаясь на его настоятельную потребность, которую я чувствовала. Мы упали на кровать, и я ощущала его возбуждение, дергая его за брюки, отчаянно пытаясь расстегнуть ему пуговицы. В голове у меня теснилось множество всевозможных мыслей, и к тому, чем мы занимались, я относилась гораздо серьезнее, чем оно того заслуживало. Мне страшно хотелось преодолеть ту зияющую пропасть, которая разверзлась в наших отношениях, некогда идеальных. Я знала, что секс – это еще не все. Но когда я лишилась близости с Адамом, это высветило множество других поводов для неуверенности. Я стала сомневаться в своей привлекательности, в своей способности завести его. Я стала задаваться вопросом, не встречается ли он с другой. Наша близость нужна была мне и для меня самой, и для него. Чтобы мы оба понимали: все у нас будет хорошо.

Он еще раньше, чем я, понял: сейчас этого не будет.

– Ладно, брось. – Он оттолкнул меня рукой.

– Просто расслабься. – Я была полна решимости продолжать.

– Я же говорю – брось. – Он явно был разочарован и раздосадован. Да и я тоже.

Мне хотелось спросить, что я делаю не так, но для меня это прозвучало бы как реплика актрисы из низкопробного фильма про взросление. Мне нужно было казаться уверенной, пусть даже я сама никакой уверенности не ощущала.

Я снова сделала движение в его сторону:

– Хочешь, я попробую?..

– Какого хрена, Эм! – рявкнул он. – Я что, неясно выразился? Ничего не будет.

Внутри у меня все так и обрушилось. Все мои представления о том, что я – привлекательная, сексуальная женщина, разбились на миллион крошечных кусочков. Раньше у нас все получалось так легко. Мы оба были настроены на волну друг друга, знали, что и когда делать. Никто никогда не вызывал во мне таких ощущений, как Адам. И он говорил то же самое обо мне. Как же все могло так повернуться, так испортиться? Я должна была как-то поправить дело.

Решив предпринять последнюю попытку, я оседлала его.

– Господи, да что ж такое-то! – заорал он, сбрасывая меня и вскакивая с кровати. Он торопливо натянул свои боксерские трусы. – Какую букву в слове «нет» ты не понимаешь?

Я села очень прямо. И замерла.

– «Просто расслабься… Хочешь, я попробую…» – передразнил он, расхаживая по комнате.

– Но нам просто нужно…

– Нам ничего не нужно, – бросил он. – Это не твоя проблема, а моя. Так что прекрати талдычить мне насчет того, что нам нужно сделать и что мы должны попробовать.

Брызги его слюны попадали мне в лицо, и я отстранилась. Я никогда его таким не видела.

Я непонимающе покачала головой.

– Но я просто хотела помочь, – пролепетала я едва слышно.

– А мне твоя помощь не нужна. Мне нужно какое-то сучье чудо.

Он вышел из комнаты и так грохнул дверью, что отлетела планка между притолокой и стеной.

Я осталась сидеть на кровати – в полном ошеломлении. Глаза у меня щипало. Я ругала себя за эгоизм. Значит, дело не во мне. Дело в нем.

Тут я снова подумала про тот последний раз, когда мы предприняли попытку близости, пусть и недолгую. Когда у нас жила его мать. Я вспомнила, как он в ужасе шарахнулся от меня, едва она окликнула его, словно учительница, отчитывающая проказливого школьника. «Адам! Чем это ты, по-твоему, занимаешься?» – вскричала она.

Казалось, то, что она застала нас за этим, увидев то, что увидела, причинило ему физическую боль. Может, и причинило. Но даже сейчас, когда эта боль наверняка давно прошла, психологический блок никуда не делся, а от него избавиться было куда труднее.

18

Я не ожидала, что Джеймс снова объявится, но через неделю после того первого звонка он позвонил снова, заявив, что просто «проезжал мимо», и, поскольку у меня как раз выдались свободных полчаса и мне было страшно любопытно, чего же он, собственно, хочет, я как-то незаметно для себя согласилась выпить с ним кофе.

Мы устроились в углу крошечного турецкого кафе на Вильерс-стрит. Окна запотели изнутри: жар отопления боролся с уличным морозом. Мне было как-то неуютно из-за того, что служитель за стойкой громко выкрикивает заказы, передавая их на кухню. И вообще, кто ест кебабы в одиннадцать утра, да еще и в среду? Впрочем, эти возгласы хотя бы отвлекали меня от странного чувства близости, которое возникало у меня в обществе Джеймса. Я все твердила себе, что скоро он официально станет моим деверем, поэтому такая близость в порядке вещей. И все равно мне казалось, что это как-то неправильно. Интересно, думала я, ему тоже так кажется? Или только мне?

– Итак… – начал он, прежде чем я смогла сказать то же самое. Из этого зачина (почему-то он представлялся мне чуть ли не единственно возможным) он мог вырулить куда угодно. Дальнейшее направление разговора находилось полностью в его руках. Хотя сейчас уже казалось, что он и сам не знает, к чему клонит.

– Как все вообще? – спросил он.

– Все хорошо. Да, все хорошо, – отозвалась я слишком быстро. – А у тебя? Ты по-прежнему с Хлоей? Все у вас хорошо?

Я понятия не имела, зачем приплела его подружку, женщину, с которой вообще никогда не встречалась. Следовало бы прежде спросить о его бизнесе. Кроме того, я не знала, почему так часто использовала слово «хорошо» в нескольких коротких фразах. Мне всегда было очень легко с Джеймсом, но теперь это чувство сменилось каким-то тревожным напряжением, а наш обычный обмен шуточками – неловкой, спотыкающейся беседой.

– То так, то сяк, – ответил он. – Но у нас пока ранний этап.

– Сколько у вас это уже продолжается? – спросила я как можно небрежнее.

– Да всего месяца три-четыре, так что всякое может случиться. – Задрав брови, он рассмеялся. – Ты же знаешь, какой я. У меня в этом смысле не самый блестящий послужной список.

Я неловко улыбнулась. На самом-то деле я почти не знала, какой он. По его замечанию могло показаться, что мы с ним ближе, чем на самом деле.

Освобождаясь от своего темно-синего шерстяного пальто, он задел локтем облупленную рейку, защищавшую стену от царапин: мы сидели в довольно тесном уголке. Он изобразил губами неслышное «ой», и я засмеялась. Размотав бежевый шарф, он продемонстрировал модную голубую рубашку с узнаваемой эмблемой на нагрудном кармане: игрок в поло верхом на лошади. Адам тоже любил один из брендов мистера Лорена, но его рубашки вечно трещали по швам из-за широких плеч и накачанных в тренажерном зале бицепсов, а вот Джеймс выглядел в своей вполне комфортно, и воротничок у него сидел именно так, как полагается.

– А как с работой? Много дел? – спросила я.

Он кивнул, делая маленький глоток капучино и оставляя на верхней губе усы из белой пены. Я засмеялась и жестом показала, что у меня образовались такие же. Щеки у него слегка зарделись.

– Да, дела идут отлично. Мне даже пришлось взять двух ребят, а то я не справляюсь. Вот приехал в город на деловую встречу. Надеюсь, заполучу корпоративный контракт.

– О, замечательно. – Я уже думала, какой бы еще задать вопрос.

– Один застройщик ищет местную компанию, которая возьмет на себя уход за общественными садами возле Ноул-парка. Там сейчас возводят новый жилой комплекс.

Я кивнула. Какое-то время назад я слышала, как Памми говорит про Ноул-парк, но я не помнила, чтобы когда-нибудь там бывала, и вообще толком не знала, где это.

– Мне надо будет прорекламировать перед ними свой бизнес, у них в штаб-квартире, это в Юстоне. Но я рановато приехал, вот и решил узнать – может, ты где-то поблизости. Я ведь тебе не помешал?

– Нет-нет. Все как раз очень удачно сложилось – у меня тут встреча совсем рядом, в Олдгейте. Жалко, что я не смогла с тобой пересечься, когда ты в тот раз позвонил. Такая у меня работа, вечно в бегах.

– Ничего страшного, я просто так позвонил, на всякий случай. Я знаю, как ты занята. И все-таки сейчас ты здесь.

Я посмотрела на него и улыбнулась.

– А как твоя мама? – На самом деле мне было все равно, но мне показалось, что не спросить будет невежливо.

– Все нормально. Говорит, вы неплохо посидели в Loch Fyne.

Меня словно ударили в грудь.

– Правда? – недоверчиво спросила я. – В самом деле?

– Ага. – Он засмеялся. – А что? Это не так?

– Ну, кое-что пошло не так…

– В каком смысле? – Он явно ничего не понимал.

– Мы… у нас возникли кое-какие разногласия.

Он молча ждал, пока я продолжу.

– Я слишком много выпила, а твоя мама сделала пару замечаний, которые мне не понравились. И я, стыдно признаться, не осталась в долгу.

– Оп-па! – И он расхохотался.

Я улыбнулась:

– Вот именно.

– И чем все кончилось? Вы с ней снова друзья? – Он говорил так, словно мы с ней – два карапуза, которые повздорили из-за игрушки.

Я сморщила нос:

– Надеюсь, что да. Хоть я и не знаю, что чувствует она. Теперь, задним числом, кажется, что она пыталась помочь, только и всего. А я так на нее напустилась.

– Во всяком случае, мне она ни о чем таком не говорила, – заметил он. – Иногда мама говорит что-нибудь невпопад, но, когда ты с ней получше познакомишься, ты научишься не придавать этому значения.

Меня почему-то очень задело, что он, оказывается, считает, будто я пока еще недостаточно хорошо ее знаю. Но тут я напомнила себе, что мы с ней знакомы всего полгода. Насколько близко можно узнать человека за такое короткое время?

– Надеюсь, что так, – совершенно искреннее ответила я.

– Уж поверь мне. – Он накрыл мою ладонь своей и очень внимательно на меня посмотрел.

Когда его кожа соприкоснулась с моей, меня словно бы пронзил электрический разряд. Мне инстинктивно захотелось отдернуть кисть, но я не желала, чтобы из-за меня он чувствовал себя неловко.

– Извини, мне надо проверить телефон. – Мой голос звучал выше, чем обычно. Я надеялась, что он не заметил, как я волнуюсь.

Я сунула руку в сумочку, нашаривая мобильный.

– А как у вас дела с Адамом? – спросил он, и я замерла.

Я посмотрела на него. И встретила взгляд его синих глаз. Внезапно меня охватило острое желание разреветься. Я смущенно потянулась к держателю для салфеток, промокнула глаза.

– Все в порядке, Эм? – На его лице явно читалась озабоченность.

Он назвал меня уменьшительным именем, словно давнего друга. И мне еще труднее стало удерживать потоп. В горле у меня стоял комок. Я сглотнула.

Потянувшись через стол, он отвел мою руку от лица. И дальше он просто держал ее.

– Хочешь мне рассказать, что происходит?

Я могла бы. Я очень хотела. Но это было бы совершенно нечестно, правда? Я покачала головой.

– Мне пора, – пробормотала я. Мне вдруг отчаянно захотелось выбраться отсюда. Я привстала, отодвигая стул. Но он продолжал держать меня за руку, не отводя от меня глаз.

– Если что, я всегда рядом, Эм, – произнес он. И, глядя ему в глаза, я поверила.

Я слышала, как в ушах у меня барабаном стучит сердце. Вдруг в них что-то зазвенело. Казалось, я под водой – тону в своих собственных мыслях.

Схватив сумочку, висевшую на спинке стула, я отстранилась от него, освободив руку.

– Мне надо бежать, – произнесла я, повернулась и как в тумане стала прокладывать себе извилистый путь в тесном пространстве из восьми столиков, хотя в этом кафе должно было стоять только четыре. По дороге я налетала на чьи-то плечи, сшибала чашки, проливая чай на блюдца, удостоившись даже восклицания «Эй, поосторожнее!», которое услышала, уже добравшись до дверей.

Я быстро подымалась к Стрэнду, и слова Джеймса, казалось, заполняли мне голову: «Если что, я всегда рядом». Мне хотелось бежать. Как можно быстрее убраться оттуда. Иначе мне грозила нешуточная опасность: я могла вернуться прямиком к нему.

19

– Какого черта?.. – произнес Себ.

Я должна была кому-нибудь рассказать. Кому-то такому, кто не станет меня осуждать. Я знала, что могу спокойно рассказать Пиппе, она меня не выдаст. Но мы редко виделись с тех пор, как я переехала. Так что первым делом я подумала именно о Себовых ушах. Им я тоже вполне доверяла.

– И что, ты просто оттуда ушла?

– Ты должен мне помочь. Ну пожалуйста, – упрашивала я. – Помоги мне во всем разобраться.

На протяжении двадцати четырех часов, прошедших после той встречи с Джеймсом, я успела успокоиться, но мысли у меня путались как никогда. Что там, собственно, произошло? И почему это на меня так сильно действует? Он ничего особенного не имел в виду, когда сказал мне эти слова. Я была в этом совершенно уверена, но все равно никак не могла справиться со смятением. Оно относилось скорее не к тому, о чем мы говорили, а к тому, что осталось невысказанным.

– Ты что, думаешь, он к тебе клеился? Прямо вот реально? – поинтересовался Себ.

– Да! Нет… не знаю, – простонала я, снова роняя голову на диван. – Просто в тот момент я чувствовала себя так, словно способна на все. Ну правда. Я хотела с ним говорить, целовать его, удрать с ним…

– Ну, последний вариант вряд ли очень разумен, но один поцелуй, вероятно, никому не повредил бы.

– Я просила тебя помочь, а ты не помогаешь, – заметила я, хлопая его по руке. – Тут все очень серьезно. Что мне делать?

– Ну ладно, – проговорил он, и лицо у него вдруг сделалось строгим. – Итак, что ты хочешь сделать? Давай рассмотрим возможные варианты. Я вижу положение так. Ты любишь Адама больше всего на свете?

Я кивнула.

– Но тебе кажется, что его брат – очень секси?

– Себ!

– Ладно, извини. Спрошу иначе: ты не думаешь, что его брат – очень секси?

Я сидела с каменным лицом.

– Ага, ага, значит, думаешь? Немножко? Я почти угадал?

– Нет, я не знаю. Он просто… так отличается от Адама. Он меня выслушивает, дает советы, не считает, что по отношению к Памми у меня какая-то паранойя. По-моему, он действительно понимает, из чего я исхожу, в чем причина этих моих чувств. И мы друг друга по-настоящему уважаем.

– И еще он страшно сексуальный?

Я швырнула в него диванную подушку:

– Да, и еще он страшно сексуальный!

– Я так и знал! – объявил Себ.

– Но дело не только в этом. С ним я чувствую, что меня ценят. Во всем. Себ, ну ты же знаешь, я многого не понимаю, иногда я не могу разглядеть десятитонный грузовик, пока он на меня не наедет. Но я вижу это в его глазах. Он бы что угодно сделал, лишь бы мне помочь. И я это знаю и поэтому чувствую себя желанной. А в данном случае и в данный момент ситуация для меня опасная.

– Значит, с Адамом все так и не пошло на лад? – посерьезнев, спросил Себ.

Я покачала головой:

– Нет. – В горле у меня снова возникло жжение – предвестие слез. – Джеймс просто застал меня, так сказать, в момент упадка. Поэтому мне особенно льстит его внимание. Случись это в любое другое время, я бы просто отмахнулась и больше об этом не думала. – Я не знала, кого пытаюсь убедить – его или саму себя.

– Значит, получается так. Есть мужчина, которого ты любишь, но с которым у тебя нет секса. И есть мужчина, которого ты не любишь, но за секс с которым ты просто убить готова. Так?

– Спасибо, Шерлок. Похоже, это очень изящное описание ситуации. Но тут не только секс, тут много чего еще.

– И ты ни одной секунды не воображала себя в постели с Джеймсом? – осведомился Себ, не сводя с меня испытующего взгляда.

Я отчаянно замотала головой, но чувствовала, что щеки у меня заливаются краской.

– Ты так паршиво умеешь врать! – Он рассмеялся.

– Но это же очень неправильно, верно? Я имею в виду – во всем этом явно есть что-то очень неправильное.

– Да. Если ты как-то осуществляешь эти свои мысли. Но пока все они заперты в прелестной комнатке для фантазий. Всем нам разрешается такую иметь. И нам нравится в нее заглядывать, но мы никогда в нее не заходим. Вот в чем разница.

– И что мне сказать Адаму? Сообщить ему, что я виделась с Джеймсом?

– Ты и так уже погрязла в пучине страданий – если мы о твоих отношениях с этим семейством. Так что я бы настоятельно порекомендовал тебе не обременять себя дополнительными муками. Думаю, тебе следовало бы рассказать Адаму, что вы встречались. Хотя, если ты правда собиралась это сделать, ты бы это сделала еще вчера вечером. Но ты же так не поступила?

Я покачала головой. Конечно, я всю ночь об этом думала. Я, как пресловутая кошка на раскаленной крыше, не знала, куда деваться, мне было неловко, неуютно, беспокойно. Снова и снова я перелопачивала все это в голове – и всякий раз приходила к новому выводу. Я подумывала сказать ему, что Джеймсу понадобился совет в области рекрутинга, но это породило бы дальнейшее вранье, и я понимала, что мой обман может быстро раскрыться.

На глазах у меня выступили горячие слезы.

– Ну я и вляпалась.

Себ, ерзая по дивану, приблизился ко мне, обнял одной рукой.

– Ладно, ты не расстраивайся, – произнес он. – Считай, что тебе повезло: целых два мужика за тебя сражаются. А я вот никак не добьюсь, чтобы хоть один бился за меня сам с собой!

Я принужденно засмеялась.

– Значит, ты думаешь, я поступаю правильно? – спросила я. – Веду честную игру?

– Как я уже сказал, фантазии не должны вызывать чувство вины. Главное – не стараться осуществить их на практике.

Я шмыгнула носом:

– Никогда в жизни не стала бы.

Почему же тогда я согласилась выпить с Джеймсом после работы, когда он позвонил неделей позже?

Не знаю – вот все, что я могла сказать. Не лучший ответ, но другого у меня не было.

Я не переставала думать о том, что я благодаря ему чувствую, и наивно верила, что если снова его увижу, то сумею как-то рационально осмыслить эти чувства и угомонить их. Вот идиотка. Мне следовало бы знать, что в жизни так не бывает, что ее механизмы работают иначе. Зачем же тогда я намеренно поместила себя в эту рискованную ситуацию? Хотела доказать, что контролирую все, что со мной происходит, что у меня есть сила воли? А между тем в глубине души я знала, что вокруг меня все рушится.

Конечно, я могла бы обвинить в этом Адама. Заявить, что перестала чувствовать себя привлекательной, желанной. Что мой будущий муж заставляет меня ощущать себя нелюбимой. Я могла бы сказать, что он не понимает и не поддерживает меня. Возможно, все действительно так и было. Но ничто из перечисленного не оправдывало бы мою неверность.

– Я не собираюсь с ним спать, – заверила я Себа, когда позвонила сказать, что мне нужно увидеться с Джеймсом еще один раз, последний, «для правильного завершения».

– Кого ты пытаешься убедить – меня или себя? – Он невесело рассмеялся. – Потому что, должен признаться, тут я смотрю на дело иначе. Не так, как ты. Иди, пусть пощекочут твое самолюбие, но ты затеяла опасную игру. Пойми наконец, какие у нее могут быть последствия. Если Адам об этом узнает, то у тебя будут большие неприятности – даже если между тобой и Джеймсом ничего не было.

– Я знаю, что делаю. – И я тяжело вздохнула.

– Делай что хочешь, но, когда грянет буря, не беги ко мне жаловаться.

При этих словах в груди у меня все сжалось. Себ придерживался широких взглядов по поводу всего на свете, и, когда он четко объяснил мне ситуацию, ее сложность лишь возросла.

– Позвони мне, когда к тебе вернется благоразумие, – изрек он и отключился.

Какая-то крошечная частица меня очень хотела, чтобы Джеймс отменил нашу встречу. Тогда все стало бы легче: это подвело бы черту подо всем, что у нас до этого происходило (что бы это ни было). Но он ничего не отменил. Поэтому, страшно волнуясь, я вошла в «Американский бар» отеля «Савой», и его глаза встретились с моими, когда я только еще приближалась к нему.

– Рад тебя видеть. – Он взял меня за плечи, расцеловал в обе щеки. – Выглядишь просто невероятно.

Это слово вновь и вновь повторялось у меня в голове. «Невероятно». Будущему деверю не полагается так говорить. Он может сказать «прелестно». Или «мило». Или даже «великолепно». Но «невероятно»? Это исключено. Сердце у меня бешено забилось при мысли, что я не придумала себе тот взгляд, которым он одарил меня в кафе. И те чувства, которые таились за его тогдашними словами.

– Что желаешь? – Он поднял руку, призывая бармена.

– Бокал просекко, пожалуйста.

– Два бокала шампанского, пожалуйста, – сказал он человеку в белой куртке, стоявшему за стойкой.

– Что мы отмечаем? – спросила я.

– Перед тобой – официальный садовник Лэнсдаун-Плейс, район Ноул-парк.

– Ого! Фантастика! – воскликнула я, инстинктивно притягивая его к себе, чтобы обнять в знак поздравления. – Значит, ты получил эту работу.

На какой-то краткий миг наши лица столкнулись. Непонятно было, что это – просто дружеское объятие, или начало поцелуя, или то и другое. Мы неловко расцепились, но фитиль уже оказался подожжен.

– А Адам знает, что ты тут? – спросил Джеймс, не глядя мне в глаза.

– Нет, – честно ответила я. – Я ему не говорила.

Он склонил голову набок, и в ту же сторону свесилась часть его шевелюры.

– Почему? – осведомился он.

– Сама не знаю.

– Я не хотел, чтобы у тебя из-за этого возникли какие-то сложности, – негромко произнес он.

Если бы он только перестал так на меня глядеть. Перестал задевать мою ногу своей всякий раз, когда шевелился на стуле.

– Ничего такого не возникло. И вообще все получилось очень удачно. Я была буквально за углом на одной деловой встрече, а в метро сегодня забастовка, так что имело смысл немного выждать, прежде чем пытаться попасть домой.

Все это было правдой. Самый обычный день, такой же, как все остальные. Но ему незачем знать, что я почти весь этот день убеждала себя: эта мини-юбка French Connection и эта шелковая блузка – мой нормальный рабочий наряд (при том что я больше месяца неизменно являлась на работу в брюках).

– Ты что, спятила? – спросил Адам утром, наблюдая, как я одеваюсь, и завязывая галстук толстым узлом. – Сегодня обещают дикий холод.

Я пробурчала что-то неразборчивое, просто показывая, что я его слышу.

– А тут еще эта забастовка в метро, так что неизвестно, куда нас сегодня занесет. Лучше бы тебе надеть сапоги, а не эти туфли, вон у них какие каблуки.

– Все нормально, – заверила я, – хватит переживать.

Но невидимые острые иглы вины впивались мне в грудь изнутри.

Бармен поставил передо мной бокал шампанского с высокой ножкой. Под бокалом лежала двухслойная подложка.

– Ура, – провозгласил Джеймс, поднимая свой бокал. – Очень приятно тебя видеть.

Делая первые глотки, мы посмотрели друг другу в глаза. Я отвела взгляд первой.

– Ну как у тебя дела? – спросил он, ставя бокал обратно на стойку.

– М-м… отлично, – небрежно ответила я. – Очень хорошо.

– Странно… Твои глаза говорят совсем о другом.

Я моргнула и перестала смотреть на него.

– Хочешь об этом поговорить? – спросил он.

– Тут сложная история, – отозвалась я. – Но мы с ней разберемся.

– Ты счастлива?

Какой многозначительный вопрос. Да или нет? По правде сказать, я не знала.

– Я не несчастлива. – Вот все, что я сумела сказать.

– Тебе не кажется, что ты заслуживаешь большего? Что в мире есть кто-то еще – кто-то такой, кто сделал бы тебя по-настоящему счастливой?

Казалось, из моего тела выкачали весь воздух. Из каждой поры улетало тепло, словно кожу проткнули миллионом булавок. А рот мне точно поролоном забило. Я не могла произнести ни слова.

Он посмотрел на меня. Его взгляд отчаянно искал ответ в моих глазах.

– Джеймс, я… – Вот и все, что мне удалось из себя выдавить.

Он потянулся к моей руке. Взял меня за кисть. По всей моей руке прошла электрическая щекотка, и волоски на ней в буквальном смысле встали дыбом.

В голове у меня замелькали картинки – как в старомодном фильме с дерганым изображением. Я так и видела, как мы добираемся до одного из номеров на каком-нибудь из гостиничных этажей над нами. Как целуемся еще в лифте, сразу же после того, как смыкаются дверцы, потому что мы не в силах сдержаться даже на секунду. Как спешим по ковровой дорожке коридора, как мои туфли слетают с ног, когда мы вешаем на дверь табличку «Не беспокоить».

Мы бы проигнорировали бутылку охлажденного шампанского на туалетном столике. А внизу, на оживленной улице, суетились бы незнакомые люди с незнакомыми лицами, и все они понятия бы не имели о том обмане и предательстве, которые творятся всего в нескольких метрах от них.

Я бы обхватила его ногами, а он бы прижал меня к стене, и наши поцелуи становились бы все более страстными, по мере того как усиливался жар наших тел. Мы бы царапали друг друга ногтями, стягивая одежду, пока он нес бы меня к кровати. И потом мы утонули бы в роскошных белых простынях, и он не отводил бы взгляда от моих глаз, пока мы…

Хватит!

Я усилием воли остановила бег этих мыслей, зная, что конец тут один: мы будем лежать там, сокрушаясь о содеянном и сожалея, что время нельзя повернуть вспять, что нельзя отменить произошедшее.

– Прости, я не должен был… – проговорил он, выпуская мою руку.

Мне очень хотелось, чтобы он снова ко мне прикоснулся. Чтобы я еще раз почувствовала, как сквозь меня проходит этот разряд молнии.

– Я люблю Адама, – произнесла я. – Мы собираемся пожениться. У нас есть кое-какие проблемы, но мы с ними справимся.

– Ты достойна лучшего, – возразил он. – Адам…

– Не надо, – прервала я. – Так нельзя.

Я заставила себя подняться с барного стула.

– Прости, Джеймс. Я просто не могу этого сделать. Все это неправильно.

Тут я вспомнила, как тщательно выбирала утром белье. Какого черта, о чем я вообще думала? Я что, действительно собиралась зайти так далеко?

– Мне пора, – сказала я, хватая пальто и перекидывая его через руку. – Прости меня, пожалуйста.

В меня ударила волна холодного воздуха, когда я, толкнув вращающиеся двери, вырвалась на улицу. Завывания ветра, несшегося с Темзы, напоминали удары хлыста.

– Приятного вечера, – проговорил швейцар, улыбаясь и касаясь пальцами фуражки.

Я не знала, куда мне двинуться. Может, позвонить Себу? Вдруг он еще где-то в центре? Но стоило мне прикоснуться к его имени на экране телефона, как меня охватило страстное желание вернуться домой, к Адаму. Мне требовалось убедиться, что он ничего не заподозрил. Да, с моей стороны это было эгоистично. Но меня тошнило при одной мысли о том, что он может все знать. Какой вывод он сделает? Зная, что я приходила сюда встретиться с его братом и при этом питала определенные намерения, пусть и совсем чуть-чуть? Намерение – это же почти так же плохо, как его осуществление?

Да, я пыталась убедить себя, что слезы у меня текут из-за ветра, с которым я сражаюсь, а не из-за стыда за то, что я едва не натворила. Но мозг не проведешь, и к тому времени, когда я добралась до Чаринг-Кросса, мне уже почти не удавалось уговорить себя, что я не собиралась доводить дело до конца. Я уже готова была поверить, что меня и правда трахнули. Хотя мое тело знало, что это не так.

Я втиснулась в поезд 19:42. Забастовка в метро явно замедлила перемещение пассажиров по городу, и поезд больше напоминал шестичасовой: народу набилось как сельдей в бочке. Меня зажало между лысым толстяком сзади (я ощущала его дыхание за самым ухом: при желании он мог бы его лизнуть) и молодой, двадцати с чем-то лет, женщиной впереди меня: у нее хватило прозорливости извлечь телефон и принять положение, позволяющее набирать текст, еще до того, как она влезла в вагон. Но мои верхние конечности плотно прижало к бокам, и я не имела никакой возможности сообщить Адаму, что еду домой.

Спина у меня горела от пота: я торопилась успеть на поезд, и теперь организм запоздало реагировал на эту спешку. Я представляла себе эту тонкую струйку, просачивающуюся сквозь изумрудный шелк блузки. А тут еще жар всех этих тел, в давке прижимавшихся к моему. Когда мы переезжали через реку, те, кто оказался поближе к окнам (пассажиры, которым последние десять минут посчастливилось сидеть, ожидая, пока поезд тронется), уже тянулись к этим самым окнам, чтобы их закрыть. Они кутались в шерстяные шарфы, а я тщетно сражалась с удушающей жарой.

Я пошевелилась, чуть отстраняясь от мужчины позади меня, чей круглый живот буквально заполнял вогнутость моей спины. Он недовольно закряхтел. Я подумала: интересно, он чует исходящий от меня запах обмана?

Адам был на кухне. Там жарился лук и чеснок: волна запаха чуть не сбила меня с ног, когда я вошла в квартиру и повесила пальто на крючок за дверью.

– Эй, это ты?

По его интонации я сразу поняла, что все в порядке, и мне стало легче дышать. Я не знала, буду ли я с ним откровенна. Но мне этого хотелось.

– А ты ждал кого-то еще? – засмеялась я.

– Ты быстро доехала. – Он поцеловал меня, не выпуская деревянную ложку. – Пару часов назад там была просто убийственная давка.

– Я так и думала. Поэтому решила немного переждать. Заодно провернула кое-какую работу.

Ну вот, я снова сделала этот выбор – соврала. Причем совершенно бездумно.

– Давай-ка накрывай на стол, да налей нам вина. Минут через десять, не позже, все будет готово.

– Хорошо. Только переоденусь.

Я прошла в ванную, расстегивая пуговицы на блузке и освобождаясь от юбки. Мне срочно нужно было в душ – чтобы смыть с себя всю грязь, и реальную, и воображаемую. Вода оказалась слишком горячей, но она помогла моим нервным окончаниям онеметь, и меня уже не жгло как огнем. Не открывая глаз, я потянулась к полотенцу, висящему на крючке, но тут чья-то рука схватила мою, и я вздрогнула.

– Господи! – вскрикнула я с колотящимся сердцем.

Адам рассмеялся:

– Прости, не хотел тебя пугать. Подумал, что тебе это пригодится, пока ты тут.

Одной рукой он подал мне полотенце, а другой – бокал красного. Я улыбнулась и сделала благодарный глоток, чувствуя, как в груди разливается тепло.

Усевшись на край ванны, он смотрел, как я вытираюсь. Его взгляд блуждал по моему обнаженному телу.

С внезапным смущением я завернулась в полотенце.

– Ты – нечто особенное, – объявил он, вставая и приближаясь ко мне. – Снимай. Дай мне на тебя как следует посмотреть.

Я улыбнулась и медленно развернула полотенце.

Он отпил из моего бокала, потом окунул палец в вино и поднес его к моему рту. Провел им по моим губам, и мои вкусовые пупырышки ожили, когда я стала всасывать вино с его пальца. Я чувствовала пульсацию у себя в промежности, видя, как он смотрит на меня. Он не отводил взгляда от моих глаз.

Мы вместе допили вино, и часть содержимого бокала пролилась мне на подбородок и на грудь. Адам наклонил голову и медленно слизал эти капли. Спина у меня выгнулась, когда он поднял голову и наши губы встретились. Его пальцы пробежали вниз по моему позвоночнику. Я покрылась гусиной кожей и невольно задрожала.

Он подхватил меня, и я крепко обхватила его ногами, и он понес меня в спальню и положил на кровать.

– Господи, как я тебя люблю, – проговорил он.

Я заплакала, когда он вошел в меня. Горячие слезы облегчения и желания, но главное – вины. Как я вообще решилась пойти на риск, зная, что могу это потерять?

20

– Расскажи мне про Ребекку, – попросила я потом, воодушевленная нашей возобновившейся близостью.

– Что ты хочешь узнать?

– Я хочу знать, кто она была, что ты к ней чувствовал, что между вами было.

Он сел в кровати, прислонившись к изголовью. Лоб у него наморщился, глаза сощурились.

– Эм, с тех пор много воды утекло.

– Я знаю, но она была для тебя важна. Как Том для меня.

Подняв брови, он вопросительно взглянул на меня.

– Ну-ну, мы ведь взрослые люди. – Я засмеялась. – Не надо так уж ревновать.

– Ты до сих пор о нем думаешь? – спросил он.

– Иногда. Но не потому, что мне хотелось бы остаться с ним. Просто спрашиваю себя: «Интересно, как он там». До сих пор с Шарлоттой? Стоило ради этого меня обманывать? Думает ли обо мне кто-нибудь из них?

Он кивнул, но лицо у него было печальное.

– Я встретился с Ребеккой в двадцать лет. Мы познакомились на вечеринке, у нас оказались общие знакомые.

– Там, в Севеноксе?

– Да, но она была из деревушки Брэстед, это совсем рядом. В общем, мы сразу как-то совпали. Ни у кого из нас прежде не было серьезных отношений, и для нас обоих это стало чем-то особенным. Молодость… и мы оба думали, что любим друг друга, а все остальное – побоку. И все остальные – тоже.

– А когда все пошло не так? – Мне было непонятно, как столь пылкие отношения могут увянуть.

Он вздохнул:

– Мы были страшно увлечены друг другом. Отдалились от друзей. И даже от родных, которые твердили, что мы проводим слишком много времени вместе. Мы и слышать ни о чем не желали. Совершенно серьезно полагали, что будем вместе всю жизнь и все прочие должны принимать нас такими, какие мы есть, – или уж вовсе с нами не общаться. Нам казалось, иначе и быть не может.

– Тогда я совсем не понимаю. Что изменилось?

– Мы были вместе пять лет. Я неплохо продвигался у себя в банке, а она получила диплом учителя и пошла работать в приготовительную школу, рядом с тем местом, где она жила. Мы подыскали себе съемное жилье в Уэстерхеме, считали, что это наш первый общий дом. И уже готовились там поселиться. – Голос у него дрогнул. – Она так радовалась. Взяла у себя в школе два отгула, чтобы привести нашу новую квартиру в порядок. Я как раз туда ехал с работы, когда мама мне позвонила. И рассказала о том, что случилось.

– Что? Что случилось? – настаивала я.

– Я не хотел в это верить, я же звонил с работы, сказать, что я выезжаю, и у нее был такой радостный голос. Она говорила, что приготовила чили, просила меня поторопиться.

Глаза у него наполнились слезами. Я никогда не видела, чтобы Адам плакал, и не знала, как к этому отнестись – грустить или обижаться, что он плачет не из-за меня, а из-за кого-то еще.

– От станции я бежал не останавливаясь, но к тому времени, когда я оказался в квартире, было слишком поздно. Скорая уже приехала, но санитары ничего не смогли сделать. Не смогли вернуть ее к жизни.

Я ахнула и прижала руку ко рту.

– Она ушла. – Адам разразился рыданиями, воющими, надрывными. Я подошла к нему, обняла.

Я не знала, стоит ли расспрашивать его дальше, но было бы странно, не захоти я узнать подробности.

– Что произошло? – спросила я, помолчав.

– Она с раннего детства страдала астмой, но держала ее под контролем. Вела вполне нормальную жизнь, ходила на вечеринки, в спортзал. Пока при ней был ингалятор, она спокойно со всем справлялась. Нам следовало об этом помнить, но нам это совсем не мешало, мы могли делать что угодно. Она была в прекрасной форме. Довольная, счастливая.

– Почему же она им… не воспользовалась?

Он язвительно рассмеялся, но я понимала, что его ирония адресована не мне.

– Вопрос на миллион долларов, – проговорил он. – Она никуда без него не выходила. Но мы решили, что она просто забыла – во всей этой радостной суматохе из-за переезда.

– «Мы»?

– Я и ее родители. Один ингалятор она оставила у них дома, но у нее всегда там и сям валялось несколько таких, чтобы какой-то всегда был под рукой, если он ей понадобится. Я потом нашел один в ящике кухонного стола, но оказалось, что он кончился. Так что, видимо, она забыла, упустила из виду, где какой лежит. И какие надо заправить.

– Мне так жаль, – прошептала я. – Почему ты мне раньше не сказал? Я могла бы все это время тебя поддерживать. Чтобы ты не чувствовал себя одиноким.

– Все у меня нормально. – Он шмыгнул носом. – Мама меня всегда поддерживала. Это она ее нашла, вызвала скорую. Ей тоже очень нелегко пришлось – она обожала Бекки не меньше моего.

Я ощутила укол ревности. Вот она уже и «Бекки». Ее, Адама и Памми объединяла прочная связь, и мне никогда не стать частью этого круга, и эту связь никогда не разорвать. Казалось, мне нечего и мечтать о том, чтобы принять участие в этом соревновании. Тут я мысленно отругала себя за эгоизм.

И я подумала: мне надо рассматривать это как возможный путь вперед. Это должно помочь мне найти разгадку запутанного парадокса – семейства Бэнкс. Рассказ Адама, судя по всему, многое объяснял в отношении Памми ко мне, и я смягчилась при мысли, что тут куда более важную роль играет ее скорбь по Ребекке, а не ее ненависть ко мне. Я вполне могла начать сочувствовать этому. Теперь мне было с чем работать, используя эти доводы в ее защиту.

Адам высвободился из-под меня и сел на край кровати. Он еще раз потянул носом, а потом вытер глаза тыльной стороной кисти.

Я не удержалась от еще одного вопроса, хотя и далеко не самого главного:

– А ты остался бы с ней до сих пор, если бы этого не случилось?

Он фыркнул, потряс головой, встал.

– Ну ты даешь, – проворчал он, подбирая с дальнего конца кровати свою футболку и трусы.

– Я просто спрашиваю.

– А какой ответ ты хочешь получить? – Он говорил все громче. – Мол, да, если бы она не умерла так трагически, мы до сих пор были бы вместе? Тебе бы лучше стало, если бы ты это услышала? Приятно было бы это узнать?

Я пристыженно помотала головой.

– Тогда не задавай глупых вопросов, если не хочешь знать ответы.

Я ничего особенного не имела в виду, но понимала, как это могло прозвучать. Я думала, что теперь, когда мы опять – наконец-то – смогли заняться любовью, Адам почувствует себя более довольным, менее напряженным. Но мне по-прежнему казалось, что в нем постоянно бродит гнев, так и ожидающий случая, чтобы выплеснуться наружу. И что гнев этот всегда направлен только на меня.

– Пойду доделаю обед, – объявил он.

21

Даже не знаю, как это мама затесалась в процесс организации моего предсвадебного девичника. Я официально вручила руководящий жезл Пиппе, главной и единственной подружке невесты, но потом Себу, разумеется, понадобилось внести свой вклад, и маме тоже понадобилось, и в итоге мы вдруг обнаружили, что пробираемся по настоящему минному полю.

Пиппа злилась, что Себ хочет все подмять под себя. Мама жаловалась, что Пиппа не обо всем ей сообщает и не все позволяет ей сделать. А я оказалась пешкой в этой игре и просто не знала, что делать.

Я поставила им всего несколько условий: никаких стриптизеров, никаких одинаковых тематических маек и, уж конечно, никаких надувных кукол. «Меньше, да лучше», – деликатно уговаривала я их, надеясь, что мой девичник выйдет не таким стильно-шикарным, как у жены моего брата Лоры. Ее отвезли на уикэнд в Блэкпул, где ей пришлось пройти через все вышеперечисленное, но она, по счастью, ничего не помнила. Тем не менее на свадьбе присутствовало не меньше шести человек (я в их числе), которые на этом девичнике не так напились, чтобы забыть о том, как она скользит вверх-вниз по шесту и как ее одаряют приватным танцем.

Конечно, четыре дня буйного веселья, которые устроили себе в Магалуфе мой брат Стюарт и дюжина его дружков, прошли без сучка без задоринки – по крайней мере, на первый взгляд. Если верить их рассказам, они там только и делали, что играли в гольф, а потом рано ужинали и безмятежно спали до утра. Таково уж основополагающее различие между нами: мужчины делают то, что делают, и умеют потом не проронить ни слова об этом – и жить дальше так, словно ничего особенного не произошло. «То, что творится во время такого турне, никогда не выходит наружу», – вот лозунг, которому стоило бы следовать всем, в том числе и нам, женщинам, если бы только после двух бутылок просекко нас не охватывала страшная тоска, приводящая к решению запечатлеть происходящее на видео, чтобы потом показывать нашим детям, какими необузданными мы были когда-то.

– Мне все равно, честно, – ответила я маме, когда она позвонила спросить, где я предпочла бы провести девичник – за границей или у нас. – И вообще этим, скорее всего, уже занимается Пиппа.

– Да, занимается, – признала мама. – Но она явно не рассчитывает на тех, у кого нет денег на далекие путешествия по всему миру. Она предлагает Исландию, что-то связанное с йогой. И даже Лас-Вегас. У некоторых людей просто нет таких средств, Эмили.

У Пиппы, собственно, их тоже обычно не было: ее в данном случае спонсировал отец.

– Я знаю, мама. Я тоже не хочу ничего слишком экстравагантного. И потом, в Вегас летит Адам с друзьями, так что это исключено. – Я рассмеялась, но она лишь хмыкнула. – Слушай, Пиппа знает что делает. И я уверена, что она учтет интересы всех.

– Во всяком случае, Памми хочет отправиться в Озерный край, – возмущенно сообщила мама. Мне словно выстрелили в грудь.

– Памми? Она-то тут при чем?

Я надеялась, что, поручив эту работу Пиппе, спихну с себя всю ответственность за то, кого приглашать, а кого нет. Так что если бы Тесс, моя довольно скучная коллега, не попала в этот список, это была бы не моя вина. Я не могла себе представить, что в перечне приглашенных окажется Памми.

– Она вчера позвонила узнать, какие у нас планы, – объяснила мама. – Сказала, что хочет кое-что для вас устроить, если уже не затевается что-то другое.

Значит, Пиппа ее не приглашала. Это моей матушке зачем-то понадобилось вмешаться. Я мысленно застонала.

– И что ты ей ответила? – спросила я как можно беспечнее. Я не рассказывала маме о своих столкновениях с Памми, потому что не хотела ее (маму) волновать. И я не хотела создавать между ними ненужные трения. В день нашей свадьбы на меня и так будет много чего давить, не хватало еще, чтобы другие тоже страдали из-за этого. Я хотела, чтобы моя семья, особенно мама, просто получала удовольствие, а не беспокоилась о том, что происходит за кулисами. Памми – моя проблема, и с этой проблемой я буду справляться сама.

– Ну, я сказала, что твоя подруга подыскивает место, – поведала мама, словно оправдываясь. – А что, нельзя было? Видишь, я даже не знаю, что и кому я могу говорить. Все это для меня уж слишком.

– Нет-нет, ничего страшного, мама. Говори что хочешь. Вероятно, единственный человек, которому ты не должна рассказывать слишком много, – это я. Потому что считается, что это будет сюрприз.

– Да, я знаю, детка. Я буду хранить секрет. Мы все будем его хранить – я, Пиппа, Себ и Памми.

Разъединившись, я подумала, не позвонить ли Пиппе или Себу, просто чтобы проверить, как идут дела. Но я заглушила в себе жажду контроля и решила: пусть все делают сами.

И все-таки отголоски разногласий слышались вплоть до того дня, когда я отправилась в свое загадочное путешествие. Я старалась не обращать на них внимания, но мелочность этих споров начинала действовать мне на нервы.

– Твоя мама говорит, что мне, видите ли, не следует приглашать одну девушку, которую я хочу позвать, – жаловалась Пиппа.

– Я думаю, что с вами должна поехать Шелли, твоя двоюродная сестра. Но Себ говорит, что Пиппа считает – ты не захочешь ее там видеть, – раздраженно отчитывалась мама.

Я легла очень поздно, мне нужно было вставать в шесть, и я уже горько раскаивалась, что вообще согласилась на этот проклятый девичник.

– Просыпайся, просыпайся, соня, – прошептал Адам, целуя меня. – Настал день, когда мы можем совершить свои последние ошибки, перед тем как пожениться.

Сквозь сон я стукнула его кулаком.

– Даже не думай, – простонала я, отворачиваясь и с головой закутываясь в одеяло.

– Ладно тебе. – Он рассмеялся. – За тобой заедут уже через час, даже раньше.

– А нельзя нам просто провести ближайшие четыре дня в постели? – спросила я.

– Как только ты втянешься, все будет отлично. Я вот прямо-таки мечтаю об этом последнем загуле, – поддразнил он меня.

– Потому что вы летите в Лас-Вегас! – вскричала я. – А меня наверняка потащат в Богнор. Но ты за меня не переживай. Отправляйся веселиться в свою Неваду. Бессмысленные покупки, казино, девочки.

– Нет-нет, никаких покупок и казино! – крикнул он из ванной. – Я еду туда не за этим!

Мы оба расхохотались. Но где-то во мне таилось беспокойство. Не только из-за Адама и из-за того, что он мог выкинуть во время этой поездки, но и при мысли о том, куда я сама поеду – и с кем.

Через пятьдесят минут, распрощавшись с Адамом, который выглядел элегантно-небрежно, переходя дорогу в слаксах и рубашке поло, с потрепанным коричневым чемоданом в руке, я обнаружила, что меня затаскивают на заднее сиденье автомобиля, завязав мне глаза.

– Неужели это так необходимо, Себ? – засмеялась я. – Ты уверен, что не хочешь еще и наручники на меня надеть?

– Я в общем-то не по этой части, – сообщил он.

– А тут есть кто-нибудь еще? Эй, отзовитесь!

– Мы одни, дурочка. – Он расхохотался. – Есть предположения насчет того, куда мы направляемся?

– Надеюсь, в гедонистический парадиз острова Ибица. Но я-то вас всех знаю как облупленных. Скорее всего, я скоро окажусь на курсах лепки где-нибудь на Шетландских островах.

Он снял с меня повязку, когда мы уже ехали по М25. Сообразив, что мы катим на запад, я поняла, что один из возможных пунктов назначения – аэропорт Гатвик. Потом мы взяли левее и съехали на М23. К тому времени я уже решила: или Гатвик, или Брайтон.

Я мысленно представила себе содержимое своего чемодана: оно выглядело так, словно я собралась на фестиваль под открытым небом и постаралась предусмотреть все капризы непредсказуемой британской погоды. Сапоги, саронг, макинтош, джинсовые шорты – это лишь последнее из того, что я в панике упаковала, не зная, предстоит мне кататься на лыжах, загорать или заниматься чем-то средним между двумя этими крайностями.

– А если я не взяла нужных вещей? – жалобно спросила я, поворачиваясь к Себу.

– Не волнуйся, обо всем позаботились, – ответствовал он с загадочным видом. Кто, кто обо всем позаботился? Если поручить это Пиппе, она проведет изыскания в глубинах моего шкафа и отыщет там наряды, в которые я надеялась когда-нибудь вместиться. Скажем, джинсы, которые я носила в девятнадцать лет (я отказывалась верить, что больше никогда в них не влезу). Похоже, в моей оптимистической гордыне меня ничуть не смущало, что они малы мне на два размера и омерзительно старомодны – слегка расклешены и на пуговицах. А если, боже сохрани, в моем гардеробе тайком пороется мама, она выберет цветастый пляжный костюмчик и запахивающийся кардиган, которые я когда-то в пику общественному мнению схватила на предосенней распродаже. На обоих по-прежнему болтались магазинные ярлыки, потому что в обоих я выглядела как двенадцатилетняя девочка.

Я застонала:

– Пожалуйста, успокой меня, скажи мне, что вы хотя бы посоветовались с Адамом. Если у кого и есть какое-то представление о том, что мне нравится и что мне идет, то это он. Во всяком случае, с такими вопросами первым делом следует обращаться именно к нему.

Я умоляюще посмотрела на Себа, но он лишь улыбнулся, а потом повернул голову, чтобы посмотреть в окно на характерные оранжевые вспышки хвостовых огней самолета компании EasyJet, низко пролетающего над полем рядом с нами.

Мне снова завязали глаза, когда машина остановилась в зоне высадки пассажиров близ южного терминала.

– Не могу себе представить, что охрана спустит это тебе с рук, – задумчиво проговорила я, чувствуя, как Себ затягивает повязку потуже. – Это уже какой-то запредельно наглый уровень контрабандной переправки живого товара.

Смеясь, он провел меня через входной туннель в вестибюль перед залом вылета. Обострившимся слухом я различала возбужденный говор путешественников. Мы свернули налево, потом – направо. А потом остановились среди внезапной тишины. Полнейшей тишины.

– Раз, два… три! – крикнул Себ, стаскивая с меня повязку. Я даже споткнулась: радостные вопли и свист, которыми меня приветствовали, словно оттолкнули меня назад. Глаза мои толком не могли сосредоточиться на всех этих лицах, мельтешивших передо мной с широченными улыбками – точно карикатуры на самих себя.

И тут же на меня накинулась целая куча народу. Мне ерошили волосы, меня приветствовали воздушными поцелуями. Я никак не могла сообразить, сколько их вообще. Не говоря уж о том, чтобы понять, кто они.

– Ага, вот она! – воскликнула Пиппа.

– Бог ты мой, у нее такой вид, словно она сейчас расплачется, – заметила Тесс, моя сослуживица.

Я в смятении развернулась, отчаянно пытаясь как-то соотнести все эти лица со всеми этими голосами. Из тысяч разрозненных пикселей, плававших перед моими глазами, постепенно стали складываться реальные черты.

– Детка, у тебя такой потрясенный вид, – смеялась мама. – Ты удивилась?

– Не могу поверить, что вас так много, – призналась я.

– Нас девять, – сообщила Пиппа. – Точнее, было девять. А теперь десять.

Я вопросительно подняла брови.

– Мне очень жаль, – почти неслышно произнесла она.

Я оглядела все это сборище. Мой взгляд остановился на Памми. Ну и что? После разговора с мамой я смирилась с ее присутствием. В конце концов, избежать его я в общем-то не могла.

– Ничего страшного, – шепнула я Пиппе. Но она отвела глаза. Лицо у нее было напряженное.

И тут я увидела ее. Она просто стояла там, рядом с ними. Пышные светлые кудри по плечам. Притворная, почти жалостливая улыбка на полных губах.

Шарлотта.

Казалось, сердце у меня остановилось. Словно чья-то рука пробралась мне в грудь и стиснула его, выжав из него последние биения.

Все вокруг меня словно замерло: звуки, свет, воздух. Я видела только ее. Как она медленно приближается ко мне, протянув руки для объятия. Вероятно, вначале она стояла всего в трех-четырех шагах, но мой мозг обрабатывал информацию замедленно, и мне показалось, что ей потребовалась целая вечность, чтобы дойти до меня.

– Привет, Эм, – прошелестела она мне в ухо, обнимая меня. Нас окружил аромат свежих цитрусов. Видимо, она по-прежнему предпочитала грейпфрутовые духи от Jo Malone. Ее ароматический автограф.

– Мы так давно не виделись. Слишком давно. Огромное тебе спасибо, что позволила мне поучаствовать в твоих торжествах.

В последний раз, когда я видела Шарлотту, она, совершенно голая, сидела на распростертом под ней Томе – моем молодом человеке. Я так и не сумела изгнать эту картинку из памяти, хотя мое сознание сумело меня отчасти защитить, подсовывая мне воспоминания о шоке на их лицах и о том, как они характерным движением прикрылись простыней. Позже я решила, что это очень смешно: количество случаев, когда я видела без одежды его или ее, превышало количество горячих обедов, которые я в жизни съела, и тем не менее они сочли необходимым замаскировать верхнюю часть тела – вместо того чтобы разъединить свои половые органы. Честно говоря, это и стало для меня последней каплей. Он по-прежнему находился в ней (хотя и наверняка подувянув), когда я вышла из комнаты.

А я-то считала, что выйду за Тома. Мы практически жили вместе, но в тот вечер он позвонил с работы и сказал, что не очень хорошо себя чувствует и что будет лучше (и благороднее с его стороны), если он переночует у себя.

– Уж поверь, – заявил он, шмыгая носом. – Тебе не захочется подцепить эту заразу.

Помню, я подумала: вот он какой заботливый.

– Но это же, скорее всего, обычная простуда, – взмолилась я, надеясь, что он передумает. – Может, тебе и кажется, что это страшный грипп, на который вечно жалуются мужики, но если я от тебя и заражусь, наверняка это будет простой насморк.

– Да ладно тебе. – Он рассмеялся. – Пытаюсь проявить заботу, а ты только издеваешься.

– Если ты ко мне приедешь, вотру тебе в грудь викс.

– Соблазнительно. Но я правда думаю, что это нечестно по отношению к тебе. Честное слово, я паршиво себя чувствую, – добавил он.

Но, видимо, недостаточно паршиво, чтобы помешать моей лучшей подруге извиваться на нем, когда я нанесла ему визит с кое-какими лекарствами и с лазаньей из Sainsbury, которую оставалось только разогреть в микроволновке. Отпирая входную дверь и проникая внутрь, я думала лишь о том, удастся ли мне выдать ее за плод моих собственных трудов. «Тогда я, конечно, буду выглядеть гораздо более заботливой подружкой», – говорила я себе, тихо опуская ключи на подоконник и на цыпочках поднимаясь наверх.

По-моему, я услышала эти звуки еще посреди лестницы, но мой наивный мозг интерпретировал его стоны как кашель, а ее вздохи – как болезненные задыхания. Помню, я подумала: может, принести ему стакан воды? Я помедлила на верхней ступеньке – по-прежнему ничего не подозревая. Иногда я, вспоминая об этом, воображаю, что действительно спустилась обратно, за стаканом воды, и тем самым сообщила им о своем появлении. Я представляю, как он бесцеремонно запихивает ее в шкаф. В общем, сценка в духе комедии «Полный вперед!».

Возможно, тогда я до сих пор пребывала бы в блаженном неведении. И сейчас точно так же отправлялась бы со своими спутницами насладиться последними мгновениями свободы перед свадьбой. И Шарлотта была бы главной подружкой невесты. И я ни о чем бы не догадывалась.

Она по-прежнему цеплялась за меня, когда Пиппа схватила меня за руку и оттащила в сторону.

– Пойдем, нам пора регистрироваться, – напомнила она.

Я утратила всякую способность функционировать. Просто стояла в полном ошеломлении.

– Не переставай улыбаться, вот и все, – посоветовал Себ. – Я совершенно не понимаю, что за чертовщина тут творится.

– Но она… – Я осеклась. – Как такое вообще могло произойти?

– Честное слово, не имею ни малейшего представления, – ответил он. – Нас всегда было девять. Пиппа говорит – она просто вдруг свалилась как снег на голову.

– Как ты хочешь поступить? – спросила Пиппа, подталкивая меня к служительнице, которая ожидала нас у стойки авиакомпании Monarch, нетерпеливо поджав тонкие губы. Я смутно осознавала, что за ее спиной маячит табличка с надписью «Фару», но была не в состоянии нормально усваивать информацию. Я знала лишь, что хочу убраться отсюда как можно дальше. В полном одиночестве.

– А какой у меня выбор? – ехидно осведомилась я. – В данный момент, кажется, никакого.

– Мы можем попросить ее уйти, – предложила Пиппа. – Мне это раз плюнуть, никаких проблем. Если ты этого хочешь.

Но голова у меня отказывалась работать.

Мне хотелось разреветься, но я подумала: черт побери, сдохну, а не доставлю Шарлотте такого удовольствия. Ее лицо казалось каким-то улыбающимся размытым пятном за Пиппиным плечом.

– Даже не верится, что это на самом деле, – проговорила я.

– Как ты все-таки хочешь поступить, Эм?

Я посмотрела на все эти возбужденные лица, зная, что для Труди, Нины и Сэм, моих бывших коллег, это будет единственный отпуск за год. Они заплатили немалые деньги за билеты на самолет, за отель и прочее. С моей стороны нечестно было бы все испортить еще до того, как мы взлетели.

– Хочешь, я ей скажу? – спросила Пиппа.

Я усилием воли остановила бешеный поток бессвязных мыслей и попыталась припомнить, кому я рассказывала эту историю про Шарлотту с Томом. Сейчас казалось, что все они знают – и смеются надо мной, стоит мне отвернуться. Но, подумав, я пришла к выводу, что знают лишь мама, Себ и Пиппа. В ту пору я испытывала стыд и унижение, поэтому предпочла не разглашать эту историю. Если сейчас закачу скандал, узнают все. И это станет главной темой разговоров не только на девичнике, но и на свадьбе. Нет уж.

– Пусть едет с нами, – бросила я. – Как-нибудь справлюсь с этим сама.

Я так давно представляла себе этот момент: как это будет, если мы снова с ней столкнемся? Что произойдет? Накинусь ли я на нее в попытке повыдирать все волосы? Или проигнорирую ее? Как выяснилось, оба ответа неверны. У меня просто все онемело внутри.

– Куда мы хоть направляемся? – мрачно спросила я.

– В Португалию! – воскликнула Пиппа с преувеличенным энтузиазмом.

Я видела, что ей хочется меня подбодрить, но в ближайшее время вряд ли что-то могло поднять мне настроение.

После этого я честно попыталась сосредоточиться на том, что мне говорят. Мы сидели в зале вылета и уже успели осушить пару бутылок просекко. Все были такие довольные. Все так стремились сделать эту поездку особенной. Казалось, они даже сражаются друг с другом за мое внимание. Я поворачивала голову туда-сюда, улыбалась, преувеличенно жестикулировала. Но все это представлялось мне каким-то фальшивым, словно я прилагала слишком большие усилия, лишь бы не коснуться больного вопроса.

Объявили наш рейс, все повскакали с мест, наши покупки из дьюти-фри застучали и зазвенели в дорожных сумках.

– Думаю, у меня тут достаточно выпивки, чтобы потопить крейсер, – заявила Пиппа. – Клиффу Ричарду незачем беспокоиться, что мы осушим все его виноградники.

– Мы увидим Клиффа Ричарда? – встряла мама.

– Нет, – ответила я. – Но он действительно делает там вино, ведь так?

– Мне нельзя слишком много пить, – заметила Тесс, когда мы двинулись к летному полю. – У меня на той неделе большая презентация.

Все мы застонали.

– Теперь я понимаю, что ты имела в виду, когда про нее говорила. – Пиппа с хохотом хлопнула меня по спине. Под действием спиртного она уже с трудом выговаривала согласные.

– Как неожиданно появилась Шарлотта, – тихо сказала мама, нарочно отставшая от всех остальных, чтобы поговорить со мной наедине. – Теперь все нормально?

Я натянуто улыбнулась.

– Мне так приятно, что вы все между собой выяснили. Тебе следовало мне рассказать.

Я даже не знала, что ей отвечать, слишком ошеломленная, чтобы попытаться как-то разобраться в происходящем.

На протяжении всего путешествия мне удавалось избегать Шарлотты, отходя в сторону всякий раз, когда я чувствовала, что она ко мне подбирается. Пиппа с Себом играли роль буфера, хотя постоянный приток напитков, разносимых во время рейса, не улучшил их способность вовремя реагировать на опасность.

– Обещаю, завтра я буду более надежным телохранителем, – пробормотал Себ пьяным голосом, отказавшись от борьбы за мой чемодан, к которому Шарлотта хищно кинулась, едва он показался на ленте транспортера.

Я взяла его, не говоря ни слова. Я даже смотреть на нее не могла, потому что знала: если посмотрю, картина того, что она сделала, вернется. И обрушится на меня, словно тонна кирпичей.

Я позаботилась о том, чтобы войти в мини-автобус последней, иначе существовал риск, что она усядется рядом. Конечно, я не могла избегать ее на протяжении всех этих четырех дней. А ведь считалось, что меня ждут счастливые деньки. Что-то неминуемо должно было случиться. Совсем недавно я считала, что главной проблемой в этот уикэнд для меня станет присутствие Памми. Теперь же при этой мысли мне хотелось безрадостно рассмеяться.

22

Позади себя я видела отражение Шарлотты в стекле автобуса. Мы обе смотрели в темноту. Наверняка она тоже думала: интересно, куда нас везут? Я невольно задумалась, помнит ли она, когда мы в последний раз совершали такое путешествие. Мы, две невинные восемнадцатилетние девушки, готовились тогда войти в это львиное логово под названием Айя-Напа. Мы жестоко хохотали, глядя, как наши собратья-туристы высаживаются из автобуса у своих гостиниц. Каждое новое место выглядело хуже предыдущего. Помню, как она верещала: «Я рада, что мы будем жить не здесь! В жизни бы не полезла в этот жуткий бассейн».

Водитель явно заметил нашу наивность: он поглядывал на нас в зеркало заднего вида, улыбаясь и покачивая головой. По-видимому, он знал что-то такое, чего не знали мы, потому что, высадив нас наконец на каком-то пустыре, расхохотался прямо нам в лицо. К этому моменту лица у нас обеих были смущенные.

– Нет, тут наверняка какая-то ошибка, – твердила Шарлотта, когда мы спускались из автобуса в чавкающую грязь. – В брошюре написано – центр светской жизни.

Наш водитель (мы разглядели имя «Денис» на его бедже) покачал головой и улыбнулся.

Безжалостно яркий прожектор над верандой помог нам найти узкую тропку, по которой мы печально потащили свои чемоданы. Из-под ног у нас разбегались гекконы.

– Чао! – бодро крикнул Денис нам вслед. И уехал.

Мне хотелось одного – побежать за ним. Даже он, со своими подкрученными усами и выпученными глазами, выглядел более безопасным, чем потная пожилая дама, мрачно восседавшая за стойкой регистрации и отмахивающаяся от насекомых мухобойкой. Лишь после трех-четырех рюмок ракии мы сумели увидеть смешную сторону сложившейся ситуации. До сих пор толком не знаю, сколько еще мы выпили, прежде чем отрубиться. Утром мы проснулись на заплесневевшем лежаке. Сверху шпарило беспощадное кипрское солнце.

С тех пор (ну, пока мы еще разговаривали друг с другом) мы называли это нашим «путешествием-инициацией». Таинственная эскапада, коктейль из ракии, радостного бунта, шумных развлечений. Я невольно улыбнулась.

Меня вернул в настоящее возбужденный голос Пиппы:

– Похоже, это оно и есть. Мы приехали!

Вилла, с ее мягко подсвеченными персиковыми стенами, оказалась очень красивой. Но мне хотелось побыть тут с теми, кого я люблю, а не с психопатической будущей свекровью и с женщиной, которая спала с моим прежним бойфрендом.

– Ого! – воскликнули все разом.

– Не слишком убого, а? – заметила Пиппа.

Все радостно толпились у входной двери, пока она возилась с замком. Я держалась в сторонке, отчаянно пытаясь побороть желание сесть в отъезжающий автобус. Впрочем, я не знала, куда на нем отправиться. Похлопав ресницами, я прогнала жгучие слезы и почувствовала руку у себя на талии: кто-то подошел ко мне сзади.

– Все в порядке? – мягко спросила мама.

Я сумела кивнуть, проглотив комок, образовавшийся у меня в горле. Мама здесь. Все будет хорошо.

Пиппа забронировала нам столик в пляжном ресторане BJ’s: предполагалось, что мы там пообедаем.

– Очень удачное название! – провозгласила вдруг наша тихоня Тесс, пока мы осторожно спускались по крутым ступенькам, ведущим к запыленной парковке. – Не терпится туда попасть![10]

– Черт побери, сколько она уже приняла? – расхохоталась Пиппа.

Тут меня кто-то потянул за руку. Обернувшись, я обнаружила, что это Шарлотта.

– Ты мне и слова не сказала, – пожаловалась она. – Даже «привет».

– Не надо сейчас. Я не в том настроении.

– Зачем же ты меня тогда позвала?

Я замерла как вкопанная и повернулась к ней всем телом.

– Позвала? Думаешь, это я тебя пригласила?

У нее был такой вид, словно я отвесила ей пощечину.

– Н-ну да, Памми так сказала… – Она осеклась. – А ты разве не приглашала?

Похоже, я залилась краской – до ушей. Губы Шарлотты шевелились, но я не слышала, что она говорит. Памми? Я совершенно не могла себе представить, как такое могло произойти. Я пыталась найти какую-то связь между ними, что-то такое, что могло бы их объединять. В моем мозгу мелькали картинки: Памми, Адам, Джеймс, даже Том. Все они хохотали, лица у них были перекошены, как у кукол в телешоу «Точная копия». Они покачивались взад-вперед. Казалось, они вот-вот меня затопчут. Но я не могла разглядеть, кто дергает за ниточки.

Неужели Памми и Шарлотта знакомы? Как они встретились? Когда? Мысли у меня разбегались. Я никак не могла понять, в чем тут дело.

В голове у меня снова появились эти кадры – Шарлотта верхом на Томе. Потребовалась вся моя решимость, чтобы не спихнуть ее с обрыва в море.

– Памми? – переспросила я, надеясь, что просто не расслышала. От потрясения внутри у меня все сжалось. Я ненавидела себя за собственную слабость. Мне нужно сохранять контроль над ситуацией, твердила я себе.

– Ну да, она сказала, что приглашает меня от твоего имени.

– Что? Как это могло получиться? – спросила я, непонимающе качая головой.

– Не знаю, – отозвалась она. – Я только знаю, что Памми мне позвонила и сказала: ты хотела бы позвать меня на свой девичник. Я спросила, уверена ли она, что правильно тебя поняла. Она сказала – да. И я была вне себя от счастья. Мне просто не верилось.

– Но как ты вообще могла подумать, что я когда-нибудь захочу тебя опять увидеть – после всего, что ты со мной сделала?

Глаза у меня наполнились слезами. Я впервые за все это время по-настоящему посмотрела на нее. Я прямо вздрогнула, ощущая, как мои смятенные чувства отравляют мозг, вселяя в меня острое, всепоглощающее желание обнять ее. Я сумела побороть порыв, но это далось мне очень нелегко. Я не понимала, как мне ее не хватает, пока она не очутилась прямо передо мной.

Она опустила взгляд.

– Мне очень жаль, – произнесла она практически шепотом. – До сих пор не могу поверить, что я это сделала.

– Но ты сделала, – процедила я, повернулась и стала спускаться дальше.

Мне требовалось выпить. К счастью, к тому моменту когда я добралась до столика, наши бокалы оказались уже наполнены вином. Я хорошенько отхлебнула еще до того, как уселась.

– Ну, кто хочет сыграть в «Пушистую утку»[11]? – бодро воскликнула Тесс. – Выставляем бокалы в ряд, дорогие леди.

– И джентльмен, – важно поправил ее Себ.

Я только улыбалась и смотрела прямо перед собой. Потому что, поглядев налево, увидела бы Шарлотту, а поглядев направо – Памми, а мне сейчас совсем не хотелось ее видеть: я слишком боялась того, что могла бы попытаться с ней сделать.

– Может, лучше в «признание или желание»? – предложил Себ.

– Да-а-а! – завопила Тесс.

Я сохраняла на лице приклеенную улыбку, разлепляя губы лишь для того, чтобы сделать еще один большой глоток вина. С его помощью мне уже удалось частично заморозить свои нервные окончания.

Терракотовая бутылка, еще совсем недавно полная лансерс-розе, крутилась на столе. В конце концов она замедлила движение и остановилась, указав горлышком на Себа.

– Признание или желание? – спросила у него Пиппа.

– Желание!

– Хорошо. Когда официант подойдет и спросит, что тебе подать, постарайся сделать заказ по-португальски.

Он улыбнулся и подозвал официанта.

– Так… Я бы хотел, как бы этто, дас спагетти болоньезиа кон пань дю чеснок как ле аперитив.

Мы невольно фыркнули.

– По моим подсчетам, это четыре разных языка, но я готова поручиться, что среди них не было португальского, – хихикнула Тесс.

– Может, вам еще вдобавок и пармезанчику, приятель? – спросил улыбающийся официант на великолепном кокни.

Все расхохотались. Но я, казалось, слышала лишь демонстративную тишину на другом конце стола. Я снова наполнила бокал, выпила его целиком, посмотрела на Памми. Она глядела на меня, словно призывая сразиться с ней.

Никто другой этого не заметил бы, но ведь за этим столом никто и не знал ее так хорошо, как я. Им неведомо, что эта милая старушка, которая покорно ковыляет вслед за нашей веселой компанией, изображая из себя страдалицу, на самом деле – хитрая, расчетливая гадина. Что ж, если она хочет и дальше играть в эту игру, отгрызать от меня по кусочку в надежде, что скоро ничего не останется, – тогда я готова.

Бутылка, покрутившись, указала на Шарлотту.

– Признание или желание? – провозгласил Себ.

Она покосилась на меня:

– Признание.

– У меня вопрос, – обратилась к ней Пиппа. – В чем ты больше всего раскаиваешься?

Казалось, она ждала такого вопроса.

– Я имела глупость вообразить, будто влюблена в одного человека, – произнесла она. – Только вот проблема в том, что он принадлежал не мне, а моей лучшей подруге.

Я чувствовала, как напряглись Пиппа и Себ рядом со мной.

Тесс громко ахнула.

Шарлотта продолжала:

– Я наивно верила, что все обойдется, но этого, конечно, не произошло. Так никогда не бывает.

– А что же случилось? – поинтересовалась Тесс. – Подруга обо всем узнала?

Шарлотта глядела мне в лицо.

– Да. Самым худшим образом из всех возможных. Никогда не забуду выражение ее лица. Она словно разбилась на тысячу осколков.

В груди у меня что-то сжалось.

– Ну и как, оно того стоило? – не отставала Тесс. – Вы с ним остались вместе?

– Нет, – тихо ответила она. – Мы оба любили ее сильнее, чем друг друга. И как только осознали, какие страдания ей причинили, у нас все кончилось. Одна глупая ошибка, а такие последствия. – По щеке у нее покатилась слеза, и она быстро ее смахнула. – В общем, никому бы не советовала так поступать. – Она принужденно рассмеялась в попытке разрядить обстановку.

Я сглотнула, удерживая собственные горячие слезы. Только сейчас я в полной мере осознала ту боль, которую таили в себе все эти годы. Я никогда не переставала думать о том, какой это колоссальный удар, когда лишаешься и бойфренда, и лучшей подруги. А я ведь полагала, что теперь они будут вместе. И я, пряча голову в песок, продолжала упорно двигаться дальше, решительно отрицая моральный ущерб, который мне нанесли. Наверное, я думала, что, если его не признавать, все рассосется, словно ничего этого никогда и не было. Я успела почти убедить себя, что это вообще лучшее событие в моей жизни, что оно, несомненно, отделило зерна от плевел и что без этих людей мне будет куда легче. Только вот вышло иначе. До этого Том был любовью всей моей жизни. Человеком, от которого я собиралась рожать детей. А Шарлотта? Она же была рядом со мной с тех самых пор, как мы познакомились в третьем классе начальной школы.

– Они прямо как сиамские близнецы, – как-то раз сказала моя мама ее маме, встретившись с ней у ворот школы. – Они всегда будут вместе.

Ее мама с улыбкой кивнула. И с тех пор не проходило дня, чтобы мы друг с другом не поговорили. Мы пошли в одну и ту же среднюю школу, мы вместе проводили каникулы и даже получили первую работу всего в нескольких улицах друг от друга, за площадью Оксфорд-Сёркус. Я каждые несколько дней звонила ее маме узнать новости, а Шарлотта точно так же звонила моей. Казалось, нас отлили в одной форме, поставили на нас один и тот же заводской знак, определяющий нашу натуру. Но она доказала, что на самом-то деле мы совсем не похожи друг на друга.

И вот теперь я смотрела, как она вытирает слезы, выступившие у нее на глазах, и печалилась о том времени, которое мы потеряли. О том, сколько любви и смеха между нами могло быть. А вместо этого получилась только боль и ненависть.

– Ладно, кто же будет следующим? – крикнул Себ, раскручивая бутылку.

Хоровое «кто-о-о-о-ах!» становилось все громче, по мере того как бутылка замедляла вращение.

– Эмили! – закричали все, хлопая в ладоши.

– И совершенно заслуженно, – послышался чей-то голос. – Пора невесте покаяться в грехах.

Я неубедительно улыбнулась:

– У меня нет никаких скелетов в шкафу.

– Это мы еще посмотрим, – расхохоталась Пиппа.

– Можно я спрошу? – произнесла Тесс с мольбой в голосе.

Осушив свой бокал, я выжидательно повернулась к ней.

– Признание или желание? – спросила она.

– Признание.

– Хорошо. Ты когда-нибудь изменяла?

Мне даже не требовалось время на размышление.

– Никогда.

Раздался коллективный разочарованный стон.

– Что, никогда? Даже когда была совсем молодая? – удивилась Тесс.

– Не-а, ни разу. – Я посмотрела на Шарлотту, свою самую давнюю подругу, чтобы она за меня поручилась.

Она молча кивнула.

– Ну, тут все зависит от того, что мы понимаем под изменой, – с несколько чрезмерной прямолинейностью заметила Тесс. – О чем мы говорим – о всяких ласках, об интимных отношениях или о полноценном сексе?

Все засмеялись, словно и впрямь были шокированы откровенностью тихони Тесс.

– Что это вообще такое – интимные отношения? – осведомилась Пиппа. – Об этом вечно толкуют в шоу Джереми Кайла, там, где еще детектор лжи, который помогает им делать все эти грандиозные открытия. «После того как вы поужинали с Шармейн, у вас были интимные отношения с кем-то еще?»

– Ну, это больше чем поцелуй, но меньше чем настоящий секс. – Тесс хихикнула. – В общем, получается, это все, что между.

– О, теперь-то вопрос стал для нас гораздо яснее, Тесс, – ехидно произнес Себ. – Спасибо, что просветили нас.

– А может быть, этим дело не ограничивается, – вставила Памми. – Возможно, одного лишь намерения вполне достаточно, чтобы говорить о неверности.

– Елки-палки, Памми! – воскликнула Пиппа. – Если одной только мысли об этом достаточно, чтобы считаться неверной, то я – самая большая потаскушка в истории человечества.

Я рассмеялась, видя, как Памми кривится от этого вольного замечания.

– Речь не идет о мысли, промелькнувшей у вас в голове, – произнесла она. – Я говорю о вполне реальном намерении сделать что-то дурное. Например, о согласии встретиться с кем-нибудь, когда вы заранее знаете, что события будут развиваться в определенном направлении.

– Не думаю, Памми, что это можно назвать изменой, – убежденно проговорила Пиппа.

– Можно. Если вы храните эту встречу в тайне от своего партнера… независимо от того, осуществили вы свое намерение до конца или нет. Сам факт, что вы отправились туда, полностью осознавая то, что может случиться… Мне представляется, что это подпадает под определение измены.

Девчонки и Себ разразились возмущенным фырканьем.

– Отсюда следует, что я несколько раз изменяла своему Дэну, – заметила Труди, вдруг очень помрачнев от такого предположения.

– То есть вы встречались с кем-то, намереваясь лечь с этим человеком в постель? – уточнила Памми.

– Ну, не совсем так… Но иногда бывало, что вечером я видела в баре или ресторане какого-нибудь парня и думала, что он очень привлекательный.

– А вы когда-нибудь договаривались увидеться с кем-то снова – при том что вы оба знали, зачем встречаетесь? Потому что, давайте уж будем честны, это было бы единственное, чего можно ожидать в такой ситуации, – продолжала Памми.

– Пожалуй, нет… – ответила Труди.

– Тогда с вами все в порядке, – заверила ее Памми. – Я лишь говорю, что вы неверны, если встречаетесь с кем-то, имея только одно намерение – изменить. Даже если вы это намерение не осуществили.

На сей раз ее тезис встретил несколько больше немых кивков.

– Так что, возможно, вам стоило бы снова задать Эмили тот же вопрос, – произнесла Памми.

Прищурившись, я смотрела на нее и чувствовала, как у меня щиплет глаза. В голове вспыхивали картинки: вот мы с Джеймсом уютно устроились в уголке кафе на нешумной улочке. Вот мы примостились на стульях перед стойкой бара в дорогом отеле, его рука накрыла мою. И этот жест, и наши позы, казалось, кричат: «Ну как, решатся они или не решатся?» Я понимала, как это выглядит в моей голове. Мне страшно было представить, как это выглядело бы для стороннего наблюдателя. Может, нас кто-то видел? Может, на это она и намекает?

Тесс поглядела на меня:

– Хорошо. Тогда я обращаюсь к вам с уточняющим вопросом, мисс Эмили Грандбок. Изменяли вы когда-нибудь посредством намерения – или нет?

Скрестив руки на груди, Памми подняла брови – словно ожидая моего ответа. Она ведь не может об этом знать, верно? Нет никаких причин, чтобы Джеймс ей об этом рассказал. Зачем бы ему? А шансы на то, что нас увидел кто-то из знакомых и сумел сделать верные выводы, – один к миллиону. Это у меня просто какая-то болезненная мнительность. Мания преследования.

Я посмотрела прямо в глаза Памми и произнесла:

– Нет. Никогда.

Она так и ощетинилась в своем кресле, а другие между тем уже переключились на следующего игрока. Но тут она пробормотала что-то себе под нос. Я была уверена, что она сказала: «Джеймс».

23

– Какой веселый вечер, – проговорила мама. Мы обе стояли перед зеркалом в ванной, снимая макияж. Мы обе покачивались. Ну, во всяком случае, я. Может, поэтому мне казалось, что и она тоже покачивается.

– Много лет так не смеялась. – Она подняла ногу, чтобы расстегнуть туфлю.

Я улыбнулась:

– По-моему, наш официант на тебя запал.

– Ой, перестань! – Она расхохоталась, потом рискованно накренилась в мою сторону, по-прежнему балансируя на одной ноге. – О-о, Эм, на помощь!

Я поймала ее, не дав упасть.

– Что ты, собственно, пытаешься сделать? – хихикнула я.

– Если бы ты могла просто… – Но тут она совсем уж впала в истерику. Я ухватила ее за локти, но она все-таки опустилась на пол. Я никогда раньше не видела ее в таком состоянии.

– И так приятно снова увидеть Шарлотту, правда? – заметила она. – Я очень рада, что вы между собой все уладили. Никогда не стоит терять дружбу из-за мальчишки. Особенно такую дружбу, как у вас с Шарлоттой. Я то же самое сказала Памми.

Одно ее имя тут же выветрило хмель у меня из головы.

– А что ты ей сказала? – Я старалась говорить небрежно.

– Только это, – ответила она, но такого ответа мне было недостаточно. Она так и сидела на полу ванной, не делая никаких попыток подняться. – Когда рассказывала ей о том, что у вас тогда произошло, я добавила: как грустно, ведь когда-то вы с ней так дружили, правда?

Кровь закипела у меня под кожей. Я села на пол рядом с ней.

– Мама, зачем ты вообще об этом заговорила?

– Памми спросила: может быть, мы кого-то забыли включить в список приглашенных? Она проверяла, всех ли позвали – из тех, кто потом должен прийти и на свадьбу. Я ответила, что мы, по-моему, всех учли. Но тут она стала расспрашивать про друзей твоих юных лет, вот я и подумала…

– А, тогда понятно, – по возможности спокойно ответила я. Хотя внутри у меня все бурлило. Мне хотелось завопить: «Какого черта, ей-то какое дело?» Мы сами оплачивали свадьбу, а мои родители уже заранее оплатили наш медовый месяц. Памми не имела никакого права соваться с вопросами.

– И поэтому я сказала, что есть только один человек, которого не пригласили и которого при любых других обстоятельствах непременно позвали бы. И что это Шарлотта.

Я с показным терпением кивнула, отчаянно пытаясь до конца протрезветь.

– И потом ты ей рассказала обо всем, что произошло?

– Ну… до некоторой степени. Я сочла неуместным рассказывать, как ты узнала. Я просто сказала, что Том с Шарлоттой встречались за твоей спиной.

Грудь мне сжали невидимые тиски.

– Ладно, давай-ка тебя поднимем. – Я подхватила ее под мышки.

Она без остановки хихикала, пока не добралась до кровати. Я тихо вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Я пересекла лестничную площадку и прошла по коридору к спальне в задней части дома. Поступь моя с каждым шагом делалась все быстрее и тяжелее.

Дверь я распахнула без стука.

– Какого черта, кем вы себя возомнили? – прошипела я.

Памми даже не оторвала взгляда от книги.

– Я все думала, скоро ли ты догадаешься, – спокойно проговорила она.

– Как вы посмели? – крикнула я. – Как вы посмели набиваться ко мне на девичник, да еще и ее с собой притаскивать?

– Я решила, что тебе будет приятно, – ответила она. – Что для вас это будет замечательная возможность встретиться снова и помириться.

Она положила книгу на ночной столик и сняла очки, массируя переносицу.

– Так жаль, – продолжала она, – когда теряешь связь с близким человеком. У вас это произошло из-за чего-то определенного?

Ага, она хочет поиграть? Ладно, давай поиграем.

– Не совсем так, – будничным тоном ответила я. – Просто жизнь, как говорится, развела нас в разные стороны.

– Когда я услышала, что вы познакомились еще в школе и когда-то были так близки, мне и думать не хотелось, чтобы такой особенный для тебя человек не попал на твой праздник. – Глаза у нее хитро блестели. – Я даже провела поиск в этой компьютерной штуке, как там ее называют – букфейс?

Да, у нее отлично получалось. Но она словно бы забыла, что сейчас тут нет Адама. Он бы не услышал фальши в ее жалобных интонациях, не разглядел жеманства в ее взгляде. Несомненно, он бы засиял от гордости, узнав о ее изобретательных детективных изысканиях. «О, спасибо ей, – ворковал бы он. – Как заботливо, правда? Она же просто потрясающая, разве не так?»

Я улыбнулась:

– Фейсбук, Памела. Эта штука называется «Фейсбук».

Дернувшись, она резко выпрямилась, мгновенно перестав изображать из себя ребенка.

– Я не обязана быть с тобой вежливой, – прошипела она. – Но, как бы там ни было, ты собираешься стать моей невесткой.

Я усмехнулась:

– Именно. И, в отличие от вас, я жду этого с нетерпением.

– Тебе бы лучше оставить этот сарказм, – заметила она. – Он тебе не идет.

– Вам бы лучше перестать быть такой гадиной, – отчеканила я.

Глаза ее сверкнули темным огнем, тонкие губы раздвинулись. Она оскалилась, словно пес. Над двумя передними зубами показался край десны.

– Неужели ты совсем не умеешь прилично себя вести? Ты вправду считаешь, что мой сын до конца своих дней останется с кем-то вроде тебя?

Я чувствовала, что она еще много чего хочет сказать. Поэтому я просто стояла, скрестив руки на груди, и ждала продолжения.

– Он мог бы получить кого хочет, – продолжала она. – Господи помилуй, почему он выбрал именно тебя? Не знаю. Но в конце концов он образумится, помяни мое слово. Я лишь надеюсь, что это произойдет пораньше.

Я улыбалась, словно ее злобные слова совершенно меня не задевали. Словно мне все это – как с гуся вода. На самом деле каждый произносимый ею слог был для меня словно меч, подрубавший струны, на которых держалось мое сердце. Меня словно забросило в прошлое, в начальную школу, в тот самый момент, когда мерзкая Фиона нависла надо мной в углу игровой площадки и хохотала, а я лежала перед ней, раскинувшись на земле, и мое голубое льняное платьице задралось до пояса.

– Почему это у тебя штанишки грязные? – ухмылялась она. – Глядите все! Эмили обкакалась!

Подбежали другие дети, стали тыкать пальцем и смеяться, пока я поспешно оправляла платье. Потом я попыталась встать, и Фиона протянула мне руку, но, когда я хотела за нее ухватиться, Фиона ее отдернула, и я снова шлепнулась.

– Ах, эта глупая грязная Эмили, – засмеялась она. И все подхватили, все. Пусть даже кто-то сделал это просто из страха, что его тоже начнут доводить, – все равно. – Тебе надо бы пойти переодеться. Никто не захочет сидеть рядом с вонючкой, от которой несет дерьмом.

Я до сих пор помнила тот стыд, то смущение. И как щеки у меня обожгло жаром, хоть я и отчаянно пыталась не покраснеть. Я побежала к туалетам, но у входа кучковалась обычная шайка. Я протолкалась через них, но тут зазвенел звонок: перемена кончилась.

– Эмили Грандбок, уже был звонок! – крикнула миссис Кальдер с другого конца площадки. Видно, у нее и на затылке глаза, подумалось мне. Я решила не обращать на нее внимания: уж лучше ее гнев, чем Фионин. Захлопнув за собой дверь в кабинку и запершись, я спустила штаны и стала изучать их в поисках подозрительных следов. Ничего особенного я не нашла, кроме небольшого грязного пятнышка – это я упала на пыльный асфальт. Не знаю, почему я поверила, что там у меня что-то другое. И тогда я разревелась. Это были такие слезы, которые ты всегда изо всех сил пытаешься сдержать, потому что опасаешься: полившись, они могут никогда не остановиться.

Поток таких же слез угрожал мне теперь, когда, лет двадцать спустя, я стояла перед еще одной любительницей травить людей. Я проглотила эти слезы и смерила Памми стальным взглядом.

– Когда вы наконец поймете, что мы с Адамом всегда будем вместе? – Голос у меня дрожал лишь совсем чуть-чуть.

Фыркнув, она сделала большие глаза:

– Это вряд ли. – Она вздохнула. – У тебя никаких шансов.

Я подошла к ней поближе.

– Я выхожу замуж за вашего сына. Не важно, что вы скажете или сделаете, вам все равно этому не помешать. Так и будет, нравится вам это или нет. Так что предлагаю начать привыкать к этой мысли.

Она не отстранилась, а наоборот – наклонилась ко мне. Наши носы почти соприкасались.

– Только через мой труп, – бросила она.

24

– У тебя прямо нет отбоя от поклонников, – задумчиво произнес Адам, поуютнее прижимаясь ко мне. Было два часа ночи, и он пришел домой еще час назад. Основную часть этого времени мы занимались любовью. Я ни за что бы от этого не отказалась, особенно после нашей четырехдневной разлуки, когда перед ним, несомненно, маячили всевозможные искушения. Но теперь я устала. Мне следовало хоть немного поспать перед тем, как в шесть зазвонит будильник.

– М-м-м, – пробормотала я. – Ты про кого?

– Я про маму, – торжествующе объявил он. – Говорит, что замечательно провела время и что ты приняла ее очень приветливо.

Я глубоко вздохнула, ожидая, когда вслед за этой явно саркастической фразой он расскажет мне, что же она говорила на самом деле. Боже, неужели она и правда так быстро до него добралась? Успела пообщаться с ним даже прежде меня? Он вернулся на английскую землю всего часа два назад.

– Так что. Спасибо. Тебе. – В паузах он чмокал меня в щечку.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на него.

– Что такое? – Он рассмеялся.

Тут я вспомнила клятву, которую себе дала: после свадьбы больше никогда ее не видеть. Это произошло, когда она усомнилась в природе моих отношений с Себом.

Ее замечание прозвучало как гром среди ясного неба. Наутро после нашей с ней стычки я тихо загорала у бассейна и вдруг услышала ее голос:

– Ты ведь понимаешь, что после свадьбы и всего прочего ты уже не сможешь так часто видеться с Себом, не так ли?

Я даже не знала, что она уже встала. Не говоря уж о том, что она успела улечься рядом со мной у бассейна. Я не шевельнула ни единым мускулом, лишь открыла глаза под темными очками и увидела, что в мелководном конце плавают с маской Тесс и Пиппа.

Кроме нас двоих, поблизости никого не оказалось.

– Вот как? – отозвалась я.

– Да, именно так, – процедила она с большой язвительностью. – Это неправильно – так близко общаться с другим мужчиной. Адам готов мириться с этим до свадьбы, но как только вы поженитесь, Себу придется удалиться.

Я по-прежнему не двигалась, хотя мышцы у меня под кожей подрагивали. Мне хотелось одного: вскочить и выцарапать ей глаза.

Но я старалась по-прежнему говорить спокойным тоном:

– Это сам Адам сказал, да?

– Да. Он всегда об этом беспокоился. Еще в самом начале говорил мне, как он этим недоволен.

– Может быть, это ускользнуло от вашего внимания, Памела, но Себ – гей.

Мне тут же захотелось взять свои слова обратно. Я словно бы оправдывалась перед ней за наши с ним отношения. Мол, если он гей, то ничего, можно.

– Я полностью отдаю себе в этом отчет, – фыркнула она. – И тем не менее это неправильно. Он не должен быть здесь. Адам пришел в ужас, когда узнал, что ты его пригласила.

Адам ни словом мне об этом не обмолвился. Он бы не осмелился. Впрочем, если вдуматься, мы ведь с ним никогда это не обсуждали. Мои отношения с Себом просто всегда были такими, какими были. Задолго до того, как в моей жизни появился Адам. И я предполагала, что он это принимает. Но может быть, на самом деле это не так.

– Что же он сказал? – спросила я уверенным голосом.

– Он просто не мог поверить, – сообщила она. – Гей там или нет, но все-таки он мужчина и тем не менее хороводится с его подругой, отправляется на ее девичник. Ему из-за этого неловко.

Я сняла темные очки и села, но если Памела и заметила это, то не подала виду. Она по-прежнему лежала, и пляжная шляпа с широкими полями закрывала верхнюю половину ее лица.

– Адам прямо так вам и сказал – что ему из-за меня неловко? – Я возненавидела себя за то, что попалась на ее удочку.

Тогда она улыбнулась, явно увлеченная этой темой.

– Да, – ответила она. – А как же иначе? Это не вина Адама, это просто естественная мужская реакция. Я не знаю ни единого мужчины, который был бы доволен, если бы его подруга проводила с другим столько времени, сколько ты проводишь с Себом. Женщине, которая помолвлена и собирается замуж, не следует так себя вести.

– Мы не в восемнадцатом веке живем. – Я изо всех сил старалась не выпалить то, что так и рвалось наружу. – Сейчас другие времена, не то что в ваши дни. Женщины другие. – Я по-прежнему пыталась оправдать перед ней наши отношения с Себом.

– Может, и так, – спокойно отозвалась она. На губах у нее все играла улыбка. – Я лишь говорю… собственно, я оказываю тебе услугу, чтобы избавить тебя от ссоры с Адамом… говорю, что это придется прекратить. После свадьбы он этого не потерпит.

– Я перестану видеться не с Себом, – прошипела я. – Я перестану видеться с вами.

Она попыталась приподняться на лежаке, и с ее головы свалилась шляпа.

– Что ты сказала?

– Вы меня прекрасно слышали. А если я откажусь с вами видеться, знаете, что из этого следует?

Она глядела на меня, и лицо ее кривилось от ненависти.

– Из этого следует, что Адаму будет гораздо, гораздо труднее видеться с вами.

– Что ж, желаю удачи, – спокойно ответила она. В ее голосе не было и тени страха, который она могла сейчас испытывать. – И ты всерьез полагаешь, что он выберет тебя, а не меня?

– С кем он живет? С кем он делит постель? С кем он занимается любовью? Я бы сказала, что шансы у вас довольно невелики.

– Я бы на твоем месте не стала на это рассчитывать, – проговорила она, вставая и медленно идя к дому. Ветерок раздувал ее пестрый халат с узором «пейсли». – Ну как, девочки, веселитесь? – спросила она у Тессы и Пиппы, проходя мимо их края бассейна. Казалось, она совершенно беззаботна. Психопатка.

А теперь она, значит, говорит Адаму, что замечательно провела время и что я ее тепло встретила? Похоже, она опять застала меня врасплох. Казалось, она играет, как кошка с мышкой. И нетрудно догадаться, кто у нас мышка.

Адам накрыл нас одеялом с головой, сильнее притянул меня к себе, и я чувствовала, как у него снова встает. Я укоризненно поцыкала, и он засмеялся.

– Четыре дня, – напомнил он со смехом. – Ничего не могу с собой поделать.

– Давай спи, – устало пробормотала я. – Нам с тобой уже через несколько часов подниматься.

– Сейчас усну, обещаю. Оглушу себя молотком и больше не буду тебя беспокоить. Но только если ты окажешь мне одну услугу.

– Господи, какую еще услугу? – Я тоже засмеялась.

– Мама спрашивала, нельзя ли ей прийти на твою последнюю примерку.

– Что? – ахнула я, резко садясь в кровати и поворачиваясь к нему. – Серьезно?

– Она говорит – во время этой поездки вы с ней так замечательно поладили, вот она и интересуется, можно ли ей прийти посмотреть на твое платье. – Он поморщился, словно ожидая от меня отповеди.

Я так и разинула рот.

– Ну пожалуйста, Эм. Для нее это невероятно важно. Она говорит: у меня нет дочери, и мне никогда не доведется провести с ней это особенное время. Ты в этом смысле – самое близкое подобие. Если откажешься, она обидится.

– Но… – начала я.

– Твоя мама уже видела, так что она не будет никому мешать.

– Но Пиппа еще не видела. И Себ тоже. Мы вчетвером хотели в субботу устроить из этого целое действо. Пойти пообедать вместе и все такое.

Адам приподнялся, оперся на локоть:

– С Себом?

Я временно перестала дышать.

– Себ тоже с тобой идет?

Я скользнула обратно под одеяло. Сердце у меня колотилось. Атмосфера действительно изменилась – или мне просто кажется? Наверняка просто кажется. Ведь Памми создала проблему Себа в своей голове, а не в голове у Адама. Почему же у меня такое ощущение, что я наступила на мину и вот-вот грянет взрыв?

– Конечно, – ответила я беспечным тоном. – Почему нет?

– Потому что это для девочек, – сухо заявил он.

Я повернулась к нему, притерлась к его теплой груди, закинула ему руку на спину.

– Это сексизм, – засмеялась я.

Но я почувствовала, как он отстраняется от меня – и душевно, и физически.

– Значит, Себ будет сидеть в свадебном салоне с кучей женщин? – недоверчиво осведомился он. – И он увидит твое платье раньше меня?

– Ну не будь смешным, – укорила я. – Господи, да это же Себ.

Она все-таки сумела накапать ему на мозги? Сумела заронить в его сознание семена этой нелепой мысли?

– Честно говоря, мне просто кажется, что это немного чересчур, – резко ответил он. – Но если уж он идет, тогда я не вижу, почему бы не пойти и моей маме. Ведь так?

Ответить на это было нечего. Я почувствовала, как обреченно утопаю в матрасе, потерпев явное поражение. Ну что мне сделать, чтобы убрать эту злобную женщину из своей жизни?

25

Даже мама явно постаралась скрыть свое удивление, когда я сообщила ей, что Памми будет сопровождать нас на последней примерке.

– Ну что ж, детка, как хочешь. Это же твой день, – очень корректно проговорила она.

– Ты чего, прикалываешься, на хрен? – завизжала Пиппа, которая не трудилась ограничивать свободу своих высказываний.

Стыдясь сама себя, я позвонила Себу накануне, чтобы сказать, что я передумала насчет его участия в показе моего платья.

– Но я хочу увидеть тебя в нем до того, как увидят все, – заявил он. Я отлично понимала, что он разочарован.

– Ты и увидишь, – пообещала я. – Когда будешь заниматься моей прической. В тот самый день.

– Тогда ладно, – бросил он. И разъединился.

Не знаю, зачем я поддалась давлению. Мне просто казалось, что так поступить проще. В итоге исчезала одна проблема, а значит – о ней не нужно беспокоиться, ее не нужно решать. Мне и без того хватало проблем. Я хотела спокойной жизни, вот и все.

Мы прождали на станции «Блэкхит» двадцать пять минут, когда Памми наконец соизволила явиться, тем самым вынудив нас опоздать в свадебный салон, где мы назначили просмотр. Терпеть не могу опаздывать. Спросите кого угодно из моих знакомых, что я меньше всего люблю делать, и все ответят: «Опаздывать». Меня всегда жутко бесит, когда люди настолько мало уважают твое время, что без зазрения совести заставляют тебя тратить его зря. Я не терплю этого на работе. И не ожидаю в своей частной жизни – если, конечно, нет какой-то очень уважительной причины. Пожар, землетрясение, смерть – вполне допустимые оправдания. Но Памми смогла предложить лишь следующее: «Извините, не успела на поезд, мы ведь из-за этого не опоздаем, верно?»

Я отвернулась, уклонившись от ее неискреннего поцелуя, и зашагала вперед, вверх по холму, к вересковой пустоши, оставив маму и Памми беспомощно тащиться сзади. Пиппа пыхтела, стараясь не отстать от меня.

Когда мы входили в салон, над дверью прозвенел колокольчик, и меня тут же окатила волна жара: солнце било прямо в окна. Посреди зала, на маленьком круглом столике, громоздилась композиция из белых лилий.

– Доброе утро, Эмили, – проворковала Франческа (мой модельер), скользя к нам. – Всего две недели до вашего великого дня! Вы готовы?

Похоже, лицо у меня было все в красных пятнах, и я чувствовала, как у основания позвоночника начинают собираться капли пота.

– Почти, – улыбнулась я.

– Мне ужасно жаль, но, поскольку вы припозднились на полчаса, мы немножко ограничены во времени: ко мне через тридцать минут придет следующая невеста.

Этот день должен был стать для меня особенным. Спокойным. Непринужденным. Но в груди у меня уже сжалась пружина тревоги.

– Но не волнуйтесь, – добавила она, пытаясь сгладить эффект от предыдущей фразы. – Я уверена, что мы все успеем.

Мне хотелось чуть-чуть посидеть, выпить стакан воды и успокоиться, прежде чем отправляться в жаркую кабинку для переодевания. Но на это, судя по всему, уже не оставалось времени. Я обнаружила, что зря надела толстые колготки: черные шерстинки усеяли плюшевый ковер кремового цвета, застряли между вспотевшими пальцами ног. Все шло не так, как мне хотелось. Мне потребовались все мои внутренние ресурсы, чтобы не разреветься. Я мысленно отчитывала себя: если заплачешь, все примут тебя за изнеженную принцессу, устраивающую истерику из-за сущих пустяков.

Я приподняла руки, и Франческа медленно стала надевать мне платье через голову. Покачивающаяся материя миновала мои плечи, покрыла верхнюю часть туловища.

– А вот и момент истины. Я задержала дыхание, словно от этого наряд будет сидеть на мне лучше.

– Посмотрим, не придется ли сделать посвободнее.

Я слегка улыбнулась, уверенная, что мне удается следить за весом, и одновременно сомневаясь в своей силе воли.

Поймав свое изображение в зеркале, я с трудом узнала эту женщину, глядящую на меня из стекла. Шифоновые складки изящно драпировали мою грудь, талию сжимали невидимые швы, шелк цвета слоновой кости идеальными ручейками ниспадал до самого пола.

Неужели я выхожу замуж? Как это вообще может быть? В глубине души я по-прежнему чувствовала себя ребенком. Девочкой, играющей в свадьбу. И тем не менее я стояла здесь, якобы совершенно взрослая, готовая принять на себя ответственность, сопряженную с положением жены. Жены Адама. Я представила, как он стоит в церкви, в самом начале прохода, и я направляюсь к нему, и его лицо сияет, но при этом, приблизившись, я вижу, что оно застыло от волнения. Родители улыбаются, гордясь тем, какой женщиной я стала. Мама – в темно-синей шляпке с вуалью, а папа – в своем элегантном новом костюме. («Между прочим, к нему и жилет прилагается».) Здесь же – мой брат и его собственная маленькая семья, крошка Софи пытается удрать из цепких материнских рук и поиграть на скамье. А потом я поворачиваю голову и вижу, что за Адамом стоит его брат Джеймс, выполняющий роль шафера. И чувство вины стискивает мне сердце, выжимает из него жизнь. Его мать, с лицом искаженным ненавистью (видимой лишь мне), цепляется за его локоть.

– Вы готовы? – Франческа заглянула в кабинку, чуть отодвинув занавеску.

Я нервно кивнула. Снаружи до меня доносилась беспечная болтовня. Пронзительный голос Памми, казалось, вонзается в меня, словно колючая проволока.

– Что ж, тогда вперед, – уговаривала меня Франческа. – Покажитесь своим зрителям.

Я резко отвела в сторону тяжелый бархат занавески и вышла из кабинки.

– О, Эм! – воскликнула мама.

– Ты такая красивая. – Глаза у Пиппы расширились. Она поднесла ладонь ко рту.

– Тебе так кажется? – спросила я. – Ты именно такого ожидала?

Я обращалась к Пиппе, но ответила Памми.

– Нет, – произнесла она как бы в нерешительности. – Я думала, оно будет… не знаю… как-то побольше.

Я опустила взгляд на эти плавные линии, облегавшие все мои очертания. Как эти линии сужаются к талии, затем расширяются, охватывают бедра, а потом ниспадают на пол.

– По-моему, идеально, Эм, – выпалила Пиппа. – Так тебе подходит.

– Да, милая, смотрится и в самом деле очаровательно, – добавила Памми. – Ты его наверняка не раз наденешь. Просто прелестный наряд для того, чтобы отправиться на какое-то особое событие.

Ее слова меня задели, хотя ни Пиппа, ни мама не поняли их тайного смысла. Памми вечно так себя ведет: во всеуслышание делает тебе комплимент, а потом добавляет шпильку, которая почти ни для кого не заметна. Разумеется, кроме самой мишени, то есть меня.

– А с волосами ты будешь что-нибудь делать? – спросила она. – Чтобы немного их украсить.

Франческа показала простую диадему со стразами, прикрепленную к однослойной фате.

– Ты сделаешь высокую прическу или распустишь? – возбужденно спросила Пиппа.

– Думаю, высокую, – ответила я, морща нос: определенного решения мне пока так и не удалось принять. Франческа подобрала мои распущенные волосы, высвободила несколько прядей, чтобы они окаймляли лицо, и наскоро закрепила всю конструкцию несколькими шпильками, а потом осторожно поместила сверху диадему.

– Чтобы вы получили представление, как это будет, – пояснила она.

– Ну, это же не будет в точности так, правда? – фыркнула Памми. – Я полагаю, вы уже договорились с профессионалами, чтобы они занялись этим в день торжества.

Вопрос был риторический, и я не сочла нужным отвечать.

– Значит, вам нравится? – спросила я, обращаясь ко всем. – Как по-вашему, что об этом подумает Адам?

По всему салону эхом зазвучали всевозможные «потрясающе», «он будет в восторге», «просто фантастика», но громче всего, казалось, раздается слово «интересно».

К тому времени, когда мы выбрались наружу (ровно через тридцать три минуты после того, как вошли), в голове у меня стучало. На обратном пути низкое яркое солнце резало мне глаза.

– На ланч я заказала нам столик в Due Amici, это же твое любимое место, – радостно щебетала Пиппа. – Мы чуть-чуть рановато, но я уверена – им найдется куда нас посадить. А если нет, можно просто выпить у стойки.

– А ты не возражаешь, если мы отложим это до следующего раза? – спросила я.

Пиппа развернулась ко мне, подняв брови. Она ждала, пока я продолжу.

– У меня страшно разболелась голова, – объяснила я. – Если честно, мне будет достаточно просто посидеть и выпить чаю.

Она взяла меня под руку, уводя в сторонку от сплетничающих мамаш, которые слишком увлеклись беседой, чтобы это заметить.

– Я правильно тебя поняла? – уточнила Пиппа. – Ерундовина?

Я улыбнулась. Мы уже сто лет не пользовались этим выражением. По крайней мере, с тех пор как я сблизилась с Адамом. Это наша тайная кодовая фраза, означающая «вытащи меня отсюда». Кажется, последний раз я ее применяла, когда под действием принятого алкоголя позволила убедить себя отправиться домой к какому-то парню, с которым познакомилась на вечере караоке в «Псе и утке» на Брюэр-стрит. Пиппа миловалась в уголке с его приятелем, и дальнейшие планы казались отличной идеей, пока мы, опрокидывая одну рюмку за другой, уродовали «Городскую черту Натбуша»[12]. Но когда мы все набились в такси и Пиппа уселась на своего нового дружка, у меня вдруг, к счастью, случился припадок благоразумия. Я не хотела этого делать и не хотела туда ехать. «Ерундовина!» – завопила я, и Пиппа резко выпрямилась, словно заслышав крик Тарзана. «Серьезно?» – воскликнула она. «Ага, – ответила я. – Е-рун-до-вина». Я нарочно произнесла помедленнее – скорее ради своей же пользы, а не для того, чтобы она меня лучше поняла. Если бы я спьяну выговорила это слово иначе, парни могли бы вообразить, что им предстоят какие-то невероятные увеселения.

– Она тебя достает, да? – спросила теперь Пиппа, чуть кивая в сторону Памми.

Я кивнула и почувствовала, как глаза мне щиплют слезы.

– Хочешь, поедем ко мне?

Тут я подумала: а ведь Адам дома, жаждет услышать, как я провела этот особенный день. Мне совершенно не хотелось сейчас заниматься еще и этим. Я не могла изобразить на лице полнейшее счастье и сквозь зубы врать ему, как замечательно все прошло. Но я не желала и признаваться, как все вышло в действительности – как его мать снова все испортила. Каким-то образом он убедил себя, что в последнее время мы с ней гораздо лучше ладим друг с другом, и с тех самых пор с ним мы стали ближе, чем прежде. Прекратились глупые препирательства о моей (как он ее называл) неоправданной паранойе: раньше такие споры вспыхивали всякий раз, когда в разговоре всплывало ее имя. Я поняла, что в такие минуты, когда он говорит о ней, гораздо легче просто слушать, улыбаться и не возражать. Потому что я вдруг начала осознавать: может, она и права. Я поняла: если в решающий момент мне действительно придется заставить его выбирать, я совершенно не представляю, по какому пути он пойдет.

– Милые дамы. – Пиппа повернулась к мамашам. – Эмили не очень хорошо себя чувствует, так что я отвезу ее к себе.

– Что случилось, детка? – вскрикнула мама, принимаясь тереть мне спину. – Хочешь, я поеду с вами?

Я покачала головой:

– Нет, спасибо, мам. Все будет нормально. Меня просто немного подташнивает, только и всего.

– Видно, она совсем за собой не следит, – вмешалась Памми так, словно меня тут не было. – Наверняка пыталась сбросить вес, села на какую-нибудь безумную диету, чтобы влезть в это платье.

Скорее всего, Пиппа заметила выражение моего лица, потому что быстро увела меня от них, тем самым помешав мне врезать этой пронырливой суке прямехонько между глаз.

– Это мне одной так кажется? – спросила я, когда мы очутились в полной безопасности – на ее диване, с пластиковыми чашками супа, крепко зажатыми в руке. – Все твердят, какая она добрая и заботливая. Но я вижу только краснорожего дьявола. Как будто из ее башки торчат рога, честное слово.

– Просто она прикидывается перед всеми, кроме тебя. Ее все видят эдакой мисс Невинность, которая по доброте душевной устроила тебе сюрприз – пригласила твою давнюю подругу на твой же девичник. Умоляла, чтобы ей позволили прийти на примерку твоего платья, потому что у нее никогда не будет собственной дочери, с которой она могла бы разделить эти неповторимые переживания. И прочее, и прочее, и прочее. И если уж честно, Эм, на это все ведутся. Даже ее собственный сын не в состоянии понять, какая она на самом деле. И увидеть, сколько мучений она тебе причиняет.

– Значит, я все придумала? – Я чувствовала, как в глазах у меня набухают слезы, и с трудом сглотнула.

– Ну конечно нет. – Она пододвинулась ко мне, обняла одной рукой. – Я отлично вижу, что она делает. Но я тебе не помощник – ну, кроме таких вот случаев, как сегодня. – Она потянула меня к себе. – Тебе нужно привлечь на свою сторону твоего собственного жениха. Заставить его увидеть, что она творит и в какое унизительное положение она тебя ставит. Нельзя начинать семейную жизнь с таким камнем на сердце, иначе обида в конце концов разрушит ваш брак. А то и тебя. Надо тебе поговорить с ним, все ему рассказать.

– Я пыталась! – всхлипнула я. – Но когда я все проговариваю вслух, звучит это жалко. Словно я избалованный ребенок. Даже мне самой так кажется, а уж Адам вообще, наверное, бог знает что думает.

– Что он сказал насчет Шарлотты у тебя на девичнике? Тут нет ничего жалкого. Это вполне реальная черта, которую она перешла. Многим такое и в голову бы не пришло. Не говоря уж о том, чтобы действительно так поступить.

– Я ему не говорила…

– Что? – вскричала Пиппа. – Вы с ним поженитесь через две недели – и ты не рассказала ему о таком серьезном событии?

Я покачала головой:

– Мы же оба вернулись всего несколько дней назад. И в те немногочисленные моменты, когда мы вместе, разговор у нас идет либо о Лас-Вегасе, либо о самой свадьбе.

– Ты упорно прячешь голову в песок, – сурово произнесла она. – Так и заболеть недолго.

Я вяло кивнула. Я и так понимала, как скверно на мне сказывается вся эта история.

– Поговорю с ним сегодня вечером, – пообещала я.

Когда я пришла домой, Адам смотрел по телевизору регби. Игра была в самом разгаре.

– Мы можем поговорить? – тихонько спросила я. Мне даже почти хотелось, чтобы он меня не услышал. Я надеялась, что мне удастся оттянуть неизбежное объяснение хотя бы до следующей недели.

– Ну да, – рассеянно отозвался он. – А до конца матча можно подождать?

Я кивнула и отправилась на кухню. Вынула из холодильника несколько перцев и принялась их яростно кромсать. Он даже не спросил, как прошел мой день.

– Хотя вообще-то нельзя, – объявила я, ныряя обратно в комнату. И по-прежнему сжимая в руке нож.

Он немного выпрямился, но лишь для того, чтобы моя голова не заслоняла ему экран. Я схватила с журнального столика пульт и выключила телевизор.

– Какого черта! – вскинулся он. – Это полуфинал.

– Нам надо поговорить.

– Ну о чем? – простонал он, словно капризное дитя.

Я уселась на столике прямо перед ним, не давая ему увильнуть от этой беседы. Он опасливо покосился на нож у меня в руке.

– Нам надо побеседовать о твоей матери. – Я осторожно положила нож рядом, на деревянную столешницу.

Он застонал:

– Да ты что? Опять? Я уж думал, мы со всем этим разобрались.

– Тебе нужно с ней поговорить, – продолжала я. – Ее поведение совершенно неприемлемо. И я не позволю, чтобы оно создавало между нами проблемы.

– Оно и не создает, – наивно возразил он. – Я думал, вы с ней стали лучше уживаться. Во всяком случае, судя по ее рассказу о твоем девичнике.

Я подперла голову ладонями, потерла глаза, чтобы выиграть время. Мне нужно было придумать, как лучше к этому подступиться.

– В Португалии она сделала нечто абсолютно непростительное, – начала я. – И это вызывает у меня такую боль и такую тревогу, что я просто не в состоянии двигаться дальше, пока я тебе об этом не расскажу. И пока ты не поймешь, что она натворила и что я из-за этого чувствую.

Он наклонился вперед, но я видела, что он никак не решит, то ли успокаивающе коснуться меня, то ли воздержаться – из-за опасений, как бы это не выглядело так, словно он идет против своей матери. В конце концов он выбрал второй путь.

– Ну и что же такого плохого она сделала?

Я прокашлялась и сообщила:

– Она пригласила Шарлотту.

Мне хотелось, чтобы он подскочил и возопил: «Какого черта?» Но он остался сидеть как сидел.

– Кто это – Шарлотта? – спросил он совершенно невозмутимым тоном.

Все шло не так, как я хотела.

– Ну, Шарлотта. Которая с Томом!

Он непонимающе помотал головой.

– Ты что, нарочно? – вскрикнула я. – Моя лучшая подруга. Та самая, которая спала с Томом.

Вид у него был смущенный.

– Как это вообще произошло?

– Именно! Я как раз об этом и говорю. Твоя мама решила, что это будет замечательно – снова нас с ней свести. Она ее выследила и притащила в Португалию.

– Но в этом нет никакого смысла, – заметил он.

По крайней мере, наш разговор сдвинулся с мертвой точки. Но мне все равно приходилось буквально клещами вытягивать из него слова.

– Она это сделала мне назло, – пояснила я. – Она из кожи вон лезла, лишь бы ее найти.

– Но она же не могла знать. – Разумеется, он выступил в ее защиту. – Откуда ей знать, что между вами было?

– Потому что моя мама ей рассказала!

– Ну не будь такой смешной, – проговорил он, вставая с дивана. – Если бы мама имела хоть малейшее представление о том, что между вами тогда произошло, она бы никогда так не поступила. Она явно думала, что делает нечто правильное, нечто приятное. Хотела устроить тебе сюрприз.

– Адам, какое слово тебе непонятно? – закричала я. На глазах у меня выступили слезы. – Она специально это сделала. Она знала, почему мы поссорились. И привезла ее туда, чтобы меня расстроить.

– Но ей бы такое и в голову не пришло, – настаивал он. – По-моему, у тебя опять приступ паранойи.

– Тебе надо с ней поговорить. Узнать, в чем ее проблема, черт побери. Потому что иначе она просто нас уничтожит.

Он издал короткий смешок:

– Тебе не кажется, что это звучит немного мелодраматично?

– Адам, я серьезно. Тебе нужно потолковать с ней начистоту. Эта ее персональная вендетта против меня должна прекратиться.

– Она ни разу ничего не говорила ни о тебе, ни… против тебя. Никак не пыталась тебя унизить в наших разговорах. – Он уже стоял.

– Можешь верить во что хочешь. Но я тебе говорю – ты витаешь в облаках. Ты отрицаешь очевидное.

– Господи помилуй, она моя мать. Думаю, я ее знаю несколько лучше, чем ты.

Я посмотрела на него и произнесла, стараясь говорить спокойным и ровным голосом:

– Не знаю, в чем ее проблема, но ты должен с этим разобраться. Я больше не собираюсь это терпеть.

Он улыбнулся и снисходительно покачал головой.

– Ты меня слышишь? – заорала я, словно чтобы усилить свою аргументацию.

Я ушла в спальню и захлопнула за собой дверь. Если он не готов как-то разобраться с Памми, это сделаю я.

26

Едва заслышав дверной звонок, я нырнула под воду, и звуки тихо лопавшихся надо мной пузырьков пены мгновенно заглушили его звон.

«Уходите», – мысленно взмолилась я.

Я решила, что мои молитвы услышаны, но стоило мне сесть в ванне, примитивное треньканье снова разнеслось по всей квартире.

– Да оставьте вы меня в покое! – крикнула я вслух.

Но звонок все пиликал и пиликал.

– Ладно, иду, иду, – пробормотала я, разозлившись, что моя попытка понежиться завершилась преждевременно. Я завязала волосы полотенцем и схватила халат, висевший на стенном крючке.

– Ну, берегитесь, если это не что-то очень важное… – проворчала я, приоткрывая дверь и ожидая увидеть Пиппу или Себа.

– Джеймс! – Я инстинктивно затянула халат потуже в тщетной надежде, что это поможет мне ощутить себя не такой беззащитной. – Адама нет дома. – Я не стала открывать дверь до конца. – Пошел выпить с коллегами.

– Я не к Адаму. – Судя по не очень-то внятной речи, он и сам выпил. Он мягко толкнул дверь, чтобы отворить ее пошире.

– Сейчас не самое подходящее время. – Сердце у меня учащенно билось. Босой ступней я пыталась удержать дверь.

– Мне надо с тобой поговорить, – заявил он. – Я пришел не затем, чтобы причинять неприятности.

Я посмотрела на него, на эти добродушные глаза и мягкие черта лица, на его полные губы, в уголках чуть изогнутые вверх. Да, он явно немного принял, но он выглядел дружелюбным, доступным. Я ослабила давление на дверь и отошла с дороги, впуская его в квартиру. Он улыбнулся и одной рукой откинул волосы назад, чтобы они не лезли в глаза. Казалось, передо мной Адам, каким он выглядел лет десять назад – когда еще был с Ребеккой. Я невольно подумала: может быть, проблески седины на висках у Адама и постоянное досадливо-хмурое выражение его лица – результат безвременной смерти Ребекки? Ему наверняка пришлось нелегко. Совсем молодой, распланировал свое будущее, надеялся разделить жизнь с любимой и вдруг потерял ее – так внезапно, из-за такой малости. Я недооценивала Адама – то, как он сумел выкарабкаться из той ямы, в которую наверняка погрузился после того, как она умерла. Сумел выбраться, сумел побороть обстоятельства.

– Налей себе сам чего хочешь, – предложила я, указывая в сторону кухни.

Улыбаясь, он многозначительно поднял брови.

– Имею в виду – чай или кофе. А я пока пойду переоденусь.

Я услышала хлопок пробки, расчесывая влажные волосы перед зеркалом в ванной. Стекло еще оставалось запотевшим после моих водных процедур. Горячая вода так и стояла в ванне, пузырьки все полопались. Я сунула туда руку, чтобы выдернуть затычку, сняла с головы полотенце и повесила его на полотенцесушитель.

Было совершенно не важно, как я выгляжу: с чего бы это вдруг имело значение? И все-таки я хотела посмотреть на себя. Просто так, для проверки. Я протерла кружок на запотевшей поверхности зеркала и отпрянула, увидев, что позади стоит Джеймс, держа в руке бокал красного.

Время словно остановилось. Единственный звук – негромкое хлюпанье воды, уходящей в сливное отверстие.

– Джеймс, я… – Я резко развернулась к нему, и мой халат с запа́хом раскрылся на груди.

– Извини… я просто… – пробормотал он. – Не буду тебе мешать.

Я быстро облачилась в черные легинсы и одну из Адамовых рубашек. Закатывая ее рукава, я вошла в гостиную. Тут мне подумалось, что я, вероятно, выбрала такое одеяние, потому что подсознательно хотела показать: я – девушка Адама.

– Ну, что тебя сюда привело? – спросила я как можно непринужденнее.

– Просто решил заскочить, – ответил он.

Я подошла к окну.

– Ты ведь не за рулем? – Внизу не видно было его машины.

– Нет, я на такси.

– Что, прямо из Севенокса? – удивилась я.

Он кивнул.

– Ну, я уже сказала, что Адама сейчас нет. Так что, боюсь, ты напрасно тащился в такую даль.

– Я приехал не к Адаму.

Я вошла в кухню и налила себе бокал красного из бутылки, стоящей на разделочном столе. Мне нужно было успокоиться.

– Итак… – Вернувшись, я предпочла постоять, чем садиться на диван рядом с ним.

– Мне хотелось с тобой поговорить. Требовалось с тобой поговорить.

– Джеймс, не надо. – Я зашла за кухонный островок. Казалось, будет безопаснее, если между нами окажется эта метровая толща гранита.

– Тебе нужно это знать, – настаивал он, порываясь встать.

Я чувствовала, что мои защитные рубежи ослабевают. Что-то во мне желало услышать то, что он собирается сказать. Но при этом я хотела заткнуть уши. Незачем мне вносить в свою жизнь еще большую сумятицу. С тех пор как я последний раз видела Джеймса, мы с Адамом сделали огромный шаг вперед. Я боялась, что, если он поведает мне о своих чувствах, в наших отношениях с Адамом я сделаю два шага назад.

– Думаю, тебе надо уйти. – Казалось, я физически двигаюсь куда-то назад.

– Ну пожалуйста, послушай меня хотя бы одну минуту, – попросил он, протягивая мне руку. – Если ты дашь мне шанс, хотя бы на несколько недель, вот увидишь, какой счастливой я тебя сделаю. – Он уставился на меня своим пронзительным взглядом.

– Это нечестно, Джеймс. Я скоро выйду за твоего брата. Это для тебя ничего не значит?

– Но он не станет о тебе заботиться так же, как заботился бы я.

Если честно, он был, вероятно, прав. В смысле характера, поведения и прочего Джеймс являл собой полную противоположность Адаму. Что и говорить, Адам в любой ситуации так и излучал уверенность. Он всегда первым представлялся, брал на себя командование за ресторанным столиком, спускал штаны во время посиделок в регбийном клубе. Такой уж он был. И я прекрасно знала: не будь он так прямолинеен, мы бы с ним вообще никогда не познакомились. Джеймс более замкнутый, более утонченный. Казалось, он всегда заранее обдумывает свои слова и поступки. Если бы я что-нибудь ему рассказывала, он всегда бы слушал меня внимательно – куда дольше, чем Адам, который быстро бы отвлекся. И Джеймс помогал бы мне держаться, когда вокруг все рушится.

Голова его была всего в нескольких дюймах, его губы – так близко к моим, что я почти чувствовала их вкус. Мне требовалось лишь закрыть глаза, чтобы перенестись в совсем другое место.

– Ты заслуживаешь лучшего, – пробормотал он. – Обещаю, я никогда не сделаю тебе больно.

Я резко отстранилась от него. Я знала, что Адам, при всех его недостатках, никогда не станет сознательно причинять мне боль. Неужели Джеймс намекает, что Адам мог бы?..

– Адам хорошо со мной обращается…

Я вздрогнула, услышав шум на лестничной площадке. Повернувшись, я увидела в дверях Адама – явно не совсем трезвого. Мы с Джеймсом так и отпрыгнули друг от друга, словно нас ударило током. Я даже не слышала, как он вошел.

– Эй, эй, что тут происходит? – не очень внятно произнес он, прислоняясь к косяку двери, ведущей в гостиную, и ослабляя узел галстука, и без того уже достаточно слабый.

– Я… мы… – начала я, не поднимая опущенной головы и пытаясь как-то замаскировать ту вину, которая (в этом я нисколько не сомневалась) крупными буквами была написана у меня на лице.

– Сейчас я выиграю пари, – объявил Джеймс, протягивая руку мне за шею и хватаясь за мой воротник. – Сдается мне, что это моя рубашка. Ты ее явно слямзила, когда мы на Рождество останавливались у мамы.

– Ни черта. – Адам двинулся к нам, пытаясь идти по прямой. – Чтоб ты знал, это мой Gant.

Джеймс наклонился ко мне, чтобы посмотреть на ярлык. Я чувствовала его горячее дыхание у себя на шее.

– Ха, Eton! Я же говорю. Это моя, воровка ты этакая.

Значит, теперь я еще и расхаживаю в рубашке Джеймса? От меня не укрылась двусмысленность ситуации.

– Привет, детка, – едва ворочая языком, пробормотал Адам, одаривая меня слюнявым поцелуем. От него несло спиртным, кебабами и табачным дымом. – В чем дело, дорогая? Не рада меня видеть?

– Конечно, рада. – Я нервно рассмеялась. – Но от тебя воняет. Ты что, курил? – Это было не похоже на него: он знал, что я этого терпеть не могу.

– Что? Нет. Разумеется, нет. – Он понюхал рукав пиджака и непонимающе посмотрел на меня, словно это доказывало, что мне почудилось.

Он небрежно водрузил руку мне на плечи и привалился ко мне всей своей тушей.

– Что же ты тут делаешь, мальчик Джей? – Голос Адама звучал все громче.

Я во все глаза смотрела на Джеймса. Мне страстно хотелось, чтобы у него имелось наготове правдоподобное объяснение.

– Мне надо забрать у тебя квитанцию об оплате колец, – произнес он спокойно.

Адам неуклюже похлопал его по плечу свободной рукой. Другая по-прежнему лежала у меня на плечах, словно прижимая меня к полу.

– У меня ее нет. Ты ее взял. – Вид у него был недоуменный. – Я отчетливо… – Оторвавшись от меня, он со смехом опустился на корточки. – Кхм. Я отчетливо помню, что ты ее забрал.

– Может, ты и прав. Я проверял в бумажнике. Но вдруг она у меня в кармане брюк?

– Там-то она и найдется. – Первое слово Адам прокричал, а все остальное промямлил почти неслышно.

Мы с Джеймсом посмотрели друг на друга и обреченно улыбнулись.

– И ты думал, что это ты пьян? – спросила я его.

– Давай, гигант, – сказал он Адаму, наклоняясь и протягивая ему руку. – Пора тебе в постельку.

– Только вместе с тобой. – Адам рассмеялся. Я не понимала, к кому он обращается. Джеймс, судя по всему, тоже.

Джеймс сумел поднять Адама и подпереть его всем своим весом.

Я метнулась в ванную и быстренько расстегнула рубашку. Не знаю, удивило меня или нет, когда я обнаружила, что на ярлычке четко написано: Gant.

27

За пять дней до свадьбы Памми позвонила спросить, нельзя ли пригласить на венчание еще шесть гостей. За четыре дня до свадьбы она осведомилась, нельзя ли ей переночевать со мной в отеле накануне. За три дня до свадьбы она высказала пожелание, чтобы ей прислали по электронной почте план рассадки.

На все это я отвечала решительным «нет».

– Она пытается помочь, только и всего, – заметил Адам, когда я пожаловалась ему на ее настырность. – Бедняжке не победить в этой борьбе.

Я смерила его испепеляющим взором. Я была разочарована, но при этом почти не удивлена. Он весьма ясно демонстрировал свою позицию. Если уж честно, я от него, пожалуй, и не ожидала ничего другого.

Разумеется, Памми включила свой водопад слез и разыграла из себя невинную овечку, когда Адам пару дней назад сводил ее на ланч, где, по-видимому, предъявил ей определенные претензии. Она уверяла, что понятия не имела, из-за чего мы с Шарлоттой поссорились, и клялась всеми святыми, что все мои опасения насчет нее и насчет мотивов ее поступков совершенно беспочвенны.

– Больше всего на свете она хочет быть твоим другом, – сообщил Адам, вернувшись домой после этой встречи.

– И это все? – недоверчиво спросила я. – Она так говорит – и ты ей веришь? И точка?

Он пожал плечами:

– А что мне еще делать?

– Верить мне. – И я вышла из комнаты.

«Семейный обед» ознаменовал собой начало торжеств. Это довольно скромная трапеза в узком кругу, дающая жениху и невесте возможность немного побыть со своими самыми близкими и дорогими людьми, перед тем как на них обрушится все безумие великого дня. Будь моя воля, я бы ограничилась приглашением лишь моей семьи, но я не столь эгоистична, чтобы считать, будто мои желания важнее желаний Адама.

– Нормально я выгляжу? – спросила я у него, разглаживая креп своего черного платья и беря в руки шелковый шарф.

– Выглядишь просто роскошно. – И он поцеловал меня в щеку.

– Но ты даже не посмотрел, – заметила я, дразня его.

– Мне и не надо.

– Жутко банальная шуточка. Даже для тебя.

Я держу в сумочке две помады: одна (ярко-алая, как почтовый ящик) – для вечеров, когда я выхожу в свет «по-настоящему», другая – натурального цвета, для того времени, когда вечеринка заканчивается. Но я решила, что в конце сегодняшней я по-прежнему буду с ярко-красными губами. В конце концов, это же предпоследний вечер перед нашей свадьбой. Я не собиралась когда-либо проделывать все это снова.

Мама, папа, Стюарт и Лора уже поджидали нас в барном зале ресторана «Плющ», когда мы прибыли. Еще когда служители принимали у нас пальто, мама, с раскрасневшимися щеками, радостно подняла бокал для шампанского, приветствуя нас.

– Хм-хм, твоя мама уже приступила, – рассмеялся Адам.

– Скорее всего, это просекко, а не настоящее шампанское, – заметила я. – Но когда она узнает, что за все платим мы…

Вечер получился бы идеальным, если бы нас так и оставалось шестеро. Но надо мной висела мрачная туча неминуемого прибытия Памми. Я чувствовала, как с каждой минутой все больше сгибаюсь под тяжестью этого черного облака.

Через полчаса после назначенного времени в ресторан вплыла Памми. Рядом с ней шагал Джеймс.

Увидев его, я почувствовала, как меня охватывает смятение. Но я отказывалась ему поддаваться. Сегодня я буду воплощением выдержки и самоконтроля.

– Рада тебя видеть, – сказала я Джеймсу. Его губы, казалось, задержались на моей щеке секундой дольше, чем следовало.

– И я рад тебя видеть, – негромко отозвался он. – Как ты?

– Все просто отлично. – Я понимала, что стараюсь передать взглядом то же самое. – А Хлоя не придет? – И я пошарила глазами вокруг него.

– Боюсь, нет. Я думал, мама тебя поставила в известность?

Я покачала головой и недоуменно подняла брови.

– Наши пути разошлись, – пояснил он.

– Мне очень жаль, – выдавила я из себя.

– Это к лучшему, – заявил он. – Это было не то. Она не оказалась той самой, единственной.

– Ну, никогда же не знаешь, – почти весело возразила я. – Может, она как раз такой и была.

– Не думаю. Всегда знаешь, когда человек тебе подходит, правда? – Он так и впился взглядом в мои глаза.

Я не стала обращать внимания на его многозначительный тон и повернулась к Памми. Она сидела с поджатыми губами, образовавшими тонкую прямую линию.

– Памела, как чудесно, что вы появились, – восторженно проговорила я. – Такой вдохновляющий вечер, правда?

Мы обе знали, что мои слова исполнены сарказма. Но никто другой этого бы не заметил.

– Эмили.

Она прямо оскалилась. Я ждала неизбежного замечания: о том, как много веса я набрала (или потеряла – тут все зависело от ее настроения); о цвете моих волос, которые сегодня были чуть светлее обычного; о моем платье. Впервые в жизни мне казалось, что я к этому вполне готова. Но ничего такого не последовало.

– Дорогой, – произнесла она, поворачиваясь к Адаму и обнимая его. Но после этого снова сжала губы, словно опасаясь, как бы изо рта не вылетели какие-то опасные слова.

– Как ты, мама? – спросил он, нежно обнимая ее в ответ.

Она опустила взгляд.

– Могло быть лучше, – проговорила она мрачно.

Я безмолвно умоляла Адама не выяснять подробности, не доставлять ей этого удовольствия. Но тут мама, поднимаясь с барного табурета, разлила содержимое своего бокала. Казалось, мои мольбы услышаны.

– О-оп, простите, – выговорила она, вновь обретая равновесие. – Я как-то не осознавала, что сижу так высоко.

Адам рассмеялся, беря у нее бокал и под локоток провожая ее к нашему столику. Памми со своей унылой физиономией оставалось лишь тащиться за нами. Следовало отдать ей должное. Она уже ухитрилась создать вокруг себя гнетущую атмосферу, не вымолвив почти ни слова.

– Ну что, вы уже совсем-совсем готовы? – жадно спросила мама, хотя она меня сегодня три раза об этом спрашивала и неизменно получала один и тот же ответ. Но ее возбуждение было заразительно. Лучше уж это, чем тяжкая ноша, которую повсюду влачит с собой Памми. Нет-нет, пускай это бремя несет Адам.

– Да, мы уже совсем готовы, – подтвердила я. – В начале недели случились кое-какие мелкие неувязки, но мы с ними справились. Просто не знаю, что может пойти не так между сегодняшним днем и субботой. – Я суеверно коснулась деревянного подбрюшья стола. – Остался всего один день.

– Я бы не стала утверждать так категорично, – кисло вставила Памми. – В тот день, когда я выходила за моего Джима, группа не явилась. Мы заказали ансамбль, который исполнял песни «Аббы», но лишь после обеда выяснилось, что они не приедут.

Адам расхохотался – несомненно, в попытке поднять ей настроение:

– И что же случилось, мама?

– Прислали замену. – Голос звучал ровно, без обычных ее бойких подъемов и спадов. – Но они больше походили на «Блэк саббат».

Все за столом так и покатились со смеху, но Памми осталась невозмутимой. Сегодня она превзошла саму себя по части показных страданий.

Она опустила взгляд – что называется, ломая руки. «Ну вот, начинается», – подумала я. Впрочем, по всей вероятности, я произнесла это вслух, потому что Адам повернулся, чтобы посмотреть на меня.

«Памми делает то, что у нее лучше всего получается».

Я не собиралась угождать ее желанию вечно привлекать к себе внимание, поэтому вовсе не намеревалась спрашивать, что с ней такое. Но моя мама, ничего не знающая о ее трюках, сама задала этот вопрос:

– Памми, что такое, ради всего святого?

Покачав головой, она вытерла случайную слезинку – видимо, единственную, которую ей удалось из себя выжать.

– Ничего-ничего, – проблеяла она со своей уникальной интонацией, якобы означавшей «не беспокойтесь обо мне»: теперь-то я научилась переводить ее как «а ну-ка, вы все, живо начинайте беспокоиться обо мне». Мне все это жутко наскучило.

Я осушила свой бокал шампанского, и услужливый официант кинулся наполнять его даже еще до того, как я поставила емкость на стол.

– Ну-ну, выше голову, Пам, – провозгласила я, поднимая свой бокал. – Могло быть хуже.

– Эмили, – укорила меня мама.

– Не думаю, – почти неслышно пролепетала Памми.

Я разразилась театральным смехом, точно героиня фарса.

– Почему так? – осведомилась я, тем самым направляя невидимый прожектор всеобщего внимания прямо ей в лицо и зная, что ей того и надо. Ладно, пускай, подумала я. Давайте-ка поскорее с этим покончим и будем спокойно продолжать наш вечер. Может, тогда у нас получится сделать так, чтобы главными здесь стали мы с Адамом. Как это, собственно, и предполагалось.

– Эм, – негромко произнес Адам. – Ну хватит.

– Нет уж, говорите, Памела, – не унималась я, проигнорировав его просьбу. – В чем дело?

Она снова опустила очи долу, делая вид, что очень смущена этой сценой.

– Я не собиралась сегодня об этом упоминать, – проговорила она. – Мне казалось, что это неуместно.

– Ну, теперь мы все обратились в слух. Так что давайте, – поощрила я ее.

Она нервно теребила свои бусы, не встречаясь ни с кем из нас глазами, а опасливо блуждая взглядом по оживленному ресторанному залу.

– Боюсь, у меня довольно скверные вести, – прокаркала она, явно изо всех сил стараясь произвести еще одну слезинку.

Адам выпустил мою руку, чтобы взять за руку ее.

– Что такое, мама? Ты меня пугаешь.

– У меня рак, сынок, – объявила она. – Прости. Я так не хотела говорить тебе об этом именно сегодня. Не хотела портить ваш особенный вечер.

Все за столом погрузились в ошеломленное молчание. Мама сидела с открытым ртом, а прочие члены моей семьи неловко отвели глаза. Джеймс склонил голову, словно ему уже была известна эта информация. Я не знала, смеяться мне или плакать.

– О господи. – Я не могла определить, откуда донеслись эти слова. Весь мой мир стал каким-то размытым. Все двигалось в замедленном темпе.

– Что такое? Как? – это спросил Адам.

– Рак груди, – тихо произнесла она. – Третьей стадии, так что есть еще крошечная надежда.

– Ты давно об этом знаешь? Кто… к кому ты обращалась? – Все вопросы Адама сливались в один.

– Обо мне хорошо заботятся, сынок. У меня чудесный консультант в больнице «Принсесс ройал».

– Что они делают?

– Делают что могут. Провели массу обследований, биопсию. – Скривившись, она приложила руку к груди – для пущего эффекта. – Они до сих пор не до конца уверены, как далеко все зашло. Я совсем не хотела сегодня об этом упоминать. Не будем про это. Незачем портить такой необыкновенный вечер.

Я даже толком не могла подобрать слова, которые хотела сказать. А уж тем более попытаться произнести их вслух. Думаю, оно и к лучшему.

– Когда же они узнают больше? – спросил Адам. – И когда мы будем знать, с чем имеем дело?

– Ну, конечно, мне придется пройти курс лечения, – ответила она. – Правда, они пока не знают, сколько он продлится. – Она безрадостно рассмеялась. – Или даже стоит ли вообще это затевать. Но приходится жить с тем, что выпадает тебе на долю, верно? Да и потом, как знать, не случится ли маленькое чудо?

Адам уронил голову в ладони.

– Впрочем, ладно. – Ее голос вдруг зазвенел энтузиазмом. – Давайте пока обо всем этом забудем. Сейчас – время Адама и Эмили. Все равно мы не узнаем ничего нового, пока вы не вернетесь из свадебного путешествия.

– Мы никуда не поедем, пока ты через все это не пройдешь, – заверил ее Адам.

– Что? – вдруг услышала я свой собственный вопрос.

Адам повернулся ко мне, и на лице его читалось усталое раздражение.

– Не глупи. – Она улыбнулась и сжала его руку. – Тут ты ничего не поделаешь. Вы должны отправиться в свое путешествие. Пусть все идет как запланировано.

– А как же твое лечение? – спросил он.

– У меня в понедельник начинается химиотерапия. Я специально ее отложила, чтобы начать уже после свадьбы. А то в самое неподходящее время выпадут волосы. – Она печально рассмеялась. – В этот день мне нужно выглядеть как можно лучше.

Она посмотрела на меня и сочувственно улыбнулась. Я так и уперлась взглядом в ее глаза: ну давай, покажи мне хотя бы проблеск чувства вины, крупицу раскаяния в том, что ты только что проделала. Но я увидела лишь отблеск самодовольства, исходившего из самых глубин ее естества.

28

Неудивительно, что после чудовищной новости, которую сообщила Памми, обед завершился преждевременно. Адам с Джеймсом настояли, что они отвезут ее домой и постараются устроить ее поудобнее.

Мама поехала ко мне, а папу увезли Стюарт с Лорой.

– Сделаю нам по чашке чая. – Мама суетилась на кухне, а я тупо сидела на диване. – И нам обеим станет лучше.

Станет ли? Не знаю, почему мы, британцы, вечно приписываем чаю такие целительные свойства.

Она по-прежнему пребывала в шоке после сообщения Памелы. Как и я. Но у меня этот шок был вызван совсем иными причинами.

Мама принесла в гостиную две чашки, исходящие паром, и поставила их на журнальный столик.

– Знаешь, – проговорила она, – у меня все это никак в голове не укладывается. А у тебя?

Я покачала головой:

– И правда верится с трудом, да?

Если она и заметила мою интонацию, то не стала говорить об этом вслух. Вынув салфетку из рукава своего темно-синего жакета (купленного специально для этого вечера), она высморкалась.

– Очень сложно это осознать. Тебе так хорошо – и вдруг на тебя обрушиваются такие новости. Лучше даже не представлять себе, о чем сейчас приходится думать Памми. – Она печально склонила голову. – Бедная Памми.

Я посмотрела на маму, мою гордую маму, которая всегда так блюла мои и Стюартовы интересы, заботилась о моем отце, когда-то оставила карьеру врача, чтобы ухаживать за всеми нами, и ради сегодняшнего вечера сделала в парикмахерской особую укладку с помощью фена. А потом я подумала про Памми, которая из ревности твердо решила принести меня в жертву своему извращенному тщеславию.

Это было неправильно. Памми могла пакостить мне, но поступать так с моей мамой? Я не готова была ей это позволить.

Мы сидели на диване. Я придвинулась к ней и взяла ее дрожащие руки в свои.

– Мама, я должна тебе кое о чем сказать. И мне очень нужно, чтобы ты меня выслушала.

Она подняла на меня глаза. По щекам у нее катились слезы. В ее лицо так и впечатались тревога и страх – при мысли о том, что же я скажу.

– Что? Что такое? – спросила она.

– Никакого рака у Памми нет.

– Как? Что ты имеешь в виду? – Она недоуменно помотала головой. – Она же только что нам сказала.

– Я знаю, что она сказала. Но она врет.

– О, Эмили, – ахнула она, и ее ладонь взметнулась ко рту. – Как ты вообще можешь такое говорить?

– Мама, выслушай меня, пожалуйста. Не говори ни слова, пока я не закончу. А потом можешь говорить что угодно. Хорошо?

И я все ей рассказала. С самого начала, с Дня подарков. И вплоть до того, как она позвала Шарлотту на мой девичник. Мама сидела с открытым ртом, явно не в состоянии выразить то, что она хотела сказать. Она пыталась что-то произнести, но ей никак не удавалось сложить звуки в слова.

Заканчивая свой рассказ, я уже вовсю всхлипывала, и она обнимала меня и баюкала.

– Я и понятия не имела, – воскликнула она. – Почему ты мне раньше не сказала?

– Потому что знала – ты станешь переживать, – ответила я. – Сейчас я тебе про это говорю, потому что не выношу, когда ты в таком состоянии.

– Значит, это Памми притащила Шарлотту на девичник? – недоверчиво уточнила она. – После всего, что я ей рассказала?

Я кивнула:

– Ага.

– Если бы я имела хоть малейшее представление о том, что происходит, я бы в жизни не стала… Подожди, а как же эти бедные мальчишки? Кем надо быть, чтобы так поступать со своими собственными детьми?

– Об Адаме я позабочусь, – отозвалась я.

– Ты ему расскажешь? – спросила она. – Расскажешь ему обо всем, что знаешь? Слушай, Эм, а ты уверена, что все поняла правильно? Это чертовски серьезное обвинение. Такими не разбрасываются. И если окажется, что ты не права…

– Адамом я займусь в подходящее время, – заявила я. – Давайте сначала отработаем свадьбу, а потом я что-нибудь придумаю. Я пыталась с ним говорить, но он просто не в состоянии это увидеть. В его глазах она непогрешима. Но что-то непременно случится. Если я дам ей достаточно длинную веревку, она обязательно сама на ней повесится.

– А ты убеждена, что вам следует все равно устраивать свадьбу – даже несмотря на то, что ты не до конца уверена?.. – начала она.

– Я люблю Адама всем сердцем. И мне просто не терпится стать его женой. Я не выхожу замуж за его мать. Она – это… что-то такое, с чем мне нужно справиться, вот и все.

– Мне так жаль, Эм…

– Я с этим разберусь, – заверила я ее. – И потом, тут есть и свои плюсы – мы с Шарлоттой опять разговариваем.

Мы слабо улыбнулись друг другу и обнялись. Я уже чувствовала себя в миллион раз лучше.

29

К тому времени, когда появился Адам, мама уже уехала домой, пусть и неохотно.

– Пообещай мне, что у тебя все будет в порядке, – попросила она, стоя в дверях. – Если хочешь, я останусь.

– Все у меня будет отлично, – ответила я. – Я просто должна убедиться, что и Адам в порядке. Завтра днем увидимся в отеле. Ты ведь знаешь, что тебе нужно захватить?

Она улыбнулась. Мы уже сто раз с ней это проговаривали.

– У меня есть список. – Она помахала мне, садясь в папину машину.

Адам выглядел разбитым, будто его в буквальном смысле перемололи. Мне очень хотелось избавить его от этой боли, но я знала, что с этим придется повременить. Мне надо набраться терпения, твердила я себе. Я не могу просто выложить ему все, что сказала маме. С ним все иначе, ведь речь шла о его собственной матери. Тут мне придется действовать очень осторожно.

– Просто не верится, что все это происходит с нами, – заметил он, садясь за обеденный стол и устало подпирая голову руками.

Я подошла к нему, обняла его сзади, но его тело оставалось напряженным.

– Мы с этим справимся, – сказала я ласково. – Вот только отбарабаним свадьбу и путешествие – и выработаем план.

– Как я могу отправиться на Маврикий и валяться на пляже, когда мама тут бьется за свою жизнь? Это неправильно.

– Но мы ведь пока не знаем, как обстоит дело, – напомнила я. – Когда вернемся, у нас будет больше информации. – Я подумала, что она не в состоянии будет так долго разыгрывать свой жестокий фарс и наверняка откажется от него вскоре после нашего возвращения.

– Может, и так. Но если в понедельник у нее первый сеанс химиотерапии, я хочу быть с ней, – заявил он.

У меня все сжалось в груди, но усилием воли я заставила себя сохранять спокойствие.

– Мы с тобой поженимся… завтра, – произнесла я, сверившись со своими часами. – Давай будем справляться со всем этим постепенно, день за днем.

– Сейчас мне даже не кажется, что можно как ни в чем не бывало устраивать свадьбу, – бросил он. – Это как-то нехорошо – праздновать и веселиться, когда мама, может быть, умирает.

Я не сказала ни слова. Я просто спокойно ушла. Пусть он сам поймет справедливость моих слов. Войдя в спальню, я молча шмякнула по подушке – от раздражения и разочарования.

К тому времени, как он пришел, я уже задремала. Но проснулась, когда он скользнул в постель.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я. – Получше?

Он глубоко вздохнул:

– Думаю, нам лучше отложить свадьбу.

Я резко села на кровати. Голова у меня кружилась.

– Что? – переспросила я.

Он прокашлялся:

– Я не думаю, что мы можем… что я могу так поступить. При нынешних обстоятельствах. Это страшное потрясение. Мне нужно время, чтобы все обдумать.

– Ты серьезно?

Он кивнул.

– Прямо вот реально, честно-честно? – Мой голос делался все громче. И с каждым слогом поднимался октавой выше.

– Просто кажется, что это неправильно, Эм. Что это нехорошо. Ну признай сама. Сейчас не самый подходящий момент. Мы же не хотим, чтобы наша свадьба прошла в спешке, когда все думают о другом. Верно?

Если он ждал от меня подтверждения, он обратился не по адресу.

– У твоей мамы рак. – Я пальцами изобразила кавычки вокруг этого страшного слова.

– Какого хрена, что это значит? – Он вскочил (на нем были только боксерские трусы), взъерошил волосы пятерней. – Она больна раком, Эм. Господи!

Я смотрела, как он меряет шагами комнату, и прямо чувствовала, как от него исходит беспомощность и ярость. Он походил на курицу в тесной клетке: некуда улететь, некуда уйти, негде выпустить пар, который скапливался у него внутри. Я могла бы уже сейчас облегчить бремя его забот – по крайней мере, в какой-то степени. Приподнять крышку той скороварки, в которую он сам себя загнал. Сказать ему: я думаю, что она лжет, я знаю, что она лжет. Поделиться с ним своей убежденностью: она все это нарочно придумала, чтобы предотвратить свадьбу. Но это звучало просто смехотворно. Кто способен так поступить? Нормальный человек в здравом уме не способен представить себя произносящим такую гнусную и подлую ложь. Я могла бы рассказать ему обо всем, что она мне сделала и что она мне говорила все то время, что мы с ним вместе. Как она буквально горы сворачивала, лишь бы нас развести. Как она постоянно стремилась меня унизить. И теперь, после восьми месяцев травли и злобы, она опустилась до такого низкого поступка – самого низкого, даже на фоне всех прочих ее пакостей. Поверит ли он мне? Вряд ли. Возненавидит ли он меня после этого? Наверняка. Победит ли она в результате? Несомненно.

Нет. Я ничего не приобретаю, сказав ему правду. Но будь я проклята, если я позволю ей добиться своего с помощью этого мерзкого вранья. Мы поженимся. И не важно, нравится ей это или нет.

– Успокойся. – Я поднялась с кровати и подошла к нему.

– Чего-чего? Успокоиться? Предполагается, что я завтра женюсь. А у моей матери нашли рак. Как это я, по-твоему, могу успокоиться, черт побери?

– Мы завтра женимся, – поправила я. – Мы во всем этом – вместе.

Я попыталась обнять его, обхватить его руками, но его ладонь предостерегающе взметнулась вверх.

– Мы во всем этом – совершенно не вместе, – бросил он резко. – Ты даже не старалась замаскировать свои… чувства к моей матери. И, если уж честно, ты бы и соломинку ей не бросила, если бы она тонула. Так что давай-ка не будем делать вид, что тебя действительно это беспокоит и что ты чувствуешь мою боль.

Я сделала шаг назад:

– Ты несправедлив. Не притворяйся, будто дело тут во мне. Твоя мать из кожи вон лезет, лишь бы дать мне почувствовать, что я в вашей семье – нежелательный гость. С того самого дня, когда я с тобой познакомилась. Я очень, очень старалась с ней поладить. Но знаешь что, Адам? Оказалось, что это совершенно невозможно! Из-за нее.

Его рука снова взлетела вверх, и на какое-то мгновение мне почудилось, что он обрушит ее на меня. Но вместо этого он повернулся и вмазал кулаком по шкафу. Шляпные картонки, в которых я хранила всякие сувениры, соскользнули сверху и вывалили на пол все свое содержимое.

Я так и застыла. Я хотела открыть рот, но не в силах была произнести ни слова.

– Прости, Эм, – вскрикнул он, опускаясь на колени. – Я не знаю… даже не знаю…

Та часть меня, которая его любила, хотела встать на колени рядом с ним, обнять его, убаюкать. Но какая-то другая часть ощущала непонятную отстраненность, словно я наблюдала за отчаявшимся незнакомцем, пытающимся подобрать с пола кусочки, на которые распалась его жизнь. То, что в человеке, которого я люблю, обнаружилась, да еще накануне свадьбы, эта неведомая мне сторона, и встревожило, и ужаснуло меня.

Я уселась обратно на кровать. Мне требовалось выждать, чтобы как следует уяснить себе происходящее, чтобы убедиться, что я по-прежнему полностью контролирую ситуацию, – потому что меня душило желание выложить все, что у меня на душе. Но столь же мощной оказалась паника, стиснувшая мне грудь: я начинала понимать, что он действительно может отменить свадьбу.

– Эм, прости меня, пожалуйста, – снова завел он, придвигаясь (почти подползая) ко мне и кладя голову мне на колени. – Я просто не знаю, что и делать.

Я погладила его по затылку.

– Все будет хорошо, – проговорила я. – Обещаю.

– Как это? Как ты можешь обещать? Вдруг она умрет?

Мне хотелось завопить: «Она не умрет, потому что она даже не больна». Вместо этого я ответила:

– Мы будем за ней ухаживать. Она поправится.

Он посмотрел на меня покрасневшими глазами:

– Ты так думаешь?

Я кивнула:

– По-моему, она бы сама хотела, чтобы мы не переносили свадьбу. Я в этом уверена. Она бы не хотела, чтобы мы из-за нее слишком суетились и все отменяли. – Я почти слышала свой внутренний хохот.

– Наверное, ты права.

– У людей каждый день, каждую минуту находят рак. – Еще произнося эти слова, я возненавидела себя за то, что приравняла Памми к миллионам тех, кто действительно сражается с этим жутким недугом. – И у многих сейчас, в наше время, очень неплохие шансы.

Он с жалким видом кивнул.

– Куда лучше, чем было когда-то. Наука сделала большой шаг вперед.

По его остекленевшему взгляду я поняла, что мне как-то не удается до него достучаться.

– Люди успешно с этим справляются. Миллионы уже справились. – Я потянулась к нему, сжала его руки. – Велика вероятность, что у нее все будет в порядке. Давай посмотрим, с чем мы действительно имеем дело. Будем помогать ей с этим бороться. Станем всячески ее поддерживать.

– Знаю. Я все это знаю. – Он шмыгнул носом. – Но я просто сейчас не могу взваливать на себя еще и это.

– Я понимаю. Так что давай доведем все до конца. Отменить свадьбу будет еще сложнее. Столько лишних хлопот. – Я преувеличенно громко вздохнула.

– Уж лучше отменить, чем прожить весь этот день как в тумане. Я сейчас не способен сосредоточиться ни на чем, кроме мамы. Ей нужно, чтобы я был рядом.

Нет, он меня не слышал. В голове у меня заметались мысли о ближайшем будущем: я стала составлять список всех, с кем мне придется связаться, если мы действительно отменим свадьбу. Нет, этому не бывать. Я этого не допущу.

Я крепко ухватилась за его запястья и пристально посмотрела ему прямо в глаза.

– Послушай меня, – твердо произнесла я. – Мы поженимся завтра. И у твоей мамы все будет в порядке. Она получит удовольствие от этого дня. Все будут с ней носиться. А потом мы отправимся в свадебное путешествие. Пока нас нет, за ней присмотрит Джеймс, у него это отлично получится. А когда мы вернемся, тут же поедем вместе с ней в больницу, точно узнаем, что происходит, и дальше уж станем помогать ей сами. Хорошо?

Он кивнул, но я все-таки не была уверена, что до него все это как следует дошло.

Поднявшись с пола, он стал одеваться.

– Что это ты делаешь? – К горлу у меня подступила паника. – Куда ты собрался?

– Поеду к маме, – заявил он.

– Что? Как это? Сейчас пять часов утра.

– Мне надо ее увидеть.

– О господи, Адам, ты слишком остро реагируешь.

– Как вообще можно слишком остро реагировать, когда у твоей матери рак? – прошипел он, придвинув свое лицо к моему.

Меня это напугало. Он всегда так хорошо контролировал ситуацию. На него все смотрели снизу вверх. К нему всегда тянулись. Это был человек, который возглавлял команду аналитиков. Человек, к которому всегда обращались за советом родственники. Человек, который принес разумность и структуру в мою жизнь. Да, он был всем этим. И при этом сейчас он походил на кролика, застигнутого светом фар посреди дороги и не знающего, то ли бежать вперед, навстречу мчащейся машине, то ли удирать назад. Он представлял собой жалкое зрелище. И я ненавидела Памми еще больше – за то, что она сделала с ним. С нами.

На глазах у меня выступили слезы.

– Ты не можешь меня тут бросать. Ты нужен мне здесь.

– Нет, не нужен, – возразил он. – О чем тебе беспокоиться? Разве что о том, чтобы отменить заказы на этот несчастный букет и пирог?

Я смотрела на него, приоткрыв рот от изумления.

– У меня мать умирает, а ты волнуешься из-за какого-то бисквита? Ты как-то осознай, что важно, а что не очень.

– Вот клянусь – если ты сейчас уйдешь, я…

Входная дверь захлопнулась, как только я поднялась на ноги. В этот момент я поняла: выбора у меня не осталось. Придется показать всему миру, какая Памми на самом деле.

30

Я не думала, что смогу уснуть, но я, видимо, все-таки на какое-то время отрубилась. Потому что, когда я в следующий раз открыла глаза, было уже светло. Часы на прикроватном столике показывали 8:02. Я оторвала от кровати голову, в которой что-то болезненно пульсировало, что-то вроде напряженно сжавшейся пружины, готовой распрямиться. В горле у меня застрял плотный комок, который я никак не могла проглотить. Дотащившись до зеркала, я увидела опухшие глаза, красные пятна на лице. На щеке остались следы от подушки.

Невесте не полагается так проводить время накануне свадьбы. Если, конечно, я вообще в ближайшее время выйду замуж.

Сумев нашарить у кровати свой телефон, я с усилием сосредоточила взгляд на экране, ожидая увидеть на фоновой картинке (мы с Адамом) целый список пропущенных звонков и пришедших сообщений.

Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Я понятия не имела, где сейчас Адам и что, черт возьми, творится. Я позвонила ему, но тут же попала на автоответчик. Попыталась снова. То же самое.

Я не собиралась доставлять Памми удовольствие и звонить ей, поэтому остановилась на втором варианте в списке оптимальных. То есть на Джеймсе.

Он отозвался уже на втором гудке:

– Привет. Эм?..

– Да, – выговорила я. – Не знаешь, где Адам? Он вышел рано утром, и я никак до него не дозвонюсь.

– У тебя все нормально? Какой-то нервный голос.

Нет. Не нормально. Твоя семья ведет себя совершенно паскудно.

Вместо этого я ответила:

– Да, у меня все отлично. Есть какие-нибудь идеи – где он может быть?

– Он с мамой. Сменил меня несколько часов назад, чтобы я вернулся домой и немного поспал.

– А он тебе ничего не говорил? – Я старалась сохранять оптимистичный тон, пыталась не допустить в него отчаянные нотки. – Джеймс, мы с ним повздорили, и он начал толковать о том, чтобы вообще все отменить. Я не знаю, что и делать.

– Господи.

– Похоже, он твердо уверен, что так было бы правильно.

– Хочешь, я приеду?

Нет. Да. Нет. Не знаю.

– Эм?.. Хочешь, я к тебе приеду? – Его встревоженный голос звучал все громче.

– Не надо. Пусть он просто мне позвонит. Он не берет трубку.

– Может, оно и к лучшему, – отозвался он почти неслышно.

Что? Он правда это сказал?

– Чтобы дать вам обоим время убедиться, что вы действительно этого хотите.

– Как это может быть к лучшему? – вскрикнула я. – Впрочем, чего от тебя еще ждать? Ты с самого начала настроился… подрывать наши с ним отношения. Видно, ты просто обожаешь это делать, а?

– Я всегда заботился только о твоих интересах.

– Ты всегда хотел одного – обставить своего брата. Хотя бы в чем-то.

– Это не так, – тихо возразил он.

– Сейчас мне плевать. Мне просто надо выяснить, что происходит, черт побери.

– Я сейчас поеду к маме. Позвоню тебе оттуда. – Голос его звучал мрачно.

Я толком не могла думать, пока не поговорю с Адамом. Нам столько всего требовалось обсудить. Не мог же он сейчас пойти на попятную. Что все подумают? Они ведь строили планы, отложили свои дела, чтобы оказаться здесь, чтобы разделить с нами этот великий день. Брали отгулы, договаривались с нянями, заказывали билеты на поезд. И это лишь гости. А что я скажу гостиничному персоналу, сотрудникам бюро регистрации браков, флористу, аниматорам?

И тогда я позвонила Пиппе. Едва услышав, как я произношу ее имя, она тут же выехала ко мне.

– Не шевелись, – призвала она. – Я у тебя буду через десять минут или даже раньше.

Бросив на меня взгляд в дверях, она угрожающе прорычала:

– Если он тебя хоть пальцем тронул, то я ему, богом клянусь…

Я тупо помотала головой:

– У Памми рак. И Адам куда-то исчез.

Она недоуменно подняла брови.

– Вот именно, – отозвалась я.

Нам с ней ничего не оставалось делать, кроме как налить мне чаю и ждать. Меня жутко мучило это ожидание, это незнание.

Уже минуло десять часов утра, когда мой мобильный наконец зазвонил. На экране высветилось имя Адама.

Пиппа метнулась ко мне, выхватила телефон из моей руки, включила громкую связь.

– Слушай, ты, ублю… – начала она.

– Эм?.. – послышался мужской голос в динамике.

– Если ты не притащишь свою поганую задницу домой в ближайшие полчаса… – продолжала Пиппа.

– Эм, это Джеймс.

Пиппа отдала мне телефон.

– Он с тобой? – спросила я и затаила дыхание.

– Да, но он не в лучшем виде. Похоже, он твердо решился.

Сердце у меня рассыпалось на миллион кусочков.

– Позови его, – потребовала я.

– Он сейчас не хочет с тобой разговаривать, – сообщил Джеймс извиняющимся тоном.

– Немедленно дай ему трубку! – Я почти орала.

Пиппа погладила меня по ноге и поймала мою руку, которая бессмысленно трепыхалась в воздухе, явно пытаясь ухватиться за что-то осязаемое, за что-то такое, что поможет мне удержать равновесие, – при том что я уже успела сесть.

В трубке послышалось невнятное бормотание. И потом – голос Адама.

– Я принял решение, – будничным тоном сообщил Адам. Как он вообще может так холодно со мной говорить? – Мы откладываем свадьбу. До тех пор, пока мама не оправится.

– Но…

– Назад пути нет, Эм. Я уже начал всех обзванивать – во всяком случае, тех, чьи номера у меня есть. И я поговорил с нашим турагентом, она обещала выяснить, что будет, если мы перенесем путешествие или потребуем деньги обратно.

Если кровь действительно может застыть в жилах, именно это со мной и произошло. Страшный холод зародился где-то в моей шее, пополз вниз, проник в грудную клетку, в кишки, принялся вихрем носиться у меня внутри. Когда он добрался до горячей кислоты, скопившейся у меня в желудке, я швырнула телефоном в Пиппу и убежала в ванную. Меня выворачивало наизнанку.

Казалось, ее голос доносится откуда-то из-под воды. Я не могла разобрать ни слова, свесив голову над унитазом, от одного вида которого у меня все скрутило внутри. Обжигающая желчь подкатила к горлу.

В какие-то секунды Пиппа подлетела ко мне, упала рядом со мной на колени, придержала волосы, стала массировать спину.

– Все будет хорошо, – зашептала она. – Я все улажу.

Я хотела покачать головой, но вместо этого меня снова вырвало.

Пиппа силой заставила меня принять душ и как следует вымыть голову, обещая, что тогда мир покажется мне чуть менее страшным местом.

Я дала ей свою книжку с адресами и телефонами. К тому времени, когда я вернулась в гостиную, оставалось связаться лишь с отелем и с бюро регистрации.

– Боюсь, этим тебе придется заняться самой, – сказала она. – А то мало ли, вдруг подумают, что я мошенница.

Я печально кивнула, соглашаясь с ней.

– Сделаю нам пока по чашке чая, – заявила она, удаляясь на кухню и принимаясь подчеркнуто громко стучать чашками и дверцами шкафов.

– Бог ты мой, это очень необычно, – без всякого сочувствия сказала сотрудница отеля, отвечавшая за свадебные мероприятия. – Никто еще так поздно не отменял.

– У нас не было выбора, – кисло ответила я, почти не понимая, что она говорит. Успела переключиться на автопилот. Я уже была не способна испытывать какие-то чувства, нормально вести себя с реальными людьми и эмоциями. Была как робот, выполняющий заранее запрограммированные движения. И опасающийся короткого замыкания у себя в системе.

Я смутно осознала, что телефон вынимают у меня из руки.

– Привет, это Пиппа Хокинс, официальная подружка невесты. Готова помочь вам во всем, что еще понадобится…

Я уронила голову на стол, прямо на сложенные руки. И затряслась от рыданий, которые начинали овладевать всем моим телом.

31

Адам явился за час до того времени, когда мы должны были пожениться. В его отсутствие в нашу квартиру потоком шли люди – утром, днем и вечером. Все они хотели узнать, в каком я состоянии. Убедиться, что от расстройства я не прыгнула с моста. Но в результате из всех них оставалась одна только Пиппа, когда он наконец вернулся домой. В довольно-таки растерзанном виде. С раскрасневшимся лицом.

Я успела уже тысячу раз представить себе этот момент. Но сейчас, когда он стоял передо мной, а я сидела за обеденным столом, он казался мне почти случайным человеком, которого я когда-то немного знала. Это был не тот мужчина, которого я любила и с которым жила все эти восемь месяцев. Было такое ощущение, словно мы когда-то, в наших прошлых жизнях, мельком встретились, а теперь я почти не помню подробностей этой встречи. Возможно, таким образом мой мозг защищался от реальности. Чтобы смягчить удар от происходящего на самом деле.

Краем глаза я заметила, как Пиппа берется за куртку, но я не отрываясь смотрела прямо на него, словно бросая ему вызов: ну-ка, скажи мне что-нибудь, возрази. А он избегал моего взгляда.

– Я пойду, – сообщила Пиппа. – Ничего?

Я кивнула, не сводя глаз с Адама.

Печаль, стыд, смущение – все это уже сменилось во мне самым настоящим гневом. Он клокотал так близко к поверхности, что я чувствовала себя диким зверем, которого изо всех сил удерживают на поводке. Достаточно одного его слова, любого, – и поводок порвется.

– Мне нужно, чтобы ты поняла, – произнес он.

Я вылетела из кресла, опрокинув его.

– Не смей говорить, что мне делать, – бросила я. – Я тут пережила все эмоции, какие только бывают. И ты смеешь сюда являться и поучать меня? Ах, тебе нужно, видите ли, чтобы я поняла?

Какое-то время мне даже казалось, что он поднимет на меня руку. Он расправил плечи, напружинил грудь. Но потом обмяк, словно проколотый воздушный шарик. Из него в буквальном смысле вырвалась струя воздуха. Я не знала, какой вариант мне больше по душе. Если бы он попытался дать мне сдачи, я бы, по крайней мере, могла чему-то противостоять, с чем-то спорить. Но эта выпотрошенная версия былого Адама производила жалкое впечатление. К этим крошащимся развалинам человека трудно было питать уважение. Я хотела, чтобы он постоял за себя, показал, что он – личность, что с его мнением нужно считаться. А вместо этого он кучей свалился у моих ног, как ребенок.

– Нам надо поговорить, – произнес он тихо.

– Ты чертовски прав.

– Как взрослым людям. – Он вытащил стул из-под другой стороны стола (этот стол только и мешал мне броситься на него). Устало уселся. У него был измотанный вид. Но я и сама вымоталась.

Мне вдруг подумалось: а если она сказала ему правду? А если у нее хватило духу признаться ему, что она сделала? Я попыталась представить себе эту сцену, но не смогла.

– Ну? – спросила я.

– Тебе нужно успокоиться, – заметил он.

– Опять ты меня поучаешь. Если мы хотим куда-то продвинуться, лучше тебе это прекратить.

Он повесил голову:

– Прости.

– Итак. Учитывая, что я не сделала абсолютно ничего плохого, было бы славно, если бы для начала ты попытался объяснить, где ты, черт возьми, шатался. И почему до тебя не удавалось дозвониться около полутора суток. – Я кусала внутреннюю сторону губы и чувствовала на языке металлический вкус крови.

– Я могу попытаться объяснить, только как я себя чувствовал. Как я все это чувствовал, – произнес он.

Скрестив руки на груди, я ждала продолжения.

– Я был совершенно готов сегодня жениться. Тебе надо это знать.

Выражение моего лица не изменилось.

– Но когда мама сообщила нам эту новость, мне показалось, что весь мой мир рушится. И вокруг меня все тоже стало осыпаться. Я думал про свадьбу, про медовый месяц, про мамин диагноз, и все это казалось каким-то нереальным.

– Ты утратил адекватный взгляд на мир, – предложила я уточняющую формулировку.

– Может, и так. Но главное – мне казалось, что я просто не в состоянии что-то делать. Я не мог войти в эту церковь и не расклеиться.

– Никто от тебя не требовал стоицизма, – заметила я. – Ты собирался жениться, а перед этим тебе сообщили, что у твоей матери рак. Если ты в таких обстоятельствах ведешь себя эмоционально, всем это понятно.

– Но это походило на самый настоящий приступ паники, Эм. Мне что-то сдавливало грудь, а мозг у меня просто парализовало. К свадьбе я бы не смог собраться, взять себя в руки.

– И тем не менее – вот ты передо мной. Судя по всему, уже сумел преодолеть свой кризис. И до назначенного времени еще сорок пять минут, – проговорила я с горечью.

– Сумеем ли мы это пережить и пойти дальше? – спросил он, не поднимая головы.

– Мне надо будет немного побыть одной, чтобы во всем этом разобраться.

Он поглядел на меня, и лицо у него выражало отчаяние.

– Мне все равно, куда ты отправишься, – сообщила я. – Но здесь я тебя видеть не желаю. Пока не решу, чего я хочу.

– Ты что, серьезно? – произнес он.

Я не удостоила его ответом.

– Мама с папой сегодня переночуют здесь, – добавила я, помолчав. – Поскольку они думали, что отправляются на свадьбу дочери, и теперь им больше нечего делать. Пиппа и Себ тоже тут будут, так что…

Он поднялся со стула:

– Тогда пойду соберу кое-какие вещи.

– Да-да, собери, – произнесла я, поворачиваясь к нему спиной. Я пошла на кухню и налила себе хороший бокал совиньон-блан.

Чуть позже я услышала, как он осторожно закрывает за собой входную дверь. Только тогда я упала на диван и заплакала – сама не зная из-за чего. Потому что сегодняшний день должен был стать днем моей свадьбы, но так и не стал? Или потому что Памми все-таки наконец победила? Я в буквальном смысле расхохоталась ей в лицо, когда она сказала, что Адам женится на мне только через ее труп. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

32

Я десять дней не отвечала на звонки Адама. Не потому что играла в какие-то игры, не потому что хотела привлечь к себе его внимание. Мне действительно хотелось побыть одной, вне его влияния, – чтобы разобраться в том, чего же я хочу. Я заставила себя выйти на работу, хотя перед этим договорилась об отпуске. Я наивно верила, что это возвращение на службу придаст хоть какой-то смысл моей жизни. Но когда я увидела, что Адам ошивается возле моего офиса, поняла, что больше не могу его игнорировать. Все это время я не знала, что почувствую, когда увижу его в следующий раз, да и почувствую ли что-нибудь вообще. Но у меня буквально перехватило дыхание, едва я его завидела, так что я решила: это что-нибудь да значит. Из меня словно выкачали весь воздух.

– Это нечестно. Ты не можешь вот так взять и отмахнуться от меня, – канючил он.

– Не говори мне о том, что честно, а что – нет. – Я, не замедляя шага, двигалась к станции метро «Тоттенхем-Корт-Роуд». – Мне нужно время. И свободное пространство.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Я не готова вести эту беседу здесь и сейчас. – Я зашагала быстрее.

– Ты не можешь хотя бы на минутку остановиться?

Я повернулась к нему. Он похудел. Его хорошо скроенный костюм висел на нем как на вешалке, а на ремне уже не хватало дырочек, чтобы как следует держались брюки: я могла бы просунуть ладонь между его штанами и животом. Глаза у него запали, черты лица заострились. Похоже, он ни разу не брился с тех пор, как я его последний раз видела.

– Зачем? – гавкнула я, уже зная, что кусаться не стану. У меня больше не оставалось на это энергии. Я всю ее потратила.

– Ну пожалуйста, давай просто сядем и все обсудим. Можно?

Я посмотрела вдаль, на площадь Голден-сквер с ее горделивыми желтыми нарциссами. Солнце уже садилось, и сидеть на здешних скамейках было бы холодновато. Я указала на угловое кафе:

– Пять минут. Можем зайти и выпить кофе.

Хотя мне страстно хотелось чего-нибудь покрепче.

– Спасибо, – произнес он с искренней благодарностью.

Забавно, что эти вымоленные им у меня пять минут ушли на разговоры обо всем, кроме того, что нас сюда привело. Я поведала ему, что малютка Софи уже ходит, а он – что собирается продлевать свой абонемент в тренажерном зале. Было страшно неловко поддерживать светскую беседу с мужчиной, с которым я когда-то жила. С таким же успехом он мог быть совершенно незнакомым мне человеком – такую отчужденность по отношению к нему я испытывала. Осознав это, я чуть не уронила жгучую слезу, но сумела сдержаться – постаравшись некоторое время не моргать.

Медленно протекло еще пять минут. В этот промежуток времени уложился и тот момент, когда мы оба посмотрели в окно, словно не зная, что сказать друг другу.

– Мы сидим тут уже десять минут, а ты так и не спросила про маму, – заметил он.

Мне это и в голову не приходило. Зачем бы? Я и так знала, что у нее все отлично. Что она свободна и от рака, и от совести, и от нравственных норм.

– Ах, извини. – Я не могла изгнать из своего голоса эти ядовитые интонации. – Как там Памми?

– У нас не получится двинуться дальше, если ты не сумеешь принять ее и то, что произошло, – заявил он. – Никто в этом не виноват, Эм. Просто жизнь иногда так поворачивается.

– И мне следует ее простить, потому что она говорит, что больна? – осведомилась я.

– Она не просто говорит, что больна, она действительно больна, – строго возразил он. – Что ты почувствуешь, если, не дай бог, что-нибудь случится?

Я пожала плечами. Мне было на это совершенно наплевать.

Он внимательно поглядел на меня прищуренными глазами:

– Тебе нужно посмотреть на вещи шире. Мы можем пожениться когда угодно. Маме, возможно, уже недолго осталось.

– Вот именно. Поэтому ты поступил неразумно, – подчеркнула я. – Нам следовало пожениться, когда мы планировали. Чтобы твоя мама успела побывать на нашей свадьбе.

– Может, и так. Но как вышло, так вышло. Теперь нам нужно справиться со всем этим вместе.

– Ну так что, как дела у Памми? – Я предпочла проигнорировать его завуалированную мольбу.

– Спасибо, у нее все хорошо, – ответил он с некоторым сарказмом. – На прошлой неделе мы с ней ходили на первый сеанс химии. Скоро еще один.

В меня словно врезался десятитонный грузовик.

– Вы с ней?

Он кивнул:

– Ну да. Я ее в прошлый понедельник сам возил в больницу. Просто хотел убедиться, что все пройдет нормально. Ты бы и сама так поступила со своей мамой, Эм, ты же знаешь.

У меня это не укладывалось в голове. Он ходил вместе с ней? На ее выдуманный прием у врача? Какого черта, как она ухитрилась это провернуть?

– Им приходится переносить такие жуткие вещи, – продолжал он. – У мамы пока не очень тяжелые последствия, ее просто немного тошнит и мучает усталость. Но врачи предупредили ее, что со временем будет только хуже. – Он потер глаза. – Да уж, такого врагу не пожелаешь.

Меня так потрясла эта новость, что я даже не нашла в себе сил потянуться к нему, в утешение сжать ему руку. Впервые после «объявления», которое она тогда сделала, я задумалась: может, это и в самом деле правда? От этой мысли меня окатило жаром от пальцев ног до шеи. Щеки у меня запылали. Я постаралась понезаметнее высвободиться из пальто, чтобы хоть немного остыть.

До этого мне ни разу не приходило в голову, что она говорила правду. А тут я вдруг подумала, в каком свете я себя выставила. Как мое недавнее поведение воспринимали окружающие. Я делала ставку на то, что ее вранье раскроется. Что все поймут: она – жестокая обманщица. Но если ее слова – правда… что тогда?

– А как там… внутри? – выдавила я из себя. – Я хочу сказать – в больнице.

Мне надо было убедиться, что он действительно говорит именно то, что я думаю.

– Они стараются, чтобы пациентам было как можно комфортнее. – С каждым произносимым им слогом сердце у меня все больше проваливалось в пятки. – В палате еще несколько женщин, все они… проходят через то же самое. Это маме помогает, потому что… ну, ты ее знаешь, она не из тех, кто тихо сидит в уголке. – Он улыбнулся. – Так что ей даже полезно поболтать, разузнать, что ее ожидает в ближайшей перспективе, как-то подготовиться. А еще это помогает ей осознать, что она не одна. Думаю, это самое главное.

Он грустно склонил голову и добавил:

– Хотя перспективы не самые радужные, Эм.

Плечи у него ссутулились и задрожали, грудь стала судорожно подниматься и опускаться.

Не вставая, я обогнула столик, придвинувшись по скамье поближе к нему. Он все всхлипывал. Я обхватила его одной рукой, и он, хоть и не сразу, стиснул мою кисть, поднес ее к губам.

– Я тебя люблю, – прошептал он. – Мне так жаль.

– Ш-ш, все в порядке.

Я не знала, что еще сказать. Я так долго терзалась всеми этими мыслями, думала о том, как все это несправедливо. О заговоре, который, как мне казалось, Памми плетет вокруг меня со дня нашего с ней знакомства. И все это время я совершенно не думала о том, что испытывает Адам. Я считала его просто болваном, ничтожеством, позволяющим водить себя за нос. Но он-то чувствовал себя иначе. Он был убит горем. Он отменил свадьбу с любимой женщиной. И он верил (потому что не имел оснований не верить), что его мать умирает.

– Пожалуй, это не лучшее место для такого разговора, – заметила я с печальным смешком. Мы смотрели, как за окном бодро вышагивают пешеходы.

– Вероятно, да, – согласился он. Повернувшись, он запечатлел влажный поцелуй у меня на лбу. – Приедешь повидаться с мамой? Она очень хочет тебя видеть. Чтобы сказать тебе, как ей жаль. Просто не верится.

Я невольно отстранилась – совсем чуть-чуть.

– Как-то даже не знаю, – проговорила я. Мне больше не удавалось нормально управлять своими мыслями. И тем, как они вылетают из моих уст.

– Ну пожалуйста. Это так много для нее значит. Для нас обоих.

Я кивнула:

– Ладно. Может быть.

– У нее в следующую среду снова химия. А у тебя по средам как раз выходной. Не сумеешь подъехать к нам после сеанса? Конечно, это если… если мне по-прежнему нельзя возвращаться домой. А то мы с тобой могли бы приехать к ней вместе.

Я уже толком не понимала, что происходит. Я ни в чем не была уверена. Я думала, Адам сумеет разогнать рой мыслей, кружившихся в моей голове. Но теперь я узнала, что он опять собирается поехать в больницу вместе с Памми. И мои мысли зажужжали и закружились еще бешенее, пока не начали биться мне в виски.

33

Эту мучительную головную боль вызывало не возвращение Адама домой. На меня давила мысль о том, что мне придется увидеться с Памми. Я так и чувствовала, как напряжение сковывает мне плечи, карабкается вверх по шее.

Я инстинктивно распахнула холодильник, чтобы достать бутылку вина, но тут же одернула себя. Алкоголь неплохо приглушал зуд моих нервных окончаний, но я не могла постоянно опираться на него, как на костыль. Мне нужно было уметь стоять без подпорок. И существовать, настроившись на волну своего мозга и своего тела. Чтобы по-настоящему ощущать то, что они чувствуют. А не прозябать в этом тумане депрессии и отрешенности, который окутывал меня на протяжении двух недель.

Взглядом полным желания я посмотрела на бутылку совиньон-блан, охлажденную до идеальной температуры. Видимо, ее принесла Пиппа, когда в воскресенье вечером зашла ко мне пообедать. Даже удивительно, что эта бутылка продержалась так долго – настоящее чудо. Собственно, я и тогда не собиралась пить, но, когда я сказала Пиппе, что встретилась с Адамом, она потребовала от меня подробностей и заявила, что сейчас приедет.

Она сидела на диване, удивленно приоткрыв рот, пока я расхаживала перед ней, излагая все детали нашего разговора с Адамом (несомненно, очень для нее скучные). Несмотря на очевидный стресс, который я испытывала, мне было очень приятно, что Пиппа снова рядом. Мне не хватало нашей совместной жизни, нашей болтовни. Среди всех живых и неживых объектов, существовавших в моей жизни, она больше всего походила на мой второй мозг. Когда мой собственный начинал изрыгать чушь, именно она становилась тем голосом разума, в котором я так часто нуждалась.

– Ты уверена, что поступаешь правильно? – спросила она. – Я насчет того, что ты разрешаешь ему вернуться.

Ломая руки, я мучительно медленно кивнула. Теперь я не была уверена даже в своих собственных решениях.

– Но тебе по-прежнему придется иметь дело и с ней, – напомнила Пиппа. Ей до сих пор не удавалось заставить себя произнести имя Памми. – Она всегда будет где-то поблизости. Стоит ли того Адам?

– Я его люблю, Пип. Как еще прикажешь мне поступить? И потом, давай пока попробуем относиться к ней беспристрастно. Может, она говорит правду.

– Не-а. Я не готова на это клюнуть, – ответила она, покачивая головой. – Помнишь, как я шутила, что в мире не так уж много опасных психопатов, которым за шестьдесят?

Я кивнула.

– Ну так вот – я ошибалась, – проговорила Пиппа.

Мы засмеялись.

Тут у меня зазвонил мобильный, и мы обе вздрогнули.

– Алло? – Я еще смеялась.

– Как ты там, незнакомка? Приятно слышать, что у тебя довольный голос, – сообщил Себ.

Я тут же ощутила себя виноватой, почувствовав, что мне следовало бы забраться обратно под свой воображаемый панцирь грусти. Но тут я поняла, что расхохоталась впервые за две недели. И ведь я ничего такого не сделала, верно? Хотя, решила я, сейчас Себ объяснит мне ровно противоположное.

– Прости, – сказала я. – Я была сама не своя.

– Настолько, что не могла довериться другу? Чтобы он помог тебе справиться?

Я вздохнула, мучительно осознавая, что несколько раз ему не перезвонила, постоянно обещая себе, что сделаю это завтра. Но так и не заставила себя это сделать, и меня грызло чувство вины. Наши с ним отношения никогда не требовали напряженной работы. Я могла придумать только одну причину, по которой они стали такими. Но мне следовало казнить лишь себя – за то, что позволила постороннему влиянию подточить ту особую нить, которая нас связывала.

– Прости меня, пожалуйста. Мне очень, очень жаль, – выговорила я.

– Ты дома? Можно к тебе? – спросил он.

Я помедлила в нерешительности:

– Э-э…

– Ничего страшно. Видимо, ты занята, – удрученно произнес он.

Какого черта, что это я вытворяю?

– Разумеется, приходи. Тут со мной Пиппа. Очень здорово будет с тобой увидеться.

Войдя, он целомудренно чмокнул меня в щечку, хотя в таких обстоятельствах я ожидала от него совсем другого: мне казалось, что он должен меня крепко обнять. Мы неловко поболтали за первой бутылкой вина, старательно обходя тот вопрос, который словно бы клином вонзился между нами, отдаляя нас друг от друга. Но я не знала, что это за вопрос. Он вел себя сдержанно, без своего обычного оживления. Из-за этого я насторожилась: я все время ждала, когда он ошарашит меня каким-нибудь заявлением. Я прекрасно знала, что избегала его с тех пор, как мы отменили свадьбу. Но ведь с тех пор я вообще избегала всех – если не считать Пиппы и моей мамы. При этом я в глубине души понимала, что Себ всегда поддерживал меня в непростые времена – и поддержал бы теперь. И он тоже это знал.

Лишь приступив к откупориванию второй бутылки пино-гриджо, он спросил:

– Почему ты не хотела, чтобы я пришел на твою примерку? Какова истинная причина?

За этот час в моей голове промелькнуло множество сценариев дальнейшего развития беседы, но этот я как-то упустила из виду. Я тут же почувствовала, как щеки у меня заливаются краской.

– Я уже тебе говорила, – отчеканила я. – Решила не показывать тебе платье раньше времени. Мне хотелось, чтобы ты его увидел только в великий день.

И я подумала: ведь это же правда? Во всяком случае, за прошедшее время я часто старалась убедить себя, что так оно и есть.

– Значит, это совершенно не связано с тем, что тебе говорила Памми? – Он поднял на меня взгляд, оторвав его от бутылки, стоявшей между его ногами.

– Что? Когда? – Хотя меня уже накрыла волна тошнотворного осознания.

– Когда вы с ней в Португалии беседовали у бассейна.

Неужели он действительно это сказал? Я повернулась в Пиппе за подтверждением. Но она лишь пожала плечами.

– Прости, я не совсем тебя поняла. – Я рассчитывала обличить его в том, что он блефует.

– Я сидел на скамейке по другую сторону живой изгороди, – пояснил он. Сердце у меня запрыгало. Я отчаянно пыталась вспомнить все, что я тогда сказала Памми.

– И я, честно говоря, надеялся, что, когда ты говорила, что всегда выберешь меня, а не ее, ты действительно имела это в виду. Более того, я был в этом уверен.

Приоткрыв рот, я уставилась на него:

– Но… я и правда имела это в виду. Я хочу сказать – я так и выбирала.

Он с сомнением поднял брови:

– И тем не менее, как только мы прилетели обратно, ты сообщила мне, что не хочешь видеть меня на примерке. А после того, как отменили свадьбу, я от тебя ни звука не слышал. Эм, я не хочу тебя обременять, так что если мое присутствие в твоей жизни тебе только в тягость, тогда я предпочел бы, чтобы ты просто сказала…

Я бешено замотала головой. Его слова задели меня за живое, и я словно бы пыталась вытрясти из своего мозга их истинность.

– Не в том дело, – проговорила я.

– Значит, это у Адама со мной какие-то проблемы? – осведомился Себ.

Я вспомнила, как мы с ним тогда сидели в кино, еще до того, как он вообще впервые увидел Себа. И еще один наш разговор – его язвительные замечания, когда он узнал, что Себ увидит мое платье раньше, чем он. Но я отодвинула эти сомнения на задворки сознания.

– Не глупи, – призвала я его. – Адам никогда бы не счел тебя угрозой. Это просто Памми была в своем репертуаре… ты же знаешь, какая она. – Я подошла к нему, обхватила его одной рукой. – Мне очень жаль, если ты подумал, что я веду себя так бесцеремонно по какой-то другой причине. Я хочу сказать – не из-за стыда и смущения насчет свадьбы.

Тут-то он и заключил меня в теплые дружеские объятия – те, которых я от него ждала и хотела, едва увидела его на пороге.

– Но это же я, – заметил он. – Когда это мы позволяли встрять между нами всякому там смущению и стыду?

Я улыбнулась.

– Если что, я всегда рядом, – добавил он. – В горе и в радости.

– Черт побери, – вставила Пиппа. – Может, это вам надо пожениться.

Мы все расхохотались. А ведь всего несколько дней назад такой хохот казался немыслимым.

Вот как это было. Но теперь я сидела с Адамом в его машине, и мы ехали в сторону Севенокса, и жизнь уже не казалась мне такой беззаботной, и я жалела, что не выпила – просто чтобы перестать так нервничать. В голове у меня все путалось. Я, что называется, с трудом различала лес за деревьями.

– Ты как, в порядке? – Адам улыбнулся: он явно заметил мое волнение.

Я улыбнулась в ответ, и он взял меня за руку.

– Все будет хорошо, – успокаивающе произнес он.

Я в этом сомневалась. Но тут я напомнила себе, что речь теперь идет не обо мне. Речь о Памми, у которой рак – а может, и нет. Мои мысли на сей счет маятником качались то в одну, то в другую сторону, вот только маятник в девяти случаях из десяти останавливался на втором варианте. Но я пообещала себе: пока не буду абсолютно убеждена, что верен именно второй вариант, стану предполагать худшее. Как ни странно, я чувствовала, что тяжесть у меня на душе делается чуть меньше, когда я позволяю себе поверить, что она говорит правду. По крайней мере, в таком случае у нас было нечто осязаемое, с чем мы могли иметь дело. И мы все могли принять участие в этой работе – помогать ей побороть болезнь. А вот если она врет и на самом деле не больна…

– Ах, Эмили, дорогая, как приятно тебя видеть, – заговорила она, обнимая меня в дверях. – Я просто не нахожу слов – мне так жаль, так жаль. Честное слово, мне очень, очень жаль. Я бы никогда не вымолвила ни словечка, если бы хоть на мгновение могла подумать, что…

Я натянуто улыбнулась. Больна она там или нет, это не обязывает меня ее любить.

– Милый! – воскликнула она, когда к ней приблизился Адам. – Господи, как мне тебя не хватало.

– Меня не было всего пару дней. – Он рассмеялся, делая большие глаза.

– Да, да, я знаю. Ты должен быть дома с Эмили, твое место там.

Я не знала, кого она пытается в этом убедить – нас или себя.

– Как вы? – спросила я, изо всех сил изображая неподдельный интерес. – Как вы себя чувствуете?

Она опустила глаза.

– Ну, знаешь, бывало и получше, но я не могу жаловаться. Меня не слишком сильно тошнило. К тому же волосы у меня пока не выпадают. – И она похлопала себя по темени.

– Дорогие дамы, не пройти ли нам в дом, пока об этом не узнала вся улица? – спросил Адам, направляя нас в холл с его низким потолком.

– О, конечно, – отозвалась она. – Просто я так рада, что вы здесь. Вы оба.

Она взяла меня за руку, провела в заднюю гостиную.

– Как у тебя дела? – спросила она почти с искренним любопытством. – Я столько о тебе думала.

Я глянула на Адама, и он ответил мне теплой улыбкой, словно гордый отец ребенка, делающего огромные успехи. Он покупался на каждое слово, которое она произносила. Он плясал под ее дудку. Я ощутила вполне реальный укол разочарования. Ничего не изменилось, ничего.

– У меня в общем-то все отлично, – соврала я.

Повисла неловкая тишина. Мы с ней стояли, меряя друг друга взглядами, но Адам, казалось, совершенно не замечал всех этих тонкостей.

– У нас не очень много времени, – напомнил он. – И дороги сейчас порядочно забиты.

– О, тогда нам надо ехать. – Памми взяла с кресла кардиган и сумочку. – А болтовню отложим на потом.

Я выдавила кривую улыбку.

– Кстати, я сделала несколько сэндвичей – на случай, если тебе захочется перекусить, – сообщила она мне. – Просто снимешь пленку. А в кладовке стоит жестянка с пирогом. Он с лимонной цедрой. Я сама его испекла, – добавила она гордо.

– Просто замечательно. – Я сама чувствовала всю фальшь нашего разговора. Уже и не припомнить, когда мы в последний раз обменивались такими любезностями. – Не стоило так утруждаться.

– Глупости. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать, тебе ведь пришлось так далеко ехать. И потом, мы все равно долго там не пробудем. Они меня просто подключат к этой штуке, а потом мы будем совершенно свободны. – Она приподняла рукав блузки, показав марлевую салфетку на внутренней стороне руки. – Может быть, нам удастся как следует поболтать, когда я вернусь?

Я кивнула, но покосилась на Адама.

– Ты разве не хочешь, чтобы Эмили поехала с нами? – Казалось, он уловил мою растерянность. Я и представить себе не могла, что они отправятся без меня.

– Господи помилуй, конечно нет, – отозвалась она. – Это совершенно незачем. А когда вернусь, попьем чаю с пирогом, хорошо? – Она посмотрела на меня, потом на Адама. Мы оба молча кивнули.

– Прости, я не знал. Видишь, она ожидала, что ты останешься здесь, – прошептал Адам, наклоняясь ко мне, чтобы поцеловать на прощание. – Постараюсь обернуться побыстрее.

– Не беспокойся, – выдавила я. – До встречи.

– Чувствуй себя как дома, – призвала меня Памми, когда они уже выходили.

Я наблюдала, как она ковыляет по дорожке. Потом она сказала Адаму, как ему следует поступить с ее сумочкой. Потом он помог ей усесться в машину, бережно поддерживая ей голову, когда она медленно опускалась на пассажирское сиденье.

Налив себе чашку чая, я села на диван, размышляя, на что бы употребить эти несколько предстоящих мне пустых часов. В чужих домах мне всегда бывало неуютно в отсутствие хозяев. Как-то действует на нервы, когда тебя окружают чужие вещи, к которым тебе не следует притрагиваться. Я взяла со столика журнал «Леди» и пролистала его. Но оказалось, что все статьи и рекламные объявления в нем ориентированы на жизнь, совсем не похожую на мою. Увы, в данный момент мне как-то не требовался ни дворецкий, ни телохранитель, ни экипаж яхты.

Я подумывала включить телевизор – просто чтобы разогнать тишину фоновым шумом. Но тут я заметила в углу музыкальный центр: старомодный комбайн, где все компоненты расположены один над другим. Имелся тут и CD-чейнджер – на три диска. У меня в подростковые годы была такая же система, и я помню, как мы с папой, осваивая ее, убили почти всю середину дня на то, чтобы осилить инструкцию, изобиловавшую техническими терминами. Времена с тех пор изменились, техника шагнула далеко вперед, и все равно я далеко не сразу смогла отыскать «ВКЛ» и кнопку, выдвигающую лоток для дисков. В лоток был вставлен диск – «Главные хиты» Саймона и Гарфанкела, любимцев моей мамы. Так что я задвинула его обратно и нажала на воспроизведение. Комнату заполнило бренчание первых гитарных аккордов «Миссис Робинсон», и я мысленно перенеслась в те субботние утра, когда мы со Стюартом сидели на диване, а мама пылесосила вокруг наших ног. «Поднять!» – приказывала она, и мы оба хихикали.

Фотоальбомы, которые Памми так гордо листала в день моего самого первого визита, выстроились на полке над стереосистемой, между двумя средних размеров колонками. Я прошлась взглядом по корешкам. Годы были жирно обозначены черной ручкой. Я помнила лишь, что альбом, который она мне тогда показывала, был в темно-бордовой кожаной обложке. Но теперь, потрогав их, я поняла, что это лишь дешевенькая пластмасса, силящаяся выдать себя за натуральную кожу. Я не без труда вытащила первый из трех темно-бордовых томов: он цеплялся своей липкой обложкой за соседей. Все его страницы оказались переполнены молодыми Памми и Джимом. Видимо, любовь только-только запустила в них когти: они с обожанием глядели друг на друга, а всем окружающим оставалось лишь смотреть в объектив. Как выяснилось, Адам – вылитый Джим в возрасте двадцати с чем-то лет. А Джеймс походил на отца еще сильнее. Джим горделиво обнимал Памми за плечи, и его присутствие служило как бы предостережением для всех ее потенциальных воздыхателей. На другом фото Памми позировала на капоте «Хиллман-Импа» в цельнокроеном платье с геометрическими узорами, а ее подружки, с вытянувшимися физиономиями, теснились внутри – как им и полагалось. Я так и представляла себе завистливые разговоры, которые они при этом вели, – когда шикарный Джим поднимал фотоаппарат, восхищаясь своей девушкой. Следующая страница: пикник, Памми, Джим и их друзья возлежат на пляжном одеяле. Они укрылись между песчаными дюнами, но края одеяла все равно вздымает мощный ветер. Наверняка это летняя Англия. Может быть, где-то на южном побережье – Камбер-Сандс или Лейсдаун. Я вообразила себе ту свободу, которую несла с собой молодость, выпавшая на конец шестидесятых, и ощутила укол зависти. Видимо, они чувствовали себя владыками мира. Такая беспечная жизнь. Ничто тебя не сдерживает, ничто тебя ни к чему не привязывает. Я подумала: интересно, будет ли наше время казаться таким же, когда мы станем оглядываться на него много лет спустя?

На снимке фигурировали четыре пары: мужчины со своими бакенбардами, девушки со своими кудряшками, явно сделанными при помощи самодельных бигуди (изготовленных из жестянок от кока-колы). Все они улыбались. И тем не менее у меня сохранялось стойкое ощущение, что это – Шоу Памми и Джима. Они явно считались Элвисом и Присциллой этой компании. Они всегда царили в этом мирке, и всегда все смеялись их шуткам.

Итак, похоже, Памми всю жизнь пользовалась огромным вниманием окружающих. Именно в таких ситуациях ей было комфортно. Видимо, она по наивности полагала, что это как-то подтверждает ее ценность, что без всего этого драматизма она лишится значимости. Мне подумалось, как это, наверное, утомительно – постоянно стремиться, чтобы на тебя упал луч прожектора.

Ближе к концу альбома среди черно-белых снимков стали появляться промельки цвета: монохромность постепенно сменялась жизнеподобным поляроидным сиянием. На лицах тех, кого фотографировали таким способом, читалось восторженное изумление, совершенно искреннее. Все эти люди, казалось, дивятся очередному безумному изобретению современности. Интересно, а мои внуки (или уже дети) тоже будут, просматривая фотки на древнем айфоне, видеть на наших лицах такое же зачарованное удивление?

Я вспомнила, что уже видела первое изображение на начальной странице следующего альбома: фото, где Джим с Адамом стоят у пруда и кормят уток. Адам, с половинкой куска хлеба в руке, взирает на отца во всех смыслах снизу вверх – с выражением восторженного трепета. Мне подумалось: а если бы они знали, что им отпущено провести вместе так мало времени, они бы сделали что-нибудь иначе? Говорят, никто из нас не захотел бы заранее знать, когда умрет, даже будь это возможно. Но когда я смотрю на такие снимки, то невольно задумываюсь: может, лучше было бы знать. Чтобы разумнее использовать свое время. Проводить его с теми, кого мы любим.

Я откинулась на спинку дивана, держа альбом на коленях, и быстро долистала его до последних страниц: я помнила, что где-то там видела фотографию Адама и Ребекки. Тогда Памми как раз оставила альбом открытым именно на этом месте. Теперь, когда я об этом подумала, мне в который раз пришло в голову: все, что Памми делала, с самого начала было тщательно выстроено, скрупулезно спланировано для того, чтобы вселить в меня беспокойство и тревогу. Никто другой этого бы не заметил: в этом она была мастерица. «Вот добрая душа», – умилялись все, когда она столь заботливо приготовила гигантский рождественский обед, хотя знала, что я только что съела такой же. И то же самое все восклицали, когда она тайком устроила так, чтобы давно исчезнувшая из моей жизни подруга объявилась на моем девичнике, хотя Памми отлично знала, что эта подруга в свое время переспала с моим тогдашним молодым человеком (а следующим моим молодым человеком стал уже Адам). Ну да, ну конечно, ну разумеется. «Славная, милая Памми».

Я листала альбом то назад, то вперед, а потом снова назад, – ища фотографию Ребекки. Это явно был тот самый альбом: глядя на все снимки в нем, я вспоминала, что уже их видела. Я снова перелистала его – страницу за страницей. Но не нашла тот снимок и подпись «Дорогая Ребекка – мне каждый день тебя не хватает».

Что за чертовщина? Где же эта фотография? Зачем она ее вынула? Я окинула взглядом комнату и увидела несколько выдвижных ящиков под стереосистемой. Конечно, я и так уже достаточно вторглась в ее частную жизнь, без спросу заглянув в эти фотоальбомы, но я чувствовала, что мне нужно пойти дальше – несмотря на волнение, от которого у меня все так и дрожало внутри. Я осторожно потянула один ящик на себя. В нем виднелись пачки чековых книжек (все использованные), стянутые резинками. Из распухших пластиковых папок вываливались банковские выписки, квитанции. Я приподняла их, стараясь не особенно менять положение, и извлекла верхнюю чековую книжку из-под тугой резинки. Одним пальцем пролистала корешки. Все аккуратно заполнено: дата, адресат платежа, уплаченная сумма. Я бегло просматривала надписи: British Gas, Southern Electric, Адам, Homebase, Virgin Media, Адам, Waterstones[13], Thames Water, Адам. Присмотревшись, я обнаружила, что Памми годами выплачивала Адаму 200 фунтов в месяц. Но когда я попыталась найти записи о таких же выплатах Джеймсу (в конце концов, это было бы только справедливо), то ничего такого не обнаружила. Недоумевая, я осторожно уложила все обратно в ящик и попыталась уговорить себя остановиться на этом. Но у меня появилось такое чувство, словно я зацепила краешек старой раны, давно покрывшейся коростой, и теперь не успокоюсь, пока не сковырну эту корку целиком. Я оправдывалась, уверяя себя, что охочусь за исчезнувшей фотографией. Но этой женщине явно многое приходилось скрывать. И я чувствовала дрожь возбуждения при мысли о том, что еще я могу тут найти.

Другой ящик шкафа не хотел выдвигаться с такой же легкостью: мне пришлось пошатать его вправо-влево, прежде чем я сумела его вытащить. Здесь хранились две пачки цветастых открыток, перевязанные ленточками. Я вытянула верхнюю. Это оказалось поздравление с днем рождения, когда-то присланное ей Адамом. Следующей лежала открытка-соболезнование, внутри которой обнаружился листок, исписанный почерком Адама:

Дорогая моя мама,

только ты способна понять, каково это – потерять человека так внезапно, из-за такой нелепой случайности. Я не перестаю спрашивать себя: «А что, если бы?..» Наверняка ты сама миллион раз задавала себе такой же вопрос. Что, если бы я был там? Могло ли все обернуться иначе? Мог бы я спасти ее? Ответь мне, мама, перестанут ли когда-нибудь эти вопросы раздаваться в голове? Начинаешь ли ты в какой-то момент опять спокойно спать по ночам, зная, что если бы все сложилось иначе…

Я читала его горькие слова, и сердце у меня разрывалось при мысли о том, что ему пришлось пережить. Какая-то моя частица сочувствовала и Памми. Я даже не могла себе представить, что ощущаешь, потеряв настолько близкого человека. В другой пачке, которая оказалась значительно толще, хранились открытки, подписанные «с любовью, Джеймс» и посылавшиеся ей по всем возможным оказиям: день рождения, Рождество, День матери, даже Пасха и день святого Давида (я и не знала, что существуют специальные открытки в честь таких праздников). Ей повезло иметь двух таких сыновей, которые так часто о ней думают. Я размышляла: как жаль, что она не желает ни с кем делиться этой стороной их натуры, предпочитая рассматривать каждую особу женского пола, которая к ним приближается, как угрозу тому количеству времени и любви, которое они ей уделяют. Вероятно, она уже давно могла бы в придачу к любящим сыновьям обзавестись двумя невестками, тоже обожающими ее. И обе были бы готовы поддержать ее в этой самой тяжелой битве ее жизни – битве с опасной болезнью. (Неизвестно, правда, больна ли она на самом деле.)

В гостиной больше не нашлось никаких уголков, которые могли бы таить в себе секреты, так что я быстренько осмотрела кухню, но кроме непременного «мужского ящика», где обитали старые батарейки, меню ресторанов, предлагающих еду с доставкой, и ключи к давно забытым замкам, я не нашла там ничего особенного: обычная посуда и утварь.

Я представила себе, как снова вхожу в гостиную, снова берусь за свой чай, дослушиваю «Возвращение домой» (диск уже дошел до этой песни). Почему же моя нога, словно сама собой, шагнула на лестницу? Я смотрела вверх, на узкие ступеньки, на вытертый ковер, и не задумывалась, что же ждет там, где лестница поворачивает направо и исчезает. Ситцевые обои лимонного цвета, с красочными полосами рододендроновых узоров, начали выцветать в тех местах, где их (в разное время дня) разъедало солнце. Но на верхней площадке, там, где залегла вечная тень, они по-прежнему отливали яркой зеленью.

Я убедила себя, что поднимаюсь наверх, чтобы пристальнее вглядеться в них, чтобы по-настоящему оценить глубину цвета. Но я даже не стала там задерживаться. Мои ноги, казалось, сами взобрались на три последние ступеньки, те самые, которых не видно из холла. И я через незакрытую дверь вошла в какую-то комнату.

Ее почти целиком заполняли двуспальная кровать и небольшой гардероб, но напротив, в двух нишах по обе стороны камина, размещались высокие комоды. Клянусь, я так и чувствовала аромат сосны, исходящий от этой мебели. Каждый комод обладал своим особым оттенком оранжево-коричневого.

В просвет между легкими занавесками сочилось солнце, бросая тонкий луч поперек комнаты. Я обошла кровать (подо мной скрипели половицы) и уселась на пол перед тем комодом, который стоял дальше от окна.

Нижний ящик казался тяжелым, и мне пришлось посильнее приподнять его, чтобы выдвинуть. Он был набит расписными шкатулочками и всякими пестрыми безделушками. Нервные волокна моих рук так и загудели, когда мои неуклюжие пальцы сражались с замком деревянной шкатулки для драгоценностей, который так и молил, чтобы его открыли. Внутри обнаружились молочные зубки, аккуратно разложенные на алой бархатной подушечке (зубная эмаль, когда-то белая, с годами пожелтела). Здесь же – два детских браслетика с именами Адама и Джеймса. Меня охватило острое чувство вины, когда я заметила пару мужских запонок из потускневшего серебра (видимо, когда-то их носил Джим), и я тут же захлопнула крышку. Прислонилась затылком к матрасу. Мои подогнутые ноги оказались зажаты между ящиком и кроватью. Какого черта, что я делаю? Это на меня не похоже. Я так вообще-то не поступаю. Я позволила этой женщине превратить меня в кого-то не лучше, чем она сама. Она сделала много ужасного, но я не позволю ей изменить самые мои основы, исказить те ценности и нравственные принципы, которые так старательно внушали мне родители. Я поставила шкатулку обратно в ящик, слегка подвигала, чтобы она влезла. Но тут же вздрогнула: она опрокинулась на заднюю стенку, и стала видна ее нижняя часть. Под этим дном обнаружилось потайное отделение.

Какое-то время я просто глядела на него, вспоминая призыв, который только что повторяла про себя, и изо всех сил стараясь не обращать внимания на это двойное дно. Я произнесла этот призыв вслух: «Закрой ящик». Словно надеялась, что, услышав эти слова из собственных уст, не сделаю того, что собираюсь сделать. Да, я уже знала, что собираюсь это сделать. Я осторожно вытащила шкатулку обратно и сдвинула второе дно назад. Уж не знаю, что я ожидала там увидеть – какие-нибудь старые кости или что-то подобное. Так что я испытала изрядное разочарование, найдя там всего-навсего старый ингалятор – у нас в школе одна девочка пользовалась таким. Кажется, ее звали Молли. Никогда не забуду, как она свалилась на физкультуре – после того, как нам велели пробежать два круга вокруг поля в качестве разминки перед нетболом. Сначала мы думали, что она просто нас разыгрывает, но тут ее дыхание стало сиплым, и она принялась хвататься за грудь. Я ее почти не знала, но в ту ночь я не могла заснуть – и чуть не расплакалась от радости, когда утром нам сказали на школьном собрании, что у нее все будет в порядке.

Я не слышала, чтобы Памми страдала астмой. Но решила: значит, это ингалятор Джима. В конце концов, многие люди считают самые неожиданные вещицы утешительными напоминаниями о прошлом. Снизу лежало что-то еще – вырезка или фотография. Я осторожно приподняла ингалятор, чтобы всмотреться. Глаза у меня мгновенно зажмурились, словно я отчаянно пыталась помешать им переправить в мозг то послание, которое они уже получили. Я силилась отозвать эту информацию, вела сама с собой яростную битву, чтобы как-то уничтожить этот зрительный образ, прежде чем он достигнет той части меня, которая способна его распознать. Но я это увидела. И я уже ничего не могла отменить. Ребекка. Улыбается мне. Рядом – мужчина, которого она любит. Фото, пропавшее из альбома.

– Эй, я вернулся! – позвал Адам снизу.

Какого черта, что он тут делает? Его не было всего полчаса. Я уронила шкатулку, ингалятор выпал в ящик, и я засуетилась, отчаянно пытаясь все подобрать и сунуть на место. В венах у меня бушевал адреналин, прокачивая лишнюю энергию по кистям, почти лишая меня возможности делать самые простые вещи без сильной дрожи в руках.

– Ты тут? – окликнул он. Я слышала скрип половиц: видимо, он шел через холл в кухню. – Эм?

Если бы я только сумела заставить свои руки перестать трястись, я бы все уложила как было. До меня доносились его шаги: вот он уже возвращается в холл. Ему осталось зайти только в одну комнату. Мою грудную клетку словно залило обжигающей кислотой. Горло у меня мучительно сжалось, пытаясь удержать ее внутри.

– Ау? Что ты тут делаешь? – Он потянулся ко мне, я сидела на краю кровати, и моя ступня медленно задвигала раскрытый ящик, который он пока еще не мог увидеть.

– Я… я просто… – И я осеклась.

– Господи, Эм, на тебе лица нет, ты жутко бледная. Что случилось?

– Я… мне что-то стало нехорошо внизу, мигрень или что-то в этом роде, вот я и притащилась сюда, чтобы прилечь.

Я похлопала рукой по подушкам под вышитым покрывалом – сохранявшим свою идеальную нетронутую форму.

– Ого. – Нет, он ничего не заметил. – А сейчас как ты себя чувствуешь?

– Получше. Думаю, я просто слишком быстро села на кровати, когда услышала, как ты меня зовешь. Ты быстро обернулся. У Памми все нормально? Надеюсь, она не будет сердиться, что я сюда поднялась.

– Она еще не вернулась. Мне надо будет часа через два за ней поехать. Как ты, готова съесть сэндвич? Или чашку чая выпить?

– Извини, ты что же, оставил Памми там? – спросила я напряженным голосом.

– Ну да. Она предпочитает, чтобы я не заходил внутрь.

– Но ты же заходил вместе с ней в прошлый раз.

– Да нет, в прошлый раз было то же самое, – сообщил он. – Она не желает, чтобы я ее наблюдал в таком виде, со всеми этими трубками и прочим, уж не знаю, как это у них устроено. На самом деле это довольно глупо, я же уверен, что она именно в такие моменты нуждается во мне больше всего.

– Но… в тот раз… ты же мне рассказывал про других пациенток, про то, как они болтают друг с другом?

– Она сама мне об этом рассказала. – Казалось, он пока не понимает, какие выводы можно сделать из его слов. – Наверняка просто чтобы я не так переживал из-за того, что не пошел с ней. Похоже, каждая из них лежит там одна. Они не поощряют сопровождение, потому что палата маленькая, в ней просто не хватит места для родственников и всяких визитеров.

– Куда же она отправляется, когда ты высаживаешь ее из машины? – Мои губы двигались слишком быстро, мозг за ними не поспевал. – Куда она идет?

– В палату триста шесть. Или в какую-то такую. – Он рассмеялся. – Я не знаю. Я просто делаю, что она говорит. Доставляю ее к главному входу.

– И дальше ты с ней не идешь?

– Да в чем дело, Эм? – Он еще посмеивался, но мое напряжение начинало передаваться и ему.

Мне требовалось сесть и тихонько подумать. Казалось, мой мозг вот-вот взорвется под напором всех этих сведений, бомбардировавших его отовсюду. Я ничего не могла понять: в моем сознании образовался какой-то информационный тромб. Все сливалось воедино: ингалятор, фотография Ребекки и зрелище Памми, которая преспокойно проходит сквозь больничный корпус и выныривает с противоположной стороны.

– Ты и правда не очень-то хорошо выглядишь, – проговорил Адам. – Может, опять приляжешь? А я схожу налью тебе чаю.

– Не могу. – Я вдруг почувствовала, что мне просто необходимо отсюда вырваться. – Мне надо выйти. На свежий воздух.

– Стоп-стоп, не так быстро. Не торопись. Вот, возьми меня за руку, я тебе помогу спуститься по лестнице.

– Нет, я хочу сказать… я не могу здесь оставаться.

– Какого черта, что с тобой такое? – Он уже говорил немного громче. – Мне скоро ехать забирать маму, так что выпей чаю и успокойся.

– Подбросишь меня до станции, когда поедешь. Я доберусь домой на поезде.

– Но это безумие какое-то, – заметил он. – Тебе придется тащиться через весь Лондон, чтобы попасть в Блэкхит. Ну не бессмыслица?

Я знала, что это бессмыслица, но мне и все прочее казалось лишенным смысла. После всего, что натворила эта женщина, я старалась все-таки отнестись к ней беспристрастно и была вполне готова оставить наши разногласия в прошлом и помочь ей пережить лечение – поступить так, как поступают близкие родственники. Но это? Это уже нечто совсем другое. У меня даже не получалось начать как следует думать об этом.

– Ну ладно, ну что ты. – Адам поманил меня к себе. – Всем нам тяжело дались эти несколько недель, все мы перенапряглись.

Он обнял меня и стал гладить по спине – пребывая в блаженном неведении насчет того знания, которое исподволь отравляло мне мозг. Теперь я понимала, что Памми – не только расчетливая обманщица, которая твердо решила разрушить мою жизнь, но и гнусная убийца, лишившая жизни Ребекку.

34

Я наблюдала из машины, как она ковыляет через стоянку, вися на руке у Адама, и меня буквально затошнило. Она заставила его ждать в больничном вестибюле, полном людей, – пока она заканчивала свою «химию». Он принес мне кофе из здешнего кафетерия, пока она специально тянула время (несомненно, чтобы все выглядело достовернее), но я не смогла его выпить. Я ведь хотела, чтобы он высадил меня у станции, чтобы мне вообще не пришлось с ней встречаться, чтобы я больше не участвовала в ее подлом вранье и обманах. Но Адам отказался.

– На вид ты уже в порядке, – настаивал он, промахивая мимо станции по пути в больницу. – И цвет лица нормальный.

– Я правда не очень хорошо себя чувствую. Неужели нельзя просто высадить меня у станции?

– Но мама будет очень разочарована. Она так расстроится, если ты хотя бы чашечку чая с ней не выпьешь.

Будь я сильнее, я бы втащила его в больницу, потребовала, чтобы нам показали нужную палату, и позвала ее. Лишь тогда он узнал бы, что она сделала, на что она способна. И она при этом ни о чем бы не догадалась: пока он яростно искал бы ее имя в списке пациентов, отказываясь поверить, что ее тут нет, она бы радостно слонялась по окрестным магазинам – наверняка подыскивая себе подарочек в виде новой блузки или чего-нибудь в этом роде. Но это – все, что понадобится для того, чтобы он увидел. Чтобы он начал понимать, через что она заставила меня пройти. И чтобы мы оба начали, собирая правду по кусочкам, уяснять себе, что она сделала с Ребеккой.

После того как я потяну за ниточку, клубок начнет распутываться с устрашающей скоростью, но мне требовалось время, чтобы сообразить, с какой нитки начать. Адам должен был увидеть ее такой, какая она есть, поверить в возможность того, что она способна причинить человеку реальный вред. Он сочтет меня помешанной, если я обвиню ее в убийстве Ребекки, толком не имея никаких доказательств. А если он мне попросту не поверит, это будет означать конец наших отношений. А я не готова дать этому случиться. Не только потому, что люблю его, но и потому, что отказываюсь позволить ей победить.

Мне хотелось, чтобы тот гнев, который я так долго носила в себе, оставался со мной и сейчас, заставляя меня постоять за себя, поступить правильно – пока у меня есть шанс. Но сейчас эта сводящая с ума обида, которая всегда готова была выплеснуться наружу, сменилась страхом – не только за отношения с человеком, которого я люблю, но и за себя. Сперва я считала ее просто назойливой, но безвредной теткой, слишком старательно оберегающей своих сыновей. Но теперь я поняла, что она – завистливая, ревнивая психопатка, которая не остановится ни перед чем, лишь бы добиться своего.

Я смотрела на нее через стекло машины и думала, что такие мысли могут показаться смехотворными. Вот она бредет, вся сгорбившись, в своей плиссированной юбке и скромно-благоразумном кардигане, застегнутом на все пуговицы, слегка пришаркивая, словно каждый шаг вызывает у нее невероятные муки. Да, не будь я так испугана, все это могло бы выглядеть смешно.

– Ты не против сесть сзади, милая? – спросила она у меня, добравшись до машины. – Меня после этого ужас как тошнит, лучше мне ехать впереди.

Я не произнесла ни слова. Просто вылезла и пересела.

– Спасибо тебе огромное. Честное слово, просто нет слов, каково это.

Давай-ка попробуй, хотелось мне сказать. Объясни мне, каково это – притворяться, что у тебя рак, и беспечно шляться по магазинам, пока твои друзья и родные отменяют все дела, тормозят всю свою обычную жизнь и молятся за твое выздоровление.

– Как все прошло? – спросила я вместо этого. Голос звучал ровно, хотя сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

– Не очень приятно, – отозвалась она. – И они говорят, что будет еще хуже. Даже представить себе не могу, что же мне делать, когда это случится.

– Может быть, у вас все будет в порядке, – сухо заметила я. – Люди очень по-разному реагируют на химиотерапию. Тут все зависит от особенностей конкретного организма. Возможно, вы – среди везучих.

– О, что-то я сомневаюсь, – проговорила она.

– В чем ты сомневаешься? – мягко спросил Адам, садясь в водительское кресло.

– Эмили считает, что я с легкостью все это перенесу, но, по-моему, она недооценивает серьезность положения.

Я улыбнулась сама себе. И недоверчиво покачала головой. Как раз в этот момент Адам повернулся ко мне с таким видом, словно хотел спросить: «Да что с тобой такое?»

– Как все прошло, мама? – спросил он. – Ты в порядке?

Она снова подняла рукав своего кардигана, словно демонстрации ватного тампона совершенно достаточно, чтобы доказать: у нее рак.

– У меня немного кружится голова, – сообщила она. – Думаю, это место само по себе вызывает странное чувство. Все эти истории, которые там слышишь. Одних их хватает, чтобы спятить.

– Почему бы вам в следующий раз не позволить Адаму пойти с вами? – осведомилась я. – Может быть, он сумеет вас отвлечь.

– О нет, я не хочу, чтобы он меня там видел… такой, – ответила она.

– Я бы очень хотел пойти, мама. Что, если это поможет?

– Ну уж нет, слюнтяй ты этакий, – откликнулась она, протягивая руку, чтобы похлопать его по ляжке. – Я не допущу, чтобы ты совсем расстроился. Ладно, хватит с нас мрачных разговоров. Давайте поедем домой и всласть напьемся чаю.

Чай делала я – пока она лежала на диване, отдавая распоряжения Адаму, как разместить подушки так, чтобы она находилась в строго определенном промежуточном положении между лежачим и сидячим.

– Просто очаровательно, – заметила она, когда я внесла поднос с чашками и всем прочим. – Как жаль, что я не чувствую себя получше.

– Не волнуйся, мама, я уверен, что ты совсем скоро поправишься. Нам надо только постараться как следует за тобой ухаживать, пока ты не выздоровеешь.

– Как раз об этом я и хотела поговорить. – Трясущимися пальцами она взяла с подноса чашку на блюдце. – Я не в самом блестящем состоянии, сам видишь. – В подтверждение своих слов она воздела дрожащую руку. – И я упала в тот самый день, когда ты переехал обратно, чтобы опять быть с Эмили.

– О нет, – встревожился он. – Как ты после этого, нормально?

– Ну, в общем-то да. И, как ты знаешь, я всегда отлично справлялась сама, вела такую независимую жизнь, но теперь… – Она умолкла.

Я повернулась и стала смотреть в окно, зная, к чему она клонит, и ожидая, пока она это скажет.

– Но теперь я обнаружила, что это дается мне с большим трудом, – продолжила она. – Нелегко в этом признаваться, но факт остается фактом. Мне бы очень помогло, если бы у тебя получалось чуточку чаще быть рядом. За эту пару недель я привыкла, что ты где-то поблизости. Я знаю, это нехорошо и неправильно, но ничего не поделаешь – это так. И теперь, когда ты уехал, я чувствую себя такой уязвимой, такой беззащитной.

Я заставила себя не шевелиться и ничего не говорить. Сосредоточиться на бурно цветущих подсолнухах в дальнем конце сада. Они ярко выделялись на фоне темных туч, нависавших сверху.

– Я больше не могу оставаться, – ответил Адам. – Мне нужно быть дома, с Эмили. Но я буду часто к тебе заглядывать, да и Джеймс всегда где-то рядом.

– Знаю, знаю. – Она вздохнула. – Только вот на Джеймса рассчитывать не приходится – сейчас, когда он встретил эту новую девушку.

Я развернулась значительно быстрее, чем следовало.

– Новую девушку? – У меня так и засосало под ложечкой при мысли о том, что он с кем-то еще. Не потому, что я его хотела, а потому, что не хотела, чтобы он достался другой.

Она воззрилась на меня:

– Ну да, он познакомился с ней в каком-то баре в городе. С месяц назад. Похоже, она ему совсем вскружила голову.

Я пыталась не показывать виду, но все лицевые мышцы у меня непроизвольно подергивались.

– Пожалуй, я его раньше таким и не видела.

– Он собирался привести ее на свадьбу? – спросила я беспечно.

– Нет. Мы с ним об этом говорили, но оба решили, что пока не время. Они тогда были вместе всего пару недель. Слишком мало для того, чтобы бросать ее в эту клетку со львами – знакомить со всем семейством.

– А вы с ней встречались? – осведомилась я.

– Нет, пока нет. Но я надеюсь, что в ближайшие недели познакомлюсь. Как только Джеймс будет готов.

Она говорила так разумно, все эти фразы звучали так правдоподобно. Глядя на нее, я невольно думала: интересно, какие мысли роятся сейчас у нее в голове? Что за чертовщину она придумает для этой бедной девчонки, если окажется, что у Джеймса с ней все серьезно?

– Но он, по-моему, совсем от нее без ума, – продолжала она. – Так что будьте осторожны – если у них все и дальше будет развиваться так стремительно, они, чего доброго, первыми пойдут под венец.

– Мама! – укоризненно рассмеялся Адам, изображая обиду.

Я подумала: оказывается, то, что нашу свадьбу отменили за двадцать четыре часа до намеченного времени, уже стало вполне приемлемым предметом для шуток и веселья – причем даже со стороны жениха.

– Ну что, я смотрю, от разбитого сердца ты не похудела? – спросила она, едва Адам вышел из комнаты.

Я с улыбкой похлопала себя по животу:

– Может, после нашего потрясающего примирительного секса я забеременела?

Я подняла брови, и она нахмурилась, всем своим видом выражая отвращение.

– А врачей не беспокоит побочное действие лечения на вашу астму? – спросила я отважно.

– На астму? – Казалось, ее действительно очень удивил мой вопрос. – У меня нет никакой астмы.

– Вроде бы Адам говорил, что она у вас когда-то была? Я где-то читала, что определенные виды химиотерапии противопоказаны при астме.

Я действовала наугад. Но мне нужно было полностью убедиться, что найденный мной ингалятор – не ее. Впрочем, я уже знала, что так оно и есть.

– Нет и никогда не было. – Она суеверно присвистнула и протянула руку, чтобы дотронуться до ближайшей деревянной поверхности.

– Чего никогда не было? – поинтересовался Адам, возвращаясь в комнату.

– Ничего особенного, сынок, это мы так.

– Что я пропустил? – спросил он с улыбкой. – Такое ощущение, что у вас завелся какой-то секрет.

Улыбнувшись в ответ, я покачала головой:

– Я просто сказала, что почему-то я уверена – ты мне говорил, что в твои юные годы у твоей мамы была астма. Но, похоже, мне это приснилось. – Тут я заметила, как угрожающе застыла ее нижняя челюсть, и поняла, что лучше не рисковать. Чтобы разрядить обстановку, я засмеялась: – Вы наверняка пришли бы в ужас, если бы знали, что мне иногда снится.

– Ну, на какой же день вы, голубки, собираетесь перенести свадьбу? – спросила Памми. Ей явно не терпелось сменить тему. – Думаю, теперь получится не очень скоро, а? Трудно будет все быстро организовать заново. Одни приглашения чего стоят – попробуйте-ка снова собрать всех в одном месте. И это если там остались незабронированные дни.

Она бормотала, словно бы отвечая на свои собственные вопросы – давая те ответы, которые сама хотела услышать. Но я не из тех, кто дает Памми то, что она хочет.

– Нет, я думаю, что это будет скоро, – возразила я, отлично зная, что по крайней мере в ближайшие полгода у отеля не найдется свободных дат. Неожиданно я почувствовала горячие слезы у себя на глазах. Я прогнала их, усиленно поморгав. Никогда не позволю ей думать, будто ее проделки способны заставить меня расплакаться. Ни за что не доставлю ей такого удовольствия.

Я наблюдала, как ее лицо скукоживается от разочарования.

– О, это было бы такое облегчение, милочка, – воскликнула она, вытягивая салфетку из лежащей неподалеку коробочки и промакивая глаза. – Это хоть немного снимет с меня груз вины.

– Даже не знаю, Эм, – заметил Адам, наморщив лоб. – Столько всего надо успеть сделать. – Он присел на корточки рядом с Памми. – И тебе не из-за чего чувствовать себя виноватой, мама. Я сам принял такое решение.

И он посмотрел на меня. Если он надеялся, что я улыбнусь ему, намекну, что прощаю его, он ошибался.

Впрочем, ради Памми я все-таки сочла нужным притвориться. Я опустилась на колени рядом с Адамом и взяла ее руку в свою.

– Но конечно же мы не собираемся ничего устраивать, пока вам не станет лучше. – Я сочувственно улыбнулась. – Нам надо сначала убедиться, что вы успешно прошли лечение. Что вы все благополучно преодолели.

– О, ты такая славная, – произнесла она, похлопывая меня по руке. По коже у меня побежали мурашки – от омерзения.

– Именно, именно, – согласился Адам, притягивая меня к себе и целуя в щеку. Я повернула голову, чтобы наши губы встретились, и слегка раздвинула свои, приглашая его действовать активнее. Он отстранился, но Памми заметила всю эту сценку – и в негодовании отвернулась, словно увидев нечто омерзительное.

35

После своего возвращения домой Адам две ночи спал в гостевой комнате, ибо я наивно верила, что, временно лишая Адама секса, заставлю его понять серьезность его проступка и того риска, на который он пошел. Но это было какое-то невзрослое поведение. И оно, чего уж там, противоречило моим и его желаниям. Лишь когда мы уехали от Памми, я осознала, что играла ей на руку. Она хотела, чтобы отмена свадьбы разрушила наши с ним отношения. Она рассчитывала на это. Поэтому мне следовало позаботиться о том, чтобы ее выходка больше не оказывала пагубного действия на нас как на пару. Она уже изменила мою личность. Из-за нее я теперь иначе на себя смотрела. Она лишила меня уверенности в себе и причинила мне страдания, последствия которых я, видимо, буду нести в себе до конца своих дней. Но я не позволю ей забрать у меня то единственное, что она хочет забрать. Она никогда не отнимет у меня Адама. И я применю единственное оружие в своем арсенале, по части которого она никогда не сможет со мной тягаться.

Входная дверь еще толком не закрылась за нами, когда я прижала его к ней и принялась целовать, яростно нашаривая его язык своим. Он не произнес ни слова, но я чувствовала, как он улыбается, откликаясь на мой поцелуй. Сначала он целовал меня мягко, потом его поцелуи стали более страстными. У нас обоих так давно этого не было. За это время мы столько всего пережили. Казалось, эта скороварка вот-вот взорвется от распирающего ее пара. Я расстегнула пуговицы на его рубашке, в спешке вырвав с корнем две нижние. Он протянул руку мне за спину, чтобы расстегнуть молнию у меня на платье. Наши поцелуи ни на секунду не теряли своего накала. Платье упало на пол, он подхватил меня, развернул, впечатал в дверь, прижал мне руки над головой, и я беспомощно стояла так, пока он целовал мою шею, а потом стал спускаться все ниже, зубами сдвинул ткань бюстгальтера, стал водить языком вокруг сосков.

Я попыталась опустить руки, но он крепко держал их обеими своими. Потом одной рукой расстегнул джинсы, ступнями раздвинул мне ноги. Все это вряд ли продолжалось больше трех минут, но, когда все кончилось, мы испытали потрясающее облегчение и какое-то время так и стояли прижавшись к двери, не двигаясь, тяжело дыша в унисон.

– Да уж, вышло неожиданно. – Адам заговорил первым. – Как ты, вероятно, и сама догадалась. Извини, что так быстро.

Я улыбнулась и поцеловала его.

– Потом можем еще раз – помедленнее, если хочешь.

Он поцеловал меня в ответ:

– Боже мой, как я тебя люблю, Эмили Грандбок.

Но я не сказала, что люблю его. Не знаю почему, ведь это на самом деле так. Может, все это – часть какого-то встроенного защитного механизма, с которым, похоже, рождаются на свет все женщины и который вечно нам мешает, топит нас, как в трясине, не позволяя нам говорить то, что мы так хотим сказать. Убежденность в том, что такая сдержанность каким-то образом позволяет нам всегда быть на шаг впереди, делает нас лучшей, более сильной частью человечества. Почему же тогда, притворяясь тем, кем я не являюсь, я чувствую себя слабой и опустошенной?

Я подождала, пока мы не устроимся на диване. Только тогда я затронула тему, которая прожигала дыру у меня в голове.

– Можно у тебя кое-что спросить про Ребекку? – Я старалась говорить очень ровным голосом.

– А это обязательно? – Адам вздохнул. – Мы так славно проводим время. Давай не будем все портить.

– Мы и не станем, – заверила я. – Мы просто разговариваем.

Он снова вздохнул с обреченным видом, но я напирала:

– Ты успел с ней попрощаться? Я имею в виду – она была еще жива, когда ты ее нашел? Она пришла в сознание хотя бы ненадолго – чтобы осознать, что ты там, с ней?

Он покачал головой:

– Нет. Когда я приехал, она уже… ушла. Она была… холодная на ощупь, губы синие. Я обнял ее и все звал ее по имени. Ничего. Никакого пульса, ничего.

Глаза у него стали наполняться слезами.

– А тебе пришлось участвовать во всех этих адских процедурах типа вскрытия или расследования? – спросила я.

– К счастью, нет. Она так давно страдала от астмы, все это так подробно было описано в истории болезни. Хотя болезнь-то была не в самой серьезной форме. По крайней мере, мы так думали. Во всяком случае, она-то и стала причиной смерти, это было очевидно.

– А твоя мама была там, с тобой?

Он мрачно кивнул:

– Именно она ее нашла. Даже не могу себе представить, каково ей пришлось.

– А кто ее последним видел? Перед тем, как ей стало плохо?

– Это у нас что – испанская инквизиция? – осведомился он.

– Прости, я не хочу в это лезть, я просто… не знаю… Я просто хочу как-то чувствовать себя ближе к тебе. Знать, что происходит у тебя в голове. Это же была такая огромная часть твоей жизни, и мне хочется, ну, как бы оказаться в том же пространстве, что и ты. Уяснить себе, как ты все это ощущал – и как ты это ощущаешь даже теперь, когда прошло уже несколько лет. Понимаешь?

Я сморщила нос, и он его поцеловал.

– Мама ей перед этим, в тот же день, завезла несколько коробок. И они с ней, по-моему, попили чаю – сделали перерыв в распаковке. И она, казалось, отлично себя чувствует.

– Как, совсем-совсем нормально? – удивилась я.

– Да, но у нее всегда так бывало перед приступом. Такие штуки подкрадываются незаметно.

– А ты когда-нибудь прежде видел, как у нее случается приступ астмы?

– Ну да, несколько раз. Правда, мы оба знали, как действовать, если она почувствует, что начинается. Так что это никогда не представляло никакой проблемы – если, конечно, у нее имелся при себе ингалятор, а он у нее всегда был под рукой. Она знала, что ей нужно прервать то, что она в этот момент делает, сесть и начать пшикать ингалятором, пока она не сможет снова регулировать дыхание. Страшно было только один раз – после того, как мы бежали на поезд. И бежали-то недолго, но она совсем выбилась из сил, и мне пришлось уложить ее прямо на пол в вагоне, пока я отчаянно искал ее ингалятор.

– Но она ведь пришла в себя? – спросила я.

– В конце концов – да. Хотя ты же знаешь, на что похожи ваши девичьи сумочки. – Он попытался улыбнуться. – У нее там чего только не было, словно она в ней живет. Мне пришлось перевернуть эту штуку вверх дном и вытрясти на пол, чтобы найти ингалятор. Как только она снова смогла говорить, она сказала: «Если это моя новая помада «Шанель» вот только что на моих глазах укатилась, я тебя убью!» Она лежала на полу, толком не могла дышать, а переживала из-за своей чертовой помады.

Он улыбнулся при этом воспоминании. И я тоже улыбнулась. Судя по его рассказу, она бы мне понравилась.

– Если бы в тот день я был там, с ней, я бы мог ей помочь. Мог бы найти ее ингалятор и… остановить это. – Он склонил голову, и грудь его мучительно поднялась. – Но никогда ведь не знаешь, когда это начнется. Ты можешь спокойно заниматься своими делами, отлично себя чувствовать… и вдруг – бам! Внезапно ощущаешь, что начинается. Чувствуешь эти признаки. И если ничего не сделаешь, это может тебя свалить… очень быстро. Раз – и все. – Он щелкнул пальцами.

– Видимо, она как-то перенапряглась? – спросила я. – Может, она эти коробки ворочала или еще что-то такое делала?

Он кивнул:

– Да, когда я пришел, там в коридоре на боку валялась здоровенная коробка, и в ней было полно книг. Тяжеленная. Ей нельзя было и пытаться ее поднять. Но она, судя по всему, попыталась. Такая работа заставила бы ее страшно напрячь легкие. И потом, она же наверняка весь день носилась вверх-вниз по лестнице. – Голос его дрогнул. – Похоже, она пыталась все привести в должный вид к моему приходу.

– Но ты же с ней говорил в тот вечер, правда? – осведомилась я.

– Позвонил ей перед тем, как выйти с работы. И она вроде была в полном порядке.

– А твоя мама тогда была с ней? – спросила я. – Во сколько она ушла?

– О, я не знаю, – отозвался он, протирая глаза. – Может, хватит об этом? Пожалуйста.

– Прости. Я просто не представляю, как человек может вот так вот умереть. – С каждым словом мой голос звучал чуть громче. Он недоуменно глянул на меня.

– Мне это просто как-то дико, вот и все, – пояснила я.

Ну как он мог не видеть? Ведь наверняка он сам задавал себе тот же вопрос. Это казалось так вопиюще очевидно. Памми была последним человеком, который застал его девушку в живых. И первым человеком, который нашел ее мертвой. В тот день, когда они съехались, в тот день, когда он ушел из родительского дома. Не существовало более мощного побудительного мотива для того, чтобы она совершила нечто ужасное – стремясь помешать воплощению главного своего кошмара. Ей явно казалось, что она теряет Адама, утрачивает контроль. И она явно не в состоянии была это вынести. Бог его знает, каким адским мучениям она подвергала Ребекку, пытаясь вытолкнуть ее из Адамовой жизни. Сильно ли она давила на нее, далеко ли зашла? Я содрогнулась при одной этой мысли. Бедная Ребекка. Когда-то, как и я, она так многого ожидала от будущего. Мечтала, как будет жить вместе с любимым мужчиной. Заведет с ним семью. Она ведь не отступила. Она не поддавалась манипуляциям Памми. И Памми пошла на крайние меры. И Ребекка, ни о чем не догадываясь, стала ее жертвой.

Неужели я иду на такой же риск? Неужели я подписываю собственный смертный приговор?

Я не хотела в одиночку нести на себе тяжелейшее бремя этих зловещих предчувствий. Но выбора у меня не было. Одно дело – рассказывать Пиппе и Себу о том, какие чувства вызывает во мне Памми. Они сами видели, на какую жестокость она способна. Совсем другое дело – обвинять ее в убийстве. Пока не наступит время, когда я буду знать наверняка, без малейшей тени сомнения, что она имеет отношение к смерти Ребекки, мне придется держать все это в тайне.

Я улыбнулась, глядя на Адама снизу вверх.

– О чем думаешь? – поинтересовался он.

Если б ты только знал.

В следующие несколько недель я с головой нырнула в работу, беря на себя все деловые встречи, какие возможно. Это помогало мне занимать голову – чтобы меня не захлестнули страх и паника. Каждый вечер я возвращалась домой с работы совершенно разбитая, как физически, так и душевно. Но я твердила себе: Адам не должен знать. И я делала все, что в моих силах, чтобы он хотел меня и нуждался во мне сильнее, чем когда-либо прежде.

– Что за чертовщина с тобой творится? – улыбаясь, спросил он, когда пришел с работы и увидел, как я, в черном кружевном белье, подаю на стол стейк из филе – с домашним перечным соусом.

Я одарила его своей лучшей улыбкой. Ему незачем было знать, что я бы сейчас больше всего хотела понежиться с ним на диване, чтобы мы оба были в пижамах и чтобы мы, достав очередную коробку с дисками, смотрели какой-нибудь сериал, поедая лапшу из пластиковых стаканчиков. Вместо этого мы занялись сексом прямо на обеденном столе, даже еще до того, как я сумела выставить все тарелки. А после еды я прилежно мыла посуду и сочувственно слушала его нытье по поводу ленивого коллеги. Я твердила себе: сейчас я для него – как все рождественские дни в его жизни, наступившие разом. Так что, когда наступит решающий момент и ему придется делать выбор, он выберет меня – потому что ни за что не сможет от меня отказаться.

36

– У меня к тебе огромная просьба, – проговорил Адам, когда в субботу утром мы сели завтракать.

Я выжидательно посмотрела на него.

– Ты в ближайшую среду, как всегда, не работаешь?

Я кивнула.

– Ну да, ты же знаешь, у меня по средам выходной, – подтвердила я, уписывая цельнозерновой тост.

Он скривился, и я знала, что мне явно не понравится то, что он сейчас скажет.

– Видишь ли, у меня тут намечается очень серьезная встреча с клиентом…

Я ждала продолжения. Что бы он ни собирался сказать, я не намеревалась облегчать ему работу. Пусть-ка сам потрудится, хотя бы чуть-чуть.

– Вот я и подумал – может быть… Просто у мамы очередной сеанс химии, я уже говорил с Джеймсом, но он уехал со своей новой подружкой…

– Вот как? Куда? – перебила я.

– Кажется, в Париж, – ответил он, пожимая плечами. – В общем, если ты будешь свободна… Я хотел спросить, как ты отнесешься к тому, чтобы отвезти маму в больницу.

Я непонимающе уставилась на него:

– А ее ты спросил?

– Нет. Я решил начать с тебя. Узнать, как ты это воспримешь.

Я внутренне улыбнулась. Вначале спрашивает меня? Хороший признак.

– Надо будет просто забрать ее из коттеджа и довезти до больницы. Подождешь ее, часа два побродишь по городу, например. А потом отвезешь обратно к ней домой.

И он с надеждой посмотрел на меня.

Я понимала: возможно, это мой шанс. Это дало бы мне столь необходимую возможность раскрыть перед всеми ее обман. Неопровержимо доказать, что она жестоко надувала всех окружающих – в том числе своих обожаемых сыновей. Но я понимала и то, на какой риск иду – и каковы потенциальные последствия таких действий. Стоит ли оно того? Ребекку мне уже не спасти. Зато я могу спасти себя. Как только у меня в голове возникла эта мысль, я решилась.

– Ну конечно, – небрежно ответила я, хотя сердце у меня билось вдвое чаще обычного. – Так приятно провести с ней время. Только ей не говори. Пусть это будет сюрприз.

Адам скептически поглядел на меня: он не хуже моего знал, что меньше всего на свете мне хотелось проводить с ней время.

Я все спланировала заранее. По пути в Севенокс я чувствовала себя уверенно и не сомневалась, что отлично контролирую ситуацию. Мое желание вскрыть перед всеми ее обман, похоже, значительно пересиливало тот страх, который я носила в себе уже недели две. Но когда я выбралась из машины и пошла по дорожке, ведущей к дверям ее коттеджа, вся моя решимость испарилась, и невидимая рука принялась шарить у меня в животе, словно вытягивая кишки наружу. Но я старалась побороть это ощущение. Я отказывалась отступать.

– Памела! – воскликнула я, когда она открыла дверь.

Она посмотрела мне за плечо, явно ожидая увидеть Адама, идущего к дому по дорожке.

– Сюрприз! – бодро воскликнула я. – Готова поспорить – вы не ожидали меня увидеть.

– Где Адам? Я думала, меня сегодня везет он. – Она по-прежнему смотрела мимо меня.

– Не-а, у него дела на работе. Так что, боюсь, ваш сегодняшний водитель – я.

– Знаешь, все это совершенно незачем. Я отлично могу добраться туда сама.

– Не говорите глупостей, – пропела я. – Я уже здесь, так что давайте-ка двинемся. Мы же не хотим, чтобы вы опоздали на свой сеанс.

Я наблюдала, как она суетится, роясь в своей сумочке. Казалось, мое неожиданное появление сбило ее с толку. Она никак не могла отыскать ключи, вспомнить, какую книгу читает (чтобы захватить ее с собой). Улыбаясь, я слушала ее бессвязное бормотание.

Она не произнесла ни слова, пока я не затормозила на больничной стоянке и не потянулась к ручке двери, собираясь выходить.

– А ты что делаешь? – Я слышала панику в ее голосе. – Куда это ты собралась?

– Просто хочу проводить вас внутрь. Адам просил удостовериться, что вы нормально вошли.

– Я вполне в состоянии сама о себе позаботиться, – фыркнула она. – Я знаю, куда идти.

– Да, но вы же в последнее время так нетвердо держитесь на ногах, – проговорила я громко и медленно, словно обращаясь к тугоухой.

– Мне твоя помощь не понадобится, – изрекла она обиженно. – Как-нибудь справлюсь сама.

– Вы уверены? – уточнила я. – Я была бы только рада вас проводить.

Я улыбнулась, глядя, как она ловко выскакивает из машины и бодро пересекает стоянку.

– В общем, я тогда через пару часиков вас заберу, да? – окликнула я ее. Но она даже не оглянулась. Я посмотрела, как она проходит через автоматические двери в главный вестибюль.

Я заранее скачала карту этого огромного больничного комплекса и подметила, что тут есть еще два выхода, оба сзади. Строя свои планы, я прикинула, что у нее уйдет примерно четыре-пять минут на то, чтобы пробраться через всевозможные коридоры и отделения к тому или другому выходу. Она не воспользуется тем, через который попала внутрь: это было бы слишком рискованно. Нет, она выберет один из двух других выходов. Я ставила на тот, что ближе всего к торговому центру. Оказавшись там, она может часами бродить среди покупателей, и найти ее будет нелегко. Вот почему мне требовалось перехватить ее еще до того, как она туда доберется. Развернув машину, я выехала на дорогу, опоясывающую корпус, проскользнула по прилегающей к больнице территории, минуя Sainsbury, и затем остановилась на платной парковке, где оставляли машины те, кто направлялся в центр города. Все это я сумела проделать меньше чем за две минуты.

Я поставила машину так, чтобы видеть выход из больницы между припаркованными автомобилями. И стала ждать. Здесь полагалось, заранее оплатив через автомат время парковки, выставить квитанцию на ветровое стекло, но я не стала отвлекаться. Во рту пересохло, и у меня было четкое ощущение, что время от времени я забываю сделать вдох. Когда я заметила промельк бордового, цвет ее кардигана, у меня перехватило дыхание, и я судорожно стала хватать ртом воздух.

Хлопнув по рулю, я вслух произнесла: «Черт». Как если бы я удивилась, увидев ее. Внезапно мне даже захотелось, чтобы я этого не видела. Ну да, я знала, что правильно обо всем догадалась. Но это убедительное доказательство того, что она действительно лгала насчет рака, очень все усложняло. Как мне сказать Адаму? Как он отреагирует? Поверит ли мне? Что мне нужно сделать, чтобы доказать свою правоту?

Я тупо сидела не шевелясь. Выстраивая свой план, я как-то мало думала, что мне делать потом. Она уже приближалась ко входу к торговый центр. Если не потороплюсь, я ее упущу.

– Черт, – снова процедила я, выдергивая ключи из замка зажигания и толчком распахивая дверцу. Придется положиться на везение – у меня уже нет времени брать квитанцию.

Тенью следуя за ней, я держалась в некотором отдалении. Я толком не понимала, что делаю, но меня стал охватывать ужас при мысли о том, что мне сейчас придется уличать ее во лжи. Все происходящее лишено всякого смысла, если я не брошу ей эти слова прямо в лицо. Я пыталась урезонить себя, убедить, что могу просто взять эту информацию на вооружение и дальше уже думать, как ее использовать. И в то же время я сознавала, что такой план действий ничего не даст. Этим следовало заняться здесь и сейчас.

Двадцать минут я следовала за ней, ныряя в магазины и выныривая обратно, то и дело прячась за колонны. У меня стеснило грудь, когда я увидела, как она исчезает в Costa Coffee.

«Просто расслабься, ничего не делай и наблюдай, как она сама себя разоблачает», – мысленно твердила я себе, войдя туда же пять минут спустя.

Я перевела дыхание, увидев, что она сидит спиной ко входу в кофейню. Я знала, что это мой последний шанс отступить. Еще десять секунд на то, чтобы передумать.

– Что вам подать? – спросил энергичный бариста.

Поздно.

– Капучино, пожалуйста. С собой.

Тут я покосилась на Памми. Она же наверняка узнала мой голос? Впрочем, я понимала, что его почти невозможно услышать за шумом кофейной машины, вспенивающей молоко.

Я пью кофе без сахара, но я нарочно подошла к стойке, где его кладут, чтобы по пути к выходу столкнуться с Памелой лицом к лицу. Это должно было выглядеть как приятная неожиданность. И вот я поравнялась с ее столиком.

– П… Памела? – Я притворилась, что заикаюсь от удивления.

Она подняла на меня взгляд и тут же побелела как полотно.

– Эмили? – выговорила она, словно надеясь, что я каким-то чудом скажу «нет».

– Боже, вот так встреча, – произнесла я с притворным изумлением. – Вы так быстро отделались?

Я так и видела, как ее мозг и язык сражаются друг с другом, отчаянно пытаясь найти правильные слова.

– Я опоздала, – наконец произнесла она. – Судя по всему, мне назначали на утро.

– Вот как? – отозвалась я. – Надо же. Странно.

– Да, придется вернуться сюда завтра.

– Неужели вас заранее не предупредили, что сеанс перенесли? – осведомилась я.

– Кажется, они послали извещение… по почте. – Она осеклась. Я испытывала болезненное удовлетворение, видя, что ей явно не по себе. Мне пришло в голову, что она могла бы лучше к этому подготовиться. К такой вот случайной встрече – если вдруг она произойдет.

– Правда? Удивительно, что вы его не получили.

Сколько мне еще притворяться? Я выдвинула стул и уселась напротив нее.

– Сказать вам, что происходит на самом деле?

Она воззрилась на меня суровым взглядом, точно бросая мне вызов: ну-ка, попробуй заявить мне об этом в лицо.

Я наклонилась вперед:

– А происходит вот что. У вас нет и никогда не было рака, верно?

Она глянула на меня так, словно я дала ей пощечину.

– Что? – выдохнула она. – Да как ты можешь!

Я не стала обращать внимания на слезы, выступившие у нее на глазах. Я давно привыкла к этим искусственным водопадам. Она умела включать их в любой момент.

– Неужели вы собираетесь и дальше ломать комедию? – спросила я недоверчиво.

– Я не понимаю, на что ты намекаешь, – заявила она. – Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Думаю, понимаете, – заметила я. – Вы даже ни разу не приближались к палате химиотерапии, ведь так?

– Разумеется, я там была, – возразила она. Голос ее делался все громче. – И завтра мне опять нужно туда явиться.

– Нет, вы там ни разу не были. Знаете, как я это выяснила? – Я блефовала, но мне хотелось вынудить ее раскрыть карты. – Потому что я только что заходила туда. И они говорят, что никогда про вас не слышали.

Она стерла слезу и безрадостно рассмеялась.

– Можешь думать что хочешь, – проговорила она.

– О, я-то знаю, что мне думать. – Но я чувствовала себя немного сбитой с толку. Все разворачивалось не так, как я представляла. – Интересно, что об этом подумает Адам?

По ее щекам покатились слезы.

– Ему незачем об этом знать, – тихо ответила она.

Вот это уже больше похоже на то, что мне хотелось от нее услышать.

– Вы понятия не имеете, как долго я ждала этого момента, – произнесла я. – Когда можно будет всем показать, кто вы на самом деле.

– Тебе нельзя ему говорить, – пробормотала она, закрывая глаза. Ресницы у нее слиплись неопрятными комками. – Это будет конец всей…

– Это будет конец всей вашей лжи, всех ваших обманов. Он поймет, что вы за человек. Поймет, что вы совсем не та идеальная мать, которой притворяетесь.

– Тебе нельзя ему говорить, – повторила она.

– Вот увидите, я ему скажу, – пообещала я, отталкивая стул и поднимаясь. – Вот увидите.

И я направилась прочь – к новой жизни, в которой ее не будет. Я даже осмелилась представить себе мой будущий мир, то, каким он станет. Свободным от всех этих переживаний. Полным любви. Но не успела я пройти мимо нее, как она спросила:

– А ты-то как собираешься объяснить ему про Джеймса?

Я так и замерла:

– Что?

Она пригвоздила меня взглядом:

– Как ты собираешься объяснять своему жениху, что тайком от него встречалась с его братом?

Кровь у меня заледенела, а мозг стал спешно прокручивать историю с Джеймсом: где мы встречались, что он мне говорил. Нас ведь никто не мог там увидеть, правда? Что она знает? Могла ли она заметить, что каждый взгляд длился на секунду дольше, чем полагалось бы? Что всякий раз, когда мы с ним виделись, его поцелуй в щечку был чуть-чуть нежнее, чем следовало? Все это пустяки, но говорят они о многом.

Я подумала: она тоже пытается блефовать. Хватается за соломинку. Я посмотрела на нее. И, несмотря на мощный поток картинок, мелькавших в моем мозгу, я старалась глядеть на нее твердо и уверенно.

– И вы всерьез полагаете, что между мной и Джеймсом что-то есть? – Я небрежно рассмеялась.

Она кивнула:

– О, я в этом уверена. Хочешь знать, как я выяснила? – спросила она, меняясь со мной ролями. – Я сама велела ему это сделать.

37

Я не спала всю ночь – то плакала на диване, то бегала в туалет, потому что меня тошнило. Как могло до такого дойти? Я наконец-то нашла способ сокрушить ее, уничтожить раз и навсегда. Но я понимала, что это обойдется мне слишком дорого. В этом раунде мне не победить. И она это знает.

Да, я давилась от ярости, меня тошнило от одной мысли о том, что Памми сделала с Ребеккой. И в то же время горько было вспоминать о тщетных попытках Джеймса соблазнить меня – чтобы поймать на измене и тем самым ублажить мать-психопатку. Как ей удавалось делать так, чтобы он выполнял малейшие ее капризы? Почему он с такой готовностью кинулся обольщать меня по ее приказу? Казалось, она обладает какой-то непонятной властью над своими сыновьями, и никто из них не готов разорвать эти цепи.

Меня как будто изнасиловали. Противно было думать о том, как Джеймс подкатывался ко мне по наущению матери: я чувствовала себя грязной, словно в мое существование, в меня вторгся какой-то отвратительный захватчик. Похоже, она не остановится ни перед чем, лишь бы изгнать меня из их жизни.

Адам всю ночь продрых как убитый. Когда он проснулся и вышел в гостиную, ему хватило одного взгляда, чтобы заметить:

– Видок у тебя паршивый.

У меня не нашлось сил, чтобы ответить.

– Кофе хочешь? – спросил он.

Я покачала головой. В данный момент я не могла бы придумать ничего более гадкого.

– Да в чем дело? – спросил он, наполняя свою чашку горячей водой. – Думаешь, у тебя грипп или что-нибудь такое?

Я потерла глаза. Вчерашняя тушь сошла не до конца (несмотря на все слезы, которые я пролила) и теперь оставляла следы на пальцах.

– Честно, не знаю, – ответила я. – Просто чувствую себя так, словно меня отравили.

– Что ты вчера ела? Вы что-нибудь ели с мамой?

Я покачала головой.

Он подошел, уселся рядом со мной на диван, с шумом втягивая жидкость из чашки. Кофейная вонь ударила мне в ноздри, и я зажала рот ладонью, но мне все-таки не удалось сдержать струю рвоты, которая выплеснулась на журнальный столик.

– Елки-палки! – вскричал Адам, вскакивая с дивана и проливая на ковер содержимое чашки, которое оказало на меня такое пагубное воздействие.

– О господи. Прости меня, пожалуйста. – Еще произнося это, я подумала: почему я первым делом порываюсь извиниться? – Минутку. Сейчас сбегаю в ванную, а потом все тут приберу.

Горло обжигала горячая желчь, рвавшаяся вверх из моего живота. Из глаз текли слезы. Я изо всех сил пыталась побороть тошноту. Каким образом эта шестидесятитрехлетняя старуха вынуждает мое сознание и мое тело так меня подводить? Ведь я – сильная женщина, я никогда не относилась к людской глупости снисходительно, была способна постоять за себя в любой ситуации. Как такое могло со мной случиться? Просто уму непостижимо.

Я еще обнимала фаянс унитаза, когда мне вдруг пришло в голову: а что, если главная причина моего физического состояния и в самом деле более рациональная, чем мне казалось? При одном намеке на нее мой мозг как будто взрывался, распирая черепную коробку.

Мне потребовалась вся моя решимость, чтобы дотащиться до глубин города – не в последнюю очередь из-за того, что я чувствовала себя ожившим покойником, но главное – из-за той вполне реальной возможности, мысль о которой бешено билась у меня в голове. В аптеке на вокзале Чаринг-Кросс я купила непомерно дорогой тест. Пятьдесят пенсов потратила на то, чтобы попасть в туалетную кабинку, где можно помочиться на полоску. Я представляла себе, как иду на работу, а химикаты в это время делают свое дело. Но не успела я подтянуть трусы, как в окошке появилась четкая голубая линия. В глазах у меня помутилось. Я пыталась снова прочесть инструкцию, стараясь как-то оттянуть ответ на вопрос: «Что означает одна линия – что я беременна или что я не беременна?» Я отчаянно надеялась, что верно второе.

Я позвонила Пиппе, пытаясь выбраться из подвального туалета и несколько раз врезавшись при этом в турникет. Девушка с голубыми волосами и жвачкой во рту бестолково таращилась на меня, пока я проделывала это четырежды. С каждой новой попыткой мое раздражение усиливалось.

– Это турникет на вход, – наконец объявила она.

– Блестящее наблюдение, – язвительно проронила я.

– Ты о чем? – Наконец-то Пиппа откликнулась.

– Я беременна, – слабым голосом сообщила я.

– Твою мать, – произнесла она. – И ты считаешь, что это блестяще? С чего бы?

– Нет, это не блестяще, я говорила с… ладно, не важно. Черт, Пиппа, я беременна.

– Что ж, это довольно-таки неожиданно, – проговорила она медленно.

– Я хочу сказать – какого фига? – Голова моя отказывалась как-то осмысливать происходящее.

Пиппа молчала в трубке, пока я не добралась до Стрэнда.

– Как это вышло? Ты это планировала? – поинтересовалась она наконец.

– Разумеется, нет, – бросила я резко. Не знаю, зачем я выплескивала свою злость именно на нее.

– Я думала, ты принимаешь таблетки, – заметила она.

– Принимала. И продолжаю. Хотя на какое-то время про них забыла. Со всей этой суетой вокруг свадьбы. Видимо, пропустила неделю или около того. Может, побольше. Адам не жил дома, и я не собиралась с ним в ближайшее время спать, так что…

– И что же произошло? – осведомилась она. – Непорочное зачатие?

– Как-то ночью нас, ну, все это застигло врасплох. В первую же ночь, когда мы… ну, ты знаешь…

Я застонала, вспомнив, как заявила Памми, что, может быть, залетела после примирительного секса с Адамом. Господи боже ты мой.

– Но мне казалось, что ты хотела назначить новую дату свадьбы как можно раньше, – заметила она.

– Да, хочу. Но теперь ведь не могу, да? Ни за что не успею организовать все заново, прежде чем у меня начнет расти живот и всем все станет видно. Не желаю ковылять к алтарю с семимесячным брюхом. О господи, Пиппа, просто не верится. Слишком много всего навалилось.

Тут я заплакала. Водитель фургона, подъехавшего к почте, спросил, все ли у меня в порядке. Я слабо улыбнулась ему.

– Что говорит Адам? – спросила Пиппа в трубке.

– Он еще не знает. Я только что сделала тест, на Чаринг-Кросс. Погоди, я тебе перезвоню.

Метнувшись к ближайшей урне, я скорчилась над ней. Зрелище перевернутой упаковки из KFC с обглоданными куриными костями в десять раз ухудшило мое состояние. Мимо меня шли прохожие, явно не знавшие, как лучше поступить – побыстрее проскользнуть мимо или помедлить, чтобы как следует на меня поглазеть. Но у всех на лице читалось омерзение.

– Ты как, в порядке? – спросила Пиппа, когда я отозвалась (она перезвонила мне сама).

Я хмыкнула:

– Тут меня просто вывернуло в урну на улице.

– Очень стильное поведение, – хмыкнула она. – Слушай, но если серьезно – как ты собираешься поступить?

– Сегодня вечером расскажу Адаму, и мы все обсудим. Честное слово, Пиппа, просто выразить не могу, до чего все запуталось.

– Ничего не запуталось. Это благословенный дар, – изрекла она.

– Я имею в виду – вообще все, – пояснила я. – Все вокруг меня – какая-то проклятая путаница. Как я вообще могу помыслить о том, чтобы завести ребенка, когда у нас с Адамом столько собственных проблем, которые мы пока не решили? Что он подумает? О боже.

– Успокойся, – призвала она. – Может, это как раз то, что вам обоим нужно. Уж во всяком случае, это наверняка покажет ей, что она не может больше выделывать с тобой все эти фокусы. Ты покажешь ей «фак». – Она хихикнула.

Я понимала ее чувства, но я понимала и то, что, если рожу Памми внука или внучку, мы с ней окажемся неразрывно связаны до скончания дней. Сама эта мысль ужасала меня.

– Просто не верится, честное слово, Пип, – повторила я. – Ну что мне делать?

– А вот что. Действуй постепенно, шаг за шагом. Расскажи Адаму сегодня вечером. Как только мы узнаем его реакцию, станет ясно, как поступить дальше. Идет?

Я безмолвно кивнула.

– Идет, Эм?

– Да, я попробую. И потом сразу тебе позвоню, если получится. А если не получится, тогда завтра утром.

– Супер, – ответила она. – Звякнешь мне, когда сможешь.

Я разъединилась и вдруг поняла, что иду вообще не в сторону своего офиса. Оказывается, я пропустила поворот на Олд-Кромптон-стрит и двинулась прямо.

Наконец добравшись до работы, я наделала там столько ошибок, что Натан, мой шеф, даже спросил, не хочу ли я пораньше уйти домой. Тут я вдруг сообразила, что не брала никакого отпуска с тех пор, как осела пыль после катастрофы со свадьбой. У меня по-прежнему оставались мои два выходных в неделю – среда и воскресенье. Но я тогда отказалась от предложения Натана предоставить мне одну неделю отдыха (раньше я предполагала, что это будет вторая часть двухнедельного медового месяца), заявив, что отлично себя чувствую и хочу снова впрячься в работу. И я загрузила себя делами как никогда прежде. Мысленно отмахиваясь от свадебной драмы и от всего, что с ней связано, убеждая себя, что все это просто нелепые помехи. Но в этот момент, когда мой шеф сочувственно глядел на меня, склонив голову набок, меня вдруг осенило. Мне нужен перерыв, нужно отдохнуть от монотонных поездок на работу, по работе и с работы, от требовательных клиентов, каждый из которых убежден, что он важнее остальных тридцати, с которыми мне приходится иметь дело. Даже просто от повседневной болтовни с коллегами. И при этом приходилось постоянно прикидываться, будто в моем мире все хорошо. На самом деле я отлично знала, что это не так. А теперь у меня появилась и еще одна проблема, причем крупная.

– Мы справимся, – пообещал Натан, заметив мои колебания.

Я не хотела, чтобы он справился. Моему самолюбию польстило бы, если бы без меня распался весь бизнес.

– Ну давай, – призвал он. – Давай ты какое-то время отдохнешь.

Мне и правда требовалось отдохнуть. Но я этого не желала.

– Ты говоришь, словно какой-то американский тренер, который обучает правильной жизни, – улыбнулась я.

– Если мне придется тебя подхватить и вынести из офиса, я это сделаю. – Он засмеялся. – Давай выметайся.

Я забрала из своего стола мазь для губ, транспортную карту, пакетик шоколадных драже, помогающих пищеварению. Накинула ремень сумочки на плечо.

– Ты уверен? – спросила я в последний раз, уже выходя.

– Ступай! – рявкнул он мне вслед.

Еще не было четырех, так что я поехала в Сити по Центральной линии, надеясь перехватить Адама перед тем, как он уйдет с работы. Мне почему-то казалось, что легче будет сказать ему про ребенка где-нибудь на нейтральной территории, в оживленном баре или ресторане, а не дома, где мы одни. Я надеялась, что тогда тяжесть положения будет представляться менее реальной, не такой пугающей.

– Привет, – сказал он в трубку.

– Привет, – ответила я нерешительно. – Ты как, скоро уходишь с работы?

– Осталось закруглиться тут кое с чем – и выхожу. А почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?

– Ничего, – отозвалась я. Когда я начала лгать с такой легкостью? – Просто я тут у станции «Банк» и подумала, не захочешь ли ты куда-нибудь зайти выпить. А потом поедем домой.

– Отлично. Я бы с радостью чего-нибудь такого принял. У меня выдался дерьмовый денек.

Я мысленно отшатнулась. Может, если у него и без того был дерьмовый денек, мне стоило бы оставить свою новость на потом? До другого раза. Когда он будет более восприимчивым, менее зажатым. Я тут же укорила себя: как это я могу принимать решение за него? И я поклялась рассказать ему все сегодня же – несмотря ни на что. У меня выдался дерьмовый месяц, и это никому не помешало взваливать на меня свои проблемы. Скорее даже наоборот.

– Круто, – отозвалась я. – В «Голове короля», минут через десять?

– Идеально. Давай, до встречи.

Я заявилась туда, имея в запасе целых шесть минут. Достаточно времени, чтобы выпить в одиночестве и успокоить нервы.

– Большой бокал совиньон-блан, пожалуйста, – сказала я бармену. Я смотрела, как он снимает бокал с сушилки над стойкой, проходит к холодильнику, размещенному под стойкой, отмеряет порядочную дозу янтарного нектара. Лишь когда он поставил его передо мной и сладкий аромат достиг моих ноздрей, меня вдруг как громом поразило осознание: я вынашиваю ребенка.

– Э-э… а можно мне еще томатный сок? – попросила я почти извиняющимся тоном.

Он оглядел примыкающее ко мне пространство и справедливо заключил, что я стою тут одна.

– Интересное сочетание, – заметил он.

Я с улыбкой покачала головой. Господи, неужели такими будут все ближайшие девять месяцев? Неужели я буду расхаживать везде с брюхом размером со стиральную машину и с головой словно набитой ватой?

– Привет, красавица, – проговорил Адам, подходя ко мне сзади и целуя в щеку. – Чувствуешь себя получше?

Я помотала головой но он уже заказывал себе выпивку:

– Пожалуйста, пинту фостерса, приятель.

Я неловко улыбалась, пока мы ждали его пива. Я была благодарна за эти несколько минут отсрочки – перед тем, как я швырну гранату в Адамов мир. Я смотрела, как он делает три мощных глотка – словно перед ним не пиво, а вода. Возможно, ему понадобится еще одна пинта – скорее, чем он думает.

– Я должна тебе сказать одну вещь, – начала я.

Адам бросил на меня взгляд и тут же схватил за руки.

– О господи, надеюсь, ты не больна? – На его лице промелькнуло паническое выражение. – Потому что если да, то даже не знаю, как я с этим справлюсь.

Забавно: он думал о моей возможной болезни только применительно к себе самому. Если он и раньше так себя вел, я этого как-то не замечала.

Я покачала головой:

– Нет, у меня все отлично. У нас все отлично.

– Ну да, у нас… у нас все отлично, правда?

– Я не про тебя и меня, – объяснила я, поглаживая живот. – Я про меня и вот этого.

– Прости, что-то я не пойму. – Он нахмурился.

– Я беременна, – тихо выговорила я. Хотя мне показалось, что я проорала это на весь паб.

– Что? – вскрикнул он.

Я наблюдала, как стремительно меняется выражение его лица: смущение – гнев – радость – снова смущение. Все это произошло за какую-то секунду.

– Ты беременна? Как это?

– Э-э… тебе правда нужно подробное объяснение? – осведомилась я.

– Но я думал, ты… Я думал, мы об этом позаботились.

– Мы позаботились. Точнее, я. Но после свадьбы я пропустила довольно много дней, столько всего навалилось, я просто не могла за всем уследить.

– Сколько ты пропустила? – спросил он, как будто это имело какое-то значение.

– Не знаю… может, дней десять или пару недель. Не помню. В общем, так или иначе, теперь я беременна.

– Ты что, не подумала, что тебе надо быть осторожнее?

Разговор шел совсем не так, как я предполагала. А может, в глубине души я и правда ожидала, что все обернется именно так.

– И что же мы будем делать? – осведомился он, потирая переносицу.

Я смотрела на него, не совсем понимая, о чем он, собственно, спрашивает. Мне представлялось, что выбора у нас нет. Видимо, он считал иначе.

– Ничего, – произнесла я напряженным голосом. – Я рожу ребенка.

Глаза его сощурились. Он молчал. Мне показалось, что это молчание длится целую вечность.

– Ладно, – проговорил он наконец. – Получается, это хорошая новость, а?

– У меня пока не было возможности как следует ее переварить, я сама узнала только сегодня утром. Но она и правда может оказаться хорошей, верно?

Мы оба стояли у стойки в полном ошеломлении, толком не зная, что сказать, что сделать. Он взъерошил рукой свою шевелюру, и я ждала, каким будет его следующий шаг. Честное слово, я не знала, что он сделает – обнимет меня или выйдет вон.

Он не сделал ни того ни другого.

– Но как же мы поступим со свадьбой? – спросил он наконец.

Казалось, мы оба идем по минному полю.

– Я не хочу выходить замуж, пока беременна. Так что, видимо, с этим придется подождать.

– Ладно, значит, решено, – вяло отозвался он, после чего неловко обнял меня. – Это отлично.

Его лицо говорило совсем о другом, но мне нужно было дать ему какое-то время. Ему требовалось осознать то, что это для него означает. И для него, и для нас как пары. У меня было почти восемь часов на то, чтобы уложить в голове эту новость, так меняющую жизнь. А он узнал ее меньше восьми минут назад. Так что я дала ему время. Не стоит делать поспешных выводов, подумалось мне.

– Да, – нерешительно откликнулась я. – Отлично.

38

– Как я выгляжу? – спросила я, не отрывая взгляда от своего отражения в зеркале.

Адам подошел сзади, положил руки на мое бурно растущее брюхо и поцеловал меня в щеку.

– Выглядишь ты страшно сексуально, – заявил он.

Я не видела в себе ничего сексуального, но мне было совершенно ясно, что Адам считал весьма привлекательными те изменения, которые происходили с моим телом. В эти недели он не оставлял меня в покое. Натягивая на свои необъятные груди нечто, напоминающее гамак, я часто обнаруживала, что он сидит на краю кровати и пялится на меня в похотливом восторге.

Мы не сразу свыклись с мыслью, что я беременна. Мы то ссорились, то занимались любовью, часто – в одну и ту же ночь.

Всего несколько недель назад мы страшно повздорили из-за того, что я ношу.

– Тебе нельзя появляться на людях вот в этом, – заявил Адам, глядя, как я втискиваюсь в новое черное платье, собираясь провести вечерок в городе – с Пиппой и Себом. Оно мне сразу понравилось, когда я увидела его в Whistles. Платье красиво облегало мои узкие бедра – брюхо тогда еще так не выпирало.

– С каких это пор? – поддразнила я его. – Ты же обожаешь меня во всем таком коротеньком и облегающем. А прелесть этой вещички в том, что она будет расти вместе со мной. – В доказательство я растянула лайкру перед животом.

– Это раньше, а сейчас все иначе, – серьезным тоном произнес он. – Я не хочу, чтобы ты выходила в таком виде.

Я повернулась к нему:

– Ты не шутишь?

Покачав головой, он отвел взгляд:

– Теперь ты носишь моего ребенка, и тебе следует одеваться соответственно.

– Что значит – соответственно? – засмеялась я. – Может, мне следует в плащ-палатке ходить? При том что у меня пока еще даже не виден живот?

– Просто прояви определенное уважение, – произнес он. – И ко мне, и к ребенку.

– Да ладно тебе, Адам. Ты говоришь прямо как твоя матушка. Что я предпочитаю носить или не носить – это мое дело, тебя это совершенно не касается. – Я окинула взглядом свою фигуру. – Несколько месяцев назад эта одежка свела бы тебя с ума. Ничего не изменилось, я выгляжу все так же, и при этом ты говоришь мне, что я проявляю какое-то там неуважение? Серьезно?

Тут он бросился ко мне, схватил за запястье:

– Ты беременна – и при этом ты радостно выбегаешь на люди, одетая как шлюха, да? Ты привлечешь к себе внимание самого недопустимого рода. Не допущу, чтобы какой-нибудь пьяный развратник стал к тебе приставать. Да и вообще тебе не следует бывать ни в каких таких местах.

– Ладно, я все поняла! – заорала я. – Я беременна всего два месяца – и, по-твоему, я уже нигде не должна бывать? Я не собираюсь переодеваться.

Подхватив сумочку, я направилась к двери спальни, чтобы выйти.

Но он стоял у меня на пути. Его туша заслоняла весь дверной проем.

– Подвинься, – сказала я довольно уверенным тоном, хотя на самом деле особой уверенности не испытывала.

– Ты никуда не пойдешь.

Сердце у меня колотилось, в горле пересохло, черепную коробку словно сдавливали тиски.

Я смотрела на него, взглядом умоляя его сдвинуться. Но он стоял как скала. Наши две воли словно сошлись в поединке.

– Подвинься, – повторила я.

– Нет.

Я принялась колошматить его грудь кулаками.

– А ну с дороги! – завопила я. По лицу у меня текли слезы – от обиды, от разочарования, от досады. – Богом клянусь – если ты не уберешься…

Он поймал меня за запястья, прижал к стене. Я подумала, что он снова будет осыпать меня колкостями или, того хуже, поднимет на меня руку. И так и сжалась, готовясь к нападению. Но вместо этого он поцеловал меня, просунув язык в самую глубину моего рта. Я не хотела откликаться. Я хотела показать ему, что по-прежнему страшно на него злюсь. Но не могла удержаться. Он порвал на мне колготки, сдирая их как безумный. И я вскрикнула, когда он вошел в меня.

– Больно? – заботливо спросил он.

Я помотала головой. И тогда он посмотрел на меня так, словно впервые за это время увидел по-настоящему.

– Прости, – проговорил он. Казалось, он сразу стал покорным, податливым, смиренным. – Не знаю, что на меня нашло. Ты так потрясающе выглядишь, вот и все. И я…

Тут он тоже вскрикнул, и я почувствовала, как его ноги подгибаются. Его голова мазнула меня по шее, словно ища опоры. Он тяжело дышал.

– Ты все-таки идешь, не передумала? – спросил он в паузе между этими вдохами-выдохами.

– Да, – ответила я, разглаживая на себе платье. Я толком не понимала, что у нас только что произошло. Интересно, это вообще нормально? Как два человека могут ссориться, кидаться друг на друга, а через две минуты как ни в чем не бывало заниматься любовью?

Да, я все-таки пошла, хотя не получила от этого никакого удовольствия. Чему тут радоваться, когда ты сама не пьешь, а два твоих лучших друга нажираются в хлам. Может, Адам и прав, думала я. Все действительно иначе. И возможно, это навсегда.

Вот как это было несколько недель назад. Теперь же я смотрелась в зеркало, то заправляя блузку, то вытаскивая ее обратно. Прошло всего три месяца с небольшим, а маскировать мой торчащий живот становилось все труднее. Но сегодня это не имело значения. Сегодня я впервые могла выставлять его на всеобщее обозрение, гордо нести свою беременность. И при этом ощущала себя просто какой-то толстухой.

– Ничего не подходит, – канючила я, роясь в шкафу в поисках вдохновения и ничего не находя. Я заводилась все сильнее, от злости у меня стиснуло грудь.

– То, что сейчас на тебе, выглядит шикарно, – снова заявил Адам, глядя, как я сражаюсь с плечиками и швыряю на кровать все новые и новые топики и брюки. Пусть твердит это хоть до посинения. Я не выглядела шикарно, я не чувствовала себя шикарно, во мне вообще не было ничего шикарного. Мне хотелось просто расстегнуть пуговицы на штанах, лечь на кровать и заплакать.

– А нам обязательно надо ехать? – проныла я, словно трехлетний ребенок.

– Ты сто лет не виделась с моей матерью. И потом, мы же должны сообщить ей наши новости, – заметил он. Я внутренне застонала.

– Неужели нельзя просто сказать ей по телефону? – спросила я умоляющим голосом.

– Эм, у нас будет ребенок, а она станет бабушкой, впервые в жизни. О таком не сообщают по телефону. И вообще все получится не так плохо, как тебе кажется. Потому что еще и Джеймс будет, со своей новой девушкой. Думаю, это слегка изменит… динамику взаимодействий.

Мне хотелось заорать. Какого черта, как я вообще все это переживу? Я не видела Памми со времен фиаско, которое я потерпела в торговом центре возле больницы. Я проигнорировала два ее голосовых сообщения. Адам отвез ее на последний «сеанс химиотерапии» и пришел в полный восторг, когда неделю спустя Памми позвонила ему и сказала: врачи так довольны улучшением ее состояния, что решили временно прекратить лечение. Я натянуто улыбнулась, когда он передал мне эту хорошую новость, хотя все время, пока он говорил, я подавляла в себе страстное желание завопить: «Она врет!»

Сама мысль о том, чтобы ее увидеть, заставила меня содрогнуться. Меня уже несколько недель не тошнило, но теперь я чувствовала, как мое нутро сводят знакомые спазмы – словно реакция на саму идею пребывания с ней в одном помещении. Казалось, мои нервные окончания растрепались и кровоточат.

Я представляла себе ее черты, искаженные болезненным удовольствием. Представляла, как она (несомненно) устроит так, чтобы я оказалась перед самым носом у Джеймса, тем самым словно бросая мне вызов: хочешь начать обличать меня? Ну-ну, только попробуй. При этом она все время будет начеку, готовясь обрушить свой гибельный удар, который, как она отлично понимает, полностью разрушит мои отношения с Адамом, все, что нас с ним связывает. А может, это Джеймс опустит нож гильотины. У меня закружилась голова, когда я в очередной раз задумалась, каковы же его мотивы – зачем он так себя вел? Зачем так говорил со мной? И что Джеймс и Памми могли выгадать, раздавив меня и разлучив нас с Адамом? Интересно, Джеймс рассказал ей правду? Признался, что я его отвергла? Или он такой же лжец, как его матушка, и потому изложил ей совсем другую версию развития событий? В любом случае все это сейчас не имело значения. Она могла превратить мою жизнь в ад и держать меня в заложницах, но действительно ли она собиралась так поступить? Она же наверняка понимает, что это неразумно. Она же понимает, что я о ней знаю. Но к тому времени, как она все-таки нанесет свой удар, это уже будет не важно, верно? У нас с Адамом все кончится еще раньше, чем мне выпадет шанс рассказать ему, как бессердечно она врала насчет своей болезни.

– Я не могу поехать, не очень хорошо себя чувствую, – сказала я Адаму. – Меня что-то тошнит. Поезжай один, сообщишь им новости.

– Ладно тебе, Эм. Соберись. Ты беременна, это не болезнь. Всего два часа в милом ресторане – и потом мы будем свободны. С этим-то ты можешь справиться?

Я совершенно не представляла себе, как смогу это вынести – сидеть в окружении Памми, Адама, Джеймса и его девушки и постоянно бояться этой гранаты, которая вот-вот взорвется. Впрочем, еще посмотрим, кто из нас первым выдернет чеку.

– Я за тобой присмотрю, – заверил он, словно читая мои мысли. – Все будет не так уж плохо, вот увидишь.

У меня на глазах выступили слезы: я понимала, что на моей стороне тут лишь один человек – и что его могут оторвать от меня в любой момент, когда это только вздумается Памми.

39

Вопреки своему обыкновению, Памми уже сидела за столиком, когда мы подошли: они с Джеймсом и его девушкой громко хохотали. Мне сразу показалось, что я здесь лишняя и что смеются они надо мной.

Памми встала, чтобы поприветствовать нас.

– Дорогой, – сказала она Адаму, – как замечательно тебя увидеть.

Я напряженно улыбнулась.

– И Эмили. Милая Эмили, ты выглядишь… – Она демонстративно затаила дыхание, оглядывая меня с ног до головы. – Восхитительно.

Адам помог мне снять пальто.

– Привет, Эм, это Кейт, – неловко произнес Джеймс. Он наклонился, чтобы поцеловать меня, и мне потребовалась вся сила воли, чтобы не отшатнуться. В моем поле зрения очутилась Кейт, и я пожала ей руку. Кейт оказалась высокой стройной блондинкой, и я почувствовала, что у меня защемило сердце.

Я улыбнулась:

– Очень рада с вами познакомиться.

– Взаимно, – ответила она. – Я так много про вас слышала.

Мне хотелось спросить: «Почему?» Вместо этого я откликнулась типовой фразой:

– Надеюсь, только хорошее?

Никто обычно на такое не отвечает. Между тем в нашей жизни это один из немногих риторических вопросов, на которые всякий жаждет получить ответ.

Мы безмолвно поулыбались, а Адам тем временем отошел, чтобы отыскать вешалку.

– Ну, как все вообще? – наконец спросил меня Джеймс. – Много дел на работе?

Я не видела его со времен предсвадебного обеда – перед свадьбой, которая так и не состоялась. У него немного отросли волосы, и челка закрывала верх одного глаза. Солнце высветлило его шевелюру до темно-медового оттенка. Я предположила, что сильный загар – следствие того, что он целыми днями трудится на воздухе, возделывая сады родной Англии, но тут я заметила, что и у Кейт загар на лице и здоровый румянец на щеках. У меня стеснило грудь, когда я представила, как они ездили в какое-нибудь романтическое место, проводили время на вилле или в уютной гостиничке – скажем, в Италии или во Франции. Днем валялись возле бассейна, а ночами занимались любовью. Я пыталась изгнать эту мысль, ненавидя себя за то, что мне по-прежнему не все равно – даже после того, что он натворил.

– Все хорошо, – ответила я. – А у тебя? Похоже, ты куда-то уезжал.

– Мы ездили в Грецию, – с воодушевлением сообщила Кейт. – Было просто потрясающе, правда? – Она посмотрела на Джеймса, который ответил таким же взглядом и взял ее за руку. Интересно, мы с Адамом тоже смотрим так друг на друга?

– А вот и наш великан, – проговорил Джеймс: к нам, улыбаясь, шел Адам.

Они обменялись рукопожатиями, и я наблюдала, как Адама знакомят с Кейт и как они неуклюже целуют друг друга: он нацелился на два чмока, хотя она явно ожидала получить всего один. Мне стало чуть-чуть неловко за них обоих.

Кейт вся была – огромные глазищи и ослепительные зубы, и я смущенно одернула свою немодную блузку, невольно жалея, что не надела то самое платье, из-за которого мы с Адамом поссорились несколько недель назад. Тогда я, по крайней мере, чувствовала бы себя хотя бы допущенной к состязанию с ней.

– Ну разве не красотка? – прошептала Памми, стоя рядом со мной и глядя на них. – Как говорится, все при ней.

Я не отреагировала. Я лишь продолжала смотреть, как эти двое мужчин увиваются вокруг нее. Кажется, вечер сложится еще хуже, чем я могла себе представить.

– Ну, что новенького? – спросил Джеймс, наконец вновь вовлекая меня в беседу.

– Давайте-ка закажем бутылку вина, и мы вам объявим, – проговорил Адам и поманил официанта.

– Звучит зловеще, – рассмеялся Джеймс.

– Вовсе нет, – возразил Адам. – У нас и правда есть для вас важные новости.

Я видела, как лицевые мышцы Памми напряглись в попытке сохранить невозмутимое выражение.

– Ах, вот как? – выговорила она. – Вы назначили новую дату свадьбы?

– Не совсем, – ответил Адам. – Мы, так сказать, переключились на другую скорость. – Он посмотрел на меня. И взял за руку. Я одарила его своей самой лучшей, самой победной улыбкой.

– О-о, звучит интригующе, – заметила Кейт.

Адам обвел всех взглядом и радостно ухмыльнулся.

– В общем, мы ждем ребенка, – сообщил он.

Джеймс разинул рот от удивления, Кейт просияла и захлопала в ладоши, а Памми просто неподвижно сидела с каменным выражением, только мускулы на ее лице подергивались.

– Ух ты. Ну и ну, ребята, просто обалдеть, – проговорил Джеймс. – Супер. Вот это да.

– Сколько месяцев? – спросила Кейт. – Когда рожать? Вы уже знаете, мальчик или девочка?

Я отбарабанила ответы так же быстро, как она задавала вопросы:

– Три. Весной. Нет.

Джеймс снова пожал Адаму руку, а потом обошел вокруг стола, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Поздравляю, – шепнул он, и я вся оцепенела.

– Мам?.. – обратился к ней Адам, все еще ожидая от нее какой-то реакции.

– Что ж, это просто шок, – проговорила она со слезами на глазах. – Приятный, но все равно шок. – Она попыталась улыбнуться сквозь слезы, но глаза ее не улыбались. – Да, сынок, это и правда чудесная новость… – Она не пыталась встать, так что Адам обошел вокруг стола, чтобы приблизиться к ней. А я не стала и трудиться.

Она впилась в него как пиявка.

– Мама, тебе полагается радоваться, а не плакать. – Он рассмеялся. – Никто не умер.

– Все в порядке, сынок, – заверила она его, не переставая всхлипывать. – Мне еще предстоит привыкнуть к тому, что я стану бабушкой. Я действительно очень за тебя рада.

Она высвободилась из крепких объятий Адама и перехватила мой взгляд. Я не хотела на нее смотреть – ну, почти не хотела. Но с моих губ не сходила улыбка, словно говорившая всему миру: все отлично, все великолепно. Я не отводила взгляда от ее глаз. И внутренне содрогнулась. Я ожидала увидеть в ее глазах гнев и ярость. Но ничего этого не было. Я различала в них только страх.

– Кстати, о хороших новостях, – произнесла она, наконец отводя взгляд от моих глаз. – У Джеймса тоже есть для нас одно сообщение, не правда ли, дорогой?

Он улыбнулся, снова нашарил руку Кейт:

– Да. Я предложил Кейт выйти за меня замуж. И она ответила «да».

Кровь ударила мне в голову.

– Разве это не чудесно? – кудахтала Памми, потянувшись через стол, чтобы взять руки Джеймса и Кейт в свои. – Я уже сейчас чувствую, что мы станем самыми близкими друзьями.

Я покосилась на Кейт, пытаясь уловить какие-то признаки того, что она понимает истинное положение вещей, что мы – родственные души, ожесточенно сражающиеся против Памми, этой злобной силы. Но в ее глазах я прочла лишь невинную преданность – и ошибочную веру в то, что Памми говорит правду.

И я даже не знала, кого мне жалко больше: Кейт с ее доверчивым простодушием, с ее блаженным неведением относительно этой женщины, которая сейчас клянется, что будет ей другом, а на самом деле вот-вот станет главным ее врагом, – или меня, чью жизнь она, Памми, так долго и так старательно стремится разрушить. Я была лишь тенью себя прежней, страдала от страшной неуверенности в себе, сходила с ума, и от полного распада меня удерживала лишь любовь к мужчине, на которого, как я надеялась, я смогу положиться, когда все рухнет.

Я смотрела, как Кейт млеет в объятиях Джеймса, раскрасневшись от возбуждения и страсти. Памми права: все при ней. Мне захотелось очутиться на месте Кейт, стать ею; я вспомнила, как не так уж давно сама трепетала от восторга, как наслаждалась настоящим, и не думая, что кто-нибудь (а уж тем более мать Адама) способен причинить мне такую боль, какую причинит она.

– Давайте закажем бутылочку шампанского и отметим, – выпалила Памми.

Неужели никто так и не спросит, к чему такая спешка? Как они могут быть так уверены, что хотят провести вместе остаток своих дней, ведь они знакомы всего несколько месяцев? Разумеется, сейчас Памми вставит свое веское слово, как это было со мной. Но она держалась стойко.

Я смотрела, как она разливает шампанское по четырем бокалам и раздает их всем – кроме меня.

– Поздравляю! – воскликнула она, поднимая свой бокал. – За Джеймса и Кейт!

Я покосилась на Джеймса. Его взгляд метался от матери к Адаму, не задерживаясь на мне, хоть я и сидела посередине.

– Мама, нельзя ли Эмили тоже дать бокал? – осведомился Адам.

– Ах, прости, я не думала, что она захочет, – засуетилась она. – Я думала, когда женщина беременна, ей не следует пить. Во всяком случае, так было в наши дни.

– Времена изменились, – сухо отозвалась я. – Я выпью полбокала. Спасибо.

– За беби Бэнкса! – провозгласил Джеймс.

Я закрыла глаза, наслаждаясь этим первым глотком, этими пузырьками, лопающимися на языке.

– Ну как, вы уже наметили дату? – спросила Памми воодушевленно.

– Подумываем будущей весной, если успеем все организовать, – ответил Джеймс.

– Ага, как раз когда поспеет малыш, – проговорила она, кивком указывая на мой живот. Я мысленно улыбнулась, зная, что к тому времени буду размером с автобус – или младенец уже присосется к моей груди. В любом случае я не буду чувствовать себя светской львицей, подумала я.

– У меня дома есть альбом, битком набитый снимками, – поведала Кейт. – Он у меня с девяти или с десяти лет. Кое-кто считает, что я на нем только что не помешалась. – Она негромко рассмеялась.

Я снова внутренне сжалась, ожидая, когда Памми отпустит уничижительное замечание. Но ничего такого не произошло. Вместо этого она проговорила:

– Ах, как это мило. У меня в юности был такой же. Я показала его Джиму, а он сказал, чтобы я помещала туда все, что мне хочется.

Кейт улыбнулась ей.

– Ну, а теперь покажи нам свое кольцо, – попросила ее Памми.

– Я так удивилась, – призналась Кейт, выбрасывая руку с бриллиантом в нашу сторону. – Я и понятия не имела.

– Я так за тебя рада, – с теплотой в голосе произнесла Памми. – Добро пожаловать в нашу семью.

Что я упускаю из виду? Я словно присутствовала при задушевной беседе матери и дочери. Неужели Памми когда-то вела себя так и со мной? Давно, еще в самом начале?

Я вспомнила нашу первую встречу в ее коттедже. Как она нарочно оставила на диване раскрытый альбом, из которого на меня смотрела Ребекка. Она хотела, чтобы я увидела это фото. Уже тогда она играла со мной в эти игры, словно говоря: а ну-ка спроси. Притом что я не хотела знать ответы на эти вопросы. Она посеяла семя и спокойно ждала всходов, надеясь, что я окажусь слишком слабой, чтобы справиться с последствиями. Она думала, что может отодвинуть меня в сторону, как сделала это с Ребеккой. Но она не учла, как сильно я люблю Адама. Я люблю его больше жизни, и, сидя здесь, в ресторане, с новой жизнью, зреющей в моем чреве, я знаю: ей не удастся сделать ничего такого, что лишило бы меня этой любви.

40

– Обещаю – ничего чрезмерного, – заявила Пиппа, когда я стала воротить нос от ее идеи с предродовой вечеринкой. – Только друзья, несколько воздушных шариков и много-много просекко.

Округлив глаза, я указала на свой гигантский живот.

– Ах да. – Казалось, она только сейчас осознала всю затруднительность моего положения. – Всего несколько друзей. Роль воздушного шара исполняешь ты. А просекко выпью я!

Две недели спустя они с Себом объявились на пороге нашей квартиры – с целой башней розовых кексов и шестифутовой длины транспарантом «Будущей мамочке». За ними последовали остальные участницы этого своеобразного девичника – за исключением Памми, которую не пригласили.

– Тебе не кажется, что это безумие – бабушка твоего ребенка не придет, зато притащится баба, которая спала с твоим молодым человеком? – заметила Пиппа за несколько дней до вечеринки. – В общем, нарочно не придумаешь.

Мне пришлось с ней согласиться: раньше я и помыслить не могла, что Шарлотта вернется в мою жизнь. Но теперь все изменилось. У меня будет ребенок, и что-то во мне хочет поделиться с ней этой радостью.

– Привет, как себя чувствуешь? – спросила она, входя в квартиру с кучей всяких розовых штучек. Она притянула меня к себе и долго держала в объятиях, словно вообще не хотела отпускать.

– Чувствую себя ужасно жирной! – засмеялась я.

– Жирной и восхитительно прекрасной, – добавил Себ, протискиваясь мимо нас внутрь.

Шипучее пили они, а мы с мамой чинно макали в чай печеньица с ванильным кремом.

– Я больше никогда не буду пить, – заявила она, когда Пиппа предложила налить ей просекко. – После того нашего девичника – ни за что.

Мы все расхохотались, вспомнив, как после наших посиделок в BJ’s мама выплыла из своей спальни в одиннадцать утра, жалобно вопрошая, почему мы ее не разбудили, а затем интересуясь, есть ли у нас, из чего сделать бутерброд с грудинкой. «О боже, что подумает Джеральд?» – бормотала она, отправляясь на поиски чего-нибудь вкусненького в незнакомую кухню.

– Выходит, ты не получала никаких вестей от Памми с тех пор, как сказала ей про беременность? – тихо спросила мама, пока все остальные играли в «Угадай вес младенца».

Я покачала головой:

– Она несколько раз мне звонила. И оставляла голосовые сообщения – просила ей перезвонить. Но если не считать этого…

– И ты не стала? – спросила она. – Я имею в виду – перезванивать ей.

– Нет. Мне просто нечего ей сказать, – ответила я.

Мама кивнула, соглашаясь. Я уже рассказала ей о нашем столкновении в кофейне – правда, опустив все, что касалось Джеймса. Мне не хотелось, чтобы она плохо обо мне подумала, а как бы я объяснила ей историю с Джеймсом, не идя на этот риск? Себ и Пиппа все знали и всячески внушали мне, что я ничего дурного не сделала, но мне по-прежнему было стыдно от одной мысли об этих встречах.

Мы мирно смотрели «Чего ждать, когда ждешь ребенка», уютно укутавшись в одеяла, когда я услышала, как оглушительно хлопнула дверь подъезда. При звуке тяжелых шагов на лестнице у меня екнуло сердце. По этим первым шагам я всегда могла предположить, насколько пьяным явится Адам. И я редко ошибалась.

– Эй, эй, эй! Сейчас по W1 как раз идет Общее собрание[14], – провозгласил он во всеуслышание. Я уловила нехороший блеск в его глазах, когда он оглядел гостиную и взгляд его остановился на Себе. Я видела, как он едва заметно поджал губы, выражая неудовольствие и легкое отвращение.

– Ну как, приятно проводите время, милые дамы? – осведомился он, подчеркнув слово «дамы».

Все пробормотали приветствия, быстро сменившиеся всевозможными «уже пора?» и «мне надо идти».

Я заметила, как ощетинился Себ, и послала ему предостерегающий взгляд, а вдогонку еще и покачала головой.

– Адам, можно тебя на секунду? – Я оторвалась от дивана – не без помощи дополнительного толчка со стороны Пиппы.

– Ты как, в порядке? – тихо спросил он.

Я кивнула и прошла в нашу спальню, не говоря ни слова. Адам послушно следовал за мной.

– Что с тобой такое? – спросила я ровным и спокойным голосом.

– Что со мной такое? – отозвался он, негромко фыркнув. – Это ты наводнила нашу гостиную своими… золотыми девочками[15]. И я вижу, что он опять тут.

– Говори тише.

– Это мой дом, и я буду говорить в нем так громко, как пожелаю.

– Ну хватит. Это мальчишество.

– И когда это мы договаривались о том, что объявим пол ребенка? – не унимался он. Видно, он был не настолько пьян, чтобы не заметить розовые приношения, украшающие нашу гостиную. – Я даже матери еще не сказал, а ты уже вовсю трубишь об этом. Хотя, если бы моя мать была приглашена на твое дурацкое чаепитие, она бы, вероятно, узнала вместе со всеми остальными. Скорее всего.

Он посмотрел на меня с самым настоящим презрением, и я повернулась, чтобы выйти.

– Я не собираюсь играть с тобой в эти глупые игры, Адам, – устало проговорила я. – Твоей матери здесь нет, потому что я не желаю ее тут видеть. А пол нашего ребенка никогда не был такой уж тайной. Вероятно, если бы мы ждали мальчика, тебе бы сильнее хотелось поделиться этой новостью.

Я вспомнила, как мы пару месяцев назад ходили на УЗИ (я была беременна уже двадцать недель – обычно его и делают в это время). И как на лице у Адама отразилось разочарование, когда узистка объявила: она готова побиться об заклад, что у нас будет девочка.

– А вы часто ошибаетесь? – спросил он, хохотнув.

– Очень стараюсь этого не делать, – ответила она.

– Но какова статистика? – настаивал Адам.

– Если уж давать количественную оценку, я бы сказала – один раз из двадцати. Примерно так.

Он самодовольно поглядел на меня, но тут она добавила:

– Хотя в данном случае я почти уверена, что вы можете начинать вязать розовые пинетки. – И я увидела, как у него снова поникли плечи.

Теперь он, расхаживая по спальне и бешено жестикулируя, заявил:

– Я просто думаю, что тебе стоило бы немного считаться со мной и моими чувствами… во всем этом.

– Ради всего святого, Адам, ты сам ведешь себя как ребенок. – И я вышла.

Навстречу мне шел Себ, и лицо у него было мрачнее тучи.

– С твоего позволения, – произнес он, проходя мимо.

– Себ, прошу тебя. – Я хотела схватить его за руку. Но вместо того чтобы спуститься по лестнице и выйти из квартиры, он прошел прямо в нашу с Адамом спальню.

– Тебе что-то не нравится? – осведомился он, наступая на Адама.

– Себ, ну хватит, – умоляла я, глядя, как Адам с недоверчивым видом выпрямляется во весь рост.

Я потащила Себа назад, и он усмехнулся.

– Не думал, что у тебя хватит на это духу, – прошипел Адам. Уж не знаю, кого из нас он имел в виду.

– Она для тебя слишком хороша, – заявил Себ, но я уже выводила его из комнаты.

41

Когда я вернулась из роддома, привезя с собой Поппи, к нам домой неиссякаемым потоком хлынули гости, постоянно сменявшие друг друга. Мои родители, Пиппа, Себ, даже Джеймс – все они объявлялись с розовой корзинкой, полной всякой всячины. «Молодец», – нежно произнес Джеймс, целуя меня в лоб – точно так же, как меня поцеловал Адам в операционной, когда Поппи наконец извлекли из моего живота. О наших планах рожать в воде пришлось забыть, когда после шестнадцати часов схваток выяснилось, что затянувшиеся роды опасны для Поппи.

Я была как в тумане, но всех приветствовала очень радушно. И все это время я со страхом ожидала визита Памми. Она не хотела приходить на протяжении первых трех дней, потому что простудилась и боялась заразить ребенка. Но я прямо-таки желала, чтобы она поскорее явилась. Чтобы поскорее от нее отделаться. Чтобы потом расслабиться и насладиться общением с Поппи.

– Не возражаешь, если мама завтра приедет? – спросил Адам как раз в тот момент, когда от нас выходила Пиппа. – Скорее всего, она переночует, а утром я ее отвезу.

Я застонала:

– Знаешь, я совсем вымоталась. Давай ты ее отвезешь уже вечером, перед чаем?

– Ну ладно тебе, Эм, – проговорил он. – У нее никогда не было внуков или внучек, эта первая. Не говоря уж о том, что все, кроме мамы, с ней познакомились. Может, она даже окажется нам полезной.

Именно этого я и боялась. Я посмотрела на идеальное личико Поппи, на ее большие глаза, глядящие вверх, на меня. И почувствовала, как дрожь пробежала по телу.

– Я бы предпочла, чтобы она уже вечером поехала домой, – произнесла я. – Пожалуйста.

– Я ей сейчас позвоню, узнаю, что к чему, – отозвался он. – Если она не попросится переночевать, я не стану ей предлагать.

Даже еще до того, как он вернулся в комнату, я уже знала, что разговор повернулся не так, как мне хотелось.

– В общем, я заеду за ней где-то в полдень, а на другое утро отвезу ее обратно, – сообщил он.

– Ты очень постарался, – негромко проворчала я.

Если он меня и услышал, то никак не отреагировал.

– Ну, а я сегодня еще заскочу в паб – отметить рождение младенца, все такое, – добавил он. – Ты ведь не против, верно?

Он спрашивает меня – или просто ставит в известность? В любом случае он выразил это так, что я выглядела бы ревнивой собственницей с манией контроля, если бы посмела сказать «нет, я против».

– Почему у тебя такое лицо? – спросил он напряженным голосом. – Господи, да я просто чуть-чуть выпью.

Забавно: я даже ничего не сказала, но он все равно с удовольствием затевал спор сам с собой, словно тем самым мог узаконить свой поход в паб.

– А когда об этом договаривались? – спросила я.

Он неодобрительно хмыкнул: мой вопрос ему явно не понравился.

– Кажется, вчера, – ответил он. – Майк предложил выпить, а все остальные просто присоседились. Это вроде ритуала. Типа инициации.

Я отлично знала про эту традицию и совершенно не понимала, почему он пытался как-то оправдываться – даже не передо мной, а перед собой. Я буквально ощетинилась. И не потому, что он собирался пойти посидеть с друзьями, а потому, что ушел из-за этого в глухую оборону. Он явно чувствовал себя виноватым, но пытался свалить вину на меня, представив себя положительным героем, а меня – злодейкой.

– Ну и отлично, – произнесла я равнодушным тоном. – Только постарайся не очень задерживаться. Мне не помешает кое-какая помощь, надо ведь подготовиться к приезду твоей мамы.

Но была уже полночь, а он все не возвращался. Я решила, что в такое время вполне разумно будет все-таки позвонить ему. Поппи никак не хотела угомониться. Я разрывалась между кормлением, укачиванием и купанием, времени на что-нибудь еще у меня не оставалось.

– Я перезвоню, – невнятно выговорил он, ответив на четвертом гудке. На заднем плане слышалась разноголосая болтовня, звон бокалов, грохот музыки.

– Адам?

Но он уже разъединился.

Прошло десять минут, но он так со мной и не связался. Пришлось снова звонить ему самой.

– Ну. – Вот и все, что он сумел из себя выдавить. Теперь вокруг него было потише, и я слышала, как его дыхание время от времени пресекается, словно он что-то втягивает в себя и потом выдыхает.

– Адам?

– Да, – нетерпеливо бросил он, словно куда-то торопился. – Что такое?

Я изо всех сил пыталась сохранять хладнокровие, хотя Поппи надрывалась, и моему мозгу, с недавних пор включившему материнский режим, лишь с огромным трудом удавалось как-то укладывать все происходящее в должную перспективу.

– Просто хотела узнать, долго ли ты еще, – пояснила я.

– Зачем? Я что-то пропускаю? – осведомился он.

Я заставила себя дышать глубоко и ровно.

– Нет, я просто хотела понять, ложиться мне или нет.

– Ты что же, притомилась? – По его тону я чувствовала, что он пытается острить.

– Да, совершенно вымоталась.

– Так чего же ты ждешь?

– Ладно, проехали. – Терпение мое истощалось. – Делай как знаешь, черт побери.

– Спасибо, так и сделаю.

Вот какие слова я успела услышать, прежде чем разъединиться.

Конечно, я могла бы закатить ему истерику, но он слишком набрался, чтобы до него дошло. И потом, я только сама больше расстроюсь. Пускай торчит там сколько хочет, раз уж ему приспичило быть занозой в заднице. В пьяном виде он будет мне только мешать, а у меня и так полно забот: вот-вот явится Памми.

Я наконец уложила Поппи, и инстинкт – вот уж безумие – заставил меня обежать квартиру, чтобы убедиться, что перед ее приездом все в ажуре. Я не хотела давать ей повод для того, чтобы подначивать меня, перечисляя все, что я не делаю правильно, и все, что я делаю совершенно неправильно. Но когда я пыталась расправить покрывало поверх одеяла в гостевой спальне, я почувствовала, что швы у меня на животе вот-вот разойдутся, и невольно задалась вопросом, зачем я, собственно, так стараюсь. Ей не нужны причины для того, чтобы унижать меня. Если она не найдет причин, она их выдумает.

Адам явился домой в самом начале четвертого утра – с таким грохотом, что разбудил Поппи, которая принялась плакать и ревела до следующего кормления.

– Премного благодарна, – бросила я, нося ее взад-вперед по комнате и укачивая. Он рыгнул, хмыкнул и перекатился на спину.

После этого он не показывался мне на глаза еще восемь часов. Наконец он поднялся, принял два алка-зельтцера, пробурчал: «Чувствую себя хреново» – и снова направился к кровати. Не стану притворяться: я испытала пусть и крошечное, но удовлетворение, когда проследовала за ним в спальню, раздернула шторы и воскликнула:

– Просыпайся, соня! Тебе пора ехать за матушкой.

Он испустил весьма громкий стон, и в этот момент (только в этот) я льстила себя надеждой, что он страшится ее визита даже больше, чем я.

К тому времени, как он ее привез, наша квартира сияла чистотой, Поппи спала у меня на согнутой руке, а на кухне стоял свежий кофе. Я ощущала себя самодовольной суперженщиной, восседая в кресле и ожидая свою роковую соперницу. Под ноющую руку я подложила специальную подушку для кормления.

– Ах ты умница, – проворковала Памми, входя в нашу парадную гостиную. – Ты все так замечательно сделала.

Она не стала трудиться целовать меня, предпочтя сфокусироваться на Поппи.

– Какая прелесть, – закудахтала она. – Она прямо вся в тебя, Адам.

– Ты думаешь? – горделиво произнес он. Голос у него по-прежнему был хриплый после вчерашнего.

Он взял Поппи у меня и опустил на руки Памми. Меня так и подзуживало вырвать ее, забрать назад. Памми прошлась по комнате, держась спиной ко мне. Посмотрела в окно – прямо, потом пониже, на улицу. Я нетерпеливо расхаживала, как львица, не в силах отвести от них взгляд. Памми что-то шептала и то поднимала, то опускала голову, но я не видела Поппи. Я знала, что она там. Конечно, она там. Мне просто требовалось видеть ее. Держать ее на руках.

– Я ее заберу, – заявила я, приближаясь к ним. – Надо ее переодеть.

– Но я только что ее взяла! – рассмеялась Памми. – И потом, что такое грязный подгузник, когда речь идет о бабушке и внучке? – Она посмотрела вниз, на Поппи, словно ожидала от нее ответа. – В любом случае я пока даже запаха не чувствую. И я уверена, что сумею сменить ей подгузник, если понадобится.

Я покосилась на Адама, взглядом умоляя его, чтобы он отдал мне моего ребенка. Но он просто отвернулся.

– Кому-нибудь налить чашечку? – спросил он.

– Я с удовольствием выпила бы одну, сынок, – отозвалась Памми. – Ты сама ее кормишь? – спросила она меня.

– Да, – коротко ответила я.

– Если хочешь, можешь сцедить немного молока, я с удовольствием покормлю ее ночью, если ты не против. Чтобы ты отдохнула.

Я покачала головой:

– Нет никакой необходимости.

– Ну, тогда, может быть, я ее вывезу на прогулку в коляске? Чтобы вы с Адамом побыли одни? Помню, как тяжело пришлось нам с Джимом, когда появились мальчишки. Все меняется, и теперь надо трудиться вдвое усерднее, чтобы все получилось как следует.

Я натянуто улыбнулась.

– Кстати, я кое-что купила для Поппи. Надеюсь, ты не станешь возражать.

– С чего бы мне возражать? – устало спросила я.

– Ну, некоторые мамочки слишком строго к такому относятся, не правда ли? Насчет того, какие одежки должен носить их ребенок, как он должен выглядеть. Стараются, чтобы все было как они хотят.

Я пожала плечами.

– Но я просто вынуждена была купить эту штуку, как только ее увидела. Она меня так рассмешила.

Не выпуская ребенка, она протянула мне сумку и внимательно смотрела, как я извлекаю оттуда крошечный белый бодик.

– Как мило, – выдавила я. – Спасибо.

– Подожди, ты еще не рассмотрела, – заявила она. – Погляди, что написано спереди.

Я перевернула его и подняла повыше. Поперек груди шли вышитые буквы: «Если мама скажет нет, я попрошу у бабушки». Я невольно содрогнулась.

– Ну просто очаровательно, правда? – засмеялась Памми.

С тем же успехом она могла купить собачий жетон с надписью «Если найдете, верните бабушке».

– Смотри, что твоя мама купила для Поппи. – Я развернула боди надписью к Адаму. – Просто очаровательно, ты не находишь? – Я надеялась, что она заметит мой сарказм.

Адам улыбнулся мне.

– Я ее возьму, пока вы будете пить чай, – проговорила я, направляясь к Памми.

Она снова рассмеялась:

– Я ведь сама вырастила двоих, не забывай. И при этом ухитрялась время от времени выпивать чашечку чая. Я, знаешь ли, могу делать две вещи одновременно.

Адам засмеялся вместе с ней – засмеялся надо мной. Я затаила дыхание, когда она поднесла к губам чашку с горячей жидкостью. И безмолвно молила: только не пролей.

Едва Поппи начала хныкать, я вскочила с кресла и нависла над Памми, мысленно уговаривая ее отдать мне ребенка. Вместо этого она сунула палец ей в рот.

– Господи помилуй, Эмили, какая ты нервная. У нее все замечательно, смотри. Видишь?

– Знаете, я бы предпочла, чтобы вы этого не делали. – Я постаралась произнести это как можно спокойнее, но внутри у меня все клокотало.

– Если она плачет, это еще не означает, что она голодная, – заявила Памми. – Иногда ей просто хочется что-то пососать. А раз это ее успокаивает, что же тут плохого, верно?

– Я не хочу приучать ее к пустышкам и прочему, – тихо проговорила я. – Кроме того, это не очень гигиенично.

– Ей-богу, сейчас все на этом прямо помешались, – заметила она. – Все вам советуют покупать дорогие стерилизаторы и прочие новомодные устройства. А в наше время – таблеточка мильтона и немного кипяченой воды, да и то если повезет. Если соска падала на пол, вы ее просто подбирали, на секундочку совали себе в рот и отдавали ребеночку. И поглядите, какие у меня выросли мальчишки. Им это не принесло ни малейшего вреда, правда?

– Мы совсем недавно стали этим заниматься, мама. – Наконец-то Адам за меня заступился. – Мы действуем методом проб и ошибок. Смотрим, что сработает, а что нет.

Я благодарно взглянула на него.

Памми продолжала:

– Я просто говорю – ни к чему такой педантизм. Дети – крепкий народец, им не так уж много надо. Если она плачет, можешь какое-то время не обращать на нее внимания. Ты взвалишь на себя огромную обузу, если будешь каждый раз мчаться к ней, чтобы покормить.

Я посмотрела на часы. Памми не провела у нас и пятнадцати минут.

Потом, после вымученного застольного разговора, я не доела макароны с курицей (произведение Адама) и, извинившись, отправилась в постель, забрав Поппи с собой. Последним, что я услышала, плотно закрывая дверь в свое святилище, были слова Памми:

– Она слишком мало ест. Ей необходимо хорошо питаться ради ребенка.

Адама еще не было в нашей кровати, когда Поппи проснулась, готовая к полуночному кормлению. Но мне показалось, что в гостиной работает телевизор. Потом я смутно вспоминала, что когда-то позже он пришел, но я толком не знала, в котором часу. Я даже толком не знала, какой нынче день: все они для меня сливались в один. Если Поппи спала, то я тоже спала. Все было по-прежнему тихо, когда в шесть утра я проснулась. Первая мысль: «Ура! Она проспала больше пяти часов без перерыва». Вторая мысль: «Черт, да она вообще дышит?»

Я наклонилась, заглянула в ее кроватку-корзину, увидела ее розовое одеяльце и муслиновую простынку. В предрассветной полутьме я прислушалась, стараясь различить ее всхлипывания, но услышала лишь чириканье ранних птиц. Я попыталась как-то настроить зрение. Все расплывалось, и я потерла глаза. Я видела одеяло и муслин, но они казались какими-то плоскими, словно просто лежали на матрасе – без всякого ребенка между ними. Резко сев на кровати, я сунула руку в корзинку. Но там было холодно и бесприютно.

Я бросилась к выключателю у двери. От выброса адреналина у меня подгибались ноги.

– Какого?.. – вскрикнул Адам, когда комната озарилась электрическим светом.

Я метнулась обратно к корзинке, но та и в самом деле оказалась пуста. Я громко ахнула:

– Ребенок! Где ребенок?!

– Что? – Адам, казалось, еще толком не проснулся и мало что соображал.

– Ее нет. Поппи тут нет. – Я то всхлипывала, то кричала. Мы столкнулись друг с другом в дверях спальни, одновременно пытаясь выйти. – Памми! Поппи!

– Мам?.. – крикнул Адам, одним прыжком спустившись на промежуточный этаж, в гостевую спальню. Я стояла на верхней площадке и видела, что занавески там открыты, постель заправлена и пуста.

Я тяжело осела на пол.

– Она забрала ребенка, – вскрикнула я.

Адам пронесся мимо меня в гостиную и на кухню, но я знала, что ее там тоже нет. Я это чувствовала.

– Она забрала ребенка, – снова и снова вскрикивала я.

Адам подошел ко мне, поднял на ноги, крепко держа за предплечья.

– Соберись, – бросил он.

Мне хотелось, чтобы он просто дал мне оплеуху – чтобы избавить меня от мучений. Чтобы я смогла проснуться, когда этот кошмар закончится и Поппи снова окажется в безопасности – у меня на руках.

– Стерва! – заорала я. – Я так и знала, что она это сделает. Она все время это планировала.

– Да господи, возьми себя в руки, – проговорил Адам.

– Я тебе говорила. Я тебе говорила, что она псих. Ты не хотел мне верить. Но я оказалась права, верно?

– Успокойся и следи за тем, что говоришь, – процедил он. – Я тебя предупреждаю.

Он позвонил Памми, но после длинного гудка в трубке тут же послышались короткие.

– Звони в полицию, – хрипло произнесла я. – Позвони в полицию, черт побери. Сейчас же.

– Да ты сама себя слышишь? – взорвался он. – Мы не будем звонить ни в какую полицию. Наша дочка отправилась куда-то со своей бабушкой. Это не преступление.

Я села на диван, истерически всхлипывая. Из груди у меня сочилось молоко, и на ночной рубашке расплывались пятна.

– Она задумала что-то безумное, я знаю. Ты понятия не имеешь, на что она способна. Если она как-то навредит Поппи, я ее убью, богом клянусь.

Все мои затаенные эмоции всплыли на поверхность: ненависть, обида, но главное – страх. Страх, который я носила в себе с тех самых пор, как обнаружила, что она сделала с Ребеккой. Никого на свете я не ненавидела так сильно. И никого на свете я так сильно не боялась.

– Тебе нужно ее найти, Адам. Иначе, богом клянусь…

– Кому это ты угрожаешь? – зашипел Адам. Его лицо оказалось совсем близко к моему. – Я и слушать не стану твои безумные бредни, пока ты не остынешь.

Я беспомощно смотрела, как он натягивает джинсы и футболку.

– Куда ты? – спросила я.

– Ну, она же не могла уйти далеко, правда? Скорее всего, окажется, что она просто взяла ее на прогулку. Вот будет сюрприз, а?

– Она это нарочно! – крикнула я ему вслед: он уже несся вниз, перескакивая через ступеньки. – Надеюсь, ты доволен. Ты и твоя уродская семейка.

Я нервно расхаживала по квартире, ожидая, пока позвонит Адам. Чем дольше его не было, тем сильнее я убеждалась, что она что-то натворила. Перед моими глазами так и стояла картинка: Памми держит Поппи на руках, обнимает, говорит ей, что все будет хорошо. И при этом знает: не будет. Я позвонила Адаму, но тут же включился автоответчик, и я швырнула телефон в стену, крича от досады и обиды.

– Ну где ты? – завыла я, падая на колени. Свернулась клубком и так и лежала на ковре. Худшей муки я и представить себе не могла.

Не знаю, сколько еще прошло времени, прежде чем зазвонил мой мобильный. Я отчаянно зашарила по полу руками, пытаясь его найти. Экран оказался разбит вдребезги, но телефон работал.

– У нее все в порядке? Она с тобой? – спросила я. И затаила дыхание, дожидаясь ответа.

– Конечно же она со мной, – ответила Памми после долгого молчания.

Я села на полу. Сердце у меня билось вдвое быстрее, чем ему полагалось. Я ожидала услышать голос Адама. Казалось, из меня высасывают воздух.

– Принеси ее обратно, – процедила я сквозь стиснутые зубы. – Принеси ее обратно. Сейчас же.

Памми легкомысленно рассмеялась.

– Или?.. – проговорила она.

– Или я тебя убью на хрен, – бросила я. – У тебя три минуты на то, чтобы вернуться сюда вместе с ребенком – или я звоню в полицию. И молись, чтобы они добрались до тебя раньше, чем я.

– Господи боже ты мой, – заворковала она. – Не понимаю, почему ты так разволновалась. Разве ты не получила мою эсэмэску?

– Какую еще эсэмэску? – заорала я.

– Погоди секундочку, – попросила она. Я услышала, как мой телефон пискнул. – Вот эту.

Взглянув на разбитый экран, я едва сумела разобрать слова: «Не хотела тебя будить. Поппи уже проснулась, я погуляю с ней в Гринвич-парке. А вы пока отдохните, поваляйтесь в постели. Люблю, целую, Памми».

– Ты ее только что отправила, – прошипела я.

– Нет, милочка. Я ее послала примерно час назад, даже еще до того, как вышла из квартиры. Не хотела, чтобы ты переживала. Наверное, она просто не сразу дошла.

Я бессмысленным взглядом уставилась на свой телефон. У меня не было слов.

– Так или иначе, мы уже возвращаемся, скоро уже будем – не пройдет и десяти минут. Уверена, она к тому времени проголодается.

В трубке наступило мертвое молчание. Я сидела на полу, обняв колени и раскачиваясь взад-вперед. И думала: может, я схожу с ума?

Чуть позже я услышала, как Адам топает вверх по лестнице. Я понятия не имела, сколько прошло времени – десять минут или десять часов.

– Что-то их нигде не видать, – объявил он. – Но тут наверняка есть какая-то веская причина.

Он посмотрел на меня – как я сижу на полу, утопая в молоке, слезах и безумии.

– Они уже возвращаются домой, – тихо сказала я.

Я наблюдала, как у него расслабляются плечи, как его покидает напряжение: значит, он относится к этому вовсе не так беспечно, как мне представлялось.

– Где они? – спросил он, чуть задыхаясь.

– В Гринвич-парке. Видимо, Памми решила оказать нам услугу. – Я безрадостно рассмеялась. – Кто бы мог подумать, что твоя мать способна проявить такую заботу? Подошла к нашей кровати, забрала ребенка и исчезла. Очень тактично с ее стороны.

– Думаю, ты уже достаточно наговорила, – рявкнул он. – Ступай умойся.

«Возьми контроль в свои руки» – вот что я твердила себе, плеща холодной водой в распухшее лицо. Впрочем, к тому времени, когда я начала промокать влажную кожу, я уже снова ревела. Ну кого я обманываю? Нет у меня никакого контроля, все контролирует она. И так было всегда. Я еще разок зарылась лицом в полотенце, набираясь храбрости, потому что знала: она мне сейчас понадобится.

– А ну хватит, Эмили, – произнесла я вслух. – Больше не надо.

Я услышала плач Поппи еще до того, как ее увидела, – и понеслась вниз по лестнице, на звук. Памми стояла внизу с совершенно беспечным видом. На сгибе локтя она держала Поппи.

– Думаю, эту маленькую мисс пора покормить, – проговорила она, чуть изогнув губы в улыбке.

– Сейчас же вон из моего дома, – прошипела я.

– Что, прости?.. – И она тут же разразилась рыданиями.

Адам тоже прибежал вниз.

– В чем дело? – спросил он.

– Ах, дорогой, мне так жаль, – пролепетала она. – Прости меня, пожалуйста. Я вовсе не хотела никого расстраивать. Я-то думала, что помогаю…

Она смотрела на него и взглядом умоляла его поверить ей, но я уже знала, что он поверил.

Я выхватила у нее Поппи и отправилась наверх.

– Чтобы и духу ее тут не было, когда я выйду, – бросила я Адаму.

Ворвавшись в спальню, я захлопнула за собой дверь и стала кормить Поппи. Я плакала. И не переставала плакать, пока не выбилась из сил.

42

Мы с Адамом не перемолвились почти ни единым словом за те две недели, что прошли между визитом Памми и свадьбой Джеймса и Кейт. Мне хотелось поговорить с ним, все ему рассказать, но, мысленно составляя каталог событий, я поняла: она добилась того, чтобы при этом я неизменно выглядела злобной лгуньей с манией преследования. Во всех случаях было лишь мое слово против ее, и я со своими обвинениями выставила бы себя не просто злобной дурой, а настоящей психопаткой. Теперь мне следовало думать о Поппи, и я не могла пойти на такой риск.

– Я сегодня не пойду, – заявила я, когда он уже надевал костюм-визитку.

– Ладно, – отозвался он. – Но я беру Поппи.

Ноги у меня задрожали. Именно этого я больше всего опасалась – что он возьмет ее с собой.

– Зачем она тебе там? – мягко произнесла я. – Она тебя только свяжет. Ты должен сегодня повеселиться, получить удовольствие. Это же свадьба твоего брата.

Он покачал головой, застегивая верхнюю пуговицу рубашки:

– Сама можешь поступать как знаешь, но я беру ее.

Я не могла допустить, чтобы Поппи отправилась без меня. Добредя до платяного шкафа, я вытащила ситцевое платье с лиловым принтом: я так и не вынимала его из чехла, в котором оно пришло из химчистки. До этого я его надевала всего один раз, в начале беременности. Слегка присобранное в талии, оно оставляло достаточно пространства для маневра, позволяя мне замаскировать еще не втянувшийся после родов живот и не казаться слишком толстой.

– Как, сойдет? – спросила я, прикладывая к себе этот наряд и зная, что от меня потребуется некоторое усилие: чтобы вынести целый день в обществе его семейки, мне, по крайней мере, надо сделать так, чтобы он снова стал со мной разговаривать.

Он кивнул, чуть-чуть улыбнувшись, хотя я не знаю, чего было больше в этой улыбке – самодовольства или облегчения.

В машине мы вели пустые разговоры на такие нелепые темы, как погода и цены на недвижимость. Потом я стояла на тротуаре, а он вынимал Поппи из детского кресла. Он взял меня за руку, мы повернулись и пошли к церкви. Я невольно улыбнулась при мысли о том, что Памми предстоит увидеть, как мы выступаем единым фронтом. Впрочем, сама я не верила ни в какое единство.

Разумеется, лицо ее дернулось, когда она увидела, как мы направляемся к ней и Джеймсу. Она заранее раскинула руки, чтобы обнять Адама. Мы с ней не дали себе труда хотя бы символически поприветствовать друг друга.

– Джеймс, – выговорила я. Он наклонился, чтобы неловко чмокнуть меня в щеку.

– Привет, старина, – сказал он Адаму, пожимая ему руку.

– Волнуешься? – спросил Адам.

– Страшное дело, – засмеялся Джеймс.

– А как там Кейт? – осведомился Адам.

Я уже не слышала его ответа. Я думала о письме, хранящемся у меня в папке «Черновики»:

Дорогая Кейт,

прости, что мне понадобилось так много времени, чтобы наконец тебе написать, но я пыталась подобрать нужные слова.

Мы почти не знаем друг друга – и тем не менее у нас так много общего. Наверное, ты уже понимаешь, что, решив связать судьбу с семьей Бэнкс, ты навлекаешь на себя проблемы, которые ни в коем случае нельзя недооценивать.

Твою любовь к Джеймсу снова и снова будут подвергать сомнению, и на твоем пути будут постоянно ставить барьеры. В попытке изгнать тебя из его жизни будут пущены в ход все средства. Никакой поступок не будет считаться слишком жестоким и подлым – лишь бы унизить тебя, запугать тебя, заставить почувствовать себя никчемной.

Еще не поздно увидеть, какую ошибку ты совершаешь. Я забочусь лишь о твоих интересах. Беги, пока у тебя еще есть эта возможность.

Целую, Эмили.

Я вспомнила свои телефонные звонки – и как я разъединялась, лишь заслышав в трубке ее голос. Мне хотелось поддержать Кейт, сказать ей: я понимаю все, через что она вынуждена пройти. Мне хотелось как-то положить конец тем адским мучениям, которым она, несомненно, уже подвергается. Но я была слишком слаба духом. Я не хотела, чтобы ее жизнь оказалась разрушена так же, как моя. Я не хотела, чтобы ее характер переменился до неузнаваемости. Да, для меня было уже слишком поздно. И для Ребекки – тоже. Но я могла спасти Кейт – если бы только у меня хватило душевных сил.

Слова викария крутились у меня в голове. Казалось, он вещает откуда-то из-под воды. А может, это я тонула.

– Если кому-то из присутствующих известно о препятствиях, мешающих законному заключению этого брака, ему или ей следует сообщить об этом сейчас.

Казалось, ноги у меня вот-вот подогнутся. Чтобы не упасть, я прислонилась к напряженному торсу Адама, старательно делая вид, что все в полном порядке. Почувствовав на себе мою тяжесть, он повернулся ко мне, обеспокоенно подняв брови, но я лишь слабо улыбнулась ему. Он не знал, какие мысли роятся у меня в голове, отчаянно пытаясь найти выход наружу, отыскать отдушину для переполнявших меня горечи и стыда.

Кровь кинулась мне в голову, пробиваясь сквозь лабиринт капилляров с такой скоростью, что мою шею и лицо внезапно залило обжигающим жаром.

Я мысленно молилась, чтобы кто-нибудь из собравшихся вышел вперед и объявил причину, по которой этот брачный союз не может быть заключен. Но вокруг стояла напряженная тишина.

Раздалось неловкое покашливание: видимо, кому-то из сотни пришедших показалось совсем уж неуютным это принужденное молчание. Потом кто-то захихикал, но этот звук заглушало биение пульса у меня в голове.

Я опустила взгляд на «Порядок службы», зажатый в моих трясущихся руках. Сверху изящным серебристым курсивом были выведены имена – «Кейт & Джеймс». Помещенная под ними фотография жениха и невесты расплывалась у меня перед глазами, и их черты были как в тумане.

Секунды тянулись как часы. Глухая тишина расползалась по церкви. Вот оно. Вот он, мой единственный шанс. Я могу остановить это, пока еще не поздно. Волна адреналина прошла через мое тело, когда я попыталась сделать шаг вперед. Я огляделась, посмотрела на мужчину, стоявшего рядом со мной с нашим ребенком на руках. На друзей и родных, собравшихся ради этого великого события. Все они смотрели прямо перед собой, со слезами на глазах, с гордыми улыбками.

Проследив за их взглядами, я, в свою очередь, посмотрела на Кейт, взиравшую на стоявшего рядом с ней мужчину расширенными глазами, полными восторженного изумления. Ее улыбка не оставляла сомнений, что она сейчас – главная героиня своей собственной волшебной сказки. Джеймс с восхищенным трепетом глядел на невесту своими темно-синими глазами, и я почувствовала, что сердце у меня печально дрогнуло.

У меня было полно времени, чтобы это остановить. Чтобы не дать этому зайти так далеко. Кейт заслуживала того, чтобы узнать правду. Я должна была сделать для нее хотя бы это.

Но все это время у меня не хватало смелости. И теперь тоже.

Викарий откашлялся, готовясь продолжать, и Кейт застенчиво огляделась, а потом вздохнула с преувеличенным облегчением. Гости негромко засмеялись, и плечи Джеймса заметно расслабились. Момент был упущен, а вместе с ним и мой последний шанс.

Чье-то сопрано запело очень трогательную версию «Иерусалима». Солнечный свет струился сквозь витражи, и я так и чувствовала, как сотня сердец грустно сжимается при мысли о том, чем еще можно было бы заняться в этот необычно теплый и яркий апрельский день. Потому что, несмотря на свои вымученные улыбки, гости на свадьбах всегда испытывают подспудную обиду.

Все мы рвемся поддержать эти излияния взаимной любви и преданности, но стоит поскрести эту поверхность, как обнаружится, что мы приходим на такие церемонии скорее по обязанности, чем по искреннему желанию. В солнечный воскресный денек у нас всегда найдутся занятия поинтереснее, чем долгое сидение за праздничным столом бок о бок со скучными незнакомцами. Особенно если учесть, что при этом мы тратим деньги, которых у нас нет, на то, что наденем лишь один раз, и на самый дешевый подарок, какой только удается отыскать среди жутко дорогих товаров в каталоге John Lewis.

Всем своим существом я ощущала ревность, зависть, неуверенность, которыми исходили окружавшие меня люди. Наверняка кто-то из гостей до сих пор поддерживал дружеские отношения с бывшей девушкой жениха и теперь боролся с собственной совестью, сомневаясь, можно ли ему здесь присутствовать. Скорее всего, здесь имелась и женщина, которая встречалась со своим партнером уже значительно дольше, чем, как ей казалось, требовалось, чтобы сделать предложение, – а он до сих пор так на это и не решился. И тут, надо думать, присутствовала супружеская пара, в которой и муж, и жена с вожделением смотрели на невесту, мечтая заполучить ее тело, хотя и по диаметрально противоположным причинам. И множество других гостей, которые вспоминали свою собственную свадьбу, свою веру в счастье, «пока смерть не разлучит нас» – и недоумевали, в какой же момент все пошло не так.

Но сегодня тут находился человек, который чувствовал все это куда острее, чем кто-либо еще. Женщина, которая подавляла обжигающую боль в груди, когда викарий объявил Кейт с Джеймсом мужем и женой. И которая благодушно улыбалась, глядя, как они целуются.

Адам нашарил мою руку и сжал ее. Я проглотила слезы, которые жгли мне горло. Год назад мы думали, что это будет наш день, наше счастье, «пока смерть не разлучит нас». И я совершенно точно знала, почему все пошло не так.

Я внимательно смотрела на Памми – как она с застывшей улыбкой, в малиново-розовом атласном платье и такого же цвета жакете с короткими рукавами, разыгрывает из себя образцовую мать жениха. Мне хотелось увидеть ее боль, удостовериться, что зрелище венчания младшего сына убивает ее. Но маска на ее лице казалась непроницаемой.

Увы, я при всем желании не сумела бы скрыть свои чувства: они залегали слишком близко к поверхности, все обиды были еще слишком свежими. Я заплакала, когда Джеймс и Кейт вместе двинулись от алтаря по проходу. Я им завидовала: их союз официально скреплен. И я боялась за наше с Адамом будущее.

Если Кейт о чем-то и беспокоилась, она никак этого не показала: выйдя из церкви, она нежно обняла Памми.

– Это было прекрасно, – воскликнула Памми. – Ты прекрасна, – добавила она, касаясь щеки Кейт.

Кейт улыбнулась и снова заключила ее в объятия.

– Позвольте мне представить вас всем, – произнесла она, беря Памми за руку и направляясь к самому большому скоплению людей.

В это мгновение я перестала видеть в Кейт родственную душу, того единственного человека, который может мне по-настоящему посочувствовать. Я поняла, что Кейт – на другой стороне, на ее стороне. И я тут же ощутила себя безнадежно одинокой.

Адам провел остаток дня, улыбаясь мне в нужные моменты, но при первой возможности удаляясь от меня на как можно большее расстояние. Я цеплялась за Поппи, мой социальный барьер, и использовала ее, чтобы выпутываться из всех неловких ситуаций. Тетушки и кузины Адама подходили поворковать над ней и спросить у меня, назначили мы новую дату свадьбы или пока еще нет.

– Нет, пока нет, – повторяла я как заведенная. – Надеюсь, что скоро. Но сейчас у нас и так забот хватает.

– А и то сказать, кто бы сомневался, – ответила Ласковая Линда, сестра Памми. – Но, даст бог, к тому времени мы уже будем знать, что Памми пришла в норму. Тогда нам уж точно будет что отметить.

– Ей еще много месяцев назад сообщили, что она пришла в норму, – непонимающе заметила я.

Линда поморщилась, словно порицая себя за несдержанность:

– Прости, я думала, ты знаешь…

– Что знаю?

– Все началось снова. Мне не стоило ничего рассказывать…

– Да вы шутите? – рассмеялась я.

Значит, она решила попытать счастья и провернуть тот же трюк, чтобы помешать свадьбе Джеймса и Кейт? Я ощутила болезненное удовлетворение при мысли, что в ее поступках не было ничего личного. Но тут же осадила себя, внутренне улыбнувшись: как это хоть в каких-то ее поступках может не быть ничего личного?

Надо отдать должное Кейт, а уж тем более Джеймсу: они не позволили его матери разрушить своим враньем их великий день. Да уж, подумала я, снимаю шляпу. Меня это очень тронуло. И я, честно говоря, даже позавидовала тому, что Джеймс заступился за Кейт и проигнорировал подлую и злобную попытку Памми помешать их счастью. Джеймс явно сумел постоять за себя – сделал то, что Адаму следовало сделать много месяцев назад.

– Ну и что у нее на этот раз? – спросила я у Линды.

Она несколько опешила от моих легкомысленных слов.

– Теперь у нее рак легких, – ответила она.

– И сколько же времени они ей дают? – не удержалась я.

– Пока никаких оценок, – сухо отозвалась она. – Она проходит курс лечения. Посмотрим, как все повернется. Извини, мне тут надо…

– Конечно.

Я смотрела, как она удаляется. Может, и правда дело во мне? Может, проблема не в Памми? Что, если дело во мне самой? Или хуже того – Памми заставила меня поверить, будто дело во мне самой?

Я пробралась к Кейт, которая отлично играла роль очень компетентной новобрачной, старающейся подойти ко всем и всех поблагодарить за добрые пожелания. Мне подумалось: забавно, что обычно гостям как-то не хочется отнимать у невесты слишком много времени. Как будто им кажется, что они мешают ей заниматься более важными делами, общаться с кем-то поважнее. Но она и сама должна чувствовать себя так, словно все стремятся от нее отделаться: она переходит от одного гостя к другому, и каждый говорит ей, что не хочет ее задерживать. Я слегка коснулась ее плеча, и она повернулась ко мне. На лице у нее сияла широкая улыбка.

– Ты выглядишь просто потрясающе, – произнесла я, остро осознавая, что она, вероятно, сегодня уже тысячу раз это слышала и что этот комплимент начинает ей приедаться.

– Спасибо, – ответила она, сверкая своими ослепительно белыми зубами. – Это малютка Поппи? Какая красавица.

Теперь, когда Кейт наконец оказалась передо мной, я не знала, что ей сказать. Как выразить словами все, что она должна узнать. Мне так нужно, чтобы она это узнала. Может, все равно уже слишком поздно?

– Кейт… Мне очень жаль, что эти несколько месяцев я… как-то не была на связи. Я могла бы сделать куда больше, чтобы ты чувствовала себя как дома в грозном семействе Бэнкс.

Она рассмеялась:

– Глупости, у тебя и без того столько забот. И потом, Памми просто потрясающая. Даже описать не могу, как много она помогает. Особенно если учесть, что мои-то родители в Ирландии.

Я не осознавала, что лицо у меня приняло какое-то странное выражение. Видимо, все-таки приняло, потому что она удивленно спросила:

– Что? Что такое?

– Извини, ты уверена, что мы говорим об одной и той же женщине? – засмеялась я.

– Ну да, мне так кажется, – недоуменно ответила она.

– Памми просто потрясающая, да? – Я чувствовала, что мои слова ее насторожили.

– Ага, именно так. Честно говоря, даже не знаю, как бы я без нее справилась.

Может, она шутит? А я-то представляла, как мы с ней договоримся встретиться, после того как они вернутся из свадебного путешествия, – чтобы обсудить, как поступить с Памми, как нам вести себя с ней. Вместе, как одна команда. Но Кейт говорила о ней с таким восторгом. Казалось, Памми отправится в это путешествие вместе с ними.

– И что, она тебе помогала… и не было никаких неприятных случаев? – уточнила я. У меня это не укладывалось в голове.

– Неприятных случаев? – переспросила она. – Как-то я не очень понимаю, что ты имеешь в виду.

– Памми тебе помогала по-настоящему? Без осуждения, без язвительных замечаний? Не заставляла тебя чувствовать, что ты сходишь с ума?

– О-о, теперь я знаю, о чем ты! – Она рассмеялась, словно лишь теперь это поняла.

Я почувствовала, как облегченно выдыхаю. Слава богу.

– Я и правда думала, что вот-вот спячу, – призналась она. – Когда я поехала забирать платье…

Я поощрительно кивнула, побуждая ее продолжать:

– Да?

– Я дала в магазине свою карточку, но они сказали, что покупка уже оплачена. Я им: «Э-э, нет-нет, мне совершенно точно нужно заплатить». Но они упорно не соглашались. Я чувствовала себя мошенницей, когда выходила оттуда с платьем за полторы тысячи фунтов. Перекинула его через руку и вышла. И никак не могла сообразить, в чем дело. Но днем я позвонила Памми, и она сказала, что это подарок от нее. Честно, я просто не могла поверить.

И я тоже не могла. Я стояла с разинутым ртом, а она продолжала:

– Мы с ней стараемся каждую вторую субботу встречаться утром – выпить кофе, перекусить. Может, когда-нибудь присоединишься к нам, если удастся выкроить время? Мы знаем, сколько у тебя сейчас дел.

«Мы»? Мне и в голову бы не пришло употребить местоимение «мы» применительно к себе и Памми.

– Она никогда ничего такого не говорит? В смысле, обо мне?

Кейт явно пришла в замешательство:

– В каком смысле?

– Ну, что угодно. Вы с ней разговариваете обо мне? Что она говорит?

– Только то, что ты замечательно управляешься с ребенком. Она обожает Поппи.

Я кивнула:

– Отлично. Ну, ты мне тогда позвони, когда вы вернетесь, и мы что-нибудь придумаем, выберем день.

– Идет.

И она, подобрав шлейф, заскользила прочь.

Я заозиралась в поисках Адама. Становилось поздно, и мне нужно было уложить Поппи. Мы заранее забронировали однокомнатный номер в гостинице, которая высилась прямо за этим внутренним двором. Но последние две недели мы едва уживались друг с другом в нашей квартире, и я понимала, что вынужденное пребывание в одной и той же комнате вряд ли доставит нам много радости.

– Адама ищешь? – спросил Джеймс, подходя ко мне.

– Да, – сухо ответила я.

– В последний раз, когда я его видел, он направлялся наружу, – заметил он. – Видимо, покурить.

Я так и замерла на месте. И посмотрела на него как на идиота.

– Забавно, – произнесла я. – Не знала, что он курит.

– Ты много чего о нем не знаешь, – пробормотал он себе под нос.

Решив не обращать внимания на его слова, я двинулась к воротам, ведущим из внутреннего дворика в сад, но чувствовала, что он идет за мной. На улице уже стемнело, и я поплотнее укутала Поппи в одеяло. Дни стояли необычно теплые для апреля, но вечерами все еще было зябко.

Слева обнаружилась кучка курящих – видимо, из числа пришедших на торжество. Территорию за ними озарял мягкий электрический свет. Но Адама среди них не оказалось. Я повернула направо, прошла между горгульями, охранявшими верхнюю часть лестницы, и направилась в темноту, но тут Джеймс потянул меня за локоть:

– Почему бы тебе не вернуться в дом? Тут холодно.

Я стряхнула его руку и продолжала слепо брести вперед. Мне хотелось оказаться как можно дальше от него. Я заметила вход в лабиринт, представлявший собой обширную живую изгородь: когда-то посетители выкладывали кругленькую сумму, чтобы сюда попасть. Я толком не знала, куда мне еще пойти. Чувствуя, что к глазам подступают слезы, я тесно прижала к себе Поппи в тщетной надежде их скрыть.

– Ты не можешь подождать хотя бы минутку? – окликнул он меня сзади.

Я повернулась к нему:

– Джеймс, ну пожалуйста…

По-моему, он еще раньше, чем я, услышал смех, доносящийся из-за зеленых стен лабиринта.

– Слушай, Эм, почему бы нам всем не вернуться в дом? – спросил он тихо. – Тут слишком холодно для Поппи.

Я посмотрела на нее. Она крепко спала у меня на руках, и я понимала, что он, вероятно, прав. Но и отвлечься от этого звука я не могла.

– Ш-ш!

Женский голос. Даже в этом шипении слышалось что-то визгливое.

– Я туфлю потеряла.

Это вызвало новый приступ смеха.

– Нашла, нашла, – пьяно пробормотала она.

– Изволь выглядеть прилично, – произнес мужской голос. – Не вздумай выбираться наружу со спущенными трусами.

Казалось, все движется в каком-то замедленном темпе. Я почувствовала, что падаю, и инстинктивно скрючилась над Поппи, чтобы защитить ее. Я различала вспышки цвета и света, все глубже утопая в вертящемся калейдоскопе. Крепко зажмурившись, представила себе плотное покрывало, закрывающее уши, не позволяющее мне услышать то, что я и так уже услышала, я ведь знала – я только что это услышала. Я мысленно упрашивала свой мозг исказить эти слова, чтобы я не сумела их расшифровать. Изменить этот голос, чтобы он принадлежал кому-то незнакомому. Я все падала и падала, готовясь врезаться в дно. Но никакого дна не было. Я открыла глаза и увидела, как Джеймс глядит на меня сверху вниз, обхватив руками и меня, и Поппи.

– Пошли-ка обратно в дом, – проговорил он.

– Нет, – задыхаясь, ответила я. – Хочу подождать тут. Увидеть его лицо.

– Пожалуйста, Эм, – уговаривал он. – Тебе не нужно этого делать. Давай вернемся. Пожалуйста.

– Не смей мне объяснять, что мне нужно делать, а что нет, – вскрикнула я. Он порывался снова обхватить меня рукой, но я стряхнула ее плечом.

Не знаю уж почему – из-за темноты или потому, что был пьян, – но Адам, выбравшись из лабиринта, далеко не сразу сообразил, что перед ним именно я. Я в оцепенении наблюдала, как он напрягает мозги, пытаясь разобраться в происходящем.

– Эм? – промямлил он, едва ворочая языком.

Он повернулся к своей растерзанной спутнице. Волосы у нее были растрепаны, бретельки лифчика сползли до локтей. Я ее узнала. Видела ее сегодня в церкви: она была в числе гостей. Но тогда ее атласное платье с норковым воротником и замысловатая высокая прическа выглядели очень стильно. Теперь платье сбилось у нее вокруг бедер, а помада размазалась по всему лицу.

– Что это ты тут делаешь? – спросил он. – Поппи насмерть простудится.

Если бы я не держала ее на руках, кинулась бы на него с кулаками.

– Как трогательно, – ледяным тоном проговорила я. – Ты очень заботлив.

– Привет. – Женщина, маячившая рядом с ним, сунулась вперед, протягивая мне руку. – Меня зовут…

– А ну хватит, – бросил ей Адам.

– Нет, отчего же? – произнесла я. – Почему бы тебе не познакомить меня с твоей подругой?

– Перестань, Эм, – сказал Адам.

– Сейчас же познакомь меня со своей долбаной подружкой, – прошипела я.

– Э-э… это… это…

– Можешь не говорить, – пробормотала она с пьяной невнятностью. – Это твои жена и ребенок. – Она рассмеялась, словно обращаясь к себе самой. – Милое дело, а?

Я хранила молчание.

– О господи. Что, правда? – Казалось, эта очевидная мысль осенила ее внезапно.

– Боюсь, что так, – процедила я.

– Извините, – выговорила она и, спотыкаясь, удалилась. Я тупо смотрела, как она бредет обратно в гостиницу, выписывая зигзаги по газону.

– А это обязательно – чтобы все твои женщины были в таком состоянии? – холодно осведомилась я.

– Эм, давай-ка отведем тебя обратно в дом, – снова произнес Джеймс, держа меня за локоть и пытаясь направить в ту сторону. Но я не сдвинулась с места.

– Хочешь верь, хочешь нет, но со мной готовы трахаться и кое-какие трезвые женщины, – объявил Адам. – В отличие от моей невесты.

Последнее слово он окружил воздушными кавычками с помощью пальцев.

– Ладно, хватит, Адам, – вмешался Джеймс. – Пойдем, Эмили.

Я опять стряхнула с себя его руку.

– Значит, их было больше одной? – спросила я у Адама.

Он рассмеялся:

– А на что ты рассчитывала? Ты меня несколько месяцев к себе не подпускала. За кого ты меня принимаешь? За монаха?

– Пошел в задницу, – вскрикнула я.

– С удовольствием.

Но я уже повернулась к нему спиной.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось это увидеть, – произнес Джеймс.

– Ты не вызовешь мне такси? – спросила я, ничего толком не соображая. – Мне бы хотелось отвезти Поппи домой.

43

Пиппа была моей поддержкой и опорой следующие пять дней, пока я пыталась понять, что натворил Адам и что из этого следует. Раньше я с презрением и насмешкой относилась к женщинам, которые обнаруживали, что партнер им неверен, и говорили: «Просто представить себе не могла, что так будет. Совсем на него не похоже» – или что-то подобное.

Я жалела их: как же они не видели того, что происходило у них прямо под носом? А теперь я твердила себе то же самое, что и все они в таких случаях. Я даже и близко не могла подойти к тому, чтобы начать как-то это осмысливать. Да, последнее время выдалось для нас нелегким, взять хотя бы эту историю с Памми и ребенком. Но прежде я не думала, чтобы мы достигли той стадии наших отношений, когда он преспокойно пойдет на такой риск – понимая, что это может окончательно их разрушить. Значит, он готов от этого отказаться, выбросить это из своей жизни?

– Что ты собираешься делать? – в миллионный раз спросила Пиппа. – Что ты хочешь сделать?

– То, что я хочу сделать, и то, что мне следует сделать, – это две совершенно разные вещи, – отозвалась я.

Она понимала, о чем я. За годы нашего знакомства мы с ней провели несметное множество бесед на тему «Как ты поступишь, если парень пойдет налево?». Только вот когда тебе кажется, что он никогда этого не сделает, куда легче занять высокую моральную позицию и провозгласить, что пусть только попробует, и всему конец, ты тут же с ним порвешь. Но теперь, погрязнув в этой трясине и понимая, что люблю этого человека и собиралась прожить с ним до конца своих дней, я вдруг обнаружила, что все совсем не так однозначно.

– Речь даже не о том, что он сделал, а о том, как он это сделал, – заметила я.

– Какая разница? – удивилась Пиппа. – Измена – она и есть измена.

– Я о том, как он со мной говорил. Намекал, что у него были и другие. Много других. Откуда у него эта потребность так меня ранить?

– Э-э… потому что он первостатейный гад?

– Как это вообще могло опять со мной случиться? – всхлипнула я. – Какой же я была дурой.

Пиппа успокоительно положила ладонь мне на спину.

– Дурость тут – не твоя, – заметила она. – Если он не в состоянии понять, что он теряет…

– И как же мне быть дальше? – спросила я.

– Ты его любишь?

– Конечно люблю. Но я не готова просто сделать вид, будто забыла об этой истории. Если он вернется, то на моих условиях.

– Но ты же не примешь его обратно! – вскричала она. – Этого нельзя делать.

– Мне надо думать о Поппи, – возразила я. – Теперь мне приходится думать не только о себе. Ей нужен отец.

– Эм, мне кажется, если уж мы говорим начистоту… Он ведь наверняка уже давно так себя ведет.

Я понимающе кивнула. Я знала, что она права. Но мне просто не хотелось в это верить. Вспомнились все эти его «четверговые вечера», которые он якобы проводил в Сити с приятелями.

– Это незыблемо, – заявил он вскоре после того, как мы с ним познакомились. – Четверговые вечера – святое. Этого никуда не денешь. Им не помешает ни любовь, ни жизнь, ни смерть.

Я тогда рассмеялась и не стала из-за этого заморачиваться. Я знала, что в Сити многие так себя ведут. Неужели все это время он спал с другими женщинами? Нет ли у него кого-то особенно близкого, к кому он ездит каждый четверг, и эта сладкая парочка уютно устраивается в своем гнездышке, зная, что они могут быть вместе всего один вечер в неделю? Вечер и часть ночи. Нередко он являлся домой только в три утра. Но худшее, что я могла себе представить, – это что он меняет деньги на жетоны, чтобы потратить их где-нибудь в стриптиз-клубе, заказав себе приватный танец. Он не стал бы тратить деньги на женщину, которая для него что-то значит. Ну а если это именно тот случай, почему он просто не ушел от меня? Что мешало ему так поступить еще до того, как мы назначали свадьбу? Еще до Поппи?

– Что-что? Ты хочешь и рыбку съесть, и на елку залезть? – воскликнула Пиппа, терпеливо выслушав мои размышления по этому поводу. – Я не говорю, что он тебя не любит. Конечно любит. Иначе зачем бы ему делать тебе предложение? А тем более – заводить Поппи.

– Да, но рождение Поппи для нас в общем-то не совсем осознанный выбор. – Еще договаривая эти слова, я почувствовала угрызения совести.

– Верно, – признала она. – Но ты знала, чем рискуешь. И у тебя были варианты. Ты сама выбирала, как поступить.

Я заглянула в колыбель, где крепко спала Поппи, небрежно закинув ручки за голову. Нет, не могу я себе представить, что сделала бы такой выбор – не позволила бы ей появиться на свет.

– Но мы кое о чем забываем, – проговорила я. – Мы исходим из того, что он хочет вернуться. Не исключено, что мои собственные хотения тут вообще ни при чем.

– О, поверь мне, после нескольких дней гулянок он поймет, что трава на чужих лугах не только, так сказать, не зеленее, но и что там полно мха, сорняков и проплешин!

Я невольно рассмеялась. Мне так наскучили все эти рыдания. Если задуматься, в общей сложности я почти год прожила в самом жалком состоянии, постоянно из-за чего-то ревела: то из-за отмены свадьбы, то из-за мерзкого поведения Памми, то из-за буйства гормонов, вызванного появлением Поппи.

– Спасибо, Пип, – проговорила я, обнимая ее, когда она уходила.

– Люблю тебя, – шепнула она мне на ухо. – Не позволяй ему себя топтать.

В тот же вечер, позже, на пороге объявился Адам. Я могла бы обрушиться на него с ругательствами, отвесить оплеуху и захлопнуть дверь у него перед носом. Но вместо этого я отступила в сторонку и позволила ему войти. Какой смысл во всех этих театральных сценах? Теперь мы оба – родители. Считается, что мы – ответственные взрослые люди. А значит, пора нам начать вести себя соответственно.

– Паршиво выглядишь, – проговорила я задумчиво. Глаза у него ввалились, кожа отливала серым, подбородок и щеки покрылись щетиной.

Я уселась напротив него за обеденным столом.

– Можно мне увидеть Поппи? – спросил он.

– Нет. Она спит. Чего ты хочешь?

– Я хочу вернуться домой.

Я откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди:

– И это все? Ты что, правда думаешь, что можешь вот так заявиться сюда и сообщить мне, что хочешь вернуться?

Он кивнул.

– Значит, мы собираемся просто обойти эту крошечную проблемку – то, что ты спишь с другой? – Я понимала, что говорю все громче, и постаралась понизить голос. Мне не хотелось будить Поппи.

– Все было не так, как оно выглядело со стороны, – произнес он.

Я рассмеялась:

– Ну так расскажи мне, как это выглядело.

– Мы просто дурачились, – с самым искренним видом объяснил он. – Разок поцеловались, только и всего.

– Только и всего? – взорвалась я.

– Знаю, знаю, это не значит, что все было правильно. Но больше ничего и не было, честное слово.

Он что – дурой меня считает?

– И ты думаешь, что это нормально? – осведомилась я. – Что это приемлемо – лапать другую женщину на свадьбе у твоего брата, в двух шагах от твоей невесты и твоего ребенка? По-твоему, это допустимо?

Я сама слышала, что с каждым словом мой голос звучит все громче. У меня в голове словно гремела стереосистема. Но из заднего динамика доносилось негромкое предупреждение: «Тем, кто живет в стеклянном доме, лучше не кидаться камнями».

– Сколько было других? – поинтересовалась я.

Он повесил голову и уставился в пол.

– Ну? – спросила я наконец, так и не добившись ответа.

Он поднял на меня глаза:

– Только она одна. Я тебе клянусь. Даже не знаю, о чем я думал. Было так тяжело…

Я подняла ладонь, чтобы его остановить.

– Нет, ты послушай, – возмущенно продолжал он. – Мне все это было так тяжело. Я не знал, что у нас с тобой происходит. Все шло как-то не так, верно? Ты же сама знаешь.

Я сурово воззрилась на него. Пусть только посмеет развить эту мысль.

– Ты уже довольно долго не в себе. И меня это страшно огорчает. Беременность, потом Поппи, трудные роды… и потом вся эта катавасия с моей мамой. Я никогда не знаю, чего ждать завтра. Похоже, я больше не вхожу в твой список приоритетов.

Тут я позволила себе криво усмехнуться.

– Ах ты бедняжка, – язвительно процедила я. – Бедный Адам, его девушка залетела, и ей потом пришлось возиться с ребенком. А заодно и иметь дело с его матерью-психопаткой.

– Не начинай опять, Эмили, – произнес он предостерегающе.

– Впрочем, речь не обо мне, правда? – продолжала я, проигнорировав его слова. – Я – не главное. Ты как-то ухитрился представить дело так, будто главное тут – ты. Как с тобой плохо обходятся. Как на тебя не обращают внимания.

Он снова опустил глаза.

– И что же ты предпринимаешь? Идешь и трахаешь кого ни попадя, чтобы снова почувствовать себя мужчиной, доказать, что ты – нормальный, здоровый самец. Потому что главное тут – именно это, верно? Доказать себе, что в тебе по-прежнему это есть.

– Но я чувствовал себя отвергнутым. Мне казалось, что ты больше не считаешь меня привлекательным.

Я рассмеялась:

– Кажется, считалось, что это моя реплика? И тем не менее, вместо того чтобы дать мне время или поговорить об этом, ты решил, что распутать этот узел можно очень просто: переспать с другой.

– Ты не знаешь, как ты вынуждала меня себя чувствовать.

– Ради всего святого, Адам, ты хоть сам себя слышишь? Как насчет меня? Как насчет моих потребностей? Попробуй представить, что я чувствую. И как мне это тяжело. В моем мире все изменилось. Мое тело, моя повседневная жизнь, мои приоритеты, вообще все. А для тебя что изменилось? Ты стал получать чуть меньше секса. У тебя появился миленький ребенок: можно прийти домой, часок поиграть с ним и залечь спать.

Он порывался что-то сказать, но я ему не позволила:

– Но разве я ночами брожу по улицам, отчаянно мечтая с кем-нибудь потрахаться? Или тайком ускользаю со свадьбы ради убогого свидания с мужчиной – хотя даже не знаю, как его зовут?

– Это не повторится, – заявил он, словно предполагая, что я должна быть ему благодарна за столь самоотверженное обещание. – Я напился, мне было одиноко. Я совершил ошибку.

– И все? – спросила я. – И ты всерьез ждешь, что просто вселишься обратно и снова будет благодать?

– Я никогда не хотел… причинять тебе боль… Обещаю, я никогда больше не сделаю тебе больно.

Его слова эхом отдавались у меня в голове. Но мне казалось, что их произносит кто-то другой. Я закрыла глаза, и на меня нахлынули воспоминания о том, как передо мной стоит Джеймс и говорит то же самое – «Обещаю, я никогда не сделаю тебе больно». Да, он так и сказал. Меня затошнило от внезапного осознания: главным в его словах было совсем не его обещание, а предупреждение, что боль мне может причинить Адам.

– Как бы ты поступил на моем месте? – спросила я Адама. – Если бы обнаружил, что я была с другим?

Его передернуло, на лице заходили желваки.

– Я бы его убил, – произнес он.

44

Адам въехал обратно через две недели после свадьбы Джеймса и Кейт. Его мольбы разрешить ему вернуться становились все громче, по мере того как подходило к концу их свадебное путешествие: по возвращении они, несомненно, выставили бы Адама из своей квартиры.

– Ты всегда можешь пожить у своей мамочки, – задумчиво проговорила я.

– Шутишь? Она совершенно полоумная, – ответил он.

Кажется, мы все-таки начали продвигаться в нужном направлении. Наконец-то.

Памми возглавляла мой список, когда он вернулся домой и я стала устанавливать кое-какие базовые правила. Она могла видеться с Поппи в любое время, когда Адам счел бы нужным отвезти ребенка к ней. Но ее никогда нельзя было оставлять с внучкой наедине. За ними всегда должен был кто-то присматривать. Так я постановила.

– Даже когда понадобится?.. – начал он.

– Ни при каких обстоятельствах, – властно промолвила я.

Он мрачно кивнул.

Я запретила ему четверговые вечерние посиделки с приятелями. Он мог играть в регби по выходным, но я уточнила, что рассчитываю: наскоро выпив после игры, он сразу же вернется домой, а не станет продолжать нажираться даже четыре часа спустя.

Несколько ночей он провел в гостевой спальне, но ясно было, что, если мы действительно собираемся наладить отношения, спать в разных комнатах нам все-таки не стоит. Я чувствовала себя не очень-то готовой к близости, как эмоциональной, так и физической. Но меня терзало ощущение, что я сижу на тикающей бомбе с часовым механизмом, и я мысленно гадала, сколько часов и минут пройдет, прежде чем он решит, что имеет полное право поискать секс на стороне. Мне была ненавистна сама мысль о том, что он вынуждает меня испытывать такие чувства.

– Как ты думаешь поступить со свадьбой? – спросил он однажды вечером за ужином. Он только что вернулся от Памми. Они с Джеймсом по очереди возили ее на «второй курс химиотерапии». Меня удивило, что она не перестала притворяться и по-прежнему ведет эту игру – несмотря на то, что Кейт и Джеймс уже поженились. Ей не удалось их остановить. Зачем же ей тогда продолжать лгать?

– Я как-то не чувствую, что мы должны с этим торопиться, – заметила я. – Но мне хотелось бы окрестить Поппи.

Он кивнул, соглашаясь со мной:

– Как ты хотела бы это устроить?

– Я думала просто провести скромную церемонию в церкви. А потом где-нибудь поесть и выпить.

– Только я бы предпочел, чтобы это было пораньше, – уточнил он. – Хочу, чтобы там побывала мама.

Я проигнорировала это пояснение.

– В общем, я этим займусь, когда у меня будет время, – произнесла я.

– Не думаю, что время на нашей стороне. – Голос у него сорвался. – Не знаю, много ли ей осталось.

– О, я уверена, что у нее все будет в порядке, – заверила я его непринужденным тоном.

Он покачал головой:

– На этот раз все очень серьезно. Врачи считают, что оно распространяется. Не знаю, хватит ли у нее сил через все это пройти… – У него сорвался голос.

Я вяло потянулась к нему, накрыла его руку своей. Я не могла предложить ему сочувствие, которого не испытывала.

Тут я взглянула на Поппи, сидевшую в детском шезлонге у моих ног. Она доверчиво смотрела на меня, и глаза ее улыбались. Мне подумалось: как мать вообще может подвергать своего ребенка таким мучениям? Откуда у нее столько жестокости?

– Как мне быть? – Адам начал всхлипывать. – Что мне без нее делать? – Плечи у него затряслись. Я неохотно поднялась и подошла к нему. – Она этого не заслуживает. Она и так достаточно пережила.

Я поцеловала его в голову, обняла, стала укачивать.

– Она у тебя крепкая старушка. – Вот и все, что я сумела сказать.

– Да, она делает вид, что так оно и есть. Но это не так. Не совсем так, – произнес он. – Ей пришлось стать крепче – из-за того, что он с ней проделывал. Но внутри она все такая же напуганная, какой всегда была.

Я немного отстранила его, чтобы видеть его лицо.

– Кто с ней это проделывал? – спросила я.

Он покачал головой. Он порывался снова привалиться ко мне, но я крепко держала его за плечи.

– О чем ты? – осведомилась я.

Адам утер нос тыльной стороной ладони. Рука у него тряслась.

– Не мог бы ты мне объяснить, о чем ты говоришь? – нетерпеливо повторила я.

– О Джиме. – Он презрительно ухмыльнулся. – О папе. Если притвориться, что он действительно когда-то заслуживал, чтобы его так называли.

– При чем тут вообще твой папа?

– Он был сволочью, – бросил Адам.

– Как это? Почему? – Язык у меня шевелился быстрее, чем мысли.

– Он ее разрушил. Все из нее выколотил.

Мне словно отвесили пощечину. Я так и упала на диван.

– Ты о чем? Она его любила. Он ее любил. Что ты такое говоришь?

Он снова уронил голову в ладони.

– Что он сделал? – напирала я.

– Он приходил домой и избивал ее до полусмерти, вот что он делал. День за днем. Это было… все равно что смотреть, как с каждым разом прекрасный цветок все больше увядает.

– Она тебе это рассказывала? – спросила я ошеломленно.

– Зачем? – отозвался он. – Я все видел своими глазами. Мы оба видели – я и Джеймс. Каждый вечер после работы он шел в паб, а она ждала его с ужином на столе. Но почти каждый раз он заявлял, что она все сделала не так, швырял тарелки об стену и давал ей пощечину.

Я сидела не шевелясь.

– Я видел, как его рука движется по воздуху – словно в замедленном режиме. И потом он ударял ее. И она тихо вскрикивала, сдерживалась, чтобы нас не разбудить. Но мы сидели на верхней ступеньке лестницы и все это видели сквозь перекладины под перилами. И внутренне молились, чтобы это кончилось.

– Но ты уверен? Я хочу сказать – ты уверен, что видел именно это? Ты же был совсем маленький. Может, на самом деле все было не так, как выглядело. – Я отчаянно пыталась нащупать хоть какой-то смысл в окружавшем меня безумии.

– Я видел то, чего никому никогда не годится видеть. Не говоря уж о детях вроде нас. Конечно, мы были еще слишком маленькие, чтобы понять, почему папа бьет маму и заставляет ее плакать. Но мы знали, что это неправильно. Мы вынашивали тайные планы – как втроем сбежим к морю, обратно в Уитстабл – один раз мы отдыхали там летом, еще до папиной смерти. Он с нами тогда не поехал, мы были там с тетей Линдой, Фрейзером и Юэном. Мама тогда казалась такой счастливой – вдали от него.

– Как он умер? – осторожно спросила я.

Адам смотрел в пол, словно глубоко задумавшись.

– Однажды ночью у него случился инфаркт – после того, как он пришел домой из паба. Просто упал на пол в кухне – и все, конец. Мама разрешила нам с Джеймсом не ходить в школу на следующий день. Одела нас в рубашки с галстуками. В доме все так и гудело – полицейские, похоронные агенты и тому подобное. – Он безрадостно улыбнулся. – Помню, как у меня все чесалось от этой рубашки, воротник натирал шею. Помню, я из-за этого больше переживал, чем из-за папиной смерти. И я думал – видно, это со мной что-то не так. Я ничего не чувствовал. У меня просто все онемело внутри.

– А тебя он когда-нибудь бил? – спросила я.

– Нет, он и пальцем не трогал ни Джеймса, ни меня. При нас он разыгрывал из себя образцового папашу и мужа. Но я-то знал. Я знал, что он делает потом, когда мы уходим. Мама тоже знала, у нее в глазах прямо читался страх. Но она изо всех сил старалась его не показывать.

– Ты ей ни разу не говорил о том, что видел?

Он покачал головой:

– У нее бы сердце разорвалось, если бы она узнала, что я знаю. Она так старалась делать вид, что он самый лучший муж и самый лучший отец. Даже тогда все их друзья считали, что он – замечательное приобретение. И что ей повезло. Но никто из них не знал его по-настоящему. Они не знали, какой он за закрытыми дверями. И откуда им было знать? Она его выгораживала тогда. И продолжает это делать сейчас.

Мне вспомнились все эти снимки, которые я видела. Фотографии этой пары, лучащейся любовью. Фотографии их друзей, которые явно завидовали их любви.

– Мне так жаль. – Я приблизилась к нему, прижала его голову к своей груди. – Никакой ребенок не должен такого видеть.

Все это было как-то нелогично. Да и где тут найти логику? Мне очень хотелось как-то оправдать все поступки Памми. Конечно же должна существовать какая-то причина, какое-то объяснение, почему она стала такой. Но, как я ни пыталась, мне все никак не удавалось ничего такого найти. Чем больше я об этом размышляла, тем труднее мне становилось понимать ее поступки. Если с ней так плохо обращались в прошлом, зачем же она так старается намеренно причинять боль другим?

45

Когда пришло время крестить ребенка, я просто помешалась на неотвязных помыслах о том, как же это я увижу Памми, Джеймса – и Кейт. Почему-то меня тревожили и мысли о Кейт. Теперь я уже представляла ее не союзником, не тем единственным человеком, который по-настоящему способен понять мои беды, а сообщницей преступления Памми. Это давало Памми еще больше власти надо мной, еще больше силы провоцировать меня. И меня страшила мысль о том, что скоро мне придется увидеть их вместе.

На крестины я купила новое платье, уговаривая себя, что оно придаст мне уверенности, ослабит чувство вины, которое охватило меня, когда я протянула кассиру свою карточку.

– Елки-палки, немного ярковато, тебе не кажется? – заметил Адам. – Мне придется темные очки надеть.

– Ты думаешь – чересчур? – Я посмотрела на себя, на этот канареечный шифон. Мне в нем было очень комфортно. Асимметричный крой возвращал моей фигуре очертания, которые были у нее до беременности. И никому не нужно знать, что под платьем на мне утягивающее белье Spanx.

– Нет, мне нравится, – отозвался Адам. – Я просто радуюсь, что уже кончился сезон желтых нарциссов. А то нам пришлось бы чертовски долго тебя среди них искать.

Он засмеялся, и я шмякнула его сумочкой.

Поппи, радостно побулькивая, наблюдала за препирательствами родителей из середки нашей кровати.

– Хорошо, что я на тебя надела слюнявчик, мисс, – проговорила я, подхватывая ее и сворачивая в клубок кремовой тафты. – Мы же не хотим, чтобы ты закапала себе все платье, верно?

– Ты уверена, что ей не было бы удобнее в слипе? – спросил Адам, пытаясь запихнуть ее вместе с платьем (которое было ей великовато) в детское автокресло.

Я фыркнула и оттолкнула его неловко шарящую руку:

– Вот оно. – Я со смехом просунула пальцы вглубь тафтяного свертка и вытащила крепление. – Так, где же второе?

– Ей бы карету, как у Золушки, – пошутил Адам. – В ней она будет отлично себя чувствовать.

Я боялась сглазить – но, кажется, наконец возникло ощущение, что между нами вновь налаживается взаимопонимание, что мы продвигаемся к тому, чтобы снова стать той парой, какой были когда-то. Мне просто не терпелось добраться до церкви, чтобы показать маловерам: у нас это все-таки получилось. Показать, что мы все-таки уцелели – несмотря на все, чему они нас подвергли. Не знаю, почему я мысленно произносила слово «они», ведь на самом деле это была она. Иногда казалось, что на меня ополчился весь мир, что мне лишь с большим трудом удается видеть вещи такими, какие они есть. Но сегодня это не так, твердила я себе. Потому что у меня есть то, что она хочет заполучить. Я не дала ей это отнять. А значит, я победила.

Мы приветствовали гостей, гуськом входивших в церковные ворота. Я радостно парировала шуточки Адамовых товарищей по регбийной команде насчет того, что расцветкой смахиваю на шмеля. Потом я увидела, как совсем рядом из машины вылезают Джеймс и Кейт, – и с преувеличенным энтузиазмом стала здороваться с теми, кто меня окружал. Я посюсюкала над сынишкой моей кузины Фрэн и наклонилась, держа Поппи на руках и знакомя ее с еще одним ребенком, сидящим в коляске. Все что угодно, лишь бы отсрочить встречу с кланом Бэнксов. Сама того не осознавая, я повернулась к ним спиной, но я слышала, как позади меня раздаются приветствия и как гости расспрашивают Памми об ее самочувствии.

Я прокашлялась, чтобы прогнать комок в горле, и стала мысленно считать от десяти до нуля. Мне нужно было время, чтобы придать своему лицу должное выражение. Лишь тогда я смогу повернуться. «Просто делай вид, что все нормально, – говорила я себе. – Ты это можешь».

– Рада вас видеть, Памела, – произнесла я, разворачиваясь и уже словно бы начиная полномасштабную атаку. – Выглядите…

«Отлично» застряло у меня во рту. То, что передо мной предстало, заставило меня окаменеть, лишило дара речи. Памми была совершенно лысой, без бровей, с опухшим лицом. Я остолбенела от шока. Надо было хоть что-то сказать, что угодно. Они втроем стояли и ждали. Но слова не желали складываться в фразы.

– Привет, Эм. – Джеймс наклонился, чтобы поцеловать меня. – Давненько не виделись. Как ты, нормально? – Отвечать на этот вопрос было не обязательно.

– Эм! – воскликнула Кейт. – Шикарно выглядишь. А Поппи… ого!

Запинаясь, я выдавила из себя какой-то отклик. Мы с Памми на мгновение замерли, меряя друг друга взглядом, толком не зная, как реагировать. В конце концов неловко двинулись друг к другу, неуклюже столкнулись руками. Она притянула меня к себе, обняла.

– Так приятно тебя видеть, – прошептала она хрипло. – Прекрасно выглядишь.

У меня перехватило дыхание, на глазах выступили слезы. Что это было? Меня поразили ее слова – даже не то, что́ она сказала, а то, как она это сказала. Впервые я слышала в ее голосе чуть ли не искренность, – как если бы она действительно имела в виду то, что говорит. А может, на меня просто подействовал ее вид. С натянутой улыбкой я отчаянно озиралась в поисках Адама. Мне требовалось, чтобы он был здесь, рядом со мной.

– С вашего позволения, – пробормотала я, отцепляя от нее себя и Поппи. Я двинулась к Адаму, но по пути мама поймала мне за руку.

– Это Памми? – недоуменно спросила она.

Я тупо кивнула.

– Но каким образом?..

Я покачала головой:

– Даже не знаю. – Я не нашла лучшего ответа. – Ты не подержишь Поппи одну минутку?

– Конечно. – Ее обеспокоенное лицо расплылось в улыбке, как только она услышала, как внучка радостно гугукает, глядя на нее.

Добравшись до Адама, я перехватила взгляд Пиппы. Судя по всему, она была потрясена не меньше моего. Но мне оставалось только пожать плечами, покосившись на нее.

Я призывала свой мозг сосредоточиться. Но казалось, все провода в нем постоянно закорачивает и они контактируют совсем не там, где надо. Мне нужно было снова увидеть Памми, просто чтобы удостовериться, но я не смела обернуться в полной уверенности, что спину мне буравят три пары глаз. Неужели она решилась зайти так далеко, лишь бы убедить всех, что она говорит правду? Я представила себе это лицо, одутловатое, с запавшими глазами. Возможно ли вообще такое проделать?

Мне следовало найти нужные слова, прежде чем я подойду к Адаму. Я знала: неподходящие слова способны отбросить наши отношения на много месяцев назад.

– Ты мне ни разу не говорил, что твоя мама… – Я не знала, как закончить фразу.

– Больна? – произнес он.

Я кивнула.

– А ты не спрашивала, – процедил он. – Потому что тебе было все равно.

Я вспомнила, сколько раз он пытался мне об этом рассказать и сколько раз я его осаживала, заставляла замолчать. Тошнотворная волна вины захлестнула меня.

Каждый раз, когда я бросала взгляд на Памми, я видела, что она внимательно наблюдает за мной. Каждый раз, когда я чувствовала, что она движется ко мне, я придумывала какую-нибудь причину, чтобы переместиться. Не знаю, чего я больше страшилась: узнать от нее, что она действительно больна, или понять из нашего разговора, что она потратила массу усилий, лишь бы сохранять эту иллюзию (вполне реальная возможность). В любом случае я не знала, как реагировать.

Джеймс перехватил меня, как раз когда я направлялась в туалет.

– Очень милая служба была, Эм. Мне все никак не удавалось поблагодарить тебя за то, что ты попросила нас с Кейт стать крестными Поппи.

– Это был не мой выбор, – бросила я, не останавливаясь.

– Как все вообще? – спросил он.

Я повернулась, чтобы посмотреть на него, ища в его глазах какого-то признания того, что он со мной сделал и почему. Но они у него были такие же, как всегда. Теплые и добрые.

– Отлично, – сухо ответила я.

– А у вас с ним все нормально? – не отставал он. – После свадьбы и прочего.

– Мы над этим работаем, – процедила я.

– Что я такого сделал, чем тебя расстроил?

– Твоя мать все мне рассказала, – сообщила я. – Я думала, ты на моей стороне. Я наивно верила – то, что между нами, действительно…

– Так и было, – перебил он.

Я безрадостно рассмеялась.

– Я и правда на твоей стороне… – проговорил он. – И всегда буду. Но ведь ты мне четко объяснила, как ты ко мне относишься, помнишь?

Я посмотрела на него, сощурившись:

– Значит, все это время, пока я тебе изливала душу, ты бегал к Памми и обо всем ей докладывал?

– Что? Да нет же, – отрезал он. – Я ей никогда не передавал никакие твои слова. Если не считать того случая, когда ты мне сказала, что у нас с тобой ничего не выйдет.

– И она не подбивала тебя ко мне клеиться? Ты делал это не по ее приказу?

– Что? – Он сморщился, словно не в силах уяснить себе, что я такое говорю. – Ну уж нет. За кого ты меня принимаешь? Я бы никогда так не поступил. Я ей сказал, что испытываю к тебе определенные чувства. И что из-за этого чувствую себя кругом виноватым… Я ей признался, ведь она же моя мать.

Я удивленно округлила глаза и покачала головой.

– Ты должна мне поверить, – настаивал он.

– Эй, братишка! – окликнул его Адам, бочком приближаясь к нему. – Во что это она должна поверить?

Джеймс залился краской:

– Ни во что. Так, ерунда.

– Нет-нет, давай выкладывай, я весь внимание. – Адам говорил не совсем членораздельно. – Почему моя прекрасная леди называет тебя лжецом?

– Мы просто шутили, – не слишком убедительно отнекивался Джеймс.

– Не-а, приятель, такие отмазки не катят, – проворчал Адам. Мы с Джеймсом оба понимали, что он нарочно себя заводит – под влиянием алкоголя и паранойи.

Я положила ему ладони на грудь, посмотрела в лицо, пытаясь как-то обуздать его.

– Мы прикалывались, – заявила я. – Джеймс пытается меня взбесить. И ему это почти удалось. – С показной игривостью я шлепнула его по предплечью.

Я старалась увести Адама подальше, но он явно не хотел оставлять эту тему.

– Так чему же ты не верила? – снова спросил он.

Мне пришлось глубоко вздохнуть.

– Господи, да мы просто дурачились. Это чепуха.

– Это не выглядело как чепуха, – обиженно пробурчал он.

Тогда я остановила его, обхватила руками за пояс. Он повернулся ко мне.

– Я тебя люблю, – сказала я, вставая на цыпочки и целуя его в губы. – А теперь иди найди своих приятелей. Повеселись там с ними, а потом увидимся.

Он ответил на мой поцелуй:

– Я тоже тебя люблю.

Когда я входила внутрь, в дверях стояла Памми – можно сказать, изготовившись к прыжку.

– Эмили? – произнесла она чуть ли не с удивлением, хотя явно поджидала меня там. Я предпочла не обратить на нее внимания, но, когда она окликнула меня во второй раз, достаточно громко, чтобы ее услышали другие, пришлось все-таки показать, что я заметила ее присутствие, чтобы избежать неприятной публичной сцены.

И вот она стояла прямо передо мной, словно чего-то ожидая. Но я, честное слово, не знала, что сказать. Внутри у меня все бурлило от ярости. Но когда я посмотрела на нее, по-настоящему посмотрела на нее, гнев уступил место смущению. Белки у нее пожелтели, распухшая кожа, гладкая и неприятно лоснящаяся, обтянула ее скулы. Да, я знала, что она способна на все. Но это?

– Памела. – Больше я ничего не сумела из себя выдавить.

– Не называй меня так, пожалуйста, – проговорила она тихо. – Ты же знаешь, мне это не очень нравится.

– Слушайте, если вы снова за свое, я не собираюсь…

– Нет-нет. Мне нужно сказать тебе одну вещь.

– Что бы это ни было, меня это совершенно не интересует. Не осталось ничего, что вы могли бы сказать или сделать и что меня бы удивило. Вы здесь, потому что вам полагается тут быть, вы ведь мать Адама. Но даже не воображайте, будто тут… есть что-то еще. Можете видеться с Поппи, когда Адам сочтет нужным привезти ее к вам. Но, честно говоря, наши с вами отношения теперь только этим и ограничиваются.

Она провела рукой по безволосому черепу и слабо, просительно улыбнулась.

– Прости меня, – произнесла она. – Мне очень жаль. Правда.

Не знаю, каких слов я от нее ожидала, но в этом списке не значилось «прости». Особенно если учесть, что в пределах слышимости больше никого не было. Она опустила взгляд, словно от стыда, но все это я видела уже тысячу раз. Она использовала этот трюк, когда ее загоняли в угол и вот-вот могли изобличить. Прежде меня тоже обманывал этот спектакль «Маленькая мисс Наивность». Но это было давно. Больше ей меня не провести.

– У меня действительно нет на все это времени, – заметила я. – Сегодня крестины моей дочери. И у меня тут полный зал гостей, все они – более достойные люди, чем вы. Я хочу с ними поговорить и вообще побыть с ними. Я не намерена стоять тут и тратить на вас свое время.

Произнося это, я пыталась не смотреть на нее, потому что ее вид сбивал меня с толку, вызывал чувство вины.

– Я это понимаю, – проговорила она. – И я тебя не виню. Но я просто хочу, чтобы ты знала: мне правда очень жаль. Я никогда не собиралась поступать с тобой так, как поступала. Я знаю, ты никогда меня не простишь, но мне уже недолго осталось, и я думала хотя бы попытаться перед тобой извиниться, пока еще есть время. Прошу тебя.

Она протянула мне руку, и я попятилась, но она все продолжала двигаться вперед, буквально обрушиваясь на меня.

На какое-то мгновение все вокруг нас притихли – и тут же внезапно ринулись к ней, чтобы подхватить, прежде чем она упадет на пол. Если бы эту сцену сняли на камеру и показали в замедленном режиме, было бы хорошо видно, как я, воздев руки, отступаю назад. Я была единственным человеком, который мог смягчить это падение. Но пока все двигались к ней (они бы все равно не успели), я отходила назад.

Раздалось общее «ах», когда она стукнулась о недружелюбно твердый деревянный пол.

– Мама! – взывал к ней Джеймс.

– Памми! – кричали все остальные.

– Какого?.. – рычал Адам, устремляясь к ней и падая на колени. – Черт возьми, что случилось? – Он повернулся ко мне, ожидая ответа, но я только пожала плечами. – Ну да, зачем я тебя-то спрашиваю?

Я услышала, как собравшаяся толпа хором делает резкий вдох.

– Хватит, – бросил Джеймс. – Мама…

– Все в порядке, – выговорила она. Ей помогли принять сидячее положение. – Просто оступилась. Все нормально.

Она снова это проделала.

Я стала прокладывать себе путь через всю эту кучу народу, пытаясь найти Поппи: в последний раз я ее видела на руках у моей мамы.

– Я хочу уехать, – заявила я, добравшись до мамы.

– Господи, что там случилось? – спросила она. – Не могла же она нарочно это устроить, правда?

Я только помотала головой. Теперь я не знала, что и думать.

– Вы с папой не подбросите меня домой? – спросила я.

Папа посмотрел на часы.

– В любом случае время уже позднее, – проговорил он, словно нуждался в каком-то оправдании. – Сейчас подгоню машину.

Собрав подарки, которые принесли Поппи, я потихоньку попрощалась с Пиппой и с моей тетей Бет. Они единственные из тех, кто тут еще оставался, были мне небезразличны. Прочая публика состояла из регбийных приятелей Адама и некоторых его коллег. Никто из них наверняка не обратил внимания, что я тут побывала, не говоря уж о том, что я уехала.

– Ты как, в порядке? – спросила Пиппа, пока я поспешно все закругляла. – Хочешь, я с тобой поеду?

Я покачала головой:

– Просто хочу оказаться дома и напялить пижаму.

И это была чистая правда.

Она улыбнулась:

– Мне знакомо это ощущение. Утром позвоню.

Я поцеловала ее и вынырнула наружу.

Мама настаивала на том, чтобы зайти вместе со мной в квартиру и помочь мне как следует устроиться на ночь.

– Мне двадцать семь лет, – невесело рассмеялась я.

– Тебе никогда не будет слишком много лет, чтобы твоя мама перестала за тебя волноваться, – заметила она. – Ты уверена, что все будет нормально?

Я кивнула:

– Вряд ли Адам надолго задержится. Бар закроется где-то через час.

– Что бы там ни происходило, не позволяй, пожалуйста, чтобы это действовало тебе на нервы, – проговорила она, целуя меня в лоб. – Ты отлично справляешься, и мы тобой очень гордимся.

У меня выступили слезы, когда я ее обняла. И потом я помахала им обоим на прощание. Мне очень не хотелось с ними расставаться.

46

Видимо, я свалилась на диван и отрубилась, потому что следующим моим воспоминанием стали громкие удары во входную дверь. Несколько мгновений я совершенно ничего не могла сообразить и решила, что еще сплю. Я расслышала далекий писк пришедшей эсэмэски, но не представляла себе, который сейчас час и даже какой сегодня день. Я не знала, на что мне отвечать сначала – на сообщение или на стук в дверь. Тут я вспомнила про Поппи. Может, пора ее будить? Я ее хоть покормила, прежде чем уложить?

Я слишком быстро поднялась – и тут же свалилась обратно. Голова у меня закружилась, вокруг все поплыло. Я стиснула голову ладонями, заставляя ее побыстрее составить вместе все эти куски пазла: казалось, она это делает очень медленно. Внизу продолжали колотить в дверь. Эсэмэски по-прежнему требовали моего внимания: похоже, пришла уже не одна. Я заглянула в детскую, увидела, что Поппи крепко спит. Так, ставим галочку. Оказывается, всего-навсего полночь, с какими-то минутами. Еще галочка. Адам так пока и не вернулся. Галочка… Какого черта, где его носит? Я оставила его там три часа назад. Я нашарила телефон под диванными подушками и попыталась сосредоточить взгляд на посланиях, заполнявших экран. Пролистала список пропущенных звонков, голосовых сообщений, эсэмэсок. Памми, Адам, Джеймс, Памми, Адам, Джеймс.

– Гос-споди, – вслух произнесла я, недоумевая, что за пакость у них там приключилась.

Ничего не понимая, зажав телефон в руке, я направилась к двери. Я как раз добралась до нижней ступеньки, когда аппарат зазвонил снова, высветив на экране имя Памми. Я уже хотела проигнорировать этот вызов, но тут подумала, что с ее телефона может звонить кто-то еще. Явно что-то стряслось. Я лишь мысленно молилась, чтобы ничего не случилось с Адамом.

– Да, – резко сказала я в трубку.

– Эмили, это я, Памми. Адам едет к тебе. Не впускай его.

– Что? – ахнула я.

– Не впускай его в дом. Он как безумный. Он знает, Эмили. Мне так жаль. Не впускай его.

– Какого черта, вы вообще о чем?

– Он знает про Джеймса, – выговорила она сдавленным голосом.

Кровь прихлынула к моим ушам. Она все говорила, но я уже не разбирала ни слова.

– Что? – вскрикнула я. Дыхание у меня перехватило.

– Они подрались. – Памми тоже, казалось, едва дышит. – Мне так жаль.

Паника, распиравшая меня изнутри, мешала мне нормально соображать.

Я приблизилась к двери. Руки у меня тряслись, когда я попыталась справиться с задвижкой, не в состоянии ухватиться за нее как следует. Я отскочила назад, едва с той стороны ударили кулаком. Дешевые доски с трудом выдерживали это избиение.

– Адам? – позвала я дрожащим голосом.

– Открой дверь! – заорал он. Очень близко – я даже слышала его дыхание.

– Нет, – ответила я. – Не открою, пока ты не успокоишься.

– Эмили, сейчас же открой эту гребаную дверь, а не то, богом клянусь…

– Не впускай его, – снова предупредил меня голос Памми.

– Что ты натворила? – зашипела я в трубку. И кинула ее на пол. Я не позволю, чтобы ее вранье сжирало меня. Нас. Мне нужно образумить Адама.

– Ты меня пугаешь, – сказала я через дверь. – Ты напугаешь ребенка.

Я слышала, как он медленно, старательно вдыхает и выдыхает.

– Эмили. – Его тон вдруг стал ровным, выверенным. – Не могла бы ты открыть дверь? Пожалуйста.

Я накинула цепочку.

– Обещаешь, что и дальше будешь держать себя в руках?

– Да, обещаю.

Но стоило мне повернуть задвижку, как дверь ринулась на меня, вырвав цепочку из петли. Я повалилась на пол, беспомощно колотя руками, но мощь Адама, ломившегося с той стороны, оказалась слишком велика для меня. Он зловеще нависал надо мной, и я поняла, какую ужасную ошибку допустила. Я заставила себя подняться. Ноги меня не слушались. Я споткнулась, чуть не упала, стала карабкаться по лестнице, едва ли не ползком пытаясь добраться до верхней площадки, хоть и знала, что тем самым отрезаю себе все пути к отступлению, все возможности выбраться отсюда. Но я должна была встать между Адамом и Поппи. Больше некому было это сделать. Я не могла подпустить его к ней.

Еще стоя на четвереньках, я попыталась ухватиться за верхнюю ступеньку, но тут он дернул меня за лодыжку, стаскивая вниз. Казалось, кожа у меня на голове вот-вот оторвется от черепа: это он схватил меня за волосы. Одной рукой я бестолково махала в воздухе, пытаясь разжать его кулак, его пальцы, которые он запустил мне в волосы. Другой рукой я старалась опереться о лестницу. Адам потащил меня наверх, и теперь мое тело билось о беспощадно жесткие ступеньки. При этом больше всего доставалось бедру. Мне хотелось вскрикнуть, но я должна была вести себя тихо – ради Поппи. Я не знала, на что способен Адам.

Он протащил меня по лестничной площадке. Я пыталась встать на ноги, но он был слишком сильным, и чем больше я сопротивлялась, тем больше силы он применял.

– Прошу тебя! – вскрикнула я. – Ну пожалуйста, перестань.

Он втолкнул меня в гостиную и уставился на меня с высоты своего роста. Я впервые в жизни увидела, как от ярости он пучит глаза, как его лицо искажает бешеный гнев.

– Прошу тебя. Выслушай меня, пожалуйста, – умоляла я.

– Ах ты потаскуха, – процедил он. От него разило спиртным. – Думаешь, я позволю выставлять меня на посмешище? – Изо рта у него тянулись нитки слюны.

– Нет. Никогда. Я бы никогда не стала.

Его рука метнулась вниз и шмякнула меня по лицу, задев по кости над бровью. Кожу так и обожгло. Я чувствовала, что над глазом уже наливается синяк.

Он расхаживал взад-вперед по комнате, сжимая и разжимая кулаки. А я съежилась у него под ногами.

– Это не то, что ты думаешь, – произнесла я. – Прошу тебя. Ты должен мне поверить.

– Я отлично знаю, что это такое. Ты трахаешься с моим братом. – Откинув голову, он театрально расхохотался. – Моя невеста, мать моего ребенка, у меня за спиной трахается с моим братом.

– Я не делала ничего подобного, – проговорила я умоляюще. – Ты городишь чушь.

Он вдруг замер и безумными глазами уставился на меня.

– Да и мой ли это ребенок? – взревел он. – Поппи вообще – моя дочь?

Я встала на колени у его ног.

– Ну конечно. Ты же знаешь, что да. Я никогда тебе не изменяла. Ну прошу тебя. Ты не можешь не знать.

Опустившись на корточки рядом со мной, он зажал ладонями мое лицо:

– Почему он тогда так о тебе печется?

– Я не понимаю, о чем ты, – выдавила я из себя.

– Он только что оттащил меня от девушки, с которой я был, и вмазал мне по морде. Потому что я, видите ли, тебя позорю.

Та крошечная частица моего сердца, которая еще не разбилась, тут же разлетелась на тысячу осколков.

– Ты был с другой девушкой? – Я старалась говорить ровным голосом. – На крестинах нашей дочери?

– Да, и мы отлично проводили с ней время, просто отлично.

– Вот сволочь, – бросила я.

Он глянул на меня и рассмеялся:

– Ты что же, в тот раз купилась на весь этот бред?

Я не сказала ни слова. Только смотрела на него. А он все продолжал надо мной смеяться.

– Купилась, а? Ну ты даешь на хрен. Но слушай-ка, я тебе открою одну маленькую тайну… – Он наклонился ближе, его дыхание обожгло мне щеку. – Я никогда не был тебе верен. Да и чего ты хочешь? Меня не заводят никакие твои трюки. Ты меня совершенно не возбуждаешь. – Он демонстративно содрогнулся. – Но ты всегда так жалко благодарна, стоит мне только к тебе приблизиться.

Я плюнула в него. Здоровенный плевок угодил ему в щеку.

Его рука прилетела неизвестно откуда, ударила меня в висок, заставила опрокинуться навзничь. Казалось, изо рта у меня сейчас посыплются зубы, один за другим, как бывает в кошмарах. Я захлопнула рот в попытке удержать их внутри.

Он толкнул меня, уложил на спину, оседлал, пришпилив к полу.

– Ну да ладно, – заявил он. – Теперь-то я знаю, что ты тоже трахалась направо и налево.

Он напоминал себе, почему сходит с ума от злости. И навис надо мной, вцепился мне в горло.

Я лихорадочно искала взглядом его глаза, пытаясь нащупать дорогу обратно, прочь от этого безумия, найти хоть проблеск света, который положил бы этому конец. Но глаза его были черны как ночь. Радужную оболочку почти съели расширившиеся зрачки. Я силилась просунуть пальцы между его рукой и своей шеей, но его хватка оказалась слишком крепкой. Он еще и не начал сжимать мне горло. Он просто наслаждался моим ужасом.

– Я ничего такого… мы никогда… – С каждым моим словом его хватка делалась все сильнее. Меня словно уносило в какую-то неведомую мне даль. Но тут в отдалении послышался плач – сначала слабый, потом все громче. Я резко открыла глаза, осознав, что это Поппи. И Адам, которого остановил тот же звук, начал подниматься, оторвавшись от меня.

– Нет! – заорала я, силясь ухватить его за волосы, за ворот рубашки, за что угодно. Он отбил мою руку в сторону, но, как только он попытался выпрямиться, я набросилась на него. Я сражалась насмерть, полная решимости не дать ему приблизиться к Поппи. Повисла у него на спине, царапая его везде, куда могла добраться. Потянулась к его лицу, большими пальцами вслепую нашаривая его глаза, он же тем временем всей своей тушей пытался меня стряхнуть, но я крепко в него вцепилась. Я не подпущу его к моей девочке.

Попятившись, он впечатал меня в дверной косяк. И ринулся к комнате Поппи.

– Нет! – снова завыла я.

Я изо всех сил потянула его назад, и он, потеряв равновесие, обрушился на лестничную площадку, а я оказалась под ним. Он поднялся, я мертвой хваткой уцепилась за его ногу, пытаясь удержаться на нем, но сорвалась. Поппи плакала все громче – а может, мы сами подходили к ней все ближе. Все мои чувства обострились, я слышала, как она плачет, слышала собственные вопли, но было и что-то еще, какой-то звук, который я не могла разобрать.

Ослепленная кровью и слезами, я ждала, чтобы Поппи взял на руки отец и она перестала плакать. Ей незачем знать, что мужчина, успокаивающий ее, совсем не похож на нормального отца.

– Все кончено, – раздался голос. Женский.

Мой мозг буквально распирал черепную коробку. Я силилась понять, что происходит. Посмотрела вверх, сквозь стремительно сужавшуюся щелочку между распухшими веками. И различила фигуру в дверном проеме комнаты Поппи. С трудом приняв сидячее положение, я заставила свой взгляд сфокусироваться. Сначала я разглядела свою дочку, уютно устроившуюся на руках у этого неизвестного существа. Ее тельце плавно покачивали взад-вперед. Меня пронизал почти осязаемый страх, когда я взглянула в лицо этого существа, державшего ее на руках. Памми.

Я никак не могла взять в толк, что тут творится. Может, они заодно? Может, они это с самого начала замышляли?

– Отдай мне ребенка! – Я попыталась подняться, но Адам, встав между нами, толкнул меня, и я снова опустилась на пол.

– Все кончено, – повторила Памми. Голос у нее дрожал.

– Дай ее мне! – вскрикнула я снова. Мне отчаянно хотелось опять ощутить ее у себя на руках. Мысленно я уже перемотала пленку вперед: вот Памми бежит вниз по лестнице, на улицу, не выпуская из рук моего ребенка. Куда она направляется? Я не знаю. Казалось, сердце у меня уже перестало биться. Казалось, оно мертвым грузом висит у меня в груди.

– Пожалуйста, – молила я, протягивая к ней руки.

– Мама, – произнес Адам неожиданно спокойно. – Дай ее мне.

– Я знаю, что ты сделал, – проговорила она. – Я тебя видела.

– Мама, не надо глупостей, – откликнулся он, словно предостерегая ее. – Дай мне Поппи.

Снова хлопнула входная дверь.

– Мам, Эмили… полиция уже едет, – задыхаясь, крикнул Джеймс, поднимаясь на верхнюю площадку. Еще не доходя до нее, он кинул на меня взгляд сквозь балясины и пробормотал: – Господи.

Мы, все четверо, просто застыли на месте, словно бы удерживая позиции во время сражения, взвешивая, на что каждый из нас способен. И первой заговорила Памми. Но она произнесла слова, которых я совсем от нее не ожидала.

– Эмили, подойди сюда и возьми Поппи, – сказала она.

Я перевела взгляд с нее на Джеймса, потом – на Адама. Он по-прежнему высился надо мной. Я на четвереньках поползла к Памми, и, как только села рядом с ней, привалившись спиной к стене, она осторожно передала мне ребенка. Я прижала Поппи к себе, вдохнула ее запах.

– Я тебя видела, Адам, – повторила Памми. – И ты меня видел. Все кончено.

– Какого черта, что происходит? – спросил Джеймс.

– Я была в ту ночь у вас дома, – сказала она Адаму. – Когда умерла Ребекка.

Плечи у нее затряслись: наконец она дала волю слезам.

– Я слышала, как ты ее подначивал, хотя она уже задыхалась… Видела, как ты отказывался дать ей ингалятор.

Я так и ахнула. А у Джеймса вырвалось:

– Что?

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – проговорил Адам с вызовом. Он расправил плечи, челюсть у него окаменела.

– Адам, я была там. Она умоляла тебя помочь. И ты мог это сделать. Ты держал ее жизнь в своих руках. Надо было просто дать ей ингалятор. Но ты стоял над ней и наблюдал, как она умирает. Как ты мог так поступить?

– Ты с ума сошла, – ухмыльнулся Адам. Но я видела панику в его глазах.

– А потом ты скрылся, снова добрался до железнодорожной станции, чтобы оттуда пешком вернуться домой. А я осталась там. Отчаянно пытаясь спасти ее жизнь. – Голос у нее сорвался, и она всхлипнула. – Никогда себе не прощу, что не сумела ничего сделать.

– О чем ты вообще говоришь? – рявкнул Адам. – Я был на работе. Это ты мне позвонила, вспомни-ка. Ты стала первой, кто туда пришел. И ты оказалась последней, кто застал Ребекку в живых. Кто-нибудь мог бы решить, что тут слишком много совпадений, тебе не кажется?

– Не смей, – бросила Памми. – Я до конца своих дней буду нести ответственность за свое участие в этой истории. За то, каким ты получился. За все твои бессердечные поступки. Но я делала все, что могла, лишь бы помочь этой бедной девушке. И чтобы помочь Эмили.

Она повернулась ко мне, и ее глаза умоляли меня верить ей.

– Мне ужасно жаль, что пришлось зайти так далеко. Прежде чем мне удастся сделать так, чтобы ты увидела, на что он способен.

Я слышала ее слова, но совершенно их не понимала.

– О чем вы вообще? – спросила я.

– Я старалась тебе помочь, – проговорила она сквозь слезы. – Я делала все, что в моих силах, лишь бы тебя отпугнуть. Но этого не хватало. Ты постоянно возвращалась ко мне за добавкой. Почему ты не понимала, что я пытаюсь сделать?

– Но вы же меня ненавидите. – Мой мозг не поспевал за словами, рвущимися изо рта. – Вы натворили столько мерзостей!

– Но мне приходилось, как ты не понимаешь? – всхлипнула она. – Я должна была тебя как-то отвадить, оторвать от него. И я думала, что это единственный путь. На самом деле это не я. Нет, я не такая. Спроси кого хочешь… Тебе кажется, что ты знаешь Адама. Но на самом деле ты и понятия не имеешь, какой он.

– Что за бред! – выкрикнул он, яростно ероша волосы пятерней и расхаживая по лестничной площадке, точно зверь в клетке.

Я смотрела на него, и все наши разговоры пронеслись у меня в голове. Через мои внутренние стереодинамики коротенькими аудиороликами звучали его слова. «Ты проявляешь неуважение». «Я не хочу, чтобы ты выходила в таком виде». «Себ тоже с тобой идет?» «Думаю, нам лучше отложить свадьбу». «За кого ты меня принимаешь? За монаха?» От его жестоких ударов у меня до сих пор саднило кожу, но глубже всего меня ранили воспоминания о его злобных словах. Самую сильную боль причиняло осознание того, под каким контролем он меня держал, какой властью надо мной обладал.

– Прости меня за то, что я тебе делала больно, мне правда очень жаль, – продолжала Памми. – Но я не нашла никакого другого способа. Думала, что поступаю правильно. Я знала, чем все в конце концов обернется, если ты останешься.

– Но почему… почему вы мне просто не сказали? – Я снова повернулась к Памми. – Если вы знали, что он сделал с Ребеккой?

Она покачала головой, избегая моего взгляда.

– Детка, она не знает, что говорит. – Адам умоляюще смотрел на меня. Он явно старался разумно распределить ставки, прикидывая, какая из женщин, находящихся перед ним, сейчас скорее готова его поддержать. – Она безумная. Сумасшедшая. Ты должна мне поверить.

– Я думала, ты меня любишь… – начала я.

Когда он опустился передо мной на корточки, я невольно дернулась – я была как на иголках, потому что не знала, что он сделает дальше.

– Я тебя люблю, ты же знаешь, что люблю, – произнес он.

Руки у него тряслись, мышца возле челюсти подергивалась: верный признак, что в крови у него бушует адреналин.

– Но теперь все это выглядит совершенно логично, – негромко продолжала я. – Ты никогда меня не любил. Ты просто хотел меня контролировать. – Я крепче прижала к себе Поппи. Она сонно вскрикнула.

Я попыталась встать, тщетно надеясь, что тогда почувствую себя сильнее. Но мое бедро тут же пронзила боль, о которой я почти забыла. Ноги у меня подкосились. Джеймс кинулся ко мне, чтобы меня поддержать, и я рухнула ему на руки.

Адам так и накинулся на нас.

– Убери от нее свои грязные лапы, – прорычал он. – Она моя.

Джеймс подвинулся, заслоняя меня собой, и прижал меня к стене, подальше от опасности. На этом тесном пятачке он схватился с Адамом.

– Ты всегда хотел заполучить мое, – презрительно усмехаясь, говорил Адам брату. – Даже когда мы были совсем маленькие. Но ты всегда будешь только вторым. Всегда останешься бедным родственником.

Я скользнула вниз по стене – привычно защищая Поппи, обнимая ее одной рукой. В моем сознании вспыхнула странная картинка – два мальчика устраивают гонки крабов на пляже. Я так и слышала треск панциря, всхлипывания Джеймса. Я подумала: интересно, насколько давно у Адама стала проявляться эта склонность к убийству?

– Хватит! – закричала Памми, втиснув между ними свое хрупкое тело. – Мне больше с этим не справиться. Я не могу и дальше делать вид, будто все в порядке. Ничего не было в порядке с тех самых пор, как умер твой отец. Ты с тех пор словно держал меня в заложниках – своими угрожающими замечаниями и жестокими записками. И все для того, чтобы дать мне понять: ты знаешь. Я отдавала тебе все, что только могла, все до единого пенни. Но и этого было недостаточно, чтобы тебя остановить. Мне жаль, что я так поступала, и мне жаль, что это сделало тебя таким, какой ты есть. Но теперь – хватит.

Джеймс взял мать за руку:

– Ш-ш, мама, все хорошо.

Она так и рухнула в его объятия.

– Я больше не могу, сынок. У меня нет сил.

Лицо Адама обмякло, как только он увидел двух полисменов, взбегающих к нам по лестнице.

– Не обязательно, чтобы так было. – Он глядел на меня умоляюще. – Нам надо думать о Поппи. Ей нужны мы оба. Мы можем быть семьей, настоящей семьей.

– Адам Бэнкс? – осведомился полисмен.

Снова посмотрев на меня, Адам потянулся к моей руке.

– Пожалуйста, – упрашивал он, и в глазах у него стояли слезы. – Не делай этого.

Полицейский завел Адаму руки за спину и сковал запястья наручниками.

– Адам Бэнкс, вы не обязаны ничего говорить, но вашей защите может повредить, если в ходе допроса вы не упомянете о том, на что впоследствии намерены ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

– Ты сейчас совершила самую большую ошибку в своей жизни, – бросил мне Адам, когда его уже вели вниз по лестнице.

Дверь за ними закрылась, а мы трое так и стояли, не шевелясь, парализованные шоком. Джеймс заговорил первым.

– Если ты все это знала, почему не обратилась в полицию еще тогда? Сразу после того, как это произошло? – спросил он у Памми. – Зачем ты подвергала Эмили такому риску?

– И потом, этот ингалятор хранился у вас дома. – Словно в трансе, я пыталась собрать воедино все эти события, все эти кусочки пазла. – Я его видела. Вы спрятали ингалятор Ребекки у себя дома.

– Не могла я сообщить в полицию, – всхлипнула она. – И мне пришлось забрать ингалятор, иначе спросили бы, почему она им не воспользовалась. Он оставил его прямо рядом с ней. Как и при всех других ее приступах, хватило бы нескольких пшиков, чтобы она вскочила как новенькая. Все это понимали. И ее родители тоже. И они стали бы задавать вопросы. Мне пришлось вывести Адама из-под удара.

– Но почему? – спросил Джеймс. Видимо, он недоумевал точно так же, как и я.

– Потому что он меня видел, – негромко отозвалась она.

Мы с ним переглянулись. Памми покаянно склонила голову, затряслась всем телом. Джеймс подошел к ней, обнял одной рукой, но она ее стряхнула.

– Не надо, – проговорила она. – От этого будет только хуже.

– Куда уж хуже, – заметил он.

– Мне так жаль, – всхлипнула она. – Я совсем не хотела, чтобы это случилось.

– Расскажи мне. В чем дело? – В голосе его слышался ужас.

– Твой отец, – снова всхлипнула она. – Он был не тот, каким вам казался… Он издевался надо мной.

– Мам… я знаю, – тихо произнес Джеймс.

Она потрясенно взглянула на него:

– Но как ты?..

– Мы оба знали. Мы с Адамом часто сидели на верхней ступеньке лестницы и пытались придумать способ, чтобы это прекратить. Но мы слишком его боялись.

Она потянулась к его руке.

– Однажды ночью он двинулся ко мне и… – Казалось, слова застряли у нее в горле. – Это вышло случайно. Ты должен мне поверить. Он был пьян, и он… кинулся на меня. Я так перепугалась. Я все пятилась назад, но в конце концов он зажал меня в угол. Он поднял руку, и я его толкнула. Совсем не сильно, но этого хватило, чтобы он потерял равновесие. Он повалился навзничь, ударился головой о камин.

Джеймс прикусил губу, и на глазах у него выступили слезы.

– Он так тихо лежал, – продолжала Памми. – И я не знала, что мне делать. Знала, что он убьет меня, когда очнется, так что мне нужно уносить ноги. Всем нам надо было срочно убираться куда подальше. Но когда я выбегала из кухни, увидела, что он там.

Глаза у нее заволокло.

– Кто? – спросила я.

– Адам, – вскрикнула она. – Сидит на верхней ступеньке, смотрит сквозь балясины. И вдруг он исчез. В дикой панике я кинулась вверх по лестнице, но он уже снова лежал в своей постели, притворялся спящим. Я протянула руку, чтобы до него дотронуться. Но он ее стряхнул и отвернулся к стене.

– Это был несчастный случай, мама, – заявил Джеймс, притягивая ее к себе. – Ты не виновата.

Она не удержалась от слабой улыбки:

– Ты всегда был такой хороший мальчик. Даже в ту ночь, когда я заглянула посмотреть, как ты там, ты проснулся и сказал: «Мам, я тебя люблю». Мне никогда не понять, чем я тебя заслужила.

– Это не твоя вина, – повторил он мягко.

– Моя! – Она уже плакала. – Это я превратила его в того монстра, которым он стал теперь. Он ни слова не сказал мне об этом, но он знает, что́ я сделала. Вот почему он так поступил с Ребеккой. Вот почему я боялась, как бы он не поступил точно так же с Эмили. Мне надо было оторвать ее от него.

Я тупо сидела, разинув рот, и постепенно осознавала ее слова.

– Мне нужно рассказать полиции, – заявила она, стараясь унять дрожь. – Я должна рассказать им, что я сделала, прежде, чем им скажет об этом Адам. Он был такой маленький, ему всего четко не вспомнить. Он просто скажет, что я убила его отца. Мне надо быть там. Чтобы получить хоть какой-то шанс в этой борьбе.

Джеймс взял ее за плечи, заставив посмотреть на него.

– Адам ничего не скажет, – произнес он.

Она попыталась отстраниться от него.

– Мне пора идти, – проговорила она нетерпеливо. У нее возникла внезапная потребность сделать это не откладывая – донести свою историю так, как надо.

– Адам ничего не скажет, – повторил Джеймс.

– Скажет. Я знаю, что скажет. – Ее охватила паника.

– Нет, не скажет. Потому что это был я, – сказал он.

Подавившись всхлипом, она недоуменно воззрилась на него.

– Это я, а не Адам сидел тогда на верхней ступеньке.

– Но… но этого не могло быть, – пробормотала она.

– Я видел, что произошло. И я знаю, что ты не виновата.

– Нет… Это был Адам. Иначе и быть не могло. Ты ведь мне тогда сказал, что ты меня любишь.

– И до сих пор люблю, – отозвался Джеймс, и Памми упала в его раскрытые объятия.

Эпилог

Желтые нарциссы в самом цвету, и Поппи ползает среди них – к большому неудовольствию своей матери, которая ловит мой взгляд, подхватывая ее, и мы обе смеемся, глядя на перепачканные коленки девочки. Поппи хихикает, когда Эмили поднимает ее повыше и нажимает ей на живот, издавая пукающий звук. Когда она улыбается, то очень похожа на мать: такие же добрые глаза, такой же вздернутый нос.

– Тебе все это еще предстоит, – говорю я, похлопывая Кейт по руке. Она инстинктивно поглаживает свой округлившийся живот и улыбается.

– Не знаю, кто как, а я так просто жду не дождусь, – говорит Джеймс, когда Эмили снова опускает Поппи на травку, и та мгновенно устремляется к манящей желтой стране. Мы смеемся, глядя, как Джеймс становится на четвереньки и ползет за ней, испуская рычание. Заслышав преследователя, она удваивает скорость.

– Из него получится замечательный отец, – говорю я ему вслед.

Я думаю о всех тех письмах от отца, которого Поппи никогда не узнает. Понятия не имею, что в них говорится, ведь я никогда их не вскрываю. Но он наверняка знает, что упускает. Он еще не выйдет на свободу, когда она уже будет подростком, и к тому времени Эмили сделает шаг вперед и будет жить той жизнью, которой она заслуживает.

Надеюсь, она встретит кого-то, кто будет любить ее и Поппи так же, как я.

Того, кто будет заботиться о ней так же, как она заботится обо мне.

Она навещает меня каждый день. Не пропустила ни дня даже тогда, когда шел процесс, на котором я не могла присутствовать, потому что была уже слишком слаба.

– Ты как, в порядке? – спрашивает она, нежно кладя руку мне на плечо.

Я улыбаюсь и беру ее за эту руку.

Да. У меня все в порядке. Я освободилась от страха, с которым прожила так долго.

Жаль только, что мне не так уж долго осталось жить.

Благодарности

Огромное спасибо моему агенту Танере Симмонс, которой довелось вынести мой приступ гипервентиляции, когда она сообщила, что издательство готово подписать со мной контракт на издание книги. Кроме того, потом ей приходилось убеждать меня (несколько раз), что мне совершенно незачем так безумно торопиться. Спасибо тебе, Танера, и спасибо всем в Darley Anderson, мне так повезло, что я с вами встретилась.

Спасибо моим невероятным редакторам – Вики Меллор из Pan Macmillan и Кэтрин Ричардс из Minotaur Books: они с самого начала очень прониклись «Другой женщиной». Так приятно было работать вместе с вами, доводя эту книгу до максимально возможного уровня.

Спасибо моему чудесному Сэму, который всегда позволял мне проверять на нем мои идеи и постоянно требовал новых и новых страниц прежде, чем я успевала их написать. Спасибо моим уникальным друзьям, которые, без всякого сомнения, обнаружат в «Другой женщине» кое-что свое, будь то какое-то наше общее воспоминание, узнаваемая черта характера или тайный намек. Спасибо вам за вдохновение, поддержку и ободрение.

Спасибо моей свекрови, которой мне сейчас очень не хватает и которая не могла бы меньше походить на Памми, даже если бы попыталась. И спасибо моей собственной маме… ну, подробности о ее натуре спрашивайте у моего мужа!

Спасибо моему замечательному мужу и детям. Все они понятия не имели, что я вообще пишу какую-то книгу. Спасибо, что вы просто позволяли мне этим заниматься, хотя толком и не знали, что это я такое делаю. Теперь вы знаете: я делала вот это!

И наконец, спасибо всем, кто прочел «Другую женщину». Спасибо вам от всего сердца. Надеюсь, вам понравилось.

Об авторе

Сэнди Джонс более двадцати лет работала журналистом-фрилансером, интервьюируя знаменитостей для таких изданий, как Sunday Times, Daily Mail, Woman’s Weekly. Сэнди шутит, что, если бы не писала, стала бы дизайнером интерьеров – из-за своего страстного увлечения художественными обоями и декоративными подушками. «Другая женщина» – ее дебютный роман. Она живет в Лондоне с мужем и тремя детьми.

Примечания

1

«O_2» – развлекательный комплекс на полуострове Гринвич в Юго-Восточном Лондоне. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Кларк Ники – английский мастер парикмахерского искусства, владелец сети парикмахерских салонов. Прославился благодаря телешоу, в которых делал прически знаменитостям.

3

Хоппен Келли – южноафриканский дизайнер интерьеров.

4

Джинсовый комбинезон носит героиня музыкального клипа Come on Eileen («Давай-давай, Айлин») английской группы Dexys Midnight Runners. Песня пользовалась большой популярностью в 1980-х гг. Впрочем, черные кудри у героини только в детстве: в дальнейшем она их осветляет.

5

«Снежок» – коктейль из ликера «Адвокат» и лимонада.

6

В Англии – следующий день после Рождества, когда слугам, почтальонам, молочникам и т. п. принято было делать небольшие подарки.

7

Гретна-Грин – деревня на границе Англии и Шотландии, куда с середины XVIII в. часто бежали влюбленные, чтобы пожениться без согласия родителей или опекунов.

8

Swing Low, Sweet Chariot – спиричуэл американских темнокожих рабов, ставший традиционной регбийной песней.

9

«Пивной берег» (фр.).

10

Вероятно, Тесс имеет в виду сокращение BJ от слова blowjob (минет).

11

Традиционная застольная игра: при попытке повторить слова fuzzy duck пьяный участник часто произносит непристойность.

12

Nutbush City Limits (1973) – песня Тины Тернер о ее родном городке Натбуше (штат Теннесси).

13

Homebase – британская сеть магазинов товаров для дома и сада, Virgin Media – компания, предоставляющая телевизионные, телекоммуникационные и т. п. услуги, Waterstones – розничная книготорговая сеть.

14

Имеется в виду Общее ежегодное собрание Английского регбийного союза.

15

Адам намекает на американский комедийный сериал «Золотые девочки» (1985–1992), посвященный жизни четырех пожилых героинь в Майами.

Content

Сэнди Джонс
Другая женщина

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания