Хэйди Перкс

Вернись ради меня

© Heidi Perks, 2018

© Перевод. О. Мышакова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Остров Эвергрин

9 сентября 1993 года

Мы уезжали в шторм. Море вздымалось гигантскими валами разъяренных волн, ливень лупил по ногам не хуже пуль. Папа наверняка знал, что в такую погоду на материк не переправляются, однако, стоя в лодке, отчаянно взмахивал рукой, чтобы мы могли схватиться за нее и спуститься. Капюшон его красного дождевика сорвало, мокрые волосы облепили голову. Перекрикивая ветер, отец требовал, чтобы мы садились, но мы застыли на краю причала.

Лодку раскачивало так, что трос скрипел, и я заметила, как другой рукой папа покрепче вцепился в стальной поручень лестницы.

– Стелла, спускайся! – позвал он.

Над головой оглушительно раскатился гром, и небо словно раскололось ослепительными изломами молний. Сзади, между высоких сосен, на секунду отчетливо показался наш дом, будто в фильме ужасов. Я крепче прижала под плащом своего серого мишку. Мне не хотелось покидать единственный дом, который я знала, однако я еще не видела папу таким решительным: стиснутые челюсти, желваки на скулах. Я даже не подозревала, что он может быть таким неумолимым и требовательным, и невольно попятилась.

– Я никуда не поеду! – закричала стоявшая рядом Бонни. – Мы все погибнем!

Она придерживала под горлом низко надвинутый капюшон, но я могла различить ее призрачно-бледное лицо в лунном свете. Сестра всю жизнь мечтала уехать с острова, но не так же!

– Никто не погибнет, нужно ехать! – крикнул папа в ответ. Повернув голову ко мне, он добавил чуть мягче: – Все будет в порядке, обещаю.

Папина лодка, на которую мы должны были перебраться, последние шестнадцать лет служила ему паромом. Отец ежедневно за полчаса преодолевал на ней расстояние между Эвергрином и Пул-Харбором, и, если кто-то и мог доставить нас на материк целыми и невредимыми, так это он. Но мы никогда не выходили в море в такую погоду. Мама вообще не выпускала нас из дому в грозу.

– Ну почему нельзя подождать до утра? – взмолилась Бонни.

Я со страхом смотрела на бушующее море – белая пена яростно летела в нас, как плевки.

– Потому что… – начал папа. – Господи, да лезьте уже в лодку, обе! – он протягивал руку то мне, то сестре, поглядывая через мое плечо туда, где мама спускалась по причалу. Опустив голову и спрятав руки под пластиковое пончо, она катила за собой чемодан.

– Где Дэнни? – закричал отец, когда очередная вспышка молнии осветила все вокруг, заставив нас с Бонни подпрыгнуть. Я принялась считать, но успела сказать лишь «два», как оглушительно бабахнул гром. Буря надвигалась все ближе.

Брат нехотя тащился за мамой, закутанный в бесформенный черный плащ, свисавший до земли с его неуклюжего тела.

Бонни снова закричала, указывая на море, где между вздымавшимися огромными валами зияли глубокие провалы. Такого мне еще не приходилось видеть. Новый оглушительный треск расколол воздух, и я взвизгнула, когда крупная ветка с одной из сосен упала рядом. Я отпрыгнула, и порывистый ветер понес ветку по пристани.

На секунду папа замолчал, провожая ее глазами. По моим мокрым от дождя щекам текли слезы – сердце разрывалось при мысли покинуть любимый остров. Мне страшно хотелось, чтобы папа понял – что бы там ни было, оно того не стоит.

– Дэвид, я думаю, нам следует подождать, – произнесла мама срывающимся высоким голосом, глядя на море. – Уедем на рассве…

Мы затаили дыхание, но отец оторвал глаза от упавшей ветки и гневно уставился на маму:

– Нет, Мария, мы едем немедленно!

– Да что случилось? – вмешалась я. Папа всегда был ласковее и покладистее мамы, позволял нам поиграть лишних полчаса или съесть шоколадное печенье, даже если мы уже почистили зубы. – Мама!

Почему она больше не пытается его остановить? Она лучше, чем кто-либо другой, понимала, что этот остров был частью меня. Я не выживу без Эвергрина! И мама любила его не меньше.

Она взглянула на меня. Страх, плескавшийся в ее глазах всего мгновенье назад, сменился пугающей бесстрастностью.

– Мама… – повторила я дрогнувшим голосом, ожидая, что она велит нам возвращаться в дом. Однако вместо этого твердая мамина ладонь направила меня к сходням. На последней ступеньке я остановилась, но мама подтолкнула сильнее, и мне ничего не оставалось, кроме как пробежать вперед, оставив без внимания протянутую папину руку. Я с размаху села на одну из скамеек под навесом.

Дэнни молча сошел в лодку и сел позади меня, отвернувшись к оконцу. Он не смотрел ни на кого из нас, хотя в этом не было ничего необычного.

– Я не хочу ехать, – заявила я, поочередно заглядывая в лица старших. Только Бонни посмотрела на меня, присаживаясь рядом. Я чувствовала, как дрожала ее нога возле моей, – впервые мы с сестрой были так близки.

Сбросив капюшон, я в отчаянии глядела на остров через поцарапанное стекло нашей лодки, которую нещадно хлестал дождь. Мое сердце разделилось надвое – казалось, что одна его половина осталась на острове.

Слезы еще текли по щекам, когда от ураганного ветра лодка сильно накренилась. Бонни вскрикнула. Я за что-то схватилась, чтобы не слететь с лавки, и выронила своего серого мишку. Может, сестра и права и мы не доберемся до материка, но отчего-то папа твердо решил попробовать. Мне стало все равно, утонем мы или нет.

В одиннадцать лет я была не готова принять наскоро придуманные родителями объяснения нашего внезапного бегства с острова. Я не верила, что это к лучшему, и не понимала, почему нас куда-то тащат в такой шторм.

– А мы вернемся? – прошептала я сестре.

Дрожащая рука Бонни нашла под дождевиком мою.

– Нет, – ответила она, – не думаю, что мы когда-нибудь вернемся.

Настоящее

Глава 1

Мои клиенты сидят на диване: ее руки намертво скрещены на груди, а он сидит, подавшись вперед и опустив сцепленные кисти между широко расставленных ног. Расстояние между супругами такое, что я легко уместилась бы между ними, и на каждом из сеансов они отодвигаются друг от друга все дальше.

Женщина так сжала зубы, что на ее скулах заметны желваки. Я удивляюсь, что сегодня она не плачет – на прошлых консультациях не обходилось без слез. Муж то и дело бросает взгляды на супругу, и всякий раз у него дергаются брови, будто он либо задается вопросом – когда все так разладилось, либо соображает, что предпринять.

– Я не знаю, что еще сказать, – мямлит он. Жена с усмешкой качает головой, еле слышно что-то буркнув. – Ну, прости меня, – спохватывается он.

– О Господи! – кричит она, вскидывая взгляд к потолку. Видимо, сегодня решила удержаться от слез во что бы то ни стало.

Ненавижу этот момент, однако минутная стрелка миновала цифру шесть – Таня уже ждет, чтобы закрыть офис. Администратор уходит последним.

– Боюсь, что… – начинаю я, но клиентка, не дослушав, вскакивает с дивана и хватает кардиган, уныло свисающий с подлокотника:

– Знаю, наше время истекло.

– Мне очень жаль, – говорю я искренне. Я готова повести их в паб и позволить выговориться, но это абсолютно непрофессионально. – Может быть, в заключение вы хотите что-нибудь сказать?

– По-моему, сегодня он сказал достаточно.

Муж, закусив губу, поднимается и, не глядя на меня, подбирает куртку.

– Вам доводилось раскаиваться в том, что вы спросили о чем-то, чего не желали знать? – тихо произносит клиентка, идя к дверям.

– А вам? – спрашиваю я.

Она делает едва заметное неопределенное движение головой.

– Теперь я уже не могу этого не знать, не так ли?

Я киваю. Да, отныне ей придется жить с осознанием, что муж ей изменил. Я раздумываю, не предложить ли клиентке прийти на следующий прием одной, но она уже говорит с Таней, записываясь на совместную консультацию через неделю.

Когда супруги уходят, я запираю кабинет и подхожу к столу администратора. Таня, поправляя очки с толстыми стеклами, что-то резво печатает на клавиатуре и не поднимает взгляд, пока я не подхожу к ней почти вплотную.

– Я, пожалуй, пойду, – говорю я. – Простите, что задержалась.

Звонит телефон. Таня смотрит на часы, но берет трубку.

– Офис Стеллы Харви!

Я до сих пор испытываю удовольствие, слыша эти слова. Пока администратор объясняет структуру цен на прием у семейного психолога, я в который раз прикидываю, сколько могла бы сэкономить на ее жалованье. Таня, так сказать, идет в счет аренды – соседние кабинеты снимают физиотерапевт, педикюрша и целитель рейки [1], но ни один из нас не работает полный день, и я не верю, что мы не можем обойтись без администратора.

Повесив трубку, Таня поворачивается к компьютеру, чтобы закрыть программу.

– Потенциальные клиенты, – сообщает она. – У молодых супругов проблемы с дочерью. Они собираются перезвонить на следующей неделе.

– Спасибо. Какие планы на выходные?

– Мы с Майком едем к его родителям. А у вас?

– Завтра обедаю у Бонни.

– Как она поживает? – Таня поднимает брови.

Я смеюсь.

– У нее все отлично. Муж в отъезде, вернется через пару дней, – зачем-то добавляю я, хотя не могу и предположить, как скажется на Бонни отсутствие Люка: обрадует ее это обстоятельство или, наоборот, разозлит.

Таня кивает, поджав губы, без сомнения вспоминая тот единственный раз, когда она встретилась с моей сестрой. Таня явно не была очарована, но я давно перестала беспокоиться о защите Бонни. В какой-то момент мне стало безразлично, что думают о ней другие. Я потеряла почти всех близких, поэтому меня нельзя винить за желание общаться с сестрой.

Кроме того, никто никогда не понимал наши отношения. Даже я не смогла бы объяснить все нюансы. Мы полные противоположности, но восемнадцать лет назад, после ухода Дэнни, я поклялась, что никогда не брошу сестру. Тогда мне впервые пришло в голову – может, Бонни не виновата, что она такая?

В детстве мама, думая, что я сплю, заходила поправить мне одеяло. Она опускалась возле кровати на колени, и я чувствовала на лице ее теплое дыхание, а обволакивающий аромат «Шанели» еще долго ощущался в комнате.

– Стелла, мое дитя, – шептала она, мягко поглаживая меня по волосам. – Мне бы вполне хватило одной тебя…

Может, на Бонни мамы просто не хватало.

Мы с Таней вместе выходим из офиса. Она поворачивает направо, а я перехожу улицу, чтобы срезать дорогу через парк, мимо собора. До моей квартиры на окраине Манчестера идти двадцать минут.

Мне нравится ходить пешком, даже в январе, когда улицы освещают только фонари и от холода горят щеки. На ходу я обдумываю сессии, намеченные на следующую неделю, и, как всегда по пятницам, даю себе слово уделять больше внимания развитию собственного бизнеса.

Решение стать семейным психологом и открыть частный кабинет я приняла не под влиянием минутной прихоти. Я не из тех людей, кто с раннего детства знает, кем станет, хотя в школе была круглой отличницей. Понадобилось десять несчастливых лет в компании по подбору персонала и неплохой бонус в связи с сокращением, чтобы решиться.

Одиннадцать месяцев назад я прошла обучение и обязательный курс психотерапии. Мой преподаватель с самого начала подчеркнула важность этого этапа: детские психологические травмы или нерешенные проблемы прежних отношений способны исказить мои суждения и сделать консультирование необъективным.

Я попыталась увильнуть, но безуспешно, и поняла, что если продолжу отказываться, это вызовет недоверие. Немалую часть своей биографии я аккуратно разложила по «коробочкам» и глубоко их спрятала. В нашей семье это отлично умели делать все, я училась у настоящих виртуозов. Правда, это шло вразрез с тем, чего я ожидала от своих клиентов.

– Почему вас привлекает семейная психология? – было первым вопросом, который задала мне психотерапевт.

Я ответила, что у меня было очень счастливое детство, любящие родители и идиллическая жизнь на Эвергрине, что меня интересуют семейные отношения и я считаю, что обладаю врожденной способностью выслушивать и помогать. В целом я рассказала правду, опустив только отъезд с острова и несколько дней перед этим.

Консультант, как и большинство людей, сразу заинтересовалась Эвергрином.

– Неужели там живут всего сто человек? – изумилась она.

Я кивнула:

– Сто с чем-то. Я всех знала, и все знали меня.

Услышав в моем голосе искреннее восхищение, она уставилась на меня с открытым ртом.

– Мне правда нравилось, – засмеялась я. Кому-то в такой обстановке покажется тесно, но для меня на земле не было лучшего места, чем Эвергрин.

– А вы не чувствовали себя отрезанными от мира?

Еще один популярный вопрос. Хотя на пароме до материка всего полчаса, с побережья Дорсета Эвергрин не видно.

– Я – нет, – ответила я.

А вот моя сестра ходила мрачнее тучи, когда зимой сообщение с Большой землей ограничивалось единственным рейсом папиного парома в день. Впрочем, Бонни всей душой ненавидела остров, который я обожала.

– Вы говорите, что на момент отъезда вам исполнилось одиннадцать? – продолжала психотерапевт. – А сколько лет было вашим брату и сестре?

– Дэнни пятнадцать, а Бонни семнадцать, – сообщила я. – Я – младшая.

Консультант кивнула, хотя я не поняла, что она для себя вывела. Широко улыбаясь, я прикидывала, как бы не сболтнуть лишнего, когда она станет интересоваться нашим последним летом на острове и годами после нашего отъезда. Она захочет узнать, отчего распался брак моих родителей, а я не смогу ей ответить. У всех нас были свои секреты, которые каждый держал при себе. Мы никогда не говорили о них, и в конце концов они раскололи нашу семью на части.

Я хотела помогать людям разговориться, потому что на молчании наша семья и споткнулась, но я не собиралась выкладывать это психотерапевту. Вместо этого я вкратце рассказала, как сложилась наша жизнь после отъезда с острова, упомянув лишь голые факты.

От воспоминаний о нескольких консультациях, которые мне пришлось вытерпеть, меня отвлекают первые увесистые капли дождя. Приходится зайти в первый же магазин, чтобы не промокнуть: видимо, зонтик остался в офисе. Бродя вдоль винных стеллажей маленького универмага в ожидании, когда стихнет дождь, я выбираю белое «Совиньон» за семь фунтов.

Придя домой, я наливаю себе бокал и сажусь у окна, наблюдая, как частые капли усеивают стекло. Несмотря на то, что у меня мало дел на выходные и я, строго говоря, работаю не пять дней подряд, на душе все равно ощущение пятницы. Я с удовольствием думаю, как сейчас допью «Совиньон» и приготовлю карри, а потом поднимусь к Марко, который живет этажом выше, и мы выпьем с ним еще по бокалу. Так я и делаю, при этом не поддавшись на уговоры пойти с ним в клуб.

К себе я возвращаюсь только в десять, но спать еще не хочется, поэтому, устроившись на диване, я укутываюсь в плед и включаю телевизор, рассеянно листая журнал.

Начинаются новости, и я поднимаю взгляд на экран: девушка-репортер стоит перед неким домом, держа большой зонт, – ветер яростно треплет ее волосы, собранные в «конский хвост». Я смотрю на бегущую строку и снова на девушку. Сперва я не замечаю ничего особенного и уже собираюсь вернуться к журналу, когда кое-что в кадре привлекает мое внимание.

У камеры необычный ракурс, но в верхнем углу экрана отчетливо видно характерное окно – круглое, с матовым стеклом. Не веря своим глазам, я подаюсь вперед, хватаю пульт и прибавляю громкость, чтобы сквозь бешеный стук в висках расслышать, что говорит журналистка.

Странно, как я сразу не узнала наш дом, навсегда отпечатавшийся в моей памяти до мельчайших деталей. Мне достаточно только подумать о нем, и я смогла бы нарисовать его во всех подробностях с разрешением в тысячу пикселей. Впрочем, дом уже не совсем похож на себя.

Внешние подоконники выкрашены в насыщенный бирюзовый цвет, а когда камера поворачивается, я разглядываю белые, в колониальном стиле, карнизы под сточными желобами и пристроенную спереди оранжерею. Дом сильно изменился, однако это, несомненно, он: белый штакетник слева ставил отец, чтобы отделить двор от тянувшейся с краю общей тропы. Справа по-прежнему шумят высокие сосны.

Сквозь шум в ушах я сосредотачиваюсь на словах журналистки.

– Судя по всему, жители острова напуганы произошедшим.

Я перевожу взгляд на бегущую строку, едва успев прочесть: «…острове вчера ночью». Далее следуют новости о Сирии, но уже очень скоро телерепортеры вновь возвращаются к сенсации на острове.

– Значит, других подробностей полиция пока не сообщает? – спрашивает диктор в студии. На экране появляется наш сад и белый полицейский тент, аккуратно уместившийся как раз между домом и деревьями, отделявшими наш участок от опушки леса.

– Пока нет, но эксперты работают с раннего утра, – отзывается корреспондент.

В бегущей строке идет повтор: «Тело найдено на острове вчера ночью». Я до хруста стискиваю руки, желая, чтобы кровь поднялась к неприятно немеющим предплечьям.

На острове нашли тело. Хотя корреспондент не сообщила прямо, я поняла, что останки были зарыты в саду за нашим домом.

Глава 2

С болезненным любопытством я ловлю все новые обрывки новостей: нынешние хозяева задумали сделать пристройку к дому и копнули, получается, глубже, чем ожидали. Накануне вечером один из строителей заметил в земле кости, оказавшиеся человеческой рукой, а рядом, соответственно, лежало остальное.

Журналистка сообщает, что событие ошеломило как строителей, так и владельцев дома. Зайдя за белую палатку полицейских экспертов, она показывает точное место, где были найдены останки. В потрясении уставившись на экран, я подмечаю каждую мелочь, невольно комкая свой мягкий джемпер. Любому, кто не знает остров, может показаться, что яма буквально у нас за домом, но я, уроженка Эвергрина, отлично вижу, что тело зарыли за садом, где уже начинается лес.

Дело в том, что на Эвергрине у большинства домов нет заборов, отделяющих частную территорию от общей. Там, где жили мы, – в Квей-хаусе, «Доме у причала», построенном в двух шагах от пристани, – папа в конце концов поставил штакетник с той стороны, где непосредственно под окнами проходила общая тропа. А с трех остальных сторон мы ориентировались по деревьям, потому что границы на острове – понятие условное. Неискушенный зритель решил бы, что тело было зарыто в саду, и именно так это пытаются преподнести телевизионщики.

Я не могу оторвать глаз от экрана, потому что сегодня я вижу наш дом впервые с той ночи, когда мы в спешке уехали с острова.

Нашарив телефон, я дрожащими пальцами набираю номер Бонни и подношу трубку к уху. Сестра отвечает за секунду до того, как у нее включается автоответчик:

– Да!

– Новости видела?

– Нет, мы уже ложимся. Люк приболел, и…

– Включи телевизор, – перебиваю я. – Би-би-си.

– Ладно, ладно, дай мне минутку, – бурчит сестра.

Я представляю, как она идет в кухню и включает маленький плоский телевизор, висящий на стене над стойками.

– Боже мой! – ахает она. – Это что, наш дом?

– На острове нашли тело, – произношу я. – Прямо за нашим садом.

Бонни молчит.

– Почти что в саду, – отзывается она наконец.

– Неправда, приглядись, там уже опушка леса!

– Черт побери… Кого же там зарыли?

– Они не сказали. Почти никаких подробностей.

Слышно, как Бонни втягивает воздух сквозь зубы.

– Даже не сообщили, мужчина это или женщина, хотя уже наверняка установили, раз криминалисты возятся с утра.

– Ну, на острове-то знают, кто это, – говорит сестра. – Боже мой, – добавляет она с коротким смешком, – представляешь, что там сейчас начнется? Налетят, как стервятники!

– Должно быть, это для них ужасно, Бонни.

– Да на этом острове задницу не почешешь без того, чтобы сразу все не узнали! Когда у меня началась менструация, все мальчишки знали об этом через двадцать четыре часа!

Бонни права. Я не могла и ногой поболтать над обрывом без того, чтобы мама не узнала об этом прежде, чем я успевала вернуться домой. Дэнни не мог свалиться с дерева, где он прятался, чтобы на острове не начали шептаться. Впрочем, к Дэнни всегда проявляли повышенный интерес.

– Это сделал кто-то из местных, – вдруг заключает Бонни, увлеченная происходящим, точно мы наблюдали какой-то спектакль.

– Еще неизвестно.

– Да брось ты. Кто станет туда приезжать и закапывать труп?

Я не нахожу ответа, но сама идея мне не нравится.

– Как думаешь, это кто-нибудь из наших знакомых? – спрашиваю я. – Я про труп.

– Вряд ли. Мы так давно уехали.

Я киваю, однако вслух ничего не говорю.

– Или, – продолжает Бонни с драматической интонацией, – труп мог лежать там все время, пока мы жили в том доме. А мы ходили по могиле и знать ничего не знали. И ведь никто мне не верил, когда я твердила – там что-то неладно!

– Там не было ничего необычного.

– Из ямы, наверное, сейчас достают целую гору останков.

– Бонни!

– Без паники, Стелла, мы не живем там уже четверть века.

– Знаю, но… – Я замолкаю.

– А мне нравится, что они сделали с домом, – заявляет вдруг Бонни.

Я замираю:

– Что ты имеешь в виду?

– Его покрасили, и теперь он выглядит нарядно.

– Да? – говорю я. – Я и не заметила.

Бонни, разумеется, знает, что я лгу. Разве можно не заметить насыщенный бирюзовый цвет, который делает дом удивительно современным и совершенно непохожим на наш?

Сестра фыркает, прежде чем спросить:

– Ты собираешься звонить отцу?

– Наверно.

Я знаю, что должна, но делать этого совершенно не хочется, и не в последнюю очередь потому, что мы с папой больше не говорим про Эвергрин.

– Ты давно разговаривала с ним?

– Да, – отвечаю я, испытывая привычное чувство вины. – Мне давно пора к нему съездить. Может, сделаю это вместо звонка.

– Когда дома не будет ведьмы.

– Оливия, кажется, вышла на работу, и в будни у меня есть шанс с ней разминуться. Может, поедешь со мной? – с надеждой спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ.

– Нет, – категорически отрезает Бонни.

– Ладно, позвоню отцу утром, – вздыхаю я, уже ощущая знакомое напряжение – будто что-то сжимает легкие, из-за чего я начинаю дышать с трудом. Да, я хочу поговорить с отцом, однако сейчас уже все по-другому. Он очень изменился и давно не тот папа, каким был на острове моего детства. Изредка мне удается пробудить в нем прежнюю личность, но я даже не знаю, хорошо мне от этого или еще тяжелее.

– Поневоле задумаешься, скажи? – Голос Бонни в трубке возвращает меня в настоящее.

– О чем?

– Узнаем ли мы, кто это сделал, вот о чем!

Закончив разговор, я продолжаю переключать каналы в поисках новых репортажей об Эвергрине, но больше нигде ничего не сообщают, и я не замечаю, как засыпаю на диване. Во сне, как часто бывает в последнее время, я вижу Эвергрин. Я бегаю по лесу с подружками, мы беззаботно смеемся, но вдруг они исчезают, и вот уже кто-то преследует меня. Я просыпаюсь с колотящимся сердцем и затекшей шеей.

Остров перестал мне сниться спустя несколько лет после нашего отъезда, однако сны вернулись после нескольких сеансов у психотерапевта, которые мне пришлось пережить во время обучения. Теперь я не знаю, как от них избавиться. Всякий раз, проснувшись, я слышу голос преподавательницы: «Вот почему так важно избавиться от своих демонов!»

Но на Эвергрине никогда не было «демонов». В одиннадцать лет свои счастливые воспоминания на острове я могла бы сложить в пирамиду высотой до неба. На одной из консультаций я вскользь упомянула о разводе родителей, решительно заявив, что проблемы у них начались гораздо позже переезда, когда мы давно перебрались в Винчестер, и отец продал свою душу офису с кондиционером и матовыми стеклами. Я повторила это несколько раз, убеждая заодно и себя, потому что откровенничать была не готова.

Сейчас нет и трех часов утра, надо ложиться досыпать, но я медлю, поглядывая на айпад. В последнее время меня не оставляло желание найти наш дом в Интернете. Вернувшись с первого сеанса у психотерапевта, где мы разбирали Эвергрин подробнее, чем я была готова, я загрузила «Райт мув» [2], набрала в строке поиска адрес «Дома у причала», но тут же удалила: мне не хотелось видеть наш дом изменившимся.

Однако я искала кое-кого из островитян. Много раз я пыталась найти свою лучшую подругу детства Джилл, но безуспешно. Не принес результатов и поиск Тесс Карлтон и Энни Уэбб, которую в нашей семье звали тетушкой, хотя она не была нам родней. Я не удивилась, что Энни нет в «Фейсбуке», – сейчас ей уже за восемьдесят.

Сны оставляют горечь во рту, и вместо айпада я достаю свой детский альбом, хранящийся в корзине для журналов за диваном. Рассматривание сувениров детства неизменно приносит мне утешение, напоминая о блаженном времени, и сердце постепенно начинает биться ровнее.

Альбом распахивается в том месте, где я остановилась в прошлый раз: посреди страницы коричневым скотчем, закручивающимся на концах, наклеено птичье перо. Я приглаживаю скотч, но едва отпускаю, как его края снова отстают. Однажды я займусь альбомом – заново прошью страницы и надежнее приклею содержимое, прежде чем все окончательно развалится.

Я знаю каждую страницу наизусть, и мне трудно сказать, хранит ли дневник реальные воспоминания об острове или же фотографии и памятные вещицы создали собственную легенду. Переворачивая страницу, я успеваю поймать выпорхнувшую из альбома фотографию.

Моя мама сфотографировала меня и Джилл последним летом на острове: мы сидим на песке, склонив друг к другу головы, и наши кудри спутываются, подхваченные ветром, – мои, позолоченные солнцем, и янтарные локоны Джилл. Переплетаясь, наши такие разные волосы создают нечто удивительно красивое.

Кончиками пальцев я провожу по лицу Джилл. Если закрыть глаза, я отчетливо вспомню ее смех, но на фотографии она даже не улыбается. Мама застала нас врасплох, и я до сих пор слышу, как Джилл настойчиво шепчет мне на ухо: «Никому не говори», прежде чем мама крикнула нам: «Ну-ка, скажите «сыр»!» Интересно, заметила ли мама тогда что-то неладное?

Захлопнув альбом, я делаю глубокий вдох, от которого перехватывает горло. Я держала свое обещание целое лето, но в конце концов не смогла молчать вечно. Возможно, я совершила ошибку, однако сейчас уже поздно об этом думать.

Глава 3

На следующий день я пытаюсь представить, как будет проходить обед с Бонни: наши разговоры об Эвергрине всегда выходили натянутыми. Я объясняю это тем, что мы относимся к своему детству (а Бонни – и к юности) диаметрально противоположно. Иногда я недоумеваю, как так вышло: родные сестры, а помним совершенно разное.

Бонни открывает дверь и отступает в сторону, пропуская меня в длинный коридор, подальше от дождя, который не прекращался с прошлой ночи.

– Люк совсем расклеился, он уже никуда не едет, – бросает она, обгоняя меня и ведя в кухню, расположенную в задней части дома.

– О, а что с ним?

– Простудился, – Бонни шумно вздыхает. – Лежит в постели и ноет. Я запретила ему появляться в кухне, вдруг у него что-нибудь заразное.

– Да я не боюсь. – Сестра не отвечает, и я продолжаю: – Ты могла бы приехать ко мне, вместо того чтобы держать мужа наверху.

Бонни даже теряется:

– Я же приготовила обед.

Я округляю глаза при виде такой душевной черствости и стягиваю плащ, повесив его на крючок у двери в патио.

– Тебе чаю или кофе?

– Чаю, спасибо.

– Я так надеялась отдохнуть от него в выходные. Он совсем заморочил мне голову!

– Это не новость, – отзываюсь я, жалея беднягу шурина и надеясь, что Люк все-таки спустится поздороваться.

– В последнее время он злит меня больше обычного. Представляешь, записал мальчишек на занятия по боксу! Какого черта он думает, что я мечтаю видеть их боксерами?

Бонни замолкает – ее старший, Бен, заглядывает в кухню.

– Мам, но я хочу заниматься боксом. И ты уже разрешила, – напоминает он.

– У меня пока нет склероза, – бросает сестра, пронзив взглядом своего двенадцатилетнего сына, и отворачивается.

Бен пожимает плечами, а я раскрываю ему объятья.

– Твоя мама волнуется, что тебя поранят, вот и все, – шепчу я на ухо племяннику.

– К тому же это дорогое удовольствие, – желчно замечает Бонни.

Я закатываю глаза, а Бен хитро улыбается.

– Готова поспорить, ты еще подрос, – говорю я. – Ты уже почти с меня ростом.

– Так ты же маленькая, тетя Стелла!

– Эй, – смеюсь я, – во мне пять футов и пять дюймов!

Племянник вечно прохаживается насчет моего роста. Рядом с сестрой, которая на голову выше меня, я действительно чувствую себя лилипутом.

– Ма-ам, – продолжает Бен, – отвезешь меня к Чарли? Дождь идет!

– Не выйдет! Для такого случая мы купили тебе велосипед. До Чарли всего две минуты, и у меня в гостях твоя тетка.

– Я не возражаю… – вмешиваюсь я.

– Нет. У него есть транспорт. И ноги.

– Ну, ладно. Пока, тетя Стелла, – Бен машет мне и уходит.

– Такой красивый мальчик, – восхищаюсь я, когда за ним закрывается дверь. – Они у тебя оба красивые.

– Знаю, – Бонни задумчиво смотрит сыну вслед, затем поворачивается и начинает шарить в шкафах, выставляя чашки. – С ужасом думаю о том дне, когда они приведут домой подружек.

Я придвигаю стул, пока Бонни заканчивает заваривать чай.

– Новостей о найденных останках пока нет, – осторожно начинаю я.

Бонни долго не отвечает, и я уже думаю, что сестра, как обычно, сменит тему.

– Ты позвонила отцу? – спрашивает она.

Я качаю головой:

– Еще нет. Бон, тебе вообще не хочется его увидеть? Разве ты не соскучилась?

Бонни поджимает губы и отводит взгляд:

– У меня с ним были не такие теплые отношения, как у тебя.

– У вас были нормальные отношения, и я не об этом спрашиваю.

– У родителей на меня никогда не было времени, – Бонни проводит ладонью по столешнице.

– Это просто смешно, Бонни. Ты рассказывала мне совершенно другое, – замечаю я, вспомнив редкие мгновенья откровенности Бонни.

– Ну, то было в раннем детстве, когда они вечно пытались меня перевоспитать, – возражает сестра. – А в какой-то момент они махнули рукой – наверно, когда родилась ты, – добавляет она. – Шучу. – Она смотрит на меня поверх чашки: – Во всяком случае, тебя любили больше всех, это было заметно любому.

– Бонни, это неправда.

– Это правда, – сестра резко отодвигает стул. – Но мне давно безразлично. Сейчас поедим. Но у меня только суп.

– Звучит заманчиво, – отзываюсь я, недоумевая, почему Бонни не перенесла нашу встречу, если у нее не было настроения готовить. – А где Гарри? – спрашиваю я про младшего племянника.

– Тоже у приятеля. Клянусь, они проводят больше времени в чужих домах, чем у себя. Я их почти не вижу, – Бонни опускает голову. Очевидно, сестра скучает по своим мальчикам, хотя и не признается в этом. – Должно быть, это в порядке вещей для нормальных городов с нормальными школами. Не представляю, какими бы они выросли, если бы им пришлось жить на маленьком пятачке, как нам!

– Неужели тебе совсем не нравился Эвергрин? – не верю я.

Сестра поворачивает голову:

– Да я его ненавидела! У меня не было жизни, не было подруг…

– Как это? – перебиваю я. – А Айона?

– Ага, только Айона. – Бонни отворачивается к плите. – И всего на одно лето. Я на днях вспоминала Дэнни. – Эта тема настолько редка у сестры, что мое сердце замирает. – Не знаю отчего. Я начала о нем думать неделю назад…

Я не нахожу, что сказать, поэтому молча жду продолжения.

– Хотя вообще-то я вру, – признается Бонни. – Я знаю почему. Как-то раз, когда мои мальчики играли в регби, я заметила на поле странного крупного мальчишку. Он стоял на краю площадки и только смотрел на остальных. Дэнни вел себя точно так же.

Я отрываю уголок у лежащей передо мной салфетки и начинаю скатывать из него комок между пальцами.

– Наш братец всех пугал, и я его за это ненавидела, – произносит Бонни будто сама себе. Налив супу, она приносит тарелки к столу и возвращается за батоном и ножом.

– У тебя не было к нему неприязни, – тихо возражаю я, когда она присаживается.

Бонни бросает на меня возмущенный взгляд:

– Еще какая! С самого его рождения. Тогда-то все и изменилось: мать стала таскать меня на эти дурацкие игровые занятия в «Останься-поиграй», где какая-то тетка пыталась меня разговорить.

Заинтересовавшись, я собираюсь расспросить подробнее, однако Бонни не остановить:

– До меня искренне не доходило, как ты его терпишь. Я не могла взять в толк, какие темы для разговоров вы находите, сидя в домике на дереве, – вы же там часами торчали!

Так и было, мы сидели там часами, но при этом почти не разговаривали, занимаясь каждый своим делом, как малыши, еще не научившиеся играть вместе. Дэнни рисовал, а я читала или играла с моими Барби.

– Помнишь, как он грохнулся с дерева? Я решила, что он разбился, – вспоминает Бонни. – Он не двигался, так и лежал, – сестра свешивает руки на одну сторону и высовывает язык. У нее получается очень комично – я едва сдерживаю улыбку. – Дэнни подглядывал за нами с Айоной, но под его тушей треснула ветка, и он шмякнулся на землю.

– Смутно припоминаю что-то такое.

Интересно, это было в тот раз, когда Бонни вопила на кухне, жалуясь маме на Дэнни?

– Мне хотелось, чтобы он больше не двинулся с места, но он зашевелился, и я чуть не прикончила его. Он вечно за нами шпионил, чем ужасно смущал меня, – продолжает сестра. – Никто не понимал этого мальчишку.

– Никто и не пытался, – бурчу я.

– Сколько я себя помню, он вечно играл один, катая свои машинки кругами по песку. Я часто спрашивала себя, почему взрослые столько возились со мной, когда было видно любому – это у Дэнни проблемы!

– А когда тебя перестали возить в детский клуб? – спрашиваю я.

– Это в «Останься-поиграй»? – Пожав плечами, Бонни зачерпывает полную ложку супа. – Мне было лет семь. Не знаю, что там произошло, но однажды мать за руку вытащила меня оттуда, заявив, что не хочет больше ничего знать.

– О чем? – удивляюсь я, однако Бонни ничего не объясняет, сославшись на то, что ответов у нее нет. Остается гадать, действительно ли это так или сестру просто не интересует правда.

– А с возрастом он становился все хуже, – Бонни снова переключается на Дэнни. – В последнее лето он был настоящим кошмаром – помнишь ночевку на пляже?

– Еще бы! – Я тоже находилась там, когда Дэнни обвинили в том, что он лапал одну из девочек.

– А как он вел себя с Айоной! – возмущается Бонни. – Я вечно сгорала со стыда за него. Удивляюсь, как она вообще продолжала со мной дружить, ведь Дэнни постоянно крутился возле нее.

– Айона ему нравилась, – произношу я, – потому что относилась к нему по-доброму.

Бонни отворачивается, но я замечаю, как еле заметная тень пробегает по ее лицу.

– На днях я ездила к маме на кладбище, – вдруг говорит она. – Это ты положила на могилу цветы?

Я невольно выпрямляю спину. Мне давно пора привыкнуть к манере Бонни то и дело менять тему разговора, однако на этот раз ей удается меня удивить. Я не собираюсь отвечать, потому что сестра отлично знает, что я езжу к маме каждую неделю и оставляю цветы.

– Ей бы ужасно не понравилась эта история с трупом на острове, правда?

Я киваю, ощутив странное облегчение оттого, что мама этого не видит.

– Хочешь кофе? – спрашивает Бонни, когда мы закончили обедать.

– Пожалуй, – соглашаюсь я, помогая ей убирать посуду.

– Знаешь, иногда я убить готова за бокал вина, – выдает сестра, глядя на меня в ожидании реакции.

– Бонни, я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

– Да ладно, ты же у нас психолог! Если даже ты ничего не можешь придумать…

– Я консультирую семьи, в которых разладились отношения, а не выздоравливающих алкоголиков.

– А связи ты тут не улавливаешь? – интересуется сестра, сверля меня взглядом. Не дождавшись ответа, она продолжает: – Я не хочу напиваться, просто мне надоедают чай и кофе. – Она недовольно смотрит на чайник. – Кстати, как там твоя работа?

– Хорошо, – отвечаю я. – Я действительно получаю от нее удовольствие.

– Есть интересные клиенты?

– Ты же знаешь, что я не имею права рассказывать, – смеюсь я.

– Родной-то сестре? Что-нибудь пикантное! Имена называть необязательно.

– Нет.

– Зануда, вот ты кто.

– Не сомневаюсь, – улыбаюсь я.

– И ни один мужчина тебе не приглянулся?

– Бонни!

– А как еще тебе с кем-то знакомиться? Разве не идеальная ситуация? Перед тобой мужчины, которые несчастливы в браке. Тебе достаточно подтолкнуть их в правильном направлении!

– Среди клиентов меня пока никто не привлекал.

– И верно, с твоим характером лучше одной, – Бонни наливает горячий кофе в кружки, и мы замолкаем. – Ты не думала разыскать Дэнни?

– Думала, конечно, но я не знаю, с чего начать.

– Как считаешь, мама знала, куда он уехал?

– Без сомнений, – уверяю я, поднося кружку к губам. Я всегда винила маму за то, что она отпустила Дэнни: даже к двадцати двум годам мой брат не созрел для самостоятельной жизни, и я отказывалась понимать, как она могла этого не видеть.

Восемнадцать лет назад я готова была искать Дэнни по всей стране. Я представляла, как мы найдем его дрожащим в темном переулке, сжавшимся в комок, запихаем в машину и увезем домой. Но мама только сказала: «Я потеряла его много лет назад».

Возразить было нечего. Мы все обратили внимание, что Дэнни стал еще более замкнутым и отстраненным с тех пор, как мы покинули остров. Правда, никто не интересовался, отчего он больше не прикасается к своему альбому и карандашам.

– Может быть, она поддерживала с ним связь, только скрывала это от нас? – предполагаю я.

– Зачем ей это делать?

– Возможно, он так попросил.

– С чего бы это?

– Не знаю, – устало бормочу я. – Чужая душа – потемки.

Бонни кивает. Я жду, что она скажет что-нибудь о маме, но вместо этого сестра выдает:

– Может, его и в живых-то нет!

Пододвинув мне печенье, она берет одно и кладет в рот целиком, выжидательно глядя на меня.

– Господи, Бонни, ну разве можно такое говорить?

Сестра пожимает плечами, не сводя с меня глаз и сосредоточенно жуя.

– По-моему, мама знала, где он, – задумчиво произносит она наконец. – Я не могу себе представить, чтобы она никогда его не искала.

Вечером, когда в новостях не появляется ничего нового, я беру наконец свой айпад и начинаю просматривать фотографии на различных веб-сайтах, ища знакомые лица.

Меня всегда интересовало, как сложилась жизнь у людей, среди которых я выросла и которые все еще могли оставаться на острове: они были частью моего мира, я не представляла своего существования без них. Приблизив снимок местных жителей, сгрудившихся у белого полицейского тента, я вглядываюсь в лица, ожидая теплой волны узнавания, но с увеличением снимок становится все более зернистым. Не отчаиваясь, я вожу пальцем по лицам – и вдруг замираю. На заднем плане я вижу женщину, стоящую отдельно от остальных. Я сразу узнаю ее.

Я сворачиваю снимок и открываю следующий, где видно предельно четко – это действительно Руфь Тейлор, мама моей подруги Джилл. Она стоит одна перед кафе, а под фотографией подпись: «Местная деревня». Руфь смотрит куда-то за рамкой кадра, и я вглядываюсь в ее круглое лицо с искривленным ртом, отмечая, что она очень постарела – волосы стали совершенно седыми.

Значит, Тейлоры так и живут на острове? По многим причинам я надеялась, что Джилл оттуда уехала.

Вздохнув, я усаживаюсь поудобнее и снова возвращаюсь к первой фотографии. Каждому из этих людей теперь придется отвечать на вопросы. И если полиция еще не выяснила, кому принадлежат найденные останки, то это дело нескольких дней.

Никто не может ступить на остров или покинуть его, оставаясь незамеченным. Никто не мог быть похоронен в его земле без того, чтобы хотя бы один из жителей не знал об этом.

Глава 4

Я умоляла маму отвезти меня обратно на Эвергрин. Я приставала к ней с той ночи, как мы покинули остров, и вплоть до того дня, когда уехал Дэнни, то есть через год после ухода из семьи отца.

– Мы все еще можем вернуться, – предложила я за завтраком. – Ведь на отъезде тогда настоял папа, а сейчас его нет.

Я затрудняюсь определить, много ли правды было в объяснениях родителей, но решение уехать в ту ночь явно принял отец.

– Стелла, мы не станем этого делать, – ответила мама.

– Но почему? Мы были там так счастливы, мама.

– Сейчас не время, – перебила мама, быстро взглянув на Дэнни, набивавшего рот кукурузными хлопьями.

– Дэнни тоже там было хорошо, – настаивала я, раздраженная тем, что мать и слышать не желает о возвращении. – Разве нет, Дэн?

Брат поднял глаза, но не ответил, а сразу отодвинулся на стуле, отнес тарелку в раковину и поспешно вышел из кухни. Не может же мама не видеть, насколько он не приспособлен к городской жизни.

– Ты же понимаешь, что там ему будет лучше, – добавила я. – Обещай хотя бы подумать об этом!

Мама пробормотала, что подумает, но меньше чем через две недели Дэнни ушел из дома. Взвалил на плечи тяжелый рюкзак и сказал мне, что уходит. Мать стояла у калитки, глядя ему вслед, и лицо у нее было бледное и измученное. С таким же выражением мама звонила в клинику, когда Бонни впервые ложилась на лечение, – точно ее мир развалился на куски.

Мама долго не опускала руку, будто желая дотянуться до Дэнни, но, насколько я знаю, она не сделала ни одной попытки его остановить. Уже позже я часто задумывалась о том, что чувствовала мама, когда отпускала остальных. Она всегда была единственной, кто держал нас вместе, и всякий раз, когда один из нас покидал родительский дом, мне казалось, что образовавшаяся невидимая прореха с треском рвется все дальше.

После ухода Дэнни я перестала просить о возвращении на остров. Мое сердце уже не принадлежало Эвергрину, а со смертью мамы мысль об острове без нее казалась мне невозможной.

Однако сообщение в новостях разворошило воспоминания и полузабытые чувства, и я впервые завидую умению Бонни отстраняться и делать вид, что это нас не касается.

В воскресенье рано утром я звоню сестре. Прошло больше суток, а я все еще откладываю разговор с отцом.

– Говорят, останки принадлежат женщине, – сообщаю я Бонни. – Но я не понимаю, почему никто не заявил о ее исчезновении. Ведь наверняка кто-то заметил, что человек пропал. – Я задумываюсь. – На острове мы знали всех. Не могу отделаться от мысли, что убитая – наша бывшая знакомая.

– Ну и кто это может быть? Тесс Карлтон? – выпаливает сестрица, не целясь. – Или одна из близняшек Смит? Одна сестра убила другую?

– Бонни, ты говоришь ужасные вещи.

– Скоро мы все узнаем, – бормочет она, теряя интерес к разговору. Я задерживаю взгляд на экране телевизора. Снова показывают наш дом: камеры обшаривают сад и темный лес, лежащий за ним, густо заросший деревьями. Солнце освещает лишь верхушки крон, и с этого ракурса лес выглядит мрачным, внушая невольную робость. Туристы, как правило, не ходили в чащу, а мы в детстве безбоязненно убегали в такую глушь, куда свет не проникал и на минуту.

Каким-то образом оператору удается передать смутную угрозу, таящуюся в лесу, и я впервые вижу лес глазами посторонних: он походит на обиталище призраков.

После разговора с Бонни я начинаю мысленно перебирать девочек, которых знала тогда. Почти все были старше меня, но младше Бонни: Тесс Карлтон, дочь лучшей подруги моей матери; Эмма Грей; подруга Бонни – Айона и, конечно, Джилл. Мои воспоминания о них в основном отрывочны, если не считать Джилл.

В последний раз я виделась с лучшей подругой после маминых лихорадочных, сбивчивых слов о том, что мы уезжаем. Меня не интересовал съемный дом в Винчестере или больший доход от папиной новой работы, поэтому я со всех ног кинулась к Джилл, которая сказала ждать ее в нашем заветном месте – на уединенной поляне у обрыва.

Я не учла, что за Джилл увяжется ее отец, и подруге пришлось украдкой шептать мне на ухо, что она не вынесет даже мысли о моем отъезде.

Мы обе были в слезах, когда Боб Тейлор подошел к нам слишком близко и велел Джилл возвращаться домой. Он, что называется, стоял у нас над душой, и я не могла спросить подругу, что же такого важного происходило у нее дома, если ее отец не может оставить нас наедине хоть на минуту. Но к тому времени меня уже не удивляли поступки Боба Тейлора.

Я схватила Джилл за руки, глядя ей в лицо и запоминая его. Она дрожала всем телом.

– Не бойся, – проговорила я, надеясь, что ее отец не услышит меня. Я покосилась на него, однако Джилл замотала головой. Как мне хотелось, чтобы он отошел, и мы смогли бы поговорить как следует! – Мы будем переписываться, – продолжала я. – Я напишу первой и пришлю тебе мой новый адрес. Обещай, что ответишь!

Джилл кивнула, моргая, пытаясь прогнать вновь навернувшиеся слезы:

– Обещаю! Мы всегда будем лучшими подругами.

– Клятва кровной сестры, – проговорила я, и мы соединили наши пальцы, но тут отец Джилл громко позвал ее, и она наконец отстранилась. – Я буду скучать! – крикнула я, и мой голос дрогнул от боли.

– Я тоже! – прокричала в ответ Джилл.

Я сдержала слово и написала Джилл через неделю после того, как мы поселились в Винчестере. Я подбегала к двери всякий раз, как гремел почтовый ящик, а через неделю написала ей снова, умоляя ответить и указав свой адрес еще и на конверте, на случай, если подруга потеряла первое письмо. Однако ответа от Джилл я так и не дождалась.

Этим же днем в моей квартире раздается звонок, а вслед за ним, почти сразу, довольно настойчивый стук в дверь.

– Иду, иду, – бормочу я, в спешке ставя чашку на кофейный столик, и чай выплескивается на него через край. Когда я открываю дверь, то вижу на пороге двоих мужчин. Один из них высокий, тщательно выбритый, другой примерно на голову ниже.

– Мисс Стелла Харви? – уточняет высокий. – Я детектив констебль Уолтон, а это мой коллега, констебль Киллнер. Вам не о чем беспокоиться, мы лишь хотим поговорить о происшествии, о котором вы, наверное, знаете из новостей. Вы позволите нам войти и задать несколько вопросов?

– Не понимаю, – я недоуменно качаю головой, но отступаю, пропуская детективов в узкий коридор. – Почему вы собираетесь опрашивать меня?

– Мы опрашиваем всех, кто жил на Эвергрине. Причин для беспокойства нет, – заверяет он, дойдя до конца коридора, где надо либо поворачивать налево, в маленькую кухню, либо направо, в гостиную.

Я показываю направо – в гостиной просторнее, но чаю не предлагаю и молча опускаюсь в старое мамино кресло-качалку.

– Мы уже давно там не живем, – говорю я. – Наша семья уехала с острова в тысяча девятьсот девяносто третьем году.

Констебль Киллнер кивает, щелкнув ручкой и открыв блокнот. Проведя пальцем по списку, он переводит взгляд на меня:

– А когда вы приехали на Эвергрин, мисс Харви?

– Я там родилась, – отвечаю я. – В тысяча девятьсот восемьдесят втором. А родители перебрались на остров… – я замолкаю, вспоминая, – году в семьдесят шестом или семьдесят седьмом. Моя старшая сестра была младенцем.

Детектив кивает и вновь углубляется в свои записи.

– А что? – не выдерживаю я, подавшись вперед так, что чуть не падаю с кресла. – Ведь это было так давно, что я не понимаю, как это может вам помочь.

Уолтон улыбается:

– Стандартная процедура.

– Мы жили на Эвергрине сто лет назад, – настойчиво продолжаю я, не сводя с него глаз в попытке понять, что все это значит. Неужели полиция считает, что тело пролежало за нашим садом больше четверти века? Или меня допрашивают, потому что я жила на острове в то время, когда закопали труп?

– Знаю, – констебль снова улыбается. – Мы понимаем, что на момент отъезда вы были совсем юной, мисс Харви, но мы только кое-что уточним и уйдем. Мы не отнимем у вас много времени.

Поджав губы, я глубже усаживаюсь в кресло – так, что маленькая подушка упирается в поясницу. Мое сердце трепещет, угрожая сорваться в дикий галоп, однако улыбка Уолтона кажется искренней, и я напоминаю себе, что еще ничего не знаю о найденных останках.

Констебль просит уточнить, с кем и где я жила на острове, и я отвечаю – с мамой, папой, Бонни и Дэнни в «Доме у причала», в Квей-хаусе. Я замираю при мысли, что детективы уже поговорили с Бонни, но, с другой стороны, сестра не прибавит ничего нового. Наши версии будут практически одинаковыми.

Тем не менее присутствие полиции в моей гостиной заставляет меня заметно нервничать. Я пытаюсь расслабить плечи и не стискивать зубы. Что, если полицейские наблюдают за мной, подмечая мои непроизвольные жесты и делая выводы – точно так же, как я на сеансах с клиентами, или им действительно просто нужно выслушать голые факты и откланяться?

– Кто были ваши соседи? – спрашивает Уолтон.

– Соседей как раз не было, – отвечаю я, пояснив, что Квей-хаус стоит у самой пристани, можно сказать на отшибе, и других домов рядом нет. Киллнер переворачивает листок в своем блокноте и, по-моему, всматривается в карту острова. Не удержавшись, я тоже заглядываю, напрягая глаза.

– Слева от вас находился паб «Сосны»? – уточняет Киллнер.

Я киваю.

– Да, там жила моя подруга Джилл Тейлор и ее родители. Руфь и Боб, – добавляю я, потому что детективы сидят с выжидательным видом. – Не знаю, возможно, они до сих пор там живут.

Киллнер скупо улыбается, и я вдруг понимаю – совершенно не важно, что знаю я: полиции уже известно больше.

– А правее Квей-хауса начиналась деревня, – продолжает он. – Может, вы помните, кто жил в первых домах?

Мне живо вспоминается сплошной ряд частных домов с пристройками-магазинами. Вряд ли это можно было назвать деревней – скорее центральным местом, средоточием жизни острова, где взрослые собирались, чтобы пообщаться и сделать необходимые покупки.

– В крайнем, ближайшем к нам доме, жил врач, – рассказываю я. – Но пока мы жили на острове, там сменилось несколько врачей.

Детектив просит меня постараться припомнить их имена, и я добросовестно всех перечисляю, но кто из них и в какой период времени работал, сказать затрудняюсь. Пока Киллнер записывает, я перехватываю взгляд Уолтона на фотографию на книжной полке.

– Это моя мама, – поясняю я. – Она погибла десять лет назад в аварии.

– Примите мои соболезнования, мисс Харви.

Я наблюдаю, как он рассматривает снимки на каминной полке. Все, кроме одного, из далекого прошлого, когда мы были юными и жили на чудесном зеленом острове. На мгновенье брови Уолтона сходятся на переносице при виде множества фотографий, сделанных, можно сказать, на месте преступления и украшающих мою гостиную. Хорошо, что он еще не видел моей спальни.

– Вы будете опрашивать моих близких? – интересуюсь я, чтобы привлечь внимание Уолтона, который уже взял с полки фотографию.

– Будем.

– Мой отец… – начинаю я, но детектив перебивает, пристально вглядываясь в снимок:

– Это ваша сестра?

– Да, – я сдвигаюсь на краешек кресла.

Постучав пальцем по стеклу, он поворачивается к Киллнеру, который поднимается и подходит к напарнику.

– Браслет вашей сестры, – произносит Уолтон, когда я тоже встаю и забираю у него фотографию. – Вы его помните?

– Конечно, я же его сама сделала.

Констебль сразу поворачивает ко мне голову.

– Это браслет дружбы, я их много наделала в то лето, когда мы уехали с острова. Я их продавала.

– Не припомните, кому?

– Господи, ну как кому? Девочкам.

– Сможете составить список тех, кто приобрел у вас браслеты? – просит Уолтон.

– Ну, могу, наверно, – неуверенно предполагаю я.

Уолтон снова улыбается, но его улыбка уже не кажется искренней, и на этот раз, когда он повторяет, что их визит – всего лишь простая формальность и волноваться мне не о чем, я не верю ему.

– Спасибо за то, что уделили нам время, – говорит детектив, оставляя визитку и прося позвонить, когда я подготовлю список.

Через окно гостиной я смотрю, как полицейские разговаривают, подходя к машине. Констебль Уолтон смеется чему-то сказанному коллегой. Трясущимися руками я набираю номер Бонни, отмечая, что в глубине души мне скорее нравится происходящее, потому что остров снова возвращается в мою жизнь, пусть даже таким образом.

Но Уолтон будто невзначай оглядывается на мое окно, и искра радости гаснет, сменившись тягостным чувством от мысли, что один из сплетенных мной браслетиков может быть каким-то образом связан со страшной находкой на острове. Я со щелчком закрываю жалюзи.

– Ты меня слышишь? – спрашиваю я, когда Бонни отвечает: в трубке стоит треск. – Ты где?

– В «Теско», здесь отвратительная связь… Подожди… – Через несколько секунд трубка снова оживает: – Так лучше?

– Да. У меня только что побывала полиция.

– Люк сказал, что они и к нам приходили. Чего они хотят?

Я пересказываю их вопросы, слыша, как Бонни бросает покупки в свою тележку.

– Они хотят убедиться, что никто не лжет, – говорит сестра. – Чего ты перепугалась?

– Не лжет о чем? – настораживаюсь я.

– Наверно, о тех, кто был или не был на острове.

Полицейская машина наконец отъезжает, и я отхожу от окна.

– Мне это не нравится, – признаюсь я. – Бон, мне кажется… у меня такое чувство, что мы еще жили на Эвергрине, когда это произошло.

– Они просто задают вопросы, – шумно вздыхает сестра. – Скорее всего, обходят всех, кто когда-либо бывал на острове. Почему ты паникуешь?

– Их интересовали браслеты дружбы, которые я делала. На фотографии браслет на тебе. Полицейские попросили меня составить список всех, у кого он был.

Если подумать, я не припомню, чтобы Бонни когда-нибудь носила его, однако сейчас, снова вглядываясь в фотографию, я убеждаюсь, что браслет действительно у нее на запястье.

– Ты меня слушаешь? – спрашиваю я, озадаченная молчанием в трубке.

– Зачем им список?

– Не знаю, но, получается…

Что? Что мы знаем, кто убитая? Или, может, кто ее убил?

– Это ничего не значит. Они сейчас перерабатывают массу информации, – делает вывод сестра, однако в ее голосе нет уверенности.

– Мне не нравится оставаться в неведении. У меня чувство… – я замолкаю, подбирая слова, – …что я должна быть вовлечена в это.

– Не сходи с ума, – просит Бонни. – Почему мы уже неделю только и говорим, что об этом чертовом острове? Хватит с меня Эвергрина, даже думать о нем не желаю!

Ее реакция меня не удивляет, но в отличие от Бонни меня эта новость сбила с толку. Я не могу избавиться от мыслей, которые всегда гнала от себя, и все «коробочки» с секретами, которые я тщательно прятала, одновременно открылись, выпустив содержимое. Существует много вопросов, на которые я хочу получить ответы, но раньше мне недоставало смелости.

– Бон, – начинаю я осторожно, – я вспоминаю наш отъезд оттуда и последние дни на острове…

Я замолкаю, не зная, как закончить фразу.

– Ну?

– Может, ты помнишь что-нибудь такое, чего не помню я?

– Конечно, нет! Что я могу помнить?

«Я думаю, куда больше моего, Бонни». Она была на шесть лет старше меня и, без сомнения, осведомленнее.

– Мы ведь ни разу не поговорили откровенно.

– Потому что тут не о чем говорить, – припечатывает Бонни. – И не вздумай снова приставать, почему мы уехали! Родители сказали, что нам нужны деньги, которые папа заработает на новой работе. Лодка-то наша почти ничего не приносила. Чем тебя эта версия не устраивает?

Сомнительно, что она устраивает тебя, думаю я, пока Бонни излагает факты, будто заученные наизусть. Сестра что-то скрывает от меня. Ну, значит, и я не должна говорить ей обо всем.

Попрощавшись, я беру фотографию, которая привлекла внимание констебля Уолтона. На ней мы стоим все впятером в последнее лето на острове. Я вглядываюсь в улыбающиеся лица мамы и папы – он обнимает ее за плечи, а она крепко держится за его руку.

Что же с нами случилось?

Мне безумно хочется поговорить об этом с Бонни, но какая-то другая часть меня протестует. Потому что тогда мне пришлось бы признать: я скрыла то, что произошло перед нашим поспешным отъездом с острова. Скрыла, потому что верила, что если солгу, это будет держать нас всех вместе.

Глава 5

Эвергрин быстро перестает быть сенсацией, однако мое любопытство нарастает: я методично прочесываю Интернет в поиске фотографий, имен – чего угодно, связанного с островом. Чем больше я узнаю, тем больше мне необходимо выяснить. Это сродни наркотической зависимости. Как мне удавалось держаться в стороне столько лет – не понимаю.

Спустя пару недель после начала моих собственных визитов к психотерапевту она спросила меня:

– Часто ли вы вспоминаете ваш старый остров?

Одной лишь интонацией ей удалось превратить мой родной, любимый Эвергрин в придуманный, несуществующий край.

– Я бы так не сказала, – ответила я, повторив ее жест – чуть склонив голову набок. Мы обе были одинаково пытливы и горели желанием забраться в голову к собеседнице. Со своей стороны, я хотела понять, к чему клонит консультант и почему она то и дело поднимает тему острова. Значит, что-то на прежних сеансах вызвало у нее профессиональный интерес.

Не выдержав затянувшейся паузы, она продолжала:

– Вы жалеете, что родители увезли вас оттуда. Как вы считаете, вы дали себе возможность осесть где-нибудь еще?

Интересный вопрос. Об этом я не задумывалась.

– Пожалуй, я… не знаю.

– Вам тридцать пять лет, вы меняете профессию, живете в съемной квартире, мечтаете посвятить себя помощи другим и массу времени тратите на свою сестру, которая, кстати, проживает в десяти минутах от вас.

В словах консультанта мне почудился упрек. Горячая волна поднялась по шее к щекам.

– Вы так говорите, будто я неудачница, – вырвалось у меня.

– Отнюдь, – она покачала головой. – Простите, если я неудачно выразилась, – я аплодирую вашему решению освоить новое поприще. Однако у меня впечатление, что вы непомерно много беспокоитесь о Бонни и… – она сделала паузу, и я заметила легкую краску на ее щеках, – …живете прошлым. Видеть детство в розовом цвете – явление распространенное, но, наверно, не совсем адекватное для человека вашего возраста. Планировать будущее – это…

– Мне казалось, я как раз думаю о будущем, – перебила я, заморгав, чтобы прогнать предательские слезы, – раз я занялась переквалификацией. Что касается Бонни, то не волноваться о ней я не могу – у меня больше не осталось никого из близких.

– Да-да, – согласилась психотерапевт и явно хотела что-то прибавить, однако я продолжила, не дав ей высказаться:

– И я почти не думаю об острове.

Это, конечно, было ложью, и она это понимала. Я превратилась в подобие Бонни, которая топит правду в алкоголе. Мой детский альбом запрятан между журналами, а в гардеробе у меня обувные коробки, набитые старыми фотографиями, сделанными мамой.

Многие годы я подавляла желание вернуться на Эвергрин и уже надеялась, что у меня получилось, но с вечера пятницы меня не покидает ощущение, что искушение одерживает верх, а теперь, после визита полиции, я попросту не могу оставаться в стороне. Я поеду на остров и выясню, почему кто-то зарыл труп возле нашего сада и какое отношение к жертве имеют мои браслеты из бисера. Я хочу побыть среди людей, которых когда-то горячо любила, потому что разлука для меня уже невыносима. Я должна вернуться и узнать, отчего мы бежали с острова, полностью отдавая себе отчет, что так счастливы уже нигде не будем.

Мое сердце колотится, и я составляю список обладательниц моих браслетов, перечитав его, прежде чем отправить полиции. Взгляд останавливается на первом имени в списке, и я окончательно понимаю, что, сидя дома, не найду ответов.

В понедельник утром я пытаюсь сосредоточиться на новых клиентах: супружеской паре и их четырнадцатилетнем сыне. По словам матери, у подростка проблемы с посещением школы.

Перечисляя свои тревоги, она говорит быстро, словно ставя галочки в списке покупок. Видно, что она нервничает. Всякий раз, описывая очередной случай, клиентка подчеркивает, что не одобряет поведение сына, однако у меня нет впечатления, что она хочет его унизить. Скорее ей нужно, чтобы я знала – она хорошая мать, которая активно ищет выход из ситуации.

Я ей сочувствую. Кажется, она винит себя за то, что проблема оказалась запущенной – подросток почти не учится в школе, и вот теперь все они оказались на приеме у семейного психолога. Похоже, клиентке так же неловко, как и мне вчера, когда в моей гостиной сидели двое полицейских.

Слушая, я киваю и поглядываю на ее мужа и ребенка. Мальчик теребит скомканную куртку, лежащую на коленях, и явно мечтает оказаться где угодно, только не тут. На его лице красные пятна, жесты выдают внутреннюю истерику, и я чувствую – он вот-вот сорвется. С него уже довольно. Как только мать немного выдыхается и набирает воздуха для нового монолога, я прошу мальчика описать, как он представляет себе удачный день.

Он хмыкает и дергает плечом, но впервые с тех пор, как он здесь, поднимает голову и ловит мой взгляд.

К концу консультации я убеждаюсь, что у родителей подростка несколько смещены приоритеты, однако у меня остается ощущение недосказанности, и я предлагаю уделить мальчику полчаса общения наедине в начале следующего сеанса.

Провожая клиентов, я думаю о Бонни и детском психологе, к которому ее возили на материк. Не в первый раз я жалею, что рядом нет мамы, чтобы спросить, зачем ей это понадобилось. Иногда я ловлю себя на мысли, как бы мне хотелось усадить рядом собственных родителей и дать им возможность выговориться.

Я бы спросила маму, как она могла отпустить Дэнни, а отца – чего он искал, когда сошелся с Оливией, и нашел ли это в итоге; сознавал ли он, что Оливия – полная мамина противоположность, и стало ли это причиной его выбора.

Теперь папа живет в доме без излишеств, столь же строгом, как и его новые отношения, в которых нет места бурным сценам, сердитым словам и повышенному тону. А также смеху, привычке держаться за руки и тайным поцелуям, когда родители думали, что я не смотрю. С мамой у него так и было.

Когда папа переехал к Оливии, я втайне думала, что он получил по заслугам, но после ухода Дэнни впервые засомневалась – может, в случившемся есть и мамина вина? Бонни, безусловно, считала именно так.

Подойдя к столу администратора, я с наигранной небрежностью сообщаю, что, пожалуй, съезжу на остров и взгляну на место преступления. Таня привычно сдвигает очки на переносицу и медлит с ответом. Я сознаю, что жду от нее одобрения моей идеи.

– Это называется синдром упущенных возможностей, – наконец изрекает она. – Когда у человека навязчивая боязнь упустить что-то любопытное.

– Вы говорите обо мне как о вуайеристе, – обижаюсь я. – Лучше скажите прямо, если вам кажется, что моя идея ужасная.

– Так и есть – идея ужасная. Меня к раскопанной могиле и силой не затащишь, но, с другой стороны, я и не думала никогда вернуться в наш городишко… – она вздрагивает. – А что думает Бонни?

Я качаю головой.

Моя сестра только удержит меня.

– Вы ей не сказали?

– Нет. И вообще, это всего лишь мысли, – говорю я, взмахивая рукой. В этот момент в коридоре появляются клиенты с прошлой недели, и я приглашаю их пройти в свой кабинет.

– Знаете что, – заявляет Таня, когда они не слышат нас, – если вам захотелось поиграть в детектива, будьте осторожны. Полиция вас за излишнее любопытство не поблагодарит.

– Роль детектива меня вовсе не привлекает, просто я давно не видела старых подруг.

Я найду Джилл и спрошу, почему она ни разу мне не написала. Я никому не говорила, как терзалась поисками объяснений этой совершенно невероятной ситуации. Мне отчаянно хотелось, чтобы наша дружба не прервалась. Боль оттого, что меня забыли и так скоро забросили, была необыкновенно острой, но я терпела, потому что наша семья старательно залатывала любую брешь, пытаясь создать подобие нормальной жизни на новом месте.

И это только одна из многих «коробок», у которых начали слетать крышки. Теперь в ушах звучат голоса, которых я не слышала много лет, и я не могу заставить их замолчать.

– А с отцом вы не хотите посоветоваться? – вдруг спрашивает Таня, отвлекая меня от мыслей.

– Я ему еще не звонила, – отвечаю я, отходя от ее стола и направляясь к кабинету. Дело в том, что я не хочу продолжать разговор об отце. Хоть папа единственный, кто может объяснить причины нашего отъезда с Эвергрина, я не уверена, что могу ему доверять.

Не успеваю я поинтересоваться у супружеской пары их самочувствием, как клиентка выпаливает:

– Вряд ли я когда-нибудь смогу простить его! Все, что я вижу каждую ночь, – это он с ней!

Ее голос дрожит, и она отворачивается от мужа, а тот привычно рассматривает свои руки, которые то сцепляет, то расцепляет.

– Зря он мне сознался, – продолжает клиентка. – По-моему, он просто захотел облегчить свою совесть!

– Неправда, – бормочет муж, и я прошу его объяснить, что он имеет в виду. Мне очень хочется, чтобы он высказался.

– Не понял вопроса, – снова бурчит он.

– Она спрашивает, зачем ты мне сказал! – не выдерживает жена.

Он косится на нее:

– Потому что ты пристала ко мне, как с ножом к горлу. Ты умоляла сказать тебе правду, вот я и поверил, что ты действительно этого хочешь.

– Хочу? – Жена начинает плакать. – Я хотела знать, что ты мне не изменял!

Муж бледнеет и вновь опускает голову, уставившись на свои руки. Он сейчас мало что может сказать, чтобы спасти положение, но вместе с тем я должна добиться, чтобы он не молчал. Жена между тем продолжает говорить, возвращаясь к одному и тому же – что она предпочла бы ничего не знать.

– Сейчас вы поступили бы иначе? – спрашиваю я.

– Что? – не понимает она.

– Ну, если повернуть время вспять и оказаться за минуту до того, как вы упросили мужа сказать правду, вы поддались бы искушению услышать то, что, как вам казалось, вы хотите знать?

По округлившимся глазам клиентки я понимаю, что вопрос прозвучал довольно странно, но мне действительно любопытно. Я даже подаюсь вперед, хотя здравый смысл подсказывает, что не годится использовать клиентов в личных целях.

– Я не… – Клиентка мотает головой. Похоже, она окончательно запуталась, и я кладу ладонь на стол и заверяю, что не хотела ловить ее на слове.

– Здесь нет правильного или неверного ответа, – добавляю я. После допущенной оплошности мне приходится отступить, чтобы клиентка успокоилась.

Разговор продолжается, но после окончания сеанса, когда муж выходит из кабинета, женщина задерживается и признается мне:

– Я, наверно, все равно бы спросила.

Вид у нее очень печальный, и я дотрагиваюсь до ее руки:

– Каждая из нас поступила бы так же. Человек всегда хочет правды.

Разве лучше изводить себя, предполагая худшее? Я много раз прокручивала в голове различные сценарии, уходя от вопросов, грозивших «прожечь» мне череп изнутри. А теперь у меня ощущение, что они и впрямь могут прожечь. Во время собственных консультаций у психотерапевта я убедилась: мы лучше подготовлены, когда знаем, с чем имеем дело.

Я выхожу вместе с супругами и, когда они скрываются в конце улицы, поднимаю лицо к серому небу. Пальцы машинально трогают запястье другой руки, где когда-то был мой браслетик дружбы.

В то лето у всех появились тайны – правда, не пойму, когда все зашло так далеко. Я пытаюсь анализировать ситуацию, но все только запутывается, превращаясь в тугой клубок. Однако меня не оставляет уверенность, что если я найду, за что потянуть, остальное распустится без труда.

Найденные останки, наш поспешный отъезд, Джилл – что, если это звенья одной цепи? Мысль как ножом пронзает мою душу, и пасмурное небо точно надвигается на меня. Я не в силах побороть тревожное предчувствие, что могу оказаться права. Я должна узнать правду, а отсюда этого не сделаешь.

Я возвращаюсь в офис, дожидаюсь, пока Таня договорит по телефону, и прошу перенести прием оставшихся клиентов на следующую неделю.

– У меня их не так много, и время вполне можно найти.

Таня пристально смотрит на меня поверх очков.

– Я не могу не поехать, – едва слышно выдыхаю я.

Глава 6

В половине двенадцатого утра я стою в очереди на пристани у кромки воды. Вот так же пассажиры когда-то ждали маленького парома моего отца. Теперь яркие двухпалубные лодки выстраиваются вереницей, словно утки, а в киоске продаются билеты на круиз к соседним островам. Неизменным осталось одно: зимой до Эвергрина всего один рейс в день, и паром уходит через пятнадцать минут.

Мои родители расстроились бы, что перевозки прибрала к рукам крупная компания, но я довольна, что незнакома с новыми владельцами. Не представляю, как бы я справилась с собой, увидев другого человека за рулем папиной лодки.

Сжимая билет в левой руке, я тереблю край, пока он не начинает рваться.

Однажды я услышала фразу, что от страха до возбуждения всего пара дюймов. То, что когда-то показалось мне фривольностью, сейчас я нахожу близким к истине. Меня страшит и возбуждает перспектива вновь ступить на Эвергрин, и эти эмоции так переплетены, что я уже не могу отделить одно от другого.

С материка Эвергрин не разглядеть – его заслоняют другие острова, в основном необитаемые, однако, незримый, он здесь, рядом. Большинство пассажиров выйдут на Браунси, специально обустроенном для туристов; почти никто не решится забраться в такую даль, как Эвергрин.

Накануне я связалась по телефону с некой Рэйчел, которая сдает комнаты в своем доме на острове. В объявлении размещение не называлось полупансионом, но из разговора с женщиной я поняла, что можно рассчитывать на ночлег и завтрак. Сомневаюсь, что комнаты были переполнены, – несмотря на сенсацию, в январе на остров заглядывают редко, однако Рэйчел долго не соглашалась оставить меня в своем доме.

– Всего на три ночи, – взмолилась я, сжимая телефонную трубку.

Рейчел шумно вздохнула.

– Не понимаю, что вам тут понадобилось. Вы из полиции?

– Нет, – заверила я. – Наша семья жила на острове очень давно, и теперь я хочу повидать давних подруг.

– Например? – тут же спросила Рэйчел.

– Энни Уэбб, – ответила я. Энни наверняка на острове, если она еще жива. Я затаила дыхание в ожидании ответа.

– Ну, не знаю…

– Пожалуйста! – взмолилась я. – Я вам ничем не помешаю, вы меня и не заметите.

– Точно на три ночи?

– Только на три.

– Так и быть, – засопела Рэйчел. – До завтра, – и она положила трубку.

Интересно, сколько гостей у нее остановилось? Люди приезжают на Эвергрин в поисках приключений, но на острове мало дел, которые нельзя закончить за день.

Возвращаясь после работы, папа часто повторял услышанные фразы вроде: «Какая странная изолированная коммуна!» или «Прячутся они тут, что ли?».

Мне не нравилось, как гости отзывались об острове – будто у нас здесь какие-то тайны.

– Почему они так говорят? – спрашивала я маму, однако она только отшучивалась:

– Завидуют. А кто бы не хотел здесь поселиться?

– А почему они думают, что мы прячемся? – не отставала я. Мне представлялось, как Эвергрин съеживается, прячась за широкими «плечами» Браунси, и никому невдомек, что наш остров существует. Я живо воображала, как островитяне спешат укрыться за деревьями, едва туристы сходят на берег с папиного парома.

Мама втолковывала мне, что речь не об этом.

– Некоторые люди попросту слепы к здешней красоте, – объясняла она. – А мы ее видим.

В конце концов в идее нашего укрытия мне стало видеться нечто таинственное и волшебное. Но сейчас я впервые оказалась по другую сторону: на этот раз я ищу того, кто прячется от меня.

– Мисс, вы с нами?

Я поднимаю взгляд на человека на пароме и смотрю на стальные сходни.

– Нам пора, если вы едете. Или вы ждете кого-то?

– Нет, я…

– Вам помочь?

Я качаю головой и вдыхаю полные легкие морского воздуха, обдирающего горло будто кирпичной крошкой.

– Иду, – отзываюсь я, и мужчина отступает, пропуская меня вперед. Несмотря на холод, я поднимаюсь на верхнюю палубу и сажусь с правой стороны – отсюда лучше виден Эвергрин.

Когда паром отходит от пристани, все внутри у меня сжимается, и я закрываю глаза, чувствуя, что вот-вот взорвусь. Я много лет мечтала об этой минуте, и происходящее кажется нереальным. От накопившихся вопросов болит голова. Интересно, остров выглядит как прежде? Что, если я не встречу никого из знакомых? Чем будет оправдываться Джилл за свое упорное молчание? Каково будет вновь оказаться перед нашим домом? Последнее, как я понимаю, меня пугает больше всего. Глаза распахиваются сами собой, и я хватаюсь за поручень рукой, которая еще сжимает билет.

Как я и предполагаю, на Браунси многие выходят; на верхней палубе, кроме меня, никого не остается. Темные тучи грозят дождем, но я не ухожу, зная, что всего через несколько мгновений вдали появится мой остров. Я хочу увидеть его как можно четче, а не через запотевшее стекло внизу.

Я налегаю на перила. Дыхание перехватывает, и от слез щиплет глаза, когда мы начинаем огибать Браунси. Постепенно, по частям, открывается Эвергрин. Тонкая полоска песка, растущие стеной деревья, словно подпирающие линию горизонта. Временами лес расступается, и можно разглядеть озера. Вот показывается бухта – пустая, без лодок, ожидающая нашего прибытия.

Невольно вскрикнув, я зажимаю рот рукой. Сердце колотится, взгляд блуждает вдоль горизонта, стараясь ничего не упустить. Об этом мгновении я мечтала с той самой ночи, как мы уехали. Снова увидеть мой остров. Вернуться домой.

Остров Эвергрин

1 июля 1993 года

Вспоминая начало лета, Мария спрашивала себя, тревожило ли ее тогда нехорошее предчувствие. Может, были дурные приметы или на острове переменился ветер, но всякий раз приходила к единственному выводу: невозможно было что-то предугадать и предотвратить. И все равно Марию мучила мысль: может, она не заставила себя внимательнее приглядеться?

Все началось в знойный июньский день – Мария помнила это удивительно ясно, и если бы существовал переключатель, способный направить жизнь в иное русло, она бы воспользовалась им именно в конце июня.

Из комнаты Дэнни причал был как на ладони, особенно в ясные дни, как в то утро, когда небо было ярко-голубым и солнце играло на поверхности воды, усыпав море мелкими сверкающими кристаллами.

С минуты на минуту должна была показаться моторная лодка Дэвида, и Мария в ожидании наблюдала из окна за Стеллой, стоявшей на пристани. Вероятно, девочка уже заметила отца, потому что изо всех сил размахивала руками. Это был первый из обратных рейсов в тот день, и Дэвид, скорее всего, прямо сейчас снова поедет на материк. Погоду обещали жаркую, и если бизнес пойдет хорошо, на зиму семья будет обеспечена.

Шел уже одиннадцатый час – Дэвид опаздывал на несколько минут. Мария отошла от окна, не зная, присоединиться к Стелле или не мешать. На этот рейс записались целых восемь новичков: семья из пяти человек, новый доктор со своей подружкой и девушка – будущий географ, ехавшая на остров с образовательной целью. Мария разрывалась между стремлением первой поглазеть на новоприбывших и желанием вовсе оставить чужаков без внимания.

Вскоре показался паром Дэвида. Пять минут, и пассажиры начнут высаживаться. Ей до пристани – всего две.

Со вздохом Мария нехотя начала спускаться. Обычно начало каникул было ее любимым временем, обещавшим долгие ленивые дни с детьми и семейные ужины на свежем морском воздухе.

Она понимала, что это продлится недолго: младшие дети подрастают. Мария чувствовала, как Стелла отдаляется от нее, и если в случае Бонни и Дэнни она готова была смириться, то младшую ей еще хотелось донянчить.

Выйдя в сад, Мария направилась к живой изгороди, отделявшей дом от пристани. Из-за деревьев показалась Бонни, низко опустив голову и сведя напряженные плечи.

– Хочешь со мной посмотреть на новичков? – спросила Мария. – Пойдем, дочка?

Бонни с безучастным лицом взглянула на мать:

– Зачем мне это?

– Этим рейсом приезжает девочка всего на пару лет старше тебя. Кажется, Айона. Она с удовольствием познакомится с ровесницей, и…

– Мне не пять лет, – фыркнула Бонни. – Я и сама могу завести друзей.

– Не можешь, – терпеливо возразила Мария, и дочь, вскипев, быстро пошла прочь.

Мария еще не знала, что к концу лета остров, который она любила всем сердцем, ее тихая гавань станет тем местом, куда им больше не захочется возвращаться.

На ходу Бонни покачала головой: как она ненавидела эту черту своей матери – вечно учить ее жизни! Сколько она себя помнила, родители всегда пытались ее перевоспитывать, но с матерью было тяжелее всего. Все началось с детского клуба «Останься-поиграй», куда ее обычно таскали и где женщина-психолог наблюдала, как Бонни играет с различными глупыми игрушками, разложенными специально для нее, и отпускала замечания на ее счет.

Затем Бонни удаляли из комнаты и просили посидеть с кем-нибудь еще, пока они с мамой будут обсуждать ее. А Дэнни оставляли, он сидел у мамы на коленях и сосал дурацкую пустышку, с которой не расставался.

Бонни догадывалась – они что-то искали в ней, но не понимала, что именно. Она знала, что игрушки нужны были для отвода глаз, чтобы отвлечь ее и заставить открыться.

Однажды женщину особенно заинтересовало, что Бонни не смотрит на нее во время разговора, поэтому в следующую встречу Бонни не сводила с нее глаз. Ей стало казаться, что если достаточно внимательно слушать вопросы взрослых, можно угадать с ответом. Видимо, это сработало, потому что однажды мать в гневе вошла в игровую, схватила Бонни за руку и больше они на занятия не ездили. Вечером родители разговаривали, думая, что Бонни уже спит, но она помнит, как удивилась фразе матери: «Получается, честность не всегда полезна».

Сперва ей стало любопытно, что она имела в виду, однако интерес быстро угас, оставив необъяснимое тягостное чувство. Видит Бог, Бонни и без того хватало, о чем волноваться.

Мать опять завела старую пластинку, пытаясь заставить ее заводить подруг, поэтому Бонни дала себе слово не замечать эту приезжую Айону.

Мария в нерешительности остановилась у редкой линии деревьев, невидимая с пристани. На остров просто так не переселяются, поэтому она с осторожностью относилась к новым лицам. Через несколько дней остров загудит от слухов – местные начнут строить предположения о том, чего новички ждут от Эвергрина и от чего скрываются. У каждого своя причина переехать на остров.

У края причала Стелла, обняв папу, уткнулась лицом ему в живот, а Дэвид в свою очередь крепко обнял дочь и поцеловал в макушку. Мария упивалась этими проявлениями отцовской нежности, хотя и видела, что ласки не всем детям достается поровну. На это она, мать семейства, тоже закрывала глаза, хотя, как позже поняла, напрасно.

Дэвид огляделся, и Мария поняла – он ищет ее. Она вышла на пристань.

Женщина с темными волосами, забранными в «конский хвост», казалась встревоженной. Она торопилась спуститься по сходням, обернувшись и крича кому-то на ходу:

– Ну же, Фредди! Фрея, бери его за руку и веди на берег!

Значит, это и есть семья Литтлов. Мария улыбнулась мамаше, тащившей по пристани тяжелые чемоданы.

– Я Мария, добро пожаловать на Эвергрин, – произнесла она, когда приехавшие проходили мимо. Совсем как Энни Уэбб, когда они с Дэвидом ступили на этот берег много лет назад.

Женщина остановилась и огляделась:

– Такое чувство, будто я участвую в реалити-шоу, приехала выживать на необитаемом острове!

– О, я уверена, вам здесь понравится, – отозвалась Мария, хотя уже чувствовала, что Литтлы не созданы для Эвергрина. – Если вам что-нибудь понадобится, я живу в Квей-хаус, – она указала себе за спину.

Следом Мария поздоровалась с новым доктором. Его молодая спутница почти не поднимала глаз, порозовев от смущения; она походила на лань, пойманную светом фар проезжающей машины. Это создавало еще больший контраст между ней и девушкой, выходившей из лодки позади нее.

– Миссис Харви? – спросила студентка, протянув руку. У нее были длинные ресницы и короткая стрижка «пикси». Это очень шло к ее маленькому личику, хотя густые каштановые волосы казались темноватыми для такой бледной кожи. Девушка подняла темные очки на макушку, и Марию поразили яркость и пристальный взгляд зеленых глаз. – Я Айона, приехала сюда на «годичный сандвич».

– Годичный что? – переспросила Мария, умилившись бойкости девушки.

– Ну, это вроде академического отпуска, – пояснила Айона. – Я изучаю географию, поэтому вот… – она широко повела рукой. – Ваш остров просто прекрасен!

– Спасибо, – просияла Мария. – Это правда.

Она смотрела, как Айона энергично шагает к деревне, и заметила Энни Уэбб, только когда девушка скрылась из виду.

– Значит, вот они, новенькие? – спросила Энни.

Мария вздохнула:

– Да, судя по всему.

– Как поживаешь, Стелла? – Энни повернулась к девочке, которая радостно подпрыгивала, помогая отцу, с усилием поднимавшему ее на руки. – Ты уже большая и тяжелая. В одиннадцать лет девочки так не делают, – покачала головой Энни. – Боже мой, а ведь я помню, как ты родилась!

– Ты была первой, кто увидел мое лицо, – лукаво подхватила Стелла.

– Верно, – подтвердила Энни. – Твоей маме повезло, что я оказалась рядом, – до материка ты бы нипочем не подождала. А вот твой братик никак не хотел выходить.

– Дэнни смастерил кое-что классное для дома на дереве! – тут же похвасталась Стелла. – Деревянный сундучок! Можно класть туда тетради и ручки, чтобы с собой не таскать.

– Сам сделал? – переспросила Мария. – Это прекрасно.

– У этого мальчика всегда были золотые руки, – пробормотала Энни, когда Дэвид громко попрощался из лодки.

Мария отвернулась от Энни, чтобы помахать мужу. Дэвид, хмуро посматривая на нее, тянул канат для быстрого разворота. Ему не нравилось, что жена и Энни Уэбб с таким интересом наблюдают за новоприбывшими. Но он ошибался, считая, что Энни не жалует перемен. И лишь благодаря Энни Мария чувствовала себя спокойнее, когда на острове появлялись чужаки.

Ее удивляло, что Дэвид не одобряет ее дружбы с Энни. Любой, кто знал всю их историю, понял бы, почему Мария стала такой зависимой от нее. В конце концов, только Энни знала причину, по которой Мария и Дэвид перебрались на Эвергрин. Ну, не только она, конечно, но о других Мария старалась не думать.

Однако со временем Дэвида стало почти раздражать их общение, словно он ревновал ее к тому, что Мария чаще обращалась к этой пожилой женщине, чем к нему.

– Ты видела, куда он залез? – спросила Энни, когда Мария снова повернулась к ней.

– Кто?

– Дэнни, – Энни показала на дерево, и Мария разглядела между ветвями ноги сына, обутые в сандалии. Ноги у Дэнни были уже больше, чем у нее, размером, как у взрослого мужчины, и Марии это казалось ненормальным. Весной мальчик сильно вытянулся, став всего на два дюйма ниже Дэвида. Он выглядел, как мужчина, оставаясь при этом совершенным ребенком, и Мария не могла представить себе время, когда ее сын будет готов начать самостоятельную жизнь.

Она со вздохом покачала головой. Мария знала, что подумает Энни, но чего от нее хотели? Она не могла запретить Дэнни лазать по деревьям, если это единственное место, где ее сын чувствовал себя счастливым.

Дэнни понял, что его заметили, но он и не думал прятаться – просто хотел посмотреть, из-за чего вся эта суета. Его родители говорили о новичках уже несколько вечеров, и Дэнни понимал, что мама нервничала из-за их прибытия, однако совершенно не мог взять в толк почему. Она была такой дружелюбной со всеми, почему же ей не нравятся новые знакомства?

Несмотря на репутацию нелюдима, Дэнни вовсе не возражал против появления незнакомцев на острове, поскольку это давало ему возможность наблюдать за новыми людьми. Смотреть на одних и тех же, делавших одно и то же, становилось скучно. Почти ни в ком из островитян он не находил ничего интересного. Дэнни надеялся, что сегодняшняя партия новичков даст ему новые идеи и лето пройдет быстрее. Его лишь огорчало то, что Стелла будет снова пропадать с Джилл, – ему так нравилось, когда она сидела рядом с ним в домике на дереве.

Все считали его молчуном – иногда о нем забывали даже за семейным столом. Стелла была единственной в семье, кто относился к нему без неприязни, в отличие от Бонни, и не сюсюкалась с ним, как их мать. Отца Дэнни любил, но тот все время работал.

Достав блокнот для рисования, мальчик открыл чистый лист и начал составлять список новых жителей острова. Среди них были три новые девушки, однако он не знал их имен, поэтому просто нарисовал их. Потом он сунул альбом под мышку и слез с дерева.

Настоящее

Глава 7

Ступив на край причала, я несколько мгновений не могу сдвинуться с места. Стиснутые в карманах руки онемели так, что свело пальцы. Произошедшие изменения напомнили мне, как давно я сюда не возвращалась. Например, беленные известью доски под ногами и стальные столбики вдоль причала с привязанной вокруг них веревкой, изображающей перила. Возможно, это выглядит стильно, но это не то, что я помню. Я готова сорвать эти столбики, лишь бы причал стал прежним.

Я словно слышу мамин голос:

«Чересчур картинно. Оглядись – все устроено ради привлечения туристов. Удивляюсь, как Энни это допустила!»

«Если она еще здесь, мам. Рэйчел, которая сдает комнаты, по-моему, темнит».

«Нет-нет, она точно здесь», – говорит мама, когда неожиданный резкий порыв ветра заставляет меня потерять равновесие. Еще чуть-чуть, и меня унесло бы в море. Беспокойно оглядываясь через плечо, я отступаю от края причала.

Ноги меня не слушаются. Немногочисленные попутчики уже скрылись из виду, и паром готовится к отплытию. Я вытаскиваю руку из кармана и вцепляюсь в сумку, которая оттягивает мне плечо, заставляя шагать вперед. Мой взгляд рассеянно блуждает по деревьям справа: вот-вот сквозь них покажется наш дом.

Я дохожу до конца пристани, где мимо нее бежит широкая тропа. Она разветвляется, уходя в разные стороны, но можно двигаться в любом направлении – все равно окажешься у нашего сада. Слева тропа сворачивает к аллее Пайнклиф-Уок – это основной путь до бухты на противоположной стороне острова, и именно от этой аллеи папа в свое время отгородил дом белым штакетником. Справа тропинка петляет по острову – через деревню и дальше, к озерам.

Я не выбираю ни одно из направлений. Просто я схожу с тропы и крадучись двигаюсь к деревьям, пока дом не начинает появляться передо мной фрагментами: я складываю «пазлы» из кирпича, стекла и черепицы, пока вдруг не оказываюсь в самом низу нашего сада.

От знакомого аромата сосен и вереска сдавливает грудь и кружится голова; пошатнувшись, я опираюсь о ближайший ствол дерева. Я даже не пытаюсь вытирать слезы, ручейками сбегающие по щекам, и вскоре уже плачу навзрыд, дыша полной грудью. Я сижу, прижавшись спиной к дереву, не в силах оторвать взгляд от дома. Наш дорогой дом! Мы не должны были оставлять тебя.

Переполняемая воспоминаниями, я обвожу взглядом окна, закрытые и занавешенные. Внутрь не заглянешь, да никому и не придет в голову заглядывать. Я нахожу окно своей комнаты – крайнее справа, рядом с окном Дэнни, и сразу вспоминаю свои занавески в сердечках.

Даже не закрывая глаза, я чувствую запахи маминой запеканки и жаркого, наполнявшие дом, и почти слышу, как она зовет нас пить чай. Я крепче вцепляюсь в дерево, чтобы не побежать в дом со всех ног.

Мне требуется некоторое время, чтобы заметить большой полицейский тент, белеющий на опушке леса.

Мой взгляд мечется от дома к оживленной возне полицейских, и я вижу, как человек в черном пальто, согнувшись, разгребает небольшой участок земли. Подняв голову, он кого-то зовет, указывая на находку.

Я снова смотрю на дом. Столько лет спустя меня все равно не оставляет ощущение, что я прячусь за деревом из озорства, чтобы выскочить перед мамой и в шутку напугать ее. Я спрашиваю себя: как время может исчезать, бесследно испаряться, будто его и не было? Мне даже не верится, что у меня была какая-то другая жизнь, кроме той, что на острове, однако я уже двадцать пять лет живу в Винчестере.

В детстве я пробиралась между соснами, возле которых сейчас стою, чтобы найти единственное дерево, имевшее для меня значение, а теперь и отсюда вижу – наш с Дэнни домик на дереве выдран «с мясом» и теперь дерево выглядит голым.

У меня вырывается стон, но я поспешно прячусь, когда криминалисты у белого тента поворачивают головы в мою сторону. Ведь фактически я незаконно нахожусь на месте преступления.

Я снова разглядываю оголенное дерево. Домик, который когда-то был на нем, нам построил отец. Я выпрашивала это чудо целый год, прежде чем папа наконец нашел достаточно дров. И целый месяц он стучал молотком, закрепляя доски на ветвях, как гнездо.

Дом был закончен в тот год, когда мне исполнилось десять, и я провела там два лета, прежде чем навсегда распрощалась с любимым островом. Каждый день я забиралась по деревянной лесенке, нередко прихватив с собой одеяло, а если было темно, то фонарик и пластиковый контейнер с бутербродами, и сидела там часами, читая, раскрашивая альбомы или делая записи в своем дневнике.

– Вот увидите, это добром не кончится, – ворчала Бонни.

– Замечательный дом! – возмущалась я. – Папа его сделал для нас.

– Для нас? – засмеялась сестра. – Ноги моей там не будет ни за какие деньги!

– Дэнни! – Я повернулась к брату. – Скажи, что тебе там нравится. Ты же туда поднимался!

Дэнни пожал плечами, оглядев нашу импровизированную лестницу снизу вверх. Он проводил в домике не меньше времени, чем я, и не только со мной – нередко он сидел на платформе один и глядел вокруг. На что он смотрел, оставалось только догадываться.

Сейчас на дереве не осталось ни досочки, дом выкрашен в бирюзовый цвет, а сбоку от него появилась новенькая оранжерея. К тому же в саду теперь стоит белый тент и вокруг сосен привязана ярко-желтая полицейская лента, и если я не остерегусь, то какой-нибудь детектив подойдет и осведомится, что я здесь делаю.

– Вы в порядке? – Голос позади заставляет меня вздрогнуть, я оборачиваюсь, все еще держась за ствол, и наскоро провожу ладонью по мокрым щекам. Женщина примерно моего возраста, улыбаясь, как-то странно смотрит на меня. Она плотнее запахивает на груди темно-синюю парку, придерживая фотоаппарат, висящий у нее на шее.

– Спасибо, все нормально, – отвечаю я.

Она кивает на белый тент:

– Вот работенка, не позавидуешь, правда?

Я киваю, не зная, что ответить, и решаю на всякий случай говорить поменьше.

– Вы местная? – спрашивает женщина, хотя по ее интонации я догадываюсь – она уже знает ответ.

Когда я качаю головой, она протягивает руку:

– Я из «Эха Борнмута».

– Здравствуйте. – Значит, журналистка. – Об останках уже что-то выяснилось? – добавляю я будто невзначай.

– Нет, насколько я знаю, – женщина продолжает внимательно меня рассматривать, удерживая улыбку. – Но вы вроде не из зевак.

– Да, я приехала не из любопытства, – соглашаюсь я, машинально теребя кожу на большом пальце.

– Разрешите узнать ваше имя?

– Зачем оно вам?

– Я пишу кое-что о проблемах в обществе и тому подобном… Если вернусь ни с чем, попадет от начальства, а писать практически не о чем.

Я колеблюсь, не назваться ли вымышленным именем, но в конце концов решаюсь сказать правду:

– Стелла. Стелла Харви.

– Стелла Харви, – медленно повторяет журналистка, покусывая нижнюю губу и оглядываясь на пристань. – Как бы вам здесь не застрять, пассажирский паром вернется только завтра.

– Знаю, я остановилась в одном из пляжных домиков, – говорю я. – Всего на пару дней.

– Буду рада пообщаться, Стелла Харви, – произносит журналистка, прежде чем уйти. – Возможно, мы еще увидимся.

И, взмахнув фотоаппаратом, она улыбается и идет к белому тенту, где собрались полицейские эксперты.

Я принимаю решение зайти к Рэйчел, чтобы оставить дорожную сумку.

Обойти полицейский тент я собираюсь по Пайнклиф-аллее. Вдоль нее, как прежде, штакетник, но уже не тот, что ставил отец. Издалека он выглядит похожим, однако здесь явно поработал профессионал – забор аккуратный и стоит идеально ровно, и у меня возникает непреодолимое желание пнуть его.

Впереди вспыхивают на солнце стекла новой оранжереи, но ее жалюзи опущены изнутри. Я страстно желаю увидеть хоть какую-то часть жизни новых хозяев, однако мне остается довольствоваться лишь наружным экстерьером.

И все же я не могу не думать, расширили ли они маленькую кухню и снесли ли перегородку, которую сделал папа, чтобы у меня и Дэнни было по комнате. Новые жильцы наверняка обратили внимание, что через тонкую стенку все слышно. Я глубоко вздыхаю, бросая последний взгляд на дом, и ухожу по аллее влево.

Пайнклиф-аллея вьется мили полторы по краю высокого берега до самой дальней точки острова – Бухты Пиратов. Иногда дорога подходит так близко к обрыву, что открывается отличный вид на море, но чаще остается только представлять себе водную гладь за деревьями и скалами. В таких местах от аллеи отходят узкие тропки: некоторые протоптанные, а другие больше похожи на попытки срезать путь на пляж или к утесу.

Была и у нас с Джилл тайная тропинка, которую мы сами протоптали к нашей заветной полянке, и именно на этой тропке я останавливаюсь. Удивительно, что даже спустя двадцать пять лет к горлу подкатывает дурнота от одного взгляда в ту сторону.

Я обожала нашу поляну, но когда в последний день перед отъездом Джилл предложила встретиться там, я окаменела. Я не сказала ей, почему меня больше туда не тянет. Я никому не рассказала, что там произошло два дня назад. Скрепя сердце я продолжаю идти дальше. Это стало первой «коробочкой» с секретами, которую я закрыла плотной крышкой.

Пройдя еще немного, я снова останавливаюсь – на этот раз у поворота к дому Тейлоров. Даже будь я уверена, что лучшая подруга до сих пор здесь живет, у меня все равно не хватило бы смелости постучать в дверь.

На языке вертится множество вопросов. «Почему ты ни разу мне не написала?» Я уже потеряла счет своим письмам, прежде чем наконец махнула рукой. Однако сейчас, когда от разгадки меня отделяют несколько десятков шагов, ноги вдруг перестают слушаться. Я убеждаю себя, что мысль увидеть Боба Тейлора удерживает меня, но в душе сознаю – дело не только в этом. Я не готова узнать то, что может открыться.

К счастью, дом Рэйчел, расположенный среди практически одинаковых пляжных домиков на берегу, мне не знаком и не вызывает волнения. Сверху падают капли дождя, и когда на мой громкий стук дверь открывается, мои волосы уже становятся мокрыми.

Рэйчел оказывается женщиной примерно на голову ниже меня, и на вид ей лет пятьдесят восемь. Каштановые с проседью волосы убраны широкой синей лентой, в стиле диснеевской Алисы, вязаная кофта доходит до середины икр, а взгляд из-за больших круглых очков дает понять, что хозяйка не в восторге от моего приезда. Я называюсь, хотя Рэйчел, несомненно, понимает, кто перед ней.

– Входите, – говорит она, пропуская меня в просторный, но плохо освещенный холл, заставленный громоздкой мебелью из красного дерева. Свободной от мебели оставалась только середина красного ковра, где мы и останавливаемся. – Гостей попрошу не водить, – сухо предупреждает Рэйчел. – И через трое суток потрудитесь освободить комнату.

– Я не задержусь, – обещаю я. От такого нелюбезного приема у меня мелькает мысль, что и трое суток – слишком много.

– Зимой я запираю дверь в девять. По ночам здесь все равно не погуляешь, ведь фонарей на острове нет, – продолжает Рэйчел. – Вы должны знать, раз вы якобы жили здесь.

– Жила, но очень давно.

Она кивает и подходит к бюро. Вынув из верхнего ящика толстую книгу, хозяйка листает до чистой страницы.

– Мне нужны ваши имя, адрес и номер телефона, – постучав ручкой по листу, Рэйчел протягивает книгу мне. – Потом я покажу вам вашу комнату. Оплата наличными, сейчас или при отъезде, как хотите.

– Я могу оплатить сейчас, – предлагаю я, записываясь в книгу.

– Завтрак в восемь, а об остальном извольте позаботиться сами.

– Хорошо.

– В деревне есть магазин и кафе, но зимой они закрываются рано.

Я киваю:

– Спасибо.

Рэйчел дожидается, пока я закончу писать, и берет книгу, изучая мой адрес.

– Когда вы отсюда уехали?

– Около двадцати пяти лет назад, – отвечаю я.

– Где же вы жили?

– В доме на набережной, – признаюсь я и, в полном соответствии со своими ожиданиями, любуюсь ее округлившимися глазами и отвисшей челюстью. Рэйчел таращится на меня, схватившись за бюро; она явно силится осмыслить, что все это значит. – На момент отъезда мне было одиннадцать лет, – я пожимаю плечами и с облегчением вздыхаю, когда Рэйчел наконец велит идти за ней. Мы поднимаемся в просторную и чистую, хотя и темноватую комнату. Деревья за окном скрадывают свет пасмурного дня, а темная мебель и густо-красное покрывало на кровати довершают остальное.

Порывшись в карманах, Рэйчел достает два ключа.

– Это от вашей комнаты и от входной двери, но, как я уже упоминала, в девять я запираю на засов. – Она пятится к лестнице, но останавливается, чтобы добавить: – Я согласилась вас пустить только потому, что вы убедили меня, что у вас здесь друзья, но если люди плохо отнесутся к вашему возвращению, то… – Она не договаривает, какие меры последуют, однако я догадываюсь, что мне укажут на дверь. – Нам не нужно проблем. И без того хватает любопытных, – цедит она, в упор глядя на меня. Я собираюсь возразить, но Рэйчел продолжает чуть тише: – До прошлой пятницы все было прекрасно, а теперь… – она качает головой. – В общем, лучше вам держать свои дела при себе.

– Обещаю, я не причиню никакого беспокойства, – заверяю я. Рэйчел кивает и наконец оставляет меня одну.

Я бросаю сумку на кровать и перекладываю кошелек и телефон в карманы пальто. Меня раздражает обвинение в том, что я приехала сюда из любопытства, и претит уверенность Рэйчел, что у нее больше прав жить на острове, нежели у меня.

Выйдя из дома, я направляюсь к деревне. День выдался пасмурный, и вокруг стоит угнетающая тишина. Я увлеченно верчу головой, разглядывая витрины, и отмечаю изменения: на месте пекарни появился универмаг, а у заново отремонтированного кафе пустуют столики бистро. Мой голодный желудок урчит, и я уже собираюсь зайти поесть, когда рядом неожиданно возникает журналистка.

При виде меня она расплывается в улыбке и подходит. Фотоаппарат все еще болтается у нее на шее.

– Зачем же вы все-таки вернулись на остров, Стелла Харви?

Остров Эвергрин

10 июля 1993 года

Один из дней первой недели лета стал особенным: именно тогда произошли два события, давшие толчок самым фатальным последствиям. И пусть не в ее силах было отвратить близившуюся катастрофу, потом Мария много раз вспоминала, как ее действия отнюдь не помогли вывести семью из-под удара.

Она почти не видела Стеллу, однако не сердилась, что дочь постоянно пропадает с Джилл. Она даже поощряла ее (хотя желала бы чаще держать младшую дочь при себе), потому что дружба была важна.

Джилл поджидала Стеллу у калитки сразу после завтрака, с тяжелым рюкзаком на костлявых плечиках. Мария дала им с собой фруктов и пирога и задержалась на пороге, глядя, как девочки бегом припустили по Пайнклиф-аллее.

– Что такое? – спросил Дэвид, неожиданно подойдя сзади, отчего Мария вздрогнула. Он поцеловал жену в волосы и обнял за плечи: – Скучаешь по нашей малышке?

– Немного, – призналась Мария, хотя дело было не в этом. Ей показалось, что Джилл стала совсем бестелесной. Трудно было не заметить болезненную худобу под майкой и джинсовыми шортами, из которых девочка ничуть не выросла за год. Покачав головой, Мария прильнула к мужу. Она не хотела озвучивать свои тревоги, но проводила Джилл пристальным взглядом.

Если у ребенка действительно были проблемы, то Мария не знала, как поступить. Руфь Тейлор прятала голову в песок от любого пустяка, а обратиться с таким деликатным вопросом к Бобу и думать нечего.

– Останешься на ланч? – спросила она мужа.

– Хотелось бы. Сегодня столько работы, что лучше бы не делать перерыв, но разве можно удержаться, чтобы не заглянуть к моей прекрасной семье!

Мария засмеялась:

– Компанию тебе составлю только я. Дэнни где-то пропадает, зато Бонни, посмотри, в саду с Айоной! – Она задержала Дэвида, чтобы он взглянул на старшую дочь и ее новую подругу. – Кажется, она в хорошем настроении, – добавила Мария, сдерживая ликование.

– Да, это неплохо, – согласился Дэвид, пройдя в дом.

– А ты как думаешь? – настаивала она, следуя за мужем в кухню. – Может, ей всего-то и нужно было найти близкого друга?

– Мария, – остановил ее муж, подавив вздох. – Перестань волноваться о Бонни, с ней все в порядке.

В порядке ничего быть не могло, и это была единственная тема, единственная серьезная тема, которая не давала им прийти к согласию.

– Я пригласила Айону на ужин, – продолжала Мария, не поддаваясь раздражению, – так что не опаздывай. – Она взглянула в окно. Девушки хохотали, увлеченные разговором. Это было такое необычное зрелище, что Мария готова была бежать за фотоаппаратом.

– Дома я такие виды ни за какие деньги не найду, – повторяла Айона, вытягиваясь в шезлонге.

Бонни посматривала на подругу. Ее длинные ноги делали ее похожей на танцовщицу. Бонни вытянула свои собственные и устроилась в шезлонге, почти касаясь Айоны.

– Да, природа тут неплохая, – согласилась она.

– Ты шутишь? Да здесь великолепно!

Бонни перевела взгляд на море и суетящихся туристов на пристани. Их было слишком много, как всегда летом: они высаживались с парома ее отца, торопясь осмотреть «райский остров». Порой Бонни чувствовала себя будто в клетке зоопарка.

– Не могу поверить, что ты не замечаешь этой красоты! Вот если бы я здесь жила… – Бонни показалось, что пауза сделана специально для нее, – …я бы никуда отсюда не уехала!

Бонни фыркнула.

– И ты бы не скучала? – Она показала в сторону материка.

Айона пожала плечами:

– Не думаю.

Бонни заметила между деревьев отца, который спускался на пристань к своему парому. Может, попробовать взглянуть на Эвергрин глазами Айоны? Бонни сомневалась, что это ей по силам. На острове было нечто такое, чего она инстинктивно не переносила.

– Очень любезно со стороны твоей мамы пригласить меня на ужин, – сказала Айона. – Когда никого не знаешь, это нелегко.

Бонни засомневалась, что ее подругу может что-то напрягать. Айона подалась к ней еще ближе и, несмотря на то что рядом никого не было, понизила голос:

– Мне не очень нравится в деревне. Там, где я остановилась, супруги какие-то странные, – она сделала гримасу и тут же улыбнулась.

У Бонни потеплело на душе, и она засмеялась. Как ей хотелось, чтобы Айона говорила еще, делилась с ней тем, о чем не расскажет больше никому! Подумать только, ведь Бонни даже не пыталась с ней подружиться! Она была так благодарна Айоне, что та выбрала именно ее.

Вместе с тем, с неприятным холодком в груди, Бонни осознавала – ей не хочется, чтобы Айона пришла на ужин и увидела ее семью. Ну почему матери вечно нужно все испортить? Вон она, опять не сводит с них глаз! Ждет, что старшая дочь что-нибудь выкинет, отчего она снова озаботится, что с Бонни что-то не так.

Бонни вновь улеглась на шезлонг, соображая, как отговорить Айону приходить. Мысль оставить новую подругу только для себя была очень соблазнительной.

Лицо Дэнни вытянулось, когда он вышел в сад и увидел за столом Айону. Мало им Джилл? К ней он уже немного привык, хотя, несмотря на многолетнее знакомство, Джилл почти ни словом не обмолвилась ни с кем из них, общаясь только со Стеллой.

Стулья сдвинули теснее – Бонни с Айоной сидели практически вплотную. Дэнни переместился на другой конец стола, поближе к Стелле.

Айона щебетала высоким голоском, будто птичка, оживляя обстановку вокруг. Бонни хихикала, как маленькая. Это, конечно, лучше обычного недовольного нытья, но Дэнни удивило, что, если закрыть глаза, голоса Айоны и Бонни сложно различить.

На плечо легла мамина рука. Водрузив большое блюдо на середину стола, мама спросила Айону, любит ли она чили. Дэнни счел это довольно комичным – можно подумать, гостье есть из чего выбирать! Порой взрослые удивительно недогадливы.

Мама убрала руку, но не совсем, ладонью она едва касалась Дэнни, пытаясь без слов передать сыну: ты же не против гостьи за ужином, милый?

Дэнни надеялся, что Айона так и продолжит трещать с Бонни, не обращая на него внимания. Он был бы счастлив, если бы она вообще не повернула головы в его сторону, хотя и понимал, что Айона не похожа ни на одну другую девушку. Однако она, вопреки его ожиданиям, в какой-то момент поглядела на него и улыбнулась. От нестерпимого жжения в груди Дэнни испугался, что его тут же вывернет прямо на стол.

Он твердо решил впредь избегать Айону, хотя эта мысль ему отчего-то не понравилась.

Мария, наблюдая за детьми со стороны, спохватилась, что могла бы и догадаться, как неловко будет Дэнни. Увидев, как сын пододвинул стул ближе к Стелле, она поняла, что совершила ошибку. То, что хорошо для одного ребенка, совершенно не годится для другого. На глаза навернулись слезы при виде ее троих детей, таких невероятно разных, и в самой глубине души Мария пожалела, что они не все такие, как Стелла.

Не в первый раз ее посетило сомнение, правильно ли они сделали, перебравшись на Эвергрин. Тихая гавань порой начинала душить, и тогда Марии казалось, что остров становится для них ловушкой.

К концу лета она узнает, был ли переезд ошибкой. Рано или поздно правда всегда находит тебя, в какую глушь ни заберись.

Настоящее

Глава 8

Журналистка улыбается, когда я с изумлением смотрю на нее в ответ.

– Вы меня не узнаете, но я и не ожидала другого. Мы общались всего одно лето, а потом вы все как в воду канули.

Я склоняю голову набок, вглядываясь. Есть что-то неуловимо знакомое в ее узком лице с россыпью веснушек на носу и гладких темных волосах.

– Фрея Литтл, – подсказывает она. – Наша семья приехала в начале лета, а вы уехали в конце августа.

– Помню, – говорю я. – У вас было два брата, и, кажется, их имена тоже начинались на «Ф»!

– Фредди и Фрэнки. Смешно, правда? – расплывается в улыбке Фрея. – Вы собирались поесть?

Я киваю, повернув голову в сторону кафе.

– Давайте сперва погуляем, – предлагает Фрея и неторопливо направляется туда, откуда я только что пришла.

– Даже не верится, что спустя столько времени вы меня узнали, – говорю я, идя рядом с ней.

– Как только вы представились, я увидела, что вы почти не изменились, – отзывается она. – Волосы, например, те же.

Я тронула концы волос длиной чуть ниже плеч.

– Сейчас они гораздо короче, – возражаю я. – В детстве были до пояса.

– Вы знаете, что я восхищалась вами? – неожиданно спрашивает Фрея.

– Это отчего же?

– Вы всегда казались такой уверенной в себе, уверенной во всем на этом острове. Это не имело отношения к заносчивости, просто было понятно – вы точно знаете, что должны быть здесь. С другой стороны, с нашей семьей все было определенно иначе. – Фрея хмурится. Свернув с аллеи, она направляется к пляжу сбоку от пристани.

– Что вы имеете в виду? – Я, задумываясь, присаживаюсь на скамейку с видом на остров Браунси.

– Маме решительно все не нравилось с того дня, как она ступила на этот берег, и все мы страдали от этого. Да, многим она могла казаться излишне шумной, но ведь нам даже не дали возможности освоиться, устроив настоящий бойкот! Местные жители сообща приняли решение, что нам здесь нет места. Все они составляли единый клан, и думать было нечего попасть в здешнее общество.

Я поднимаю глаза, продолжая смотреть на воду. Слова Фреи не совсем совпадали с тем, что я помнила.

– Однако теперь клан разваливается, – продолжает Фрея, пристально глядя на меня. – Появились трещины, хотя кое-кто по старинке держится вместе. Но это моя история. – Она делает паузу. – Ваша-то куда интереснее. Стелла, отчего ваша семья уехала отсюда тем летом?

Я смотрю вниз, на свои судорожно сжатые на коленях руки, с усилием расцепляю пальцы и плотнее запахиваюсь в пальто. Неужели Фрея действительно считает, что это простой вопрос, или ее интуиция журналистки подсказывает, что как раз наоборот?

– Папа нашел другую работу, а нам нужны были деньги, – автоматически выдаю я давно заученный ответ.

Фрея кивает, будто обдумывая услышанное. Больше она не спрашивает, хотя ответ ее очевидно не устроил. Скорее она просто решает выждать.

– Теперь вы увидели свой дом в новостях. Должно быть, испытали настоящий шок?

– Так и было, – вырывается у меня.

– За этим вы и вернулись – найти какие-то ответы?

– Допустим.

– Здесь вы узнаете не больше, чем из новостей. Официального заявления не последует, пока эксперты не закончат работу.

– Думаете, полиция уже что-то выяснила? – интересуюсь я.

Не ответив, Фрея продолжает:

– На Эвергрине не так легко добиться правды – чаще вопросы только множатся. Хотите мое мнение? – Я охотно киваю, потому что мне проще слушать, чем отвечать. – На острове знают, чьи это останки, но предпочитают молчать.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного? – прямо спрашиваю я, глядя на нее в упор и сожалея, что не могу стереть неизменную улыбку с ее лица: Фрея точно насмехается надо мной.

– Пока не выяснила, но, будьте уверены, узнаю. Слишком многие из местных как закрытые книги; если на них надавить, хотя бы одна откроется.

Неловко двинувшись на скамейке, я отворачиваюсь к морю. Я понимаю, что тело закопал кто-то из островитян, но мне еще тревожнее оттого, что это может быть тот, кого я знаю.

– У вас были старшие брат и сестра, – вспоминает Фрея. – Они не приехали?

– Нет, – отвечаю я. – У Бонни семья, о которой нужно заботиться.

Я не стала пояснять, что не сообщала сестре, куда отправилась. Я должна позвонить ей и все объяснить.

– И Дэнни, – Фрея будто случайно припоминает имя моего брата. – Я жалела его. Он был одиночкой, таким замкнутым, а дети бывают жестокими. – Она замолкает, а я думаю о том, что Фрея тоже находилась на пляже во время общей ночевки, когда поднялась суматоха. – Как у него дела?

Я не хочу говорить ей, что не видела брата восемнадцать лет, что долго страдала из-за его отъезда и что я прекрасно знаю, какими жестокими были местные дети, а я недостаточно защищала брата.

– Дэнни довольно давно уехал, – сухо отвечаю я. – Мы не поддерживаем связь.

Фрея кивает.

– Значит, полиция к вам уже наведалась? – уточняет она.

– Почему вы задаете столько вопросов? – не выдерживаю я. – Я для вас материал для очередной статьи?

– Нет, вовсе нет. Ну, во всяком случае, пока нет, – с улыбкой добавляет Фрея. – Расслабьтесь, Стелла, я расспрашиваю не для статьи. Очевидно, что об останках вы знаете не больше моего. Вы вернулись на остров выяснить правду? Так ведь и я здесь за тем же.

– Тогда отчего такой интерес именно ко мне?

– Вы можете оказаться небесполезной, – заявляет она, развернувшись ко мне. С самого начала разговора Фрея присвоила себе ведущую роль, и язык тела подтверждает – сознательно. – Но это зависит от того, насколько вы готовы в этом участвовать, – она показывает в направлении полицейского тента.

– Не понимаю, какой от меня толк.

– Вы можете говорить с теми, кто не желает говорить со мной. У вас было бы больше шансов, чем у меня.

– С чего вы взяли?

Фрея смеется.

– Вы знаете большинство из них, вашу семью здесь когда-то любили. Послушайте, островитяне захлопывают двери перед моим носом, но охотно заговорят с вами. А взамен, – продолжает она, не давая мне ответить, – я расскажу вам пару любопытных деталей.

– Например? – спрашиваю я. – Вы же сами сказали, что ничего не знаете!

– Могу рассказать, кто больше других заинтересовал полицию. К кому приходили не один, а несколько раз.

Я медленно киваю.

– У вас уже есть вопрос?

– Как по-вашему, что выяснили эксперты? Вы говорите, что официальное заявление будет, когда они закончат работу. Уже установили, сколько тело пролежало в земле?

– Как раз это патологоанатомы устанавливают сразу, – снисходительно отвечает Фрея. – Я думаю, полиции уже известно, чьи это останки.

Я невольно выдыхаю.

– Так почему они не говорят? В новостях ничего не было.

Она пожимает плечами:

– Видимо, решили не будоражить общественность. Или «дожать» причастных неизвестностью.

Я содрогаюсь, плотнее запахивая пальто. Мне отчаянно хочется знать, кого нашли за нашим садом, но я не доставлю Фрее удовольствия, задав вопрос. Сунув руки в карманы, я нащупываю телефон, и мне вдруг очень хочется позвонить Бонни. Отчего-то вспомнилось, что внимание детективов привлекли мои бисерные браслетики.

В списке, который я им отправила, было пять девочек, включая меня: Джилл, Бонни, Тесс Карлтон, Эмма Фишер. Кто же из нас мог быть причастным к этому делу? Впервые я чувствую, что не должна была возвращаться сюда. Я не желаю ввязываться в игры с журналисткой – я ей не доверяю, и все же ловлю себя на том, что спрашиваю:

– Вы сказали, что к некоторым жителям острова полицейские приходили несколько раз?

Фрея кивает.

– К кому же?

– К Сьюзен Карлтон, Энни Уэбб и Бобу Тейлору. Помните таких?

– Да, – с усилием выдыхаю я. Лучшая подруга моей матери, наша названая тетка и отец Джилл. – А почему полиция ими интересуется, не знаете?

– Нет, – отвечает Фрея с коротким смешком. – Может, с ними вам в первую очередь и поговорить?

– Я не очень хочу в это вмешиваться, – признаюсь я. – С чего вы взяли, будто я выясню что-то полезное? Если детективы не смогли из них ничего вытянуть, у меня и подавно не выйдет. И вообще, их могли опрашивать по другому поводу.

– Безусловно, но давайте посмотрим правде в глаза: у нас с вами, Стелла, накопились вопросы, и ваши, по-моему, куда серьезнее, чем вы хотите показать.

Я впиваюсь в нее взглядом.

– Тело найдено в вашем саду, – продолжает журналистка. – Именно поэтому вы и вернулись.

– Не в саду, а за садом, – я повышаю голос и поднимаюсь, взбешенная ее предположением.

– Хорошо, на границе сада, – поправляется Фрея и оглядывается. – Погодите, – она хватает меня за руку, перегнувшись через спинку скамейки. – Простите меня, я веду себя некорректно. Это издержки моей работы. Пожалуйста, простите! – упрашивает она, опуская руку. – Я не имела в виду ничего такого. Может быть, поговорим завтра?

Я пожимаю плечами и достаю мобильный.

– Мне нужно идти, – бурчу я. – Я должна позвонить сестре.

Фрея качает головой:

– На острове нет мобильной связи.

Я смотрю на экран и кто бы сомневался действительно не вижу признаков связи. Гляжу на него еще секунду и, глубоко вздыхая, отправляю телефон в карман. Раньше я искренне не считала Эвергрин изолированным, но сейчас мне становится как никогда одиноко.

Глава 9

Вернувшись в деревню, я направляюсь в кафе. Едва я распахиваю дверь, меня охватывает волна теплого воздуха. Девушка за стойкой приветливо улыбается. На вид ей не больше пятнадцати, темно-русые волосы собраны в хвост. Вытирая руки о ярко-розовый передник, она обращается ко мне:

– Чем я могу вам помочь?

– Горячий шоколад, пожалуйста, и что-нибудь поесть. – Взглянув на грифельную доску за ее спиной, я останавливаю выбор на сандвиче с курицей и майонезом.

– Присаживайтесь, а я сейчас принесу, – говорит она, указывая на пустые столики. Из посетителей кроме меня в кафе лишь две девушки: устроились у окна, на высоких стульях и посмеиваются над чем-то.

Я выбираю столик с краю.

– У вас тихо, – произношу я, оглядывая кафе. Девушка, выкладывая большую ложку измельченной курятины на ломоть хлеба, кивает:

– Так и есть. – И без промедления продолжает: – Вы тоже здесь из-за трупа?

Такая прямота шокирует меня, и я непроизвольно перевожу взгляд на посетительниц, которые уже не хихикают, но по-прежнему кажутся увлеченными разговором.

– Думаю, вы либо из полиции, либо из прессы, – предполагает девушка. – С прошлой субботы других клиентов у нас нет.

– Я ни то, ни другое, – заверяю я.

– Да? – Она вытирает руки маленьким полотенцем, выходя из-за стойки с моим сандвичем. Поставив тарелку передо мной, она медлит. – Тогда что вы здесь делаете?

– На самом деле я здесь жила. Много лет назад.

– О, здорово! Может, вы знали мою маму?

Я вопросительно склоняю голову набок.

– Эмму Фишер. Она прожила здесь всю жизнь. Раньше ее звали Эмма Грей.

– Да, я помню Эмму, – отвечаю я.

Грей была на три года старше меня, ровесница Дэнни.

– Мы живем вон там, в террасных домах, – оживляется девушка. – В доме номер два. Обязательно зайдите ее проведать.

– Но… – нерешительно начинаю я, пытаясь вспомнить об Эмме хоть что-нибудь, кроме того, что она значится в моем списке обладательниц бисерных браслетов.

Молчаливая, тихая девочка. Я никогда не знала, о чем с ней говорить. Ее родители тоже держались особняком.

– Она, как и я, жила в деревне, – говорю я, припоминая, что у Эммы были длинные светлые волосы длиною до середины спины, очень ровно, как по линейке, подстриженные.

– Дедушка с бабушкой до сих пор живут на старом месте, в доме номер восемь.

– Значит, твоя мама не уезжала с острова?

– Нет. Когда она познакомилась с папой, он перебрался сюда, и они прожили здесь несколько лет, прежде чем расстались, когда мне было пять, и отец вернулся на материк. С тех пор мы с мамой живем вдвоем. – Девушка, улыбнувшись, возвращается за стойку, чтобы приготовить мне горячий шоколад.

– А как же ты? – спрашиваю я, когда она снова подходит. – Тебе нравится жить на острове?

– Вы говорите совсем как журналистка!

– Прости.

Она качает головой:

– Все нормально. Меня это не раздражает, как многих островитян.

Она ставит передо мной большую кружку с шоколадом. Я благодарю и без паузы продолжаю:

– Что вы имеете в виду?

– Местные терпеть не могут, когда вмешиваются в их жизнь. Я не знаю, они словно все вдруг почувствовали себя виноватыми. Мама говорит, что при виде полицейского на пороге любому станет казаться, будто он что-то натворил.

Я понимающе киваю.

– Пожалуй, она права, – продолжает девушка, – хотя маму еще не слишком часто донимают. Во всяком случае, именно поэтому все теперь сидят по домам. – Она закатывает глаза. – Островитянам рекомендовано избегать общения с прессой, и поэтому они решили, что лучше будет совсем спрятаться. А вам? Вам нравилось жить на острове?

– Да, – улыбаюсь я. – Очень нравилось.

– А мне достается лучшее из обоих миров, – она сияет, – помимо острова, я провожу много времени на материке, с отцом. Папа говорит, здесь как в закрытой банке. Да и некоторые из моих друзей тоже терпеть не могут Эвергрин.

– И моя сестра не любила, – признаюсь я. – Не могла дождаться, чтобы покинуть остров навсегда.

– Поэтому вы и уехали?

Я качаю головой.

– Нет, просто отец нашел работу в Винчестере. Кстати, я Стелла.

– А я Мэг, – улыбка озаряет ее лицо. – Что касается вашего предыдущего вопроса – да, мне здесь нравится. По крайней мере, я так думаю. Когда нашли труп, тут такое началось! – продолжает Мэг, присаживаясь напротив. – Понимаете, все терялись в догадках, чьи это останки. Только об этом и говорили, и было заметно, что люди смотрели друг на друга с подозрением. Мама сказала, что я не должна никому доверять, но мне кажется, это она сгоряча. Ведь я знаю этих людей всю жизнь.

Я киваю, принимаясь за сандвич. Похоже, как ни старалась Эмма предостеречь дочь от излишней открытости, мать явно не была ею услышана. Для любого из журналистов наивная и доверчивая Мэг стала бы хорошей добычей. Подавшись поближе, Мэг шепчет:

– Люди уже начинают сплетничать, чьих рук это дело. Надеюсь, это не тот, кто все еще живет здесь.

Я невесело улыбаюсь:

– Лучшее, что вы можете сделать, – не вмешиваться.

Вместо ответа Мэг поднимает голову и смотрит на только что вошедшего посетителя. Она отодвигается на стуле и говорит, вставая:

– Непременно навестите мою маму. Ей будет приятно увидеть знакомое лицо. – Впервые за время нашего разговора я замечаю, как глаза Мэг грустнеют. – Правда, она сейчас ходит взвинченная, – тихо добавляет девушка.

– Возможно, она меня даже не помнит, – поспешно говорю я.

Мэг кивает, но повторяет, глядя на меня:

– Может, и не помнит, но не могли бы вы просто зайти на минутку?

Она смотрит с такой надеждой, что я соглашаюсь, рассудив, что вреда от этого не будет.

Центральная дорога – шире, чем все другие на острове, – идет через деревню вплотную к террасам, тянущимся двумя сплошными рядами. Всего их шестнадцать, по восемь с каждой стороны, идеально симметричных и похожих как близнецы. Это единственная часть Эвергрина, которая выглядит инородной.

Я стучу в дверь с номером два, невольно отмечая, что до сих пор жизнь Эммы не ушла дальше дома, где она выросла. Я пытаюсь представить, как она живет теперь.

За дверью мелькает тень, и я отступаю, ожидая, что мне сейчас откроют, однако никто не отвечает. Я собираюсь постучать снова, когда занавеска слева от меня дергается и за стеклом появляется женское лицо.

Я приветственно машу рукой. Эмму я узнаю сразу – бледная кожа, светлое каре с длинной, даже слишком длинной челкой, закрывающей левый глаз. Кажется, она заметно похудела. Эмма не отвечает на приветствие, но наконец опускает занавеску и открывает дверь, вопросительно глядя на меня.

– Эмма? – начинаю я, протягивая руку. – Возможно, вы меня не помните. Я жила на острове когда-то очень давно. Стелла Харви.

Эмма, не сводя с меня глаз, чуть склоняет голову набок.

– Стелла Харви, – тихо повторяет она. – Ты уехала, когда мы еще были детьми.

Я киваю и смотрю через ее плечо, гадая, пригласит ли она меня в дом.

– Я только что заходила в кафе и познакомилась там с твоей дочерью, она попросила тебя проведать. Понимаю, что визит неожиданный и сейчас, возможно, не самое подходящее время, но я обещала Мэг.

Эмма немного отходит в сторону, однако настороженность не исчезает из ее глаз.

– Я кое-кого жду, но ты можешь войти.

Я вхожу, едва ли не сразу сожалея, что не отказалась от приглашения. Эмма явно не знает, как отнестись к моему появлению, да и я тоже; однако я прохожу за ней в гостиную, где она указывает мне на кресло под окном, а сама располагается на диване напротив, обхватив колено и переплетя пальцы. Она сидит, поглядывая в окно за моей спиной, не спрашивая, зачем я приехала на остров.

– Мэг – прелестная девочка, – решаюсь я.

– Да, – Эмма слегка расслабляется. – Ей всего шестнадцать лет, но голова у нее светлая.

– Как чудесно, что ты все эти годы оставалась на острове, – продолжаю я.

– Неужели? – Эмма скептически смотрит на меня из-под длинных ресниц.

– Я всегда мечтала здесь жить.

Она продолжает странно глядеть на меня, покусывая щеки изнутри.

– Здесь уже не так хорошо, как раньше, – выговаривает она наконец.

– Согласна.

– Ох, ну конечно! – восклицает она вдруг, прижимая ладонь ко рту. – Это же вы жили в том доме на набережной! Кости… Останки, их нашли в вашем саду.

Лицо у нее становится еще бледнее, словно она вымазалась известкой.

В этот раз я не стала уточнять, что тело было обнаружено за садом, уже понимая, такую реакцию можно ожидать от любого жителя деревни. Контрастируя с бледным лицом Эммы, мои щеки отчаянно пылают.

– Никто не знает, чье это тело, – выпаливает она.

Я наклоняюсь вперед – мне кажется, что Эмме дурно.

– Тебе нехорошо?

– Что тут может быть хорошего, – с нервным смешком отвечает она, смерив меня таким взглядом, будто я задала нелепейший вопрос. – На острове нашли труп!

Я наблюдаю, как она барабанит пальцами по колену, словно нарочно пытаясь привлечь мое внимание.

– Это ужасно, – соглашаюсь я. – Не могла поверить, когда услышала об этом в новостях.

– И поэтому приехала? – перебивает Эмма. – На твоем месте я бы даже не приблизилась к этому месту!

Я молча склоняю голову, с каждым часом пребывания на острове все больше соглашаясь с этим заявлением.

– Мы обсуждали это с сестрой и не вспомнили никого, кто бы неожиданно пропал с острова. – Мне очень хочется убедить Эмму, что я на ее стороне, что меня не надо бояться. У меня есть полное право вернуться, хотя на острове с этим, похоже, не согласны. Может быть, сказать, что полиция обратилась ко мне за помощью? Может, Эмма быстрее догадается, какая связь между моими браслетами и мертвым телом? Но я ограничиваюсь тем, что добавляю: – Скоро полиция установит, чьи останки, и все успокоятся.

Я осекаюсь, когда Эмма возмущенно таращится на меня.

– Тут тебе не телевизионная постановка, – отрезает она. – Как, черт возьми, мы успокоимся, когда узнаем, чей именно труп откопали? Вопросов не станет меньше, наоборот, появятся новые.

– Прости, я всего лишь подумала…

– Ты здесь не живешь, – перебивает Эмма. – Так что не притворяйся, будто понимаешь.

Ее взгляд мечется между мной и окном.

Меня бросает в жар. Я готова крикнуть Эмме, что все отлично понимаю, но, прикусив губу, оборачиваюсь к окну, чтобы узнать, что так привлекло ее внимание. За окном никого нет, и, когда я поворачиваю голову обратно, Эмма вновь смотрит на меня.

Я глубоко вздыхаю и сдвигаюсь на край кресла. Пожалуй, пора уходить, но пока я здесь, не помешало бы кое о чем спросить.

– Кто еще из моих знакомых остался на острове?

– Вероятно, большинство из них, – произносит Эмма так тихо, что я ее едва слышу. – Немногие уезжают.

Глядя на нее, я думаю о том, что нет ничего удивительного в том, что Мэг волнуется о своей матери: Эмма явно нервничает.

– Энни Уэбб?

Эмма приподнимает бровь, а в уголках рта появляется едва заметная усмешка:

– Конечно, Энни все еще здесь.

– А близнецы Смит? – Я стараюсь поддерживать непринужденный разговор, выхватывая из памяти самые разные имена и собираясь с духом назвать единственное важное для меня.

Эмма качает головой:

– Нет. Они были немногими из тех, кто уехал, много лет назад. Зато их кузина Фрея Литтл снова торчит на острове. Она журналистка – задает вопросы, вынюхивает сенсацию.

Я понимающе киваю:

– Уже встречалась с ней.

– Ни о чем ей не рассказывай, – предупреждает Эмма. – Ей нельзя доверять.

– Мне нечего ей сказать, – говорю я, как вдруг Эмма вскакивает с дивана, устремляется к окну и стучит по стеклу костяшками пальцев. Я тотчас оглядываюсь, чтобы узнать, чье же внимание она пытается привлечь, но кто бы там ни был – этот человек уже ушел.

– Мне пора, – коротко бросает Эмма, направляясь к двери.

– Но…

– У меня срочный разговор.

Эмма распахивает дверь, и мне ничего не остается, как подняться и выйти.

– Я хотела спросить о Джилл, – решаюсь я. Эмма выходит вслед за мной, запирает дверь и быстро шагает к калитке, словно не расслышав. – Джилл живет с родителями? – повторяю я громче.

Эмма останавливается как вкопанная и медленно оборачивается. Рот ее приоткрывается, а глаза, смотрят как будто сквозь меня. От этого взгляда веет такой жутью, что я инстинктивно пячусь, чувствуя, как поднимаются волоски на руках.

Едва заметно качнув головой, она разворачивается и чуть не бегом устремляется по дорожке.

– Эмма! – окликаю я, но она не отвечает, спеша к мужчине, который ожидает ее в конце аллеи.

Они о чем-то говорят, Эмма показывает назад через свое плечо, и мужчина обращает на меня внимание. Он кажется мне смутно знакомым. Эмма продолжает говорить, бурно и нервно жестикулируя, и я вижу, как лицо ее собеседника бледнеет. Он смотрит на меня так, будто увидел призрак.

Остров Эвергрин

13 июля 1993 года

Тем летом изменилось еще кое-что. Это был первый год, когда Дэнни проявил интерес к общей ночевке на пляже, где все дети должны были собраться, взяв с собой спальные мешки, чтобы утром встретить рассвет. Мария никак не могла взять в толк, зачем ему понадобилось участвовать в этом мероприятии. У нее разрывалось сердце, когда она смотрела, как он аккуратно собирает сумку, как кладет в специальный контейнер мыло и зубную щетку. Мария закрыла глаза, борясь с желанием сказать Дэнни, что ему не понадобится ни то, ни другое, но, представив его реакцию, промолчала.

Она знала, что будет лучше, если он не поедет. Она могла бы защитить своего сына, не пустив его на ночевку, невзирая на то, что Дэвид не одобрил бы ее решения. Но вместе с тем Мария всегда мечтала, чтобы Дэнни общался с другими детьми, и теперь боролась с желанием его остановить.

Откуда ей было знать, как поступить? Надо ли оградить ребенка от неизбежной боли или позволить ему столкнуться с ней, надеясь, что это сделает его сильнее?

Дэвид часто говорил, что она растит Дэнни неженкой.

– Мальчишке нужно научиться закалять характер, – твердил он, хотя в глазах мужа читалось что-то еще. Неуверенность в своих словах?

Мысль о том, что Дэнни будет на пляже с другими детьми, терзала ей сердце. Мария ясно представляла, как все получится: ребята тесно усядутся вокруг костра, старшие мальчики начнут хвастаться своими гитарами. Тем временем ее сын будет прятаться в спальном мешке на задворках этого круга, не зная, как присоединиться, даже если захочет.

Спускаясь на первый этаж, Мария попыталась прогнать тревожные мысли. Выйдя в сад, она даже подскочила от неожиданности, когда в сумерках из-за дома справа показалась фигура. Лес начинался сразу за садом, и, заплутав в густых деревьях, к ним мог забрести любой. Мария часто хотела попросить Дэвида поставить штакетник и с этой стороны, чтобы без труда можно было разобрать, где сад, а где лес. Обычно этим путем приходили только ее друзья, однако теперешний гость другом не был и он отлично знал, куда идет.

Дэнни застегнул молнию на сумке и отступил полюбоваться. Он впервые упаковал свои вещи для ночевки под открытым небом, и он был уверен, что ничего не забыл. Мама задавала много вопросов, и Дэнни видел, что она не понимает, почему в этом году он вдруг решил идти, если раньше категорически отказывался. Но он никак не мог открыть ей подлинную причину.

Он слышал рассказы от Бонни и Стеллы на протяжении многих лет и в общих чертах представлял, чего ожидать. Возможно, он раскается в своем решении. Ему придется делать над собой усилие, чтобы общаться с другими детьми, если он не хочет выбиваться из компании. Но он также знал, что, скорее всего, ему это быстро наскучит и он будет сидеть отдельно от всех.

Однако кожу покалывало от нетерпеливого ожидания, и Дэнни ни за что не отказался бы. Он похлопал по боку сумки, где на дне таился альбом для рисования, и еще раз оглядел комнату. Не может быть, чтобы все обернулось так уж плохо.

Бонни поджидала Айону у двери в сад, рассеянно слушая разговор Боба Тейлора с матерью. Ее переполняло раздражение – она вовсе не хотела идти на чертову пляжную ночевку. Там не могло быть ничего стоящего ее внимания. В довершение всего туда собирался пойти и Дэнни, а это означало, что он обязательно сделает что-нибудь нелепое. Она проводила его недобрым взглядом, когда брат торопливо прошел мимо нее, сообщив маме, что уходит.

Но Айона вовсе не сомневалась, что на пляже будет весело, она даже пообещала приглядывать за Дэнни, что заставило Марию вскочить со стула и кинуться ее обнимать.

Когда Айона вышла из туалета, Бонни снова спросила ее:

– Ты не передумала? Мы и без них можем что-нибудь придумать.

– Тебе необязательно идти, – улыбнулась Айона, поднимая глаза в ожидании ответа.

Бонни затеребила ремень своей сумки, борясь с усилившимся раздражением.

– Я приду, – отрубила она, но, забеспокоившись, что это может показаться грубым, через силу улыбнулась, чтобы показать, насколько ей это безразлично. Айона с удивлением посмотрела на нее, не догадываясь, однако, о борьбе, происходившей в Бонни.

– Серьезно, если не хочется, не ходи, – предложила она, с любопытством глядя на подругу.

– Но почему мы не можем побыть вдвоем? – выпалила Бонни и тут же пожалела о сказанном: ей не хотелось показаться навязчивой. – Просто эти ночевки на пляже кажутся мне такими детскими, – добавила она и делано засмеялась. Смех показался фальшивым даже ей самой.

– С тобой все в порядке?

– В полном, – подтвердила Бонни.

Однако это было неправдой – внутри себя она истерически вопила, готовая поддать ногой сумку и загрохотать кулаками по столу.

Айона взяла Бонни под руку.

– Пойдем, мы же там будем вместе, – сказала она; и лава, клокотавшая в Бонни, начала утихать.

Мария догадывалась, что Боб Тейлор сделал это нарочно: ему не было нужды обходить дом сзади. Она терпеливо слушала его болтовню о необходимости вырубки деревьев, но он снова вывел ее из себя. Так было всегда, с того самого дня, когда двенадцать лет назад он ступил на остров с Руфью и Джилл. Энни предупредила Марию за неделю до их приезда, и Мария даже подумала, что сможет подружиться с новой семьей. Однако, увидев Боба, сразу поняла, что дружбы у них не получится. Он протянул руку Дэвиду, демонстративно не замечая Марию, и нарочито громко заговорил о том, как рады они поселиться на острове. Руфь жалась за его спиной, а Боб продолжал разглагольствовать, не задав ни единого вопроса, – никто не должен был испортить его шоу одного актера. На первый взгляд он мог показаться балагуром, но Мария чувствовала, что это ширма. Она знала, что у Боба и Руфи есть тайна, и они тоже приехали на Эвергрин, чтобы скрыть ее здесь. Все годы жизни на острове Тейлоры так старательно оберегали ее, что Марии стало казаться – при всей неприязни к Бобу она может ему доверять.

Однако этим летом, по мере того как неделя будет тянуться за неделей, ее доверие столько раз будет испытано, что к концу августа Мария полностью убедится, что максимальная дистанция между Бобом Тейлором и ее семьей не просто необходимость, а вопрос жизни и смерти.

Настоящее

Глава 10

В последний раз я видела Энни Уэбб за день до отъезда с острова – они с мамой разговаривали в саду. Помню, как она схватила маму за локти, ее рот округлился буквой «о», и она мелко затрясла головой, не в силах поверить, что мы уезжаем, или смириться с этим.

Когда они с мамой вернулись в дом, руки Энни, висевшие как плети, странно дернулись, прежде чем она потянулась меня обнять.

– Береги себя, Стелла, – только и сказала она. – Береги себя.

Я ожидала увидеть слезы в ее глазах, но они были совершенно сухими.

Как повсюду на острове, сегодня здесь нет никаких признаков движения. Даже озера кажутся мертвенно- тихими, точно стянутые корочкой льда. Я медленно обхожу их по берегу, направляясь к дому Энни, первому из особнячков, выстроенных в шахматном порядке.

Энни Уэбб всегда опекала меня, словно я была ее собственной дочерью. Она могла бы быть членом нашей семьи, названой тетушкой для всех нас. От воспоминаний все дурные предчувствия вдруг начинают казаться мне глупыми. Но тем не менее на острове все уже совсем не так, как прежде.

Подойдя, я громко стучу в дверь – мой стук гулким эхом отдается в доме. Слышится слабое шарканье приближающихся шагов, дверь медленно открывается, и я оказываюсь лицом к лицу с Энни.

Забыв дышать, я не свожу с нее глаз. Я вижу обвисшую кожу на ее лице, глубоко запавшие под скулами щеки, отчего глаза кажутся неестественно большими. Скрюченная спина заставила ее согнуться почти пополам. Я медленно выдыхаю и улыбаюсь, старательно скрывая свои эмоции от того, как сильно она постарела.

– Здравствуй, Энни!

– Стелла? – Старуха чуть наклоняет голову. – Стелла Харви? – Рука, опирающаяся на дверной косяк, трясется. – Рэйчел сказала, что ты приедешь, и я гадала, когда же ты заглянешь ко мне. – Помолчав, она улыбается: – Ну, моя дорогая, незачем стоять в дверях и мерзнуть. Тебе лучше войти.

Я шагаю в ее просторную прихожую, и меня сразу охватывают воспоминания. В углу по-прежнему тикают напольные часы, а на стене висит знакомый гобелен с изображением леса.

– Дай-ка я на тебя посмотрю, – приговаривает Энни, взяв меня за локти и поворачивая к себе. Она качает головой, и провалившийся рот растягивается в улыбке. – Сколько лет прошло, – произносит она. – Не представляю, узнала бы я тебя, если бы не ждала!

– Рада тебя видеть, Энни! – говорю я, проходя за ней через гостиную в кухню.

– Чего тебе налить? Ты всегда любила горячий шоколад.

Я улыбаюсь.

– Чего захочешь.

– Тогда будем пить чай, – решает Энни, разыскивая чашки. – Садись, – велит она, и я отодвигаю стул от маленького круглого столика, который так и стоит посреди кухни. Сколько раз я сидела здесь, пока Энни угощала меня горячим шоколадом и печеньем! Я набивала карманы «Джемми Доджерсами» [3] и конфетами, чтобы потом съесть их в домике на дереве, а Энни гордо стояла на пороге, когда я уходила, набив живот сладостями.

– Сколько же лет… – ностальгически повторяет она.

– Двадцать пять, – подсказываю я.

Старуха кивает:

– Я знаю. Это я хорошо помню, – она поворачивается ко мне со слезящимися глазами и подходит к столу, аккуратно ставя чашки на подставки. – Я так горевала, узнав о твоей маме. Какая страшная авария, – бормочет она. Я не знаю, как Энни узнала о нашей трагедии, – на похороны она не приезжала. Видимо, отец сообразил ей позвонить. – Она была особенной женщиной… – Ее голос срывается, не давая договорить. – Но я очень рада увидеть тебя. – Она выпрямляется, насколько позволяет спина, и протягивает мне руку над столом: – Я очень скучала по тебе и по вашей семье.

– А я еще больше скучала по всем вам и по острову!

– Угораздило же тебя сейчас приехать, – Энни качает головой, будто я совершила серьезную ошибку. – Лучше бы ты этого не делала, Стелла. Для тебя сейчас не самое подходящее время.

– Я была так потрясена этой новостью, – признаюсь я. – Я не могла в это поверить.

– Так ты поэтому приехала?

– Не знаю, – сомневаюсь я. – Отчасти. – Я смотрю в окно. Летом у дома цвел вереск, розы и лаванда, однако сейчас садик выглядит голым и мрачным. – Есть вопросы, которые я хочу прояснить. Я слишком давно ломаю над ними голову.

Глаза Энни округляются, она убирает руку и обхватывает чашку. Глядя на темный чай, она осторожно делает глоток. Я жду, что она начнет расспрашивать меня, но Энни молчит.

– Ты с кем-нибудь уже виделась? – спрашивает она наконец.

– Только с Эммой Грей, – отзываюсь я, зажмурившись при воспоминании о странной встрече с ней. – И с Фреей Литтл, журналисткой.

Я вспоминаю ее слова о том, что полицию особенно заинтересовала Энни Уэбб, и меня передергивает от догадки: Фрея ждет, что я начну выведывать у Энни какие-то секреты.

Но пока писака знает явно больше моего, я не могу сказать ей, что не желаю иметь с ней ничего общего.

– Эвергрин будто вымер, – тихо добавляю я.

– Люди напуганы. Сперва чьи-то останки, теперь допросы. Журналисты вроде этой Фреи просто стравливают нас!

– Это ужасно.

– Да, – Энни переводит взгляд на окно. – Можно было бы надеяться, что общая беда объединит соседей, однако… – она качает головой.

– Отчего же так не выходит?

– Из-за таких, как эта Фрея, – Энни снова поворачивается ко мне. – Полицейским положено задавать вопросы по должности, но журналисты просто норовят залезть в душу. Лучше держись особняком, Стелла, тогда ты не станешь частью чьей-то абсурдной выдумки.

– Энни, а ты? – спрашиваю я. – Тебя не трогают?

Энни всегда была старейшиной острова. Мысль о том, что ее преследует кто-то вроде Фреи Литтл, беспокоит и злит меня.

Энни пожимает плечами.

– О, я вполне могу сама о себе позаботиться, – убеждает она, хотя ее усталые глаза говорят о другом. – Почему-то всем кажется, что у меня есть ответы на все вопросы. – Она едва улыбается мне. Я ерзаю на стуле: Энни Уэбб должна знать, что я тоже пришла за ответами, пусть даже на совсем другие вопросы. – Расскажи, чем ты занимаешься, – вдруг говорит Энни, будто важнее сейчас ничего нет.

– Я семейный психолог, – отвечаю я, немного расслабившись и взяв свою чашку. – Консультирую семьи.

– Самая подходящая работа для тебя, – одобряет она. – Ты всегда была очень чуткой. А как поживает твоя сестра?

Я рассказываю, что Бонни замужем и у нее двое сыновей, которых она обожает, но умалчиваю о том, что едва ли не каждый день я нервно наблюдаю за ней в поисках признаков, что ей нестерпимо, смертельно хочется выпить. Я тут же вспоминаю, что так и не сообщила сестре, куда поехала.

Я смотрю на телефон, стоящий на подоконнике, соображая, можно ли отсюда позвонить, когда Энни говорит:

– В тот день, когда твои родители приехали на остров, Бонни кричала так, будто ей уже не нравилось все вокруг. – Она делает паузу. – Я рада, что она наконец счастлива. А как ваш отец?

– Папа переехал, – начинаю я и, не выдержав, опускаю взгляд, играя с ручкой чашки.

– Я знаю, что он ушел, дорогая, – помогает мне Энни. – Твоя мама мне об этом писала. Ты его часто видишь? Он по-прежнему с той женщиной?

– Да, с Оливией. – Я делаю глубокий вдох. – Отчего-то они все еще вместе, и я вижу его не так часто, как хотелось бы, – вздыхаю я. Энни пристально всматривается в меня, ожидая подробностей, однако я лишь добавляю: – Не знала, что вы с мамой общались.

– Мы не общались, только писали друг другу, если нужно было сообщить что-то важное. Когда ваш папа ушел, она прислала длинное письмо. Мне показалось, ее больше задел выбор мужа, чем сам поступок.

– Правда?

– Ладно, дело прошлое, – отмахивается Энни. – А ваш брат, как он сейчас?

Любопытно, что мама не сочла уход Дэнни достойным упоминания в письме.

– Дэнни тоже уехал. Мы ничего о нем не знаем, но мне кажется, он так и хотел.

– Так и не вернулся? – Энни откидывается на спинку стула и снова смотрит в сад. Значит, мама ей все же сообщила.

– Да, все так и не наладилось, – говорю я, и мы погружаемся в тягостное молчание.

Наконец Энни произносит:

– Однако ты все-таки приехала, и, повторюсь, – в самый неподходящий момент, Стелла. – Она поворачивает голову и смотрит мне прямо в лицо. – Возвращайся, когда все уляжется, когда все… – она замолкает, подбирая подходящие слова, – …все вернется в привычное русло.

Я допиваю свой чай и ставлю чашку на стол, аккуратно отодвинув ее.

– Энни, маме очень нравилось на острове, правда?

Женщина вопросительно смотрит на меня.

– Я точно знаю, она никогда не мечтала жить где-то еще, – добавляю я.

Она беспокойно ерзает на стуле и все еще медлит с ответом.

– Мне никогда было не понять, почему она позволила отцу увезти нас.

– Я не знаю, чего ты от меня хочешь, Стелла, – тихо, но твердо говорит Энни.

– Если кто-то и знает правду, так это ты, – не сдаюсь я. – Вы с мамой всегда дружили. Она относилась к тебе как к матери, особенно после смерти бабушки.

Энни низко опускает голову.

Я беру ее за костлявую руку и мягко сжимаю, опасаясь, что надавлю чересчур сильно. Ее запястья кажутся слишком хрупкими, и мне становится грустно от мысли, как же ей, должно быть, досталось за последние дни.

– Мама тебе доверяла. Я уверена, она поделилась бы с тобой всем, о чем думала.

Энни смотрит на меня снизу вверх:

– К чему ты клонишь?

– Она о чем-то узнала? – спрашиваю я.

Губы Энни приоткрываются, она делает еле заметное движение головой, и я читаю в ее глазах – она что-то от меня утаивает. Я жду ответа. Моя работа научила меня ждать.

Выпрямившись, насколько позволяла ее спина, Энни произносит:

– О чем идет речь, Стелла?

Ее голос дрожит от неуверенности, и я почти вижу, как Энни затаила дыхание. Как профессионалу, мне совершенно ясно, когда вопросы задают для отвлечения внимания. Энни знает, почему моя мать согласилась уехать, теперь я в этом не сомневаюсь.

Я никогда и ни с кем не говорила о том, что видела перед нашим отъездом. Сделать это сейчас означало бы вывалить наружу все, что я затолкала в одну из своих воображаемых коробок.

– Мама узнала, что у отца был роман? – вырывается у меня.

– Интрижка? – Энни в момент расслабляется, откинувшись на спинку стула. – Почему ты так решила? Я ни на минуту не думаю, что у вашего папы был роман.

Энни, похоже, так позабавило мое предположение и, как ни странно, даже принесло облегчение, что я невольно улыбаюсь в ответ, вопреки вопящему внутреннему голосу: «Но я же сама видела!»

Энни поднимается, относит кружки в раковину и принимается мыть. Вернувшись, вместо того, чтобы присесть, она останавливается у стола.

– Это прошлое, Стелла, – тихо говорит она. – Лучшее место для многих вещей.

– Но это мое прошлое. Я имею право знать, что заставило нас уехать!

– Никакого права у тебя нет, если твоя мама не хотела, чтобы ты знала.

– Значит, что-то было. Умоляю, пожалуйста, скажи!

– Мне нечего тебе сказать, – отвечает Энни, хотя я знаю, что она подразумевает другое – она не готова ничего мне сказать. Спустя много лет она остается верной моей матери.

Сникнув, я откидываюсь на спинку стула. Мы больше не говорим, но я не хочу уходить, хотя, похоже, Энни только этого и ждет. Кивнув, будто смирившись с ее ответом, я заговариваю о найденных останках:

– Должно быть, это страшно, ведь на острове никто не пропадал. Наверное, все теряются в догадках, кто это может быть.

– Разумеется, – хмурится Энни.

– Но никаких версий пока нет?

– Ты все-таки веришь, что я знаю все секреты, Стелла, – говорит, улыбнувшись, Энни. – Ты сейчас похожа на Фрею Литтл.

– Я не хотела, – спохватываюсь я. – Просто меня не покидает мысль, что это кто-то из наших знакомых.

Энни медленно кивает, однако ничего не отвечает.

– Я надеялась повидать на острове своих подруг.

Она улыбается, тяжело опершись рукой о стол и вытянув ногу. Кажется, ей больно стоять, и мне сразу становится неловко.

– Кого же? – спрашивает она.

– Джилл.

По ее лицу пробегает тень, и на мгновенье она смотрит на меня с отсутствующим выражением.

– О, моя дорогая, – она сжимает руки, но тут же разжимает их, чтобы коснуться моего плеча. – Я думала, что твоя мама сказала тебе. Дорогая, Джилл мертва.

Глава 11

– Джилл умерла? Когда? Как? Что случилось? – дрожа всем телом, повторяю я. Руки Энни скользят по моим плечам, находят мои трясущиеся руки, чтобы обхватить их и унять дрожь.

– Много лет назад, – отвечает она. – Ей было всего девятнадцать.

– Но это было так давно! Почему я ничего не знала?

Энни, не отрывая от меня взгляда, качает головой.

– Значит, мама тоже не знала. Она не стала бы скрывать это от меня!

Энни отзывается не сразу:

– Знала. Я сама ей об этом сообщила.

– Но… но… почему она ничего не сказала мне? – запинаясь, произношу я, убирая одну руку, чтобы утереть слезы.

– Этого я не знаю, Стелла. – Энни снова наваливается на столешницу, и мне хочется силой усадить ее на стул. – Вероятно, не хотела причинить тебе боль.

– Это безумие. Я не верю! Мама не могла так поступить со мной, – вырывается у меня. – Я так хотела увидеть Джилл. – Слезы беспрерывно текут по моим щекам, несмотря на мои попытки утереть их. – Ради Бога, отчего она умерла?

– Заболела, и болезнь развивалась стремительно, – Энни отходит, берет с тумбочки коробку с салфетками и протягивает мне. Я беру одну из салфеток и промокаю ей глаза. – Было слишком поздно что-то предпринимать.

– Как она заболела? – Я хочу знать все подробности.

– У нее начались боли в груди, стало трудно дышать, а потом развилась сердечная недостаточность. Все произошло очень быстро.

– Сердечная недостаточность? – недоверчиво повторяю я. – В девятнадцать лет? И никто не знал о такой проблеме?

– Нет, – твердо говорит Энни. – У нее было редкое заболевание. Только, пожалуйста, Стелла, не нужно расспрашивать об этом Тейлоров – Боб и Руфь так и не оправились после потери, – добавляет она с горечью.

Я неотрывно смотрю на Энни, но она не отвечает на мой взгляд.

– Мы были так близки, – вспоминаю я.

– Я помню. Вы были неразлейвода.

– Может, Руфь захочет поговорить со мной? – В памяти всплывает образ с фотографии из Интернета: в группе местных жителей Руфь жмется с самого края. Даже представлять не хочу, как она истерзана этой трагедией. – Наверняка захочет, – продолжаю я. – Мама сделала бы для Джилл все, если бы мы не уехали.

– Нет. – Энни непреклонна. – Руфь так и не смогла прийти в себя, и твое появление причинит ей огромную боль. Пожалуйста, держись подальше от них обоих. Ох уж эти останки в саду… – бормочет она. – Говорю тебе: сейчас нам всем не до визитов, Стелла.

Я недоверчиво качаю головой. Я всегда уважала Энни, на острове к ней все относились с почтением, – но как она себе представляет, чтобы я уехала, не повидавшись с Руфью?

– Если бы мама мне рассказала… – Я замолкаю.

– На утесе над бухтой есть скамья, – произносит Энни. – Боб поставил ее в память о дочери. Можешь сходить туда.

– На утесе? – удивляюсь я. – Но… – От нахлынувших воспоминаний мое сердце вновь замирает: я всегда могла без страха подбегать к самому краю обрыва, в то время как Джилл испуганно держалась позади и беспокойно звала меня к себе.

– Так он решил, – перебивает Энни, знающая не хуже меня, как Джилл боялась высоты. Тот факт, что Боб выбрал именно это место для памятной скамейки, заставляет меня содрогнуться от неприязни к нему. – А теперь, моя дорогая, – говорит Энни, – тебе лучше всего отправляться домой.

Горе и гнев, сменяя друг друга, захлестывают меня, когда я покидаю дом Энни. Холодный ветер свищет повсюду, и я сворачиваю в лес, укрываясь среди деревьев, вместо того чтобы идти по тропинке. В лесу воздух прохладнее, но здесь я чувствую себя спокойнее. Я пробираюсь между толстыми стволами, прокладывая собственную тропу, но все же держась края леса и не углубляясь в чащу, как делала это раньше не задумываясь.

Засунув руки поглубже в карманы, я шагаю, пока не выхожу на тропу возле подножия утеса, которая наконец приводит меня к памятной скамье, гордо водруженной у самого обрыва.

Бронзовая табличка, прикрепленная с обратной стороны скамьи, гласит: «В память о нашей дочери Джилл. Ты всегда будешь в наших сердцах». Я обвожу пальцем выгравированные буквы, и слезы снова текут по моим щекам, когда я представляю, как Руфь пишет слова, подбирая те, что в двух коротких фразах передадут все ее чувства. Помню, как нелегко нам далась надпись для маминой надгробной плиты: мы с Бонни долго спорили и в конце концов остановились на варианте, который в итоге совсем не отражал моих чувств.

Должно быть, писать эпитафию единственной дочери немыслимо и невыносимо. Не могу представить, через какие муки прошли Руфь и Боб, потеряв дочь совсем юной.

Сидя на скамейке Джилл и глядя на море, я мысленно молюсь за свою подругу. Комок застревает в горле, когда воспоминания о наших с Джилл играх проносятся в голове, словно черно-белый фильм. Вот мы стоим на краю обрыва, на несколько футов ближе, чем я сейчас. Джилл крепко сжимает мою руку, а я считаю в обратном порядке от десяти.

– Шесть шагов вперед, – говорю я ей, – вот и вся наша задача на сегодня.

Ее рука напрягается, но Джилл хихикает, я тоже начинаю смеяться, и вскоре мы хохочем так, что падаем на землю, а потом лежим и смотрим в небо, все еще смеясь.

Мы не знали, что нам готовит будущее. Я бы ни за что не поверила, что к концу лета уеду с острова. Джилл не догадывалась, что ей осталось всего семь лет жизни.

Однако сейчас я твердо знаю одно: несмотря на предупреждение Энни, я не уеду с Эвергрина, не повидав Боба и Руфь.

Остров Эвергрин

19 июля 1993 года

Прошло всего несколько часов, прежде чем Дэнни вернулся с ночевки на пляже, вбежав домой с красными мокрыми глазами. Опасения Марии оправдались. Сын метнулся к лестнице и в несколько прыжков одолел ступеньки. Мария позвала его, но дверь в комнату Дэнни уже закрылась.

Спустя несколько минут прибежала запыхавшаяся Стелла: бросив сумку, она согнулась, упираясь руками в колени и пытаясь отдышаться.

– Что стряслось? – Мария наполнила для нее стакан воды, выдвинула стул и, присев на краешек, взяла дочь за руки: – Кто-то что-то сказал? Почему ты так бежала?

Вопросы выскакивали один за другим – Мария не могла дождаться, когда Стелла наконец отдышится и сделает глоток воды.

– Я всю дорогу бежала за ним, но его же не догнать! Он не остановился.

Мария решила позже разобраться, почему Дэнни, зная, что маленькая сестренка бежит за ним с самого пляжа, не потрудился ее подождать, однако сейчас ей необходимо было выяснить, что произошло.

– Дэнни не захотел присоединиться к нам с самого начала. Я пыталась его уговорить, но он молча сидел на своем спальном мешке у пещеры.

Мария кивнула. Как она жалела, что прислушалась к словам мужа, вместо того чтобы слушать свое сердце.

– Когда я в следующий раз оглянулась, его уже не было, – продолжала Стелла. – Я сказала Джилл, что надо его поискать, но мы жарили пастилу на костре, и… – Она замолчала и потупилась.

– Стелла, ты не сделала ничего плохого.

– Мы заболтались, и я совсем забыла о Дэнни, а потом кто-то как завизжит! Все вскочили, и мы не могли понять, кто это, но из пещеры выбежала девочка, крича, что он ее лапал!

– Что Дэнни ее лапал? – переспросила Мария.

Стелла кивнула.

– Кто эта девочка?

Мария мысленно перебрала всех девочек. Джилл? Господи, что бы сказал Боб, если бы это была она? Айона? Что бы сказала сама Мария, если бы это была Айона? А может, это кто-то из тех, кто любит привлекать к себе внимание? Эмма Грей?

– Тесс, – мрачно проговорила Стелла, и у Марии упало сердце. Они со Стеллой знали – Тесс Карлтон не любительница театральных эффектов. Значит, Марии предстоит непростой разговор с лучшей подругой, Сьюзен.

Дэнни лупил кулаками по подушке.

– Глупо, глупо, глупо… – повторял он.

Сердце бешено билось, слезы жгли глаза. Он слышал, как бежавшая сзади Стелла зовет его, но не остановился.

Зачем он вообще пошел в пещеру? Не сиди он там, он бы не увидел Тесс, и тогда ему бы не пришлось убегать домой.

Он знал ответ, но прекрасно понимал, что его не поймут.

Дэнни наблюдал за людьми. Чтобы рисовать их в своем альбоме. И именно это привело его на пляжную ночевку. Он практически не ошибался в людях – в основном они вели себя предсказуемо, но если присмотреться, некоторые были способны выкинуть нечто совершенно неожиданное. Дэнни не понимал, раздражало это его или ему нравилось, однако от этого интерес только распалялся.

Нашарив альбом, Дэнни нагнулся и засунул его под кровать. Он не сомневался – остальные не замечают того, что очевидно ему, лишь потому, что не дают себе труда приглядеться.

Вот и произошедшее сегодня все увидят в дурном свете, встанут на сторону Тесс, и разве можно их в этом винить? Не заступаться же за этого странного парня.

Дэнни знал, чтó о нем говорят на острове, но ему было все равно. Он не любил вступать в разговоры, однако это не означало, что он был ненормальным.

Людям не понять, как его тело словно жжет огнем, когда на него глядят сверху вниз, задавая вопрос, а когда он открывает рот, чтобы ответить, слова будто испаряются изо рта.

Но он видел, как Тесс в пещере смотрела на него. Прошло целых несколько секунд, прежде чем она закричала.

Все было совсем не так, как она себе представляла.

Бонни кипела от злости. Стиснув зубы и не обращая внимания на дрожавшие от напряжения ноги, она поднималась к вершине утеса. Весь вечер испорчен!

Сзади Айона оживленно болтала с Тесс, которая, судя по всему, довольно быстро оправилась от испуга. Бонни резко остановилась на одной из ступенек, что заставило Айону врезаться в нее.

– Эй! – крикнула она. – Бон, что с тобой?

– Мне показалось, что я что-то увидела, – буркнула Бонни.

– Что? – сразу спросила Тесс.

Бонни закрыла глаза и прикусила губу. «Что-о-о», – передразнила она ее про себя. Айона обещала Тесс проводить ее домой, а это означало, что их совместный с Бонни вечер закончился. Тесс прекрасно добралась бы и одна, она живет в первом доме от утеса. И почему Айона стала вдруг такой любезной?

Она снова пошла вперед.

– Бон! – засмеялась Айона. – Разве ты не слышишь? Тесс спросила, что ты видела.

– Не расслышала, извини, – небрежно отозвалась Бонни. – По-моему, мокрицу.

– Фу! – содрогнулась Тесс. Бонни презрительно закатила глаза. Она чувствовала, что ведет себя неразумно, но ничего не могла с собой поделать. Айона – ее лучшая подруга, а из-за выходки Тесс ее у Бонни забрали.

– Я пойду с вами. Отведем Тесс и придумаем, чем заняться, – предложила она.

– Я считаю, тебе сейчас лучше узнать, в порядке ли твои брат и сестра, – посоветовала Айона. Она уже замечала, что Стелле не следовало бы бежать домой одной. – В любом случае нет необходимости идти с нами. Я провожу Тесс и, возможно, задержусь у нее.

Они стояли на вершине утеса, и Бонни порадовалась, что в темноте не видно ее лица.

– Ладно, увидимся утром, – небрежно бросила она и начала спускаться. Бонни не могла взять в толк, с чего Айону потянуло к Карлтонам, но не собиралась доставлять девочкам удовольствие, показывая, что задета их пренебрежением.

Когда Дэвид вошел в кухню, Мария поспешила увести Стеллу и рассказала мужу, что произошло. Его лицо выражало душевную боль, и эта боль была ей близка – она заполняла ее сердце.

– Сначала поговори с Дэнни, прежде чем делать выводы, – попросил он.

Мария так и собиралась сделать, но страшилась услышать то, в чем сын может признаться.

– Я знала, ему не следовало идти!

Дэвид нахмурился:

– Нельзя же держать его под замком.

– Что мы делаем не так? – прошептала Мария. От слез щипало глаза. – Может, моя вина в том, что я слишком много времени уделяю Бонни?

Она любила Дэнни с самого дня его появления на свет, однако чувствовала перед ним вину, поскольку старшая дочь забирала львиную долю внимания. А Дэнни был таким спокойным.

– Конечно, это не твоя вина, – ответил Дэвид, но его голос прозвучал слишком ровно. Мария почувствовала, как муж отстранился, и взглянула на него снизу вверх. Неужели он все-таки считает ее виноватой?

– В чем дело? – не выдержала она. – Ты действительно думаешь, что я слишком много вожусь с Бонни? – Сердце учащенно забилось в предчувствии ответа, который ей не хотелось слышать. Мария всегда боялась, что однажды муж выскажется начистоту и этой откровенности их брак не выдержит. В конце концов позже так и произойдет, но в тот день она вздохнула с облегчением, когда Дэвид покачал головой и сказал, что дело в другом. Погладив жену по плечу, он сделал жест рукой, предлагая ей поговорить с сыном.

Мария поднялась на второй этаж и остановилась перед дверью Дэнни. Она тихонько постучала и заглянула в комнату. Дэнни лежал на кровати, полностью накрывшись одеялом и возвышаясь на ней, как холм. Мария не видела его лица, однако слышала дыхание – частое и короткое.

Опустившись на край кровати, Мария погладила Дэнни по ноге. Он вздрогнул, но не отодвинулся.

– Дэнни, – прошептала она. Ответа не последовало. – Ты можешь рассказать мне все.

Она подождала, потом еще раз потрепала сына по голени и уже поднялась, чтобы уйти, как из-под одеяла еле слышно прозвучало:

– Все было не так, как кажется.

В этот момент Мария знала – что бы ни натворил ее сын, она сделает все необходимое, чтобы все уладить. Она сделает то же самое для любого из своих детей.

Настоящее

Глава 12

На следующее утро я просыпаюсь в холодном поту – по лбу катятся крупные капли, а пижамная рубашка липнет к телу мокрыми пятнами. Ночью меня мучили навязчивые сновидения, которые путались и не имели никакого смысла, и мне требуется время, чтобы сообразить, где я нахожусь. Секундой позже на меня снова обрушивается чудовищная новость о Джилл.

Имя подруги было первым в списке, который я отослала констеблю Уолтону. Интересно, когда он прочитал мой список, он уже знал о смерти Джилл и сразу вычеркнул ее имя? А потом размышлял над оставшимися четырьмя, ткнув пальцем в самое подозрительное?

Я откидываю толстое бордовое одеяло и нащупываю рукой телефон, глядя на время на экране. Связи по-прежнему нет, но я все равно проверяю электронную почту и сообщения, надеясь, что, возможно, ночью появлялся сигнал.

Там ничего нет. Сейчас уже полдевятого, значит, я пропустила завтрак. К тому времени, когда я приняла душ, оделась и спустилась в столовую, Рэйчел уже нигде не было видно, однако она оставила несколько коробок с хлопьями, немного молока в кувшине и чайник на буфете, чтобы я смогла приготовить себе чашку чая.

Сегодня я нанесу визит Бобу и Руфи. Одна только мысль постучать к ним в дверь парализует меня, но я не смогу еще два дня провести на острове, избегая Тейлоров.

Воспоминания о них кружили в моей голове прошлой ночью, не давая уснуть. Тейлоры были парой противоположностей. В те редкие дни, когда мы с Джилл сидели у нее на кухне, Руфь растворялась на заднем плане, занимаясь готовкой и уборкой и иногда тихо посмеиваясь над нашими разговорами, но никогда не вмешивалась, как это делала моя мама. Руфь Тейлор словно чувствовала себя третьей лишней, а в присутствии мужа ее робость лишь усиливалась: громогласный великан, Боб врывался в комнаты, полный неуместного темперамента и, как правило, черезчур много пива.

Джилл пыталась объяснить это тем, что они живут рядом с пабом и отцу приходится выпивать, когда предлагают, но мне казалось, что вся семья только выиграла бы, получи Боб другую работу. Правда, я не представляла, к чему еще мог бы быть пригоден Боб Тейлор.

Джилл не всегда заступалась за отца. Я знала, она не любила его и лишь чувство вины не позволяло ей высказываться об этом вслух. Два раза я видела у нее на руках синяки и однажды, не подумав, коснулась фиолетового пятна, отчего Джилл вздрогнула.

– Прости! Тебе больно? – спросила я. – Откуда он взялся?

Джилл быстро опустила рукав и перевела тему, но я не сдавалась.

– Расскажи, что случилось, Джилл, – настаивала я. – Мы же лучшие подруги, помнишь?

Я перевернула руку ладонью вверх и показала шрам на среднем пальце, пораненном еще год назад. Джилл тогда в ответ порезала свой, и мы прижались кровоточащими ранками, произнеся клятву «кровных сестер». Идею мы взяли из фильма, однако побоялись резать себе запястья, как это сделали героини в фильме.

– Лучшие подруги, – кивнула Джилл и снова прижала палец к моему. – Отец не хотел этого делать, он просто слишком сильно схватил меня, когда рассердился. Но он извинился и пообещал, что этого больше не повторится. А потом он… заплакал. В конце концов я сказала ему, что это пустяки.

Меня передернуло от того, что такой человек, как Боб, может раскиснуть до слез.

– Ты расскажешь маме? – спросила я.

– Папа просил не делать этого, она расстроится. И ты тоже не должна никому говорить. Держи это в секрете! Поклянись клятвой кровной сестры!

– Клянусь, – буркнула я, убирая палец.

Мне была ненавистна мысль что-то скрывать от моей мамы, меня возмущал отец Джилл, но клятва кровной сестры означала, что придется держать слово.

Впрочем, Боб обещания не сдержал, и к концу лета я тоже посчитала себя свободной от клятвы и рассказала своей маме о том, что происходит. Не знаю, что она потом сделала, однако вскоре после этого мы уехали с острова.

С замирающим сердцем я ступаю на усыпанную гравием аллею, ведущую к пабу. Переросшие, вытянувшиеся растения чахнут по обе стороны дорожки. Подойдя ближе, я отмечаю, каким нелюбимым, заброшенным выглядит дом. Облупившаяся краска на подоконнике сворачивается стружками: стоит слегка потянуть, и можно будет сорвать ее всю.

Я стучу в боковую дверь, и мое сердце колотится, отзываясь на каждый удар. Через несколько мгновений я вижу, как за затемненным стеклом движется фигура; три засова с лязгом отодвигаются, дверь медленно открывается, и тень Руфи Тейлор появляется на пороге. Вокруг желтоватых глаз залегли темные круги, седые волосы подстрижены в ровное каре.

– Я больше не желаю говорить с прессой, – произносит она с хмурым видом, отчего вокруг ее печальных глаз собираются морщинки, однако она не делает попытки закрыть дверь. Мне кажется, что Руфь Тейлор даже не прочь с кем-то поговорить. Она пристально вглядывается в меня, стараясь вспомнить, и я вижу, что она узнает меня.

– Я Стелла, – улыбаюсь я.

– Боже мой! – Руфь зажимает рот ладонью. Хмурость исчезает с ее лица без следа. – Я столько лет тебя не видела!

– Простите, что я пришла без предупреждения. Надеюсь, вы не против моего визита. – И я осторожно добавляю, наблюдая за выражением ее лица: – Я только вчера узнала о Джилл.

Лицо миссис Тейлор вытягивается, но она открывает дверь шире и отступает, пропуская меня в большую комнату, смежную с пабом. Здесь мало что изменилось: на стене над камином появился большой плоский телевизор, однако у кухни все тот же стиль восьмидесятых, с барными стульями из красной кожи и красно-белым кафельным «фартуком». Мне вспоминается дом Энни: удивительно, как жители острова будто застыли во времени.

Руфь опускается в кресло, и я, не зная, что еще делать, тоже сажусь.

– Боба здесь нет, – говорит миссис Тейлор.

– Это хорошо, – не подумав, брякаю я. – То есть я хотела сказать… – Руфь останавливает меня жестом руки. – Мне так жаль, что Джилл… Это огромное потрясение. Надеюсь, вы не против, что я пришла.

Ее глаза затуманиваются, будто подернувшись пленкой, а пальцы теребят край бумажной салфетки под вазой для фруктов. Когда Руфь оставляет салфетки в покое, ее пальцы по-прежнему заметно дрожат.

– Когда это случилось, я была потрясена. Все произошло очень быстро.

Я будто услышала голос Энни Уэбб. Миссис Тейлор почти дословно повторила ее слова.

– Ей было трудно дышать, она говорила, что у нее болит в груди. – Руки женщины сжимаются в кулаки, и я невольно задерживаю на них взгляд. – Местный доктор ничем не помог, и мы отвезли Джилл в больницу на материк. Там ей предложили обследование. Мне так хотелось побыть с ней, – бормочет она, глядя сквозь меня, словно пойманная в ловушку своего воспоминания. – У нее развилась острая сердечная недостаточность, – заученно произносит Руфь. Весь ее рассказ звучит как хорошо вытверженная роль.

– Мне очень жаль. Я не знала, что такое бывает в юном возрасте.

– У нее обнаружили что-то очень редкое, – поясняет Руфь.

– Что именно?

– Я о таком никогда не слышала – гипертрофированное сердце… – Руфь, не договорив, поспешно отворачивается, зажимая рот рукой. В уголках глаз собираются слезы. Я жду, но она так и не заканчивает фразу. – В больнице мне сказали, что уже ничего нельзя сделать. Господи, – она шарит по карманам в поисках носового платка и промакивает глаза. – Никто не спрашивал о Джилл уже так давно.

– Простите, я не хотела вас расстраивать. Наверно, мне не стоило приходить.

– Нет-нет, – живо возражает Руфь. – Я рада поговорить о Джилл – мне кажется, о ней совсем забыли. Боб не говорит о ней, и другие, кто ее знал, тоже молчат. Они просто не… – Она замолкает и добавляет шепотом: – Никто не говорит о ней со мной.

Ее пальцы снова сжимаются, скомкав влажный платок.

– Должно быть, это очень тяжело, – отзываюсь я, желая, чтобы она открылась еще больше. Миссис Тейлор явно требуется высказаться.

– Так и есть, – и она начинает плакать.

Не дождавшись продолжения, я спрашиваю:

– Как вы считаете, почему люди, знавшие Джилл, так себя ведут?

Мне кажется, что я слышу голос моего психотерапевта, но Руфь, ничего не замечая, качает головой:

– Не знаю. Думаю, им запретили касаться этой темы. – Ее взгляд становится неподвижным, будто обращенным внутрь себя, и я замечаю, что она снова мысленно возвращается в прошлое. – Боб это тяжело воспринял. – Она вдруг оживляется и смотрит на меня, расслабив наконец руки. – Она очень скучала по тебе, когда вы уехали, – Руфь слегка улыбается, однако ее лицо тут же грустнеет. – Впрочем, это было так давно, – она снова принимается теребить край салфетки, не сводя с нее глаз.

– Я тоже скучала, – отвечаю я. – Я посылала письмо за письмом, но Джилл ни разу не ответила.

– О! – Руфь комкает салфетку, однако тут же отпускает и разглаживает. – Ума не приложу, почему она этого не сделала. – Она качает головой, избегая моего взгляда, и я мгновенно понимаю – Руфь Тейлор прекрасно знает, что помешало Джилл выполнить свое обещание. Однако сейчас не время проявлять настойчивость.

– Я видела памятную скамью в ее честь, – говорю я. – На вершине утеса.

– Это была идея Боба. Он сказал, что это ее любимое место. А ведь я даже не догадывалась, – глаза Руфи снова мутнеют. – Я сижу на скамейке каждый день, а все проходят мимо. Наверно, боятся, что я заведу разговор о Джилл.

– Люди часто не знают, что сказать о смерти, поэтому им легче не упоминать о ней. Возможно, они думают, что вы хотите побыть в одиночестве.

Руфь кивает.

– Многие из моих друзей также не знали, как себя вести, когда не стало мамы.

– Да, Энни говорила мне.

Я жду, что Руфь выразит какое-нибудь сочувствие, но она ничего не добавляет и шумно вздыхает, едва заметно напрягшись. Они с мамой не были подругами, однако, насколько я помнила, довольно дружелюбно общались. Меня удивляет, что Руфь молчит.

Нахмурившись, она поднимается.

– У меня много дел, – говорит она, когда снаружи дома вдруг раздается шум, и мы обе поворачиваемся к окну.

Когда я вновь перевожу взгляд на Руфь, она уже стоит, оправляя юбку и поглядывая то на меня, то в окно.

Я соображаю, что в любой момент в комнату может войти Боб, но у меня еще остались вопросы к Руфь. Я не собираюсь по просьбе Фреи что-то выпытывать у моих друзей и в то же время хочу знать, что у них происходит.

– Как все-таки приятно вернуться на остров, жаль только, что при таких печальных обстоятельствах, – поспешно говорю я.

Руфь кивает:

– Да, это ужасное событие.

– Кто-нибудь знает, что случилось? – спрашиваю я, ожидая, что Боб вот-вот ввалится в паб.

Руфь поворачивается ко мне:

– Почему же мы должны знать?

Ее руки висят без движения, а лицо ничего не выражает.

– Я надеялась, кто-нибудь знает, вот и все.

Какое-то время Руфь остается стоять неподвижно, пока боковая дверь не распахивается, заставляя ее резко повернуться к ней.

– Вот чертова баба! – кричит Боб, входя. – Никогда не смотрит, куда идет. Влетела прямо в меня! – Он останавливается, увидев меня за кухонным столом. – Кто это? – требовательно спрашивает он, повернувшись к жене. – Я запретил тебе пускать этих людей! Нам нечего им сказать.

– Она не из газет, – резким голосом перебивает Руфь, замотав головой. – Это Стелла Харви, она дружила с Джилл.

Лицо ее остается бесстрастным, и у Боба Тейлора физиономия тоже будто деревенеет, когда он наконец оборачивается ко мне.

– Девчонка Марии и Дэвида, – медленно произносит он, оглядывая меня своими холодными глазами.

– Я только зашла высказать свои соболезнования, – поясняю я, вставая.

Боб белеет от гнева и таращит на меня глаза:

– О чем ты, черт возьми, говоришь?!

– Джилл, – вставляет Руфь все тем же пронзительным голосом. – Она пришла поговорить о Джилл.

Боб немного успокаивается:

– Джилл… Ясно.

Секунду я молчу, соображая, чего же так перепугалась Руфь, поспешив перебить мужа.

– Я только что узнала. Мне очень жаль, – говорю я.

Боб набирает полную грудь воздуха – гигантские легкие будто вбирают в себя весь воздух из комнаты.

– Только что? Наша дочь умерла шестнадцать лет назад! Именно поэтому ты вернулась? – спрашивает он с оттенком сарказма.

– Нет, я узнала об этом уже здесь.

Бросив сумку на пол, Боб Тейлор складывает руки на груди, впиваясь в меня взглядом.

– Зачем же ты пожаловала, черт тебя побери?

Руфь снова хватает салфетку, дрожащими пальцами сминая ее в тугой комок. Я понимаю, что не обязана объяснять свои действия Бобу, но не знаю, как иначе выбраться отсюда. Сейчас мне хочется этого больше всего.

Боб наклоняется, приблизив лицо почти вплотную к моему, и произносит:

– Ваша семья давно уехала с острова, и никому из вас не надо возвращаться. Что бы ты здесь ни делала, это никому не нужно.

Постояв несколько мгновений, он выпрямляется и отступает, указав на открытую дверь.

– Я больше не хочу тебя здесь видеть, – заявляет он, и я понимаю, что Боб говорит не о своем доме, а об острове.

Дойдя до начала аллеи, ведущей к пабу, я останавливаюсь, пытаясь восстановить дыхание. Я не ожидала теплого приема от Боба Тейлора, но к такому я была не готова.

Сжав кулаки, я стою, не зная, что предпринять. Фрея права, я пробыла здесь двадцать четыре часа и не добилась ни единого ответа, а вопросов только прибавилось.

– Стелла!

Я оборачиваюсь. Руфь зовет меня тихо, но настойчиво, спеша по дорожке и оглядываясь на паб. Значит, Боб, скорее всего, не догадывается, что жена решилась меня догнать.

– Спасибо тебе, – произносит она.

– За что?

– За то, что поговорила со мной о Джилл. Я уже несколько лет не слышала, чтобы кто-то произнес ее имя вслух.

– О Руфь, мне так жаль, – я пытаюсь взять ее за руку, но миссис Тейлор отстраняется. – Можем поговорить о ней еще, если хотите. Я могу рассказать столько историй из детства! – продолжаю я. – Было бы неплохо встретиться где-нибудь в другом месте, где нам не сможет помешать Боб.

Прикусив губу, Руфь снова оглядывается.

– Боб не может запретить вам говорить о Джилл, – говорю я, понимая, что это не правда. – Почему он меня выгнал?

– Мне не следовало выходить, – Руфь качает головой и направляется к пабу. Чуть помедлив, она оглядывается: – Это не моя вина, я не знала, не догадывалась… – ее глаза наполняются слезами.

– Конечно, вы не могли знать, – подхватываю я, заметив, что Руфь ищет моего взгляда, и понимаю – она считает, что обязана была догадаться. – Вы не можете винить себя в ее болезни – есть вещи, на которые мы не можем повлиять.

Руфь снова качает головой, приоткрывая рот, будто готова сказать что-то, что помогло бы избавиться ей от тяжкого груза на душе. Однако она произносит:

– Ты не сможешь понять.

Глава 13

Открыв дверь в кафе, я испытываю облегчение при виде приветливого, улыбающегося личика Мэг. Я снова заказываю горячий шоколад, на этот раз со взбитыми сливками и утешающим количеством зефирок сверху.

– Вы совсем замерзли. Я и не думала, что так похолодало, – говорит она, разглядывая мое пальто из плотной ткани.

– Немного замерзла, – соглашаюсь я, хотя вовсе не холод заставляет меня дрожать. Меня трясет от встречи с Тейлорами.

– По крайней мере, здесь сегодня больше людей, – продолжает Мэг, и я осматриваюсь. Посетители, рассевшись небольшими компаниями, тихо беседуют между собой. Тем не менее некая тревога по-прежнему висит в воздухе.

Выставив на стойку чашку с готовым шоколадом, Мэг присоединяет к ней тарелку с большим куском торта на ней.

– Это для вас. По-моему, вам не помешает подкрепиться.

– Выглядит потрясающе! Спасибо, – с признательностью говорю я, растроганная и согретая ее заботой. – Послушайте, а как вы обходитесь без мобильной связи?

– У нас есть вай-фай, – отзывается Мэг. – Можете воспользоваться, если хотите.

– Да, это было бы замечательно, – подхватываю я, и Мэг подает мне карточку. Достав телефон, я ввожу пароль.

– Мама сказала, что вы вчера заходили. Как она вам показалась? – спрашивает девушка.

– В полном порядке, – улыбаюсь я. – Было очень приятно увидеть ее.

Мэг со вздохом качает головой.

– Нет, с ней что-то не так, она совсем не в порядке. Я надеялась, что вы тоже заметите. – Она пожимает плечами, задумчиво продолжая резать морковку, которую только что нарезала.

Я хочу сказать Мэг, что она права, но в то же время не знаю, как это сможет помочь ей. Когда над дверью звякает колокольчик и входит новый посетитель, я пересаживаюсь в угол, чтобы наконец позвонить Бонни.

– Где тебя носит, черт побери?! – вместо приветствия орет сестра.

– Приятно слышать твой голос, – откликаюсь я. Бонни примет это за сарказм, но она даже не представляет, как я соскучилась по ней за полтора дня.

– Я столько раз пыталась дозвониться до тебя, даже зашла к тебе домой! Где ты?

– Я уехала на несколько дней.

В трубке повисает пауза, а затем сестра беспокойно выпаливает:

– О Боже, только не это… Ты же не туда поехала? Скажи мне, что нет!

– Я на Эвергрине, – понизив голос и поглядывая по сторонам, отвечаю я. – Всего на три дня. Я вернусь уже в пятницу.

– Зачем, Стелла? – Бонни плачет.

– Мне пришлось это сделать.

– Ты просто не смогла остаться в стороне?

– Нет, не смогла.

– И что ты рассчитываешь найти?

– Я хочу узнать, что произошло.

– Почему не из новостей, как все нормальные люди?

– Я имею в виду не это, – произношу я совсем тихо, прикрывая рукой телефон, – Бонни, я хочу разобраться, почему мы уехали с острова.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что это наши родители зарыли чертов труп? Вот в чем дело? Ты думаешь, что мы уехали, потому что они кого-то убили и закопали в саду?

– Конечно, нет, Бонни! Но… просто наш отъезд все изменил. И все разрушил.

– И тебе надо обязательно выяснить почему?

– А разве не надо?

На самом деле я понятия не имею, хочу я этого или нет. Двадцать пять лет я убеждала себя, что доверяю родителям, что жизнь на Эвергрине была именно такой, какой я ее всегда считала. Однако я знаю, что у родителей были свои тайны.

– Нет. Мне не надо, – цедит Бонни сквозь зубы. – Мне не понять, какое это имеет значение. Беда в том, что вы, психологи, считаете, что нужно хорошо покопаться в прошлом, чтобы изменить будущее. Хотя на самом деле исправить ничего нельзя. Но ты можешь продолжать в том же духе.

Я вздыхаю и даже не пытаюсь возражать.

– Я узнала, что Джилл умерла.

– Что-о? – кричит Бонни. – Что случилось?

Я рассказываю ей то немногое, что мне известно.

– Это ужасно!

– Мама знала об этом, Энни ей рассказала. Почему она скрыла это от меня?

– Меня это не удивляет – мама не все нам рассказывала. Помнишь кролика, которого ты нашла, когда тебе было восемь лет? Ты так просила его оставить! Дэнни обещал сделать для него вольер.

– Помню. Кролик убежал.

– Нет. Отец сказал, что кролик опасно болен, и мама велела ему избавиться от зверька. Больше мы кролика не видели.

Я вспоминаю, как мама, сидя передо мной на корточках, смотрела мне прямо в глаза и убеждала, что дикие кролики любят жить на свободе. Я отрицательно качаю головой:

– Это не одно и то же. Детей иногда обманывают, чтобы они не расстраивались.

– Я имела в виду, что мать, когда хотела, могла о многом умалчивать.

– Но речь не о кролике, а о смерти моей лучшей подруги!

– Я согласна с тобой, – соглашается Бонни. – Конечно, она должна была тебе сказать.

– Это так несправедливо, – я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. – Я не виделась с ней четверть века, а ощущение, будто я только что потеряла близкого человека.

– Джилл была тебе хорошей подругой.

– Она была лучшей, – говорю я. От слез щиплет глаза, и я быстро провожу по ним ладонью. – Говорят, у нее была сердечная недостаточность, но это кажется мне странным.

– Почему?

– Разве в таком возрасте может внезапно развиться сердечная недостаточность?

– Конечно, может! Это может произойти в любом возрасте.

– Понимаешь, Руфь так странно себя вела, словно за всем этим кроется нечто большее. И реакция на мои слова о маминой смерти была странной. Ведь они с ней всегда ладили, правда?

– Насколько я помню, да. А что?

– Мне показалось, что Руфь рассердилась, когда я упомянула о матери. А Боб Тейлор заявил, что нашей семье нечего делать на острове.

– Он прав, – помолчав, говорит сестра.

Я закатываю глаза – Бонни не переубедить. Мы обе замолкаем, но когда она снова начинает говорить, мое внимание переключается на нового посетителя: его черная вязаная шапка надвинута на самые брови, подбородок покрыт щетиной. Когда он стягивает шапку, я узнаю в нем человека, который говорил вчера с Эммой. Мужчина оглядывается по сторонам и направляется к стойке, однако, заметив меня, останавливается как вкопанный.

– Стелла! – Бонни орет мне в ухо. – Ты меня слушаешь?

– Слушаю, – отзываюсь я. Его темные глаза прожигают меня насквозь; он делает резкий разворот к выходу и идет прямо к двери. – Слушай, Бонни, мне пора, я перезвоню тебе позже.

Я нажимаю отбой, несмотря на протестующий возглас сестры.

– Мэг, кто это был?

– Где? – Мэг поднимает глаза, но посетителя, конечно, уже нет.

– Только что заходил в кафе. Плохо выбритый, с очень темными глазами. Кажется мне очень знакомым.

И он явно меня знает. Во всяком случае, узнал, когда Эмма вчера указала ему на меня.

Мэг морщит носик.

– Может, Грэм? – равнодушно говорит она. – По описанию похоже на Грэма Карлтона. Живет в бухте, женат на…

– Сьюзен Карлтон, – продолжаю я. – Лучшей подруге моей мамы. Ну конечно!

– А чем он вас заинтересовал? – интересуется Мэг, брезгливо подняв верхнюю губу на слове «он».

– Ничем, – говорю я, глядя в окно, чтобы убедиться, что мужчина ушел. – В свое время они тоже собирались уехать с острова…

Я вспоминаю, как расстроилась мама, узнав об этом. Как она плакала, когда агент по недвижимости приводил людей осматривать дом ее лучшей подруги.

– Наверно, они передумали.

Я уже выхожу из кафе, когда на дороге передо мной вдруг появляется Фрея Литтл, словно возникая из воздуха.

– Привет, – машет она мне с напряженным, без улыбки лицом. Энергия, бурлившая в ней накануне, словно иссякла. – Куда направляетесь?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Наверно, пока вернусь ненадолго в свою комнату.

Признаться, я совсем не знаю, чем заняться, и если бы сегодня был еще один паром, то не исключено, что я могла бы поддаться искушению вернуться домой. Жутковатый, будто вмиг опустевший остров, где мне никто не рад, – я совсем не таким представляла свое возвращение на Эвергрин.

– Я пойду с вами, – заявляет Фрея и добавляет, кивая в сторону моего старого дома: – Туда мы не пойдем, с меня пока достаточно.

– Я не разговаривала с людьми, которых вы называли, – сообщаю я. – Мне нечего вам сказать.

– Все в порядке, – отзывается она, к моему удивлению. По дороге она старательно ведет непринужденную беседу, избегая касаться страшной находки в саду. Когда мы доходим до дома Рэйчел, я уже знаю о Фрее больше, чем мне бы хотелось. У крыльца она останавливается, чтобы посмотреть мне прямо в лицо, и я понимаю: светскими разговорами она пыталась усыпить мою настороженность.

– В чем дело? – с тревогой спрашиваю я.

Фрея медлит с ответом, подкидывая камушек носком ботинка. Потом, подняв взгляд, она произносит:

– Вы, кажется, хотели знать, когда полиция выступит с официальным заявлением. О том, кому принадлежат найденные останки.

По моей спине пробегает дрожь.

– О Боже, – вырывается у меня, – вы говорите мне об этом, потому что это кто-то из моих знакомых?

Фрея кивает. Ее взгляд странно мечется – она смотрит мне то в один глаз, то в другой.

– Кто это? – тороплю я.

– Это Айона, – отвечает она наконец. – Айона Бирнс.

Остров Эвергрин

23 июля 1993 года

Мария носилась с мыслью, что лучше бы Айоне какое-то время не приходить к ним на ужин, особенно после того, что произошло на пляже. Им необходимо было остаться впятером, своей семьей, отгородившись от всего внешнего, как всегда, когда что-нибудь случалось.

Собираться за обеденным столом всегда было семейным мероприятием, но в то лето Мария открыла двери Айоне. В ее семье появился лишний человек, и Мария поняла, что настало время это прекратить.

Однако в тот день она поступила вопреки своей интуиции, увидев утром лицо Бонни при появлении Айоны. Дочь просияла, когда подруга утащила ее в сад поговорить.

И вместо того чтобы прислушаться к собственному чутью, Мария неосторожно позволила себе увлечься радостью дочери и, несколько позже, когда Бонни влетела в кухню с сообщением, что Айона придет на ужин, – сдалась.

Пропустишь признаки приближающейся беды – жди новой, однако Мария продолжала отмахиваться от тревожных предчувствий. Да и могла ли она предугадать масштабы катастрофы?

Конечно, могла.

После того что они сделали, она должна была всегда быть настороже, в каком бы обличье ни возникла угроза.

Бонни была счастлива, когда Айона пообещала рассказать ей что-то очень важное. Подруга отвела ее в сторону, в то время как остальные толпились на кухне, готовя завтрак и обсуждая свои планы на день.

Стелла объявила, что снова пойдет на пляж с Джилл, и Бонни было почти смешно видеть, как мама расстроилась. Она явно мечтала проводить с младшей дочерью больше времени, однако Стелла была поглощена своей подругой и их глупыми секретами.

Что бы они ни выдумывали, Бонни не сомневалась, что у Айоны тайны куда важнее, и когда подруга прошептала, что ей есть что сказать, Бонни исполнила маленький танец восторга.

С той ужасной ночи, когда из-за выходки ее брата Айона ушла с Тесс, Бонни не находила себе места. Каждый раз, когда кто-то заговаривал с ней, ей хотелось крикнуть, чтобы они заткнулись. Ей казалось, будто внутренности скручивались в тугие узлы из раскаленного железа, – нечто подобное она испытала в детстве сразу после того, как родился Дэнни. Она была готова на все, чтобы избавиться от непрошеного самозванца.

Но Айона захотела поделиться секретом с ней, а не с Тесс! Наверно, потому, что той всего пятнадцать и она всегда такая приторно-сладкая. Значит, Айона ее уже раскусила.

– Пойдем в лес, – предложила Бонни. Утро выдалось обжигающе жарким, а ее плечи еще вчера обгорели. Ей пришлось надеть футболку, чтобы прикрыть их, а это означало, что сегодня придется обойтись без бикини. Бонни была самой бледной в семье и ненавидела свою кожу, которая не желала приобретать красивый бронзовый оттенок, как у Стеллы.

Взявшись за руки, подруги обошли дом сзади, чтобы направиться в лес. По дороге они болтали о всякой всячине – как сильно им нравился Робби, о любимых персонажах из «Беверли-Хиллз 90210» [4], а когда они углубились в самую чащу, Айона вдруг потянула Бонни вниз, чтобы присесть под деревом.

Минуту они молчали, и Бонни предвкушала, что сейчас узнает нечто сенсационное. В ней росло взволнованное ожидание: наконец-то ей откроют тайну, которую она навсегда оставит при себе.

– Итак. Речь идет о маленьком сумасбродстве… – начала Айона, покусывая губу и загадочно улыбаясь.

– Продолжай! – восторженно захохотала Бонни, однако тут же оборвала смех, побоявшись показаться слишком ребячливой.

– Я кое с кем встречаюсь.

– Да? – У Бонни упало сердце. Такого она не ожидала.

– Но об этом нельзя говорить ни одной живой душе.

– Что ты, конечно! – Бонни не проболталась бы и без предупреждения, но удовольствие от секрета было испорчено. Значит, теперь Айона будет проводить с ней меньше времени? Она должна была выяснить это немедленно. – Кто же он?

Айона отвела глаза:

– О, этого я тебе сказать не могу.

– Почему? – возмутилась Бонни.

Айона искоса взглянула на нее.

– Просто не могу, – ее губы чуть изогнулись в легкой улыбке. Бонни не могла оторвать от них взгляд.

– Тогда зачем ты мне вообще что-то рассказываешь, если не можешь сказать, кто это?

– Ну, не будь такой, – Айона склонила голову. – Мы же подруги, ты должна мне доверять.

Однако Бонни с этим не могла смириться. Айона смотрела на нее, едва сдерживая улыбку, и это лишало ее покоя.

– Не понимаю, почему нельзя сказать мне, с кем ты встречаешься!

– Это должно быть секретом, вот почему. Никто не должен знать.

У Бонни голова шла кругом: наверняка это кто-то из тех, кого она знала. Видимо, у него уже есть девушка или он гораздо старше Айоны. Бонни прислонилась спиной к толстому стволу дерева, когда Айона уже завела разговор о другом, и вдруг поняла, что ей просто придется какое-то время подождать, чтобы узнать остальное.

– Не сердись на меня, – попросила Айона, взяв ее за руку.

Бонни почувствовала, как ее тянут за запястье: Айона рассматривала бисерный браслет, который ей накануне подарила Стелла. Бонни вспыхнула, спохватившись, что забыла снять его. Стелла сплела этот браслет самым первым и очень гордилась им, когда вручала старшей сестре. Бонни собиралась снять его, прежде чем его кто-нибудь увидит.

– Что это? – спросила Айона. – Браслет дружбы?

– Да.

– И кто же твоя новая подруга? – засмеялась Айона. – Мне пора ревновать?

Бонни захотелось, чтобы подруга существовала на самом деле, и даже собиралась соврать о ней, чтобы увидеть, как отреагирует Айона. Однако в глубине души она знала – Айоне это будет безразлично. Кроме того, Стелла сплела еще с десяток точно таких же браслетов и несколько уже продала, и если Айона узнает правду, Бонни окажется в глупейшем положении.

– Это сделала сестра, – помолчав, ответила она.

– Очень мило!

Бонни поглядела на руку.

– Я хочу подарить его тебе, – сказала она, развязывая браслет.

– О, отлично. Спасибо! – поблагодарила Айона. Бонни, не поднимая глаз, сосредоточенно повязывала бисерную полоску ей на запястье.

«Теперь, – подумала она, – все будут знать, что ты моя подруга».

Дэнни почувствовал облегчение, когда мама перестала расспрашивать его о происшествии на пляже. Он даже начал надеяться, что взрослые поверили в то, что там не случилось ничего особенного.

Он испугался не меньше Тесс, когда она забежала в пещеру с намерением помочиться. Дэнни вскочил на ноги – он не мог продолжать прятаться, раз она собиралась спустить штаны. Не хватало, чтобы он нечаянно подсмотрел, а кто-нибудь узнал бы об этом!

Он кинулся из пещеры так быстро, как только мог, но выход был узким, и он на бегу налетел на Тесс. Он едва не ударился о скалу, когда она подняла крик, слишком театрально, как показалось Дэнни.

Теперь он определенно жалел, что пошел на пляж. Необязательно было видеть ее в ту ночь, у него имелась масса других возможностей. Тем более что она почти каждый вечер приходила к ним на ужин.

Мария ставила курицу в духовку, когда в окно кухни громко постучали: Сьюзен Карлтон. Понимая, что подруга пришла поговорить о Дэнни, Мария смутилась оттого, что до сих пор сама не навестила ее. Она не признавалась даже себе, что избегает Сьюзен.

– Заходи, – громко позвала Мария, нахмурившись и стягивая рукавицы. – Будешь чай?

Сьюзен с порога взглянула на часы.

– В такое время пьют вино.

Мария с облегчением выдохнула.

– Конечно, – улыбнулась она. – Извини.

Сьюзен махнула рукой.

– Не стоит. Я решила зайти, пока ситуация не стала еще более неловкой.

Мария наполнила два бокала хорошим «Шабли», которое Дэвид купил на материке, и вышла вслед за Сьюзен в сад.

– Дэнни ничего не рассказывает, – со вздохом начала она. – Сказал только, что все было не так, как казалось. По-моему, он не собирался прикасаться к Тесс или пугать ее. А что говорит Тесс?

Сьюзен тоже вздохнула.

– По ее словам, она зашла в пещеру, чтобы помочиться, и спускала брюки, когда Дэнни внезапно выскочил из темноты и схватил ее.

Мария вздрогнула – Сьюзен говорила отстраненно, глядя в сторону. Она явно не верила, что все было именно так.

– Прости, – повторила Мария. – Я знаю, Тесс не стала бы лгать, но я не могу поверить, что Дэнни хотел сделать что-нибудь подобное.

Сьюзен покачала головой и тронула ее за руку. Если кто и понимал Дэнни, так это подруги Марии. И Сьюзен, и Энни знали, что Дэнни нелюдим и замкнут, однако он не из тех, кто способен кого-либо обидеть.

Мария радовалась, что разговор между ними наконец состоялся и теперь о досадном инциденте можно забыть. Она совершенно успокоилась и думала совсем о другом, когда за ужином Айона заявила:

– То, что случилось прошлой ночью, было ужасно.

Мария заметила, как у Бонни отвисла челюсть и дочь замерла с наколотой на вилку картофелиной.

– Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь, Дэнни? – продолжала гостья.

Мария взглянула на сына. Дэнни сидел с пылающими щеками, нижняя губа подергивалась.

– Я не думаю, что… – начала Мария, но Дэнни отодвинулся на стуле – одна из ножек съехала на землю, стул упал – и мальчик кинулся со всех ног к домику на дереве, за считаные секунды забравшись туда по деревянной лестнице. Все ошеломленно смотрели ему вслед.

Стелла готова была побежать за братом, однако Мария накрыла ее руку своей, удержав на месте. Дэвид забарабанил пальцами по столу, не зная, что делать с этим эмоциональным взрывом. Бонни сидела красная и злая, сжав челюсти, и Марии очень захотелось, чтобы дочь хоть раз не поддалась гневу, а любила брата таким, какой он есть, как любили его остальные.

Айона повернулась к столу:

– Я, кажется, что-то не то сказала?

Если она ожидала уверений в том, что она не сделала ничего плохого, то ей повезло, потому что первым заговорил Дэвид.

– Это не твоя вина, Айона, – отозвался он и поспешил переменить тему. Беседа стала отрывистой и напряженной, а Мария с болью поглядывала на деревянную лесенку.

Она не могла поддержать Айону: слова девушки казались жестокими, пустыми и… увы, рассчитанными.

Она поглядела на своих дочерей, на гостью, на пустое место за столом, и у нее стало тяжело на сердце. Семейный ужин не должен был быть таким. Одного из ее детей недоставало, и кто-то другой занял его место.

Нервный озноб пробежал по ее телу, будто тысяча букашек, но Мария еще не знала, насколько глубоко эта чужая им девушка вобьет клин между ними и расколет семью.

Настоящее

Глава 14

Фрея пристально следит за моей реакцией. Я физически ощущаю ее взгляд, чувствуя, как моя жизнь вновь идет трещинами, раскалываясь на части и рассыпаясь мелкими осколками.

– Почему вы рассказали мне об этом? – Я постепенно прихожу в себя. – Вам не обязательно было это делать.

Фрея, чуть откинув голову, всматривается куда-то в даль.

– Я колебалась, стоит ли говорить. Не решалась до тех пор, пока мы не пришли сюда. Признаться, мне хочется вас предостеречь.

– От чего?

Фрея уставилась на меня как на безумную.

– Как только новость распространится по острову, местные отреагируют, и… – она вздыхает и замолкает. – Да ладно вам, Стелла! Айона часто бывала у вас в доме, дружила с вашей сестрой. Островитяне любят искать виноватых, и как только об Айоне узнают те, кто не был знаком с вами лично, от вас станут требовать ответов, которых у вас нет.

Я опускаю голову.

– Вы же понимаете, что я права, – произносит она мягче.

– Почему вы обо мне печетесь?

Фрея пожимает плечами.

– Я чувствую, что вам может понадобиться друг. Слушайте, мне пора идти, но вот, возьмите номер моего телефона, – она протягивает мне визитку. – И будьте осторожнее. Как я уже замечала, люди имеют привычку выдумывать то, чего нет.

Прошел час, а я все еще сижу в своей комнате, думая об Айоне. Я вспоминаю ее полной жизни, смешливой и остроумной за нашим обеденным столом. Жутко думать о том, что ее убили, но я понимаю, что кое-кому будет вдвойне тяжелее. Надо сообщить Бонни, прежде чем она узнает об этом из новостей.

Я снова направляюсь в кафе, однако, проходя мимо белого штакетника, вижу толпу, осаждающую полицейскую палатку на задней стороне нашего старого сада. Новость, очевидно, уже разлетелась, и я наблюдаю, как островитяне наперебой выдвигают версии и обмениваются сплетнями. Меня это не удивляет – на Эвергрине так было всегда, просто сегодня никто не скрывается.

Отрезвленная словами Фреи, я на минуту задерживаюсь, разглядывая толпу на расстоянии, однако мне нечего скрывать, и я отказываюсь чувствовать вину за то, о чем имею не больше представления, чем любой из них. В итоге я иду по саду, пока не приближаюсь к группе из почти незнакомых мне лиц. Мужчины и женщины моложе меня, некоторые со своими маленькими детьми; подростки; пожилая пара, суетливо пробирающаяся поближе к полицейским. Офицер полиции спокойно отвечает на все вопросы, удовлетворяя потребность собравшихся в подробностях из первых рук. Люди возбужденно переговариваются между собой, представляя резкий контраст с еще одной группкой людей, сгрудившихся у края леса.

Этих людей я узнаю. Энни Уэбб о чем-то ведет разговор с Руфью Тейлор, серьезной и бесстрастной. Справа от них Грэм Карлтон в своей черной шапке, надвинутой на брови. Рядом с ним я вижу еще одну женщину. Она поворачивает голову в мою сторону, и я догадываюсь, что это жена Грэма, Сьюзен, хотя она постарела так, что ее трудно узнать. Ее худое тело сутулится, а некогда золотистые волосы совсем побелели. Со своего расстояния я вижу, что ее лицо выглядит нездорово серым.

Я перевожу взгляд с одной группы собравшихся на другую: люди, которых я знаю с детства, и новые жители острова, более молодые, которые все сильнее оживляются, шумно переговариваясь. И где-то посередине между ними оказываюсь я.

Оглядевшись еще, я замечаю слева тележурналистку и оператора с камерой. Я узнаю ту самую девушку-репортера, которая сообщила о найденных останках в прошлую пятницу. Похоже, новости уже разошлись по всему миру, а это значит, что Бонни теперь информирована и страшно обижена на меня за пренебрежение. Моя рука инстинктивно нашаривает телефон, но сигнала, разумеется, нет.

Я знаю, что должна сейчас же вернуться в кафе, чтобы позвонить сестре, однако меня уже заметила Энни и зовет к себе. Чем ближе я подхожу, тем плотнее сдвигаются остальные, словно маленький отряд солдат перед лицом неприятеля.

– Стелла, – Энни протягивает мне руки. – Ты уже слышала? – произносит она серьезно.

Я киваю, позволив взять себя за руки:

– Не могу поверить, что это Айона.

Энни тоже кивает.

– Ты помнишь остальных из нас? – спрашивает она, показывая себе за спину.

– Помню, – я поворачиваюсь к Сьюзен: – Очень рада вас видеть.

– Хотелось бы при других обстоятельствах, – отзывается та и раскрывает объятья. Мы обнимаемся, и Сьюзен шепчет мне на ухо: – Мне так жаль твою маму. Она была моей лучшей подругой, мне ее так не хватало, когда вы все уехали.

– Спасибо, – мягко говорю я, когда она отпускает меня, и, подняв взгляд, замечаю, что Грэм куда-то пропал.

– Милая, – Энни берет меня под руку, – давай-ка прогуляемся.

Она ведет меня в сторону деревни, передвигаясь так медленно, будто тяжелое пальто тянет ее сухое тело к земле.

– Я надеялась, что тебя здесь не будет, – говорит она, когда мы отходим на достаточное расстояние. – Особенно сейчас, когда все узнали, кому принадлежат останки, – добавляет она, понизив голос, хотя вокруг никого нет.

– Что ты хочешь этим сказать? – интересуюсь я.

Энни отвечает не сразу, продолжая держать мою руку. В ее глазах читается тревога, и я замечаю, как ей тяжело.

– Я знаю, что будут говорить. Слишком давно живу. Люди делают свои выводы, и их не переубедить. Конечно, Айона провела на острове всего одно лето… – Энни замолкает и оглядывается на мой старый дом. – Но, как все поняли, вы внезапно и спешно покинули остров всего через несколько дней после Айоны. Лучше тебе уехать, Стелла. Поезжай в Винчестер, к своей сестре.

– Не понимаю, почему я должна уезжать.

– А я думаю, понимаешь.

– Но я отчетливо помню, что ее куда-то вызвали! Получается, она вернулась сюда уже после нашего отъезда.

Энни отрицательно качает головой.

– Она села на паром твоего отца, и это был последний раз, когда ее видели.

Я отворачиваюсь, не в силах глядеть на старуху.

Я знаю, что это неправда. Я знаю, что Айона возвращалась, потому что я ее видела, только никому не сказала об этом.

А еще я знаю, что не я одна ее видела, и с этим человеком мне пришла пора поговорить.

Глава 15

На деревенских улицах сейчас так людно, что мне уже не хочется идти в кафе, но у меня нет выбора – необходимо позвонить Бонни.

Увидев за стойкой незнакомую девушку, я радуюсь, что Мэг сегодня не работает и мне не придется ни с кем любезничать. Как только мой мобильный ловит вай-фай, я получаю уведомления о шестнадцати пропущенных звонках от Бонни. С учащенно бьющимся сердцем я набираю ее номер.

– Наконец-то! – кричит она. – О чем ты вообще думаешь!

– Извини, – понизив голос, говорю я, – здесь вообще нет мобильной связи, и…

– Могла бы сразу позвонить, как узнала! Не дожидаясь, пока я увижу это в новостях! – продолжает бушевать сестра.

– Бон, я сама только что узнала и сразу пошла в кафе, чтобы позвонить тебе. Видимо, новость быстро попала в эфир. – Молчание. – Бонни?

– Это Айона, – наконец произносит сестра. – Черт возьми, Стелла!

– Да, – вздыхаю я. – Мне очень жаль.

– Она была моей единственной подругой на этом Богом проклятом острове. Кто мог ее убить? – С каждым словом сестра возбуждается все больше. – И как это все эти годы никто не знал, что она пропала? – Бонни втягивает воздух сквозь губы. – Мы дружили всего одно лето, почему же мне так больно?

– Если она для тебя что-то значила, не важно, как долго вы были знакомы.

– Дело в том, что она не просто умерла, она убита, – продолжает сестра. – Вот почему это еще ужаснее.

Мои мысли возвращаются к Джилл. Была бы ее смерть тяжелее для меня, если бы ее убили? Я не знаю ответа.

– Моя единственная подруга, – повторяет Бонни. – Первый человек, который захотел общаться со мной. До Айоны я не знала, что такое дружба.

– Нет, знала, – возражаю я, понимая, что это неправда.

– Со мной никто не хотел дружить, а она захотела.

Я осматриваюсь, не прислушивается ли к нам кто-то из посетителей.

– Бонни, а помнишь, ее куда-то вызвали? – спрашиваю я. – Что тогда случилось? Вроде у нее заболела какая-то родственница, кажется, тетка.

Несколько секунд сестра не отвечает, а затем снова взрывается:

– Стелла, что ты там еще делаешь?!

– Скоро вернусь, – вздыхаю я, думая обо всех людях, которые не хотят видеть меня на острове. – Только придется подождать: паром будет утром. Бонни, пожалуйста, расскажи, почему уехала Айона, – продолжаю я.

– К чему ты клонишь?

– Просто… я не знаю. Какой она тебе показалась перед отъездом? Должно быть, она расстроилась, что приходится внезапно уезжать?

Бонни снова молчит.

– Бон, ты была к ней ближе всех, – настаиваю я. Чем больше сестра замыкается, тем сильнее закручиваются невидимые узлы у меня внутри. Что она скрывает?

– Понимаю, – огрызается она. – Теперь полиция снова явится в мой дом и станет расспрашивать, из-за чего тебя понесло на остров и зачем ты копаешься в деталях, не относящихся к делу!

Не относящихся?! Айона уехала совершенно неожиданно. По крайней мере, создала видимость, чтобы так подумали на острове, но факт остается фактом – всего через два дня она вернулась. После того, чтó я видела и с кем я ее видела, мое воображение выдает такие версии, что остается только молиться, чтобы я ошиблась.

– Я имела в виду – ты уехала в самый неподходящий момент, – не унимается сестра. – Это неизбежно вызовет подозрения!

– Бонни, я же сказала – я скоро вернусь. Может, ты просто расскажешь мне, о чем я прошу? Что ты помнишь о том, что случилось у Айоны, когда ей позвонили?

– Ничего, – цедит Бонни после паузы. – Ровным счетом ничего.

Я сжимаю телефон так, что белеют суставы пальцев, и снова оглядываюсь, однако посетителей уже меньше, а те, кто остался, болтают между собой.

– Ты уверена? – шепчу я.

– Абсолютно, – отбривает сестра.

Я стискиваю зубы, качая головой. Что же ты от меня скрываешь, Бонни?

– Ты уверена, что она уезжала с острова? Больше ты ее не видела?

– Да, больше я никогда ее не видела, – уже спокойнее отвечает Бонни, и я понимаю, что сейчас она не лжет.

– А другие родственники у нее были?

– Нет, – отзывается Бонни. – Она не видела свою маму три года, отца не знала совсем. Она рассказывала мне, что в детстве представляла, будто он рок-звезда, зарабатывает кучу денег и однажды вернется за ней.

– Как это грустно, – невольно откликаюсь я, хотя меня одолевают совсем другие мысли.

– Не знаю, она смеялась, когда рассказывала. Боже, не могу поверить, что ее убили!

– Но у нее же была эта заболевшая родственница или кто-то другой, – наугад пробую я. – Я имею в виду, что кто бы это ни был, он должен был заметить, что она пропала!

– Зачем ты меня допрашиваешь? Думаешь, это я ее убила? – взрывается Бонни.

– Нет, конечно, – я зажмуриваюсь и массирую пальцами глаза. – Но ты мне говорила, что видела, как она уезжала.

– Я этого не говорила, – перебивает Бонни. – Потому что я ее не провожала. Должна была проводить, но… – Она замолкает. – Я не пришла на пристань. Мы поссорились. Я могла увидеть ее еще раз, а теперь она мертва…

Я слышу, как сестра плачет, и очень жалею, что сейчас не рядом с ней и не могу ее обнять. Однако мне также нужно получить некоторые ответы.

– Откуда ты знаешь, что она вообще покинула остров? – спрашиваю я, боясь, что уже знаю ответ.

– Мне сказал папа, – парирует Бонни. – Тебя больше интересует игра в детектива, чем мои чувства? А еще психолог!

Но я уже не слушаю. Последним Айону видел папа, потому что на материк она могла вернуться только на его пароме.

Я почти не сомневаюсь, что отец солгал Бонни.

По средам Оливия работает, а значит, она не будет присматривать за папой. Это хорошо, уговариваю я себя, набрав домашний номер отца и ожидая соединения, – никто не помешает разговору. В висках стучит кровь, и когда папа отвечает, я с трудом перевожу дыхание.

– Привет, папа, это я, Стелла!

– Стелла, – отзывается он мягко и с такой теплотой, что я сразу успокаиваюсь. Я думаю о том, что могла бы поговорить с ним о чем-то, не имеющем отношения к тому, что случилось. Вообще не упоминать о произошедшем. – Как поживаешь, моя дорогая? – спрашивает папа, и знакомое чувство вины накрывает меня, словно плащом. Я знаю, что отец наверняка не помнит, как давно я к нему не приезжала, но он всегда готов меня простить.

Мои пальцы находят шов на моем пальто и беспокойно теребят его. Справившись с собой, я откликаюсь:

– Хорошо. А как ты, папа?

– Неплохо, дочка, – отвечает он, – совсем неплохо. Я был в саду, у нас начинается дождь. У вас идет?

Я смотрю в окно кафе. Небо нахмурилось – похоже, что пойдет.

– Пока нет, – отвечаю я.

– Как Эндрю?

Я прикрываю глаза. Как он умудряется выдавать это всякий раз, если мы с Эндрю расстались два года назад?

– Хорошо, папа. С Эндрю все хорошо.

– Ладно, – рассеянно бормочет он. Я уже начинаю думать, что Оливия дома. Когда она рядом, мне то и дело приходится привлекать папино внимание, и общение начинает походить на перетягивание каната.

В один из первых дней их отношений я спросила отца, можно ли увидеться с ним наедине, и, к моему удивлению, он согласился. Но когда я приехала в кафе, Оливия стояла у стола, листая перед отцом меню и нетерпеливо ожидая его выбора.

– Я думала, что она не придет! – не удержалась я, присаживаясь, когда она ушла делать заказ.

– Но ты же не против, милая? – улыбнулся папа с такой непринужденностью, будто и понятия не имел о существующей проблеме, а если и знал, то просто был не способен противостоять ей.

В конце концов победа осталась за его новой женой. Приз достался ей. Или это я сдалась, не видя смысла бороться? Если он захотел оставить маму ради этой женщины, я уже ничего не изменю.

– Пап, послушай, я снова на Эвергрине, – сообщаю я и жду его реакции. Одним из непререкаемых условий Оливии было забыть обо всем, что было у отца до нее, поэтому разговоры об острове у нас прекратились много лет назад.

– Да? Что ты там делаешь?

– Ты смотрел новости в выходные? – спрашиваю я. – Ты знаешь, что случилось?

– Новости… – отец запинается.

– Об Эвергрине, – подсказываю я, – по телевизору. На острове нашли тело.

– Не помню, чтобы я включал телевизор в последнее время, – признается папа.

– Но ты в курсе, что произошло? – продолжаю я. – О найденных останках?

В трубке повисает тишина.

– Кажется, я что-то слышал, – вспоминает наконец отец. – Ко мне кто-то приходил поговорить об этом.

– На границе нашего сада и опушки леса нашли давно закопанное тело, – терпеливо объясняю я, понизив голос, чтобы оставшиеся два посетителя кафе меня не услышали. – Папа! – настойчиво зову я чуть громче. – Ты меня слышишь?

– Да, дорогая. Дождь разошелся не на шутку, и мне нужно пойти снять с веревки белье.

– Какое белье? – изумляюсь я. – Ты знаешь, что полиция уже установила, чьи это останки?

– Нет, – отвечает он уже увереннее. – Нет, детка, я этого не знал.

Я делаю паузу, однако папа ни о чем не спрашивает.

– Это Айона, – не выдерживаю я. – Помнишь Айону?

– Да, – мрачно говорит отец. – Я помню, как она… – он не заканчивает фразу. – А домик на дереве еще цел? – вдруг интересуется он. – Я строил его для вас. Тебе и Дэнни там очень нравилось.

– Цел, – без запинки вру я.

– Я старался, – в его голосе угадывается улыбка. – Ваша мама волновалась, что он рухнет, но готов поспорить, ни одна дощечка не отошла.

– Так и есть, папочка, – произношу я, подавив боль.

– Ты даже хотела там ночевать, – продолжает он.

– Было однажды, – грустно улыбаюсь я. – Но ночь выдалась холодная, и я не выдержала до утра.

Значит, мы действительно были счастливы на острове. Я ничего не путаю.

– Мы прожили там прекрасные времена, – тихо говорю я.

– Да, дорогая, ты права.

Так зачем же мы уехали?

– Папа, – начинаю я, – в конце лета ты сказал Бонни, что отвез Айону на материк.

Пауза.

– Я так сказал?

– Ты хорошо помнишь, что она уехала? Ее вызвали к заболевшей родственнице.

В трубке слышится какое-то звяканье, и я представляю, как отец что-то ищет в ящиках комода, думая совершенно о другом. Звяканье стихает.

– Да, я ее отвез, когда ей понадобилось уехать.

– А потом она возвращалась?

Затаив дыхание, я жду ответа.

– Нет, дорогая, – отвечает папа. – По-моему, больше она не возвращалась. Стелла, я не могу найти свою… – Он замолкает. – Ну, эту штучку, которая крутится. – Папино огорчение растет, и я понимаю, что сегодня больше ничего не добьюсь.

Сдерживая слезы, я прощаюсь. Это слезы ожесточения, гнева и отчаянного желания докопаться до истины, но вместе с тем во мне живет страх, что правда может мне не понравиться.

Ты мне лжешь, папа.

Еще в начале лета я бы не поверила, что такое возможно. Только не мой отец, самый честный и прямой человек из всех, кого я знала. В нашем сегодняшнем разговоре я снова увидела черты прежнего папы. Когда у него диагностировали деменцию, бо́льшая часть его личности была уже безвозвратно утрачена, однако сегодня многое словно вернулось. Когда отец говорит о нашей прежней счастливой жизни на острове, мне трудно поверить, что он способен лгать.

Выйдя из кафе, я полной грудью вдыхаю свежий воздух. На лицо падают капли дождя, и несколько мгновений я растерянно стою среди магазинов, не зная, куда направиться.

Дождь льет сильнее, и улица пестрит яркими пятнами зонтов, сквозь которые я вдруг замечаю Мэг. Она кричит что-то резкое в лицо своей матери, ожесточенно жестикулируя.

Эмма стоит с бесстрастным видом, будто принимая все, что бросает ей дочь. Не желая обнаружить себя, я иду вслед за двумя девушками, укрывающимися под большим розовым зонтом, и незаметно приближаюсь к Мэг и Эмме.

– Когда это закончится? – орет Мэг, и в ее голосе слышится страх. – Держись от него подальше!

Эмма не произносит ни слова, как вдруг юные особы впереди меня неожиданно ныряют в магазин и я оказываюсь прямо перед Эммой и ее дочерью. Эмма таращится на меня, а Мэг, всплеснув руками, кричит, что с нее хватит, и бежит прочь.

– Эмма, все в порядке? – решаюсь вмешаться я.

Ее лицо совсем мокрое от дождя, но я разглядываю слезы, наполняющие ее глаза.

– Тебе нехорошо?

Она едва заметно качает головой и идет в противоположную сторону, оставив меня одну под дождем, с намокшими волосами. Вода струйками стекает по моей шее.

Чем быстрее я покину этот остров, тем лучше.

Когда я возвращаюсь в пансион, Рэйчел при виде меня перестает рыться в ящиках бюро.

– Снимите обувь, вы оставляете лужи на полу! – возмущается она, настороженно глядя на меня.

Я подчиняюсь, аккуратно поставив мокрую обувь у двери.

– Вам лучше взять полотенце, – ворчит она, возвращаясь к своему занятию. – Я так понимаю, вы уже знаете, – она оглядывается на меня через плечо. – Об останках. Это молодая девушка, которая когда-то здесь жила.

– Да, я слышала.

– Вы были знакомы?

Я киваю.

– Соболезную, – Рэйчел наконец поворачивается к письменному столу. Не пройдет и нескольких часов, как она узнает, насколько хорошо мы знали Айону. – На тумбочке для вас письмо, возьмите, – добавляет она. – Оно лежало на коврике на крыльце.

Я беру конверт и верчу его в руках. Мое имя написано крупными буквами.

– Спасибо, – говорю я и, не дождавшись ответа, поднимаюсь к себе в комнату.

Закрыв за собой дверь, я стягиваю промокшую одежду, побросав вещи на кровать, затем просовываю палец под уголок конверта и открываю его. Внутри оказывается маленький листок, исписанный таким же образом, что и конверт, – заглавными буквами.

Я пробегаю текст глазами и перечитываю снова, прежде чем до меня доходит смысл.

«ПЕРЕСТАНЬТЕ КОПАТЬ, ВАМ НЕ ПОНРАВИТСЯ ТО, ЧТО ВЫ НАЙДЕТЕ».

Я поглядываю на дверь, опасаясь, что Рэйчел бесшумно поднялась за мной наверх и стоит на пороге. Учащенно дыша, я снова смотрю на записку, перечитывая написанное, пока строчки не начинают скакать перед моими глазами.

Я опускаюсь на кровать. Меня охватывает отчаяние, от слез щиплет глаза – меня здесь не принимают! Пальцы, держащие листок, дрожат: предупреждение самое недвусмысленное.

Мне хочется уехать немедленно. Может, есть какой-то способ вернуться на материк, не дожидаясь утра?

Уронив записку, я закрываю глаза, думая об отце и продолжая беззвучно плакать. Он знает больше, чем говорит, но я уверена, что он не имеет никакого отношения к смерти Айоны.

Тем не менее существует тонкая ниточка, связывающая его и Айону, и это то, о чем я пытаюсь забыть уже двадцать пять лет.

Именно по этой причине я не хочу возвращаться на нашу с Джилл заветную поляну. По этой причине наша семья начала разрушаться.

Что, если кто-то еще на острове знает об этом? И они не хотят, чтобы я копала глубже?

Я знаю, что видела отца и Айону вместе, прежде чем мы уехали с острова. Вдвоем, на нашей поляне. Но в любом случае я не могу понять, как это может быть связано с тем, что Айона мертва и похоронена за нашим садом.

Остров Эвергрин

5 августа 1993 года

Дэвид всегда чувствовал, когда Мария наблюдала за ним. Он ощущал, как ее взгляд проникал сквозь спину, и когда он, выплюнув полный рот зубной пасты, посмотрел в зеркало, то убедился, что жена действительно маячила за его спиной. Он сполоснул щетку, вернул ее обратно в стакан и обернулся.

– В Айоне есть что-то… – начала жена.

Дэвид не мог не согласиться – в этой девушке действительно было нечто такое, отчего оживлялась Бонни и веселились все за столом. Но он понимал, что Мария говорит о другом. Ее лицо было измученным, значит, жену снова что-то беспокоило.

– Я не могу сказать точно, но… – продолжала жена.

– Мне казалось, Айона тебе нравилась?

– Нравилась.

Дэвид недолюбливал привычку жены слишком погружаться во все происходящее, все переворачивать и искать проблемы там, где их нет. Он считал, что это единственное, о чем она должна была беспокоиться, но Мария даже не задумывалась ни о чем подобном.

Они были слишком разными – эта мысль тяготила его изо дня в день, однако супруги обходили эту тему.

И сейчас он не поддержал жену.

– Айона хорошая девушка, не накручивай себя.

Мария вздохнула:

– Что-то она не перетруждается университетской подготовкой.

– О, ради Бога!

– Я просто говорю, – пояснила жена, кусая кожу на большом пальце. Дэвид мягко отвел ее руку подальше ото рта, понимая, что Мария очень нервничает. Что может им сделать Айона?

Дэвид поцеловал Марию в лоб и вышел из ванной. Он не позволит жене втянуть его в это. Тем более что Айона начинала ему нравиться.

В начале дня Мария была все еще взволнована разговором с Дэвидом. Ей не следовало доказывать мужу, что в поведении Айоны она замечает странности, но, похоже, ей придется это сделать.

К концу лета она горько пожалеет, что не проявила большей настойчивости и не заставила Дэвида внимательнее присмотреться к гостье: тогда бы он никогда не сделал того, что сделал. Но в тот момент Мария еще и сама не понимала всей глубины происходящего.

В то утро ей представилась редкая возможность спокойно выпить кофе, когда снаружи послышался неистовый крик Бонни. Мария вскочила со стула и вылетела в дверь, столкнувшись на пороге со старшей дочерью.

– Что, черт возьми, случилось? – крикнула она.

– Ненавижу его! – заорала Бонни.

– Кого ты нена…

– Господи, Дэнни, кого же еще! Он опять засел на чертовом дереве в лесу, чтобы следить за нами и подслушивать!

Мария похолодела. Она еще раз поговорит с Дэнни, тщательно подбирая слова, и напомнит ему, что не годится следить за людьми.

Бонни не сводила с нее глаз:

– Мы сидели под деревом и разговаривали. А потом он свалился сверху прямо перед нами! Он явно сходит по ней с ума!

– Сорвался с дерева?! Он в порядке?

– Господи, мама! – крикнула Бонни. – Какая разница, да пусть бы хоть на голову упал, он же все равно ненормальный! – Она постучала себя по виску указательным пальцем.

– Бонни, он ничего себе не сломал?! – Мария с удивлением услышала, что кричит сама.

– Не знаю! Мне все равно.

– Да что с тобой такое, – пробормотала Мария, отпуская дочь и выбегая из дома, крикнув через плечо: – Где он?

Бонни пошла за ней, огрызнувшись, что Дэнни в лесу. Мария уже бежала к сыну.

– Туда, – дочь указала влево, и Мария бросилась со всех ног к обмякшему, неподвижному телу на земле.

– Дэнни! – закричала она. Сын свернулся в комок, весь сжавшись. Он был похож на маленького ребенка, если бы не рост. – Дэнни, – повторила Мария, присев рядом с сыном и осторожно тронув его за ногу.

Он открыл глаза, но тут же снова зажмурился.

– Я не делал ничего плохого, – пробормотал он.

– Тебе больно? – спросила Мария. Сын покачал головой.

– Я не шпионил. Бонни сказала, что я подслушивал их разговор, а я не слушал.

– Нет, слушал! – закричала Бонни из-за спины матери. – Черт возьми, так оно и было!

– Бонни, заткнись, пожалуйста, – приказала Мария. Ноги дочери были воинственно расставлены, руки уперты в бока, а лицо – белее простыни.

Услышав, что мать повысила голос, Дэнни снова открыл глаза.

– Что ты слышал? – допытывалась Бонни.

Мария осмотрелась.

– А где Айона? – спросила она, прежде чем Дэнни успел ответить.

Куда могла так быстро уйти эта девушка, если была здесь еще минуту назад? И почему она вдруг сбежала?

– Ты должна что-то сделать, – резко потребовала Бонни, и Мария снова повернулась к Дэнни. Никто из них будто не слышит друг друга. – Каждый раз, стоит Айоне оглядеться, он всегда стоит рядом и наблюдает за ней!

Не выдержав, Бонни развернулась и в бешенстве пошла к дому.

Мария помогла сыну сесть.

– Ты слушал, о чем они разговаривали? – уточнила она.

Мальчик пожал плечами.

– Дэнни, мы же уже говорили об этом, – Мария чуть слышно вздохнула. – Нельзя подслушивать чужие разговоры.

Сын не отвечал целую вечность, и мать уже готова была сдаться и помочь ему подняться на ноги, когда он сказал:

– Я не понимаю, почему они до сих пор подруги.

– Кто? Бонни и Айона?

Дэнни кивнул.

– Не похоже, что сейчас Бонни счастлива, когда она с ней.

Вот как? Неужели она это пропустила? Мария поймала себя на том, что удрученно качает головой, глядя на сына. Она не могла представить, что это правда, но если это так, ей придется еще внимательнее наблюдать за Айоной.

Дэнни опасался, что зашел слишком далеко, рассказав матери о том, что сделал, но он хотел отвести ее гнев от себя. Он действительно следил за Айоной, не в силах справиться с собой; его тянуло к ней подобно тому мотыльку, который не давал ему спать прошлой ночью, стуча о стекло ночника. Она была завораживающей и интригующей, состоявшей из стольких противоречий. Она не походила ни на кого на этом острове. Айона возбуждала в Дэнни острое любопытство, и всякий раз мальчик замечал в ней что-нибудь новое.

Настоящее

Глава 16

Зимой вечера на Эвергрине долгие, а если некуда пойти, то просто бесконечные. Вернувшись в свою комнату, я становлюсь добровольной затворницей, подобно остальным островитянам в последнюю неделю. Скоро все на Эвергрине узнают, что Айона была почти частью моей семьи.

Я убедила себя в том, что мне отчаянно необходимы ответы на мои вопросы, но теперь все, о чем я мечтаю, – это спрятать голову в песок, как Бонни.

Сейчас восемь часов вечера, я лежу на кровати, мысли в моей голове кружатся, неотвязно возвращаясь к одному и тому же. Я надеюсь, что спешу с выводами и отец не имеет никакого отношения к смерти Айоны.

Громкий стук в наружную дверь пугает меня, и я сажусь на кровати, прижимаясь спиной к изголовью и прислушиваясь к шагам Рэйчел по половицам. Я молюсь, чтобы пришли к ней, а не ко мне. Мне не доставляет удовольствия, когда местные задают вопросы или в очередной раз напоминают, что мне здесь не рады.

Снизу доносятся неразборчивые голоса, и кто-то взбегает по лестнице. Спустив ноги с кровати, я приоткрываю дверь, переведя дыхание, и с облегчением вижу на лестничной площадке Фрею.

– Еще раз здравствуйте, – говорю я.

– Она пыталась меня не впустить, – Фрея закатывает глаза.

Я улыбаюсь, довольная, что ей удалось прорваться сквозь оборону Рэйчел, и приглашаю ее войти. Не спеша осмотревшись, она усаживается на краю кровати.

– Не ожидала увидеть вас так скоро, – начинаю я. – Как обстановка? У белого тента по-прежнему толпа и все говорят об Айоне?

– Нет, с наступлением темноты все разошлись по домам, – отзывается она. Я присаживаюсь рядом, вглядываясь в ее лицо. Полукруглые брови Фреи сведены у переносицы – она явно что-то собирается мне сказать, но я боюсь спрашивать.

– Никак не приду в себя. Хожу как оглушенная, – признаюсь я.

– Еще бы.

– Сестра расстроена, я чувствую, что должна быть сейчас рядом с ней. Наверно, мне лучше уехать утром, – произношу я. Мне вдруг становится важно, чтобы Фрея знала, что это не трусливое бегство с моей стороны.

– Да, наверно, – отзывается она, и я понимаю, что ожидала другого ответа.

– Видишь ли, Бонни во многом полагается на меня, – продолжаю я. – У нее есть муж и дети, но всякий раз, когда что-то идет не так, она снова нуждается во мне. Честно говоря, иногда это становится чрезмерным, оттого что в первую очередь приходится думать о ней, – говорю я с коротким смешком. – Поездка на остров в каком-то смысле стала бунтом против нее. Я знала, что Бонни это не понравится, и это придало мне решимости. Но теперь… – я не договариваю. – Вообще-то, Фрея, я решила, что вы пришли уговаривать меня остаться. Я подумала, вам важно, чтобы я поговорила с людьми, особенно сейчас, когда мы знаем об Айоне.

Она отворачивается и смотрит на мою закрытую дверь.

– Всякий раз, когда я вас вижу, я чувствую себя гонцом с плохими вестями.

Знакомое онемение возникает в кончиках моих пальцев, стремительно распространяясь по телу. Я стискиваю кулаки.

– Что произошло?

Фрея опускает голову, уставившись на свои сжатые пальцы.

– Нельзя ли просто сказать мне, что случилось? – повышаю я голос.

– Мне очень жаль, – начинает Фрея, – это вообще не мое дело, но пару часов назад кое-кто признался в убийстве Айоны.

Я чувствую, как ее слова звенят у меня в ушах.

– Нет. Нет! О Боже, нет! – я хватаюсь за голову, раскачиваясь вперед-назад. Папа, что ты наделал? Я должна быть с ним как можно скорее! Нельзя было сообщать ему обо всем по телефону. Он не отдает себе отчета, что он только что сделал. Он не понимает, что с ним теперь будет.

Голос Фреи звучит будто издалека:

– У меня могут быть неприятности, если я расскажу тебе…

– Это моя вина! – кричу я. – Я звонила ему сегодня и все рассказала! Мне нужно было поехать к нему и поговорить с ним лично.

– Неужели? Я думала, что вы уже много лет не поддерживаете связь.

– Что? – Я смотрю на нее сверху вниз – О ком идет речь?

– О вашем брате, – отвечает Фрея. – Дэнни только что признался в убийстве Айоны.

Глава 17

В ожидании парома я не нахожу себе места. Всю ночь мои мысли кружили в голове, сменяя одна другую и приводя меня в ужас, пока я старалась понять, как Дэнни мог это сделать.

Утром я жду до последнего момента, чтобы незаметно выйти из комнаты, оставив на кровати Рэйчел записку о том, что я уезжаю на день раньше. Я не хочу ее видеть. Я не хочу прощаться ни с кем из них. Вскоре остров загудит, узнав о признании моего брата, и когда это случится, меня здесь уже не будет.

Как только впереди показывается материк, мой телефон оживает. Я звоню Бонни, а когда сестра не берет трубку, оставляю ей сообщение, в котором прошу срочно перезвонить мне, поскольку я еду домой с важной новостью.

Высадившись в Пул-Харборе, я снова набираю номер Бонни, однако ответа по-прежнему нет. Когда полчаса спустя происходит то же самое, мне приходит в голову, что она делает это намеренно, давая мне понять, что она контролирует ситуацию, после того как я в последний раз оборвала разговор. Я нахожусь почти в Винчестере, когда Бонни наконец звонит мне после визита к ней полиции.

– Когда ты узнала? – тут же спрашивает она.

– Утром, – вру я, устав объяснять, что на Эвергрине нет мобильной связи. – Я побежала на паром, как только услышала. И с тех пор я тебе звоню.

– У меня не было с собой мобильного.

Отговорка не выдерживает никакой критики, но я не собираюсь спорить, сообщаю лишь, что подъезжаю, и уже через десять минут звоню в дверь.

– Тетя Стелла! – Гарри расплывается в улыбке, открывая мне. – А мама сказала, что ты уехала!

– Привет, Гарри, – на ходу я целую его в щеку. – Почему ты не в школе?

– Я заболел, – объясняет он и громко кашляет. – Мама сегодня странная, – тихо добавляет он. Услышав звук полетевшей на пол сковороды, он многозначительно приподнимает брови. С кухни доносится ругань Бонни. – Ты точно хочешь остаться?

– Останусь ненадолго, – отзываюсь я, поняв, что племянник не в курсе происходящего.

Гарри следует за мной на кухню, объявляя о моем появлении, будто я королева. Так он делал с самого нежного возраста, однако сегодня Бонни даже не поворачивает головы в его сторону.

– Видишь, – шепчет он с драматической интонацией, чтобы Бонни услышала. – Странное настроение.

– Гарри, дай нам поговорить, – говорит сестра, выпрямляясь и растирая поясницу. – Пожалуйста, – добавляет она мягко, и мне становится любопытно, почему Бонни проявляет нежность исключительно в общении со своими детьми.

Как только Гарри выходит, она поворачивается ко мне.

– Наш брат. – Она качает головой. Мне бросается в глаза ее бледность. Бонни глубоко дышит, и я вижу, что таким образом она старается успокоиться.

– Мне так же скверно, как и тебе, – произношу я, ведя ее за руку к диванам у двери в сад. Последние семнадцать часов меня трясет как в лихорадке. – Что тебе сказали полицейские? Я не знаю никаких подробностей.

Бонни пересказывает то немногое, что знает: утром Дэнни увезли в Дорсет на допрос по делу об убийстве Айоны.

– А где он живет? – интересуюсь я, но Бонни лишь пожимает плечами.

– Я не знаю. Не уверена, что у детективов есть какие-то доказательства. А они должны быть очень весомыми.

– Бонни, – перебиваю я, понимая, что сестра знает еще меньше моего, – Дэнни сам пришел в полицию и признался в убийстве. Прости, я думала, что тебе сообщили.

Откидывая мою руку, сестра разворачивается на диване и смотрит мне прямо в глаза:

– Нет. Господи, я не знала.

– Не понимаю, зачем ему было это делать. Тут что-то не вяжется.

Всякий раз, думая о том, что мой брат убил Айону, я вынуждена справляться с дурнотой.

– Чертов ублюдок! Зачем он ее убил?! – кричит Бонни в бешенстве.

– А по-моему, она ему нравилась, – я сбрасываю ботинки и подтягиваю ноги на диван, обхватив колени. Я твердо помню, что Дэнни был увлечен Айоной.

– Он был ею одержим, а это большая разница с тем, чтобы любить кого-то как нормальный человек. Нашим родителям нужно было вовремя спохватиться. – Бонни морщится: – Ты помнишь ту птицу? Фу!

Я киваю, борясь с тошнотой.

– Мама несколько дней вытаскивала перья с его свитера. После того случая даже она не нашлась, что сказать.

– Он же объяснил, что нашел ее уже такой, – бормочу я, хотя история Дэнни противоречила той, что Айона рассказала Бонни. И я сама видела рисунок брата: птица выглядела необычно, неправильно. Это было так не похоже на другие его рисунки.

– Надо было догадаться, что однажды он выкинет нечто подобное, – мстительно продолжает Бонни. – Я просто не думала, что он уже сделал это.

– Бонни, не говори так.

– Ты что, всерьез его защищаешь? – вскидывается сестра. – Ты мне только что сказала, что он признался! Он хранил это в тайне четверть века, и черт, родители, судя по всему, тоже знали. – Она опускает голову на руки, впившись пальцами в волосы и кожу. – А я-то думала, это моя вина. Все это время думала, что мы уехали оттуда из-за меня!

– Что ты имеешь в виду? – удивляюсь я. – При чем тут ты?

– Это не имеет значения.

– Имеет.

– Я сказала, что это не важно! – повышает голос Бонни.

Спустя мгновение я спрашиваю:

– Это связано с тем, что вы с Айоной поссорились?

– Слушай, забудь, – со злостью в голосе говорит сестра, и я отворачиваюсь к окну. Молчание длится долго, и когда я уже собираюсь заговорить, Бонни произносит: – Дэнни однажды за ней увязался. Когда она вышла из нашего дома, он потащился за ней на поляну у утеса. Ей пришлось его прогнать, чтобы избавиться от него.

– Странно, это не похоже на Дэнни.

Я отчетливо помню нашего брата, здоровяка и увальня, с вечно опущенной головой, будто он не смотрит, куда идет. Я никогда не видела его таким, каким видели другие. Для меня он был просто братом: растерянным, но прежде всего мягким и нежным. Мое сердце сжимается при мысли, что Дэнни сейчас в тюрьме: никогда не поверю, что он способен на убийство.

– Наверняка это был несчастный случай. Дэнни никогда никого не обижал.

– Ты опять его защищаешь! – кричит Бонни. – Совсем как мама и папа. Да что с вами такое? Неужели ты не можешь смириться с тем, что он совершил что-то ужасное? Он должен быть наказан! – Ее голос становится выше, и в комнате наверху слышится громкий удар в пол. Бонни переводит взгляд на потолок и продолжает уже тише: – Я не говорила Гарри. Я не собираюсь ничего рассказывать мальчикам, а Люк в отъезде, так что он еще не знает. Тебе придется отправиться к отцу и рассказать о случившемся, если его еще не арестовали.

– Бонни, мы же еще ничего не знаем. Перестань выдумывать.

Сестра вскакивает и отходит к окну во двор. Она стоит спиной ко мне, сжимая кулаки.

– Я не стану говорить об этом отцу, – произносит она, натянутая как струна. Вернее, как сжатая пружина, которая вот-вот лопнет. – Я не желаю иметь к этому никакого отношения. Я не допущу, чтобы пострадала моя семья.

Мне очень хочется возразить, что Дэнни и отец тоже члены ее семьи, но у Бонни свое мнение. И в то время как сестра станет виртуозно отстраняться – так, как она умеет, – я буду тем, кто собирает осколки и складывает их во что-то целое. Потому что другой семьи у меня нет.

Я откидываю голову на спинку дивана, стараясь разобраться в этих осколках.

– Если родители знали, думаешь, поэтому мама и отпустила Дэнни? – спрашиваю я.

– Не знаю. Семья к тому времени давно развалилась.

С этим я не могу поспорить.

– Должно быть, они думали, что защищают его, поступая правильно. Разве ты бы не защитила своих мальчиков? – спрашиваю я.

– Даже не начинай, – рычит Бонни. – Не смей сравнивать моих сыновей и Дэнни!

– Я не сравниваю, – тихо отзываюсь я. – Я просто спрашиваю, как бы ты поступила, если бы они совершили что-то страшное, когда уже ничего не поправишь. А, Бон? Помоги мне понять, – умоляю я, не дождавшись ответа.

– Если они кого-то убьют, я не стану их покрывать, – бросает сестра. Но как можно знать наверняка, не оказавшись в такой ситуации? Любая мать пойдет на все, чтобы защитить своего ребенка.

– Ты помнишь его альбом для рисования? – спрашиваю я, нарушая повисшую в воздухе тишину. – Куда Дэнни зарисовывал всех, кого видел?

– Смутно.

– Интересно, куда он мог деться?

– А что?

– Не знаю. Дэнни чувствовал людей. Его не интересовали деревья, пляж или море, но люди вызывали у него любопытство.

Никому не разрешалось заглядывать в его альбом – он так и ходил, зажав его под мышкой. Но однажды мы с Джилл забрались в домик на дереве через несколько минут после того, как оттуда спустился Дэнни, и по уголку, торчащему из-под подушек, я заметила случайно забытый им альбом.

Только когда Джилл ушла, я достала его и стала листать, ожидая увидеть там личные записи брата, которые поклялась себе не читать. Однако никаких записей не оказалось. Альбом был заполнен одними рисунками: персонажи из мультфильмов, карикатуры на людей с облачком из фраз возле рта. Рисунки были очень хороши. Действительно хороши. Я понимала, что не должна была смотреть без разрешения, но не смогла ничего с собой поделать, когда сразу узнала на рисунках наших общих знакомых.

– Как ты думаешь, Бонни, мне разрешат увидеться с ним? – спрашиваю я.

Бонни оборачивается и с ужасом смотрит на меня:

– Зачем тебе это вообще нужно?

– Я хочу поговорить с ним.

– Нет, ни за что! Не желаю, чтобы моя семья стала одной из тех, кого показывают в новостях в связи с преступлением! – заявляет она. – Я не хочу, чтобы люди решили, будто мы ему потворствовали. Не хочу, чтобы на меня показывали пальцем, потому что мой брат – убийца. Я не смогу с этим смириться, – произносит она, закрыв лицо руками. – Я просто… просто хочу, чтобы это закончилось. Ничего не могу с этим поделать.

Я встаю и притягиваю ее к себе, ощущая, как Бонни дрожит всем телом.

– Проблема никуда не денется, – говорю я мягко. – Нам придется это принять.

– Нет, правда, не надо, – говорит она, отстраняясь и глядя на меня. Ее лицо в мокрых дорожках от слез. – Мы не общались с Дэнни восемнадцать лет. Так что нет необходимости начинать сейчас.

– Все не так просто, Бонни.

– Почему? – спрашивает она.

– Потому что ты не подумала о том, чего хочу я.

– Ты уже сделала что хотела – поехала туда, куда не должна была. Больше никуда не вмешивайся. Пожалуйста, Стелла, я тебя умоляю, держись от этого подальше!

Но перед моими глазами – мой брат. Его длинные ноги свисают из домика на дереве, альбом с рисунками прижат к груди, как драгоценность. Что бы он ни натворил, я не верю, что это было в его намерениях.

– Я не хочу, чтобы ты в этом копалась, – слышу я, и мои мысли возвращаются к подброшенному письму с угрозой, которое перед отъездом я затолкала в карман пальто.

Бонни кажется мне испуганной, словно и она боится правды, которую я могу раскопать. Высвободившись из моих объятий, она подходит к кухонному столу, какое-то время стоит, упираясь в него расставленными руками, открывает посудомойку и со вздохом начинает доставать посуду.

Разумеется, она беспокоится о том, что будет с ней и мальчиками после признания Дэнни, убеждаю себя я.

– Бон, почему ты сказала, что думала, будто это ты виновата в нашем отъезде с острова? – невзначай спрашиваю я.

Бонни на мгновенье замирает, не донеся кружку до стола, однако в конце концов ставит ее на место.

– Мне однажды кое-что сказали, – говорит она. – Но это была ложь.

– Что?

– Не важно, – отрезает Бонни. – И я не услышала от тебя обещания, что ты бросишь в этом копаться. – Выпрямившись, она поворачивается ко мне: – Стелла?

– Хорошо, – обещаю я, не сомневаясь, что это невозможно. Мой брат сидит в тюрьме, и мне нужно знать, должен ли он там находиться, потому что в глубине души я не верю, что это справедливо.

Глава 18

Едва я сошла с крыльца дома Бонни, как мне позвонил детектив Харвуд с просьбой о личной встрече. Я соглашаюсь подъехать через два часа, и он называет мне адрес возле Борнмута. Это настолько близко от гавани, где я была сегодня утром, что я сожалею о том, что он не позвонил мне раньше, пока я не отправилась оттуда в Винчестер, потратив на дорогу сорок минут.

Как только я прихожу домой, я стягиваю с себя одежду и встаю под душ, пустив самую горячую воду, пока она не начинает обжигать меня. Мне необходима эта боль, чтобы сосредоточиться, – в моей голове беспорядок. Размышлять о брате и о том, какие шаги я могла бы предпринять, оказывается легче всего: стоит отвлечься, как мою голову заполняют невыносимые мысли о том, что все, во что я верила много лет, оказалось ложью.

Выйдя из ванной, я хватаю свой детский альбом и уношу его в спальню. С облегчением вытянувшись на собственной кровати, я открываю первую страницу. Мы с мамой начали этот альбом, когда мне было десять; его первая запись – вырезка из газеты о протестах островитян против строительства бутик-отеля [5]. Я разглядываю снимок, где мы собрались все вместе, проявив солидарность; мама и Энни в первом ряду протестующих. «Энни Уэбб и Мария Харви возглавляют движение за сохранение острова в первозданном виде», – гласит заголовок. Помню, как я с гордостью вырезала статью и помещала ее в альбом.

Я перелистываю последнюю страницу, датированную третьим августа тысяча девятьсот девяносто третьего года. В моей памяти хорошо сохранился тот день. Было жарко, я разделась до купальника и стояла в саду под брызгами из распылителя для полива, когда мама вышла и закрутила кран.

– Нам нужно экономить воду. Давай во что-нибудь сыграем! – предложила она. – Может, в алфавит?

Это означало, что мы должны были по очереди называть то, что находится на острове, начинающееся с определенных букв. В то время мне нравилось приклеивать в альбом всякую всячину, которую мы находили, или же делать записи – например, о гусенице, замеченной на стволе дерева.

Я осторожно касаюсь приклеенных рядом маргаритки и пера, побуревших и поникших. Не помню, доиграли мы тогда или нет, – из памяти совсем стерлось, чем закончился день.

Я переворачиваю страницы, сосредоточенно разыскивая несуществующие подсказки, и наконец швыряю альбом на кровать, крича от бессилия. Лежа на боку, я луплю кулаками по подушке, зарывшись в нее лицом и комкая белый хлопок. Боль и безысходность терзают меня.

Это моя семья. Люди, которым я должна доверять больше всего.

Но я уже не верю никому из них.

Кабинет для допросов в Дорсете находится в задней части дома. Высокие потолки и замысловатые ковры – единственные интересные черты на этом, можно сказать, чистом холсте. Стены кремового оттенка совершенно голые, не считая электронных часов с ярко-красными цифрами и двух видеокамер, направленных на диваны.

– Вы находитесь здесь в качестве свидетельницы, – начинает Харвуд, предупредив, что наш разговор записывается. – Вы можете уйти, когда захотите. Как вы уже знаете, ваш брат задержан по подозрению в убийстве.

Я киваю, и детектив продолжает:

– Возможно, на каком-то этапе вам станет тяжело, однако разговор у нас будет, так сказать, односторонний: если у вас возникнут вопросы, мы не станем вам лгать, но, вероятно, не сможем предоставить полную информацию.

– Хорошо, – я слабо улыбаюсь и беру стакан воды, стоящий передо мной. Кровь бурлит в венах, будто кипяток, и несется, как гоночная машина по треку. Я не в силах сидеть спокойно: то подаюсь вперед, то сажусь глубже, а затем вновь сдвигаюсь на краешек стула, сложив руки на коленях.

Но я благодарна детективу за чуткость, когда он спрашивает, в состоянии ли я продолжить беседу. И еще мне приятно, что хоть кто-то говорит мне, что я не услышу лжи, даже если мне не откроют всей правды.

Детектив начинает с вопроса, что мне известно об инциденте, и я честно отвечаю – абсолютно ничего. Кажется, он удовлетворен этим ответом и переходит к общим вопросам об Айоне и моей семье: часто ли мы виделись, ладила ли я с ней и как к Айоне относились моя сестра, мать и отец.

Для начала я рассказываю, что в лето нашего знакомства я искренне считала Айону остроумной и приветливой, но именно у Бонни с ней завязались тесные дружеские отношения. Я не уточняю, что такой дружбы у сестры не было ни до того, ни, пожалуй, после.

Я рассказываю, что инициатива звать Айону на ужин исходила от мамы – стало быть, она тоже симпатизировала Айоне. Однако я умалчиваю, что, видимо, в какой-то момент приглашения прекратились, потому что последние пару недель Айона перестала к нам заходить. Я вдруг понимаю, что раньше над этим не задумывалась.

А папа… Со стесненным сердцем я рассказываю Харвуду, что они с Айоной сразу поладили: папа смешил ее своими историями. Мгновенно вспотевшие от нервного напряжения ладони я подсовываю под себя.

Недосказанное застревает в горле болезненным комом, и у меня мелькает мысль, что однажды меня могут спросить в зале суда, почему я не рассказала больше.

Но Харвуд не настаивает. Он интересуется, с кем еще Айона общалась на острове. Вопрос меня изумляет – я не поняла, к чему он клонит: ведь полицию сейчас должен интересовать исключительно мой брат.

– Это было очень давно, – отвечаю я. – Мне было всего одиннадцать лет.

Все мои ответы получились уклончивыми, и мне вдруг захотелось не разочаровать детектива.

– Я ценю это, мисс Харви, – говорит он. – Но, может быть, вы припомните кого-нибудь еще, с кем она проводила время или упоминала в разговоре?

– Вообще-то была одна девочка, – решаюсь я. Единственная, с кем я видела Айону смеющейся. – Тесс Карлтон.

Харвуд заглядывает в свой блокнот.

– Дочь Сьюзен и Грэма Карлтонов? – Он вздергивает брови. Я киваю, и он отчего-то долго смотрит на меня. – Вы говорите, они были подругами?

– Я видела, как они вместе ездили на материк, так что, наверно, были.

Если задуматься, это была странная дружба – Тесс было всего пятнадцать.

В моей голове мелькает догадка: что, если именно из-за Тесс Бонни поссорилась с Айоной? Но я не успеваю это обдумать, потому что Харвуд продолжает спрашивать:

– Расскажите мне об отношениях вашего брата с Айоной Бирнс.

Хотя именно этого вопроса я и ждала, воздух застревает в горле, как противная, тягучая патока. Я громко сглатываю.

– Честно говоря, я не замечала между ними никаких отношений. Понимаете, мой брат, он… – Я замолкаю и делаю глоток воды. – Дэнни не перекинулся с ней и тремя словами, хотя Айона часто бывала у нас в доме.

– Как он вел себя, когда она была рядом?

Кажется, Дэнни оставался с Айоной таким же, каким был и с остальными, зато я отлично помню, как она вела себя с ним.

– Айона часто пыталась поговорить с ним, – отвечаю я. – Я имею в виду, что она всегда задавала ему вопросы, пытаясь вовлечь его в разговор. Мы все знали, что на Дэнни лучше не давить, но Айона проявляла к нему неприкрытый интерес.

– Больше, чем другие жители острова?

– О да. Другие девушки не обращали на него внимания.

– Почему, по-вашему, Айона это делала?

Я пожимаю плечами.

– В то время мне казалось, что она пытается быть дружелюбной.

– И как Дэнни реагировал на эти проявления внимания?

– Я думаю, это заставляло его чувствовать себя неловко. Ему это не нравилось. Он ей почти не отвечал.

– А как насчет того, что не было сказано? Невольные движения, жесты, характерное поведение…

Понимать человека без слов позже меня научила моя работа, но тогда? Я отрицательно качаю головой, сознавая, что в свои одиннадцать лет я ничего не заметила.

Харвуд молчит, глядя на меня, будто ожидая продолжения. Я вспоминаю слова Бонни о том, что Дэнни неотступно следил за Айоной тем летом, однако я никогда не видела этого сама. Насколько я знала, Дэнни рисовал, сидя на своем дереве. Я мысленно возвращаюсь к его альбому и рисункам внутри.

– Что-то вспомнили, мисс Харви? – спрашивает детектив, и я понимаю, что у меня приоткрыт рот.

– Он ее рисовал, – признаюсь я. – Но Дэнни всех рисовал, – спешу я добавить. – У него был талант к этому, его рисунки были очень подробными и точными.

– Однако Айону он рисовал чаще других?

На тех страницах, которые я видела, да. Серия открывалась изображением той злосчастной ночевки на пляже: Айона и Бонни на рисунке занимали центральное место, а остальные дети, собравшиеся вокруг костра, были едва намечены. Должно быть, он целую вечность наблюдал за ней, рисовал ее.

– Возможно, – слабым голосом произношу я. – Наверняка не скажу.

Харвуд кивает, будто это его вполне устраивает, и мое желание оказаться полезной сменяется чувством вины. Детектив переворачивает страницу в блокноте и спрашивает, знала ли моя семья Айону до ее приезда на остров.

– Конечно, нет!

Харвуд выжидательно смотрит на меня.

– Мы познакомились с ней в день ее приезда, – поясняю я. – Это я отлично помню.

Неловкая пауза затягивается, и я смотрю на детектива, копируя его вопросительную мину:

– А почему вы спрашиваете?

Он качает головой, будто вопрос не имеет особой важности, но я чувствую, что это не так. По какой-то причине он считает, что мои родители знали Айону раньше.

– Расскажите о последних днях перед отъездом, – просит он. – Вы можете вспомнить хоть что-нибудь необычное?

Кроме того, что нас увезли в семибалльный шторм?

Кроме того, что я видела Айону снова, когда все остальные считали, что она уехала с острова?

Я отрицательно качаю головой, зная, что меня замучает совесть, но что хорошего может выйти из правды? Нет никакой пользы в том, что детективу станет известно о романе отца с Айоной. Дэнни уже признался, что убил ее.

Я замолкаю, внезапно обессилев. Харвуд бросает взгляд на часы, и я уже надеюсь, что мы закончили, потому что добавить мне больше нечего.

Однако у детектива наготове был последний вопрос, и он задает его, склонив голову и сведя брови:

– У Дэнни отмечались проявления жестокости?

– Нет, – решительно отвечаю я. И чувствую, как слезы подступают к глазам. – Никогда. Он был самым мягкосердечным человеком, которого я знаю. – В памяти проносится воспоминание о птице и объяснение Дэнни, что он завернул ее так плотно, чтобы не выронить. Я так хотела ему верить. – Вот почему сейчас происходит какая-то бессмыслица, – вырывается у меня.

Харвуд кивает и откидывается на спинку стула, жуя нижнюю губу и соображая, что мне сказать. Наконец он произносит:

– Ваш брат утверждает, что он и мисс Бирнс поссорились вечером восьмого сентября.

Я старательно прячу свою реакцию на эту дату. Это был наш последний вечер на острове перед тем, как мы уехали.

– Он сказал, что толкнул ее и она сорвалась с обрыва. Вы припоминаете что-нибудь связанное с этой историей?

Уставившись на детектива круглыми глазами, я ошарашенно качаю головой.

– Дэнни говорит, что больше он ее не видел, – заканчивает Харвуд.

– Но… ее же нашли зарытой на опушке леса!

– Так и было, – соглашается детектив.

– Как там Дэнни? – помолчав, интересуюсь я. – Как он себя чувствует?

– Кажется, он хорошо держится.

– Мне даже неизвестно о… – Я подбираю слова. – Я не знаю, где он жил все это время. Я не знаю о нем ничего, – добавляю я тише, застыдившись своей роли в нашем отдалении друг от друга.

– Он жил в Шотландии, – говорит Харвуд, когда я перевожу на него взгляд. – Вел весьма уединенный образ жизни. Вчера днем он пришел в полицейский участок Гервана [6].

Я киваю, хотя никогда не слышала об этом месте.

– Он пишет картины, создает скульптуры и продает через веб-сайт. Весьма талантливый человек.

– Он всегда был таким, – произношу я. – Детектив, вы спрашивали о моих браслетах дружбы…

– Мы нашли бисерный браслет в останках.

– Ясно, – меня передергивает.

Айоны не было в моем списке, она не покупала мой браслет, и я задаюсь вопросом, не браслет ли это Бонни, но Харвуд больше ни о чем не спрашивает. Вместо этого он говорит:

– Мисс Харви, ваш брат просит о встрече с вами.

– Правда?

– Если вы не возражаете…

– Господи, да, да, конечно!

– Отлично, – кивает он, пристально глядя на меня, и я затрудняюсь понять, действительно ли Харвуда устраивает моя готовность или он еще колеблется, позволить ли мне увидеться с братом. – Мы можем отвезти вас к нему отсюда, если хотите.

Остров Эвергрин

18 августа 1993 года

После того как Дэнни упал с дерева, Мария металась между стремлением оградить свою семью от Айоны и желанием оставить ее за семейным столом, чтобы наблюдать за ней более внимательно. В конце концов она выбрала последнее и вскоре поняла, что мотивы девушки были совсем не такими, какими показались ей сначала. Однако, как и следовало ожидать, было слишком поздно что-то предпринимать: когти Айоны крепко вцепились в семью Марии.

За десять минут до обеда Бонни не сводила глаз с сада. В животе противно холодело и замирало. Она надеялась, что Айона не появится. Она молилась, чтобы мать больше не звала ее, и точно окаменела, когда утром приглашение Айоне все-таки было небрежно брошено. Почему мать не видит, что Бонни не хочет дружить с Айоной? Разве матери не должны чувствовать, когда с детьми происходит что-то неладное?

Бонни пришлось принять это, улыбаясь и делая вид, что слова, сказанные накануне Айоной, не ранили ее, будто ножом. Если бы Бонни призналась в этом хоть кому-нибудь, даже себе, ее мир оказался бы разрушен.

«Черт», – подумала Бонни, когда Айона танцующей походкой вошла через боковые ворота. Бонни даже ощутила тошноту. Единственное, что она могла сделать, это навсегда забыть то, что сказала Айона. Выбросить это из памяти. Ко всему прочему она рискует потерять единственную подругу, которая у нее была.

К тому времени, когда Бонни спустилась вниз, Айона уже завороженно слушала очередную историю отца, а за ужином смеялась всему, что он говорил. Бонни не запомнила ни слова. Ей показалось, что мать тоже не слушает, ее внимание было сосредоточено на чем-то еще. Возможно, на Айоне, потому что мать часто поглядывала на нее, словно пытаясь рассмотреть ее глаза за солнцезащитными очками. Вдруг, перебив мужа, она произнесла:

– Айона, мы почти ничего о тебе не знаем. Расскажи нам о себе.

Бонни почувствовала, как подруга напряглась. Айона много рассказывала ей о своей жизни до Эвергрина, однако это совсем не годилось для беседы за обеденным столом. И даже если бы Айона когда-нибудь решилась раскрыть им все карты, то выдавала бы их по одной, как делала это с Бонни.

У Айоны была целая коллекция так называемых драгоценных камней, и она держала их при себе, но изредка, когда Бонни меньше всего этого ожидала, подруга подбрасывала один из них и отстранялась, наблюдая за реакцией Бонни, как будто только что зажгла фейерверк.

Бонни это не нравилось. Это уже не было похоже на начало лета, когда она, трепеща от счастья, ощущала себя частью мира Айоны. Теперь это почему-то казалось неправильным. В ответ на каждое откровение Айоны Бонни словно должна была тоже что-нибудь рассказать о себе. И всякий раз Айона указывала на различия между ними, на то, как повезло Бонни и как она должна быть за это благодарна.

Накануне Айона побывала в ее спальне. Она долго обшаривала комнату глазами, пока не заметила «снежный» шар, который Бонни подарили несколько лет назад. Взяв его в руки и сжав пальцами, Айона вдруг резко разжала их, подкатив шар к самому краю ладони. Бонни встревожилась и уже хотела протянуть руку, чтобы забрать его, ведь мама купила шар для нее. Но она понимала, что будет выглядеть глупо, если попросит Айону быть осторожней, поэтому ничего не сделала и только молча смотрела, как шарик катался из стороны в сторону.

Подруга усмехнулась.

– Ты знаешь, у тебя слишком много вещей, – сообщила она, откладывая шарик.

Бонни огляделась, собираясь возразить, однако не нашла слов. Это была правда, она всегда получала почти все, что просила. В детстве на дни рождения и Рождество ее заваливали подарками, а когда на одном из сеансов в «Останься-поиграй» Бонни заинтересовалась одной из игрушек, на следующий день у нее появилась точно такая же.

– У нас с тобой очень разная жизнь, – ласково проговорила Айона. – Как мы вообще стали подругами? – шутливо добавила она и крепко обняла Бонни. – Знаешь, я давно хочу тебе кое-что сказать.

Бонни совсем не ожидала, что подобное выплеснется из уст подруги. Если бы она могла знать, что ей придется услышать, она бы зажала Айоне рот, чтобы та не смела лгать.

Мария заметила, что Айона смутилась. В ответ на обычную просьбу рассказать о себе девушка лишь отмахнулась:

– О, мне почти нечего рассказывать.

От Марии не укрылось, что Бонни перестала есть. Ее вилка зависла по пути ко рту, и теперь Бонни медленно опустила ее на тарелку вместе с наколотым кусочком свинины.

Все, что хотелось сейчас Марии, – побольше узнать об Айоне. Она чувствовала себя уязвленной, ничего не зная о гостье.

Но Дэвид уже переменил тему разговора. Возможно, он заметил, что Айона не хочет откровенничать, а может, ему просто было безразлично. Мария осталась раздосадована.

Помогая Дэвиду собирать тарелки, она последовала за ним на кухню, где муж стал рассказывать ей, что видел утром Грэма. Мария прикусила губу, собираясь перебить его и сказать, что это сейчас не важно, когда муж спросил:

– Ты знаешь, что они продают дом?

– Что?

– Это идея Сьюзен, – подтвердил Дэвид, когда они остановились у раковины. – А ты ничего не знала?

– Нет, – Мария удивленно покачала головой. – Она не сказала мне ни слова!

– Странно.

Да, это было странно. Мария не могла понять, почему подруга скрыла от нее это. С другой стороны, Сьюзен в последнее время ходила сама не своя.

– Надо будет поговорить с ней, – произнесла она, когда Дэвид ее обнял.

– Ты ведь счастлива здесь? – спросил он. – Не хочешь уехать?

– С острова? – ахнула Мария. – Ни за что! С какой стати?

– Я просто спросил, – Дэвид улыбнулся и поцеловал жену в волосы. – В последнее время ты какая-то встревоженная.

Мария пожала плечами. Внезапно желание объяснить мужу, что ей нужно побольше узнать о подруге их дочери, показалось пустячным. Дэвид вышел и попрощался с Айоной, проводив ее до боковой калитки, а затем вернулся к раковине и принялся оттирать кастрюлю.

Заметив Бонни в дверях, Мария рассмеялась:

– Ты меня напугала, – сказала она. Но ее лицо вытянулось, когда Бонни гневно уставилась на нее. – Что случилось?

– Почему мы сюда переехали? – вдруг спросила дочь.

– Прости, что?

– Я спрашиваю, почему мы сюда переехали? Зачем перебрались на остров?

Мария невольно улыбнулась.

– Я тебе уже рассказывала. Мы хотели уехать из Бирмингема и начать новую жизнь. Твой папа увидел, что паром продается, и понял, что это прекрасная возможность…

– Да, я слышала эту историю. А какая была настоящая причина?

– Это и есть настоящая причина, – медленно ответила Мария, бросив взгляд на Дэвида, который появился позади Бонни со стопкой тарелок.

– Вы можете оба продолжать свою отрепетированную речь. Я надеялась, что хоть один из вас будет честным со мной, – резко сказала дочь и вышла из кухни.

– Что произошло? – негромко спросил Дэвид у жены. – Ты дрожишь.

– Я просто… – начала Мария, не сводя глаз с двери, за которой скрылась Бонни. – У меня такое чувство, Дэвид, что вот-вот все выйдет наружу.

Мария была права – очень скоро все действительно открылось. Но к чему она была совсем не готова, так это к тому, что ее предадут.

Настоящее

Глава 19

В отделении полиции я оказываюсь без пяти четыре. С тревожным холодком под ложечкой я безуспешно пытаюсь сосредоточиться на старом черно-белом фильме, который идет по телевизору в холле. Невидимые узлы внутри меня с каждым вдохом затягиваются все туже.

Когда меня наконец вызывают в комнату к брату, я чувствую, как от волнения тошнота подкатывает к горлу, но я хватаю сумку и пальто и иду за Харвудом по длинному коридору к закрытой двери в конце. Сейчас я так нуждаюсь в ком-то близком рядом с собой, но единственный человек, которому тоже полагается быть здесь, не приедет, даже если ее долго упрашивать. Кроме того, я так и не смогла заставить себя признаться сестре, что по собственной воле решила повидаться с Дэнни.

Спустя восемнадцать лет разлуки мне остается только догадываться, как теперь выглядит мой брат. В голове возникают неясные образы, большинство из которых, как я понимаю, просто версии двадцатидвухлетнего парня, каким я видела его в последний раз.

Голос детектива Харвуда возвращает меня к действительности:

– Мисс Харви, вы в порядке?

– Я не знаю, чего ожидать, – признаюсь я. – Я слишком давно его не видела. Он уже там? – указываю я на дверь.

– Да.

– Вы пойдете со мной?

– Нет, вы останетесь вдвоем с братом. Вы все еще этого хотите?

Я слабо киваю головой. Верю я ему или нет, но брат признался в полиции, что столкнул Айону с утеса, и, возможно, мне придется принять это как факт.

Харвуд распахивает дверь, и я захожу внутрь. За столом сидит человек, совсем не похожий на того, кого я представляла. Этому мужчине в следующем месяце исполнится сорок, у него короткие темные волосы, аккуратно подстриженные возле ушей, а надо лбом оставлен небольшой кок с едва заметным оттенком седины. Глядя в его широко раскрытые темно-карие глаза за очками в тонкой металлической оправе, я одними губами произношу его имя, ожидая, что мужчина отрицательно покачает головой и скажет мне, что я ошиблась кабинетом.

Дэнни поднимается, когда дверь за моей спиной закрывается. Я медленно двигаюсь к столу, смахивая выступающие слезы, однако когда подхожу совсем близко, брат снова садится. Все это время он не сводит с меня глаз.

Молча опустившись на стул, я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Мне хочется сказать Дэнни, что он хорошо выглядит. Что, несмотря на то что он, по его словам, сделал, брат выглядит красивым и умным. Его рот дергается, будто и Дэнни подыскивает нужные слова. Спустя целую вечность я прерываю молчание.

– Я скучала по тебе, – произношу я. Слова разлетаются в воздухе, и Дэнни поднимает глаза кверху, будто стараясь поймать их. На самом деле я знаю, что он изо всех сил сдерживает эмоции: так он делал в детстве, когда не хотел плакать, – смотрел поверх наших голов.

На мгновенье мы снова становимся детьми в домике на дереве, которые устроились на подушках и заняты каждый своим делом. Слезы катятся по моим щекам, и я шарю в сумке в поисках салфетки, а когда не нахожу ее, утираю глаза рукавом.

– Спасибо, что согласилась встретиться со мной, – говорит Дэнни глубоким хрипловатым голосом, совсем не тем, что мне представлялся, но, может, годы исказили мои воспоминания.

– Ну конечно. Я давно хотела тебя увидеть.

– Я имею в виду, за то, что ты пришла сейчас. Когда ты знаешь, что я сделал.

– Дэнни! – Я глубоко вздыхаю. – Ты же мой брат.

Он смотрит в сторону, уставившись в одну точку в углу комнаты. Мне хочется дотянуться до его рук, но я уже не вижу их, потому что Дэнни складывает их на коленях под столом. Мы снова погружаемся в тишину, которая давит на меня.

Я всматриваюсь в его лицо, пока сквозь черты мужчины не проступает прежний мальчишка: я вижу его за морщинками под глазами и легкой тенью щетины на щеках.

– Значит, ты жил в Шотландии? – спрашиваю я.

Дэнни кивает.

– Детектив упоминал место с названием Герван. Я понятия не имею, где это.

– На восточном побережье, – говорит Дэнни. – Я живу там неподалеку.

Я киваю, хотя для меня ничего не прояснилось.

– Детектив сказал, что ты продаешь свои произведения в Интернете?

– Немного. Я леплю, рисую. У меня есть веб-сайт, – Дэнни снова кладет руки на стол и смотрит на свои ладони, будто изучая их.

Я искала брата в Интернете сотни раз, но всегда безуспешно.

– Я пользуюсь другим именем, – будто прочитав мои мысли, произносит Дэнни. – Там я – Д. Смит.

– Я посмотрю, – заверяю я, не удивляясь, что он выбрал нечто не связанное с нашей семьей. – Рада тебя видеть, Дэнни, пусть даже в таких обстоятельствах, – я склоняю голову. Мои щеки пылают. – Знаешь, я всегда надеялась, что ты вернешься.

Дэнни шумно вдыхает и выпрямляется на стуле, и я некоторое время наблюдаю за ним, ожидая, пока он скажет мне то, что у него на уме.

– Ты никогда не хотел вернуться? – уточняю я.

Он качает головой:

– Я не мог.

– Я злилась оттого, что не знала, куда ты уехал. Я даже не могла представить, что с тобой случилось, – слезы снова дорожками текут по моим щекам, и когда Дэнни поднимает глаза, я замечаю, что его рука вздрагивает. Он смотрит на мое лицо широко распахнутыми от боли глазами, и мне кажется, что Дэнни готов заплакать и сам. Я поспешно утираю лицо. – А мама знала, где ты?

– Да, – тихо отвечает брат.

– Почему же она ничего мне не сказала? – потрясенно спрашиваю я.

– Не вини ее, она знала, что я хочу жить один. Ты же знаешь, я никогда не умел жить среди людей, – он слегка улыбается. – Мама старалась для каждого из нас сделать как лучше. Бонни ненавидела остров, я – город… – Он замолкает. – Как там Бонни?

– Прекрасно, – улыбаюсь я. – У тебя два замечательных племянника, Бен и Гарри. Им двенадцать и десять лет.

– Я не думаю, что она справится со всем этим, – он поднимает руку со стола, слегка взмахивая ею.

– Справится, – твердо говорю я.

Дэнни глубоко вздыхает и, выдохнув, произносит:

– Они мне не верят.

– Полиция?

– Я знаю это, – он смотрит мне прямо в глаза, будто умоляя поверить ему. – Но я говорю правду.

Я подаюсь вперед, пристально глядя на брата. Он не отводит взгляд, продолжая смотреть мне в лицо, и это дает мне уверенность в том, что Дэнни не врет.

– А почему ты решил, что тебе не верят?

– Мне задают разные вопросы, – он снова заводит глаза кверху, отчего лоб покрывается морщинами. – Говорят, ее похоронили в нашем саду?

– Не в саду, – поправляю я, – а в лесу. – Я ерзаю на жестком стуле. – Сразу за садом. Ты хочешь сказать, что не знал этого?

Он едва заметно качает головой.

– Дэнни, объясни, что именно ты хочешь сказать?

– Стелла, я убил ее, – произносит он едва слышно. – И я должен быть наказан за это.

– Но ты не закапывал тело!

– Я знаю, что сделал, – перебивает он. – Я знаю, что наверняка убил ее, и мне нужно, чтобы ты убедила в этом полицейских.

– Что значит – «наверняка»? – удивляюсь я.

– Ты можешь просто выполнить мою просьбу? – кричит Дэнни, ударяя по столу сжатым кулаком. – Я хочу сейчас же вернуться в камеру, – громко говорит он, оглядываясь. Здесь нет ни видеокамер, ни мигающих индикаторов, но через несколько секунд дверь открывается и на пороге появляется Харвуд.

– Дэнни… – начинаю я, однако брат закрывает лицо руками.

– Пожалуйста. Я просто хочу уйти сейчас, – произносит он в свои ладони, отказываясь смотреть на меня, когда я выхожу.

Глава 20

– Он сказал: «Я думаю, что наверняка убил ее», – пересказываю я Бонни наш разговор с братом по дороге из борнмутского управления полиции, куда меня отвез Харвуд. Я отскакиваю в сторону от машины, которая резко сворачивает к обочине, обдавая меня дождем из брызг.

– Не могу поверить, что ты все-таки поехала к нему. Ты же обещала не ездить!

– Нет, – резко говорю я, – ничего подобного я не обещала. Но речь о другом. Дело в том, что он сам не знает, Бон! Он говорит, что думает, что, скорее всего, убил, и кроме того, он не закапывал тело!

Я не уточняю, что Дэнни этого не утверждал.

– Тогда какого черта он признался? Конечно, он и убил, а теперь он скажет что угодно, лишь бы выкрутиться. Он сильно напуган.

– Дэнни не выкручивается, а, наоборот, хочет, чтобы я убедила полицию, что убийца он.

– Так в чем проблема?! – орет Бонни. – Скажи им это, и мы все сможем жить спокойно!

Я вздыхаю, открывая дверь машины и садясь за руль.

– Бонни, тебе совсем не хочется верить в то, что наш брат невиновен?

Она выдает сухой смешок.

– Ты действительно считаешь, что я хочу жить с тем фактом, что мой родной брат убил мою лучшую подругу? Только вот шансы не в его пользу, не так ли? Совсем не в его! Вспомни! Ты вспомни, сколько раз он делал что-то не то, – голос в трубке обрывается, и когда я смотрю на телефон, то замечаю, что сел аккумулятор.

Я еду прямо к сестре. Встретив, Бонни ведет меня на задний дворик, но по пути я замечаю Люка, лежащего на диване в гостиной.

– Тебе лучше? – спрашиваю я, задержавшись в дверях.

Приподнявшись, Люк оборачивается.

– О, привет, Стелла! – говорит он и бросает взгляд на жену, которая стоит рядом со мной, кипя раздражением.

– Пойдем, – резко говорит Бонни, дернув меня за руку и потянув к задней двери. – Он смотрит телевизор, а мы посидим здесь.

– А что Люк думает о Дэнни? – спрашиваю я, когда Бонни открывает бутылку лимонада и наливает нам по бокалу.

Сестра пожимает плечами:

– Не знаю.

Ее рука едва заметно дрожит.

– Что случилось?

– Мы поссорились. Потрясающее время! – Она закатывает глаза и направляется к дивану, ожидая, что я последую за ней. – У меня жизнь рушится, и в довершение всего эта ссора с Люком!

Вздохнув, я присаживаюсь рядом.

– Не могу перестать думать о нашей последней встрече с Айоной, – признается Бонни. – Эта мысль так и крутится в голове.

Я уже собираюсь задать вопрос, но Бонни не дает себя перебить.

– С ней можно было говорить обо всем, – ее глаза подозрительно блестят. Перехватив мой взгляд, сестра отворачивается. – Ты же помнишь, мы были неразлейвода. У меня никогда не было подруги лучше Айоны. Я любила ее.

– Я знаю, вы были очень близки, Бонни, – дипломатично отзываюсь я, подумав, что сестра всегда хотела, чтобы Айона принадлежала только ей. Помню, как синхронно двигались их руки, разрезая еду на тарелке, а когда за обедом я села рядом с Айоной, Бонни без церемоний стащила меня со стула. Мне никогда не позволяли трогать ее кукол Синди, и стоило Бонни заметить, как я примеряла ее ролики, она раскричалась так, что мама прибежала из глубины сада, ожидая увидеть одну из нас бездыханной на полу.

С какой бы черствостью Бонни ни относилась к Дэнни, Айона когда-то была ее лучшей подругой, поэтому сестре сейчас вдвойне тяжело.

– Было очень противно, когда полицейские расспрашивали о наших отношениях, копаясь в них и разбирая по частям. Я знаю, мы дружили всего несколько месяцев, но все равно… – Сестра замолкает.

– А о чем тебя спрашивали? – интересуюсь я, не уточнив, что похожие вопросы задавал мне Харвуд.

Бонни допивает лимонад и вертит в руке бокал, будто раздумывая – не налить ли еще. Ее движения выдают непривычную нервозность, однако я приписываю это волнению после допроса.

– Я ничего не сказала о нашей ссоре, – отзывается сестра, решительно ставя стакан на столик. – Это здесь ни при чем.

Она не ждет от меня одобрения своих слов, глядя куда-то в сторону, поэтому я не киваю в ответ. В конце концов, есть какие-то вещи, которые я тоже держу при себе. Ни один из нас, судя по всему, не был честен до конца.

– Это было так глупо, – бормочет сестра, снова открывая бутылку и наливая себе лимонада до краев.

У меня складывается впечатление, что Бонни ждет, когда я поинтересуюсь, о чем это она, но когда я наконец спрашиваю, она огрызается:

– Я же сказала, не важно! – Она с вызовом смотрит на меня, однако я лишь пожимаю плечами. – А о чем полицейские спрашивали тебя? – с досадой говорит она и почти презрительно добавляет: – Ты же почти не знала Айону!

– Именно это я им и сказала. И сообщила то немногое, что знала.

– А именно?

– Самое основное. Что она приезжала для того, чтобы готовить свою университетскую дипломную работу.

Бонни неожиданно смеется, а потом говорит уже спокойнее:

– Это была неправда.

– Что ты имеешь в виду?

– Она никогда не училась в университете. – Бонни внимательно наблюдает за мной, довольная, что застала врасплох, но я недоверчиво смотрю на нее, и сестра изменяется в лице. – Она так сказала.

– Но тогда… – я не свожу взгляда с Бонни, когда та поднимается с дивана. – Для чего же она приехала на Эвергрин?

Бонни дергает плечом:

– Она любила сочинять о себе разные истории. Это была одна из них. Извини, мне нужно в туалет.

– Бон! – повышаю я голос, но сестра удаляется, а вернувшись, первым делом спрашивает, говорила ли я с отцом. Я отрицательно качаю головой, не давая ей перехватить инициативу. – Ты не ответила на мой вопрос. Зачем Айона приехала на остров, если это не было частью ее учебного курса?

Бонни отворачивается к застекленной двери, ведущей во внутренний дворик:

– Понятия не имею.

Меня настораживают ее напряженная спина и сведенные плечи.

Иногда, когда люди лгут, они выдают себя тем, что быстро меняют позы. Их заставляет это делать волнение: я научилась замечать, как клиенты на моих консультациях вдруг поворачивают голову в другую сторону. Однако я умею разглядеть ложь и за неподвижностью тела, когда человек собирается перед конфронтацией. Бонни сидит как каменная, и я понимаю, что она прекрасно знает, для чего Айона приехала на Эвергрин.

С другой стороны, это может и не иметь отношения к делу, рассуждаю я, хорошо зная, что давить на Бонни бессмысленно. День выдался долгий, и я мечтаю выспаться в собственной кровати. Через полчаса я прощаюсь и иду к выходу. Когда я прохожу мимо гостиной, Люк вскакивает с кресла и тоже направляется к дверям.

– Я в магазин, – сообщает он Бонни, бренча ключами. Я целую сестру в щеку и обещаю позвонить утром, после чего выхожу вслед за Люком на крыльцо.

– Что у вас произошло? – спрашиваю я, когда мы идем по аллее.

Люк оглядывается и отвечает:

– Она не хочет со мной разговаривать. Даже о вашем брате рассказала только после допроса полиции.

– Ты шутишь?

Люк качает головой:

– Бонни запрещает мне говорить об этом мальчикам, но это безумие, потому что рано или поздно они все узнают и станут злиться, что мы скрыли это от них.

– Согласна. Дети должны узнать о происходящем, и желательно раньше, чем кто-то из приятелей расскажет им об этом.

– Она отказывается говорить о Дэнни, по крайней мере со мной, – Люк искоса смотрит на меня, но я качаю головой:

– Поверь, не только с тобой.

– Она все время отгораживается от меня и игнорирует мою помощь, и знаешь, – он снова оглядывается на дом, – честно говоря, я устал.

– Люк, не говори так!

– В трудные времена она никогда не хотела, чтобы рядом был я, всегда это была только ты.

Мне нечего возразить. Бонни часто повторяла – кровь не вода, и в последний раз я слышала от нее эту поговорку, когда забирала сестру из реабилитационной клиники.

«Как хорошо, что ты рядом, Стелла!» – повторяла Бон. У ее ног стоял собранный маленький чемодан, и сестра смотрела на меня большими круглыми глазами ребенка, как будто старшей сестрой была я. Полные оптимизма, в тот день мы верили, что Бонни больше не вернется в клинику.

«А как же иначе?» – пожимаю я плечами. Я не удивилась, когда Бонни позвонила мне, а не Люку, и попросила забрать ее и отвезти домой.

«Кто мне еще поможет?» – сказала она тогда.

Жаль, что я не могу напомнить ей поговорку о крови и воде, когда речь заходит о Дэнни.

Ключи Люка позвякивают в его руке.

– Ты же знаешь, это был не тот случай, когда я не хотел быть рядом с ней.

– Знаю, – подтверждаю я, хотя мне не нравится, что зять говорит в прошедшем времени.

Люк хмурится, глядя себе под ноги и отшвыривая камушек носком ботинка.

– По-моему, она снова начала пить, – вдруг произносит он. – Конечно, я не знаю наверняка, она никогда не признается мне в этом, тем более что Бонни научилась отлично это скрывать.

– Черт. Вот черт. – Глубоко дыша, я запрокидываю голову. Я заметила сегодня в ее действиях что-то неправильное, однако не хотела даже предполагать худшее.

– Прости, Стелла, но я не мог промолчать. – Люк качает головой, и в глазах у него блестят слезы. – Я знаю, что тебе сейчас не до этого.

За все эти годы я не раз уходила от сестры с тревожным чувством, что все опять катится под откос. Когда Бонни выходила из реабилитационной клиники, в ее первые недели трезвости я постоянно была на взводе. Я всегда знала, когда она снова срывалась, выпивая стаканчик, по характерным признакам, которые легко считывались: на лице Бонни появлялось виноватое выражение, а ее пальцы вечно что-нибудь теребили из страха, что ее разоблачат. С годами, когда сестра избавилась от своей зависимости, читать знаки стало сложнее, хотя я никогда не переставала наблюдать.

В другое время я бы уделила этому больше внимания.

Вернувшись домой, я захлопываю за собой входную дверь, злясь на себя и еще больше на Бонни. Последнее, что мне сейчас нужно, – чтобы все мое внимание сосредоточилось на ней одной. Я бешусь от навязчивой мысли, что именно с такой целью Бонни это и делает. Сейчас я нужна Дэнни.

Рухнув на кровать, я окидываю взглядом фотографии в моей комнате. Снимки из прошлого смотрят на меня.

Мы с мамой на пляже – ветер развевает наши волосы над головами, и мы хохочем, глядя друг на друга.

Вот мы с папой на пристани – он присел на корточки, чтобы быть вровень со мной, и широко улыбается. У нас обоих в руках мороженое, мы сидим, прижавшись щеками друг к другу, и на носу у меня белое пятнышко от папиного рожка, которым он в шутку мазнул меня.

Почти на всех снимках папа в клетчатой кепке, той самой, которую мама подарила ему на день рожденья. Он поклялся никогда не снимать ее и, насколько помню, надевал ее каждый день. Кепка была на нем и в тот раз, когда я видела его с Айоной, и это делает его обман еще тяжелее.

Я отворачиваюсь, переведя взгляд на фотографию на каминной полке: мы с Джилл стоим, так крепко сплетя руки, будто охраняем нашу неразрывную дружбу.

Вот Бонни, Дэнни и я чинно выстроились друг рядом с другом, словно нас не связывает ничего, кроме общей крови.

А вот мы с Дэнни в домике на дереве. Я покатываюсь со смеху, видимо над какой-то маминой шуткой, а Дэнни, как всегда, сидит с бесстрастным видом и смотрит куда-то вдаль.

Я поворачиваюсь на бок, подтягивая к себе колени и обхватив их руками, и закрываю глаза, чтобы больше не видеть фотографий. Стены будто надвигаются на меня, и я чувствую, как мне трудно дышать.

И уже не в первый раз я завидую Бонни, что у нее есть то, что позволяет ей забыться.

На следующее утро я звоню папе: нужно поговорить о Дэнни.

– Это я, Стелла, – говорю я, когда трубку снимает Оливия.

– О Сте-елла, – длинно выдыхает она, словно получив удар в живот. – К нам приходила полиция, они хотели допросить твоего отца! Твой брат арестован за убийство.

– Знаю. Именно поэтому я и звоню.

– Я сказала им, что Дэвид ни в коем случае не будет с ними говорить. Он болен, у него де-мен-ци-я! – кричит Оливия, будто мне ничего не известно об этом. – Они говорят, что могут пригласить к нему врача и совершеннолетнего представителя, но не меня, – продолжает она. – Якобы это должен быть кто-то посторонний!

– Вы говорили об этом с папой? – интересуюсь я.

– Он же все путает, он как в тумане. По-моему, полицейских он разочаровал.

– Что он вам сказал?

– Ничего, он отказывается разговаривать на эту тему. Как я ни пытаюсь, он замыкается в себе, и я не знаю… – Она замолкает и добавляет тише: – Не знаю, не нарочно ли он это делает.

– Могу я поговорить с ним?

– Нет, – слишком резко бросает Оливия, но поясняет: – Я же говорю – он нездоров. Сегодня еще не вставал. У него истощение. – На какое-то время мы замолкаем. – Если твой брат… Если он сделал то, в чем признался, то Дэвид должен был знать, правда? Он бы знал?

– Не уверена, – отвечаю я, не сомневаясь, что так оно и было. – Есть шансы, что Дэнни этого не совершал.

– Ума не приложу, что мне делать, – продолжает Оливия, будто не слыша меня, и я отмечаю, что впервые застаю ее в таком состоянии, когда она принимает мою поддержку и не скрывает своей беспомощности.

Несмотря ни на что, я этому рада. Заверив ее, что все образуется, я прошу передать папе, чтобы он позвонил мне, как только сможет.

Я вешаю трубку, но сразу успокоиться не получается. Сегодня пятница, и в первой половине дня я должна быть в офисе для встречи с новым клиентом.

Однако существует слишком много вопросов, которые не дают мне покоя. Я расхаживаю по кухне взад и вперед, готовя завтрак и забывая на ходу, что я делаю. Как я смогу быть полезной для своих клиентов, если мои мысли до сих пор занимает фраза Бонни: «Айона любила сочинять истории».

Я начала понимать, что если Айона приехала на Эвергрин не с целью учебы, значит, она замышляла нечто важное.

В конце концов я решаю поехать к отцу, когда закончу работу. Мы должны поговорить с ним с глазу на глаз: только он может дать мне недостающие кусочки головоломки.

Остров Эвергрин

23 августа 1993 года

Мария не сдавалась. Несмотря на уклончивые ответы Айоны, она пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы узнать о девушке как можно больше. Уже тогда она чувствовала – выяснить, что Айона делает на острове, жизненно важно для безопасности их семьи.

Но к концу августа Мария почти не продвинулась в своем предприятии. В тот день она переправилась утренним паромом на материк и бродила по гавани, наблюдая за людьми, рассматривая дорогие яхты и прогуливаясь по магазинам. Она приехала одна и была погружена в свои мысли, когда вдруг в одном из переулков заметила Айону, свернувшую в магазин одежды. За ней шла еще одна девушка, однако с того места, где Мария стояла, ей не удалось разглядеть, кто это был. Забавно, но она вдруг вспомнила о Бонни – что ее дочь сейчас делает без любимой подруги?

Несмотря на предположение Дэнни, что Бонни уже не так счастлива в обществе Айоны, дочь снова ходила за подругой тенью, хотя их дружба теперь действительно казалась более односторонней, чем раньше.

Мария спохватилась, что бродит на виду по магазину, и поспешила укрыться в уголке, с удивлением слушая, как Айона болтает с Тесс Карлтон. Подслушивать было стыдно и нелепо, и если ее заметят, придется сделать вид, что она находилась там все это время, но, несмотря ни на что, Мария, прячась, с жадностью ловила обрывки разговора сквозь громкую музыку.

– Я так рада, что мы подруги, – говорила Айона, держа Тесс под руку и вытягивая со стойки то одну, то другую вещь. – Здорово, когда можно с кем-то поговорить обо всем!

Тесс просияла от радости, а Мария нахмурилась, едва сдерживая раздражение. Ей были хорошо знакомы эти приемы, которыми Айона пользовалась в отношениях с Бонни.

– Сразу видно, они понятия не имеют, что с ним делать, – продолжала Айона.

Мария почувствовала, как ее щеки запылали.

– Честно говоря, он меня просто пугает. Не переношу, когда он таращится на меня через стол. Мне жалко Бонни, но… – Айона замолчала. – Родню не выбирают, – дерзко закончила она.

У Марии кровь отлила от лица.

– То, что произошло в пещере, было так забавно, правда? – продолжала Айона.

– Не знаю… Он здорово расстроился, – отозвалась Тесс.

– Пустяки, – отмахнулась Айона. – Я думаю, он заслужил, чтобы его проучили, хотя не уверена, что это помогло. Каждый раз, когда я оглядываюсь, он всегда где-то рядом, будто собирается незаметно подкрасться!

Тесс не ответила.

– Ладно, есть кое-что поважнее. Почему ты скрываешь от меня, что вы уезжаете с острова? – продолжила Айона.

Мария замерла одновременно с Тесс.

– Как уезжаем? – ошеломленно переспросила девочка.

– Ваш дом выставлен на продажу. Разве ты не знала?

Мария представила, как Тесс качает головой. Сьюзен лишь недавно подтвердила это Марии, так откуда же, черт возьми, узнала Айона? Было понятно, что Сьюзен не хотела афишировать продажу дома, поэтому Карлтоны не поставили доску с объявлением об этом.

– Будет очень жаль, если ты уедешь. Особенно теперь, когда мы так подружились.

– Наверно, – неуверенно отозвалась Тесс, явно сбитая с толку. Что же задумала Айона? Мария не сомневалась, что эта странная дружба с Тесс не имеет ничего общего с желанием, чтобы та осталась на острове.

– Может, тебе поговорить с… – начала Айона, когда Мария вдруг споткнулась, потеряла равновесие и налетела на стойку с вешалками. Она схватилась за нее, чтобы не упасть и не зашуметь. Девочки ничего не заметили, и когда дверь магазина распахнулась, впуская новую посетительницу, Мария поспешила ускользнуть прежде, чем ее увидели. С колотящимся в горле сердцем она побежала на паром, бессовестно преданная девушкой, которую каждый вечер приглашала за свой стол.

Захватив альбом и карандаши, Дэнни отправился к полоске пляжа, тянувшейся вдоль Пайнклиф-аллеи. Он знал одну небольшую поляну, где Стелла и Джилл любили секретничать. Девочки называли ее своим тайным местом, хотя на острове любой мог его найти. Никто не ходил туда только потому, что рядом с поляной не было хорошей дороги. Стелла сегодня дома, и Дэнни знал, что он ее не побеспокоит.

Ему тоже нравилось это место на вершине утеса – оттуда открывался великолепный вид на море и соседние острова. Дэнни приходил сюда, когда ему хотелось побыть одному.

Но сегодня, едва он достал карандаши из футляра, за спиной послышался какой-то звук, что заставило Дэнни инстинктивно вжаться в заросли можжевельника. Он понимал, что ведет себя глупо, однако часто делал так не задумываясь.

Сердце совершило сальто, когда он разглядел Айону. Должно быть, она вернулась на последнем пароме – мальчик видел, как она уехала утром. А теперь девушка шла не спеша прямо навстречу, спрятав глаза за большими темными очками и мурлыча неизвестный мотивчик.

Дэнни втиснулся еще глубже в кусты, молясь, чтобы Айона его не заметила. После того нелепого случая, когда он сорвался с дерева, Дэнни старался быть осторожнее. Айона неторопливо приближалась, а поравнявшись, присела и затихла.

Дэнни затаил дыхание, но она, должно быть, уже услышала его короткие и резкие вдохи. Он ждал, что Айона отведет ветви и потребует, чтобы он объяснил ей, почему снова за ней следит.

Однако девушка, сдвинув очки на макушку, улыбалась своей прелестной странной улыбкой, которую так трудно передать на бумаге.

Впрочем, у Дэнни уже начало получаться. Он делал ее глаза темнее, чтобы нельзя было заглянуть в ее душу, изгибал губы под легким углом, и тогда сходство становилось невероятным. Дэнни задавался вопросом, видят ли остальные столько разных лиц у Айоны, сколько видит он. И каждое из них он запечатлел в своем альбоме.

– Надеюсь, что ты не следишь за мной, – заявила она, и это было просто нелепо, потому что Дэнни пришел сюда первым.

Дэвид поставил стул для Айоны рядом с собой. Она была такой приятно теплой и душевной девушкой. Он радовался ее присутствию и уже хотел спросить, как она провела день на материке, но Мария опередила мужа:

– Дэвид, ты не мог бы зажечь свечи?

Он с улыбкой взглянул на жену и встретился с ее жгучим взглядом. Уже пару недель Мария пребывала в странном настроении, и Дэвид начал от этого уставать. Стояло лето, их любимое время года, и все должны были быть счастливы. Если Мария не хотела, чтобы Айона так часто приходила к ним на ужин, что, как он подозревал, и было причиной беспокойства жены, почему бы ей просто не сказать об этом прямо?

Дэвид зажег фитили, пока Мария накладывала чили Стелле и передавала ложку Бонни. Айона, вероятно, почувствовала холодность хозяйки, однако не подала вида, проявив такую деликатность и мудрость, которых не было у его жены.

Откупорив вино, Дэвид понюхал пробку, хотя понятия не имел, каким должен быть аромат. Когда он поставил бутылку на стол, Айона схватила ее и налила себе полный бокал.

Краем глаза он заметил пристальный взгляд Марии. Бонни тоже во все глаза уставилась на бокал подруги. Дэвид собирался уже сказать Бонни, что она тоже может попробовать капельку, если захочет, но удержался, не желая подчеркивать разницу девочек в их возрасте.

Дэвид с удовольствием жевал стейк, когда Мария с требовательной интонацией в голосе вдруг спросила через весь стол:

– Скажи нам, Айона, где ты жила до того, как приехала на Эвергрин?

Господи, она опять за свое!

Чтобы разрядить атмосферу, Дэвид решил в этот раз подыграть жене:

– Мария права, мы совсем ничего не знаем о твоей семье.

Он ласково улыбнулся. Кожа на шее Айоны из розовой стала почти красной.

– С пяти лет я много переезжала с матерью, – коротко ответила она.

– Как путешественники? – вставила Стелла.

– Вроде того.

– А вы жили в домах?

– Конечно, в домах, где же еще, – отрезала Мария, не сводя взгляда с Айоны. Дэвид ощутил невероятную неловкость от направления, которое принял разговор.

– Многие путешественники живут в фургонах, – не присмирев, продолжала Стелла.

– Да, мы жили в доме, но ничего подобного тому, что есть у вас, там не было, – повернулась к ней Айона. – Ничего такого прекрасного, как то, в чем выросла ты с братом и сестрой.

Дэвид искоса поглядел на гостью. В голосе Айоны отчетливо слышались зависть и ревность, но, с другой стороны, нетрудно было понять почему.

– Мы жили в домах гораздо хуже этого, – продолжала Айона.

– Твоя мама не скучала, когда ты переехала сюда? – спросила Стелла. Айона громко расхохоталась. Бонни резко выпрямила спину и сидела очень напряженно, и только ее руки двигались, пытаясь поддеть вилкой горошек, который все рассыпался.

– Не думаю, чтобы она по мне скучала, – отсмеявшись, с улыбкой произнесла Айона, и Дэвиду показалось, что улыбка плохо вяжется со смыслом слов. – Моя мать не была, что называется, хорошей женщиной. Она совершала поступки, которые тебе и не снились.

– Да? – Глаза у Стеллы расширились, и Дэвид решил вмешаться, пока девушка не сказала что-нибудь не подходящее для детских ушей.

– А откуда ты родом? – спросил он.

Наступила пауза, и он молча ждал ответа, борясь со странным нехорошим предчувствием.

Айона повернулась к нему, сверкнув новой улыбкой:

– Из Бирмингема, Дэвид. Я родилась в Бирмингеме.

– Чудесно, – улыбнулся он в ответ, стараясь не глядеть на жену. Он отлично знал, о чем сейчас думает Мария. Ему предстоит развеивать ее тревоги, когда после ужина жена прибежит к нему в панике.

Они уехали из Бирмингема семнадцать лет назад, оставив там и мать Марии, Джой. С тех пор Дэвид ни разу туда не наведывался и, откровенно говоря, был бы рад больше никогда не видеть этого места. Ему тоже стало не по себе, однако он подавил беспокойство. Это же Айона, в конце концов. Волноваться было не о чем.

Настоящее

Глава 21

Мне удалось втиснуть в график четыре пары клиентов, одну за другой, но это означает, что к тому времени, когда я сяду в машину, чтобы поехать к отцу, единственное, в чем я буду нуждаться, – это поскорее рухнуть в свою постель и отключиться. По дороге я размышляю, не нужно ли мне самой поговорить с кем-нибудь по душам, как предложила Таня, вглядевшись в мое бледное и напряженное лицо.

Я согласилась, что это облегчило бы мою ношу, но когда она сообщила мне, что нашла номер телефона моего бывшего консультанта, я отмахнулась от ее предложения. У меня не было ни сил, ни желания заново открывать эту банку с червями; мой собеседник должен знать по крайней мере часть истории. И есть только один человек, который приходит мне на ум.

Не давая себе времени на размышления, я набираю номер единственного человека в мире, который знает столько же, сколько знаю сейчас я.

– Привет, Стелла! Очень рада вас слышать, – отзывается Фрея. – Я тут кое-чем занята, а как поживаете вы?

– Хорошо, – машинально отвечаю я, прежде чем признать: – Вообще-то не очень. – Мои пальцы теребят нитку, торчащую из подола кардигана, в то время как пальцы другой руки барабанят по рулю.

– Хотите рассказать? – спрашивает она через секунду. – Может, встретимся позже?

Нет. Потому что ты журналистка и тебе не стоит доверять.

Да. Потому что я не знаю, к кому еще обратиться.

Оставив без внимания ее предложение, я произношу:

– Я вчера видела Дэнни.

– Вот как? – тут же оживляется Фрея.

– Он выглядит совсем иначе, чем я себе представляла. Гораздо лучше.

– Ну, это прекрасно, – говорит она ровным голосом. – Он рассказал, что произошло?

– Нет. Вернее… – Я колеблюсь. – Он сказал, что полиция ему не верит.

Фрея, судя по звуку, быстро втягивает ноздрями воздух.

– Интересно.

– Понятия не имею, что и думать.

– Но Дэнни утверждает, что убил ее?

Я снова не отвечаю.

– Меня подробно расспрашивали об Айоне. Это заставило меня подумать, что мы о ней слишком мало знаем.

– Понятно, – осторожно произносит Фрея.

– Фрея, забудьте все, что я наговорила. Просто в моей голове все перемешалось.

Я слышу в трубке, как она стучит по клавиатуре.

– Вы записываете мои слова?

– Да что вы, нет, конечно! Выполняю задание шефа. Простите. О чем мы говорили? Значит, Дэнни утверждает, что он ее убил?

Я вздыхаю.

– На самом деле он сказал «наверняка убил».

– Что он имел в виду?

– Понятия не имею. Я сама хотела бы знать.

– Стелла, извините, я могу вам перезвонить?

– Конечно, – отвечаю я, но Фрея уже вешает трубку, и я чувствую, что я ошиблась, доверившись ей.

К отцу я приезжаю совсем беспомощной и подавленной. Папа открывает мне дверь, одетый в тонкий хлопчатобумажный синий халат до колен и полосатые пижамные брюки. Поглядев на меня без выражения, он качает головой. Возникает минутная неловкость, пока мы стоим в дверях.

– Папа, сейчас пять часов вечера, а ты все еще не одет, – мягко упрекаю я.

– Ты слишком рано приехала, я ждал тебя позже.

– Я не говорила, что приеду. Можно войти? – Я киваю на коридор, и отец наконец распахивает дверь и впускает меня, задерживаясь у подножия лестницы. – Может быть, ты поэтому и удивился, увидев меня? – с надеждой спрашиваю я, пока отец напряженно вглядывается в мое лицо.

Он снова отрицательно качает головой. Мое сердце колотится, пока я решаю, нужно ли подсказать ему, кто я, когда он вдруг выкрикивает:

– Стелла!

– Да, папочка? – Когда я поворачиваюсь, он улыбается мне. Каждый раз, когда это происходит, мурашки бегут по моей спине. – Может, мне приготовить нам по чашечке чаю? Ты уже пообедал?

– Я? Э-э-э… – он нахмуривается.

– Ничего, не волнуйся, – мое сердце разрывается на части. – Я все-таки сделаю нам по сандвичу.

– Нет, не надо, милая, я не голоден. – Папа прикладывает ладонь к плоскому животу. – А в котором часу ты должна была приехать? – спрашивает он, проходя за мной на кухню и наблюдая, как я ставлю чайник.

– Я не должна была, пап, просто приехала, и все.

– А-а, ну ладно.

– Как ты себя чувствуешь? Оливия сказала, что ты приболел? Что-то с желудком?

– Да, детка, наверно. Я все сплю и сплю, и в голове все плывет. – Его руки, лежащие на столе, дрожат. Когда чай заварен, я передаю ему кружку и присаживаюсь рядом, взяв папины ладони в свои, и думаю о том, как много времени упущено и не слишком ли поздно теперь.

– Погода хорошая, – говорю я, кивая на улицу. – Прохладно, зато дождь перестал.

Отец переводит взгляд на заднюю дверь: через дверное стекло виден маленький ухоженный садик.

– У меня был… э-э-э… – он дергает пальцем, подыскивая слово. – Ну… Человек.

– Человек?

– Да, – папа начинает волноваться. – Но формы на нем не было. Ты понимаешь, о чем я?

– Детектив?

– Да! – Он хлопает ладонью по столу. – Детектив приходил вчера и хотел со мной поговорить.

– Он задавал вопросы?

– Что ты, родная! – папа выразительно смотрит на меня, будто я и сама должна это знать.

– Ты понял, о чем они хотят поговорить?

Папа приподнимает плечи и разводит руками.

– Наверно, о Дэнни, – подсказываю я. – И о теле, которое нашли на острове.

– Помнишь, какой домик на дереве я вам построил? – расплывается в улыбке папа. – Я почему-то начал часто о нем вспоминать.

– Помню, – грустно улыбаюсь я.

– Целую неделю его сколачивал, и вы с Дэнни просто сгорали от нетерпения в ожидании, когда все будет готово. Я укрепил его на дубе. Надеюсь, домик все еще там.

– Думаю, да, – соглашаюсь я с упавшим сердцем.

– Тебе нравилось подолгу сидеть в нем, а Дэнни проводил там больше времени, чем на земле. Он всегда был там, – говорит папа, но его взгляд мутнеет. – Ваша мама считала, что мальчика надо оставить в покое, а я возражал.

– Вот как? – оживляюсь я, заинтригованная этой разницей во мнениях, которую, насколько я помню, никогда не замечала.

– Ваша мама слишком опекала их обоих, – бормочет папа еще тише, – особенно Бонни.

– Неужели, папа?

Отец вскидывает глаза, словно спохватившись, что говорит вслух.

– Мария всегда была прекрасной матерью, – заявляет он. – Она обожала вас всех троих. Вы не должны это забывать.

Я улыбаюсь и опускаю глаза.

– Мне кажется, полиция хотела поговорить с тобой о Дэнни.

Папа рассматривает свои худые пальцы, обтянутые сухой кожей, и кисти рук, покрытые старческими пятнами.

– Тебе что-нибудь известно? – Я тянусь к его рукам, которые снова дрожат – кончики пальцев выбивают еле слышную дробь на столе. – О том, что произошло с Айоной?

Его глаза начинают наполняться влагой, и я мягко сжимаю папину руку.

– Ее нашли на острове, – произносит он.

– Да, но знаешь ли ты еще что-нибудь? – настаиваю я. – Как ты думаешь, Дэнни имеет к этому какое-то отношение?

Отец поднимает на меня глаза. Тонкие губы разжимаются, и он издает тихий стон:

– О-о-о… Боже мой, Стелла, я не знаю. Все может быть. Я думаю, наверно, он это сделал.

Сердце срывается в бешеный галоп. Я отдергиваю руку. Теперь, когда отец сказал это, я вдруг понимаю, что это далеко от того, чего я от него ожидала.

Папа хмурится, отчего лоб покрывается глубокими морщинами, и начинает водить пальцами по столу, будто пытается что-то сказать, но не в силах подобрать слова. Наконец он произносит совсем невпопад:

– Я так любил мой паром… Мне так нравилось управлять своей лодкой.

– Это правда, папа, – шепотом подтверждаю я. – Я часто приходила на пристань и ждала, когда ты вернешься.

– Да, ты всегда прибегала меня встречать. Когда-то мы были счастливы там, – говорит отец. – И ты радовалась больше всех. Ведь ты родилась на острове.

– Знаю, Энни Уэбб помогала мне родиться, – я улыбаюсь, вспомнив историю, которую часто просила родителей пересказать для меня. – Вы с мамой говорили, что я ни за что не подождала бы до материка.

Папа чуть приподнимает плечи.

– Слава Богу, что рядом оказалась Энни, – продолжаю я. – Ей пришлось делать все, что делает акушерка.

– Энни всегда была рядом, – соглашается папа уже не так меланхолично, и я боюсь, что он снова сейчас замолчит, однако он неожиданно добавляет: – Мы бы не переехали на остров, если бы не она.

– Вы знали Энни до Эвергрина? – изумляюсь я.

– Может, это и не ее рук дело, – продолжает он, водя пальцем по столу и не глядя на меня, явно раздраженный какой-то мыслью. – Может, это сделала Джой.

– Бабушка? – уточняю я.

Отец пожимает плечами.

– Да, но об этом тебе лучше спросить твою маму.

– Но я не могу, папа, – шепчу я, наклоняясь к нему. – Маму больше нельзя ни о чем спросить.

Отец поджимает губы и тяжело вздыхает.

– Да, думаю, что тебе и не стоит этого делать. – Откинувшись назад, он смотрит на меня: – Как у нее дела? Она здорова?

Я мелко трясу головой из стороны в сторону.

– Папа, она же…

– Я сожалею, что так получилось между ней и мной, – тихо добавляет он. – Я никогда не хотел, чтобы ей было больно. Никогда не хотел, чтобы мы расстались.

– О, папа. Что случилось со всеми нами? – говорю я, утирая слезы.

– Я ее очень любил… – Он хмуро опускает голову. – Ты останешься на чай? Оливия, кажется, скоро придет.

Я бросаю взгляд на часы, а папа поднимается и направляется к раковине, выглянув в сад.

– Папа, ты же помнишь Айону? – спрашиваю я.

– Да, – тихо отзывается он.

– Ты не знаешь, зачем она на самом деле приезжала на Эвергрин? Ведь она не училась в университете.

Я внимательно наблюдаю за ним и вижу, как напрягаются его плечи.

– Айона кого-то искала, – произносит он. – Но, по-моему, так и не нашла.

– Кого?

Отец качает головой. Когда он оборачивается, опираясь руками о край раковины, то вид у него снова взволнованный.

– Все это уже не имеет значения, – говорит он. – Много воды утекло с тех пор.

– Кое-что по-прежнему важно, – возражаю я. Отец смотрит на меня вопросительно. – Я видела тебя, папа, – выдаю я и тут же вспоминаю слова моей клиентки: «Узнав правду, я лишилась возможности жить в неведении». – Я вас застала, – продолжаю я уже не так уверенно. – Тебя и Айону. У вас был роман?

Папа недоверчиво смотрит на меня.

– Что? Нет! – кричит он. – Как ты вообще могла такое… – Он неистово трясет головой и округленными глазами обводит комнату, как испуганный ребенок. – Где Оливия?

– Папа, прости, – я встаю, чтобы подойти к нему. – Я не хотела тебя расстраивать.

Отец выходит из кухни, и я бегу за ним, увидев, что он остановился у входной двери, сжимая и отпуская край перил.

– Я не… – Он смотрит на лестницу и затем на меня, что-то ища глазами, но я не понимаю, что ему нужно. – Я не знаю, что я делаю, – признается он наконец с перепуганным видом.

Я беру его руки в свои и чуть сжимаю.

– Все будет хорошо, – уверяю я, и папа смотрит на меня с таким ожиданием, что мне хочется расплакаться: он ждет, что я каким-то чудом все исправлю.

Внезапно в замке поворачивается ключ, и входная дверь распахивается. Мощная волна знакомых духов, от которых у меня першит в горле, врывается в коридор раньше самой Оливии.

Перешагнув порог, она громко захлопывает за собой дверь. Ее взгляд мечется между мной и папой и останавливается на наших сжатых руках.

– Что случилось? – спрашивает Оливия, роняя сумочку и хватая отца за локоть. Отработанным движением она разворачивает мужа к себе, заставив нас разомкнуть руки. Оливия снова завладела папой. Дэвид, что здесь происходит? – требовательно спрашивает она.

Мы обе с ужасом наблюдаем, как из уголка его глаза скатывается слеза и бежит по щеке.

– Кто-нибудь из вас объяснит мне, что, черт возьми, происходит? – поворачивается она ко мне.

– Я приехала поговорить со своим отцом.

– Дэвид, почему бы тебе не одеться?

Папа послушно кивает и поднимается наверх. Оливия продолжает сверлить меня взглядом.

– Мне нужно было с ним поговорить!

– Ты хуже полицейских, – шипит она. – Вместе с ними преследуешь его.

– Его сын в тюрьме! – кричу я. – Он признался в убийстве. Я должна знать то, что знает папа.

– Я обратилась к врачам и адвокатам, чтобы они подтвердили, – решительно заявляет Оливия. – Дэвид не в том состоянии, чтобы его таскали по полицейским участкам и часами допрашивали о том, что произошло четверть века назад. Он моего имени иногда не помнит! – вопит она, хлопнув ладонью по своей груди.

– Но прошлое он не забыл, – возражаю я. – И вы это знаете.

В машине я с силой бью по рулю, случайно задев сигнал, отчего старушка на улице, остановившись, оборачивается. Не обращая на нее внимания, я откидываю голову на подголовник и закрываю глаза. Я сжимаю челюсти так сильно, что скрипят зубы и сводит мышцы.

Шаря по карманам в поисках мобильного телефона, я нащупываю листок с предупреждением, который все еще лежит там. Вынув его, я разворачиваю и машинально пробегаю глазами.

Мне не понравится то, о чем я узнаю?

Бессмыслица. Если кто-то знал, что мой брат убил Айону, то зачем им хранить это в секрете? Зачем угрожать мне, если можно обратиться в полицию?

Я поднимаю взгляд и смотрю в лобовое стекло. Разве что есть еще какая-то тайна, разоблачения которой они не хотят.

Глава 22

Ранним субботним утром меня снова вызывают в комнату для допросов к детективу Харвуду, и на этот раз он выглядит более взволнованным.

– Ваш брат непреклонен. Он настаивает, что именно он убил мисс Бирнс, – сообщает он мне. Как и я, детектив пытается докопаться до правды, но у него плохо получается, а время работает против него.

Дэнни держат под арестом почти двое суток, и, наведя справки, я узнаю, что для допросов у полицейских есть только девяносто шесть часов. Это означает, что к утру понедельника полиция будет вынуждена либо предъявить моему брату обвинение, либо отпустить его.

– Он утверждает, что договорился встретиться с ней вот в этом месте, у края скалы, – Харвуд протягивает мне карту Эвергрина, тыча ручкой в какую-то точку. Я вглядываюсь в оставленную отметину, делаю глубокий вдох, а затем возвращаю ему карту:

– Спасибо, я точно знаю, где находится этот утес.

– Как вы считаете, почему он решил встретиться с ней именно там?

– Даже не представляю, – отзываюсь я, умалчивая о том, что это именно то место, где мы встречались с Джилл. Наша с ней секретная поляна. Единственное объяснение, которое напрашивалось само: – Дэнни не хотел, чтобы их увидели.

Однако, без сомнения, это и то место, где я видела своего отца и Айону. Я закрываю глаза, стараясь прогнать болезненное воспоминание, но тщетно. Папа вчера категорично настаивал, что романа между ним и Айоной не было, и все же я видела его – я уверена! Я ясно помню его вечную клетчатую кепку, и именно к ней возвращаются мои мысли.

– По словам Дэниела, здесь они с мисс Бирнс подрались, он толкнул ее и увидел, как она сорвалась с обрыва, – детектив снова тычет ручкой в карту, оставляя точку на узкой полоске пляжа под скалой. – Однако рассказ вашего брата не согласуется с данными экспертизы и местом обнаружения останков – вот здесь, в этой точке. – Харвуд обводит пальцем то место рядом с нашим домом, где было найдено тело. – Кто мог сюда попасть?

– Да кто угодно, – искренне отвечаю я. – Это край леса, любой мог бы туда пойти – и жители острова, и гости… – Я замолкаю.

– Значит, туристы, приезжавшие на день, ходили мимо задней части вашего сада?

– Нет, я сказала – могли ходить. Забора там не было. Но оттуда редко кто появлялся, разве что заблудившиеся. Таким образом к нам приходили только друзья, остальные островитяне пользовались воротами. Так казалось учтивее и больше нравилось маме.

Харвуд кивает, хотя я чувствую его нетерпение.

– Итак. Кого, в частности, вы помните из тех, кто приходил к вам в дом со стороны леса?

– Обычно Энни Уэбб и Сьюзен Карлтон, они жили в том направлении.

– Кто-нибудь еще?

– Не помню.

– Вы замечали кого-нибудь, кто там подолгу стоял?

Я качаю головой.

– Или, напротив, избегал это место без причины?

Я смотрю на него насмешливо:

– Нет.

– Ваши родители проявляли какую-то привязанность к данному месту?

– Это же сразу за садом, – отвечаю я. – И мама, и папа ходили туда не чаще других.

Харвуд кивает, но я замечаю – он не выяснил того, что хотел.

– Поговорим еще раз о вашем визите на остров. Может, вы заметили, что кто-то чаще других крутился за вашим домом?

– В тот день, когда выяснилось, что захороненная девушка – это Айона, там собралась целая толпа.

– Кого вы узнали?

Я перечисляю собравшихся на опушке:

– Энни Уэбб, Руфь Тейлор, Сьюзен и Грэм Карлтон, только Грэм… – Я запинаюсь. – Он не остался надолго. Я хотела с ним поговорить, но обнаружила, что он уже ушел.

– Хорошо, – кивает Харвуд, пристально глядя на меня, будто я наконец сказала что-то интересное. – А кого не было в этой группе?

– Боба Тейлора не было, Эммы Фишер, хотя я встретила ее сразу после этого в деревне с дочерью. Они поссорились, – добавила я. – Не знаю, из-за чего.

– Отлично. Вы мне очень помогли, Стелла, – говорит детектив с самым невозмутимым видом, и я не совсем уверена, что он что-нибудь вывел из моих слов.

– И еще… – Я замолкаю, не зная, стоит ли делиться этой информацией. – Мне кто-то подбросил записку. После всего, что случилось с Дэнни, в четверг, я забыла вам рассказать. Там сказано, чтобы я прекращала копать.

– Вы сохранили записку? – коротко спрашивает Харвуд, ястребом следя за мной, пока я шарю по карманам.

Через полтора часа наш разговор с детективом наконец-то завершен. Я говорю ему, что мне нужно в туалет, и мы прощаемся. Покинув кабинет, я поворачиваю направо по коридору, минуя череду комнат, из-за дверей которых тихим гулом доносятся голоса. Мои мысли так заняты вопросами детектива и тем, что же Харвуд будет делать с запиской, что я уже подхожу к выходу, когда разговор за одной из дверей останавливает меня.

– …не только тот факт, что тело нашли в другой части острова, – произносит мужской голос. Оглядываясь, я прижимаюсь спиной к стене, но разговор идет слишком тихо, чтобы я могла разобрать его целиком.

– Повреждения от падения могли стать причиной смерти…

– …не уверены?

– Нет, не похоже, – произносит еще кто-то, прежде чем их голоса затихают. Я придвигаюсь еще ближе.

– …и замаскировали под удар о камни?

– Да. Использовали какой-то тупой предмет.

Хлопает дверь, пропуская в коридор женщину. Она подозрительно смотрит на меня, я выпрямляюсь и следую к выходу.

Так вот почему Харвуд считает, что Дэнни невиновен! Полиции известно слишком много для того, чтобы объяснение Дэнни вписывалось в общую картину.

Сердце кувалдой стучит в груди, когда я выхожу на улицу. Солнце пытается пробиться сквозь тучи, однако поднимается ветер, и я плотнее закутываюсь в пальто. Прогноз на ближайшие дни не обнадеживает. Говорят, что надвигается шторм, хотя сейчас белые облачка не грозят даже легким дождем.

Из моей сумки звонит телефон: Фрея.

– У меня только что состоялся очень интересный разговор, – сразу заявляет она.

– Вот как? – Я потираю припухшие от недосыпания глаза и уворачиваюсь от велосипедиста, который без предупреждения заезжает на тротуар и снова съезжает на дорогу.

– С матерью Айоны!

– Да? – Я останавливаюсь как вкопанная. Айона упоминала о своей матери лишь однажды, и ее слова были такими холодными, что я содрогнулась. Та самая мать, которая все двадцать пять лет не замечала, что ее дочь пропала.

– Я собираюсь встретиться с ней, – возбужденно говорит Фрея. – Уже сажусь в поезд. У меня такое чувство, что она не до конца откровенна. Надеюсь, при встрече она расскажет больше, но… – Фрея делает паузу. – Не знаю, насколько можно доверять тому, что она говорит, но я подумала: может, вы тоже захотите поехать?

У меня перехватывает дыхание при мысли о встрече с женщиной, которая могла бы рассказать об Айоне больше, чем большинство других. Эта девушка была загадкой, и если что-то способно помочь мне собрать из кусочков единое целое, дабы понять, что же произошло у них с Дэнни, то мне стоит поехать.

– Хорошо, я приеду, – без колебаний отвечаю я.

– Тогда жду вас на вокзале Нью-стрит в три часа.

– Нью-стрит?

– Там, где живет мать Айоны, – отзывается журналистка. – В Бирмингеме.

Глава 23

Фрея объяснила мне, что договорилась встретиться с Эндж, матерью Айоны, в пабе в Болсолл-Хит, и добавила, что это не то место, куда она пошла бы в одиночку. Я нашла этот паб в телефоне и про себя согласилась с Фреей, гадая, отчего название Болсолл-Хит кажется мне знакомым.

Хотя мои родители родом из Бирмингема, они почти не ничего не рассказывали о своей жизни до переезда на Эвергрин, несмотря на мои настойчивые расспросы. Я знала только то, что свой первый дом они купили в Ширли, недалеко от дома бабушки Джой, где выросла мама. Они никогда не говорили о своем желании посетить Бирмингем, и поэтому я никогда там не бывала.

На Нью-стрит я встречаю Фрею, томившуюся нетерпеливым ожиданием. Она широким шагом пересекает станцию в поисках стоянки такси, оставляя меня плестись позади.

– Ее уже наверняка допросили в полиции, – предполагаю я, поравнявшись с ней.

– Разумеется, – Фрея останавливается у выхода, но вдруг обнаруживает очередь такси. – Она опознала останки, и детективы, вероятно, уже обыскали ее дом.

– И что она может сказать нам такого, чего не сказала им?

Фрея пожимает плечами:

– Может, и ничего.

– Значит, эта поездка может оказаться напрасной.

Журналистка поворачивается ко мне:

– Нельзя так настраиваться. Все лучше, чем ничего.

– Удивляюсь, как это она согласилась с вами встретиться, – бормочу я, когда Фрея наклоняется к таксисту и называет адрес.

– Что с вами такое сегодня? – спрашивает она меня, усевшись на заднее сиденье.

Я пожимаю плечами. Уже несколько дней я хожу подавленная, но мне очень хочется переговорить с Эндж.

– Я не знаю, чего ожидать, – признаюсь я. – Я не привыкла к такому, в отличие от вас, и не понимаю, зачем вы меня позвали. Ведь на острове я оказалась бесполезной.

Фрея вопросительно смотрит на меня.

– Вы просили меня поговорить с островитянами. И до сих пор сообщали мне подробности, о которых наверняка не имели права сообщать, а что я дала вам взамен? Стала центральной фигурой скандала?

Фрея удивленно округляет глаза:

– Вы действительно так считаете? Что я вас использую?

– Я не знаю, что думать, – бурчу я. – Я так устала, что готова разрыдаться прямо сейчас.

Фрея берет меня за руку, сжимая ее.

– Той ночью на пляже я не поверила, что Дэнни сделал что-то плохое, – неожиданно произносит она.

Я без труда вспоминаю, как маленькая Фрея отстала от небольшой группы девочек, осаждавших Тесс.

– Как это понимать?

– Он выглядел насмерть перепуганным. Я сразу подумала, что он ни в чем не виноват. Да и с его признанием что-то не то, – она глубоко вздыхает. – В любом случае я не удивлена, что Эндж согласилась на встречу. Стоило мне пообещать ей бесплатный ланч, как она охотно ухватилась за мое предложение. Для кого-то деньги решают все, – улыбается Фрея. Может, я ошибаюсь, но ее улыбка кажется мне искренней.

– Это звучит отвратительно, – возмущаюсь я. – Мать рада обсудить свою мертвую дочь за бесплатным обедом. – Меня передергивает. – И мне плохо от мысли, что Эндж до сих пор не озаботилась тем, что ее дочь пропала.

– Ну, мы же не знаем ее ситуации.

– Нет, но все же…

– Надеюсь, об этом мы узнаем сегодня. Возможно, у них были весомые причины не общаться. Нельзя судить незнакомого человека, даже не поговорив с ним. Я думала, вы знаете об этом лучше, чем кто-либо другой.

В некоторой степени Фрея права. Люди часто непредсказуемы и не перестают удивлять. Я вижу это по моим клиентам и уже научилась избавляться от предвзятого мнения. В доказательство мне достаточно взглянуть на мою семью… Но, что касается Эндж, я не думаю, что ошибаюсь.

– Может, она поможет разобраться, что же произошло на этом дурацком острове, или подскажет, зачем Айону туда понесло!

– А как вы думаете, зачем? – интересуюсь я.

Фрея пожимает плечами:

– Ума не приложу. Мы, например, приехали на Эвергрин к нашим двоюродным братьям, кроме того, маме казалось забавным пожить на острове. Но что заставляет других людей отправляться в такую глушь? – Фрея растопыривает пальцы и начинает их считать: – Работа. Бегство от чего-то. Или кого-то… – задумчиво добавляет она. – Девятнадцатилетняя девушка самостоятельно приезжает на остров, чтобы остаться. – Фрея замолкает. – Тут что-то нечисто.

Я задумываюсь: неужели Айона действительно от кого-то скрывалась?

– Эндж настаивала, чтобы мы встретились в этом пабе, – Фрея вглядывается в окно, когда таксист останавливается у края дороги. – Видимо, там неплохая еда, хотя я сомневаюсь, что в каком-нибудь пабе можно хорошо поесть.

– Не беспокойтесь, я не ожидаю многого, – тихо произношу я. – Название Болсолл-Хит звучит так знакомо, – говорю я ей, выбираясь из машины. Оглядевшись, я останавливаю взгляд на кирпичном здании на углу улицы. – Только я не знаю почему…

Я следую за Фреей, которая распахивает тяжелую дверь и входит в паб, совершенно не смущаясь его обстановкой и клиентурой. У стойки на высоких табуретах кучно сидят мужчины. Один из них оглядывается через плечо, но он слишком неповоротлив, чтобы хорошо разглядеть нас. В дальнем углу женщина вопросительно поднимает взгляд. Когда Фрея приветственно машет, незнакомка кивает в ответ.

– Как вы меня представили? – шепчу я, хватая Фрею за локоть. – Я ваша коллега?

– Она не знает, что вы приедете. Можете назваться подругой Айоны, если хотите.

Я не успеваю ответить, как мы подходим к столу, и Фрея обменивается с Эндж рукопожатием. Я быстро делаю заказ, состоящий из большого бокала белого вина для Эндж и двух кока-колы, – для Фреи и меня. Когда я возвращаюсь к столу, они с Эндж увлеченно беседуют. Фрея говорит, как она благодарна за уделенное время, хотя очевидно, что Эндж не перегружена делами. Я бесшумно присаживаюсь рядом с Фреей и, пока они разговаривают, рассматриваю Эндж, пытаясь уловить хоть какое-то сходство с девушкой, которую я помню.

Пальцы и зубы у Эндж желтые от никотина, в седеющих волосах, стянутых в хвост, видны темно-рыжие пряди. Есть что-то знакомое в ее зеленых глазах, нервно перебегающих с меня на Фрею и обратно, но в них я вижу не Айону. Эндж останавливает взгляд на мне, осторожно наблюдая, как я потягиваю свою колу.

– Меня зовут Стелла, – говорю я с улыбкой. Дрожащими пальцами Эндж обхватывает ножку бокала. – Я подруга Фреи и тоже знала Айону. Мне очень жаль, что так случилось.

– Так это вы виноваты, да? – выдает Эндж с ухмылкой, обнажая ряд желтых зубов.

Я собираюсь с ответом, но у меня нет слов. Женщина заходится хриплым смехом:

– Шучу, милая!

Я заставляю себя улыбнуться, однако неуместность ее слов вызывает у меня отвращение. Фрея бросает на меня взгляд, но я не свожу глаз с матери Айоны.

– Полиция уже вывернула меня наизнанку, – жалуется Эндж. – Так что не понимаю, чего вы хотите.

– Меня интересует жизнь Айоны до переезда на Эвергрин. Вы всегда жили в Бирмингеме? – спрашивает Фрея.

Женщина кивает.

– Я родилась здесь. Как и Айона. Только она сбежала отсюда, а я – нет.

– А когда вы перестали общаться?

– Да незадолго до того, как она туда уехала. – Опустив глаза, Эндж делает большой глоток вина, и у меня возникает ощущение, что она нарочно тянет время.

– А вы знали, что она собирается на Эвергрин? – задает вопрос Фрея.

Эндж чуть заметно кивает, поднимая голову.

– Странное место для переезда, – Фрея доверительно подается вперед. – Я удивлена, что она вообще знала об Эвергрине, живя так далеко от него, в Бирмингеме. Мало кому известно о нем – это совсем небольшой остров.

– Ага, небольшой. Сто два человека, – поддакивает Эндж.

Теперь и я вслед за Фреей в изумлении подаюсь вперед. Пожалуй, она и вправду что-то знает!

Внезапно дверь распахивается, и наша новая знакомая смотрит на того, кто только что зашел. Я собираюсь обернуться, но она шепчет:

– Не смотрите.

– А кто там? – интересуется Фрея.

– Один человек, я ему задолжала. Денег у меня сейчас нет, но я найду и отдам.

Я бросаю взгляд на Фрею, однако та не сводит глаз с Эндж.

– Откуда вы знаете об Эвергрине? – спрашивает она, и женщина наконец поворачивается к нам и пожимает плечами.

– А что Айона там делала? – продолжает Фрея. – Это очень важно. Хотите, я помогу вам с вашей проблемой?

Эндж усмехается в ответ.

– Это намного больше, чем вы сможете заплатить, – говорит она, закусив губу, и я вижу, что она раздумывает над предложением.

– Как бы ни сложились ваши отношения с дочерью, вы не можете не беспокоиться о том, что с ней случилось, – произношу я. – Вероятно, в душе вы ждете ответов.

– У меня есть ответы, – Эндж таращится на меня. – Ее убил какой-то парень. Он уже признался в этом.

– А полиция ему не верит, – выпаливаю я. Эндж чуть наклоняет голову набок. – Полицейские считают, что это неправда. Значит, если Айона поехала на остров с какой-то целью… – Я намеренно делаю паузу, надеясь, что она продолжит, и наблюдаю, как наша собеседница запрокидывает голову, выпивая остатки вина, и размышляет над моими словами.

– Она кого-то искала, – цедит она. – Я ей говорила, чтобы она не совалась на тот остров, но она была упрямая шельма.

– А почему вы пытались ее удержать? – спрашивает Фрея.

– Потому что знала – это добром не кончится. Мы даже поссорились из-за этого. Здорово поссорились. Я была уверена, что больше не увижу ее после отъезда. Она обзывала меня такими словами, какими родную мать не называют.

«И я полагаю, что ты отвечала не лучше», – думаю я, пока Эндж смотрит на свой пустой бокал. Я не знаю, скрыта ли какая-то вина или сожаление в ее мутных глазах, или печаль от потери дочери – ничто по сравнению с тем, во что превратилась ее жизнь?

– А кого она искала? – спрашиваю я.

Эндж толкает свой пустой бокал через стол ко мне.

– Я принесу, – вызывается Фрея, но для того, чтобы выпустить ее, мне пришлось бы подняться с дивана, а я не сдвинусь с места, пока не ответит Эндж.

– Сестра. Она искала сестру, – выдает наконец она, останавливая взгляд на мужчине, которому задолжала, когда он подходит к нашему столику.

– Какую сестру? – скептически спрашиваю я.

– Фрэнк, я сегодня без денег, но я достану, – торопливо говорит Эндж, обращаясь к мужчине.

Мускулистые руки Фрэнка расслабленно свисают вдоль тела, татуировки выползают из-под выреза его футболки, перебираясь на шею. Он оглядывает меня и Фрею, видимо так и не придя к выводу, что мы здесь делаем.

– На пару слов, – он кивает на дверь и направляется к выходу.

Эндж елозит на сиденье, но Фрея хватает ее за руку, когда та поднимается.

– Какую сестру? Кем была ее сестра?

– Ее звали Скарлет.

– Я не знаю ни одной Скарлет, – удивляется Фрея, однако Эндж уже убирает свою руку, чтобы отправиться за Фрэнком к дверям. – Я закажу вам еще вина, – обещает журналистка ей вслед. – Возвращайтесь, я возьму вам что-нибудь из еды! – Фрея нетерпеливо подталкивает меня, чтобы встать и пойди к бару.

– На острове не было никого с именем Скарлет, – говорю я, когда она возвращается. – Я знала там всех, и никого с таким именем на Эвергрине не было.

Фрея стоит у стола, нетерпеливо постукивая по нему пальцами и ожидая возвращения Эндж.

Спустя минуту я оглядываюсь:

– По-моему, она ушла. Как вы думаете, с ней все в порядке?

Фрея, не обращая на меня внимания, пересекает паб широкими шагами, быстро идет к выходу и выбегает на улицу. Когда она возвращается, ее глаза темнеют от гнева.

– Она ушла. – Достав телефон, она выбирает какой-то номер из списка, и я догадываюсь, что она звонит Эндж. – Не отвечает. Черт!

– Может, Айона перепутала остров? – предполагаю я.

– Нет, – отрезает Фрея, хватая свою сумку, взбешенная отсутствием Эндж. – Скорее Скарлет сменила имя.

Остров Эвергрин

25 августа 1993 года

Бонни стояла у окна в комнате Стеллы, наблюдая за матерью в саду. Мария болтала со Сьюзен, налив им обеим по бокалу вина, как будто у них не было никаких забот на свете. Пальцы Бонни дрожали, когда она слегка касалась оконного стекла, не желая привлекать к себе внимание.

Все, чего ей хотелось, – чтобы Сьюзен ушла. Чтобы мать попрощалась с подругой, а затем нашла наконец свою старшую дочь. Бонни не спускалась вниз уже больше двух часов, однако матери и в голову не приходило проверить, все ли с ней в порядке.

А Бонни не была в порядке. Ни капельки.

Надавив на стекло ладонью, она наблюдала, как Сьюзен наклонилась к матери – несомненно, чтобы поделиться очередной сплетней.

От сплетен Бонни тошнило. Она не хотела больше ничего слышать, никогда. Если нажать сильнее, стекло треснет.

Мысль заинтриговала Бонни. Что, если и вправду расколоть? Вывалиться в сад вместе с градом осколков, чтобы мама наконец обратила на нее внимание?

В тот единственный раз, когда мать не хлопотала над ней, как наседка, Бонни нуждалась в ней как никогда.

Но действительно ли Бонни готова к откровенному разговору? Может, лучше было прятаться наверху? Чтобы зажать уши ладонями, отключившись от внешнего мира, как она сделала сразу после ухода Айоны?

Она больше не хотела видеть лучшую подругу.

Но в то же время не могла смириться с мыслью, что никогда ее не увидит.

Интересно, где сейчас Айона? С кем она болтает, с кем смеется, делится секретами, которыми должна была делиться с ней, Бонни? Она чувствовала себя больной при мысли, что Айона снова куда-нибудь поехала с Тесс.

Как можно ненавидеть кого-то и одновременно так сильно желать его общества?

Может, у нее получится забыть то, что сказала Айона? Стереть из памяти?

Да. Вот что ей нужно сделать. Притвориться, что ничего не было, и они снова станут лучшими подругами.

Девочка снова посмотрела на мать. Ярость и гнев вдруг наполнили ее, и она изо всех сил ударила кулаком по стеклу.

Стекло не разбилось. Никто даже не поднял головы.

Дэнни был счастлив в тот день. Иногда он просыпался уже счастливым. Он сложил в рюкзак два пакета чипсов с сыром и луком и полпирога со свининой, а в заднее отделение сунул альбом и карандаши.

Он направлялся в лес, поэтому обвязался шерстяным свитером, затянув его тугим узлом на животе. В лесу он отыскал подходящее дерево и легко взобрался на него, передвигаясь по стволу с ловкостью гимнаста. Несмотря на свой вес, Дэнни был умелым верхолазом. Устроившись между ветвями, он вытащил пакет чипсов, надорвал его и, громко хрустя, опустошил его. Некоторое время он разглядывал другой пакет, пока не решил отложить его на потом, когда проголодается.

Дэнни достал альбом и осмотрел лес, пока не остановился на красивом пестром бекасе, летающем вокруг соседнего дерева. Он уткнулся в альбом, пытаясь сосредоточиться и высунув от усердия язык. Время от времени Дэнни поднимал глаза, находя птицу вновь, и внимательно изучал ее перья, прежде чем перенести изображение в альбом.

Закончив, он прислонился спиной к стволу, рассматривая рисунок, однако в конце концов остался им недоволен. Что-то было неправильно в оперении, но Дэнни не мог понять что. Может, он сидел недостаточно близко для того, чтобы рассмотреть птицу как следует? Сложив вещи в рюкзак, он в два счета оказался на земле и направился к дереву, вокруг которого все еще кружил бекас.

«С ним что-то не так», – заподозрил Дэнни, напрягая зрение. Бекас носился в панике, слишком часто хлопая крыльями. Мальчик бросил рюкзак на землю и продолжал наблюдать, как вдруг птица с размаху врезалась в дерево и с гулким ударом упала к его ботинкам. Дэнни присел над ней, тронул сломанное крыло и осторожно приложил палец к брюшку. Птица не дышала.

Он встал, развязывая свитер, затем разложил его на земле и принялся заворачивать в него бекаса.

– Дэн, что ты делаешь?

Ее слова растаяли в воздухе, как густой сироп. Дэнни оглянулся – сзади стояла Айона. Опустившись на колени рядом с ним, она уставилась на его мокрые от слез щеки, затем перевела взгляд на рисунок. Дэнни поспешил захлопнуть альбом, прежде чем она перевернет страницу и узнает себя.

– Она разбилась о дерево.

– Я видела, – улыбнулась Айона.

– Я отнесу ее на пляж и похороню в песке. Это бекас.

– Вот не знала, – Айона неотрывно глядела на него, продолжая улыбаться. Она говорила с ним как с ребенком, и Дэнни это не понравилось. Он встал и пошел через лес к берегу, неся на руках мертвую птицу.

Обернувшись, он увидел, что Айона по-прежнему смотрит ему вслед, усмехаясь. Дэнни уже не чувствовал себя счастливым. Он никогда не чувствовал себя счастливым, если рядом была Айона.

Передав Сьюзен бутылку вина, Мария смотрела, как подруга медленно наполняет свой бокал. В дальнем конце сада Дэвид возился со сломанной ножкой одного из шезлонгов.

– Просто не верится, что вы уезжаете, – повторила Мария.

– По-моему, у нас нет выбора, – твердо, но печально отозвалась Сьюзен. – Грэм так устроил, что выбора нет.

Если бы Мария нашла слова, способные остановить подругу, она обязательно произнесла бы их, однако она понимала, что для Сьюзен так будет лучше. Теперь ей нужно нечто грандиозное, чтобы заставить Сьюзен передумать.

Из-за деревьев вышла Стелла и присела рядом с отцом.

– Всегда завидовала, что у тебя трое детей, – сказала Сьюзен. – Я всегда хотела еще.

– Я знаю.

– Тесс… – начала Сьюзен, но замолчала.

Мария поглядела на подругу. Та медленно поднесла бокал ко рту, приоткрыв губы, чтобы выпить темно-красную жидкость.

– Что Тесс? – уточнила Мария.

– С ней что-то происходит. В последнее время у нее появились какие-то странные мысли, разговоры… Совсем на нее не похоже. Я думаю…думаю, что увезти ее отсюда – это правильно и для нее тоже.

Мария подавила раздражение: она не любила перемен. В то же время она чувствовала, что перемены скоро наступят.

– Как по-твоему, можно кому-нибудь полностью доверять? – спросила Сьюзен. Мария наблюдала, как муж отбросил деревяшку в сторону и, уперев руки в бока, уставился на сломанный шезлонг.

Подумав, она ответила:

– Я доверяю.

Какой же дурой она была! Всего через две недели она поймет, что не может доверять даже самому близкому человеку. А если уж нельзя доверять ему, значит, на свете не осталось достойных доверия людей.

Настоящее

Глава 24

Я бесцельно стою возле паба на углу улицы, а Фрея нервно расхаживает взад-вперед, снова и снова набирая номер Эндж.

– Не отвечает? – спрашиваю я, когда она наконец убирает телефон.

– Наверно, считает, что и так слишком разоткровенничалась.

– Может, кто-нибудь знает, куда она могла пойти? – предполагаю я.

– Кто?

– Хотя бы бармен.

Фрея смотрит на закрытые двери.

– Подождите здесь, – бросает она.

Я чувствую, что она кипит негодованием, да и сама я едва сдерживаюсь. Если Айона отправилась на Эвергрин с целью найти сестру, то история принимает совсем другой оборот.

Вернувшись из бара, Фрея качает головой.

– Бармен говорит, что не знает ее адреса, но она приходит сюда почти каждый день. – Она снова смотрит на телефон. – Какой от этого толк… Мне нужно ехать домой, завтра дедушке исполняется девяносто лет.

– Я могу остаться, – предлагаю я.

Фрея удивленно на меня смотрит.

– Найду место для ночлега, а завтра попробую встретиться с Эндж еще раз. Мне некуда спешить.

– Вы уверены?

Я пожимаю плечами. Если я хочу выяснить, кого искала Айона, то выбора у меня нет.

– Недалеко отсюда когда-то жили мои родители. Погуляю по окрестностям, посмотрю, где они выросли.

– Хорошо. Ну, тогда… – Фрея задумывается. – Позвоните мне сразу, как только поговорите с ней.

– Так и сделаю.

Фрея прищуривается и кивает на паб:

– И не разговаривайте с незнакомцами.

Уже почти в шесть вечера я забираю свою машину и останавливаюсь в «Премьер-отеле» рядом с Ширли. Я купила необходимые туалетные принадлежности и собираюсь после ужина улечься спать, а уже с утра осмотреть окрестности. Возможно, мне удастся найти бабушкин дом.

Оставшись одна в своей комнате, я пытаюсь дозвониться до Бонни. За последние двое суток от нее не было ни одного звонка, но меня это не удивляет. Сестра ждет, что я снова стану бегать за ней, а если я оставлю все как есть, то сделаю только хуже. С тяжелым сердцем я выбираю из списка контактов ее номер, опасаясь угадать по голосу, что она выпила. Сделав несколько безуспешных попыток дозвониться на ее мобильный, я звоню на домашний телефон, однако и там мне никто не отвечает.

Уже совершенно обессиленная, я набираю ванну, опускаюсь в горячую воду и с облегчением выдыхаю, чувствуя, как боль в мышцах начинает отступать. Со всеми новостями последних дней я знала, что рискую упустить Бонни, и корила себя за то, что не приняла меры вовремя.

Я вздрагиваю, когда вдруг звонит телефон, и торопливо нашариваю его на полочке у раковины.

– Бонни, – начинаю я, выходя из ванны и пытаясь свободной рукой кое-как обернуться полотенцем. – Я тебе звонила.

– Я так и поняла, – парирует сестра. – Где тебя носит? Я не видела твоей машины у твоего дома.

Она говорит четко и разборчиво, и это дает надежду, что Бонни трезва.

– Я была с Фреей.

– Серьезно? И что накопали Кегни и Лейси [7]?

– Ну, для начала мы поехали в Бирмингем.

Бонни замолкает.

– Почему в Бирмингем? – спрашивает она на тон выше.

– Фрея отыскала мать Айоны, и та согласилась встретиться с нами.

– Мать Айоны? – переспрашивает Бонни, почти крича. Новая пауза. – Какие игры ты снова затеяла, черт возьми?

– Бонни, – спокойно произношу я, пытаясь усмирить ее гнев. – Почему-то ты не хочешь об этом слышать, но есть вероятность, что Дэнни не совершал…

– Речь не о Дэнни, – перебивает сестра, и я пытаюсь понять, что заставляет ее так нервничать. – Зачем ты поехала к матери Айоны?

– Бон, пожалуйста, успокойся. Я хочу знать, что Айона делала на Эвергрине, поскольку это имеет прямое отношение к Дэнни.

– И что? – снова перебивает сестра. – Ты разговаривала с ее матерью?

– Да.

– О-о-о, – Бонни смеется, однако в ее смехе совсем нет веселья. – Ты, наверно, шутишь? Ты когда-нибудь прекратишь, Стелла?

– Бонни, я не понимаю, что…

– Что она тебе сказала?

Я сползаю на край кровати, придерживая то и дело спадающее полотенце.

– Что Айона уехала на остров искать сестру.

Тягостное молчание.

– Которую звали Скарлет.

Она по-прежнему не отвечает, и только спустя мгновение я понимаю, что сестра повесила трубку.

Я убеждаюсь, что телефон не разрядился, и вскоре он опять мигает от нового звонка.

– Зачем ты это делаешь? – Бонни плачет.

– Я просто пытаюсь выяснить…

– Ты сейчас едешь домой?

– Нет, я переночую в «Премьер-отеле» в Ширли, потому что собираюсь…

– Ты еще в Бирмингеме? – кричит Бонни с коротким смешком.

– Да, и не перебивай меня, пожалуйста.

Сестра снова вешает трубку, и я какое-то время смотрю на свой телефон, прежде чем швырнуть его на кровать.

Через пять минут Бонни снова звонит.

– Я не хочу, чтобы ты с ней встречалась, – умоляющим тоном говорит она.

– Бон, ты плачешь? Чего ты боишься?

– Я ничего не боюсь! Я хочу, чтобы ты приехала домой.

Я только вздыхаю.

– Ты приедешь?

– Бонни, я знаю, что тебе не нравится все, что происходит, но ты должна позволить мне действовать так, как я сочту нужным. Бонни? – Я смотрю на телефон и вижу, что сестра в третий раз обрывает звонок.

Когда она не перезванивает, я спускаюсь в ресторан, чтобы заказать себе гамбургер. Нет смысла начинать этот разговор снова и снова, но в десять, уже ложась спать, я решаю все же попробовать. Ее телефон сразу переключается в режим автоответчика, и я не оставляю сообщения.

Через полчаса я уже почти засыпаю, когда громкий стук в дверь заставляет меня подскочить в кровати.

– Кто там? – громко спрашиваю я, откидывая одеяло.

– Я.

– Бонни?! – Я поспешно открываю дверь, и сестра, вваливаясь в номер, проносится мимо меня. – Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, когда она поворачивается ко мне. Я включаю лампу, заполняющую комнату светом, и вижу, что Бонни едва стоит на ногах. Шатаясь, она неуклюже плюхается на кровать позади нее.

– Скажи мне, что ты не пила!

– Один бокальчик.

– Бонни, не ври, – вздыхаю я.

– Это не ложь, я выпила только один! – По крайней мере, она выглядит виноватой, пряча от меня глаза и теребя край одеяла.

– Даже один… – Я качаю головой. – И в таком состоянии ты садишься за руль? Зачем?

– Тебя не было рядом, – огрызается Бонни, – а я не могла…

– Ты даже не поговорила со мной, – упрекаю ее я, садясь на кровать. – Ты ведь обещала, что поговоришь, если до этого дойдет!

– Ты не должна так расстраиваться из-за меня, – произносит сестра. – Я могу нести этот груз за нас двоих.

Я отрицательно качаю головой.

– Я так зла на тебя! После всего, что…

– Даже не спросишь, почему я выпила? – говорит Бонни, и ее глаза наполняются слезами. – Не хочешь узнать, зачем мне понадобился бокал вина?

– Зачем?

Слезы катятся по щекам Бонни, и она опускает голову, не вытирая их с лица.

– Я так старалась, – шепчет она. – Я не хотела этого делать. Но тебя не было рядом, Стелла.

– Я постоянно на связи.

– Я не об этом. Тебя нет в том смысле, что я хочу одного, а ты – чего-то совершенно другого, и я уже не могу с этим справиться, – ее пальцы по-прежнему теребят одеяло.

– С чем ты не можешь справиться?

– Со всем этим. С прошлым, – она откидывает голову и смотрит в потолок, не заботясь о том, что слезы скатываются с ее подбородка. – Мне было семнадцать, когда я впервые попробовала вино, – спустя три месяца после нашего отъезда с острова. За вечер я выпила больше, чем могла себе представить, но это было в первый раз, когда я перестала думать. Голос в голове заткнулся, – печально усмехается она, постучав себя по виску. – И это было приятное чувство – не думать, понимаешь?

Я беру ее за руку.

– Мама с папой ничего не заметили, занятые собственными проблемами. Я притворилась, что мне все равно, но мне было больно, – говорит она, и ее голос становится все тише.

– Бонни, – говорю я.

– По-моему, они всегда ожидали, что я их разочарую. Клянусь, в детстве со мной никогда не происходило ничего плохого, однако они таскали меня на эти чертовы психологические сеансы! Ты можешь объяснить, почему они решили, что психолог должен наблюдать за мной, а не за Дэнни?

– Не знаю, – отвечаю я. – Я была слишком маленькая.

– Они не любили меня с рождения!

– Бон, это неправда. Мама с папой тебя любили, и ты это знаешь.

Она смеется:

– Они будто не знали, что со мной делать. Наверно, заметили что-то неправильное, но я понятия не имею что! – Сестра выпрямляется и проводит ладонью по щекам. – Я выпила сегодня, потому что я не могу, не могу смириться с тем, что меня снова окунают в это дерьмо! Я давно сделала выбор забыть обо всем, но теперь это снова всплывает на поверхность. – Бонни отодвигается, и мне ничего не остается, как выпустить ее руку. Глубоко вздыхая, она спрашивает: – Что ее мать рассказала тебе о Скарлет?

– Ничего, – признаюсь я. – Назвала только имя. Слушай, мы встречались с ней в районе Болсолл-Хит. Откуда я могу знать это место?

– Там работала бабушка, – отзывается Бонни.

– В самом деле? – В семидесятые годы бабушка Джой была социальным работником и занималась семьями, жившими в трущобах. – Папа говорил, что из-за бабушки они и перебрались на остров. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Бонни смотрит на меня и ошарашенно качает головой.

– Наверно, он опять напутал, – вздыхаю я.

– На днях я читала одну статью, – внезапно начинает Бонни. – О матерях, которые признаются, что у них есть любимчики среди детей. Чаще всего это младшие дети, – сестра выжидательно смотрит на меня. – В то время как у бабушек и дедушек, наоборот, – старшие внуки. Может, проживи бабушка Джой подольше, я бы стала ее любимицей? Что-то сомневаюсь…

Оставляя ее вопрос без внимания, я спрашиваю:

– Айона не упоминала при тебе имени Скарлет?

Бонни смотрит на мои губы, и я живо представляю, как мысли проносятся в ее голове, пока она решает, какую из них озвучить. Ее пальцы постукивают по колену.

– Пожалуйста, скажи правду, – прошу я. – Это причина, по которой вы поссорились? Я не верю, что ты не помнишь. Она говорила тебе, кто такая Скарлет?

– Мы поссорились потому, что она лгала, – наконец произносит Бонни. Ее пальцы уже расслаблены, однако руки по-прежнему дрожат, и Бонни крепко сжимает их на коленях.

– Это не может быть ложью, потому что ее мать подтвердила, что у Айоны была сестра.

– Айона сказала, что это я.

Мое сердце как будто замирает. Воздух вокруг меня застывает, мы едва переводим дыхание, и я уже сейчас знаю, что этих мгновений мне не забыть никогда.

Глава 25

– Айона сказала мне, что я ее сестра, которую забрали еще младенцем, – продолжает Бонни.

– Что значит – забрали? Мама с папой тебя похитили?

Мое сердце вернулось к жизни и уже колотится бешеным галопом. Я вскакиваю с кровати и шагаю по комнате взад и вперед.

– Она сказала, что меня забрали… – Бонни сглатывает, будто слова застревают в горле, и я понимаю, как трудно ей дается это признание, – …чтобы дать мне лучшую жизнь. А Айону оставили.

Я недоверчиво качаю головой.

– Это просто смешно! Бон, я надеюсь, ты понимаешь, что это похоже на выдумку! – Присев перед сестрой, я беру ее стиснутые руки в свои и тихонько разжимаю. Ее пальцы кажутся мне ледяными. – Ты ведь этому не веришь, правда?

– Я не хотела спрашивать маму, но однажды не выдержала. И она ответила, что это неправда.

– Ну, конечно!

– А что она скажет? «О да, именно так все и произошло»? – Бонни смотрит на меня с вызовом, при этом сидя на кровати обмякнув и ссутулившись.

– Но ты же понимаешь, что в этом нет никакого смысла!

– Мама убедила меня, что Айона выдумала это из зависти. Сперва я даже поверила: ты же знаешь, она вечно восторгалась нашим домом, будто мы жили во дворце.

Я скептически смотрю на Бонни, и сестра взрывается:

– Она вечно закатывала глаза, просто тебя при этом не было!

– Я не утверждаю, что этого не было, – отзываюсь я, хотя мне казалось, что все происходило наоборот. – А что сказал папа?

– Папа… – Вспоминая, Бонни смотрит куда-то мимо меня. – Папа держался отстраненно. Он совсем не говорил об этом. В то время как мама сходила с ума от того, что Айона сказала такое, отец, казалось, больше беспокоился об Айоне.

Я вскакиваю и снова принимаюсь шагать по комнате.

– Да что с тобой такое? – не выдерживает сестра. – Может, ты прекратишь скакать?!

– Бон, мне кажется, у папы был с ней роман.

– Что-о-о? – Бонни заливается смехом. – Это самое нелепое, что я когда-либо слышала!

– Я видела их вместе. После того, как Айона якобы уехала с острова. – Я поворачиваюсь к сестре: – Значит, папа солгал, сказав, что не привозил ее обратно и не виделся с ней больше.

– И что они делали? – нерешительно спрашивает она.

– Целовались.

– Нет! Вот это уж точно нет! – Бонни фыркает, но смотрит на меня так, словно уже не уверена. – Это совершенно невероятно!

– Она тебе ничего не говорила?

– Что встречается с моим отцом?! – Бонни усмехается, однако заметно бледнеет. – Нет, конечно, – бормочет она. – Но я знала, что она с кем-то встречается. Просто она не признавалась с кем.

– Папа сказал вчера, что между ним и Айоной ничего не было. Очень убедительно сказал. Только, понимаешь… – Я невольно вздрагиваю. – Бонни, я видела их на том самом месте, где Дэнни, по его словам, убил Айону.

– Господи! – Бонни начинает плакать. – Когда же это закончится! Хватит, Стелла! – Она роняет голову на руки, обхватив ими затылок. – Перестань об этом говорить! Лучше бы я не приезжала.

Я снова сажусь на кровать рядом с ней, и мы какое-то время молчим.

– Я долго спрашивала себя, – шепчет наконец Бонни, – правда ли то, что сказала Айона. Но потом я решила, что не желаю этого знать. Я просто не могу, не в состоянии даже думать об этом, – она умоляюще смотрит на меня. Бонни нужно, чтобы я прекратила поиски, потому что она хочет, чтобы все оставалось на своих местах.

Она не похожа на меня. Или на мою клиентку, которая призналась, что умоляла бы мужа сказать ей правду, чем бы это ни закончилось. Я ошибочно считала, что каждый поступит так же. Однако моей сестре легче принять то, что меньше всего ей навредит.

Я делаю взмах рукой.

– Вероятно, Айона ошиблась – родители никогда бы не стали похищать ребенка, – говорю я, хотя мое колотящееся сердце подсказывает мне, что я больше не знаю, кому доверять.

– Я все равно не хочу знать, Стелла, – напоминает Бонни. Она оглядывается на кровать. – Я переночую здесь, а утром мы обе вернемся в Винчестер.

– Хорошо.

– Обещай мне!

– Обязательно.

– Я хочу, чтобы ты пообещала.

– Обещаю.

– Печально, да? – говорю я, когда мы лежим в постели. Мы впервые ночевали вместе после ухода Дэнни – в тот вечер я появилась у сестры на пороге. Только сегодня мои руки обнимают Бонни. – Жаль, что мы никогда не делились друг с другом секретами, которые так долго нас мучили.

Бонни кивает, но ничего не отвечает.

– Может, будь мы честнее, все могло быть по-другому? – добавляю я.

– Если бы родители были честнее, меня бы здесь наверняка и не было, – бурчит Бонни. – Получается, для Айоны я была пустым местом?

Я крепче прижимаю ее к себе.

– Как же так получилось, что Айона осталась твоей подругой после того, что она сказала? – спрашиваю я и чувствую, как сестра напрягается в моих объятиях.

Я не надеюсь, что она ответит, однако после долгой паузы она произносит:

– У меня не было других.

Я закрываю глаза, зарывшись лицом в волосы Бонни, и еще крепче прижимаю ее к себе. Моя душа разрывается на части.

– Ты отдала ей свой браслет дружбы? – Бонни кивает. – Она все еще носила его в день смерти, Бон. Видимо, ты действительно что-то значила для нее.

Я знаю, утром Бонни снова примется убеждать меня уехать. Теперь я понимаю, почему мысль о том, что правда выйдет наружу, невыносима для нее.

Мне придется перейти эту черту, но сейчас, лежа рядом с сестрой, я спрашиваю себя, могу ли я прекратить поиски, поставив свою любовь к Бонни выше всего.

Вопрос не занимает меня слишком долго.

Теперь я уже не могу отступить.

Глава 26

Мне снова снится остров. Сон наполнен искаженными образами: люди, которых я знаю, заветная поляна и больше всего – мама, и я просыпаюсь, дрожа, но вся в поту.

Во сне мама снимала маску за маской, всякий раз открывая новое, однако не свое лицо. Проснувшись, я долго не могу выбросить сон из головы. Если и существовал в мире человек, которому я могла доверять, так это мама. Она была моим талисманом.

А теперь ты мне скажешь правду, мама?

Не так давно я бы с уверенностью ответила, что конечно скажет. А сейчас я лежу рядом с Бонни, пытаясь анализировать мамины поступки, и мне приходит в голову: вероятно, все, что она делала, – это пыталась защитить нас. Может, она считала, что правда слишком жестока для детских ушей?

Бонни тихо похрапывает. Я откидываю одеяло и свешиваю ноги с кровати. Возможно, я никогда не узнаю правды. У смерти есть свойство хранить тайны вечно.

В начале одиннадцатого Бонни уезжает, напомнив мне, чтобы я тоже возвращалась домой. Я отговариваюсь желанием осмотреть Ширли, и сестра с ворчанием смиряется. Дело в том, что я до сих пор колеблюсь.

Не исключено, что ответы находятся всего в десяти минутах езды. С другой стороны, я приехала за информацией, которая сможет помочь Дэнни, а не для того, чтобы бросать тень на репутацию моей семьи. К тому же я дала сестре слово и хорошо знала, сколько вреда ей причиню, если нарушу обещание.

Я хожу по парковке, когда приходит сообщение от Фреи. Она напоминает мне, чтобы я немедленно позвонила ей, как только что-то выясню.

Я вздыхаю, ударяя носком ботинка по колесу моей машины.

Я разрываюсь между двух огней, но не стану отрицать, что все-таки склоняюсь к одному, зная, что в будущем желание знать правду перевесит остальное.

Вот почему час спустя я снова оказываюсь перед пабом в Болсолл-Хит. Придерживая сумку, я распахиваю тяжелую дверь, и мне в нос ударяет застоявшийся пивной запах. Вчерашний бармен, протирая салфеткой пивную кружку, удивленно смотрит на меня.

– Что вам предложить?

– Колу, пожалуйста, – отвечаю я, оглядывась. – Я надеялась застать здесь одну женщину, мы вчера не договорили. Ее зовут Эндж.

Бармен кивает, но ничего не отвечает.

– Я была со спутницей, мы сидели вон в том углу, – я указываю на столик с диваном у дальней стены. – Позже в паб зашел парень, и он, похоже, знал, где ее искать. И вы также сказали, что она бывает здесь почти каждый день.

Бармен отставляет кружку в сторону, положив салфетку на стойку, и немного наклоняется ко мне.

– Не знаю, зачем ты вернулась, милая, – на ищейку ты не похожа. Но послушай моего совета и держись от них обоих подальше. – Он выпрямляется и снова принимается натирать кружку до блеска. Кожу на его лице покрывают оспины, передних зубов недостает. Я не знаю, можно ли ему доверять, однако больше мне надеяться не на кого.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Это очень важно.

– Она ушла неожиданно? Не похоже, что она собиралась продолжать разговор. Не хотел бы я знать, во что она опять вляпалась.

– Она ни во что не вляпалась.

– А я вот думаю иначе.

– Мне нужно только спросить ее о дочери, и все, клянусь!

Он открывает рот, но тут двойная дверь с грохотом распахивается, бармен отворачивается, однако я успеваю заметить, как его лицо бледнеет. Оглянувшись, я вижу вчерашнего парня с татуировками.

– Может, мне у него спросить? – громким шепотом интересуюсь я у бармена.

– Я бы не стал, – тихо бросает он через плечо. – Держись подальше от этого. Не хватало, чтобы он решил, что ты как-то связана с ней. Помалкивай и надейся, что он тебя не узнает. Как обычно? – спрашивает он, повернувшись к татуированному. Когда тот получает свою пинту и уходит в угол, я снова интересуюсь у бармена:

– Вы можете мне сказать, где она живет?

– Снимает комнату возле Лондон-роуд, но не могу сказать, где именно.

– Большое спасибо. – Я делаю еще глоток колы и оставляю на стойке пять фунтов, добавляя, чтобы сдачу он оставил себе. Бармен снова наклоняется ко мне:

– Я серьезно. Не связывайся с ней.

До Лондон-роуд я еду около пяти минут. По обе стороны улицы тянутся трехэтажные дома в викторианском стиле, некогда красочные и выразительные, а теперь превратившиеся в захудалые полупансионы и съемное жилье. Я останавливаюсь у края дороги, осматриваясь и не зная, с чего начать. Подойдя к дому, который выглядит наиболее ухоженным, я звоню в колокольчик на его двери. Ко мне выходит пожилой человек в коричневом халате, полы которого распахиваются у него на коленях. Извинившись за беспокойство, я объясняю, кого ищу, и описываю мать Айоны.

Хозяин понятия не имеет, о ком я говорю, и я звоню в соседний дом, а затем в следующий за ним, и в следующий, пока их не остается всего несколько. Я уже начинаю терять надежду, когда наконец нахожу женщину, которая, кажется, понимает, о ком идет речь, и отправляет меня в конец улицы.

Я сомневаюсь, что действительно увижу Эндж, но, когда звоню в колокольчик на двери, она откликается, появляясь на пороге. Лицо ее вытягивается от удивления, и она, растерянно оглянувшись, спрашивает меня, что я здесь делаю.

– Мне нужно просто поговорить с вами, – заверяю я. – Можем мы для этого куда-нибудь пойти? – я указываю на зеленый сквер напротив, где перед маленькой эстрадой стоят пустые скамьи.

Эндж кивает, нашаривая ключи в кармане, и закрывает за собой дверь.

– Чего вы хотите? – спрашивает она, опускаясь на скамью. Ветер носится сквозь деревья, шелестя листьями, и женщина вздрагивает, плотнее запахнувшись в шерстяной кардиган: – Похоже, будет гроза.

– Я хочу знать, не мою ли сестру искала ваша дочь Айона, – начинаю я.

Эндж заинтересованно смотрит на меня, но молчит.

– Мне стало известно, что Айона сказала моей сестре Бонни, будто они родные сестры. У меня есть фотография Бонни, – я листаю снимки в мобильном телефоне, пока не нахожу нашу с ней совместную фотографию. Увеличивая лицо сестры, я держу телефон на коленях, чтобы Эндж не могла видеть экран. – Конечно, много воды утекло, вы можете ее не узнать… – Я протягиваю телефон собеседнице.

Она долго вглядывается в фотографию. Затаив дыхание, я слежу за ее лицом.

– Не знаю, – произносит Эндж через некоторое время. – Может, и она.

– Вы помните что-нибудь особенное о ней? – продолжаю я. – Родинки или шрамы, черты лица?

Женщина качает головой.

Со вздохом я прячу телефон. Эндж провожает глазами белку, которая перебегает дорожку перед нами и несется вверх по стволу дерева.

– А что вообще случилось с сестрой Айоны? – спрашиваю я.

Белка исчезает в кроне дерева, но Эндж сосредоточенно высматривает ее и там.

– Для чего вам так приспичило это знать?

– Хочу выяснить, Бонни это или нет. Я должна знать, совершили ли мои родители нечто… – я замолкаю. – Прошу вас, скажите. Моя мама умерла, и я не могу у нее спросить.

Эндж чуть поворачивает голову и скашивает глаза.

– Однажды меня спросили, насколько сильно я нуждаюсь в деньгах, – нехотя начинает она. – Ну, знаете, чтобы выбраться на прямую дорогу, разобраться в себе… Я рассмеялась ей в лицо, сказав, что незачем спрашивать. Все, что ей нужно было сделать, – это взглянуть на рванье, которое носила я и дети, и посмотреть на дыру, в которой мы жили. Она не засмеялась в ответ. У нее было очень серьезное лицо, и я спросила, что она от меня хочет и что я должна сделать.

– Что она ответила?

– Она посмотрела на моих детей и сказала, что есть очень милые люди, муж и жена, которые мечтают о ребенке, но не могут иметь своего. Сказала, что они сумеют обеспечить ребенку прекрасную жизнь, красивую одежду… и все такое.

– Вам предложили продать ребенка?! – Я задыхаюсь от возмущения.

– Вы понятия не имеете, как мы жили, так что нечего тут выделываться! – огрызается Эндж. – У меня не было денег на себя, не говоря уж о том, что и детей надо чем-то кормить! И потом, я тогда болела. Пару раз меня забирали в больницу, и я не могла присматривать за девчонками. Эта женщина говорила, что не позволит службе опеки отобрать у меня детей, но я ей не верила. Я знала, что однажды я окажусь в больнице, и их заберут.

– Получается, вы знали эту женщину? – спрашиваю я.

– Она была работником из социальной службы. И очень хорошим.

Я отворачиваюсь, стараясь не думать о связи этой женщины с моей семьей.

– Она назвала сумму, которую та бездетная пара готова была заплатить. – Эндж коротко усмехается: – Я не знала никого, кто стал бы разбрасываться такими деньжищами. Поэтому я только спросила: «А как насчет второй?» Но Айона была старше, и они не захотели ее брать. В этом возрасте дети многое помнят и уже хорошо говорят. В общем, я согласилась, и они забрали младшую. Это, кстати, было не самым трудным решением в моей жизни.

– И вы ни разу не пожалели? – спрашиваю я, борясь с тошнотой. До какого отчаянья надо дойти, чтобы продать собственное дитя? И как кто-то мог предложить такое?

– По-вашему, я должна сказать «да»? Но я ни о чем не жалею! Я получила деньги и совет взяться за ум, чтобы мы с Айоной зажили прилично. Все остались довольны.

– Но что-то пошло не так?

– Я плохая мать, – грустно улыбается Эндж, опустив взгляд. – Когда Айона уехала, я думала, что так будет лучше для нас обеих. Она узнала о том, что я сделала, и возненавидела меня, поэтому я подумала, что так будет лучше. Я считала, что Айона живет своей жизнью, и не ждала, что она вернется после того, что она узнала.

– Поэтому и не заявили о ее исчезновении?

– Никогда не думала, что с ней случилось такое, – прямо говорит Эндж, и в ее глазах блестят слезы. – Я ни о чем не догадывалась, пока несколько дней назад ко мне не пришла полиция… – Она достает из кармана какие-то белые таблетки, завернутые в салфетку, и пересчитывает дрожащими пальцами.

– Что вы, только не здесь! – не выдерживаю я.

Эндж смеется:

– Это по рецепту врача. Я должна их принимать, иначе помру.

– А что у вас? – интересуюсь я, глядя на таблетки.

– О, вы поди о таком и не слышали – гипертрофическая кардиомиопатия. Шикарно звучит, а? Это когда сердечная мышца… – продолжает Эндж, но я ее уже не слышу. Я догадываюсь, кого искала Айона.

Глава 27

– Айона нашла не ту девочку.

Я будто впервые смотрю на лицо Эндж – с заостренным подбородком и курносым носом – и откидываюсь назад. Как же я сразу не заметила это удивительное сходство? Я не ошиблась, когда подумала, что своими зелеными глазами она напомнила мне не Айону, а Джилл.

– О чем ты говоришь?

– Она выбрала другую девочку, – повторяю я. – Она думала, что Скарлет – моя сестра, а это была моя подруга Джилл.

Когда-то зеленые, а теперь помутневшие глаза Эндж недоверчиво косятся на меня.

– И как вы это определили?

– У Джилл было такое же заболевание, как у вас, но ее родители ни о чем не подозревали. Она умерла в девятнадцать лет… В том же возрасте, что и Айона! – выдаю я, зажимая рот ладонью.

Некоторое время слышится лишь глухое, хриплое дыхание Эндж. Кажется, что каждый вдох ей дается с трудом.

– Вам плохо? – Я готова взять женщину за руку, заметно дрожащую у нее на колене, но мысль о том, что она сама всему виной, останавливает меня.

– Все нормально, – через силу отвечает Эндж. – Я, пожалуй, пойду.

– Подождите! Я знаю людей, купивших вашего ребенка. Это все меняет! Теперь мы можем обратиться в полицию. Если все рассказать и назвать их, то… – я не договариваю. Сердце готово выскочить из груди.

И что тогда? Значит ли это, что Боб и Руфь знали, кто такая Айона? И мог ли Боб убить ее?

– Тогда детективы выяснят, что произошло с Айоной, – заканчиваю я.

Эндж качает головой и встает.

– Разве вы не хотите справедливости? – Я хватаю ее за рукав. – Надо идти в полицию.

– Нет, – твердо говорит она.

– Почему?! – кричу я.

– То, что я сделала, было незаконно.

– Но речь идет об убийстве! – Я продолжаю кричать, не в силах поверить, что мать, потерявшая двух дочерей, отказывается действовать. – Что может быть важнее, чем посадить убийцу вашей дочери? Настоящего убийцу, – поправляюсь я.

– Я должна многим людям, – произносит Эндж. – Слишком многим.

– И что?

– Ну, и… – Она делает паузу. – Если я признаюсь, у меня не будет возможности отдать долги.

– Не понимаю.

– Я не могу говорить с полицией, – твердит она.

– Вас шантажируют? Те самые люди, которые забрали вашего ребенка? Вы надеетесь, что они помогут вам рассчитаться с долгами?

– Это не ваше дело, – огрызается Эндж.

– Не мое?! Моего брата могут посадить за то, чего он не совершал!

Эндж отворачивается.

– Они платят вам до сих пор? Значит, денег вы хотите больше, чем знать, что на самом деле случилось с вашей дочерью? – спрашиваю я, уже зная ответ.

Если эта женщина не заметила пропажи Айоны за двадцать пять лет, то сейчас ей и подавно нет до нее дела.

– Но вы же понимаете, что сейчас я пойду в полицию? – говорю я, когда Эндж идет от меня через лужайку. – Подождите! – Я бегу за ней.

– Вы не знаете, с кем связываетесь, – Эндж отдергивает руку, когда я пытаюсь ее схватить.

– Вы боитесь, – произношу я, когда она выходит на дорогу, не глядя по сторонам. – Я понимаю, но вам нечего бояться. – Повертев головой по сторонам, я тоже спешу за Эндж, стараясь не отставать от нее. Она проходит в открытую калитку, за которой начинается коротенькая дорожка, ведущая к крыльцу.

– Вы ничего не знаете о моей жизни, – Эндж смотрит на меня округлившимися от страха глазами, взявшись за низкую кирпичную стенку, отделявшую ее дом от соседнего.

– Простите, но мне необходимо поговорить с полицией. Я должна помочь моему брату, и теперь, когда я знаю, что наша семья непричастна к трагедии…

– Моя Айона не была дурочкой, – перебивает Эндж. – Вы сказали, она приняла вашу сестру за мою Скарлет?

– Да, но я точно знаю, что это не…

– С чего она так решила?

– Понятия не имею. Здесь явно какая-то ошибка.

Эндж вцепляется в стенку так, что из-под пальцев летит кирпичная крошка.

– Она ошиблась, но на это имелась причина. Дело в том, что мой ребенок был не единственный, кого забрали на тот остров.

Я делаю шаг назад, и моя правая нога соскальзывает с бордюра на дорогу.

– Была еще одна девочка до того, как забрали мою. Так я и поняла, что это безопасная затея.

Я мотаю головой, отказываясь воспринимать услышанное. Сердце наливается свинцовой тяжестью и колотится внутри меня.

– Похоже, ваша семья не так невинна, как вам хотелось бы, – бросает Эндж, отворачиваясь к двери. – И, может, теперь вы подумаете, прежде чем бежать в полицию?

– Вы это точно знаете? Точно? – срывающимся голосом переспрашиваю я.

Она замирает, вставляя ключ в замок.

В моей голове звенит, но Эндж едва заметно мотает головой, и меня охватывает неимоверное облегчение. Она толкает дверь и перешагивает порог.

– Подождите! – кричу я, следуя за ней. – Как звали вашего социального работника?

Эндж с бесстрастным лицом тянет дверь на себя.

– Скажите, это была Джой? Пожалуйста! – всхлипываю я.

Дверь захлопывается, и я рыдаю от отчаяния.

Я откидываюсь на кирпичную стену дома, закрывая лицо руками. Сквозь пальцы я наблюдаю, как какой-то нищий роется в мусорном контейнере, что-то выуживает и бросает обратно. Из-за слов Эндж мои мысли путаются и носятся в голове так же бестолково, как действует этот бездомный.

Айона нашла не ту девочку.

Да, моя бабушка была социальным работником, но не обязательно тем самым.

Это может оказаться совпадением.

Я зажмуриваюсь, дыша глубоко и медленно, и опускаю руки, подставив лицо лучу солнца, который, подобно стреле, прорывается в просвет между тучами.

Я позвоню Харвуду и перескажу ему все, что мне удалось узнать.

А если я ошибаюсь? Я снова закрываю глаза, пытаясь отогнать эту мысль.

Разговор с детективом раскрутит новый виток расследования, и кто знает, что у полиции может получиться в результате.

Меньше чем через двадцать четыре часа Дэнни могут предъявить обвинение в убийстве. И, пожалуй, единственное, что я способна сделать, чтобы помочь брату, – это вернуться на остров и выяснить правду.

Остров Эвергрин

5 сентября 1993 года

Мария решила потребовать у Айоны объяснений. Она не станет терпеть это ни минуты дольше. Накануне Бонни подошла к ней и проговорила:

– Айона моя сестра?

Девочка отказалась отвечать, откуда она это взяла, но Мария не сомневалась, что эту идею ей вложила в голову ее подруга. Глядя на дочь, дрожащую всем телом, Мария поняла – пришло время встретиться с Айоной лицом к лицу и выяснить раз и навсегда, что она затеяла.

Айона медленно разрушала ее семью, проникая в нее, подобно ножу, но Мария была убеждена, что сможет ее остановить, если та пойдет дальше.

Она нашла Айону в деревне. Девушка осторожно держала в руках пирожное, снимая вишенки с его поверхности и отправляя их в рот. В ее внешности было нечто настолько хрупкое и невинное, что на мгновенье Мария поколебалась. В свои девятнадцать лет она выглядела как ребенок.

Она направилась к Айоне, и когда та заметила ее, то приняла удивленный вид, понимая, что ее ждет непростой разговор. Мария снова насторожилась, и все мысли о жалости к девушке тут же исчезли.

– Айона, нам надо поговорить.

– Да?

Мария и в лучшие времена недолюбливала конфликтные ситуации, а сейчас это было вдвойне тяжело.

– Пройдемся, – показала она на просеку. Некоторое время они молчали, шагая рядом.

– У Бонни появились странные идеи, – начала Мария.

– Что вы имеете в виду? – Айона недоуменно наклонила голову набок.

– Вчера она спросила, не сестры ли вы с ней.

– Сестры? – Айона засмеялась. – Откуда она это взяла?

– От тебя, – парировала Мария, но про себя уже сомневалась. Она была настолько уверена в подлости Айоны, что даже не стала спрашивать – не сочинила ли все это сама Бонни.

– Зачем мне говорить ей такое? – прищурившись, спросила Айона как о чем-то совершенно несуразном.

Мария пошарила в карманах, будто ища, за что ухватиться.

– Не знаю, зачем, – протянула она. – Поэтому я и спрашиваю тебя.

Айона улыбнулась своей странной улыбкой, отчего Мария почувствовала себя полной дурой.

– Так вот для чего вы меня искали. Беспокоитесь за Бонни?

– Конечно, нет, с чего бы мне беспокоиться?

– Не знаю, Мария, вас в последнее время явно что-то тревожит, – Айона небрежно провела ладонью по кустам, росшим вдоль просеки. Мария удивилась: почему она никогда не замечала в ней такой проницательности? Вероятно, и никто из них не замечал?

Неожиданно ее охватила паника, страх за всю свою семью, и особенно за Бонни, которая уже запуталась в паутине Айоны.

– Это не связано с моей дочерью, – отрезала она, шагая вперед уже не так решительно.

– Бонни сказала вам, будто я наговорила ей, что мы сестры? – улыбка Айоны больше походила на ухмылку.

– Ну, не совсем так…

– Значит, она сама все придумала, – с уверенностью заявила Айона.

Мария запнулась. Она наивно полагала, что Айона признается в своих словах и, раскаявшись, все ей объяснит.

– Вы же видите, как Бонни ходит за мной по пятам, – продолжала Айона. Ее язык мелькал, слизывая глазурь с пирожного, а лицо стало неожиданно серьезным. – Она цепляется за меня, потому что я ее единственный друг. Кроме меня, с ней никто не дружит. Я думаю, она бы хотела, чтобы мы были сестрами.

– Прекрати! – Мария остановилась и повернулась к Айоне. – Зачем ты здесь?

– Вы же сами пригласили меня пройтись!

– Отвечай правду, – повысила голос Мария. – Что ты делаешь на нашем острове?

– На вашем острове?

– Пожалуйста, скажи мне честно, для чего ты приехала на Эвергрин?

– Забавная штука, – заметила Айона. – Нередко те, кто требует честности, сами нечестны. Вы действительно хотите знать правду, Мария? Вы в этом уверены?

У Марии бешено забилось сердце. Конечно, ей нужна правда.

– Да, – тихо подтвердила она.

– Тогда почему бы вам не начать с себя? Признайтесь откровенно, что вы здесь делаете? Почему вы переехали на Эвергрин? И не кривите душой, Мария!

Женщина уставилась на девушку. Сейчас она казалась гораздо старше своих девятнадцати лет, намного искушеннее и опытнее. Но что Мария могла сказать ей? Похоже, Айона уже обо всем знает.

– Держись подальше от моей семьи, – проговорила она дрожащим голосом. Она сунула руки глубже в карманы и зашагала прочь так быстро, как только могли нести ее ноги. Эта девушка пугала ее, но так же Мария понимала, что ей некуда идти. Только не на этом острове. Здесь можно чувствовать себя в безопасности, но спрятаться негде.

– Неправильный ответ! – пронзительно крикнула вдогонку Айона.

Пройдет еще четыре дня, прежде чем станет понятно, что прятаться больше невозможно; оставалось единственное решение – бегство. Когда Мария, спотыкаясь, ввалилась в собственную кухню и ухватилась за раковину, она еще не догадывалась, что собственноручно подпилит последний сук.

С бьющимся сердцем она достала из сушилки стакан, налила холодной воды и только потом разглядела Стеллу в углу кухни, которая оттуда наблюдала за ней.

– Привет, милая. – Мария поставила стакан и обернулась. Она никак не могла отдышаться, но Стелла будто ничего не замечала, рассеянно жуя прядь своих густых волос. Мария протянула руку и вынула прядь изо рта дочери.

– Мам, мне надо с тобой поговорить, – Стелла еле сдерживала слезы.

– Что случилось? – обмерла Мария. Господи, да что же это? Ей показалось, что она больше не вынесет.

– Джилл в беде.

Мария ощутила невыразимое облегчение, однако не подала виду и поинтересовалась у дочери, что произошло.

– Она взяла с меня слово, – по щеке Стеллы покатилась единственная слеза, и Мария увидела, как сильно ее мучает случившееся.

– Расскажи мне, – мягко настаивала она. – Ты же знаешь, я все смогу решить.

Стелла кивнула.

– Он опять это сделал, – тихо сказала она, и Мария похолодела, догадавшись, что сейчас услышит.

– Кто сделал и что?

– Ее отец. Он ее бьет, – Стелла всхлипнула и уткнулась в грудь матери. Мария обняла дочь, прижавшись щекой к ее волосам.

– Ты правильно поступила.

– Только обещай, что ничего никому не скажешь! – взмолилась Стелла. Мария не раздумывая пообещала, солгав. Гораздо легче ей было бы промолчать, чем стоять лицом к лицу с Бобом, но речь шла о безопасности ребенка, и несмотря ни на что, это оставалось для нее главным.

Вспоминая тот день, Мария будто наяву видела лицо Боба, когда он открыл ей дверь, вытирая нечистые руки кухонным полотенцем и засовывая его за пояс брюк. Как вытянулось его лицо, когда она начала говорить о своем беспокойстве за Джилл. Мария ожидала взрыва негодования, оглушительного крика или хотя бы каких-то слов, но Боб молча слушал, и чем спокойнее он оставался, тем больше Марии было не по себе.

Наконец она замолчала. Лицо Боба превратилось в маску еле сдерживаемой ярости. Огонь горел в его глазах, а руки сжались в тугие кулаки. Поняв, что перешла грань, Мария оцепенела от страха, готовясь к удару, который в любой момент мог последовать самым буквальным образом.

Вместо этого Боб приблизился к ней, и лицо его исказилось от гнева.

– Даже не смей думать, что я тебе что-то должен после всего этого, – проговорил он размеренным и неестественно спокойным голосом. Годы взаимного доверия и укрывательства испарились в один миг. – Я хочу, чтобы отныне твоя дочь больше не приближалась к моей. А теперь убирайся из моего дома!

Мария бежала не оглядываясь. В следующий раз, когда ей довелось снова увидеться с Бобом, они не стали возвращаться к этому разговору, поскольку к тому времени внимания требовали другие, более важные дела.

Но всякий раз, когда после ухода Дэвида и замужества Бонни Стелла умоляла ее вернуться на Эвергрин, Марии казалось, что от этой идеи по ее спине скатываются острые осколки льда.

Через пять дней после скандала с Бобом судьба снова связала Марию с ним, да так, как она и представить не могла.

Тогда она поняла, что ее семья никогда больше не сможет вернуться на Эвергрин.

Настоящее

Глава 28

Сейчас четыре часа дня, и я бегу вдоль гавани к единственной оставшейся ярко-желтой лодке. По выходным на Эвергрин всего два рейса, и последний катер вот-вот уйдет.

К тому времени, когда мы подходим к острову, небо уже затянуто черными тучами. На пристани начинают мерцать фонари, но я рассчитываю добраться до пансиона Рэйчел еще при дневном свете.

Я не успела заранее позвонить ей, чтобы узнать, сможет ли она приютить меня еще на одну ночь. Из Бирмингема я поехала прямо в Пул, не задумываясь о том, что мне делать дальше, и не прислушиваясь к собственной интуиции, которая, вероятнее всего, заставила бы меня развернуть машину и поехать домой. Для этого у меня накопилось много причин, включая данное Бонни слово, но я понимала, что, вернувшись домой, я никогда не смогу докопаться до правды. И пока Дэнни сидит в камере, думая, что убил Айону, я не опущу руки.

Порывы холодного ветра освежают лицо, а дождевые капли залетают в открытый рот, когда я стою на самом краю причала. Паром, урча мотором, отходит от берега, и я остаюсь одна на Эвергрине. Скоро на остров опустится ночь, и я могу быть уверена, что местные мне не обрадуются. Придерживая капюшон, я быстро шагаю вперед, пока еще можно различить дорогу.

Рэйчел не сразу подходит к двери, а когда открывает, я вижу, как на ее лице отражается недовольство.

– Мне только на одну ночь, – прошу я. – Утром я уеду.

Сузив глаза, она качает головой:

– Здесь вы ночевать не будете.

– Но… – Я заглядываю в пустой холл за ее спиной. – У вас же должна оставаться свободная комната. К тому же, как я уже сказала, она нужна мне всего на одну ночь.

– Это не имеет значения. Здесь вы не останетесь, – твердо повторяет Рэйчел и добавляет: – Я знаю, почему вы тогда сбежали. Ваш брат совершил страшное зло! – Она морщится от отвращения. – И никто на острове не удивлен – раньше он всегда пугал девушек.

– Вы его даже не знали, – возмущаюсь я. – Это неправда!

– Никто здесь не хочет, чтобы вы возвращались. – Рэйчел снова качает головой: – Я очень жалею, что сдала вам комнату.

Я стискиваю зубы. Идти мне некуда, но я не собираюсь ее упрашивать.

– Мой брат невиновен, – отрезаю я. – И я собираюсь доказать это. И тогда вы, как и весь этот проклятый остров, получите настоящую пищу для сплетен!

Я отворачиваюсь, ожидая громкого хлопка дверью. Однако шагая по тропинке в тишине, понимаю, что Рэйчел, должно быть, смотрит мне вслед. Только дойдя до угла улицы, я слышу, как дверь закрывается.

– Черт, – бормочу я, пиная гравий под ногами. Новые пляжные домики, сгрудившиеся вокруг, окутаны мраком. Есть только одно место, куда я могу пойти, – это дом Энни Уэбб.

Вечерний свет быстро гаснет, и я придерживаюсь тропинки, но, поднявшись на вершину утеса над Пиратской бухтой, замечаю теплый желтый свет возле ближайшего дома, где живут Сьюзен и Грэм Карлтон.

Сгущаются сумерки, и мне стоит поторопиться, однако в прошлый раз я так и не поговорила со Сьюзен. А ведь она тоже была маминой близкой подругой.

В последние годы на Эвергрине я редко бывала в доме у Карлтонов, но, проходя мимо их двора, я нередко видела маму и Сьюзен на качелях у крыльца, чему-то смеявшихся за бокалом вина. Качели и сейчас висят у входа. Ветер ловит пустое сиденье, раскачивая его взад и вперед, и это зрелище рождает в моей душе тревожные чувства.

Свет из окон кухни освещает сад, выходящий к обрыву и окаймленный лишь невысокой живой изгородью. Женщина в просторном черном балахоне застывает на вершине утеса, глядя на море. Ветер треплет ее длинные волосы, взбивая и закручивая их в невероятные фигуры.

Когда я подхожу к дому сбоку, дождь на время утихает. Я сбрасываю капюшон и окликаю хозяйку:

– Сьюзен!

Она не отвечает.

Я откашливаюсь, чтобы крикнуть громче, и Сьюзен чуть поворачивает голову, как будто хочет посмотреть через свое плечо, однако не может этого сделать.

Когда я приближаюсь, она оборачивается и разглядывает меня.

– Я Стелла! – громко говорю я.

Сьюзен разворачивается ко мне всем корпусом, но по-прежнему не сходит со своего места. Я улыбаюсь, направляясь к ней, но она остается стоять без движения, с застывшим бледным лицом, освещенным ярким светом, льющимся в сад из окон дома.

– Знаешь, Грэм побелел как покойник, когда узнал, что ты вернулась, – произносит она. До меня доносится сильный запах алкоголя. Губы Сьюзен складываются в подобие улыбки, но глаза не меняют своего выражения. – Он уже больше сорока минут торчит на пляже, даже погода ему не помеха.

Она отворачивается обратно к бухте. С этой стороны скала обрывается отвесно, открывая полоску пляжа внизу. Я слежу за взглядом Сьюзен и замечаю там две фигуры, одна из которых держит в руке фонарик и светит им на воду. Мне приходится верить ей на слово, что один из людей на пляже – Грэм, потому что разглядеть их отсюда нет никакой возможности.

Сьюзен снова разворачивается ко мне и протягивает руки, заключая меня в довольно чопорные объятия.

– В тот раз у нас не было возможности поговорить – Энни сразу тебя увела. Догадываюсь, что она убеждала тебя уехать отсюда. – Сьюзен отстраняется, чтобы снова посмотреть на людей, гуляющих по пляжу. – Хорошо, что ты вернулась.

– Я не уверена, что многие с вами согласятся.

– Пожалуй, да. Энни печется о тебе всем сердцем, но до сих пор считает себя хозяйкой здешних мест, – бормочет Сьюзен, прежде чем сказать: – Ты думаешь, он догадывается, что я могу видеть его отсюда?

– А зачем вы за ним следите? – Я перевожу взгляд на пляж.

Она смотрит на меня так, будто я сказала вопиющую глупость, и не отвечает.

– Считаешь, он виновен?

– Кто, Грэм?

– Нет! – смеется она. – С ним мне все ясно. Я о вашем Дэнни, – Сьюзен достает из кармана пакет мятных леденцов, вынимает одну конфету и протягивает ее мне.

Я беру ее и держу в руке.

– Нет, я так не думаю.

– Весь остров на него взъелся, – сообщает Сьюзен. – А заодно и на тебя. Довольно рискованно с твоей стороны сюда вернуться.

– Понимаю.

– А почему ты здесь? Ну, я хотела сказать – зачем ты вернулась?

– Хочу узнать, что произошло на самом деле.

Сьюзен кивает.

– Нет ничего плохого в том, чтобы немного позлить местных, – тянет она. – Ты только посмотри на него, – она показывает на мужа. – Когда люди расслабляются, они начинают допускать ошибки.

Я всматриваюсь в нее, стараясь понять, что она хочет сказать. Кажется, в голове Сьюзен переплетаются и смешиваются разные мысли.

– Некоторые островитяне очень взволнованы тем, что Дэнни признался в убийстве, – продолжает она. – О нем ходит много слухов, и почти все из них – ложь.

– Например? – отваживаюсь я, однако Сьюзен только отмахивается.

– Правда в том, что он был хорошим мальчишкой. Болезненно замкнутым, но… – Сьюзен делает паузу, – …испорченным он не был. – Она проникновенно смотрит на меня: – Знаешь, моя дочь рассказала мне потом, что тогда в пещере он к ней и пальцем не притронулся. Ты помнишь, как это случилось, или ты была еще слишком мала?

– Нет, я помню.

Сьюзен смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Его подставили. Или кто-то подставил Тесс, уговорив ее на эту подлость. Я тогда здорово рассердилась на нее, потому что такому я свою дочь не учила. Но в то лето она ходила сама не своя. Кто-то втянул ее в это. Кто-то, кто прикинулся ее другом. – Сьюзен отворачивается к морю, и я уверена, что речь идет об Айоне. – Я долго не понимала почему, но все это было связано с ним, – она машет рукой в сторону темного силуэта с фонариком.

– Вы про Грэма? Но…

– А теперь Тесс живет в Лондоне и я почти не вижу ни ее, ни внуков.

– Мне очень жаль, – говорю я. Луч фонарика мечется от моря к небу. – А что он там делает?

– Он снова с этой маленькой бродяжкой.

– Оу, – произношу я, не зная, что еще сказать.

– С Эммой Грэй, – поясняет Сьюзен, поворачиваясь и многозначительно глядя на меня. – Помнишь такую?

Я киваю.

– Да, конечно, но… – Я вдруг вспоминаю сцену у дома Эммы. Вот почему Грэм перепугался при виде меня? Подумал, что я расскажу Сьюзен?

– «Но она же твоя ровесница», ты это хотела сказать? – подсказывает Сьюзен и смеется. – Да, Грэм всегда предпочитал помоложе.

Намного моложе, думаю я. Разница приближалась к тридцати годам.

– Так как же мне поступить, Стелла? – спрашивает она с притворным безразличием. – Что ты мне посоветуешь? Твоя мама убеждала бросить его, – продолжает она, не дав мне ответить.

– Моя мама?

– Да. Все началось много лет назад, можно было бы уже что-то решить, – перебивает Сьюзен. – Твоя мама сказала, что раз уж я не хочу его терять, надо поставить ультиматум. Поэтому я сказала Грэму – если он не бросит ее, то мы уезжаем с острова.

– Эмму?

– Какую Эмму! – в сердцах бросает Сьюзен. – Эмма была тогда слишком маленькой. Не поверишь, но мы и сюда-то переехали только потому, что на прежнем месте Грэм вел себя точно так же. Я думала, что на острове вздохну спокойнее, но он все равно ухитрялся их находить.

– Но раз вы не уехали, – нерешительно начинаю я, – значит, он закончил ту интрижку?

Сьюзен молчит, пристально глядя на парочку на пляже.

– Он возвращается, – произносит она наконец, и я заглядываю вниз. Фигурки расходятся в разные стороны, обе с включенными фонариками: Грэм направляется к крутой тропке, поднимающейся к его дому, а Эмма – к лестнице, ведущей на утес с памятной скамьей Джилл. – Как ни в чем не бывало, – заключает Сьюзен.

– А зачем с таким жить?

Она пожимает плечами.

– Рано или поздно наступает такой возраст, когда альтернативы уже нет, – печально отвечает она, запрокидывая голову. Дождь падает ей на лоб. – Будь осторожна, Стелла. Ты вернулась на Эвергрин, ищешь ответы на вопросы… Мне-то все равно, что ты найдешь, но некоторым это не понравится, – она вновь смотрит на Грэма, возвращающегося по тропе. Ее взгляд буравит его несколько мгновений, прежде чем Сьюзен поворачивается и уходит в дом.

Глава 29

Я ускользаю до прихода Грэма и уже собираюсь повернуть налево, в сторону озер, когда вопль с вершины утеса заставляет меня остановиться. Эмма почти преодолела лестницу, но между ней и мной я вижу еще одну фигурку, опасно приблизившуюся к обрыву. Луч фонарика Эммы выхватывает из темноты Мэг.

– Отойди дальше! – кричит Эмма дочери почти одновременно со мной, когда я тоже окликаю ее по имени. Мэг оборачивается ко мне, а затем резко – к матери, которая медленно приближается к ней. В конце концов Мэг делает шаг назад и, не обращая на меня внимания, устремляется к матери.

– Что ты вытворяешь? – орет она.

– Ничего, – Эмма неистово мотает головой, преодолевая последние ступени.

– Я видела тебя там внизу, с ним! Я не дурочка! – выкрикивает Мэг, с силой толкая мать ладонями в грудь. Эмма отшатывается назад, и я уже мчусь к ним.

– Мэг, – я ловлю девушку за локоть и разворачиваю к себе. Ее щеки исчерчены блестящими дорожками слез, заметными даже на влажной от дождя коже.

– Она встречается с женатым мужчиной! – в истерике кричит Мэг. – Надо же – выбрать из всех людей Грэма Карлтона! Ты мне отвратительна! – бросает она Эмме, которая держится позади дочери, явно не зная, что предпринять. – Посмотрите на нее, – обращается Мэг ко мне, – она даже не отрицает!

– У меня с ним все кончено, – запинаясь, оправдывается Эмма.

– Ты врешь! – отчаянно кричит Мэг, трясясь от рыданий. – Я следила за вами обоими!

– Я не… я собираюсь прекратить это, – мямлит Эмма, смирившись, и тянется к дочери, которая отскакивает от нее.

Я протягиваю руку, чтобы поддержать девушку.

– Мэг, ты сейчас расстроена, но ты не думаешь, что вам обеим лучше пойти домой? Поговорите об этом наедине. Уверена, что твоя мама…

– Моя мама отлично знает, во что ввязалась, но удержаться не может, – всхлипывает Мэг. – Уже полгода она слонялась по острову, притворяясь, что между ними ничего не происходит! Она пыталась все отрицать, но я ее знаю! Наряжается, прихорашивается для кого-то, хихикает, как глупая школьница, всякий раз, когда видит его в деревне в этой отвратительной шляпе!

– Мэг, твои чувства естественны и понятны… – начинаю я.

– Вы спрашивали о нем, когда он вошел в кафе, – перебивает меня девушка, не обращая внимания на просьбу матери замолчать. – Он быстро сбежал, когда увидел вас, помните? Он вас узнал…

– Мэг, перестань! – умоляет Эмма.

– А что? – горько усмехается Мэг. – Почему бы мне не сказать ей?

– Все, мы сейчас же идем домой, – произносит Эмма дрожащим голосом, в котором нет и тени приказа, неловко пытаясь взять дочь за руку.

– Моя мать не первая, Стелла, – продолжает Мэг, пока Эмма пытается оттащить ее. – На днях она выяснила, что Грэм встречался с той девушкой, которую закопали в вашем саду!

– С Айоной?!

– Но вы же знали об этом, – говорит Мэг, вырываясь от матери.

– Впервые слышу, – качаю я головой.

– Вы их однажды застали. Он сказал это вчера моей матери.

Я снова в недоумении качаю головой, пытаясь понять услышанное.

– Он сказал, что, наверно, вы сообщили в полицию, поэтому ищейки и вцепились в него. Он не выдержал и признался ей, – она машет рукой в сторону Эммы. – А эта глупая корова все равно встречается с ним!

– Я обязательно с ним расстанусь, – умоляюще произносит Эмма, но ее слова тонут в шуме ветра, и Мэг, услышав достаточно, разворачивается и уносится по тропинке к деревне. Эмма кидается за ней.

Дождь усиливается, барабаня по моему капюшону, когда я стою, наблюдая, как они исчезают из вида. Значит, Грэм встречался с Айоной? Я никогда не сомневалась, что это был мой папа, из-за приметной кепки. Эта проклятая клетчатая кепка сразу возникала в памяти, когда я думала о подсмотренной встрече на поляне. Получается, я столько лет ошибалась?

Энни требуется некоторое время, чтобы открыть мне дверь, и когда она наконец это делает, я таращусь на нее, не в силах отвести взгляд от ее тщедушного тела. Сейчас только половина шестого, однако она уже облачилась в тонкую розовую ночную рубашку, едва прикрывающую колени. Ее ноги покрыты синяками и старческими пятнами, а руки настолько худы, что видны косточки, и когда она открывает дверь шире, приглашая меня войти, я чувствую себя виноватой за вторжение. Энни Уэбб – единственный человек на острове, который меня не прогонит, но я раздумываю, вправе ли я подставлять ее.

Однако я все-таки перешагиваю порог, послушно снимая плащ и ботинки.

– Дорогая моя, да на тебе сухой нитки нет, – беспокоится Энни, вешая мой плащ на деревянную вешалку в форме оленьих рогов.

– О, это сделал Дэнни! – вспоминаю я. – А папа ему помогал.

Энни останавливается и смотрит на вешалку.

– Да, – говорит она, – у парня были золотые руки.

Мне хочется сказать ей, что мой брат до сих пор делает разные красивые вещи и продает их на веб-сайте, который я так и не нашла. Но вместо этого я молча следую за Энни в гостиную и наблюдаю, как она возится с газовым камином, пока флуоресцентное оранжевое пламя не вспыхивает. Энни ненадолго останавливается перед ним, а я вспоминаю подарки, которые она нам дарила, всегда удивительно продуманные.

В каждый свой день рождения я неизменно получала то, что приводило меня в восторг: например, записную книжку в обложке из кожи, с замочком и ключом, которую Энни вручила мне, когда мне исполнилось десять лет. Я поднесла подарок к лицу, вдыхая запах кожи и перебирая листы, переплетенные шнурком. Книжка была так же хороша, как велосипед, подаренный мамой и папой, если не лучше.

Так же Энни угадывала и с подарками для Бонни и Дэнни. Палетка теней для глаз – Бонни на ее шестнадцатилетие. Набор карандашей с гравировкой имени Дэнни в то Рождество, когда ему исполнилось десять.

«Тебе для рисования, Дэнни», – сказала Энни. Тогда я не поняла, что она имела в виду, но глаза брата загорелись, и он бережно положил карандаши в рюкзак. Энни, должно быть, знала, что он обожает рисовать, еще до того, как об этом догадалась я.

Она указывает на кресло, предлагая мне сесть, но я не двигаюсь с места.

– У Грэма был роман с Айоной, – говорю я. – Я только что узнала об этом.

Энни вопросительно смотрит на меня и кивает. Разумеется, это не прошло мимо Энни, если полиция допрашивала Грэма Карлтона.

– Бонни знала, что Айона с кем-то встречается, но та скрывала, с кем, – продолжаю я. – Господи, так вот зачем она набивалась в подруги к Тесс! – осеняет меня. – Ведь Сьюзен так и сказала.

Не дождавшись, когда Энни заговорит, я продолжаю:

– Грэм думает, что я их видела.

– Вот как? – Энни приподнимает брови.

– Я действительно кого-то видела, но всегда думала, что это папа.

– Твой папа? – Энни недоверчиво смеется. – Дорогая моя, ты точно ошиблась. Я уже говорила тебе, что у твоего отца никогда не было романов. Он слишком любил твою мать.

Я опускаюсь в кресло, борясь с желанием расплакаться. Тяжесть на сердце причиняет настоящую боль, когда я думаю, что все эти годы я винила отца.

– Грэм считает, что я все рассказала полиции, – добавляю я.

Вероятно, это он написал записку с угрозой.

Энни снова кивает, оглядывая меня.

– А я не говорила, – бормочу я.

Энни снова не отвечает, и я спрашиваю, могу ли я у нее переночевать.

– Мне больше некуда пойти. Обещаю, что я уеду уже утром.

– Конечно, оставайся, – отвечает она, – только тебе придется спать на диване. У меня найдутся одеяло и подушка, но гостевую комнату я не подготовила. У меня никто не гостил уже… даже не вспомню, с каких времен.

– Спасибо, – с облегчением выдыхаю я.

– Правда, не знаю, удастся ли тебе уехать утром, – тень пробегает по ее лицу, когда она смотрит в окно. – Надвигается шторм.

Я поворачиваюсь вслед за ней, чтобы посмотреть. Деревья за стеклом под порывами ветра раскачиваются из стороны в сторону, сгибаясь почти вдвое. Энни права, если погода ухудшится, остров будет полностью отрезан от материка. Я видела это в ту ночь, когда мы уезжали с Эвергрина.

– Я поставлю чайник, – объявляет Энни, точно очнувшись. – Ты что-нибудь ела?

– Нет, и поесть было бы чудесно.

– Что снова привело тебя на остров, Стелла? Да еще в такой вечер? – помедлив, спрашивает Энни. Хлынувший дождь барабанит по стеклу, будто кто-то бросает в него пригоршни камней.

– Я виделась с Дэнни, – отвечаю я. – Полиция не верит в его признание.

– А, понимаю.

Я тщетно пытаюсь разгадать выражение ее лица, прежде чем Энни отходит к плите.

– Я тоже считаю, что он этого не делал, Энни, – говорю я ей вслед, пока она возится в буфете, доставая оттуда банку и выливая ее содержимое в кастрюлю. Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на ярко-оранжевые язычки пламени в камине, мерцающие, словно огненные ленточки. Но мне все равно неуютно от шума ливня за окном.

– На острове теперь только о Дэнни и говорят, – сообщает Энни, возвращаясь в гостиную с подносом и ставя его на кофейный столик. – Здесь суп и булочка. Угощайся.

– Спасибо тебе! – Я беру тарелку с подноса и ставлю к себе на колени. – Я начинаю это понимать. А что говорят?

Энни глубоко вздыхает.

– Половина местных его даже не помнит, – произносит она, опуская голову и медленно поднося ложку к губам.

– Но ты же помнишь, – возражаю я. – Ты знаешь, что он не сделал бы ничего подобного.

Энни делает глоток супа и кладет ложку в тарелку. Я вижу, что она собирается что-то сказать, но она хмурится, склонив голову набок. Потом замечает:

– Однако он признался.

– У него не было причин убивать ее.

– И все же он сказал полиции, что сделал это, – повторяет Энни и, медленно поднимая голову, встречается со мной взглядом. Она смотрит на меня не мигая, и я понимаю, что она действительно верит в то, что Дэнни виновен. – На острове многие вздохнули с облегчением, – продолжает Энни. – Они решили, что угрозы больше нет. Если тебя здесь увидят, Стелла, я ни за что не ручаюсь. – Ее рот сжимается в бледную нитку, а дыхание становится частым. – Я понимаю, ты надеешься, что Дэнни невиновен, но что ты хочешь найти такого, чего еще не раскопала полиция?

– Я должна поговорить с людьми, – отвечаю я, принимаясь за суп. – Очень вкусно, спасибо. – Кажется, мои щеки вспыхивают, когда я чувствую, как ее взгляд прожигает мне макушку. Я сознаю, что ожидала от Энни Уэбб безоговорочной поддержки моего брата. Но совсем не того, что она станет выяснять, с кем я намерена беседовать и о чем.

– Раньше я беспокоилась за твою мать, – произносит Энни, все еще глядя на меня, однако взгляд ее уже далеко. – В ней было нечто такое, что сейчас редко встретишь. Иногда это можно принять за храбрость. – Она помолчала. – В тебе это тоже есть.

– А почему ты о ней беспокоилась?

Энни машет ложкой в воздухе.

– Мария считала, что лучше всех все знает, но я не всегда соглашалась с ней. Тогда я волновалась за нее, а сейчас – за тебя… С кем ты собираешься поговорить?

Я не отвечаю. Не хочу вовлекать в это Энни и также не хочу, чтобы она пыталась удерживать меня.

Я собираюсь позаимствовать у Энни фонарик; дождаться, пока она ляжет спать, и отправиться к Бобу и Руфи. Мне нужно поговорить с ними не позднее сегодняшнего вечера, пока не истек срок задержания Дэнни и его не обвинили в убийстве.

– Если ты твердо уверена, что твой брат не убивал Айону, значит, ты что-то знаешь… или думаешь, что знаешь, – не отстает Энни. – Расскажи мне, милая, что ты выяснила?

Ее рука трясется, когда она снова подносит ложку с супом ко рту.

Я со вздохом качаю головой. Энни не сводит с меня глаз – она не отстанет, но если открыть ей слишком много, боюсь, она не поверит. В конце концов я говорю, что, по-моему, Айона приезжала на Эвергрин для того, чтобы кого-то найти.

– Я хочу поговорить с Бобом и Руфью, – добавляю я, и мои слова теряются в оглушительных раскатах грома, заполняющих комнату. Небо прочерчивается ярко-белыми зигзагами молний, лампа в комнате гаснет, и мы остаемся в темноте.

– Вот незадача, – бормочет Энни.

В тусклом оранжевом мерцании газа мне видно, как старуха поднимается и куда-то бредет, и вскоре комнату высвечивает луч фонарика. Пристроив фонарь на тумбочку, Энни принимается искать свечи и спички, и уже через минуту на кофейном столике в подсвечнике стоят зажженные свечи.

– Ну, до утра ты не сможешь ни с кем поговорить, дорогая, – произносит она с неприкрытым облегчением. – Такая буря… – Энни подносит свечу к окну, прикрывая глаза ладонью и всматриваясь в темноту. – Дерево упало, – сообщает она, поднимая трубку телефона, стоящего на подоконнике. – Ах, чтоб тебя! Придется звать Грэма, когда все утихнет, – он умеет чинить телефонные линии. А теперь давай-ка я принесу тебе постельные принадлежности.

Энни выходит из гостиной, и я слышу, как она возится в шкафу на втором этаже. Вскоре старуха спускается, нагруженная двумя тяжелыми шерстяными одеялами и пухлой белой подушкой. Сложив все это на край дивана, Энни наклоняется ко мне и с нежностью гладит по волосам.

– Я очень скучала, когда вы уехали, – говорит она. – Твоя мать была мне как дочь.

– Она тоже относилась к тебе как к матери, Энни.

– Я очень не хотела отпускать ее. И тебя, Стелла. Ты всегда занимала особое место в моем сердце.

Я улыбаюсь.

– Я знаю, – мягко отвечаю я.

Наконец Энни убирает руку и снова опускается в кресло напротив.

– Почему первым делом ты хочешь поговорить с Бобом и Руфью? – интересуется она, не сводя с меня глаз.

– Это просто интуиция, – пожимаю я плечами. – Никаких особых причин.

Я жду, что Энни удовлетворит мой ответ, но она продолжает смотреть на меня, теребя золотые часы, слишком большие для ее запястья, выдавая свое беспокойство.

Я собираюсь сказать ей, чтобы она не волновалась – до утра я останусь здесь. И что мысль объясняться с Бобом меня пугает, однако у меня нет выбора. Вместо этого я ничего не говорю, и очередной раскат грома с грохотом врывается в комнату.

Без четверти девять Энни объявляет, что идет спать. Она ставит свечку на стол у дивана и напоминает, чтобы я потушила ее, прежде чем засну. Я даю обещание, но она нерешительно топчется в дверях, поэтому я делаю вид, что укрываюсь одеялами и блаженно вытягиваюсь на диване. Энни уже собирается уйти в свою комнату, когда ее внимание привлекает фонарик на тумбочке. Она подходит и забирает его. Мое сердце замирает.

– Спокойной ночи, – говорит она, снова задерживаясь. Я чувствую, что Энни все еще беспокоится, что я могу попытаться улизнуть из дома в такую погоду, и я еще глубже зарываюсь в одеяла.

Ноги Энни в мягких тапочках медленно поднимаются по деревянным ступеням. Каждые несколько минут небо высвечивается вспышками новых молний, ворчит гром, и всякий раз пламя свечи колеблется, угрожая оставить меня в темноте.

Я закрываю глаза. Мне совершенно не нравится идея идти куда-то в грозу, однако ничего не поделаешь. Есть только два человека, способные ответить на мои вопросы, и мне необходимо поговорить с ними до наступления утра. До того, как время Дэнни истечет.

Над моей головой скрипят половицы, и я жду, пока на втором этаже все стихнет, чтобы поискать другой фонарик. Однако шаги Энни нескончаемы. Я слышу их на лестничной площадке, затем они исчезают в комнатах, а позже снова возвращаются в гостиную, и в какой-то момент я засыпаю.

Новый мощный раскат грома будит меня, и я резко сажусь на диване. Свеча теперь превратилась в маленький огарок. Завернувшись в одеяло, я на цыпочках выхожу в холл и прислушиваюсь, но сверху не доносится ни звука. Взяв себя в руки, я начинаю рыться в ящиках стола и кухонных шкафах: когда мы жили на острове, в нашем доме было не меньше десятка фонариков. С наступлением сумерек ими пользовались все, и я знала, что у Энни должны быть еще.

В коридоре я останавливаюсь у запертой двери с торчащим в замке ключом. Я не помню, чтобы когда-нибудь бывала в кладовой комнате за этой дверью, и, не удержавшись, открываю ее. Посреди комнатки стоит массивный деревянный стол, а по стенам тянутся книжные стеллажи, захламленные всякой всячиной.

Прежде чем войти, я проверяю лестницу, ведущую на второй этаж. Свечной огарок в руке грозит погаснуть. Поставив его на стол, я исследую выдвижные ящики и, осматриваясь, замечаю наконец на верхней полке коробку с двумя фонариками.

Включив больший из них, я с облегчением выдыхаю – комнату заливает яркий свет, и я уже собираюсь выключить фонарь, когда рядом с подносом замечаю коробку с фотографиями.

Мое внимание привлекает верхний снимок: молодая Энни смотрит в камеру, держа на руках младенца. Я беру стопку фотографий и принимаюсь перебирать их. Вот того же ребенка держит моя мама. Приглядевшись, я понимаю, что это Бонни. На обороте фотографии выведены имена с указанием даты: 30 марта 1976 года. Значит, Бонни тут меньше двух месяцев.

Все остальные снимки тоже относятся к моей семье: мама с Бонни, несколько фотографий Дэнни и меня в раннем детстве. Я откладываю их в сторону и уже собираюсь взять остальные, когда меня останавливает звук за стеной.

Схватив фонарик, я на цыпочках выхожу в коридор, тихо прикрываю за собой дверь и выжидаю секунду, после чего бесшумно снимаю с крючка плащ. И только у выхода я замечаю белый конверт, лежащий на полу в нескольких футах от щели для писем. Мое имя выведено на конверте черными заглавными буквами. Я торопливо вскрываю его, вынимаю листок бумаги.

«ТЕБЕ БЫЛО ВЕЛЕНО УЕХАТЬ ОТСЮДА.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ»

Я распахиваю дверь, в панике водя фонариком по сторонам, однако у крыльца никого нет. Кто бы это ни был, ему не только известно, что я вернулась, но он еще и знает, где меня найти.

Кто-то пытается остановить меня, мешая докопаться до правды. Стиснув зубы, я выхожу в бушующую грозу, оставив Энни одну наверху.

Остров Эвергрин

7 сентября 1993 года

В голове Марии творился полный сумбур. Она была так решительно настроена поговорить с Бобом о Джилл, что даже не задумалась о последствиях.

Мысленно она вновь и вновь возвращалась к разговору с Айоной, и если бы не конфликт с Бобом, она предупредила бы его, что Айона представляет собой угрозу.

Но откровение Стеллы вытеснило все, и Мария действовала инстинктивно. Теперь она почти раскаивалась в этом, не в силах избавиться от тревожной мысли, что ей самой придется что-то решать с Айоной.

Она остановилась у кухонного окна, наблюдая за Дэвидом сквозь деревья в конце сада. Глубоко вздохнув, Мария задумалась – не рассказать ли ему обо всем, что она выяснила, чтобы посоветоваться, как им быть дальше.

Довериться мужу, конечно, было правильным решением, но когда Дэвид задержался у подножия домика на дереве, запрокинув голову и разговаривая с кем-то наверху, Мария вдруг схватила ключи и выбежала с черного хода, прежде чем он заметил ее. Сейчас ей больше пригодится совет другого человека.

Дэвид дождался, пока все трое его детей разойдутся по своим комнатам лечь спать, и только когда двери за ними плотно закрылись, попросил Марию присесть в удобное кресло в гостиной.

– У тебя измученный вид, – сказал он. Дэвид обычно беспокоился о жене, однако сейчас не это было его главной заботой. – Чем ты сегодня занималась? – спросил он, хотя отлично знал ответ. Он заметил, как Мария торопливо вышла из дома, и проследил за ней до опушки леса, где он увидел, как она вбежала в дом Энни.

Жена взглянула на него расширенными от страха глазами. Раньше Дэвид просто сел бы с ней рядом и обнял, но сейчас он продолжал стоять у камина, сложив руки на груди и широко расставив ноги. Он знал, что жена заметит это. Он хотел, чтобы она заметила.

Мария ничего не ответила, и Дэвид сказал:

– Я был с Айоной.

Он не сомневался, что это ее заинтересует.

Мария резко открыла рот:

– Что ты там…

– Она всего лишь ребенок, Мария, – перебил Дэвид. – Совершенный ребенок. Тебе не следовало бегать к Энни.

– Я не бегала, я… – Она замолчала, поняв, что ее разоблачили.

– Я твой муж. Ты должна была сначала прийти ко мне. И мы бы поговорили об этом.

– Я пыталась, Дэвид, – сказала она. – Ты сам знаешь, что пыталась, только ты никогда не слушал.

– Ты не пыталась.

– Много раз за это лето я говорила тебе – что-то неладно, нечисто, мы ничего не знаем об Айоне, а ты только отмахивался от меня и убеждал, что мне не о чем волноваться. Только на этот раз проблема была, Дэвид.

Он со вздохом отвел глаза: на сей раз жена оказалась права. Дэвид присел в соседнее кресло:

– Как ты думаешь, что теперь будет? Ты побежала к Энни, а она уже говорила со мной. Она и Бобу расскажет.

– Он не знает, – Мария затрясла головой. Слезы заблестели в ее глазах, и Дэвиду захотелось обнять жену, но он не мог. Его сковывало предчувствие близкой катастрофы.

– Если бы я мог вернуться на семнадцать лет назад и исправить все, что мы сделали! – воскликнул он, хватаясь за голову.

– Нет! – Мария вскочила с кресла. – Не говори так! Никогда не говори так, Дэвид.

– Нам не надо было… – Дэвид замолчал. Он никогда по-настоящему не признавался, что всю их жизнь на Эвергрине ему казалось, что он идет по тонкому канату. Что в какой-то момент они могут поскользнуться и все, что они построили, разлетится вдребезги.

Он никогда не говорил жене, что каждый день молит Бога о прощении и просит не отнимать то, что у них есть, хотя они этого и не достойны.

Во многом Дэвид восхищался силой духа своей жены: несмотря на все ее тревоги, едва ли это может разрушить ее изнутри, как его.

– Мы можем сделать только одно, – сказал он. – Проследить, чтобы Айона уехала с острова. Ей нужно спешить, пока Боб не добрался до нее. Она внизу, у причала. По крайней мере, я ее там оставил.

Дэвид умолчал о своем откровенном разговоре с Айоной. Возможно, ему следовало быть честным и признаться жене во всем, однако он не хотел, чтобы Мария сейчас накинулась на него.

Он провел рукой по волосам, и взгляд Марии проследил за его рукой, остановившись на макушке.

– А где твоя кепка? – поинтересовалась она.

– Что? – рассеянно спросил Дэвид. – Где-то оставил. Кажется, ее подобрал Грэм. Мария, ты слышала хоть слово из того, что я сказал?

Жена кивнула.

– Ты хочешь, чтобы я поговорила с ней?

– Да! – крикнул Дэвид. – И немедленно. Разберись с этим, Мария.

Настоящее

Глава 30

Я покидаю дом Энни, и небо освещает новая вспышка молнии. Косой дождь хлещет мне прямо в лицо. Я бегу в обход леса по размокшей тропинке, чувствуя, как замирает сердце и кружится голова от моей неожиданной смелости.

Энни сказала, что я похожа на маму: ее поступки объясняются чем-то, что можно было бы назвать храбростью. Я не помню в маме такой черты, но теперь я чувствую ее в себе.

И все же, я веду себя храбро или глупо? В последние дни меня так захватила потребность в истине, что я стала слепа к возможным последствиям.

Мои ботинки шлепают по грязи, забрызгивая ноги, промокшая одежда липнет к телу как приклеенная.

Нет смысла искать альтернативы своим действиям, главным образом потому, что альтернатив не существует. Я не остановлюсь, пока не узнаю, действительно ли мой брат убил Айону или же кто-то другой счастлив, позволяя ему думать, что он это сделал.

Я не остановлюсь, какие бы чужие секреты мне ни открылись.

За тонкой занавеской у Боба и Руфи горит тусклая лампа. Я стучу в дверь и жду всего несколько секунд, прежде чем Руфь открывает ее. Как и Энни, она уже одета для сна и стоит на пороге в длинном бордовом бархатном халате, завязанном на талии. Когда я снимаю капюшон, Руфь бледнеет, но молча отступает в сторону, впуская меня.

Я перешагиваю порог, и она закрывает за мной дверь, устремляясь на кухню, где резко останавливается у стола. Она торопливо проводит по нему рукой, сгребая со стола фотографии.

– Джилл? – уточняю я.

Руфь кивает.

– Боб здесь? – Я оглядываюсь.

– Он на заднем дворе. Упало дерево и пробило окно.

– Руфь, мне нужно поговорить с вами обоими.

Она снова кивает, глядя на снимки, которые сжимает в руке.

– Ей не нравилось наверху утеса, ведь так? Моей Джилл. Она никогда не любила это место. Я это знаю, но он решил, что скамейка будет там. Он говорил, что здесь ее все увидят. А ей там не нравилось!

– Джилл любила весь остров, – возражаю я. Вода стекает по моему плащу, образуя крошечные лужицы у моих ног. Я снимаю плащ и бросаю его, скомкав, на коврик у двери. Руфь опускается на стул, а я сажусь напротив нее.

– Но это не было ее любимым местом, – настаивает Руфь. – А какое было? – Будто остекленевшие, ее глаза смотрят куда-то сквозь меня.

– Озера, – отвечаю я. – Джилл очень любила озера.

Руфь зажимает рот ладонью, удерживая слезы.

– Мы отдалились друг от друга. Когда она была маленькой, мы были неразлучны, однако в какой-то момент… – Она замолкает. – Я никогда не сопротивлялась ему, и Джилл это знала. Я читала в ее глазах, что она потеряла веру в меня, но я продолжала бездействовать.

– Джилл знала, что вы ее любите, – не выдерживаю я. Страдания женщины ощущаются почти физически, и, независимо от того, что она сделала, мне ее невыносимо жаль.

– Моя мать всегда говорила, что муж должен быть важнее всего, и много лет Боб был всем, что у меня было. Я никогда не ожидала, что однажды появится Джилл. Но и тогда Боб оставался для меня главным. Даже когда я понимала, что он не прав. Знаешь, несмотря ни на что, я восхищалась твоей матерью. Она всегда делала то, что было правильным для ее детей.

У меня перехватывает дыхание. Я собираюсь спросить, как это понимать, но Руфь продолжает:

– Напрасно я всю жизнь заглядывала ему в рот.

Она роняет руку с фотографиями на колени, а другой нервно сжимает ворот халата.

– Руфь… – Стук моего сердца отдается эхом в ушах. – Я знаю правду. Я знаю, что вы не биологическая мать Джилл.

Рука Руфи скользит вниз, теребя край халата, пока не замирает на полпути к коленям. Кажется, она перестала дышать, и только еле заметное движение в груди говорит об обратном.

Я жду возражений, однако Руфь выглядит так, будто давно ждала этого разговора.

– Я имела полное право быть матерью, – едва слышно произносит она. – Это все, чего я хотела в жизни. Я смотрела на таких, как она, и думала: почему Бог дал ей двоих детей, а мне ни одного? Это несправедливо, – Руфь обжигает меня взглядом. – Тебе Энни сказала, – тихо добавляет она. – Не думала, что она когда-нибудь это сделает.

– Нет. – Я поднимаю голову: – Разве Энни знает об этом?

– Тогда кто?

– Я встречалась с матерью Айоны. Айона приехала на остров искать Джилл, верно?

Руфь усмехается, качая головой. Не отвечая на мой вопрос, она произносит:

– Да разве она мать? Она никогда не была матерью! Она не хотела ни одного из своих детей. Ей было безразлично, хватает ли им еды. В комнате стояла вонь от подгузников, потому что она не меняла их весь день. Старшей было шесть, а девочка все еще бегала в памперсах! – Глаза Руфи округляются, и я вижу, как в них сверкает огонь. Как только мы обе понимаем, что речь идет об Айоне, моя собеседница отводит глаза. – Она вечно то пила, то была под кайфом, ей было не до детей. Материнство – дар Божий, и она его не заслужила! – Руфь с вызовом выпячивает подбородок.

– И как вы поступили? – спрашиваю я, благодарная за то, что она решает выговориться, и очень надеясь, что она успеет до возвращения Боба.

– Боб винил себя в том, что я не беременела, хотя мы так и не выяснили, в ком причина. Однажды он пришел домой и сказал, что одной малышке нужен хороший дом и заботливые родители. А у нас есть возможность перебраться на идеальный остров. Что мне оставалось делать? – Руфь разводит руками, словно на ее месте любая поступила бы так же.

– Удочерить.

– А в чем разница? – Руфь качает головой. – Мы пытались. Я собрала все нужные бумаги, но на меня посмотрели свысока и решили, что я недостойна быть матерью.

«Или что Боб не годится в отцы», – думаю я.

– Во время одного из визитов работников социальной службы Боб заявился домой навеселе. Он клялся, что не смог отпроситься с работы, хотя всем было очевидно, что он забыл. Я увидела, как мой последний шанс вылетает в дверь вместе с уходящими социальными работниками. Но это не моя вина. Система подвела меня, подставила бы и Джилл, а я знала, что смогу подарить ей прекрасную жизнь. И она у нее была! Она не жила впроголодь, не спала в мокрой постели…

– Все равно так нельзя, – возражаю я.

– Я ее любила, – тихо добавляет Руфь. – Я так ее любила!

– Я знаю.

– Но под конец и я ее подвела. Я не знала, что она была больна.

Не выдержав, я беру Руфь за руку.

– Джилл по тебе очень скучала, она… никогда не переставала надеяться, что ты вернешься, – говорит Руфь, уставившись в угол комнаты. – Она не получала твоих писем – Боб перехватывал их.

– Зачем? – спрашиваю я, едва дыша.

– Прости меня, – Руфь отдергивает руку. – Я не хотела, чтобы он это делал, но после всего, что случилось…

– Вы имеете в виду, с Айоной? Руфь, а что с ней случилось?

Руфь делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

– Меня там не было, я точно не знаю.

– А мне кажется, знаете.

– Только с чужих слов, – она смотрит на меня. По ее щекам бегут слезы, а руки мечутся вверх и вниз по халату, царапая кожу через ткань.

Громко хлопает дверь черного хода, однако из нас двоих только я оглядываюсь в ту сторону, ожидая появления Боба.

Снова грохот – и тяжелый звук падения.

– Тебе нужно идти, – шепчет Руфь так тихо, что я сомневаюсь, не послышалось ли мне. – Иди, – повторяет она, но я не двигаюсь с места. И в это время в дверном проеме появляется Боб: тяжелое темное пальто, мокрое от дождя, черные волосы прилипли к лицу. Его взгляд прожигает меня насквозь.

Бей или беги.

На своих консультациях я всегда призывала клиентов убегать от физической угрозы. Я тоже не храброго десятка, когда дело доходит до драки. Но сегодня я не двигаюсь с места.

Остров Эвергрин

7 сентября 1993 года

Как Дэвид и сказал, Айона сидела на скамейке у причала. Она вскинула взгляд, когда Мария вышла из-за деревьев, и женщина, поколебавшись секунду, подошла и присела рядом с ней.

– Мы не те, кого ты ищешь, – сказала она, пристально глядя на девушку. Айона уже не выглядела такой самоуверенной, как раньше, и Марии стало любопытно, как Дэвиду это удалось. – Я думаю, ты здесь ищешь сестру, и хотя вы с Бонни похожи – это не она.

– Вас бы это устроило, правда? – бросила Айона, но это было сказано скорее с обреченностью, чем со злобой.

– Почему ты вообще решила, что твоя сестра здесь?

Марии хотелось знать, что известно девушке.

Айона подтянула колени к груди.

– Я всегда помнила, что у меня когда-то была младшая сестра, однако мать твердила, что я ошибаюсь. Она говорила мне, что я все придумала. Но я-то знала, что нет! Я помнила, что девочка была в моей комнате, помнила, как она плакала, как пахла. Разве такое придумаешь?

Мария еле заметно покачала головой.

– А потом она исчезла. Еще сегодня она была здесь, а назавтра пропала, как и не бывало. Я очень хотела ее найти и выяснить, что случилось. Иногда я даже думала, что мать могла с ней что-нибудь сделать, – Айона передернула плечами. – Три года назад я решила разыскать сестру. Я сказала об этом матери, и она совершенно свихнулась. Она очень разозлилась и была настолько не в себе, что вдруг выпалила всю правду. – Айона коротко рассмеялась. – Она призналась, что продала ее. Своего ребенка. Как вам это нравится? После этого я не могла больше на нее смотреть. Мне трудно было заговорить с ней. Мать, слава Богу, быстро это поняла, и у нее хватило ума оставить меня в покое.

– И что ты сделала дальше?

– Я увидела по телевизору передачу об усыновлении, и это навело меня на мысль. Я стала встречаться с парнем, который работал в больнице, что упоминалась в той телепрограмме. Он, конечно, был полным ничтожеством, но он помог мне найти все необходимые учетные документы. Тогда к нам в дом приходила женщина из социальной службы, и в этих бумагах я увидела ее имя. Мать обычно бурчала: «О, опять радость пришла в дом …»[8] – Мария вздрогнула, услышав имя своей матери. – Однако я очень ждала ее прихода, потому что она была добрая и приносила мне что-нибудь вкусненькое. А потом я увидела в газете ее некролог, где упоминалось, что у нее была дочь. Я подумала, что эта зацепка завела меня в тупик, но все же поискала ваше имя в Интернете и нашла статью с фотографией в газете. Вы протестовали против каких-то событий на острове.

Мария вспомнила статью, которую Стелла с гордостью наклеила в свой альбом.

– Ваше имя черным по белому значилось в заголовке, а рядом еще одно, которое я узнала. Сперва я не понимала, где я могла слышать об Энни Уэбб, но потом вспомнила, что в больничных документах она числилась акушеркой. Я бы не стала про вас читать, но то, что вы обе уехали на Богом забытый остров, мне показалось странным. Я захотела поехать туда, чтобы увидеть все своими глазами, и купила однодневную экскурсию. Потом приехала еще раз. Я наблюдала за вами и вашей драгоценной семьей, и… – Айона внезапно замолчала.

– Продолжай, – шепотом попросила Мария.

– Вы выглядели такими идеальными поначалу, но Бонни… Она не была похожа ни на вас с Дэвидом, ни на остальных ваших детей. И я это сразу увидела. Чем дольше я наблюдала за Бонни, тем больше убеждалась – она вам чужая. Тогда я решила, что это наверняка моя сестра, которую у меня отняли, чтобы продать вам. И меня ужасно злило, что у нее было все это, а меня оставили ни с чем, – процедила она.

– Только Бонни не твоя сестра, – произнесла Мария.

– Но когда я приехала в начале лета, она вцепилась в меня, как клещ. Она говорила, что никогда не была здесь счастлива и не ощущала себя родной в своей семье.

У Марии перехватило дыхание. Ей было невыносимо слышать, что Бонни несчастна. Все, о чем она давно волновалась, могло оказаться правдой.

– Клянусь, это не та девочка, которую ты ищешь, – твердо сказала она.

– Знаю, – отрезала Айона, и Мария опешила. Она хотела спросить: «Откуда?», но слова застряли у нее в горле.

Последовавшая пауза была невыносимой, пока Айона наконец не призналась:

– Дэвид сказал, что этого не может быть, потому что родной матери Бонни было всего пятнадцать лет.

Сердце у Марии затрепыхалось в горле. Она похолодела.

Дэвид рассказал ей это?! Признался в том, что они сделали?

– Моей матери было больше пятнадцати, когда она родила меня, уж это я точно знаю, – Айона пожала плечами. – А зачем вы это сделали?

Мария не могла издать ни звука, хотя ей было что сказать. Ей хотелось закричать, что ее муж подлый предатель! Что он подставил свою семью ради этой незнакомки. Этой дряни!

Кровь отхлынула от ее лица.

– Пожалуйста, скажите, зачем вам это понадобилось? – повторила Айона. – Мне просто нужно понять, и тогда я… – она махнула рукой в сторону моря.

«Тогда ты уедешь? – подумала Мария. – И я избавлюсь от тебя навсегда?»

– Я потеряла двоих детей, – через силу прошептала она. – Я боялась, что больше никогда не смогу иметь ребенка. – Переполнявший ее гнев пересилил страх, и теперь Мария думала лишь о том, что она должна сделать все, чтобы Айона больше никогда не появлялась на Эвергрине, но не ради ее безопасности, о чем так беспокоился Дэвид, а ради безопасности их семьи.

– И вы решили взять чужого?

– Все было не так! – Мария яростно замотала головой. – Я встретилась с ней. Иначе я не могла. Мне нужно было убедиться, что… – Она закусила губу. – Что мы поступаем правильно.

– Хотели очистить свою совесть?

– Нет, – твердо ответила Мария, выпрямляясь и поворачиваясь лицом к Айоне. – Родители девушки прекратили с ней всякие отношения, когда она забеременела. Она была в отчаянии и не знала, куда ей идти. Она снимала угол у чужих людей. – Мария сделала паузу. – Девушка верила, что единственный выход – начать все с начала, уже без помощи родителей. Может, то, что мы сделали, было и незаконно, но Бонни отправили бы в приемную семью, а я повидала кое-какие из них – мама брала меня с собой на работу. К тому же я знала, что наши деньги сделают для девушки гораздо больше, чем так называемое пособие. Так что моя совесть была чиста. С нашей помощью биологическая мать Бонни наладила свою жизнь.

– В отличие от моей, – мрачно сказала Айона. – Так кто же тогда моя сестра?

– Не знаю, – слабым голосом произнесла Мария. – О твоей сестре мне ничего не известно.

Это была ложь, но Мария не собиралась говорить Айоне правду.

Девушка вздохнула и отвернулась. Помолчав, она спросила:

– Значит, ее могли и не привозить на этот остров? И она может жить где угодно?

– Ну конечно.

Марии стало больно при мысли, что сестра, которую ищет Айона, находится в нескольких минутах ходьбы от нее, однако ей было нужно, чтобы девушка уехала. Если Бобу сообщили, кого разыскивает Айона, то ее жизни угрожала опасность.

– Мне очень жаль, но на Эвергрине ты ее не найдешь, – сказала Мария. – Лучше тебе здесь не задерживаться.

– Чтобы я никому не рассказала? – Айона резко повернулась к ней. – Так вот чего вы боитесь?

– Мы могли бы помочь тебе, – продолжала Мария.

– Хотите от меня откупиться?

– Я говорю о помощи.

Айона засмеялась.

– Вы думаете, я здесь ради денег?

– Я не могу дать тебе то, ради чего ты приехала. Но я знаю, что с деньгами ты сможешь начать новую жизнь. Ведь так?

– Значит, для этого нужно, чтобы я сейчас же уехала? – фыркнула Айона, будто услышала какую-то нелепость.

– Завтра с утра, – поправила Мария. – Думаю, тебе следует попрощаться с Бонни. Скажи ей, что у тебя заболела тетка и она нуждается в тебе. В восемь часов Дэвид отвезет тебя на материк. – Мария взяла Айону за руку: – Там мы дадим тебе денег, но я очень прошу ничего не говорить Бонни. Обещаю, что мы будем тебе помогать.

Сердце Марии бешено колотилось в ожидании неминуемого отказа.

– Хорошо, я буду на пристани.

Мария кивнула, выдохнув.

– Отлично. Очень хорошо. – Она отпустила руку девушки и встала, борясь с собой. Жестоко лишать Айону сестры, но что еще оставалось делать?

Мария прошла через калитку в белом штакетнике, захлопнув ее за собой. Подняв глаза, она увидела Дэвида, ожидающего ее у кухонного окна, и мелкие острые осколки в ее груди слились в единый ледяной ком. Собственная вина Дэвида заставила его малодушно признаться Айоне в том, что они сделали. В тот момент Мария знала, что никогда не сможет простить ему этого.

Настоящее

Глава 31

– Какого черта ты опять здесь делаешь? – рычит Боб, срывая толстые черные перчатки и отбрасывая их в сторону. – Я же говорил тебе…

– Она как раз собиралась уходить, – перебивает его Руфь, вскакивая и пытаясь поднять меня с кресла.

Боб шагает вперед. Его рука не дает мне двинуться с места, когда он, вытянув ее, хватается за спинку кресла над моей головой.

– Я спросил, что ты тут делаешь? – Он кажется невозмутимым, и только взгляд, блуждающий по моему лицу, выдает в нем раздражение.

– Я пришла поговорить с вами обоими, – спокойно произношу я.

Боб поднимает брови:

– Ну, попробуй.

Руфь топчется сзади, переступая с ноги на ногу, но замирает тут же, как только он оглядывается на нее.

– Что ты растрепала? – ревет он.

Руфь мотает головой и тихо отвечает:

– Она знала. Она уже знала о Джилл.

Боб замахивается, однако снова с силой опускает руку на спинку кресла, свирепо глядя на жену.

– Она говорит правду, – вмешиваюсь я. – Я знала о Джилл еще до того, как вернулась сегодня.

– Иди наверх, – велит Боб жене.

Руфь топчется на месте. Она смотрит на меня, затем снова на Боба, но уже через мгновенье на лестнице слышатся ее торопливые шаги.

Дождавшись, когда жена уйдет, Боб снова поворачивается ко мне, раздраженно смотрит и медленно обходит стол. Его движения размеренны и целенаправленны, словно я его совсем не интересую.

– Так что ты здесь забыла? – повторяет он.

– Я хочу знать правду.

– А какое тебе до этого дело?

– Мой брат невиновен, – произношу я. Боб не реагирует, и я продолжаю: – Я не верю, что он убил Айону, но я думаю, что кое-кто на этом острове остался доволен, когда Дэнни взял вину на себя.

Боб чуть склоняет голову набок.

– Айона приехала на остров в поисках своей сестры, то есть Джилл, – я стараюсь говорить ровно, однако каждая фраза выходит слишком резко и прерывисто.

– И, как я понимаю, ты пошла в полицию с твоей так называемой информацией? – спрашивает он.

Я открываю рот – и беззвучно закрываю.

Боб смеется, запрокинув голову.

– Не думаю, что пошла. Интересно, почему? – Я молчу, и он продолжает: – Ты решила, что я убил Айону?

– У вас были на то причины, – отвечаю я. Мои руки дрожат за спиной, но я уговариваю себя, что Боб ничего мне не сделает, пока Руфь наверху, хотя она и покрывала мужа много лет.

Я бросаю взгляд на входную дверь, что, кажется, забавляет Боба, однако я уверена, что смогу добежать до выхода раньше его, если понадобится.

– Ты думаешь, только у меня был мотив? – спрашивает он. – Полагаю, у тебя есть и другие подозреваемые, только тебе не слишком нравится эта мысль!

– Не понимаю, о чем вы, – произношу я.

Боб снова смеется.

– Это твои родители сходили с ума от ее приезда, а не я. Но, думаю, ты уже знаешь об этом.

Я прикусываю губу. Хотела бы я, чтобы мое сердце билось не так сильно.

Боб прижимает кулак ко рту и застывает, а затем опирается ладонями о стол, обдумывая, как поступить.

– Понимаешь, что бы я ни совершил, я согласился на это только потому, что твои родители создали прецедент. Я думаю, тебе известно, что Бонни на самом деле не твоя настоящая сестра?

Мне вдруг становится трудно дышать.

– Айона знала это, а вот про Джилл догадаться не успела, – продолжает Боб как ни в чем не бывало, как будто только что не обрушил на меня то, что раскололо мой мир пополам.

Меня оглушает какой-то шум в ушах, и я трясу головой, стараясь сосредоточиться на том, что говорит Боб Тейлор, однако комната начинает противно кружиться, и я чувствую, что меня сейчас может стошнить.

– Это твоим родителям угрожало разоблачение, а не мне, – заявляет Боб. – Так что у меня не было причин ее убивать, не правда ли?

– Я уверена, что вы это сделали, – мои слова звучат чуждо, словно не я их произношу.

– Да твои родители не сомневались, что эта девчонка разрушит их жизнь! А ты думаешь, что сможешь прийти сюда и снять братца с крючка? Говоришь, невиновен? Ну, скорее всего, так оно и есть, – ухмыляется Боб, рассевшись в кресле, словно только что выложил на стол козырной туз. – Но и я не убийца.

Впившись в меня взглядом, он подается вперед, пока его лицо не оказывается всего в нескольких дюймах от моего. Я чувствую запах лука в его несвежем дыхании, от его тела несет потом, и я непроизвольно отстраняюсь, наскоро нащупывая опору ногам, когда выбираюсь из кресла.

– Я тебе уже говорил – нечего здесь копаться и вынюхивать. Тебе не понравится то, что ты найдешь.

– Я знаю, что вы подкидывали мне письма с угрозами, – говорю я.

– Какие еще письма? – морщится Боб.

– Первое я отдала полиции. Теперь они узнают, что вам есть что скрывать, так что нет смысла пытаться повесить это на моих родителей.

Боб усмехается.

– Я могу поклясться, что понятия не имею, о чем ты толкуешь.

– Вы хотите избежать тюрьмы, подставив моего брата, – бросаю я.

Боб тычет себя в грудь толстым пальцем.

– Я не убивал ее. Я не убегал, – заявляет он, снова подавшись вперед и впившись взглядом в мое лицо. Я медленно отхожу в сторону, отчаянно желая, чтобы Боб не дышал мне в лицо. Зачем бы я ни пришла сюда – с меня хватит, пожалуй. Надо идти в полицию и рассказать обо всем, что я выяснила.

– Напомни, кто решил наспех собраться и сбежать с острова в шторм? – ехидно интересуется Боб.

Я вздрагиваю, когда брызги его слюны попадают мне на губу, и отодвигаюсь еще дальше, пока не оказываюсь в дверях зала.

– Я вам не верю. Мой папа никогда бы не…

Боб снова смеется:

– Верно, у твоего отца духу бы не хватило.

Я цепляюсь за дверной косяк. «Я не хочу тебя слушать, Боб Тейлор!» – оглушительно вопит голос в моей голове.

– Не те ответы, за которыми ты явилась? – язвит Боб. – Какая жалость! А ты так хотела все разузнать.

– Вы можете выдумать все что угодно, потому что мои родители не могут защитить себя, – я пячусь назад, нащупывая за спиной входную дверь. Мне хочется зажать уши, громко петь, сделать все что угодно, лишь бы он перестал врать.

– Дело в том, что на этом острове секреты могут храниться очень долго.

Я дотягиваюсь до своего плаща, но Боб мгновенно оказывается рядом. Я удивляюсь внезапному проворству этого гиганта.

– Ты действительно хочешь знать правду? – спрашивает он.

Нет, кажется, уже не хочу. Я поворачиваю ручку и распахиваю дверь. Порыв холодного ветра бьет мне в лицо, и я, спотыкаясь, выхожу наружу.

– Айону убила твоя мать, – гулко произносит Боб, когда я, оступаясь и соскальзывая, карабкаюсь по гравию подъездной дороги. – И именно я хранил ее тайну все эти годы. Ты можешь бежать, но далеко тебе не уйти! – кричит он мне вслед. – Ты знаешь, что сегодня ночью с этого острова не выбраться.

Добравшись до конца дороги, я прислоняюсь к дереву, и меня рвет прямо на ботинки и промокшие джинсы. Смешиваясь с дождем, грязь стекает с меня мутными струйками, глаза едко щиплет, однако это уже не имеет значения. Все это уже не имеет значения.

Остров Эвергрин

8 сентября 1993 года

Дэвид с размаху ударил кулаком по кухонному столу. В то утро Айона не пришла на восьмичасовой паром. Про себя он почти не удивился, но Мария не сомневалась, что девушка придет. Он даже слышал, как Айона скармливала Бонни ложь о заболевшей тетке.

– Ты ее видела?

Мария покачала головой.

– А как же Бонни? Она должна была попрощаться.

– Нет, она еще наверху, в постели, – Дэвид заглядывал в ее комнату несколько минут назад. – А что, если с Айоной что-нибудь случилось? – прошептал он. За вчерашний вечер Мария ни разу не взглянула на него и не проронила даже пары слов. Он сознавал, что совершил ошибку. Ему не следовало признаваться в этом девушке, но Айона открыла ему свое сердце, и Дэвид не мог равнодушно смотреть на ее боль, зная, что и сам не без греха.

Кроме того, Айона уже знала, что они сделали семнадцать лет назад. Он прочел это в ее глазах. Возможно, она пришла не за той девочкой, однако Айона была умна, она обо всем догадалась. Дэвид покачал головой, уставившись на жену. Этим утром Мария казалась ему незнакомкой, чужим человеком.

Он глубоко вздохнул. По правде говоря, можно было сказать, что именно Айона вынудила его признаться, но с другой стороны, он ждал возможности освободиться от чувства вины с того самого момента, как они приняли это ужасное решение много лет назад. Дэвид жил с этим грузом годами и много раз задавался вопросом, настанет ли облегчение, когда он наконец станет честным. Дэвид убедил себя, что так и будет. Что, возможно, тогда он почувствует себя расплатившимся должником и тяжесть вины окажется снята. Айона словно нажала в нем потайную кнопку, и Дэвид захотел освободиться.

Только вот облегчения не наступило.

– Ты только о ней волнуешься? – закричала Мария, развернувшись к нему и прожигая мужа взглядом. – А мы? – Она с силой ударила себя ладонью в грудь.

– Ты знаешь, что я беспокоюсь не только о ней, – ответил Дэвид почти спокойно. – Но мы действительно должны ее найти.

– Ты хочешь сказать, что я должна найти ее, – раздраженно отозвалась жена, бросив в сумку ключи от дома.

К полудню Мария еще не обнаружила следов Айоны.

Каждый раз, возвращаясь домой, Мария проверяла всех своих детей, которые, к счастью, пребывали в блаженном неведении о том, что благополучие их семьи висит на волоске. Бонни сидела у себя в комнате, отказываясь выходить. Дэнни торчал на дереве, а Стелла читала в глубине сада.

Мария спрашивала их, все ли с ними в порядке, при этом повышая голос до высоких нот и нетерпеливо притоптывая ногой. Она не могла дождаться момента, чтобы вернуться к своим поискам. Мария понимала, что выглядела как безумная, но, слава Богу, дети были поглощены собой. Как же ей хотелось сгрести их в охапку, прижать друг к другу. И всем вместе уехать с Эвергрина. Убежать!

Она потеряла счет, сколько раз обежала остров, разыскивая Айону, но всякий раз, возвращаясь домой, замирала, наблюдая за одним из детей. Пульс частил, как бомба с часовым механизмом. Что она должна сделать, чтобы обезопасить их?

«Все, что угодно, – сказала себе Мария, снова отправляясь в путь. – Все».

Она не представляла, как Айона могла выбраться отсюда, если не на пароме, но к вечеру, когда девушка так и не появилась, Мария начала склоняться к мысли, что на острове ее нет. Однако вышла поискать еще раз.

Уходя, она заметила, что Бонни смотрит на нее из окна спальни, прижав ладони к стеклу. Мария развернулась к ней спиной и направилась к лесу. Стелла уже спала, Дэнни ушел час назад. Обычно Мария спрашивала у сына, куда он уходит, но на этот раз она промолчала.

В лесу было темно, и Мария включила фонарик и водила им из стороны в сторону, привычно пробираясь между деревьев. Выбравшись на просеку, она оглядела озера и пошла по тропе, огибавшей остров. Она проходила мимо вершины утеса над Пиратской бухтой, все время освещая фонариком пустынные пляжи. Поравнявшись с пабом, Мария помедлила, однако задерживаться не стала, и только почти у самого дома она услышала вопль, зазвеневший в воздухе. Он не был особенно пронзительным, но Мария немедленно свернула направо и прибавила шаг.

Услышав еще один крик, она посветила фонариком в его направлении и сошла с тропы. Как только Мария увидела две фигуры на небольшой поляне у края утеса, она сразу поняла, кто перед ней.

Дэнни слышал голос матери – громкий, требующий объяснений, но не мог отпустить руку Айоны. В другой руке она держала его альбом для рисования, отведя его так, чтобы мальчик не смог до него дотянуться. И как ни кричал Дэнни, упрашивая Айону вернуть альбом, она лишь смеялась над ним.

– Дэнни, что ты делаешь? – прокричала мама. Теперь она стояла прямо за ним, и Дэнни понимал, что она заставит его отпустить Айону, но тогда он, возможно, никогда не получит свой альбом обратно. Однако маму, казалось, больше интересовала Айона.

– Ты должна была уехать, – сказала она.

– Какая я глупая, – процедила Айона, стиснув зубы и повернувшись к Марии. – Кажется, я опоздала на паром.

Ее глаза были черными как угли, но они все еще яростно сверкали. Может, теперь и мама наконец заметит то, что Дэнни разглядел много недель назад, – что Айона на самом деле не была такой милой.

– Ты и не собиралась уезжать? – спросила мама с неожиданным раздражением. Однако, если у Айоны заболела тетя, то ей действительно следовало бы уехать.

– Я никогда не была здесь ради денег, – огрызнулась Айона.

Дэнни понятия не имел, о чем идет речь, но в тот момент они обе, казалось, словно забыли о нем.

– И что ты намерена делать? – Голос мамы прозвучал слишком резко, и по ее прерывистому дыханию Дэнни понял, что она боится услышать ответ.

Айона рассмеялась.

– Ну что же, дайте подумать. – Дэнни наблюдал, как расслабились пальцы ее руки, сжимавшие альбом. Если застать Айону врасплох… – Для начала я расскажу Дэнни о том, что вы сделали. Тебе будет интересно, Дэн? – Она склонила голову набок.

Мама подошла к нему на шаг ближе.

– Дэнни, вернись домой, – тихо сказала она.

Он остался на месте, не сводя глаз с альбома. Конечно, ему было любопытно, что же сделала его мама, однако он был сосредоточен на том факте, что ему достаточно просто протянуть руку, чтобы схватить свой альбом, если Айона ослабит внимание.

– Дэнни, – твердо произнесла мама, – иди домой. – Наконец она, должно быть, заметила его альбом в руке Айоны, потому что сказала ей: – Пожалуйста, верни его Дэнни. Он не заслуживает того, чтобы его впутывали в это. Тогда мы с тобой поговорим.

Дэнни почувствовал раздражение, когда Айона отвела руку дальше, чем он мог дотянуться.

– Он все замечает, следит за всем и за всеми, вам это известно? – Она помахивала альбомом. – Это странно.

– Отдай мне мой альбом! – Теперь его крик был отчаяннее и громче.

– И у Бонни тоже проблемы, вы же понимаете? – продолжала Айона. Она не слушала его. – В другой жизни мы бы точно не подружились. Не удивляюсь, что она никому не нужна.

– Не смей так говорить! – взревела мама. – Не говори так о моей дочери!

– Только она не ваша дочь, правда? – закричала в ответ Айона, и Дэнни отметил, что ее рука снова опустилась. – Она чувствует, что вы не любите ее так, как остальных. Все видят, что вы уделяете ей меньше времени, но я вас не виню – я бы тоже не тратила на нее время…

– Замолчи! – вне себя крикнула мама, но Айона, не останавливаясь, продолжала:

– У нее есть то, что должно было достаться мне.

– Отдай мой альбом! – одновременно с ней завопил Дэнни.

Он бросился к девушке с такой силой, что та отшатнулась и потеряла равновесие. Дэнни не заметил в темноте, что они стояли слишком близко к краю обрыва, когда устремился к ней. Столкнувшись с Айоной, он протянул руку, чтобы схватить альбом, но неожиданно не обнаружил девушки рядом с собой. Она исчезла, будто ее и не было.

Мария не двигалась. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она застыла на месте, хотя на самом деле это длилось не более трех минут.

– Боже мой. О, Боже, – пробормотала она наконец, подбегая к краю обрыва и заглядывая вниз, на пляж, освещенный фонариком.

Дэнни, стоя рядом, громко заплакал:

– Она умерла?

– Нет. Тихо, – оборвала его мама, отстраняясь, чтобы посмотреть на сына. Дэнни в панике переминался на месте, а его глаза метались от страха. – Конечно, нет. Она жива.

По правде сказать, Мария очень надеялась, что ошибалась. Снизу не доносилось никаких звуков. Мария оглянулась через плечо, однако с того места, где она стояла, ничего не было видно. Дэнни продолжал нервно перетаптываться с ноги на ногу, и Мария понимала, что, пока сын с ней, она не сможет проверить, что случилось с Айоной.

– Знаешь что, давай я отведу тебя домой, а потом вернусь, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. И принесу твой альбом, – добавила она, уводя сына и часто оглядываясь, будто Айона могла вдруг показаться над краем обрыва.

Дэнни неожиданно послушался. Мария проводила его до кухонной двери и велела ложиться спать, пообещав, что скоро вернется. Для Марии было мучительно оставлять сына в состоянии потрясения, но выбора у нее не было.

Вернувшись к полоске пляжа, она сразу заметила тело Айоны, лежащее на песке. Рядом с ним кто-то неподвижно сидел. Сердце Марии, должно быть, остановилось – она перестала чувствовать, как оно бьется.

Она медленно зашагала вперед, пока человек не поднял голову. Их лица казались призрачно-белыми в лунном свете.

– Энни? – выдохнула Мария.

– Она умерла, – прошептала Энни. – Ты не знаешь, что произошло?

– О Энни, – Мария осела на песок. Как она объяснит ей, что делает, расхаживая по пляжу в такой час? Она не смогла придумать ни одной веской причины, по которой очутилась там, и не стала притворяться, что ничего не знает. Только не перед Энни, которая всегда была так предана ей. Слава Богу, что на пляже оказалась Энни, а не кто-нибудь другой. Ее дорогая подруга сделает для нее все.

Однако всей правды Мария сказать не могла.

– Мы поссорились на вершине утеса, – вырвалось у нее. – Это вышло случайно, но я…

– Это сделала ты? – сказала Энни, округлив глаза.

Похоже, Энни ей не поверила, но Мария продолжала придерживаться своей версии.

– Я не хотела! – Она умоляла Энни поверить, что у нее не было намерения убивать.

– Нет, нет, моя милая, я поняла. Конечно, ты этого не желала.

– Просто она говорила ужасные вещи… – Ей следовало промолчать, однако желание выгородить сына было непреодолимым. – Что теперь будет? – заплакала Мария, понимая, что ей необходима Энни, чтобы позаботиться об этом.

Позже Дэвид часто спрашивал жену, что Энни делала на пляже в тот момент, когда Мария заметила ее, и долго ли она там находилась. Мария не отвечала ему, потому что не посмела спросить об этом у Энни.

Дэвиду никогда не нравилось, что Энни Уэбб опекала их с того самого дня, как они прибыли на Эвергрин. Долгое время это было единственное, о чем они открыто и горячо спорили. Мария видела недоверие в глазах мужа, когда он расспрашивал ее о той ужасной ночи, но ей было все равно, что Дэвид думает об Энни. Им ничего не оставалось, как слепо довериться ей.

Настоящее

Глава 32

Я на ощупь вставляю ключ Энни в замок, толкаю дверь и вскрикиваю от испуга, увидев ее стоящей в коридоре. Энни походит на призрак в своей ночной рубашке и со свечой, мерцающей на тарелке в ее руке. Она скользит по мне взглядом, глубоко вздыхая, но ничего не говорит. Осторожно отставляя свечу в сторону, она аккуратно снимает с меня мокрый плащ.

– Я беспокоилась о тебе, – наконец произносит она, встряхнув плащ над ковриком, прежде чем повесить его на деревянные рога. – Я сошла вниз и обнаружила, что тебя нет. Где ты была?

Старуха с трудом опускается на колени и начинает приподнимать мою ногу, чтобы снять ботинок. Постепенно я подчиняюсь, позволяя ей это сделать, и Энни аккуратно ставит мокрую обувь у двери, через силу распрямившись.

– Я наберу тебе горячую ванну, – говорит она и, тяжело опираясь на перила, поднимается на второй этаж, исчезая за углом наверху.

Я все еще стою на коврике у двери, безмолвная и измученная, в перепачканной одежде и промокшая до нитки. Энни возвращается с толстым серым полотенцем.

– Раздевайся, – велит она, и я, опуская взгляд, стягиваю с себя футболку.

Когда на мне остается только нижнее белье, Энни оборачивает мое дрожащее тело мягким полотенцем и ведет меня вверх по лестнице. На площадке я останавливаюсь:

– Он сказал, что моя мама убила Айону.

Энни делает долгий и глубокий вдох, прикусив губу, прежде чем отправить меня в ванную.

Там она отпускает меня, наклоняясь, чтобы проверить воду рукой, и закрывает краны. Я чувствую себя ребенком, когда Энни бережно снимает с меня полотенце и вешает его на крючок, кивая на мои трусы и лифчик. Я молча снимаю белье, забираюсь в ванну и, погружаясь в горячую воду, радуюсь, что густая пена скрывает мою наготу.

– Энни, расскажи мне, что произошло. Я должна знать.

– Поговорим внизу, когда ты согреешься, – отвечает Энни.

– Нет, – мотаю я головой, – сейчас. Это же была не мама, правда?

Энни хмурится и тихо произносит:

– Боюсь, что все-таки она.

– Нет! – Я издаю истошный вопль, закрывая глаза и глубже погружаясь в воду. Когда я снова открываю их, то вижу перед собой ту же душевную боль на лице Энни. – Ты знала! Ты все это время знала, что она сделала. Это ты посоветовала им уехать с острова?

– Нет, твои родители решили это сами.

– И ты столько лет лгала, покрывая ее? Почему?

– Я очень любила твою мать, – просто говорит Энни. – Я вас всех любила. То, что она сделала, может, было и неправильно, но… – Энни делает паузу, подтягивая к себе плетеный табурет, стоящий возле ванны, и неловко присаживается. – Я не верю, что она хотела этого, произошел несчастный случай. Твоя мама очень испугалась.

– Разумеется, – бормочу я, еле сдерживая слезы. – После того, что она сделала.

Энни пристально смотрит на меня, однако ее лицо ничего не выражает, и я не могу понять, что у нее на уме.

– Ты знаешь о Бонни?

– Да, – отвечает она.

– Кто еще знает? – Я начинаю плакать.

– Никто. В целом свете – никто.

– Кроме Боба и Руфи.

– Да, кроме них.

– Господи, я не верю в то, что они все сделали! Это ты помогла маме и папе переехать на остров? Папа сказал, что они знали тебя и раньше.

– Да, я им помогла, – спокойно отвечает Энни.

– Зачем? – недоверчиво переспрашиваю я. – Зачем тебе это понадобилось?

– Много лет я была знакома с твоей бабушкой. Она была мне хорошей, верной подругой. Однажды она сделала для меня то, чего я никогда не забуду. Она спасла мне жизнь. Уберегла от человека, который мог серьезно навредить мне. Поэтому, когда она попросила меня об ответной услуге, я не колебалась ни секунды.

– Так это бабушка все придумала? – спрашиваю я сквозь слезы.

– Она видела, как эти семьи жили в трущобах. Ты даже представить себе не можешь: обои отваливаются с отсыревших стен, дыры в половицах. Твоя бабушка часто говорила мне, что это было похоже на жизнь в зоне боевых действий. Порой дети вшестером спали в той же грязной комнате, где они ели и мылись. Однажды она застала свою подопечную с младенцем на руках, когда та пыталась остановить бульдозер, сносивший ее дом. Нищета была ужасающей, но, по крайней мере, большинство матерей старались заботиться о своих детях. Однако, представь, были и те, кто надолго оставлял младенцев одних или принимал наркотики. Твоя бабушка по долгу службы знала каждого из них, в том числе и тех, кто не мог присматривать за своими детьми.

– Но если даже и так, убеждать их продавать детей…

– Она надеялась, что деньги помогут им выбраться из нищеты, – перебивает Энни, явно огорченная тем, что я никак не могу принять то, что услышала. – Мать Бонни, например, справилась. Повторюсь, я обязана твоей бабушке жизнью и любила твою мать, как родную дочь.

– Почему ты помогла Тейлорам? – спрашиваю я. Энни поднимается с табуретки.

– Прими ванну и согрейся, – она проверяет воду. – А я приготовлю нам по стаканчику, и мы поговорим в гостиной.

Она не успевает уйти, когда громкий стук заставляет нас обеих вздрогнуть. Я резко выпрямляюсь в ванне, а Энни хватается за стену.

– Это не гром, – говорю я. Только сейчас я осознаю, что гроза закончилась, хотя дождь по-прежнему барабанит в маленькое окошко.

– Я схожу и взгляну.

– Энни, будь осторожна, – прошу я ее, когда старуха идет к двери. – Боб… Я ему не доверяю. Думаю, это он посылал мне угрозы, а сегодня вечером заявил мне, что я не выберусь с острова.

Энни останавливается в дверях.

– Тебе никак не выбраться, – подтверждает она.

– Я должна! Боб хочет помешать мне пойти в полицию, но я не могу позволить Дэнни сесть в тюрьму за то, чего он не совершал. Утром его обвинят в убийстве, если я не расскажу им правду.

– Но твои близкие… твоя мать. Все это выйдет наружу. Об этом никто не должен узнать, Стелла.

– Ты же не думаешь, что я буду молчать? – Я изумленно смотрю на Энни. Уже несколько дней ей известно, что Дэнни признался в убийстве. – Ты позволишь посадить в тюрьму невиновного?

– О, моя дорогая, – глаза Энни наполняются слезами.

– Энни, я ценю, что ты сделала для моей мамы, но Дэнни… Ты не можешь так поступить с ним.

– Дело в том… – начинает Энни, держась рукой за открытую дверь.

– В чем?

– Той ночью, когда все произошло… Я знаю о случившемся только со слов твоей матери.

– Не понимаю.

– Она клялась мне, что сама толкнула Айону, но…

– К чему ты клонишь?

– В глубине души я… мне всегда казалось, что она может прикрывать Дэнни. Он спорил с Айоной на вершине утеса прямо перед тем, как это случилось.

– Нет, – с вызовом произношу я.

– И если все было именно так…

– Нет, не так, – сердито обрываю я ее. – Даже если и так, мама никогда бы не допустила, чтобы Дэнни обвинили в убийстве. Ты только что сказала, что это сделала мама, ты не можешь придумывать новые версии. Это уже слишком! – запальчиво кричу я. – Я не знаю, чему верить. Мне нужно поговорить с полицией, – тихо добавляю я чуть позже. – Это мой долг.

Энни испускает тяжелый вздох.

– Я все же налью нам по бокалу, а ты постарайся не волноваться, – говорит она и выходит. Я слышу щелчок закрывающейся двери.

Глава 33

Обессиленная, я согреваю в горячей воде свои закоченевшие, ноющие мышцы, но расслабление так и не приходит. В конце концов я вытаскиваю себя из воды, хватаю с крючка полотенце и оборачиваюсь им, собираясь покинуть ванную.

Я поворачиваю ручку, но дверь не поддается. Я дергаю ручку снова и снова, повертев ее вверх и вниз, и громко зову Энни. Через некоторое время раздается звук приближающихся шагов, и Энни наконец отпирает мне с извинениями, изумляясь произошедшему.

Я недоверчиво поглядываю на нее, спускаясь на первый этаж, где она уже раскладывает на диване старые спортивные брюки и флисовую кофту, слишком маленькие для меня, но я все же их надеваю.

– Энни, ты действительно не хотела меня запирать? – интересуюсь я, следуя за ней на кухню. Она возится там с зажигалкой, трясущейся рукой пытаясь зажечь еще одну свечу.

– Я думаю, что мы заслужили капельку крепкого, – говорит Энни, оставляя без внимания мой вопрос. – Я налила нам обеим шерри. – Наконец ей удается поджечь фитиль, и она торопливо бросает зажигалку в ящик, быстро задвигая его и придерживая ладонью чуть дольше, чем следовало.

– Ты выяснила, что там грохотало? – спрашиваю я, когда она указывает на бокалы. Я отпиваю приторного напитка, морщусь, но все равно благодарю ее.

Энни качает головой:

– Это, наверно, снаружи.

Она заметно нервничает, уклоняясь от моих вопросов, однако я решаю, что поскольку нам некуда идти, рано или поздно за ночь Энни проговорится.

Она шаркает мимо меня обратно в гостиную.

– Знаешь, я до сих пор гадаю, как твоя мама могла толкнуть девушку с такой силой, – размышляет она вслух. – Мария была такой хрупкой женщиной, а тело Айоны так сильно разбилось о камни.

Я чувствую, как напрягаюсь. Меня раздражает ее намек, и в том, что она только что сказала, есть нечто странное, что не укладывается у меня в голове. Но пока я не понимаю, что именно.

– Энни, я уже уяснила, что ты не хочешь, чтобы я разговаривала с полицией, – резко говорю я. – Но ты не можешь с легким сердцем свалить вину на Дэнни.

– Просто я хотела бы рассказать тебе, что произошло на утесе, если бы видела это своими глазами, – вздыхает она.

– Но ты не можешь. И в ванной ты сказала мне, что с самого начала верила, что это сделала мама. Теперь Дэнни считает, что виноват он, значит… – Я замолкаю, махнув рукой.

Получается, есть два варианта, каждый из которых заставляет меня мучиться, и я остаюсь в подвешенном состоянии между ними, не представляя, какую истину я бы предпочла.

Я делаю еще один глоток шерри и опускаюсь на диван, прикрывая глаза и представляя себя в своем рабочем кабинете на месте клиента. «Что бы вы предпочли? – спрашиваю я у себя. – Чтобы убийцей оказалась ваша мать или родной брат?» – Трудный вопрос. Подходящего ответа нет. Это похоже на притчу о матери, которую мы разбирали на тренинге. У нее было два сына, и один из них убил другого. И как поступила та женщина? В конце концов она защитила сына-убийцу, потому что больше у нее никого не осталось.

– Правдивый сюжет, – произношу я вслух.

– Что? – настораживается Энни. – Стелла, ты хорошо себя чувствуешь?

Я смотрю на нее распахнутыми глазами.

– Энни, я понимаю, что ты беспокоишься за себя, но, несмотря ни на что, мы должны пойти в полицию.

– О, моя дорогая, я уже слишком стара, чтобы чего-то бояться.

Я подаюсь вперед, хотя, как мне кажется, это требует усилий. Тело вдруг становится непривычно тяжелым.

– Мне нужно на материк, Энни.

При мысли о том, что мне не выбраться с острова, я чувствую, как начинаю задыхаться. Я почти вижу воображаемые часы, которые вместе со временем постепенно забирают из комнаты воздух. Я расстегиваю ворот флисовой кофты, удивляясь, как Энни выдерживает такую духоту.

– Не знаю, как бы ты могла это сделать. Разве что отрастить крылья. Кто знает, что ты сюда поехала?

Старуха медленно отпивает из своего бокала, пристально глядя на меня поверх него.

– Никто. Я даже не сказала Бонни.

Я делаю новый глоток и роняю голову на спинку дивана – комната вдруг начинает плыть и качаться.

– Господи, Бонни! – охаю я. Я почти забыла о сестре. Все, чего она боялась, стало реальностью, и теперь Бонни поймет, что была права с самого начала, чувствуя себя чужой в нашей семье и в целом мире.

Должно быть, ее отняли у юной матери совсем маленькой. Я знаю, какие последствия это может иметь: в моей практике были клиентки с приемными детьми, у которых наблюдались признаки тревожного расстройства, вызванного разлукой с биологической матерью. Триггеры формируются раньше, чем мы можем себе представить. Бонни всегда приводило в бешенство то, что мать пыталась ее «лечить» игровыми сеансами с психологом, но, возможно, мама инстинктивно хотела предотвратить какие-то психологические проблемы Бонни, хотя и не знала какие.

– Стелла? – Голос Энни заставляет меня оживиться. Я с трудом поднимаю отяжелевшую голову. – Тебе явно пора отдохнуть. – Она прикрывает мои ноги одеялом, поглаживая их сверху. – Ложись.

– Нет, – я заставляю себя выпрямиться. – Я должна придумать способ вернуться на материк.

Энни глубоким вдохом набирает воздуха в грудь и делает долгий выдох.

– Сейчас я тебе кое-что покажу.

Я слышу, как ее тапочки шлепают по полу в коридоре, и чувствую, как у меня начинает пульсировать в висках. Я прижимаю ладонь к разгоряченному лбу. Губы пересохли, и мне нужно выпить воды. Поднимаясь с дивана, я обнаруживаю, что мне требуется некоторое время, дабы восстановить равновесие, потому что комната со свистом движется по кругу.

У раковины я наклоняю голову, чтобы напиться прямо из-под крана, а затем через силу выдвигаю ящики, один за другим, пытаясь найти парацетамол. Пальцы нащупывают только мягкие резинки для волос и старые открытки. Внезапно я останавливаюсь, заметив кусок белой плотной бумаги.

Оборванная фраза, выведенная крупными заглавными буквами, состоит из двух слов: «ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ».

Потрясенная, я достаю обрывок, разглядывая почерк, осторожно оглядываюсь и, сжимая находку в руке, иду в коридор.

Энни скрылась в кладовой комнате. Ее дверь распахнута настежь, а ключ торчит в замке. Я останавливаюсь в дверном проеме, поднимая вверх найденный листок. Мое сердце учащенно колотится.

– Это ты присылала мне анонимные письма.

Энни резко оборачивается, выпуская из руки стопку фотографий, которые веером рассыпаются по полу. Коробка, где они хранились, стоит раскрытой на столе.

Старуха ничего не говорит.

– Это была ты. Ты посылала мне угрозы! Зачем ты это делала?

– Я не хотела, чтобы ты была здесь, – произносит она в конце концов.

– И ты пыталась меня запугать?

– Ты угрожала нашей безопасности.

– Я думала, ты на моей стороне! – кричу я.

– Я действительно на твоей стороне.

– Нет, – я мотаю головой. – Если ты подбрасывала мне угрозы, требуя «прекратить копать»…

Неожиданно мое внимание привлекает нечто, лежащее на дне коробки. Я протягиваю к ней руку, но Энни отодвигает коробку подальше от меня.

– Что это? – спрашиваю я.

– О чем ты?

– Это же альбом для рисования Дэнни! Откуда он у тебя?

Моя голова продолжает кружиться, и я хватаюсь за край стола, чтобы устоять на ногах.

– Там никогда не было камней, – вдруг произношу я.

– Что? – хмурится Энни.

Я качаю головой. Кусочки головоломки носятся в воздухе, и я изо всех сил стараюсь поймать их, чтобы сложить воедино.

– Ты сказала, что Айона разбилась о камни. Но в этой части пляжа нет камней, там только песок.

Я пытаюсь вспомнить обрывки разговора, подслушанного в полицейском участке. О чем там говорили? Эксперты не уверены, что травмы, полученные при падении, могли стать причиной смерти. Кто-то обставил дело так, будто Айона ударилась головой о камень.

Если Энни и отвечает, то я ее не слышу. Головокружение усиливается, мысли плывут, путаясь и сливаясь вместе.

– Мне нехорошо, – проговариваю я, качнувшись вперед. – Энни, мне плохо!

Я жду, что она поможет мне, однако старуха отступает на шаг назад.

– Это твоих рук дело? – Мои слова – еле уловимый шепот. Я слышу, как они с трудом вылезают из моего рта и растворяются в воздухе. Я уже не понимаю, об Айоне я спрашиваю или о себе.

Глаза Энни темнеют – или это эффект мигающего огонька свечи? Изо всех сил я стараюсь сосредоточиться, оценивая ее реакцию, потому что я хорошо знаю, как людей выдают мелочи.

Ее крючковатые пальцы вцепляются в край стола. Энни набирает воздуха и задерживает дыхание. Она старается не отводить от меня взгляда, но часто моргает, словно обдумывая ответ.

Ее руки заметно дрожат, когда Энни все же отводит взгляд.

– Я никогда не хотела, чтобы до этого дошло, Стелла, но тебя же не остановить, – говорит она с упреком.

Я зажимаю рот ладонью – к горлу снова подкатывает тошнота.

– Ты идешь и идешь напролом, – произносит Энни, как будто устав от этой мысли. – Вот и твоя мать всегда так делала – если за что-то хваталась, то уже не отпускала. Она впала в такое состояние из-за Айоны, что всех перепугала. Знаешь, я бы сама все уладила, но Марии понадобилось пойти и признаться во всем этой дряни.

– Энни, мне действительно плохо, – я опускаюсь в зеленое кожаное кресло, стоящее рядом со столом. Старуха либо не слышит меня, либо не обращает внимания, потому что никак не реагирует даже тогда, когда мое тело падает вперед.

– Айона отправила бы нас всех в тюрьму, но я смогла бы решить все миром, если бы твоя мать держала рот на замке. В конце концов у меня не оставалось выбора. Айона упала с утеса, а кто ей помог, Мария или твой брат, я понятия не имею. Дело в том, что к тому времени, когда я добралась до тела Айоны, твоя мать уже кричала, что это она убила ее. И мне снова пришлось убирать беспорядок, который устроила твоя мать.

В комнате все плывет и колышется, однако эти слова меня задевают.

– Это все, что я делала, – вечно убирала беспорядок в твоей семье, – слышу я откуда-то издалека, и тьма обрушивается на меня.

Остров Эвергрин

8 сентября 1993 года

Спустя целую вечность Энни заговорила:

– Кто знает, что она еще на острове?

– Никто, – ответила Мария. Энни вскинула глаза. – Только Дэвид. Он знал, что она не уехала утренним рейсом.

– А дети?

Мария покачала головой.

– Тогда мы избавимся от тела.

– Что? Но нельзя же… Что мы должны с ней сделать? – На море поднималось волнение, но воздух вокруг казался совершенно неподвижным – ни ветерка. Мария по опыту знала, что так бывает перед бурей, и судорожно цеплялась за остатки самообладания.

– Иди домой, пока тебя не хватились, – велела Энни. – Оставь это мне.

– Только не Боб! – вырвалось у Марии. Она не хотела, чтобы Боб в это вмешивался.

– Предоставь это мне, – твердо повторила Энни.

Мария побежала домой, голова кружилась при мысли о том, на что она только что согласилась. Однако разве у нее был выбор? Они могли бы оставить Айону там, но что в таком случае будет с ними? Полицейское расследование может признать ее виновной или, что еще хуже, – Дэнни. Откроются все остальные семейные тайны, а она все еще не была к этому готова.

Она прокралась в комнату сына и осторожно приоткрыла дверь. Дэнни выпрямился на кровати – в распахнутых глазах плескался страх.

– С ней все в порядке, – выдохнула Мария, и ее голос прервался, выдавая волнение. – Тебе не о чем беспокоиться.

– Правда?

– Конечно, правда, – Мария попыталась улыбнуться, глядя, как плечи сына расслабляются, хотя Дэнни все еще смотрел на нее с тревогой.

– Ты принесла мой альбом?

Мария совершенно забыла о злосчастном альбоме.

– Я поищу его завтра.

Она на цыпочках вышла в коридор, прикрыв за собой дверь, и, с полными слез глазами, обессиленно привалилась к ней спиной.

Теперь предстоит рассказать обо всем Дэвиду и собираться в дорогу. Мария не могла оставаться на острове после того, что произошло.

Ей очень хотелось, чтобы муж прижал ее к себе, но Дэвид крепко держал трясущуюся жену за плечи на расстоянии вытянутых рук. Мария сказала ему, что это был несчастный случай. Айона и Дэнни спорили, и она попыталась отобрать у девушки альбом сына, когда та вдруг оступилась и сорвалась с обрыва.

Мария чувствовала, что Дэвид не верит ей, но все же осталась при этой версии, хотя еще не было поздно признать, как все произошло на самом деле. Однако она предпочла бы, чтобы муж считал способной на непредумышленное убийство ее, а не Дэнни.

Она умоляла мужа не говорить Дэнни о том, что Айона погибла. Он должен верить, что с ней все в порядке.

Никто другой никогда не поверит в несчастный случай – в этом супруги были единодушны. Если делом займется полиция, наружу выйдет слишком много любопытной информации, включая и то, с какой целью Айона приезжала на остров.

И тогда их тайна, которую они семнадцать лет прятали на Эвергрине, будет раскрыта.

Мария не могла удержать рыданий, судорожно втягивая ртом воздух.

– Нам нужно уезжать, – сказала она Дэвиду, всхлипывая. – И как можно скорее.

Она готова была вытащить детей из кроватей и бежать в лодку.

Но это было бы неразумно. Они отправятся отсюда следующей ночью. Сообщат всем, что Дэвид нашел работу на материке, потому что паром стал убыточным. Мария солжет Сьюзен о масштабах их финансовых затруднений, и уже через сутки их не будет на Эвергрине.

Дэвид согласился, однако он по-прежнему нервничал, что придется все скрыть от полиции. Мария молила его не поднимать шум, чтобы Дэнни не узнал о смерти Айоны. В какие-то моменты, когда свет падал на лицо мужа, Мария вглядывалась в него, пытаясь понять, догадался ли он, что она прикрывает сына. Но он ни о чем не спрашивал. Вероятно, и ему легче было бы жить с мыслью, что только Мария способна на убийство.

В ту ночь они наспех планировали ближайшие несколько дней, переговариваясь через невидимую стену, стремительно растущую между ними. В какой-то момент Дэвид сокрушенно воскликнул:

– Мы не должны были тогда этого делать!

У Марии остановилось сердце. Было малодушно и подло так говорить, ведь они оба знали, что иначе у них не было бы Бонни.

В одно мгновенье Мария ясно увидела их будущее и поняла, что рано или поздно они непременно расстанутся. От этого на душе у нее стало еще тяжелее.

Несколько месяцев спустя, сидя бессонной ночью одна, Мария подумала, что теперь-то она знает ответ на вопрос Сьюзен о том, сможет ли Мария когда-нибудь полностью довериться другому человеку. На самом деле была только одна женщина, которой она могла не задумываясь поручить жизнь и безопасность своей семьи. До конца дней Мария жила с убеждением, что Энни – их ангел-хранитель.

Настоящее

Глава 34

Дождь перестал. Это первое, что я замечаю. Во-вторых, вокруг кромешная темнота, и я лежу лицом вниз на полу кладовой комнаты.

Я пытаюсь повернуться к позолоченным часам, стоящим высоко на книжном шкафу, но голова оказывается неподъемной, и перед моими глазами все расплывается. Стрелки часов превращаются в еле различимые волнистые линии, и я не могу определить время.

Затем я делаю усилие, чтобы пошевелить ногами, пробуя сесть, однако безуспешно – я чувствую себя так, словно не могу очнуться от наркоза. Бонни рассказывала мне, как после эпидуральной анестезии ноги у нее были как у слона. Она тогда очень меня рассмешила.

Бонни…

Меня тошнит, и я вновь опускаю голову. Невыразимая волна грусти охватывает меня при мысли о сестре. Жаль, что я не предупредила ее о своем приезде сюда. Жаль, что я вообще никому ничего не сказала. Наверно, мне не следовало приезжать.

Мои веки, вздрагивая, смыкаются. С закрытыми глазами становится гораздо легче.

Между ног я чувствую какую-то влагу, и я с трудом передвигаю туда ставшую чужой и тяжелой руку. Неужели я обмочилась?

Я снова приоткрываю глаза – тишину нарушают чьи-то голоса, бубнящие за дверью. Энни. Она с кем-то разговаривает. Я напряженно прислушиваюсь, чтобы разобрать, о чем она говорит. Она говорит, что у них нет выбора.

Голос Боба гудит что-то неразборчивое в ответ.

– Придется, – настаивает Энни.

Она привела его сюда, и он знает, что я лежу по другую сторону двери. Зачем ей это нужно?

У меня вырывается еле слышный стон, и я перекатываю голову лицом к полу, в надежде, что меня не услышат.

Слезы разочарования бегут из моих глаз, собираясь в лужицы.

Бонни быстро заметит мое исчезновение, так что меня не оставят в земле на четверть века, однако со своей помощью сестра уже опоздает. К тому времени, когда она начнет поиски, меня, возможно, уже не будет в живых.

Превозмогая бессилие и боль, я поднимаю голову и снова смотрю на часы. Золотые цифры расплываются. Во рту ощущается приторный вкус шерри, язык воспален и пересох – видимо, Энни мне что-то подсыпала в напиток. Я задумываюсь, отчего у меня болит голова сбоку – означает ли это, что Энни меня оглушила, или я ударилась при падении.

Рука все еще кажется свинцовой, но я медленно поднимаю ее и нащупываю липкую кровь на виске.

Из коридора по-прежнему слышны голоса, однако они стали более приглушенными, и я не могу разобрать слов. Мне нужно выбраться до того, как они вернутся за мной. Дверь комнаты наверняка заперта, и единственный выбор, который у меня есть, – это маленькое окошко над письменным столом.

Я снова закрываю глаза, собирая все силы, что у меня остались, делаю глубокий вдох и рывком приподнимаюсь на ладонях.

Наконец мне удается сосредоточиться на стрелках часов – уже почти полночь. Остается совсем немного времени до того, как Дэнни предъявят обвинение или отпустят.

Бежать или драться? Я готова к любому исходу.

Поднимаясь на четвереньки, я хватаюсь за край стола, но, несмотря на близость окошка, очередной приступ дурноты не дает мне до него дотянуться.

За дверью что-то хлопает, и Боб спрашивает:

– Ты готова?

Я пытаюсь подняться на ноги, однако комната продолжает кружиться, как в вальсе, мой локоть соскальзывает со стола, и я снова падаю на пол.

– Где она? – Голос Боба гудит у порога, и мои веки вздрагивают.

– Я оставила ее на полу, – отзывается Энни откуда-то издалека.

Пройдя внутрь комнаты, он оглядывается и в конце концов видит мои ноги. Я снова закрываю глаза, слыша рядом с собой его тяжелое дыхание. Рука Боба обхватывает мою лодыжку.

– Она без сознания.

Я радуюсь про себя, что лежу, отвернувшись от него. Возможности бежать больше нет, и мне остается только бороться, хотя и неясно, каким образом, – я едва могу пошевелиться.

Боб хватает мои ноги обеими руками, выволакивая меня из-под письменного стола.

– Она дышит? – спрашивает Энни за его спиной. Ее голос звучит уже совсем близко.

Боб хмыкает. Толстые пальцы больно стискивают мое запястье.

– Да, но пульс у нее слабый. – Боб отпускает мою руку, и я слышу, как он поднимается на ноги. – Чего ты от меня хочешь?

– Не знаю, – тихо отвечает Энни. – Я не знаю, может… Я не могу… – После напряженного молчания старуха наконец договаривает: – Она знает слишком много.

Боб согласно вздыхает.

– Если ты хочешь, чтобы я ее закопал, мне понадобятся инструменты.

– Как мы это сделаем? Остров кишит полицейскими!

– Разве у нас есть выбор? – угрюмо спрашивает он и добавляет уже тише: – Не могу поверить, что я снова буду это делать. Сначала для ее матери, а теперь… – он не успевает договорить.

– Теперь для меня? Ты это хотел сказать? После всего, что я для тебя сделала, Боб?

– Да, извини, – отвечает он после минутного молчания.

– Мы всегда были вместе. Ты и я. Я твоя крестная мать.

Сказанное не сразу доходит до моего сознания. Как же я могла не замечать, насколько они близки и как поддерживают друг друга?

– Знаю, – покорно говорит Боб. – Я знаю. В любом случае все будет в порядке. Полиция не станет искать другие тела.

– Начнут искать, когда узнают, что Стелла пропала. Есть люди, которые это быстро заметят.

– Я позабочусь о том, чтобы ее никто не нашел.

– Как Айону? – с упреком произносит Энни, понизив голос.

– На этот раз…

– На этот раз не хорони ее прямо у моего сада!

– Ты знаешь, почему я так сделал, – ворчит Боб, присмирев, как получивший нагоняй мальчишка.

У меня перехватывает горло. Значит, Боб не только закопал тело Айоны, но и намеренно выбрал такое место, чтобы, если ее найдут, подозрение пало на нашу семью.

– Ты хотел отомстить, – отрезает Энни. – И погляди, что из этого вышло!

– Я сделал это, потому что она обвинила меня в том, будто я избиваю свою дочь! – рычит Боб, и мое тело напрягается так сильно, что я готова закричать в любой момент.

Поднявшись на ноги, он говорит:

– Я схожу за вещами.

– Хорошо, – голос Энни дрожит, выдавая ее горькое сожаление, что все зашло так далеко. Боб выходит из комнаты, и она добавляет так тихо, что я едва слышу ее: – Что же я наделала, Стелла?

Мне нужно добраться до окна прежде, чем они вернутся. Я снова поднимаюсь на четвереньки медленным движением, от которого голова раскалывается от боли. Комната продолжает вращаться, а предметы вокруг теряют свои очертания, и я знаю, что если мне удастся подняться, то меня, скорее всего, стошнит.

Энни шаркает по коридору, пока наконец не останавливается за дверью. Я замираю тоже. Ключ медленно поворачивается в замке, и я снова соскальзываю на пол. Вместе с холодным воздухом в темную комнату проникает свет.

Я слышу, как Энни подходит и останавливается рядом со мной. Она вздыхает и тяжело нагибается, затем нежно кладет ладонь на мою голову, и я чувствую, как ее пальцы скользят по моим волосам, мягко поглаживая их. Этот жест такой заботливый и нежный, что я невольно открываю глаза и встречаюсь с ней взглядом.

Старуха ахает и отшатывается от меня. В ее глазах стоят слезы, и я размышляю о том, смогу ли отговорить ее от того, что она собирается сделать? В конце концов, это то, в чем я преуспела. Моя работа – разговаривать с людьми, убеждать, находить решения, когда кажется, что их нет.

Но я понимаю, что с Энни не стоит и пытаться, поэтому эта мысль быстро покидает меня. Я слишком ясно видела, что старуха пойдет до конца, чтобы избавиться от угрозы – это все, что я сейчас значу для нее.

Неожиданно открыв глаза, я застала ее врасплох. Это мой шанс. Я могла бы броситься на нее и повалить на пол.

Я опираюсь на ладони и через силу снова поднимаюсь на четвереньки, однако мои движения слишком слабые и замедленные. Энни хватает с полки позолоченные каминные часы, но тут входная дверь с грохотом распахивается и кто-то громко зовет хозяев.

Энни на мгновение замирает, взглянув в сторону коридора, и я, приподнявшись на одной руке, выхватываю тяжелые часы из скрюченных пальцев.

В глазах Энни сверкает страх, когда она поворачивается ко мне, и я открываю рот, чтобы сказать: мы еще можем разобраться с этим, ведь в глубине души это то, чего я по-прежнему хочу, но моя рука делает замах, и инстинкт берет верх над разумом – я обрушиваю на Энни часы.

Старуха вскрикивает и оседает на пол, цепляясь за книжные полки. Из маленькой ссадины пониже макушки стекает капелька крови.

О Боже, что я натворила?!

Однако моя рука слишком слаба, и то, что мне показалось сокрушительным ударом, должно быть, лишь оцарапало ей кожу. А теперь в коридоре слышится шум. Я потеряла свой шанс.

– Эй, хозяева! – снова зовет кто-то.

Я не могу видеть коридор, в отличие от Энни, которая поворачивает голову. Я открываю рот, но не произношу ни слова.

– Энни? Господи, Стелла, что случилось? Вы ушиблись?

В комнату кто-то заходит и опускается передо мной. Только сейчас я вижу, что это Мэг.

– Мне нужна… помощь… – выдавливаю я.

– Да, конечно, я сейчас вызову, – торопясь, произносит девушка, испуганно глядя то на Энни, то на меня. – Кто это с вами сделал? – спрашивает она, беря меня за руку. Из коридора доносится грохот шагов, и Энни медленно поднимает взгляд на дверной проем.

Я знаю, что это Боб. Я понимаю это по тому, как старуха с облегчением выдыхает и ее веки трепещут, наполовину прикрывая глаза.

Нет. Пожалуйста, Боб, не делай этого. Только не Мэг, которая ни в чем не виновата. Ей всего пятнадцать, и она зашла к Энни по причине, которую я не могу объяснить, но мне кажется, что она искала меня. Только не Мэг, Боб, которая не сводит с меня обеспокоенных глаз, ожидая от меня ответа.

Это она, отвечаю я ей умоляющим взглядом, – вот эта старуха, которая лежит рядом со мной на полу. Однако теперь мы с Мэг обе в опасности.

Я сжимаю ее руку. Не хочу, чтобы она увидела Боба, но в то же время я должна предупредить ее о том, что может произойти.

И тогда Энни делает то, чего я меньше всего могу ожидать от нее, – она еле заметно качает головой, подавая Бобу сигнал, чтобы он не входил.

Я сдерживаю дыхание, пока не начинает гореть в груди, дожидаясь, когда он уйдет и в коридоре стихнет последний скрип половицы. Наконец Энни опускает взгляд.

– Я вызываю помощь, – произносит Мэг.

Понятия не имею, почему Энни только что отвела от нас опасность, но она это сделала.

– Не уходи, – через силу прошу я Мэг. Девушка засовывает руку в глубокий карман и извлекает оттуда уоки-токи [9].

– Дурацкая штука, – бормочет она. – Мать заставляет повсюду таскать ее с собой, потому что телефон не ловит связь.

В передатчике раздается треск, и Мэг встает, говоря с Эммой короткими резкими фразами срочного сообщения. Мне хочется смеяться от счастья и облегчения, но я чувствую, как мои веки тяжелеют, и я уплываю в полубессознательное состояние. Только гораздо позже я, придя в себя, ощущаю под своей головой подушку, одеяло, в которое я закутана, и ладонь, прижатую к моему лбу, когда Мэг сообщает мне, что помощь уже в пути.

Каждый раз, когда я открываю глаза, Энни все еще рядом со мной. Она не двигается и не разговаривает, лишь ее взгляд мечется по комнате, иногда останавливаясь на мне. Я думаю о том, что она расскажет полиции, как преподнесет им случившееся, однако пока старуха сохраняет молчание.

Я отключаюсь, а когда прихожу в себя, то вижу, как рядом переговариваются между собой несколько человек.

– Стелла, вы меня слышите? Я фельдшер. Служба «скорой помощи». Мы отвезем вас на материк и доставим в больницу, понимаете?

Я киваю.

– Хорошо. Мы перенесем вас на носилки.

– Энни… – с усилием проговариваю я.

– О вашей приятельнице позаботятся, не беспокойтесь.

Из последних сил я мотаю головой:

– Она сделала это со мной.

Глава 35

Яркий свет пробивается сквозь мои веки. У меня воспалены губы и голова раскалывается от боли.

– Где я? – издаю я хриплое карканье в сторону женщины, сидящей в углу.

Приблизившись, она говорит:

– В Пуле, в больнице. Как славно, что вы проснулись! Как самочувствие?

– Устала. И тошнит, – сообщаю я медсестре. – Какой сегодня день?

– Воскресенье, утро.

Я пытаюсь взглянуть в окно на солнечный свет, струящийся сквозь жалюзи. Память постепенно возвращается ко мне.

– Энни… – произношу я. – Женщина, с которой меня забрали…

– С ней все в порядке, дорогая, не волнуйтесь. Сейчас вам нужно думать только о своем выздоровлении.

– Нет, – я пробую помотать головой, но она нестерпимо болит. – Это она меня отравила.

– Ох… – Медсестра явно теряется. – Вообще-то здесь детектив ждет возможности с вами поговорить. Я могу его не впускать.

– Нет, – возражаю я, – я хочу говорить с ним.

– Ну, если вы в состоянии… – Она колеблется. – Учтите, что у вас пока не исключены провалы в памяти. Отнеситесь к этому спокойно.

– Со мной все будет в порядке.

– Я буду присматривать за вами, – строго произносит медсестра, выходя из палаты.

Через несколько секунд у моей постели стоит детектив Харвуд.

– Мисс Харви, – мрачно улыбается он. – Ну и ночка у вас выдалась, судя по всему. – Он пододвигает к себе пластиковый стул. Детектив выглядит обеспокоенным. На его лбу, между сведенными бровями, залегает глубокая складка. – Вы можете говорить?

– Да. Что с Энни? – спрашиваю я.

– Она в больнице.

– Она меня отравила. Вы не должны ее отпускать.

Харвуд хмуро кивает, внимательно всматриваясь в мое лицо и время от времени косясь на прозрачную трубочку, которая, как я только что замечаю, тянется к моей руке.

– Нам нужно взять у вас показания… – Он не договаривает. – Мисс Харви, вы точно готовы сейчас это сделать?

Я чувствую его нетерпение, но есть слишком много того, что я еще не обдумала. И не в последнюю очередь меня беспокоит факт, что, заговорив, я разоблачу своих родителей. А Бонни? Как быть с ней? Мне необходимо увидеться с сестрой.

– Честно говоря, я еще слаба.

Детектив кивает, сжав губы. Я вижу, что он не решается настаивать, и это заставляет меня вспомнить о Дэнни. Если я не буду говорить сейчас же, его обвинят в убийстве.

– О Боже, – вздыхаю я, закрывая глаза.

– Вам нужна медсестра?

– Нет, это другое… Мой брат не убивал Айону. – Когда я снова открываю глаза, детектив смотрит на меня, приоткрыв рот. – Если понадобится, я сделаю заявление прямо сейчас.

Лицо Харвуда расслабляется. Он говорит мне, что допрос необходимо записать, и пока он достает и настраивает оборудование, я с ужасом представляю, как арестовывают папу и как Бонни, узнав обо всем, срывается, разрушая свою жизнь, и безвозвратно разрывает со мной отношения.

Я снова вспоминаю притчу о матери с двумя сыновьями. Мы спорили об этом на тренингах, и я настаивала, что женщина должна была сказать правду ради убитого сына, но теперь убеждаюсь в том, что это неправильно, пока жив второй сын.

Судьба трех родных мне людей висит на тонкой нити, и эта нить сейчас в моей руке.

Харвуд сообщает, что он готов, и просит по порядку рассказать о вчерашнем вечере.

Вместо этого я перескакиваю сразу в середину:

– Меня отравила Энни Уэбб.

– В вашей крови и в одном из бокалов обнаружили высокую концентрацию сильнодействующего седативного препарата, – отзывается детектив. – Об этом нам известно. Было бы крайне полезно, если бы вы рассказали, что произошло до этого.

– Энни сказала мне, что это она убила Айону, – отвечаю я, ощущая, как сердце начинает колотиться в груди. – И еще я нашла записку в ее кухонном шкафу. Это Энни посылала мне письма с угрозами. Но я не знаю, куда делась записка.

– Мы нашли недописанное послание у Уэбб в кабинете, – говорит Харвуд.

– Я всегда считала Энни частью нашей семьи, – грустно произношу я, и мои глаза наполняются слезами. – Я ей полностью доверяла… Она призналась в убийстве Айоны? Это был не Дэнни!

– Мисс Харви, я все же попрошу вас начать с самого начала вчерашних событий, – произносит детектив, стараясь быть терпеливым.

– Но Дэнни…

– Вашего брата уже отпустили, – перебивает Харвуд. – У нас не было достаточно доказательств, чтобы предъявить ему обвинение, а в его версии слишком много несостыковок.

Ахнув, я зажимаю рот рукой.

– Так он на свободе?

Детектив кивает.

– Оставлен под наблюдением. Я понимаю, что у вас сейчас не лучшее время, но нам очень нужно знать, что произошло. Энни Уэбб молчит. На данный момент она ничего не подтвердила и не опровергла.

– То есть она не призналась, что отравила меня?

– Она не произнесла ни слова. Именно поэтому нам необходимо, чтобы вы рассказали нам то, что помните. Чем она мотивировала убийство Айоны Бирнс?

– Она… – Я замолкаю, возведя глаза к потолку.

Харвуд ободряюще кивает, решив, что пауза вызвана провалами в моей памяти, о которых меня предупреждала медсестра.

На самом деле я все отчетливо помню. Каждую минуту разговора с Энни, начиная с того, как она сообщила мне, что мама столкнула Айону с обрыва, до ее слов о том, что Энни всегда приходилось убирать беспорядок, устроенный мамой.

– Значит, Энни ничего не сказала? – переспрашиваю я.

Детектив качает головой и придвигается ближе, с нетерпением ожидая услышать мою историю. Я могу выдать Боба, но одновременно разрушу жизнь моих близких.

В самый подходящий момент я вспоминаю о полезном предупреждении медсестры.

– Простите, все путается в голове. Если она и говорила об этом, то я не помню.

Харвуд застывает на краешке стула, почти касаясь коленями кровати. В палате повисает напряженная тишина, и я вздыхаю с облегчением, когда детектив отодвигается от меня.

– Мне жаль, что не смогла вам помочь, – говорю я, когда на пороге палаты появляется медсестра.

– Мисс Харви, нам придется побеседовать в другой раз, – Харвуд поднимается, давая понять, что все еще отнюдь не закончилось.

– Знаю, – бормочу я. И понимаю, что это далеко не конец, но прежде чем моя память «восстановится», я успею поговорить с двумя другими людьми, хотя мне совершенно не нравится мысль поднимать эту тему с папой или Бонни.

Медсестра поспешно выводит детектива из палаты, а мой мобильный телефон звонит на тумбочке рядом с кроватью: Фрея. Должно быть, она несколько раз пыталась связаться со мной, потому что я вижу несколько пропущенных звонков – я так и не объявилась с тех пор, когда разговаривала с Эндж.

– Господи! – пронзительно восклицает она, услышав мое «алло». – Я догадалась, что с вами что-то стряслось, когда вы не перезвонили, но чтобы такое… – Она делает театральную паузу. – Как вы себя чувствуете?

– Ничего, я поправлюсь, – отзываюсь я.

– Я слышала об Энни Уэбб, – понизив голос, говорит Фрея. – Не могу в это поверить… Вы нашли Эндж?

– Да.

– И?.. Она что-нибудь рассказала о сестре Айоны?

– Нет, – без запинки вру я. – Совсем ничего.

– Я так и думала, – вздыхает Фрея. – Ну ладно, может, и рассказывать-то нечего.

Я замечаю Мэг, которая нерешительно переминается на пороге, и машу ей рукой, приглашая войти. Она улыбается мне в ответ.

– Я вам очень обязана, – одновременно говорю я Фрее. – Не уверена, что без вашей помощи мой брат был бы свободен.

– Обращайтесь, – произносит Фрея.

Сославшись на срочные процедуры, я обещаю Фрее перезвонить, потому что есть еще кое-кто, кого я должна немедленно поблагодарить.

Как только я нажимаю отбой, в комнату врывается Мэг и едва не прыгает на меня сверху с объятьями.

– Боже, я так за вас волновалась! Как ваше самочувствие?

– Как будто меня переехал автомобиль, – слабо улыбаюсь я. – Мэг, даже не знаю, как тебя и благодарить!

– Я представить не могу, что случилось бы, если бы я не зашла… – Мэг передергивает плечами.

– Да, – мне тоже совсем не хочется развивать эту мысль. – Как же ты там оказалась?

– Я хотела с вами поговорить, – просто говорит девушка. – И уже в третий раз заходила к Энни. Это долгая история: одним словом, к нам пришла Сьюзен Карлтон, а вскоре явился Грэм. – Мэг морщит носик. – Произошел ужасный скандал, и я просто сбежала из дому. Рэйчел сказала, что вас у нее нет, и я подумала – наверняка вы у Энни Уэбб. В первый раз, когда я к ней зашла, было всего полдесятого вечера, но Энни уже спала, и я ее разбудила.

– Ох, мы с тобой разминулись! – соображаю я. – В это время я потихоньку ушла к Тейлорам. Так вот почему Энни поджидала меня в коридоре.

– Энни отрицала, что вы у нее, однако я заметила на диване подушку и одеяло. Она всегда приглашает меня на чай, а тут выставила прямо под дождь, торопясь поскорее избавиться от меня. Мама была вся в слезах, когда я вернулась домой, и все повторяла слова Грэма, что если бы не ваше возвращение, полиция бы в него не вцепилась. Тогда Сьюзен ни о чем бы не узнала и не появилась бы на нашем пороге, а значит, интрижка с Грэмом тянулась бы и дальше.

– Серьезно?

– Представьте себе. Она совсем потеряла разум! Но она так злилась на вас, что я, не сомневаясь, что Энни соврала, пошла к ней снова. На этот раз она заявила, что вы принимаете ванну! – фыркает Мэг.

– Как ни забавно, но так оно и было, – слабо улыбаюсь я. – Но беспокоилась ты совершенно не напрасно.

– Энни выглядела просто взбешенной, когда я снова посмела прийти, а тут еще Грэм, и мать, и… Я очень нервничала. – Мэг машет рукой. – Я, конечно, волновалась за вас, но разыскивала и потому, что мне нужно было с кем-то поговорить.

– Мне не важно, зачем ты пришла к Энни. Я просто счастлива, что ты там появилась. Спасибо тебе, – я беру Мэг за руку.

– Какова же эта Энни Уэбб! – говорит в заключение Мэг, когда в палату заходит медсестра и громко кашляет, обращая на себя внимание.

– Время визита вышло, – строго сообщает она. – Леди нужно отдыхать, если она хочет потом вернуться домой.

– Стелла, я очень рада нашему знакомству, – Мэг наклоняется и целует меня в лоб. – Обещайте, что вы еще приедете на Эвергрин!

– Знаешь, не думаю, что приеду, – грустно улыбаюсь я. – Но я буду счастлива, если ты навестишь меня в Винчестере.

Восемь часов спустя я, завернувшись в холодное одеяло в своей собственной постели, зарываюсь носом в подушку, и слезы быстро увлажняют ее под моими щеками. С фотографий на меня смотрят наши юные улыбающиеся лица, и я подавляю желание содрать снимки со стен.

Я солгала полицейскому. Не слишком ли много я на себя беру, пытаясь обезопасить свою семью? Как маме удавалось это делать столько лет? Держалась ли она из последних сил или у нее это получалось легко, в отсутствие альтернативы?

У меня нет выбора. Рано или поздно Энни или Боб заговорят, но если они будут молчать, я не сумею, подобно им, похоронить правду на годы.

Я думаю о двух людях, которым будет больнее всего. Из-за формальностей отец, скорее всего, избежит суда, однако это все равно будет для него ударом. И вместе с тем меня мучает вопрос: разве он не заслуживает того, чтобы понести наказание?

Но куда больше меня тревожит Бонни с ее неустойчивой, надломленной психикой. Она не различает полутонов, для нее существуют лишь черное и белое. Бонни укрепится в своей уверенности, что всегда была нам чужой.

Глава 36

Я не отвечала на звонки Бонни и папы и не могла заставить себя прослушать сообщения, копившиеся на автоответчике. Я лишь отправила обоим короткую эсэмэску, уведомив, что я в полном порядке и, как только я смогу выспаться, мы сможем утром поговорить.

Только сейчас наступило утро, и в моем животе поселяется тревожный холодок. От Харвуда больше нет вестей. Я не знаю, что ему сказала Энни, но в первую очередь мне нужно объясниться со своими родственниками.

Я лежу в постели, все еще обдумывая, с чего мне начать разговор, когда звонит мой мобильный, высвечивая папин домашний номер. К невидимым тревожным узлам внутри меня добавляется учащенный стук сердца, когда я поднимаю трубку.

– Привет, Стелла. – раздается в трубке голос Оливии. – Как твои дела?

– Все хорошо. Спасибо.

– Отлично, – она делает паузу. – Твой отец даже заболел от беспокойства. Я надеюсь, ему больше не придется волноваться?

– Вероятно. Он рядом? – коротко отвечаю я, не желая больше слушать монолог папиной жены.

– Да. – Несколько секунд Оливия продолжает сопеть в трубку, и я жду, когда она скажет, что отец не сможет подойти, или все же позволит нам поговорить, предупредив меня, чтобы я не заводила речь об Эвергрине. Удивительно, но она не делает ни того, ни другого.

– Стелла, дорогая, – слышится в трубке папин голос. – Я так переживал!

– Не стоило, папочка, со мной все хорошо.

– Что произошло? Что они с тобой сделали?

– Это долгая история, – говорю я ему. – Давай я расскажу тебе в другой раз. Главное, что я дома и Дэнни отпустили. Ведь это хорошая новость, правда, пап?

– Да, – соглашается отец, но, как мне кажется, через силу.

– Дэнни этого не делал, – повторяю я. – У полиции больше нет сомнений.

– Да, Дэнни не делал, – тихо отзывается отец.

– Папа, у тебя все нормально? – Я не могу понять, отчего отец не радуется. – Мне казалось, ты будешь доволен.

– Знаю, моя дорогая, только… – Он мнется и добавляет шепотом: – Я всегда надеялся, что это Дэнни. – В его словах слышится горечь. – Ваша мама настаивала, что это сделала она, но я ей не верил. Я думал, что она его защищает.

– Ты действительно считал Дэнни способным на убийство? – поражаюсь я.

– Нет, нет, все не так. Я понимал, что это несчастный случай и что он не хотел ее толкать. Ты же знаешь Дэнни, он и мухи не обидит!

– Значит, вы с мамой так и не поговорили о том, что произошло? И ты никогда не знал наверняка, кто это сделал?

– Я думал, что она его выгораживает. Выходит, я ошибался, – произносит отец, овладев собой. – Значит, полицейские знают, что это сделала твоя мама?

– Не мама, – сообщаю я ему, – а Энни.

– Энни?! – вопит папа так, что я отвожу руку с телефоном от уха. – Энни Уэбб?!

Я слышу, как суетится Оливия, спрашивая мужа, что не так, и требуя передать ей трубку. Отец, не выпуская телефона из рук, рявкает:

– Оставь меня в покое! Отстань, к чертовой матери!

Я замираю. Впервые в жизни на моей памяти папа повышает голос, не говоря уже о том, чтобы ругаться.

Отец прокашливается, а потом молчит так долго, что я наконец решаюсь спросить, что случилось.

– Все нормально, – отмахивается он. – Но Энни Уэбб? – рычит папа. – Она убила Айону и заставила нас поверить, что это вина Дэнни?

– Папа, это, конечно, существенная новость, но мне нужно еще кое-что обсудить с тобой. Ты не мог бы перейти туда, где тебя не услышат?

– Оливия на кухне.

– Отлично. – Я вздыхаю, задерживаю воздух в груди и медленно выдыхаю. Отец, должно быть, угадывает мое волнение. – Речь идет о Бонни, – начинаю я, с трудом выталкивая слова через сдавленное горло. – Я знаю, что вы с мамой сделали.

С языка готовы сорваться десятки вопросов, и я лихорадочно подбираю самый подходящий. О чем вы, черт возьми, думали? Кто дал вам право лгать нам всю жизнь? Вам никогда не приходило в голову, что вы сделали что-то неправильно?

В конце концов я говорю:

– Энни узнала, что мама рассказала Айоне о вашей тайне. Думаю, именно это взбесило ее, и она не стала разубеждать маму, будто она виновата в гибели Айоны.

– О нет, Стелла! – стонет папа. – Господи, нет. – Он начинает плакать. Я представляю, как он сворачивается в клубок где-то в углу комнаты, крепко прижимая телефон к уху, но, признаюсь, в кои-то веки я не испытываю к нему сочувствия.

Не слишком ли поздно для сожалений, папа? Спустя сорок лет. От меня не укрылось, как здраво и логично он рассуждает. Разговор вернул его к значительным, важным событиям, и папа собрался почти до нормы.

– Нам не следовало этого делать, – всхлипывает папа. – Зря мы на это решились!

– Что? – кричу я. – Ты не можешь так говорить! Разве можно жалеть, что у нас есть Бонни! – Напряжение внутри меня нарастает. Я думала, что ждала от него раскаяния, но только теперь я понимаю: это не то, что я хочу услышать. – Ты же не собираешься сказать, что хотел бы, чтобы Бонни не было?

– Нет… Я не знаю! – кричит отец. – Мы поступили неправильно. Неправильно! А ваша мама никогда этого не видела.

– Но вы же вместе приняли решение! – завожусь я. – Почему ты винишь во всем одну маму?

Я хочу, чтобы он искал оправданий того, что они сделали, а не сожалел об этом. Я хочу слышать, что у них не было выбора, потому что они полюбили Бонни и хотели дать ей нормальную жизнь. Мне неприятно слушать, как отец хнычет в трубку о том, что они не должны были забирать Бонни.

– Конечно, вместе. Конечно, – повторяет он уже спокойнее.

– Но почему? – умоляю я. – Пап, зачем вы это сделали?

– Мы были молоды и очень хотели семью, а твоя мать потеряла двоих детей, и мы испугались… – он замолкает, – …что своих у нас больше не будет. Видит Бог, я люблю Бонни. Но мы совершили ошибку. Бонни уже знает?

– Пока нет, – огрызаюсь я. И я буду тем, кто ей скажет об этом, да, папочка? Это должен был быть ты, однако ни один из вас так и не набрался смелости.

Я стискиваю свой мобильный до боли в пальцах. Кровь кипит в жилах, обжигая кожу. Меня злит, что отец так и не сказал мне тех слов, которые я так жаждала услышать. Я хотела от него того, что я увидела в Руфи, – глубокой веры в правильность ее решения. Убежденности, которую я, должно быть, увидела бы в маме.

– Это была не Мария, а я, – папа снова рыдает в трубку. – Я рассказал Айоне о том, что мы совершили.

– О Боже… – произношу я, когда пронзительный голос Оливии оглушает меня.

– Не знаю, что у вас происходит… – начинает она, и я понимаю, что папы сегодня мне больше не услышать.

– Ничего не происходит, – огрызаюсь я, нажимая отбой.

Только теперь я вижу отношения моих родителей в истинном свете. Мне представляется, как они сидят передо мной, а я рисую портрет их брака. Я хорошо вижу, что они не могли оставаться вместе после всего, что произошло.

Они сделали то, в чем никогда не могли согласиться между собой. Это заставило папу так мучиться чувством вины, что он с облегчением выложил правду первой встречной, в то время как мама прилагала все силы к тому, чтобы оберечь семью. У них попросту не было шансов сохранить брак.

Десять минут спустя тишину в квартире пронзает дверной звонок. Думая, что это Бонни, я натягиваю джемпер и открываю дверь, но вижу на пороге детектива Харвуда.

– Простите, я поднял вас с постели, – извиняется он, поглядывая на мои пижамные брюки. На его щеках проступает румянец. – Я хотел кое-что принести… Как вы себя чувствуете? – спрашивает он, спохватившись, что следовало сначала позвонить.

Правда в том, что физически я чувствую себя намного лучше, но к новому допросу еще не готова.

– Все время хочу спать, – жалуюсь я. – И тошнит, – добавляю я для эффекта.

Харвуд явно огорчается.

– А я надеялся, что мы закончим нашу беседу, мисс Харви. Энни Уэбб начала говорить.

Должно быть, он понимает, что новость взволнует меня, и я не в силах этого скрыть, когда принимаюсь нервно барабанить пальцами о дверной косяк.

– Я очень рассчитывал на то, что вы вспомнили ваш разговор, – продолжает детектив.

Я слегка качаю головой. Детектив вздыхает и подает мне какой-то пакет.

– Что это? – спрашиваю я.

– Ваш брат просил передать его вам. Мы нашли это в доме мисс Уэбб. Дэниэл отказался его забирать.

Я заглядываю в пакет и вынимаю старый альбом с рисунками Дэнни.

– О! – вырывается у меня. Мои пальцы скользят по обложке. – Он хочет отдать это мне? – переспрашиваю я, взглянув на Харвуда. – Спасибо. Огромное спасибо!

Детектив и понятия не имел, как много это для меня значит.

– Мисс Харви, – начинает Харвуд, невзначай отступая на шаг, как будто собирается сказать мне что-то малозначительное. – Энни Уэбб утверждает, что это был несчастный случай и она не хотела убивать Айону Бирнс. Мне действительно важно, чтобы вы вспомнили, не прозвучало ли чего-то противоречащего этому заявлению в вашем разговоре два дня назад.

Он явно не сомневается, что прозвучало.

Если Энни говорит, что это был несчастный случай, то все выглядит так, будто никто не планировал нападать на Айону, и Энни ничего не связывало с погибшей. Это значит, что Энни защищает не только Боба, но и моих родителей, ведь Харвуду теперь не раскопать прошлого. И это после того, как Энни сделала все, чтобы ни у кого не возникало сомнений, что в гибели Айоны виновна моя мама!

Возможно, Энни все хорошо обдумала и решила, что одно непреднамеренное убийство лучше, чем совокупность всех преступлений, которые могли бы всплыть, признай Энни свою вину.

– Мисс Харви? – Детектив Харвуд выжидающе смотрит на меня. Я гляжу на него, часто моргая.

Нужно сказать правду. Я обязана это сделать. Но сначала я поговорю со своей сестрой.

– Мне очень жаль, но я еще не… – Я делаю неопределенный жест рукой. – Я надеюсь, что после некоторого отдыха…

Детектив со вздохом качает головой.

– Нужно будет подписать ваши показания, – говорит он, поднимая на меня взгляд, прежде чем отвернуться. – Буду признателен, если позже вы сможете подъехать в отделение.

Я захлопываю за ним дверь и прислоняюсь к ней спиной, прижимая альбом Дэнни к груди. Я так долго не выдержу, думаю я, отталкиваясь наконец и направляясь в спальню.

Положив альбом на колени, я долго смотрю на обложку с таким же чувством, как в детстве на рождественский календарь, предвкушая, что там окажется внутри. Под обложкой я нахожу конверт, втиснутый в переплет. Вытащив его, я достаю письмо.

Дорогая Стелла!

Пусть альбом будет у тебя. Делай с ним то, что посчитаешь нужным – сожги, если захочешь, – но, может быть, тебе захочется взглянуть. Ты всегда просила меня об этом, когда мы были детьми.

Было время, когда я хотел вернуть его себе больше всего на свете, но цена этого стала слишком высока. Я даже не смог заглянуть внутрь, потому что знал, что увижу в нем воспоминания о лете, которое я всю жизнь пытался забыть.

Когда тем вечером мама вошла ко мне в комнату и сказала, что с Айоной все в порядке, я понял – она что-то недоговаривает. Я прочел это в ее глазах. Ты всегда утверждала, что я хорошо чувствую людей. На следующий день родители объявили нам, что мы переезжаем, но мне и в голову не могло прийти, что Айона мертва. В пятнадцать лет я рассудил, что она угрожала нам и мама запаниковала.

Мама пожертвовала всем ради моего спокойствия, и это было тяжелым бременем для меня. Через семь лет я понял, что не могу больше нести этот груз. И тогда я решил, что должен уехать и начать все заново. Я не мог видеть, как ты умоляешь маму вернуться на остров, потому что знал – она никогда не согласится, и винил себя во всем, включая уход отца из семьи.

Но до того лета мы же были счастливы, правда, Стелла? На Эвергрине у нас была самая отличная жизнь, и этого ничто не изменит.

Я вполне доволен Шотландией и намерен здесь остаться, но готов признать, что кое-чего мне недостает. Общения с тобой. Я скучаю по тебе, Стелла. Мне не хватает ощущения домика на дереве и тебя рядом.

Я бы хотел, чтобы мы могли писать друг другу, и, может быть, однажды ты захочешь приехать и навестить меня.

Дэнни

Не вытирая мокрых щек, я прижимаю письмо к груди.

– Да, Дэнни, – произношу я вслух. – Я тоже очень этого хочу.

Глава 37

– Рада тебя видеть! – улыбаюсь я, когда вижу на пороге Бонни. – Я соскучилась.

– Знаешь что, раз уж ты взяла моду метаться по всей стране, как какая-нибудь сумасшедшая мисс Марпл, то теперь не жалуйся! – Она влетает в комнату и оборачивается, внимательно глядя на меня: – Тебя могли убить, ты это понимаешь?

– Понимаю, Бон, но все равно очень приятно тебя видеть.

– Я, между прочим, волновалась, – упрекающим тоном заявляет сестра, снимая пальто и держа его в руках, пока я не забираю его и не вешаю на спинку стула. Комнату заполняет ошеломляющий аромат духов. – Почему ты так странно на меня смотришь?

Я качаю головой и отворачиваюсь:

– А я и не заметила, что смотрю.

– Ты смотрела на меня во все глаза! Я испачкалась, что ли? – Бонни проводит рукой по подбородку.

– Я на тебя не смотрела, – повторяю я, когда Бонни проходит на кухню. Я вздыхаю, глядя ей вслед.

Странно видеть ее лицо, которое я знаю всю жизнь, и сознавать, что между нами нет кровного родства. Все схожие черточки, которые я выискивала, оказались плодом моего воображения.

– Слава Богу, все выяснилось. – Остановившись в дверях, Бон оборачивается: – Надеюсь, ты прекратила свои поиски?

Я киваю.

– Кофе?

– Давай, – пропуская меня, Бонни отходит в сторону, задерживаясь у небольшой барной стойки, барабаня пальцами по ее поверхности.

– Ничего покрепче не предлагаю, – говорю я, наполняя чайник.

Бонни не отвечает, и я не смотрю на нее, когда слышу скрип табурета по плиткам пола.

– Значит, убийца – Энни Уэбб, – небрежно произносит сестра. Обернувшись, я вижу, что Бонни сидит с распахнутыми глазами, наклонившись вперед, и понимаю, насколько она потрясена. – Зачем она это сделала?

– Она клянется, что это несчастный случай, – осторожно отвечаю я. – Но это означает, что мама уезжала с острова, думая на Дэнни.

Бонни медленно кивает.

– А потом старуха подсыпала тебе транквилизатор. Она и тебя решила убрать?

– Не знаю, – дипломатично отвечаю я, хотя не сомневаюсь, что так оно и было. – Наверное, потеряла голову.

Я избегаю рассказывать Бонни, как нечаянно подслушала план Энни избавиться от меня и что за несколько мгновений до появления Мэг старуха хотела размозжить мне голову каминными часами.

Бонни перестает барабанить пальцами по стойке и теперь медленно рисует на ее поверхности круги.

– Знаешь, Люк хочет, чтобы мы поехали в отпуск на Ямайку, – неожиданно говорит сестра. – Зачем мне эта Ямайка?

– А почему бы и нет? – смеюсь я. – Это будет потрясающе!

Я понимаю, что сестра сменила тему из страха. У нее накопилось много вопросов, но Бонни не решается их задать.

– Там будет слишком жарко.

– Вот и хорошо.

– Ну, ладно, пусть будет Ямайка, – улыбка трогает уголки ее губ и исчезает. – Ты смотришь на меня очень странно. Может, объяснишь почему, а то это начинает меня пугать.

– Прости, – я поднимаю руки. – После всего, что произошло, я так рада вернуться домой… И оказаться в безопасности.

Бонни, кажется, устраивает мой ответ, но тем не менее она продолжает:

– Насколько я поняла, ты все же ездила в воскресенье к матери Айоны?

– Да.

– Понятно. – Ее плечи быстро приподнимаются и опускаются, словно она борется с желанием спросить, что я узнала, и боится услышать ответ.

– Айона точно не твоя сестра, – говорю я. Бонни оживляется. – Даю слово, что это правда.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает она, медленно переводя дыхание.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, что это Джилл, но что-то меня останавливает, и я выдаю ей очередную ложь:

– Она показала фотографию малышки. Она совсем не похожа на тебя, и к тому же у нее рыжие волосы.

Бонни отводит взгляд, и слезы подступают к уголкам ее глаз.

– О Боже, – произносит она наконец. – Боже мой… – Она еще раз глубоко вздыхает и смеется, когда я сажусь на стул напротив нее. – Я была так уверена, что мама лжет, а она, получается, была права? – Бонни умоляюще глядит на меня: – Ты говоришь мне правду?

– Да, Бон, – я беру ее за руку. – Но…

Однако Бонни, не слушая меня, начинает говорить. Я, к сожалению, не могу позволить ей долго оставаться безмятежной, когда мне все еще нужно сказать ей то, чего она боится больше всего.

Сестра снова вспоминает о своих сеансах с психологом в детском клубе.

– Может, это все моя ревность к Дэнни, – говорит она, убеждая себя, что дело только в этом. – Может, поэтому меня и водили к психологу. Я ведь возненавидела Дэнни, как только он родился!

– Поэтому ты с ним и не ладила?

– Да, думаю, так и было, – отвечает Бонни.

– А со мной?

– Ты же совсем другая. Я не могла от тебя отделаться. Я пыталась, но ты всегда крутилась возле меня, и в конце концов я, наверно, тебя полюбила, – признается сестра с беспечностью человека, только что получившего хорошие новости.

Бонни, прикусив губу, отводит от меня взгляд, и я думаю о том, что если ее пристрастие к алкоголю – самое трудное, с чем нам придется иметь дело, то с этим мы справимся.

– Знаешь, на днях я читала статью о том, каково быть старшим ребенком в семье, – начинает она, вновь взглянув на меня.

– Ну, ну? – улыбаюсь я.

– Там сказано, что одна из самых позитивных сторон – это возможность нянчиться с младшими. Пока я с вами нянчилась, во мне развивалась способность отзываться на нужды других, и незаметно я приобрела высшую квалификацию, – заявляет она с сияющими глазами.

Пожалуй, я готова и дальше жить с моей ложью, ибо альтернатива невыносима.

Я крепче сжимаю руку Бонни. Можно оставить ее в блаженном неведении, но что хорошего это даст? Наша семья прожила во лжи больше сорока лет. Бонни заслуживает правды.

– Что бы я делала без тебя все эти годы, – говорит она. – Ты ведь это знаешь? Я бываю скупа на добрые слова…

– Знаю, – отзываюсь я, когда сестра замолкает.

Бонни пристально смотрит на меня, чуть наклонив голову, и я спохватываюсь, что, должно быть, сверлю ее взглядом.

– В чем дело? – спрашивает она наконец. – Что ты от меня скрываешь?

Она отнимает руку и опускает ее на колено.

Я закрываю глаза, а когда открываю их, снова смотрю на Бонни, встречая ее полный ожидания взгляд, и представляю, как сейчас скажу что-то вроде: «Бонни, ты не сестра Айоне, но наши родители купили тебя младенцем у юной матери, жившей в трущобах. Они воспитывали тебя как родную, и ты всю жизнь была такой же частью нашей семьи, как Дэнни и я…»

Затем я представляю, как у нее вытягивается лицо.

Бонни любит повторять, что кровь не вода.

Я ее потеряю, в этом нет сомнения. Если между нами не будет кровных уз, я потеряю сестру навсегда.

И я не могу, не могу этого сделать. Я этого не переживу.

Она смотрит на мои щеки, и я быстро вытираю лицо ладонями.

Бонни подается вперед с напряженным лицом, еле сдерживая гнев.

– Нельзя ли просто сказать словами, – произносит она с горящими глазами, грохнув кулаком по столу.

– Я знаю, что ты снова пьешь, – выдаю я. – Я не хочу проходить через это заново.

Это рискованный шаг. Да, Бонни начала обливаться духами, чтобы заглушить запах алкоголя, она смолчала, когда я сказала ей, что не предлагаю ничего крепче кофе, но это всего лишь мелочи, и я могла промахнуться.

Сестра вздрагивает и выпрямляется, скрестив руки на груди. Я понимаю, что попала в точку.

– И это все? – резко спрашивает она.

– А что, по-твоему, этого мало?

Смогу ли я жить с ложью? Обладаю ли я той внутренней силой, которая была у мамы?

– Бон, извини, но кто-то должен был тебе сказать, – говорю я. – Если ты не остановишься, то потеряешь Люка и мальчиков.

– Ладно, ладно, – Бонни поднимает руки вверх, выражая покорность. – Ладно, – прибавляет она мягче. Мое сердце колотится, отдаваясь эхом в ушах. – Я это понимаю. Хорошо, я обращусь за помощью. Просто в последнее время на меня столько всего навалилось…

– Это не оправдание, – твердо произношу я, чувствуя, что поступаю жестоко, но именно так я бы и сказала, если бы разговор действительно шел о ее пороке.

Мне очень хочется обнять Бонни и крепко прижать к себе.

Мне, как когда-то маме, придется слепо положиться на Боба и Энни, но я пойду на это, чтобы не потерять сестру. Я слишком многих уже потеряла.

И я буду жить с этим грузом вечно, ибо в этом и проблема секретов. Они никогда не уходят.

Примечания

1

Рейки – вид нетрадиционной восточной медицины. – Примеч. ред.

2

«Райт мув» (rightmove.co.uk) – крупнейший в Великобритании онлайн-портал недвижимости и веб-сайт недвижимости. – Примеч. пер.

3

Печенье «Джемми Доджерс» – классическое английское нежное песочное печенье с джемовой начинкой. – Примеч. ред.

4

Популярный американский молодежный сериал. – Примеч. ред.

5

Вид отелей, первоначально появившихся в Северной Америке и Великобритании. Особенность бутик-отеля – в уникальном тематическом и стилистическом оформлении каждого из номеров. Как правило, это небольшой отель на 10–100 номеров. – Примеч. ред.

6

Портовый город в Шотландии. – Примеч. ред.

7

Женщины-детективы из одноименного полицейского сериала. – Примеч. пер.

8

Джой (joy) – радость (англ.). – Примеч. пер.

9

Портативная рация, буквально: «ходилка-говорилка». Приемо-передающее устройство, использующее УКВ диапазон частот и не зависящее от операторов мобильной связи. – Примеч. ред.

Content

Хэйди Перкс
Вернись ради меня

Остров Эвергрин 9 сентября 1993 года

Настоящее

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Остров Эвергрин 1 июля 1993 года

Настоящее

Глава 7

Остров Эвергрин 10 июля 1993 года

Настоящее

Глава 8

Глава 9

Остров Эвергрин 13 июля 1993 года

Настоящее

Глава 10

Глава 11

Остров Эвергрин 19 июля 1993 года

Настоящее

Глава 12

Глава 13

Остров Эвергрин 23 июля 1993 года

Настоящее

Глава 14

Глава 15

Остров Эвергрин 5 августа 1993 года

Настоящее

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Остров Эвергрин 18 августа 1993 года

Настоящее

Глава 19

Глава 20

Остров Эвергрин 23 августа 1993 года

Настоящее

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Остров Эвергрин 25 августа 1993 года

Настоящее

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Остров Эвергрин 5 сентября 1993 года

Настоящее

Глава 28

Глава 29

Остров Эвергрин 7 сентября 1993 года

Настоящее

Глава 30

Остров Эвергрин 7 сентября 1993 года

Настоящее

Глава 31

Остров Эвергрин 8 сентября 1993 года

Настоящее

Глава 32

Глава 33

Остров Эвергрин 8 сентября 1993 года

Настоящее

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Примечания