Гернет Михаил Николаевич

Инстинкт заключенного. Очерки тюремной психологии

Михаил Гернет

Инстинкт заключенного. Очерки тюремной психологии

Предисловие

Здесь представлен цикл статей «Очерки тюремной психологии» выдающегося русского советского юриста, крупнейшего специалиста в области уголовного и исправительно-трудового права, истории уголовной политики, тюремного дела Михаила Николаевича Гернета. Несмотря на специфический объект исследования, работы профессора М. Н. Гернета всегда отличал яркий, образный слог, что особенно проявилось в представленной серии его статей по тюремной психологии.

М. Гернет посвятил свою жизнь занятию «неблагородному» и неблагодарному — изучению психологии преступника. Перу Гернета принадлежит огромное количество работ по вопросам уголовного права, уголовной статистики, криминологии и пенитенциарии. Наиболее известно среди специалистов его исследование «История царской тюрьмы» в пяти томах. «Не спертый и тяжелый дух в тюремной камере, не количество воздуха, приходящееся на арестанта, интересует автора настоящих строк, а живая душа человека, заключенного в тюрьму, с особенностями его переживаний за высокими стенами, за крепкими дверями, под охраной внутренней и внешней стражи», — написал Гернет в предисловии к первому изданию очерков тюремной психологии

Всю жизнь боролся Михаил Николаевич с «тюрьмоведами» — так он называл людей, верящих в спасение общества лишь посредством крепких, надежных замков. Сам же видел будущее не в создании «усовершенствованных тюрем», а в разрушении тюрьмы и замене ее социальной клиникой. «Простой расчет государственной и нашей общей выгоды требует этого», — кричит современникам каждая строчка его книги. Разве для нас это не актуально? Можно ли усовершенствовать исправительную систему, не ведая, что творится за решетками?

Очерки последовательно печатались в 1923–1924 годах в каждом номере московского издания «Право и жизнь: Журнал, посвященный вопросам права и экономического строительства». Затем они были изданы в 1925 г. отдельной книгой под названием «В тюрьме. Очерки тюремной психологии».

Здесь представлены отдельные главы очерков профессора Гернета по изданию 1925 года.

Общение в тюрьме

В мировой истории тюрьмы был момент такого резкого перехода к новым основам всего тюремного дела, совершенно противоположным прежним, что есть полная возможность говорить о настоящем перевороте в тюрьме. Это случилось в конце 18 века.

В основу реформы был положен принцип изоляции заключенного от других арестантов и от внешнего не тюремного мира. Надеялись, что, когда крепко замкнутся двери тюремных камер, широко раскроются сердца заключенных и воспримут все хорошее и доброе. Верили, что, лишенный общения с другими заключенными, арестант вступит в общение с самим богом и в водворившейся тишине новой тюрьмы будет чутко слушать его голос о повиновении власти и закону. Изоляция и молчание легли в основание тюремного переустройства большинства стран, но не в одинаковой мере.

За нарушение обязанности молчания тюремные правила грозят суровыми взысканиями, и, несмотря на это, едва ли какое-либо правило тюремной дисциплины нарушается чаще, чем запрещение общения. Стремление к нему непоборимо, а страдания, испытываемые арестантом от его разобщения с другими заключенными и со всем внетюремным миром, тяжко отзываются на психике как политического, так и общеуголовного преступника.

Стремление к запретному общению начинается у заключенного с той же самой минуты, когда за ним захлопывается дверь его одиночной камеры. Его хотят оставить здесь одного с его мыслями и чувствами. Но не один он побывал в этой камере; целый ряд невольных жильцов прошел через нее, проведя в ней дни, недели, месяцы, а может быть, и годы. И новый обитатель почти сейчас же принимается за поиски следов пребывания здесь прежних. Он ищет на стенах надписей, фамилий и почти всегда их находит. Эти нацарапанные и спрятанные то в углах, то низко у пола, то высоко у потолка имена как бы населяют камеру узника, создавая у нового обитателя иллюзию превращения ее из одиночной в общую.

Но, зорко всматриваясь в стену, арестант вместе с тем чутко прислушивается к ней. Он знает, что почти наверное за нею, в такой же, как у него, одиночной камере, также кто-нибудь заперт. Слух же у одиночно заключенных достигает удивительной силы. Это одна из особенностей тюремной психологии. Без перестукивания арестантов нет тюрьмы в мире. Никакие стены не могут помешать в этом отношении заключенным. Никакие наказания не могут остановить их. Даже режим Петропавловской и Шлиссельбургской крепости Оказался бессильным уничтожить этот способ общения в тюрьме. Смотритель Шлиссельбургской тюрьмы (Соколов — «Ирод»), отчаявшись в успехе заставить карцером замолчать перестукивавшихся, снабжал дежурных жандармов печными заслонками и поленьями дров, размещал их по незанятым камерам и приказывал стучать заслонками и бить поленьями в стены камер, чтобы заглушить перестукиванье узников. Но все оказывалось напрасным: стучали из камер, стучали из карцеров, стучали даже на прогулках в одиночных двориках. Он размещал заключенных так, что между камерами «неисправимых стукальщиков» были посажены больные. Он рассчитывал, что стукальщики «пожалеют товарищей, не захотят раздражать их и беспокоить их своим стуком». Но соображения его оказались ошибочными. Стучали и сами больные, и даже умиравшие. Тригони вспоминает, как в Алексеевском равелине больной Ланганс, уже не будучи в силах встать с койки, стучал ему башмаком об пол, а Тригони отвечал умиравшему стуком в стену. В этом же равелине Поливанов, перестукивавшийся с товарищем, стучал, чтобы быть услышанным только им, суставом пальца, прикладывая ухо вплотную к стене. На суставе пальца образовывалась мозоль, а на сырой, заплесневшей стене получался отпечаток уха, который и не ускользнул от бдительного внимания смотрителя равелина. Для перестукивания заключенными употреблялось «новое» правописание за несколько десятков лет раньше, чем оно было введено официально в России: буквы Ѣ, Ъ, I, Ѳ, а также и Э были исключены из алфавита, остальные же буквы были разбиты на шесть строк по пяти букв в каждой, кроме последней в три буквы:

1) а б в г д

2) е ж з и к

3) л м н о п

4) р с т у ф

5) х ц ч ш щ

6) ы ю я.

При перестукивании выстукивается сначала та строка, в которой находится буква, а затем выбирается число ударов, соответствующее месту буквы в строке. Таким образом для выстукивания вопроса: «кто вы», — придется сделать следующие числа ударов: 254334 1361

Какие чувства испытывает при этом способе общения заключенный? Пока новичок, не знакомый с алфавитом перестукиванья, не узнал его, он испытывает муки Тантала: товарищ так близко от него, так упорно зовет его, о чем-то спрашивает его, а он бессилен понять его и ответить ему. Но вот, путем ли собственного разуменья, или благодаря подброшенной записке, он постиг тайну нового языка, на котором заставляет его говорить его одиночное заключение. Первоначально это перестукиванье — настоящий лепет младенца, доставляющий заключенному соседу по камере такую же радость, какую доставляют нам первые слова научившегося говорить ребенка. Стена одиночной камеры становится сообщницею недозволенного общения. В борьбе с системой молчания заключенные изобрели такой способ общения между собою, который дает возможность разговаривать сидящим даже в разных этажах тюрьмы и при том нескольким человекам сразу. Наиболее раннее упоминание об этом способе мы нашли в воспоминаниях Брешковской, относящихся к 1877 г. Она называет изобретателями политических узников мужчин, заключенных тогда в Петербургскую одиночную тюрьму (т. н. «Кресты»). В каждой камере этой тюрьмы имелось судно с трубою для стока нечистот, входившею в одну общую канализационную систему. Заключенные, очистив трубу струей воды, выкачивали из этой трубы остатки воды посредством палки, обернутой тряпкой. Очищенные таким образом трубы служили как бы телефоном; отверстие судна заменяло трубку телефона, и голоса были слышны прекрасно без всякого напряжения говоривших.

Заключенные звали такой способ общения «клубом», а «итти в клуб» означало итти к ватер-клозетной трубе. Не показывает ли это название стремление заключенных создать себе иллюзию наличности у себя в тюрьме того, чем обладает лишь свободная жизнь? В секретном циркуляре главного тюремного управления о тайных сношениях арестантов между собою и с посторонними лицами указывается, что эти сношения происходят с помощью ниток с навязанными узелками, посредством полотенца с прошитым по краям условным швом, с помощью обуви, на которой особенно расставлены гвозди, и пр.

Но эти способы заменяют уже не живую речь, а письменные сношения заключенных. При запрещении переписки арестантов они чаще всего пользуются книгами из тюремной библиотеки и, отмечая в них точками буквы, составляют таким образом нужные слова и фразы. Создав свой живой разговорный язык знаков, перестукиванья и пр., тюрьма не могла обойтись и без создания своей письменности. Ломброзо, отмечая сходство письменности арестантов с древними иероглифами, видел в этом доказательство атавистического происхождения преступности. Приводимый им в виде примера образчик письменности преступников, действительно, напоминает иероглифы. В указанном нами секретном «наставлении» описано еще шесть способов письменных сношений, при которых цифры изображают черточками, точками и т. п. Но, изучив эти «новые» языки, заключенный иногда теряет способность естественной речи или, по крайней мере, охоту к речи, становясь угрюмым и неразговорчивым.

Тоска в тюрьме

Если бы нужно было указать самую характерную черту тюремной психологии, то отыскать ее было бы очень нетрудно; она слишком на виду у всех, нисколько не скрываясь, она слишком бросается в глаза всякому, даже и невнимательному наблюдателю. Размеры ее и яркость ее проявления на тусклом сером фоне одиночной и общей камеры тюрьмы невольно приковывают к ней взоры. Эта черта — скука, тоска, тоска — краеугольный камень, фундамент всей тюремной жизни. Это — тоска от гнетущего однообразия всего уклада жизни «Мертвого Дома», «Кладбища живых».

Свою особую печать скука накладывает на всех арестантов через очень короткое время после их заключения. Конопницкая уверяет, что через два года все арестанты похожи один на другого. Только самым сильным удается сохранить свою индивидуальность, ноне далее третьего года заключения, после чего походка у всех становится тяжелою, медлительною, движения вялыми, неуклюжими, цвет лица глинистым. Немецкий уголовный арестант, даже и не пытающийся вести тюремного дневника, сумел охарактеризовать убивающую скуку заточенья одною короткою фразою: «здесь живешь от чая до обеда и от обеда до ужина». С нетерпением ждать обеда и ужина заставляет не физический, а душевный голод: доставка в камеру пищи получает характер такого события, которое, хотя бы в некоторой степени, нарушает тюремное однообразие.

В наших руках был номер нелегального рукописного тюремного журнала, выходившего в Бутырской тюрьме в начале девятисотых годов. Обращаясь к читателю на свободе, автор статьи говорит: «О, вы понятия не имеете как о темах тюремных споров, так и о том жаре и запальчивости, с какими спорят арестанты… Вы знаете, отчего это? Как звери в клетке, ходим мы целый день по камере. Ходим, сталкиваемся друг с другом, готовые вспылить по малейшему поводу. За долгие годы неволи в нас не осталось ни одного здорового нерва. Они натянулись до последней степени. Вид, слово, жест сокамерника раздражает до желания кричать, ударить… И ходишь, и бегаешь от стены к стене, расхаживаешь тоску свою физическим утомлением, стараясь подавить гложущего каждого из нас червяка. Но вот, кем-то брошена случайная фраза… Кто-то возразил. И спор готов. Как голодные звери набрасываемся друг на друга, все зараз. В камере сразу становится шумно, кричат, волнуются, перебивают друг друга… Тоска ведь, тоска тоскущая… С горя, с тоски, с невыразимой тоски по «воле», по вольному ветру, широкому простору, колосящемуся полю, с тоски по свежему человеку, по новой книжке, с тоски по здоровой и захватывающей работе, с тоски тоскущей спорим мы, ссоримся, бранимся… О, какая тоска. Тоска-а-а».

Этот стон несется из общей камеры политических заключенных Бутырской тюрьмы (1907 г.?). Таких «письменных документов» тюремной скуки нам не дает общая камера уголовных арестантов. Но это совсем не означает, что скука не переступает за порог этой камеры, что где-нибудь в тюрьме есть такой уголок, на который не распространяется во всей ее полноте власть царства тюремной скуки. Скука царит везде: и там, где заключенные, не занятые никаким трудом, слоняются из угла в угол или лежат по койкам, но также и там, где они работают у машин, быстро приводимых в движение силою пара или электричества и создающих иллюзию деятельной жизни этих «каторжников», методически, размеренно совершающих несложные, однообразные движения в течение всего долгого рабочего тюремного дня. С внешней стороны эта работа у машин нисколько не отличается от работы свободных рабочих, так же как не отличается от нее распространенное в тюремных камерах занятие клейкой конвертов, бумажных пакетов, приготовление коробок, укладка товара в коробочки, оклеивание бандеролью и т. п. Но на общем фоне тюремной жизни каждый новый день, который повторяет с пунктуальною и фотографическою точностью предшествующий день и, поэтому, не является в сущности новым днем, в тюремный труд не только не вносит оживления, но является лишь одним из звеньев длинной цепи утомительно-скучного тюремного однообразия. С таким «выпадением из жизни» ряда лет не может примириться сколько-нибудь здоровый человек. Вот почему в тюрьме, и особенно с того самого момента, когда в ней вводится так называемый «тюремный режим», убивающий своим однообразием, начинается бесконечная борьба заключенных против скуки общего и одиночного заточения, за «тюремные развлечения».

Тюремные развлечения

Тюрьма не притязательна и там, где она не в силах перенести к себе развлечения свободных, живущих на воле, довольствуется подделкой. В таких случаях психология развлекающегося тюремного мира напоминает психологию ребенка. Как ребенку палка заменяет лошадку, как дождевая лужа представляется ему настоящим морем, а плавающая по этой луже щепка кажется кораблем, так и для арестанта всегдашний обитатель тюремных стен и коек — клоп — превращается в «бекаса», а не менее постоянная обитательница тюрьмы — вошь — становится «рысаком», и арестант устраивает на потеху себе «бекасиную охоту» и «бега».

Если бы в общей камере отчаяние не сдерживалось, а испытываемое арестантами чувство тоски свободно ими проявлялось, то не у многих нашлись бы силы продолжать свое существование.

Что касается спорта в тюрьме, то, как и на воле, он выливается в разнообразные формы состязания. В словаре тюремного жаргона, составленном Трахтенбергом, мы находим описание одного из видов спорта. Средством развлечения послужила тюремному миру обычная обитательница тюрьмы — вошь. Это насекомое, не без некоторого остроумия, зовется в тюрьме, вследствие своей дородности и неповоротливости, «купчихою». Игра состоит в испытании бега «купчих», превращающихся на этот раз в «рысаков». Она носит столько же спортивный, сколько и азартный характер. Хозяева-собственники тех конюшен, которые вырастили этих своеобразных рысаков, проигрывают и выигрывают целые «состояния». Как и при бегах и скачках на воле, здесь работает тотализатор.

Для состязания выбирают по возможности одинаковых «купчих» из числа тех, о которых арестанты говорят, что «в фунте их пять штук». Хозяева этих рысаков берут по глиняной кружке, края которых обмазываются чем-нибудь липким, и одновременно покрывают ими «купчих» на нарах, причем каждый партнер покрывает не свою «купчиху», а принадлежащую партнеру. Через некоторое время кружки одновременно приподнимаются, и партнеры смотрят, чей рысак успел добраться до края кружки и прилипнуть к нему. Выигравшим считается тот партнер, «купчиха» которого выказала наибольшую резвость, и, кроме выигрыша ставки, слава венчает его конюшню. Свободная жизнь этого спорта не знает. Те самые заключенные, которые увлекались им в стенах неволи, забывают его, покинув эти стены. Какой глубокой иронией звучит для нас наименование «исправительными» тех тюрем, где существуют такие «здоровые» и «возвышающие» или подобные им развлечения мира заключенных.

В тюрьме приходится развлекать себя и тем, что на воле, наоборот, портит настроение — ругань. Это — тоже вид спорта. Как и всякий другой турнир, эта словесная дуэль происходит перед публикой, перед народом, свидетелями. Слава венчает победителя, насмешки провожают побежденного. Чтобы стать спортом, такая брань не должна состоять в употреблении слов из богатого лексикона обычных тюремных ругательств. Такие обычные ругательства слишком привычны для арестантского уха и пролетают мимо него, не оставляя впечатления ни для ума, ни для сердца. Они нисколько не нарушают тюремной обыденности. Лишь «виртуозное» сочетание бранных слов или разные экспромты бранящихся способны возвести ругань на степень спорта и привлечь к ней внимание остальных заключенных. На обычную же брань арестанты совершенно хладнокровно отвечают такою же, и если бы кто-нибудь поступил иначе и начал бы сердиться, то тюрьма сказала бы о нем на своем жаргоне, что он лезет в «пузырек».

А тюремные инструкции, начиная с первой и кончая последней, строго запрещают в тюрьме драки, брань и укоризны. Острог без всего этого не живет не только ввиду особенностей своего населения, но и вследствие условий острожной жизни, тяжкой своим однообразием и ожесточающей своим режимом. Сама тюремная администрация до последнего времени не умела обходиться в местах заключения без тех крепких словечек, произнесение которых нарушает благопристойность и подходит под статьи уголовного закона. Но как ни были громки и сильны эти непристойные выражения, тюремные стены всегда оказывались достаточно крепкими, чтобы заглушить эту ругань и не дать ей вырваться на волю. При наличии таких «воспитателей», помимо всех других условий, ругань должна была расцветать в тюрьмах пышным цветом.

Более активное участие принимает тюрьма в другом развлечении, описание которого дает уже цитированный нами Трахтенберг, — бекасиной охоте. Именем «бекаса», дорогой для охотников дичи, заключенные зовут клопа, а под именем бекасиной охоты известна охота арестантов на клопов. К этой охоте своевременно делаются приготовления: в тюремных стенах просверливается несколько глубоких дыр, запасаются хлебным мякишем, избирается особый распорядитель охоты, назначаются охотники и отводятся им места у дыр и щелей в стене. Когда, после того, как огни потушены в камерах и клопы повылезли из своих щелей, раздается команда распоряжающегося охотою «пли», сразу зажигается несколько огарков, заключенные вскакивают со своих нар, поднимают шум, а испуганные внезапным шумом и светом клопы забираются в заготовленные для них дыры, которые охотник, по мере их заполнения «бекасами», и законопачивает мякишем хлеба. По окончании охоты заключенные поют «убиенным» нечто вроде «вечной памяти».

Больше движения, чем бекасиная охота, дает охота на крыс. Брейтман дает описание такой охоты. Крысу выманивают с помощью кусочка сала, положенного на некотором расстоянии от дыры, которую сейчас же и затыкает приставленный к ней часовой. И начинается бешеная погоня всей камеры за крысою: за ней бегают, забрасывают ее халатами, шапками. Когда она поймана, ее удавливают, сдирают с нее шкуру, сушат ее, выделывают, но так как она никуда не нужна даже в тюрьме, то в конце концов выбрасывают.

Одной из любимых игр были жмурки. Как и в датской игре в «жмурки», арестант с завязанными глазами должен был кого-нибудь поймать из играющих. Но, сравнительно с детскими жмурками, у тюремных жмурок была своя особенность: все играющие, кроме играющего с завязанными глазами, вооружались жгутами и немилосердно хлестали ими его, пока ему не удавалось поймать кого-нибудь из своих палачей и поставить его на свое место. «В конце игры почти у всех рубцы и кровоподтеки, но арестанты любили игру: «она кровь разбивает, что твоя баня».

Что касается описываемых Мелыниным игр в «ложки» и «банки», они еще не отошли в область прошлого. На этих двух играх сказываются и грубость нравов русского уголовного каторжника, и полное отсутствие разумных развлечений на каторге, и жестокость каторжного режима. Они сами по себе не были подвижными в настоящем смысле слова, но становились такими вследствие сопротивления того, кому давали «ложки» или срубали «банки». При срубании «банок» поднимали рубашку, стягивали на животе кожу, захватывая ее рукою, а другой ударяли по этой оттянутой коже так, что она багровела, и после второй банки уже могла брызнуть кровь. При задавании «ложек» импровизированный палач плевал на оголенный живот жертвы, растирал плевок и с криком «поддержись, ожгу» ударял ложкою по этому месту. В описываемом автором случае живот посинел и вспух с одного удара.

Самое распространенное из всех тюремных развлечений — азартные игры. Тюрьма создает для их развития особенно благоприятные условия. Те общие причины, которые, например, обусловливают карточные игры на воле, сильнее действуют внутри тюремных стен. Здесь тюремное безделье и однообразие жизни длятся иногда целыми месяцами и годами. Если обыватели какого-нибудь провинциального городка, по общему правилу, убивают вечера карточной) игрою, то тюрьма не знает, как убить время в течение всего дня. Если на воле «интерес» выигрыша лежит в основе даже и таких игр, где ставки игроков очень незначительны, то в тюрьме игра, кроме удовлетворения азарта, становится чем-то вроде профессии, вокруг которой создаются разные подсобные занятия. Иногда азартная игра в тюрьме является для арестанта единственною надеждою приобрести деньги, вещи, удовольствия, лучшее питание и пр. Некоторые из наблюдателей арестантской жизни даже думают, что карточная игра в тюрьме является не забавою, а работою. Это верно лишь отчасти, по отношению к некоторым категориям заключенных, поскольку они, сами не принимая участия в игре, тем не менее живут этою игрою, «кормятся» около нее. Но это не мешает им принять самим участие в игре при малейшей к тому возможности, как только найдется, чем можно рискнуть в игре. Доход от карточной игры получает владелец колоды карт, получающий процент с выигрыша, и арестанты, становящиеся на «стрему», т. е. на стражу, чтобы вовремя предупредить игроков о приближении надзирателя.

При затруднительности доступа в тюрьмы настоящих игральных карт они изготовляются там собственными силами заключенных. Так появляется новая отрасль труда в тюрьме по изготовлению карт. Наиболее распространенное название карт — «святцы». Каждая карта имеет свое особое название. Короля зовут «бардадымом», туза — «господином Блиновым», валета — «солдатом», даму — «мазихой», двойку — «Дунькою», низшие карты от двойки до шестерки зовутся «молодками» и т. п. Из карточных игр ранее в тюрьме были распространены: «в три листика», «подкаретная», «одно», «юрцевка», а теперь — 21, «железка». Это все азартные игры. Так называемые «коммерческие» игры, требующие не счастья, а уменья, в тюрьме не в ходу.

Проигрывается здесь все: деньги, табак, платье, не исключая казенного, арестантские пайки, порции, будущие получки денег и пр.

Подлежавшие ссылке проигрывали своих жен и любовниц. Проигравшиеся становятся тюремными пролетариями, «жиганами», опускаются на самую низшую ступень падения, становятся «девками», лезут «в девичью, под нары», торговать собою.

Уплата карточного долга считается здесь, как и на воле, долгом чести. Банкроты, оказывающиеся не в силах расплатиться, спасаются в «лягавую» камеру. Так называется камера, где спасаются от преследования заключенных и от их мести арестанты-шпионы, исполнявшие обязанности палачей. По словам одного из авторов тюремных воспоминаний предреволюционного времени, под влиянием наплыва таких банкротов в «камеры лягавых» изменилось и самое отношение тюрьмы к таким камерам в сторону смягчения. Отсюда для неоплатного плательщика не закрыто возвращение в общие камеры при тех или иных условиях.

На почве карточных игр в тюрьме происходят кровавые столкновения. Смертным боем бьют обнаруженных шулеров, хотя ловкое шулерство отнюдь не осуждается тюремною моралью.

Но если для выделки карт арестант не жалеет своей крови, то нет ничего удивительного, что запрещение карточной игры остается пустым звуком.

В таком же положении находятся в тюрьме и другие азартные игры: например, в кости, шашки, юлу и др. При неприхотливости и невзыскательности арестантов тюремное искусство всегда умеет создать принадлежности для этих игр. Так, шашечная доска вычерчивается на бумаге или прямо на нарах, вырезается на столе, шашки заменяются клочками белой и заштрихованной бумаги или делаются из мякиша черного и белого хлеба.

Азартной игрою является также «ремешок», или «петля». Ремешок, а при его отсутствии и простая веревочка, складывается таким образом, что получается как будто бы очень большое количество петель. В действительности же имеется лишь одна петля, и задачей игрока является попасть в петлю. При попадании он выигрывает ставку. Мошенничество развито и при этой игре.

С чувством глубокого удовлетворения мы констатируем, что театральные представления, прокатившиеся волною по всей России, захватив и глухие местечки далекой провинции, вот уже пять лет как получили законный доступ в наши места заключения. При уже известной нам жажде заключенных к развлечениям и при предоставленной им свободе самообслуживания в отношении устройства театральных зрелищ последние получили самое широкое распространение (так, в местах заключения, в которых состоит до 2/3 всего тюремного населения, за 1922 г. было 3650 спектаклей, вечеров, концертов и т. п.) Очень нелегко приспособить для театра костюмы, декорации, запастись бутафорскими принадлежностями, довести представление до конца, без помехи. Вот почему представления, так сказать, чисто театральные — большая редкость в дореволюционной тюрьме. Но совсем отказаться от них тюрьма не хотела, время от времени тешила себя также ими; довольствуясь, как и во всех остальных случаях, малым, она создает себе забаву из зрелищ, которые имеют лишь очень отдаленное сходство с театральными представлениями. В таких случаях представление нередко принимало жестокий и безнравственный характер. Своеобразные спектакли давали пищу самым низменным чувствам не только арестантов, но и охранявшей их страже: тюремная скука как бы объединяла и тех и других в борьбе с нею. Мария Шеффер, заключенная в Виленскую женскую тюрьму, описывает одну из таких забав, которую устраивали надзирательницы на потеху себе и арестанток. Среди заключенных содержалась безумная. Младшая надзирательница выманивала ее из камеры в коридор куском хлеба. С жадностью кидалась арестантка на приманку, но надзирательница сейчас же вырывала у нее хлеб обратно. Безумная разражалась ругательствами на своем родном литовском языке. Брань тут же переводилась младшею надзирательницею старшей, и этим спектакль заканчивался.

Так сама тюрьма стирала различие между теми, кому было поручено дело «исправления» преступников, и теми, кто подлежал исправлению. Мне припоминается здесь еще одна жестокая забава, появление которой среди арестантов вполне объясняется также самим тюремным режимом: арестанты развлекались превращением пойманных ими голубей в «каторжников». Они выполняли над ними то самое, что предписывалось исполнять над теми из них самих, кто подлежал ссылке в каторжные работы, — выбривали голубям половину головы и надевали им на ноги кандалы из ниток.

Самый распространенный вид представлений — «судебные репетиции». О них говорит еще Ядринцев и подробно описывает Брейтман.

По описанию последнего, они являются довольно точным изображением настоящих процессов. Среди арестантов выбираются актеры на все судебные должности: председателя суда, двух «безгласных» (члены суда), 12 «шаферов», т. е. присяжных заседателей, прокурора и защитника. Прения сторон — «грызня» — доставляют особое удовольствие публике. Ядринцев отмечает, что развлекавшиеся судебными представлениями арестанты постоянно сочиняли друг на друга обвинения, чтобы поразвлечься спектаклем суда. С музыкою в тюрьме повторяется то же, что происходит с театром. В них видят развлечение, но не видят, что они вместе с тем — могучее воспитательное средство. От скольких бы нравственных безобразий была спасена тюрьма, насколько бы там было меньше разврата, если б там завели свой арестантский оркестр и если бы легализировали арестантское пение. Борьба с пением в тюрьме никогда не достигала успеха. Тюрьма пела хором, пели арестанты соло. Никакие строгости не могли заставить песню затихнуть, исчезнуть. Громко неслась по всему пути ссылки старинная песня колодников «Милосердная». Одни песни уступали место другим. Репертуар менялся. Но все дошедшие до нас от различных годов описания тюремной песни говорят о потрясающем впечатлении, производимом ею на слушателей. Через вереницу годов прошла какая-то одна щемящая нота тюремных мотивов.

Половая жизнь в тюрьме

Изучение тех условий, среди которых протекает в одиночных и общих камерах половая жизнь арестантов, раскрывает перед нами отвратительнейшие картины разврата в тюрьме в одиночку, парами и безобразнейшие сцены общих оргий. В значительном большинстве случаев тюремные обитатели принадлежали до их заключения к таким группам населения, где требования половой морали или совсем отсутствовали, или были сведены к самым простым, можно сказать, почти первобытным. Постоянное пьянство еще более способствовало развитию их разврата, и на рынке продажной любви к услугам такого потребителя всегда являлось предложение на всякие цены и всякого рода. Попав внутрь тюремных стен, представители мира преступлений и разврата отнюдь не склонны отказываться от своих «удовольствий». Условия же жизни в тюрьме, как в одиночной, так и в общей камере, не только не удерживают, но, наоборот, способствуют разврату, тюремное бездействие, отсутствие всяких развлечений и скука направляют внимание арестанта в сторону полового чувства, на поиски хотя бы грязных способов удовлетворения этого чувства. «Половой вопрос» становится одной из любимых тем разговоров арестантов в общей тюрьме, но он же не выходит из головы и у одиночного заключенного.

В настоящее время мужские и женские тюрьмы строятся не только совершенно обособленно одни от других, но и на разных концах города. Там же, где они находятся на одном дворе или на близком между собою расстоянии, тюремная администрация оказывается совершенно бессильною помешать любовному общению заключенных арестантов и арестанток: знакомства завязываются с поразительною быстротою посредством мимики, перекрикиванием, посредством переписки и даже личными встречами, которые удаются не так редко, несмотря на все тюремные засовы и запреты. Завязываются романы. В поисках за успехом у намеченного предмета «любви» прибегают к обычным в таких случаях средствам: комплиментам, маленьким подаркам, в виде табаку, чаю, сахара и проч. Уверения в верности до гроба сменяются сценами ревности и острожною бранью.

В записках арестанта Александра Малахова есть небольшой очерк, под заглавием «Женщины». Автор удивительно ярко вскрывает психологию изголодавшихся самцов-арестантов, когда, по случаю ремонта женской тюрьмы, в камеры рядом с ними, в одном и том же коридоре, поместили несколько десятков арестанток. Мужчины прямо взбесились. Они рвались к женским камерам, «ржали, хрюкали, дрожали, как индюки». Восточный люд, населяющий корпус, окончательно сходил с ума: двадцать два горца готовы были выбить двери в камеры женщин и ринуться туда скопом; косой, высокий армянин, Саркис Барбаньянц, окончательно закатил под лоб глаза и, не видя уже ни женщин, ни надзирателей, бросал записки в женские камеры, которые он находил по инстинкту; за эти подвиги он получал затрещины и, наконец, попал в карцер. Грек Онуфрий Попандопуло высказывал склонность к тихому эротическому помешательству, а завоеватель Константинополя, турок Сулейман-Оглы, свирепо поводил на всех черными вытаращенными глазами, в которых сверкало явное бешеное помешательство и «дикая страсть». А когда женщин увели, арестанты гурьбою бросались в освободившиеся камеры, нюхая воздух, к еще теплым нарам, где сидели и лежали женщины.

Но главное зло тюрьмы — противоестественный разврат во всех его видах. В одиночных камерах развит до невероятных размеров онанизм, который мало и скрывается.

В общих же камерах развита педерастия в форме парного сожительства, наподобие брачного, и в форме проституции, когда пассивные педерасты предоставляют себя всем желающим за сходную цену.

Часть арестантов приходит в тюрьму уже зараженная этим пороком, но наибольшая часть их развращается здесь, в самой тюрьме. Выработалась целая система приемов развращения молодых арестантов более пожилыми рецидивистами. Все пускается в ход: и подкуп, и соблазн предоставлением своих порций, обещание своего покровительства и защиты, застращивание и прямое насилие…У пассивных педерастов вырабатывается своя особая психология, напоминающая женскую. Они следят за своею наружностью, не прочь помадиться и краситься. Торгующие собою ведут себя, как проститутки, вплоть до традиционного начала знакомства просьбою дать покурить. Пассивных педерастов зовут в тюрьме всегда женскими именами. Пока «падение» не совершилось, за ними «ухаживают», исполняют их желания и капризы, кормят их лакомствами, а затем глубоко их презирают, в прямом смысле плюют на них. В то же время активные педерасты не только не вызывают к себе презрения, но, наоборот, пользуются даже особым влиянием в тюрьме.

В глазах большинства заключенных, даже не знавших этого порока на воле, педерастия перестает быть пороком. Может быть, этим и особым развитием в местах заключения половой страсти можно объяснить те факты, когда на глазах всей тюремной камеры насилуется молодой арестант и четырнадцать арестантов последовательно один за другим, в течение ночи, совершают над ним акты этого насилия. «Общество активных педерастов при тюрьме» обрисовывает перед нами своеобразную психологическую черту половой морали в тюрьме и вообще тюремной психологии. Такое общество — плод тюремной скуки и усиленного внимания заключенных к половому чувству. Образовавшееся в 1895 году, это тайное общество имело, кроме председателя, своего особого секретаря и казначея. Цель его «служить наиболее успешному удовлетворению полового чувства его членов, для чего обществу сообщались имена пассивных педерастов и заболевших из них заразными болезнями, оказывалась помощь заболевшим и дисциплинарно наказанным товарищам и умерялась жадность тюремных дам». При вступлении в Общество каждый новый член вносит особый взнос табаком, какими-нибудь продуктами и пр. Среди членов общества не было ревности: они занимались этим, по их словам, «за неимением лучшего».

Погоня за новыми переживаниями, половая пресыщенность, глубокая развращенность вызывают, вслед за педерастией, и другие, еще более тяжелые формы разврата. Директор парижской тюрьмы Ля-Санте, в бытность его директором земледельческой пенитенциарной колонии, приказал удалить оттуда всех собак, так как арестанты совершали над ними акты скотоложства, наделяя их при этом всевозможными болезнями половых органов. Также проходит половая жизнь и в женских тюрьмах. Есть все основания утверждать это, несмотря на очень слабую осведомленность об этом в литературе.

Среди собранных мною материалов по этому вопросу имеется два документа. Один из них представляет довольно пространное описание уголовной) арестанткою московской женской тюрьмы ее наблюдений за половою жизнью заключенных в этой тюрьме женщин, а другой — письмо к ней арестантки по выходе на свободу. В первом документе, который, по соображениям морального характера, не может быть полностью воспроизведен здесь, автор описывает «приставание» к ней другой заключенной из числа «ковырялок»: так зовутся на жаргоне тюрьмы женщины-трибады, исполняющие, при противоестественных отношениях с товарками по заключению, роль мужчин. По словам нашей корреспондентки, эти женщины «имеют все выходки мужчин и ходят, и причесываются, как мужчины, и курят, и носят рубашки-косоворотки, подпоясанные шнурком». Ухаживание начиналось с записок, с уверений в безумной любви и просьб никому не принадлежать. В записках она писала, что целует ее маленький ротик и глазки и хочет всю расцеловать.

Но в наши цели не входит выяснение в подробностях характера этих ненормальных половых сношении в тюрьме. Нашей задачею было лишь показать, что они неизбежно развиваются в обстановке тюремного заключения, что омерзительные, во всей их противоестественности, они находятся в полном соответствии с противоестественностью самого тюремного режима.

Психология переписки и свиданий в тюрьме

«Нужно связать заключенных с людьми, с обществом. Вместо этого их совершенно отделяют от людей, полностью отрезают от общества и даже удаляют их от их семей».

Карл Либкнехт. Против наказаний лишением свободы. Проект, составленный им в тюрьме весной 1918 г.

Переписка и свидания вот две формы общения людей между собою на свободе и в тюрьме, но как они различны в условиях свободной и подбивной жизни! На свободе прогресс несет с собою каждый год все новые и новые способы человеческого общения. Не умолкая днем и ночью, гудят проволоки телеграфа, давая возможность, при помощи усовершенствованных аппаратов, пропускать по одному и тому же проводу каждую минуту громадное количество слов. Несутся в воздушном пространстве с одного конца мира на другой электрические волны радиостанций и с молниеносною быстротой, уничтожая те препятствия, которые ставят пространство и время, сообщают нам последние новости. Громадная, раскинувшаяся над городом и далеко за его пределами, сеть-паутина телефонных проводов позволяет в любое время услышать голос того, кого хочешь. Усовершенствования техники еще более облегчают возможность человеческого общения. Быстрота почтовых сношений становится поразительною: при помощи пневматической почты можно обмениваться письмами почти каждый час, и воздушная почта аэропланов разносит корреспонденцию с быстротой почти птичьего полета. Изобретены телефоны, записывающие речь. Уже возможна передача по телеграфу не только речи, но и фотографий. Одним словом, человеческое слово обладает теперь тем качеством, которое приписывалось только божеству: оно вездесуще, потому что каждый миг может быть везде. К такому же вездесущию идет, с развитием путей сообщения, и непосредственное личное общение. Но все это только на свободе.

Эти величайшие завоевания человеческого гения были сделаны для всех, но только не для тюрем, не для заключенных.

Сто с лишним лет развивается так называемое «тюремное дело» и прогресс его заключается в установлении таких правил общения заключенных с внешним миром, при наличии которых общению ставятся всякие препятствия. Не обращая никакого внимания на характер общения, не взирая на всю его естественную необходимость, тюремные регламенты, новые и старые положения о местах заключения повторяют избитые предписания, ограничивающие круг лиц, с которыми заключенный может видаться и переписываться, сводя до минимума число допускаемых свиданий, получаемых и отправляемых писем. И в то время, когда на свободе прогресс техники выдвигает уже задачу изобретения аппаратов, позволяющих не только слышать далеко говорящего, но и видеть его, здесь, в усовершенствованных тюрьмах, «прогресс» тюремного дела изобретает для свидания особые проволочные клетки и, сажая в одну из них заключенного, а в другую на полтора аршина от него пришедшего к нему на свидание, стирает этими двойными проволочными сетками черты дорогого лица и в общем гаме перекликающихся заглушает голоса разговаривающих.

В местах заключения, где все подводится под известный шаблон, где заточение всегда считается справедливою и заслуженною карою, переписка и свидания рассматриваются как исключение из общих правил тюремного режима, как такой придаток всей системы наказания лишением свобода, который лишь терпится и допускается в самых ограниченных размерах. Положения об одиночных и общих местах заключения заботятся не об укреплении и развитии здоровых связей заключенного с тем обществом, из которого он изъят, а об ограничении всякого с ним общения. Глубоко прав в этом отношении с его критикой Карл Либкнехт, слова которого мы взяли эпиграфом нашей статьи. Они ценны для нас вдвойне: как слова заключенного в суровой исправительной немецкой тюрьме и как слова политического деятеля, который писал их, начиная именно ими свой исключающий наказание «Проект против наказания лишением свободы».

В полном согласии с указанным нами взглядом на «терпимость» переписки и свиданий, число разрешаемых за известный срок писем и свиданий тем меньше, чем более суровым считается тот или другой вид лишения свободы. Размеры писем нередко точно фиксируются то количеством страниц бумаги определенного формата, то даже количеством строк и букв в письме. Да и свиданию отводится то или другое количество обыкновенно коротких минут, без всякого соответствия с имеющимся в тюрьме свободным временем, с количеством пришедших на свидание, с наличностью служебного персонала. Формализм правил внутреннего распорядка берет верх над всякими разумными требованиями.

От взгляда на свидания и на переписку в тюрьме, лишь как на терпимые, не отказался и последний проект «Исправительно-трудового кодекса». В целом ряде статей он устанавливает ограничения свиданий и переписки, допуская для заключенных начального разряда одно свидание в две недели и отправку одного письма в неделю (ст. 143); заключенным среднего разряда предоставляется право каждую неделю одного свидания и отправки двух писем (ст. 144); заключенные высшего разряда пользуются правом трех свиданий и отправки трех писем в неделю (ст. 145). Заключенным дисциплинарного разряда разрешается по одному письму и свиданию в месяц (ст. 146). Всем заключенным, кроме высшего разряда, свидания могут быть предоставляемы лишь в особо приспособленных для этого помещениях через барьеры (от. 155). По общему правилу, свидания допускаются лишь с «близкими родственниками», а с прочими лицами лишь по особому разрешению начальников мест заключения. Ограничения и лишения переписки и свиданий предусмотрены как меры дисциплинарного воздействия на заключенных (ст. 170). Эти правила проекта исправительно-трудового кодекса во многих отношениях мягче других. Так, например, Карлу Либкнехту, как заключенному исправительной тюрьмы, разрешалось иметь свидания лишь через три месяца и писать и получать по одному письму за этот же срок. Но нас интересует не большая или меньшая строгость правил свидания и переписки в тюрьме, а принципиальный подход к этому вопросу.

Тюремные уставы по общему правилу, принятому ими сыздавна и свято ими соблюдаемому, никогда не считаются с психологией заключенного кроме только тех случаев, когда надо ущемить его, заставить его почувствовать еще сильнее, чем он чувствует всегда, тяжесть карательного режима. Тогда они умеют ударить еще сильнее, выбрать для удара самое болезненное место. Они прекрасно знают эти болезненные места и бьют по ним с каким-то садическим наслаждением. К числу таких ударов надо отнести и запрещение переписки или свиданий. Нанося эти удары, тюремщики не видят, что палка, которою они бьют, о двух концах: одним концом она бьет по арестанту, а другим по самому общественному укладу, порывая связь с ним заключенного и нередко заполняя сердце заточенного злобою и местью.

Наш настоящий очерк ставит своей задачей подойти к переписке и свиданиям в тюрьме с психологической точки зрения и попытаться выяснить в связи с ними переживания заключенного. Несомненно, что эти переживания не столь общи, как многие другие в тюрьме. Их испытывает не всякий, а лишь тот, кто имеет близких. Для того, кто на свободе пишет по одному письму в год, правила тюремной переписки, каковы бы они ни были, безразличны. Более общий характер должны носить переживания, связанные со свиданиями в местах заключения. Их не испытывает лишь тот, кто совсем одинок, у кого совсем нет близких. Впрочем, тюрьма, допуская к свиданиям лишь ближайших родных, а не друзей и вообще близких людей, искусственно создает для некоторых заключенных полную изолированность, и сама превращает их в совсем одиноких людей…

Переписка и свидания на свободе и в тюрьме глубоко различны с психологической точки зрения.

На свободе мы тысячью невидимых нитей связаны с окружающей нас обстановкою, с близкими нам людьми, с нашими друзьями и нашими недругами. Помимо тех или других форм непосредственного личного общения с ними, мы получаем сведения о них бесчисленными другими путями: то слышим о них от других, то видим их хотя бы издали при наших случайных встречах с ними, то по тем или другим основаниям знаем, что они, по крайней мере, живы.

Совсем не то в тюрьме. Здесь, где изолированность человека от мира становится первейшею задачею[1] всего тюремного режима, где, как в зачумленном месте, нет доступа ни туда, ни оттуда, и стража зорко следит не только за тем, чтобы не бежали заключенные, но и за тем, чтобы к ним не проникли непроцензурованные вести с воли, и не пришли не имеющие на то права люди, здесь все внимание заключенных концентрируется только на двух возможных формах общения на переписке и на свидании. Правда, иногда бывает возможность получить вести от приходящих на свидание к другим заключенным, но это случается редко, и о таких исключениях говорить не приходится.

Если эти два единственных источника, несущие к узнику известия, которых он постоянно жаждет, все равно, горьки ли они или сладки, иссякают хотя бы и на не очень продолжительное время, он оказывается в положении путника в безводной пустыне: жажду утолить нечем, когда найдется вода неизвестно, и мысль заключенного начинает неустанно работать только в одном направлении: почему не приходят на свидание, отчего нет писем? При известной нам психологической особенности чрезвычайно медленного течения времени в тюрьме, когда «день подобен году» (О. Уальд), и при отсутствии внешних впечатлений, эта мысль занимает все сознание заключенного. Из часа в час, каждую минуту тревога гложет сердце: живы ли близкие, здоровы ли они, все ли там благополучно.

Мельшин категорически утверждает, что «человек, лишенный свободы, страдающий вдали от близких ему людей, бывает очень мало склонен объяснить их молчание какими-либо нормальными, естественными причинами: ему грезится болезнь, смерть, забвенье, и ходит бедный узник, мрачный, со смертью на душе»[2]. Если, по описанию Мельшина, тревоги, ожидания писем смерть, то для некоторых других они даже хуже смерти: они — медленная их пытка, тяжкая своей изощренностью. У заключенного «нет сил ни за что взяться». Всякие утешения и самоутешения бесполезны. Нервы становятся все хуже[3]. Слух напрягается до крайней степени. Он направлен только в одну сторону не вызывают ли коридорного особым свистком в канцелярию; если вызывают, то не для раздачи ли писем; не приближаются ли к камере шаги дежурного. При этих шагах разом охватывает надежда и опасение, рука замирает над работой; шаги все ближе, а потом опять тише, они удаляются, и вспыхнувшая надежда гаснет так же быстро, как она загорелась, чтобы затем снова не один раз вспыхнуть и опять погаснуть. Мрачные опасения за судьбу близких накладывают свою печать на самую внешность заключенного. Даже в общей камере, где можно скорее развлечься и отдохнуть от терзающих опасений, заключенный становится угрюмым и необщительным. Его характер меняется до неузнаваемости[4]. Получение писем возвращает узника в его прежний вид. Те же самые чувства испытываются и при напрасных ожиданиях свидания. Это прекрасно подтверждают все имеющиеся у нас материалы: арестантские письма, ответы на нашу анкету, печатные источники. Сходство переживаний замечается нами как у высокоразвитых, так и у малограмотных. Конечно, в отдельных случаях наблюдаются различные степени испытываемых лишений и страданий. В зависимости от уровня развития заключенного и его темперамента находятся и выражения испытываемых им чувств. Но эти различия, так сказать, количественного, а не качественного порядка. Пусть Роза Люксембург, радующаяся полученному, наконец, от Софьи Либкнехт письму, ограничивается лишь иронией, что «письма в Нью-Йорк доходят скорее, чем до нас в тюрьму»[5]. Сквозь этот иронический смех мы слышим и видим сдерживаемые слезы. У одних они больше на виду, у других меньше, у третьих их совсем не видно, но внутри, в душе они имеются у всех. Выслушаем самих заключенных:

«Сейчас сижу, пишет один из заключенных, и заливаюсь горькими слезами. Невыносимо тяжело. Чувствую, что не видать тебя для меня равносильно смерти, и я так долго не выдержу».

Полуграмотный, заключенный в одиночную камеру, умоляет брата прийти к нему на свидание в тюрьму или по крайней мере прислать ему отрицательный ответ и пишет: «а то на рубашке удавлюсь, что от вас нет писем».

Сын просит мать написать ему, «а то болит грудь и страдает душа, потому что от тебя писем нет».

Заключенный пишет своей жене: «Я чувствую себя, как мальчик, не получивший подарка на Рождество, если не получаю писем от тебя».

Другой жалуется: «День кажется за год, да ты еще не ходишь».

Подследственный пишет брату: «В тюрьме мне сидеть без всяких весточек лучше быть убитым».

Сын пишет отцу: «Жду тебя, как светлого Христова воскресения».

Крестьянин умоляет прийти к нему: «Жду тебя как бога. Войди ты в мое положение и вспомни обо мне. Как я страдаю и скучаю по вас, мои родные! Не бросайте меня. Пришлите мне письмо и пропишите мне, что у нас в деревне новенького».

Из письма сына к матери: «Что со мной делается? Как я стал скучен, не могу ума приложить: меня мучает мысль, когда я буду возле тебя. В душе что-то жуткое и печальное. Я долго-долго буду вспоминать происшедшее. Лучше бы не жить на свете. Если бы не ты, моя дорогая мамочка, то совсем меня и успокоить некому. Но ты у меня дороже всею на свете, и когда ты у меня на свидании, то я даже теряюсь и не знаю, что говорить».

Только что заключенный в тюрьму пишет: «Я положительно начинаю сходить с ума. Нервы положительно не выдерживают всего этого кошмара. Я не вынесу всей этой тюремной обстановки. Если ты придешь ко мне, я хоть немного успокоюсь. Как мне хочется тебя видеть, как безумно хочется слышать твой столь знакомый и дорогой мне голос».

Жене, которая не пришла в тюрьму на свидание: «Ты знаешь, как тяжело все это переживать. Или это для тебя безразлично? Ты делаешь какие-то пытки мне. Спасибо тебе за все. Продолжай издеваться. Это очень к тебе идет. Ты привыкла обманывать меня. Или теперь время настало такое, что за добро платят злом и сытый не хочет голодного понять?»

Письмо другого заключенного к сестре: «Если не хотите ходить, я не заставляю вас насильно. Тогда я перестану о вас беспокоиться. Может быть, я вас обременяю, что иногда прошу денег. Но, сестрица Клавдия, ты можешь ничего не носить: мне только радость увидеться с тобою и узнать, как ты живешь». Тот же самый мотив в письме заключенного, который благодарит за принесенные продукты и пишет: Я не знал, что ты такая добрая, но ты была бы еще добрее, если бы писала мне чаще».

Полно тоски письмо заключенного к жене: «Я жду: вот ты придешь ко мне поговорить. Хоть бы одним глазком взглянуть на тебя и показаться самому и услышать хоть несколько теплых, ласковых твоих слов! Умоляю тебя, приди ко мне хоть на минутку. Ведь я без тебя жить не моту. Очень хочу на свободу видеть тебя и родных. Боже, если бы ты знала, как я мучусь и страдаю в тоске по тебе! Ведь больше чем три недели я не видел тебя и не слышал твоего голоса. Ах, скорее бы, скорее бы исходили дни тусклые, а на смену бог дал бы счастье! Неужели он не услышит моих молитв и не даст увидеть тебя и быть с тобою до гроба? Мне кажется, что я не видал тебя годы. Дни мои проходят очень тяжелыми и кажутся длинными».

Настоящим отчаянием дышит и письмо Карла Либкнехта к его жене, когда он узнал об ее колебаниях, следует ли ей прийти к нему на свидание: «Почему же, моя дорогая, это нежелание меня навестить? Боязнь моего нахмуренного лба? Словно я рыкающий гарканокий лев, в глазах которого кровь и смерть. Все это глупости, не правда ли? Ты придешь? Ты должна приехать (если возможно, в субботу…). И спроси сперва разрешение именно на этот день, ты получишь его сразу же… Ты должна приехать, ты должна, дорогая, должна ради меня и ради себя. Ведь до июля мы не увидимся. Это было бы мучением и для тебя, и для меня. Это значило бы утроить мое заключение, и я знаю свести на нет твой отдых. И потому ты должна приехать на этот раз одна. Я хочу, чтобы мы были только одни».

Таковы письма заключенных с их сетованиями, жалобами, просьбами, мольбами, убеждениями, стонами, воплями, отчаянием к тем, кто им не пишет, кто к ним не ходит. Эти письма не пустые слова. Они не ложь и кривлянье. В них отнюдь нет преувеличения испытываемых лишений и страданий. Наоборот, у малограмотных уголовных преступников не хватает уменья найти достаточно яркие и сильные слова, чтобы изобразить всю силу испытываемых ими страданий в ожидании писем и свиданий. «Лучше смерть», «лучше быть убитым», «это пытка», «я удавлюсь» — эти слова вполне искренни. Если бы жизнь внутри тюремных стен не скрывалась от общества, мы знали бы, вероятно, случаи, когда указанные нами угрозы самоубийством приводились в исполнение. Об одном случае самоубийства, вызванном, между прочим, запрещением всякой переписки, знает история, русской политической ссылки. Один из первых узников Карийской каторжной тюрьмы, помощник прис. поверенного С. С. Семяновский (отбывавший наказание одновременно с Шишко, Чарушиным, Квятковским и др.), начинает свое предсмертное письмо к отцу с сообщения о запрещении ссыльным переписки с кем бы то ни было, даже с родителями. Называя это запрещение бессмысленным и бесчеловечным и сообщая о других новых тягостях каторги, он нарушил запрет переписки своим последним письмом, в котором извещает отца о своей собственной смерти.

Вместе с тревогой ожидания писем у заключенных пробуждается и злоба против тюремной администрации. Они обвиняют ее, и очень часто с полным основанием, в канцелярской волоките, в неаккуратной передаче уже полученных писем, в накоплении их, чтобы накопилось их побольше, процензуровывать их все сразу. Нередко все тревоги и опасения узника, не получающего письма, кончаются вручением ему нескольких штук их, накопившихся за те недели, которые узник, провел в мучительных волнениях. У Александрова можно найти признание в настоящем чувстве мести, которое он питал к прокуратуре и тюремной администрации за эту задержку писем. Он строил даже планы мести им.

Тюрьма на каждое письмо в нее и из нее накладывает свою особую печать в буквальном и переносном смысле слова. Без разрешительного штемпеля тюремной цензуры ни один заключенный принадлежит ли он к категории подследственных или осужденных не может ни получать, ни отправлять писем. Но если такая цензура может быть оправдана по отношению к категории тех подследственных, которые дают основание подозревать, что они своею перепискою создают затруднения для раскрытия истины, то по отношению к осужденным такая цензура теряет всякие разумные основания. Так называемое «тюрьмоведение», конечно, сочтет еретической самую постановку вопроса о вреде тюремной цензуры для переписки осужденных. В тюрьму «сажают» для того, чтобы преступник был отрезан от общества. Переписка яге с кем угодно и о чем угодно, как на свободе, была бы отрицанием тюрьмы: заключенный узнавал бы не только о жизни родной семьи, но и общества. Путем свободной переписки он мог бы подготовить свое бегство из тюрьмы. Что касается возможности облегчения побегов, то для борьбы с ними надо искать средства в бдительности внутренней и наружной стражи и прежде всего в уничтожении тех характерных черт тюремного заключения, которые специально рассчитаны на причинение арестанту всяких лишений, страданий, унижения его личности. Наивно думать, что цензура тюремной переписки могущественное средство в борьбе с тюремными побегами. Громадная масса заключенных способна лишь на совершенно безобидную и совсем безопасную переписку. Между тем, из опасения возможного вреда такой переписки создаются ограничительные правила, давящие своею тяжестью без разбора всех и каждого и притом не только самих заключенных, но и тех, кто не хочет порывать с ними связей. Мерилом ограничения переписки, по-нашему мнению, может быть один момент опасность общения, подготовляемого преступления. Для борьбы с такою опасностью ограничения переписки допустимы лишь в тех пределах, в каких допускает их общий закон и для граждан, находящихся на свободе. Проводя и здесь наш взгляд на места лишения свободы, как на социальные клиники, мы говорим: если есть больные, непосредственное личное общение с которыми грозит заражением, и передача от которых возможна лишь после надлежащей дезинфекции, то это не вызывает необходимости запрета общения со всяким заболевшим и дезинфекции во всех случаях. Точно такое наличие опасности общения того или другого преступника с другими лицами не оправдывает существующих ограничений общения заключенных, в том числе и тюремной цензуры.

Тюремная цензура накладывает свою печать, говорили мы, не только в буквальном, но и в переносном смысле слова. В сущности, содержание тюремных писем в основных его чертах всегда одинаково, постоянно одно и то же. Степень развития арестанта, его социальное положение, общественные настроения и симпатии стираются запретом писать о чем бы то ни было, кроме чисто личных переживаний и семейных событий. Как бы ни были развиты общественные инстинкты у заключенного, как бы ни было велико его участие в политической и общественной жизни до его ареста, он должен забыть в тюрьме, что он не только член своей семьи, но и член общества. Это должны забыть и его близкие. По требованию, лишенному всякого смысла, запрещается в иностранных тюрьмах касаться в переписке политических и общественных вопросов даже в такой форме и в такой степени, в какой они беспрепятственно обсуждаются за стенами тюрьмы.

В сущности, между письмами шлиссельбуржца Морозова, коммунистов Карла Либкнехта, Розы Люксембург, других политических заключенных и общеуголовных арестантов нет глубокого различия. Если бы под этими письмами из тюрьмы не стояли эти громкие имена революционных деятелей, мы не догадались бы, что они писаны рукою тех, для кого политическая борьба выше всего, на самом первом плане, отодвигая далеко назад заботы о любимой семье, о собственной жизни. Между тем, читая эти письма интимного содержания с воспоминаниями событий семейного характера, с рассказыванием виденных снов, с изложением впечатлений от прочитанных в одиночной камере книг, думаешь, что авторы их самые обыденные обыватели, для которых, кроме уюта семейных радостей, ничего не существует на свете и ничего не надо.

Но вследствие необходимости ограничивать содержание писем почти исключительно семейными интересами, интимною жизнью, тюремная цензура становилась невыносимо тяжелою не только для тех, кто не мог касаться общественных вопросов, но и для массы арестантов.

Тяжело, неприятно, иногда, может быть, даже как-то стыдно посвящать в эту интимную жизнь тюремного стражника, присутствующего при свидании, или тюремного цензора, перечитывающего строки, предназначенные для тех, кто дорог, перед которым нет тайн. В нашей анкете, розданной заключенным, стоял вопрос: «Какие изменения в существующие правила переписки заключенных надо внести по вашему мнению?». В ответах на этот вопрос нет разногласий. Так, один из заключенных, очевидно, очень нуждающийся, так как он предлагает освободить письма в тюрьмы от оплаты марками («не хватает денег»), пишет: «В некоторых письмах, посылаемых семейному человеку, есть такие новости, чисто семейного характера, которых он никому и никогда ни за что не сказал бы. А здесь придет письмо в контору, разрывается и читается. Вот это считаю недостатком». Другой отвечает: «Не ограничивать срок и количество пересылаемых писем и как можно бережно и гуманно относиться к тайне писем». Третий заявляет: «Главное зло, конечно, тюремная цензура. Если нельзя ее избежать, то надо это так обставлять, чтобы заключенный почувствовал возможно меньше, что все его интимные мелочи выворачиваются наружу и подчас даже грубо». Шлиссельбуржец Морозов, получивший после 10 лет молчания право посылать по два письма в год, уже в третьем письме писал своей матери: «Хотелось бы поговорить с вами, дорогая, так, как можно говорить только с самым близким человеком, для которого открыт каждый уголок души. Не все скажешь при людях, что говорится наедине дорогому и любящему тебя существу, и не всякий может писать открыто так, как он мог бы разговаривать в тесном семейном кругу».

Но, несмотря на тягость сознания, что чужой человек становится свидетелем семейных отношений и посвящается далее в тайны внутренних перетряхиваний интимного характера, свидания и письма несут с собою радость. Говоря словами одного из заключенных, отвечавших на нашу анкету, радостно получить не только приятное, но и тяжелое письмо, узнать скорбную весть. Конечно, этими словами наш корреспондент хотел оказать, что неизвестность, порождаемая долгим молчанием и отсутствием, слишком тягостна, и письмо хотя бы и с худыми вестями разряжает напряженность ожидания. В имеющихся у нас копиях арестантских писем мы, например, читаем: «Сказали друг другу по нескольку слов, хотя под контролем, но все-таки устных, реальных, не бумажных слов, и на душе стало легко, легко». В другом письме заключенный поясняет своему корреспонденту: «Всякая весточка, которая приходит извне, с той стороны этих давящих стен, делает праздник, и на душе становится легче». В нашей коллекции тюремных стихотворений имеется несколько таких, которые воспевают радость получения письма. Кстати, отметим, что в переписке тюрьмы со свободой имеется бросающаяся в глаза особенность: тюрьма пишет свои письма на свободу нередко в стихотворной форме, свобода отвечает всегда в прозе. Нам приходилось уже отмечать, что римская поговорка: «Поэтами не делаются, а родятся» по отношению к тюрьме неприложима: тюрьма превращает арестантов сплошь и рядом в «поэтов».

У Новорусского мы находим ценное для нас сравнение впечатлений, связанных с получением писем в тюрьме и на свободе. Новорусскии описывает в своем дневнике, который он вел в Шлиссельбургской крепости, что испытывал он, получив письмо от родных, переписанное рукою коменданта крепости на листке из его записной книжки (подлинные письма не передавались). Получив письмо, он отложил его в сторону с намерением прочесть его после обеда, когда и печальные вести могут восприниматься легче. «Не тут-то было. К нему тянуло как магниту, и через минуту я уже читал его жадно, жадно, как не читывал, кажется, самых дорогих писем в свое время. И тут-то охватила меня всецело родная атмосфера…». Таким образом, если тревога ожидания свидания и писем в тюрьме иная, чем на свободе, то и радость их получения несравнима по ее размерам с радостью на свободе. В письмах Либшехта можно найти несколько мест, подтверждающих правильность этого нашего вывода. Иногда он пишет с такою страстью, что при чтении его письма далее забываешь, что свидание с любимой женщиной было… в тюрьме. Так, например, он пишет жене: «Какие чудные минуты ты подарила мне во вторник, когда мы, хотя очень недолго, всецело принадлежали друг другу. Твое посещение напомнило мне Гейдельберг: те же полные счастья и муки часы, и все же теперь все иначе: все сильно, все могучее… Ты освежилась… Волшебный ключ струится вокруг тебя… Твой взор блестел, как и мои глаза, потому, что они отражали тебя, потому, что они сияли моей любовью…»[6].

Мы сознательно подчеркнули те слова в письме Либкнехта, которыми он говорил, что радость свидания в тюрьме была еще более могуча, чем радость незабвенных для него часов, проведенных с женою в Гейдельберге. Но разве это естественно? Разве не уродство — это явление, когда великая радость незабвенных часов, проведенных с любимым человеком на лоне природы, на свободе, становится маленькою, каким-то пигмеем, в сравнении с этим, разрастающимся до размеров великана, радостным чувством свидания за тюремной решеткой? Без сомнения, да. И тюрьма родит это уродство.

Но, говоря о свиданиях в тюрьме, надо помнить, что так называемые личные свидания отдельно от других заключенных редкие исключения. В громадном большинстве случаев даются общие свидания целым группам заключенных с пришедшими к ним родственниками. Тогда по одну сторону сетки стоят заключенные, а по другую их родные. Через каждые 15–25 минут происходит смена одних заключенных и их родных другими. Эти приливающие волны с одной стороны серой арестантской массы, а с другой — пестрой толпы людей всех возрастов, обоего пола, всех знаний, всякого социального положения рвутся одна к другой, но барьеры, решетки, сетки и тюремная стража не дают им слиться. Комната свиданий наполняется шумом нескольких десятков голосов, радующихся и плачущих людей, утешающих и утешаемых, как будто объединенных между собою общим несчастием заточения, но на самом деле живущих и эти короткие минуты свидания совсем отдельно друг от друга, забывая обо всех, кроме близких, мешая один другому старанием перекричать разговаривающих соседей.

Общие свидания в такой обстановке проходят чрезвычайно нервно.

Каждая минута, каждая секунда на учете. Они бегут страшно быстро (кажется, единственный случай, когда время в тюрьме идет быстро). С обеих сторон барьеров торопятся сказать или, вернее, хотят сказать, как можно больше. Точь-в-точь, как при проводах близкого человека на вокзале в дальний путь: через две, три минуты поезд уйдет, и надо, пока не поздно, сказать так много… Вот тут-то и происходит то, что один из заключенных называет «трагедией свиданий». «Вся трагедия свиданий, говорит он, была в том, что самое главное ускользало, несмотря на то, что задолго до свидания, которого заключенные ждали так жадно, с таким надрывом, думали сказать именно это самое главное. Большинство дорожило каждой секундой свидания, а почему-то говорили при встречах с длинными паузами, с перерывами, почему-то подолгу задумывались, а потом в камере слезами обливали белый хлеб, который приносили жены или сестры». Тут, в тюрьме, начинают жалеть: «целыми днями, ночами проводили с близкими время и не ценили этого, а сейчас, страдая, считаешь секунды и мечтаешь, как бы подольше тянулось время, как бы не кончилось скоро свидание».

В тюремных свиданиях через барьеры и сетки есть и еще одна тяжелая сторона. Правила, по которым происходят такие свидания, называются Оскаром Уайльдом «отвратительными и стеснительными: посещение родственников или друзей только усугубляет унижение и душевное отчаяние каждого заключенного. Многие, чтобы только не переносить подобной процедуры, отказываются от свидания с близкими»[7]. Таким образом, радость свидания нередко покупается слишком дорогою ценою унижением заключенного, испытываемым им чувством как будто глумления над ним всеми этими оттеснениями, которые кажутся ему предназначенными специально для увеличения его страданий, для отравления радости видеть и слышать родных и близких.

Рассмотрев психологию тюремных свиданий и переписки, мы становимся в этом вопросе, как и во многих других, на сторону заключенных против «тюрьмоведов». Подводя итоги всему сказанному, мы вспоминаем слова Оскара Уайльда, сказанные им при оценке правил тюремной переписки и свиданий: «Одна из трагедий тюремной жизни в том, что эта жизнь обращает человеческое сердце в камень. Чувства естественной привязанности, как и всякие другие чувства, нуждаются в поддержке и питании. Они легко глохнут в бездействии». По его глубокому убеждению, редкие свидания и письма, допускаемые тюремными уставами, недостаточны для того, чтобы поддерживать более нежные и более человеческие привязанности, благодаря которым, в конечном итоге, душа остается чувствительной ко всем прекрасным и возвышенным влияниям, какие могут исцелять разрушенную и разбитую жизнь».

Журналистика и журналы в тюрьме

Назначение подследственной и срочной тюрьмы изъять обвиняемого и осужденного из общества, в первом случае на время производства предварительного следствия, а во втором на срок, определенный судом осужденному в наказание. Подследственный арест имеет своею целью помешать обвиняемому уклониться от суда, и, посредством лишения его свободы, устранить те препятствия к обнаружению истины, которые он мог бы создавать, находясь на свободе. Лишение же свободы в виде карательно-исправительной меры, применяемой в силу судебного приговора, не должно заходить за пределы требования уголовной политики.

Современные тюрьмы, за исключением американских реформаторий и русских тюрем после Февральской революции, а также германских тюрем в 1919 г., строжайше запрещают допуск к заключенным периодической печати, в виде газет и журналов. Безусловность такого запрета не оправдывается ни целями предварительного заключения, ни задачами современной уголовной политики. Казалось бы, что запрещение чтения газет и журналов тому одиночному арестанту, следствие о преступлении, которого закончено, не может быть ничем обосновано: если обвиняемый содержится под стражей только для того, чтобы он не уклонился от суда, то периодическая печать, допущенная в его камеру, отнюдь не облегчает ему побега.

Но отвечает ли недопущение периодической печати к срочным арестантам требованиям современной уголовной политики?

Лишение арестанта права следить за общественной жизнью чувствуется заключенными далеко не одинаково. Здесь все зависит от особенностей умственного развития и от индивидуальной психологии каждого. Человек, привыкший начинать каждый день своей жизни с чтения газетного листка, испытывает очень большие лишения, когда он остается без газеты. Спокойно отнесется к этим тюремным запретам человек, никогда не имевший или лишь редко державший в своих руках органы периодической печати. Страдание от такого лишения тем сильнее, чем более развиты у человека общественные инстинкты, чем менее он равнодушен к жизни родной страны. В более культурных странах чтение, повседневных газет стало привычкой самых широких слоев населения, а в том числе и тех, которые дают наибольшее число преступников.

Но особенно тяжким оказался запрет допуска газет в места заключения для политических арестантов. Описывая свои тюремные впечатления, Турати вспоминает, какой «болезненной, лихорадочной» становилась в тюрьме потребность узнать новости о внешнем мире. Он вспоминает, как был счастлив, когда нашел в отхожем месте выпачканный номер какой-то газеты и спрятал его под одежду, надеясь избежать обыска. Заточенные пожизненно или на долгие сроки узники Шлиссельбургской крепости также не могли следить за периодической печатью, а когда им стали доставлять для переплета журналы истекших лет, то они набрасывались прежде всего на ближайшие к ним по времени номера и после, сходясь вместе, делились «новостями»; только что прочитанное получало в их глазах характер только что случившегося. Запрещение новых журналов обрушивалось на них всею тяжестью и создавало такие лишения, величину которых трудно себе, по словам Новорусского, представить[8]. Чтобы узнать политические новости, намек на которые прорывался из слов тюремной администрации, они прибегали к разным мелким уловкам. Один из жандармов принес однажды узникам номер старой газеты, и они с жадностью на него набросились[9]. Когда в 1890 г. тюремный священник принес Шлиссельбургцам духовный журнал «Паломник», все заключенные читали его, как мало ни отвечал он их мировоззрению: до такой степени сильно было желание видеть бумагу, недавно вышедшую из типографии в тщетной надежде найти там какие-нибудь отголоски общественной жизни. Но даже самый вид года «1890», до того более нигде невиданного в печати, был приятен взору заточенных. В ответах на анкету Ауэра попадаются жалобы общеуголовных преступников на недопущение газеты, как на тяжкое лишение[10]. По общему правилу, постоянно подтверждаемому наблюдением над тюремной психологией, ни одна сильная потребность не может остаться в тюрьме без всякого удовлетворения. Как скоро правила тюрьмы не позволяют ее удовлетворять или стремятся уничтожить ее, сами заключенные изыскивают способы удовлетворить не только требования своей природы, но и привычки, ставшие для них, согласно поговорке, «второй натурой».

Вот почему мы встречаемся с попытками издания в тюрьме нелегальных журналов не только политическими, но и общеуголовными арестантами. Ломброзо в своей книге «Les palimpsests des prisons» приводит образчик одной тюремной газеты, издававшейся в парижской тюрьме «Большая рокет»[11]. Своим внешним видом и содержанием тюремная газетка стремилась дать иллюзию настоящей газеты. Наверху с одной стороны отмечается год издания и номер: «первый год № 2». (Нужно догадываться, что дальнейшее существование газеты было пресечено). С другой стороны, на той же странице, в углу номера, обозначено время выхода номера (воскресенье, 4 мая 1886). Под названием газеты «Tam-Tam Ballon» отмечено, что она является «официальным журналом расслабления». Далее мелким шрифтом указывается: в первой колонке цена номера 20 сантимов и размер учредительного пая 5 сантимов. Последнее обстоятельство как будто указывает, что издание газеты было делом целой группы лиц. Во второй колонке был обозначен адрес редакции (конечно, это был адрес тюрьмы улица Рокет, 168). Здесь же редакция отмечала свое запрещение ссужать номер для чтения. Очевидно, она нуждалась в денежных средствах и не имела в виду бесплатно развлекать тюрьму своею юмористической газеткой. Она же извещала (в третьей колонке), что сообщения с воли будут приняты с благодарностью. Что касается содержания газеты, то мы здесь находим и фельетон, и отдел «Эхо и толки» и объявления[12].

Нам не приходилось видеть нелегальных журналов русских уголовных арестантов. Не приходилось читать их описания и в имеющейся литературе. Это заставляет предполагать, что они довольно редкое явление. Иначе журналы политических арестантов. Нам известно их несколько. Также приходилось не один раз слышать о попытках их издания в различных местах заключения.

В моих руках был такой «литературно-художественный журнал», под названием «Бутырки», издававшийся в Московской Пересыльной Тюрьме в 1906 г. и вышедший в количестве всего двух номеров. Обложка журнала была исполнена в красках очень художественно. Размер журнала был в обыкновенную ученическую тетрадь. Вся обложка была цвета серого арестантского сукна Название журнала «Бутырки» было написано крупными буквами и шло поперек страницы сверху вниз, из правого угла в левый угол. Рисунок на обложке под надписью названием журнала представлял очень стильный вид Пересыльной тюрьмы зимой: из-за высокой стены с башней на углу виднеется часть тюремного здания; часовой с ружьем ходит у стены; темные тучи нависли над тюрьмой, на заднем плане видны силуэты городских домов. Рисунок вверху надписи представляет часть тюремного окна, из-за решетки которого видны церковные купола и крыши домов… Рисунки в тексте также отражали тюремные настроения: таков рисунок, помещенный перед очерком «Ночь» и изображавший ночь на море с судами на якоре и виднеющимися вдали на берегу бесчисленными огоньками зданий огромного портового города.

Что касается содержания этого журнала, то оно не только ясно показывает стремление заключенных создать себе иллюзию доступа к ним в тюрьму журнала, но также показывает, как томительно скучна тюремная жизнь. В этом отношении особенный интерес представляет собой статья «С тоски», которою начинался № 2-ой журнала. Потребность в периодическом издании должна была особенно остро ощущаться узниками Шлиссельбургской крепости. Здесь всякая связь с внешним миром была совершенно прервана. Никакое известие с воли не проникало в камеры заключенных. Даже переписка с самыми близкими родственниками была запрещена в течение многих лет. Между тем заключенные сюда принадлежали, по складу их ума и характера и по своей деятельности до ареста, к числу тех, кто особенно зорко следил за политической и общественной жизнью родной страны и всего мира и отдавал себя полностью политической борьбе и общественной работе. Нет ничего удивительного, что узники, как только у них являлась возможность общения друг с другом, старались удовлетворять свой спрос на периодическое журнальное слово.

Первый журнал шлиссельбургских узников носил название «Винегрет». Как показывает самое название журнала, содержание его было пестрое: воспоминания, стихотворения, статьи по математике, статистике, об экономическом развитии России и Польши, вместе с вклеенными акварельными рисунками и карикатурами, составляли содержание первого номера, выпущенного в свет в виде небольшою переплетного томика[13]. Как полагается, журнал имел своих редакторов, но они же сами были и авторами статей первого номера.

Появление журнала произвело живейшее впечатление на заключенных. Один из них вспоминает, что ко времени изготовления второго номера все население тюрьмы превратилось в писателей. Сейчас же появился новый конкурирующий журнал «Рассвет». Партийные разногласия были одной из причин появления второго журнала[14].

Так игра в журналистику доводилась до своего логического конца: в стенах Шлиссельбургской бастилии образовалось два враждующих литературных лагеря и, по словам автора тюремных воспоминаний, началась ожесточенная полемика (например, но вопросу остепени промышленного развития России и Польши).

Содержание номеров становилось богаче: появились статьи научного содержания, рассказы из тюремной жизни, быта рабочих, Фантастические повествования. Одна из статей Морозова была программой появившейся впоследствии в легальной печати его книги «Апокалипсис». Появившаяся в одном из шлиссельбургских журналов статья Новорусского «Из размышлений в Шлиссельбурге» была позднее напечатана, в «Минувших годах». Это показывает, что статьи из тюремных журналов имели в некоторых случаях и общественный интерес.

Но полемика тюремных журналов-собратьев принимала все более резкий характер. Это уже вносило вместо удовлетворения в среду заключенных раздражение. Сотрудники стали отказываться от участия в журналах; охладели к ним и читатели, и оба издания прекратились.

Попытку примирить враждующие литературные, лагери сделал новый тюремный журнал под названием «Паутинка». На обложке вышедшего номера был изображен маленький паучок, заботливо ткавший паутинку, в которую запутались и мухи, и пчелы, и осы. Редакторами были Лукашевич, Морозов и Фигнер. Журнал призывал не допускать резких выражений и личных нападок. Его содержание нам неизвестно[15].

Выходил журнал и в далекой сибирской тюрьме. Автор воспоминаний о Сазонове, бросившем бомбу в министра, говорит о таком журнале под названием «Наше»[16].

При разборе архива Московской Таганской тюрьмы, Алексинский нашел номер рукописного тюремного журнала под названием «Тюрьма». На обложке этого издания изображена в натуральную величину рука по кисть, прикрывающая растопыренными пальцами здание тюрьмы. На тыловой стороне ладони имеется надпись: «В цензурном комитете. Старый цензор: Чтоб зло пресечь, надо собрать все журналы да сжечь». Новый цензор: «Мы рвем-с».

Такова, вероятно, и была судьба предшествующих номеров журнала. Но как она ни была печальна, она не сломала упорства издателей: найденный в архиве тюрьмы номер значится шестым. Содержание его составляют три статьи беллетристического характера, полемические статьи социалистов-революционеров и отдел библиографии с рецензией на изд. Гранат «Истории России». Из трех беллетристических произведений два на темы из тюремной жизни.

Кажется, мы не ошибемся, если скажем, что в тех тюрьмах, где было значительное число политических заключенных, там почти всегда зарождалась и тюремная журналистика. Виташевский, описывая свое пребывание на Каре, вспоминает о двух рукописных периодических изданиях каторжан. «Кара» толстый журнал с публицистическими и научными статьями и «Карийский листок объявлений» юмористического содержания.

Кроме того женщины издавали свой журнал. «Карийский листок объявлений» читался вслух в коридорах тюрьмы. Он успехом не пользовался. Автор воспоминаний не знает точных причин этого: потому ли, что тюремная жизнь была бледна или заключенным было не до смеха, или не было талантливых юмористов… Как полагается, каждый журнал имел своего редактора[17]. В Севастопольской тюрьме, после восстания Шмидта, издавался при помощи гектографа обличительный и юмористический журнальчик «Бомба», а после ликвидации администрацией этого издания стали выходить «Осколки бомбы», и тюрьма была полна литераторов, карикатуристов и печатников[18].

Это, отмечаемое автором воспоминаний, превращение заключенных в журналистов довольно распространенное в тюрьме явление: как скоро внутри тюрьмы стал появляться свой периодический орган, немалая часть его читателей становится его сотрудниками. Когда в 1915 году в Московской тюрьме (Таганской) явилась, по словам одного из авторов воспоминании, «блестящая мысль» издавать свой рукописный журнал «За решеткой», то в нем стали писать «все без исключения» и, несмотря на преследование администрации, он продолжал выходить, заполняясь статьями полемического содержания, стихами и сатирою.

Нам известно, что издавался и другой журнал политическими заключенными Московской тюрьмы «Каменщики». В моей коллекции имеется, впрочем, лишь письмо тюремного поэта к редакции с приложением в стихотворной Форме весьма прозаических «Правил внутреннего распорядка по содержанию в тюрьме политических заключенных». Редакция журнала сопровождает эти «правила» в стихах шуточным примечанием, что, преклоняясь перед поэтическим талантом автора и помещая правила в журнале, она, однако, оставляет за собой право не подчиняться им[19].

Запрещение всякого доступа в тюрьму газет и журналов вполне отвечало всей системе наказания лишением свобод. Оно было лишь одним из звеньев в общей цепи условий жизни заключенных. Когда идеалом тюрьмы становится почти замуравливание арестанта за стенами мест заточения, не пропускающими через свою толщу никаких звуков из свободной жизни, то, конечно, никакому периодическому изданию не может быть там места: ежедневная газета, еженедельный или ежемесячный журнал заполнили бы тишину одиночной камеры шумом свободной жизни. Этот шум свободы, с непрекращающейся борьбой политических партий, с постоянно меняющимися интересами дня грозил бы опасностью нарушить молчание в общих местах заключения. «Сидеть в тюрьме и иметь там газету», говорил тюремный священник Раухштейн, «это противоречие»[20].

Однако печатное периодическое слово оказалось в силе пробить даже и толщу тюремной стены. Прежде всего оно проникло туда в Форме, не возбуждавшей у тюремной администрации особых возражений и сомнений в виде ежемесячника со статьями духовно-нравственного характера. Начиная с 1866 г., в швейцарской Невшательской тюрьме стало выходить периодическое ежемесячное издание под названием «Le roman de sapin», а позднее «Feuilles d’Hygiene» с коротенькими и ясными по форме статьями биографического характера о великих людях, по естествознанию, по вопросам морали, о вреде пьянства и пр.[21]. Журнал иллюстрировался красивыми картинками.

Как можно видеть, первая брешь, пробитая в тюремной стене периодическим изданием, была совсем маленькая: журнал выходил лишь один раз в месяц, и главное его содержание состояло из тех же самых поучений, с которыми обращался к заключенным тюремный священник в своих проповедях.

Но как ни мала была пробитая щель, все же через нее открывался вид на жизнь вне тюрьмы. Пусть это была пока жизнь не столько самого человека и общества, сколько окружающей его природы, но все же это была не тюремная жизнь. Пусть это были иллюстрации, но они были из-за стен острога и давали возможность отдохнуть на них уставшим от серого однообразия глазам арестанта.

Начиная с 1889 г., в другой швейцарской тюрьме Лозаннской тюремный священник Ботц (Bautz), начал издавать для заключенных газету под названием «Маленькая газета и свод новостей, выходящая каждые 15 дней». «Petite gazette et resume des nouvelles, paraissant tous les quinze jours». В газетке было 6 больших страниц in 4–0; Ботц справлялся с изданием один. Его целью было дать заключенным «нравственное, религиозное и патриотическое чтение», и мечтою дать также хронику из жизни всей Швейцарии, отдельных кантонов, иностранных государств и сообщения о важнейших событиях дня, исключая преступлений. При недостатке материала редактор печатал свои письма к сыну.

Вообще Швейцария в отношении доступа в тюрьму периодических органов шла впереди других стран. Еще в 1874 г. на съезде тюремных швейцарских деятелей было решено издавать для арестантов специальный ежемесячник, при сотрудничестве частью и самих заключенных, под названием «Тюремные листки» (Gefängnissbläter) с эпиграфом «Трудолюбие поглощает время, время вознаграждает трудолюбие». Целью этого издания было дать заключенным нравственное чтение[22].

Приблизительно около этого же времени Французский священник Гамбург выступил в печати с горячей статьей о необходимости издания для заключенных газеты с политическим отделом. Автор обосновал свое предложение указанием, что оторванность заключенных от политической жизни страны приводит к ослаблению интереса к ней. Не надо забывать, говорит он, что выходящий из мест заключения должен принимать участие в политической жизни. Предложение Гамбурга вызвало целый ряд возражений, сущность которых сводилась к утверждению, что наказание лишением свободы перестало бы быть наказанием, если бы газета была допущена в тюрьму[23].

На международном пенитенциарном конгрессе в Риме в 1885 г. было представлено уже два доклада. Один из докладов проектировал международный тюремный журнал при сотрудничестве выдающихся людей всего мира: «Воскресенье».

В программу пенитенциарного конгресса 1895 г. вопрос об издании журнала в местах заключения был вновь включен, и на этот раз, перед пенитенциарным конгрессом 1895–96 гг. в Бордо, французские тюремные деятели имели возможность ознакомиться с программой периодического издания для заключенных, проектированного Синуаром (Sinoir). По его предложениям журнал, объемом в 16–20 страниц текста, должен был выходить два раза в месяц и заключать в себе шесть отделов: 1) составленная с особою осмотрительностью хроника важнейших событий; 2) странички из лучших произведений литературы (автор указывал в виде образца на известный Французский журнал «Annales» с его отделом «Забытые странички»; 3) хороший роман, путешествия, военные воспоминания; 4) ручной труд (и здесь автор указывал образец, достойный подражания — швейцарскую тюремную газету «Feuilles penitentiaires suisses»); 5) научный обзор в развитие и дополнение предыдущего; 6) общественный отдел со статьями по вопросам права, благотворительности, взаимопомощи и пр. Синуар не исключал из журнала возможности помещения в нем шарад и ребусов[24].

На конгрессе в Бордо Аямбер (Lambert) представил образчик тюремного журнала под названием «воскресная газета» (Journal du dimanche). Здесь было 10 статей. Передовая статья носила характер вступительной или редакционной с указанием на новые начинания. Вторая статья носила название «Родина». Далее следовала статья, посвященная вопросу эмиграции, и следующая за нею специальное описание Мадагаскара. В виде письма в редакцию освобожденный из мест заключения описывал важное значение мер помощи выходящим из тюрем. Одна из статей журнала была посвящена описанию путешествия, а другая должна была начать собою серию статей под общим заглавием «Великие люди»; она давала биографию Стефенсона. Журнал заканчивался отдельчиком с загадками[25].

Попытки издания специального тюремного журнала были сделаны и в России. Первый раз такая попытка была сделана в 1905 г. Был выпущен лишь 1 номер под названием «Тюремная газета» от первого сентября 1905 г. Было предположено выпускать ее еженедельно в количестве не менее 12000 экземпляров и бесплатно выдавать для чтения всем заключенным. Кроме того каждый заключенный имел право выписывать газету для себя. Условия подписки были установлены очень льготные и подписная цена весьма низкая. Содержание номера составилось из статей осведомительного характера со сведениями о патронате и о разных распоряжениях правительства. Под заманчивым заголовком «Новости политической и общественной жизни» напечатано всего несколько строк о начатии мирных переговоров между Россией и Японией, о нападении японцев на о. Сахалин, о предстоящем тюремном конгрессе, о высочайшем пожаловании браслета Далай-Ааме. В отделе «тюремная жизнь», как и в отделе «новости политической и общественной жизни», сказывается робость редакции дать что-либо интересное для арестанта, сообщается о посещении тюрьмы в Ревеле архиепископом АгаФангелом, о случае отравления арестанта древесным спиртом, и о подвиге помощи каторжанам на о. Сахалине одной молодой девушки «Из дворянской зажиточной семьи». Даже и в статьи научного отдела редакция сумела внести свой специальный привкус. Так, напр., в статье о причудливых явлениях молнии сообщается, как молния поразила приговоренного к казни на эшафоте, прежде чем палач успел расправиться с ним, как молния поразила вора, укравшего портмоне, как она, ударив в церковь, сожгла причастие, которого «были недостойны молящиеся»… Журнал такого содержания не мог иметь успеха у заключенных, но и он показался слишком большим новшеством и далее первого пробного номера, при этом не получившего распространения, дело не пошло.

Вторая попытка относится ко времени последней войны. Еще в русско-японскую войну привлечение арестантов к труду на нужды армии с одной стороны и интерес к вестям с театра военных действий с другой — привели к разрешению знакомить арестантов с содержанием правительственных телеграмм о ходе войны. Вступившее после войны вновь в силу запрещение давать арестантам журналы и газеты отразилось на них, по словам администрации Херсонского Испр. Арест. Отд., крайне неблагоприятно, отнимая у них нравственный покой и вызывая совершение таких проступков, которые не могли бы иметь места при некоторой хотя бы осведомленности заключенных о важнейших событиях текущей жизни[26].

С первого октября 1916 г. было решено выпускать в виде приложения к «Тюремному вестнику» журнал «Зерно», где, помимо сведений о войне, должны помещаться религиозно-нравственные очерки и рассказы при сотрудничестве самих заключенных.

Некоторое удовлетворение потребности арестантов в свежем номере периодического издания дают особые приложения к таким официальным изданиям тюремных управлений, как «Rivista di Discipline Carcerarie e Corretive» в Италии и «Тюремный Вестник» в России.

Названный итальянский журнал, выходящий теперь два раза в месяц, отводит в каждом своем номере особую часть для чтения осужденным. Просматривая содержание журнала за 1917 г., мы видим, что наибольшая часть материала относилась к последней войне: военные обзоры, телеграммы с различных Фронтов, правительственные сообщения, заметки об успехах военной авиации и о подводных лодках заполняют больше всего страниц в номере. Встречающийся в некоторых номерах отдел «Тюремная Хроника» заключает в себе коротенькие в несколько строк сообщения о событиях официального характера, в виде посещения тюрьмы кем-либо и т. д. В некоторых номерах печатаются стихотворения и небольшие рассказы. О последних отнюдь нельзя сказать, что они написаны специально для тюрьмы с целью «морального» воздействия на заключенных. Им вполне можно дать место во всяком другом журнале и, действительно, попадаются рассказы, перепечатанные из других периодических изданий. Однако, материал для этого легкого чтения дается в очень небольшом размере.

Как и во многих других отношениях, американская тюрьма нового типа (реформатории) пошла в вопросах «тюремной журналистики» своим особым путем. Это был путь свободы. Влечению арестантов к поэтическому творчеству и вообще к писательству реформатория не только не ставит никаких препятствий, но даже облегчает им возможность свободного развития их в тюрьме. Удовлетворяя потребность арестанта в знании политических и общественных новостей из жизни родной страны и всего мира, реформатория перешла от чтения арестантам газет вслух за завтраком к изданию в местах заключения собственных периодических органов. Немецкий исследователь Херр, подробно изучивший постановку дела в реформаториях, дает много интересных сведений об этих журналах. Впрочем, оригинальная постановка этого дела в Америке привлекала к себе не один раз внимание европейской периодической печати, ограничивавшейся, однако, лишь сообщениями осведомительного характера о смелых шагах американских тюрьмоведов и не решавшейся призывать к подражанию им.

По сообщению немецкого, ОФФИциального журнала «Blätter für die Gefängnisskunde[27] уже в 1896 г. в Америке насчитывалось 30 журналов, издававшихся заключенными Соединенных Штатов. Херр склонен объяснять распространение тюремных журналов огромною ролью периодической печати в Америке, «несравненно большею», чем роль печати даже в Германии. Но, помимо роли печати в жизни американца, Херр указывает и на практические задания журналов: арестант не должен быть отлученным от общественной жизни: он должен иметь здоровое и нравственное чтение[28].

Полного сходства тюремных журналов реформаторий не наблюдается. Различно их содержание, неодинаковы условия издания, состав редакций, объем, сроки выхода. Ранее других стал выходить журнал в Эльмирской реформатории. Он выходит с 1883 г. под заглавием «Обозрение» (The Summary) еженедельно по субботам, в объеме восьми страниц. В Конкордской реформатории выходит еженедельная газета «Наше Время» (Our Paper) в 16 стр. в Гунтигтоне «Хроника Заведения» (Reformatory Record); в Понтиаке «Пионер» (Pioneer) в 8 стр.; в Жефферсонвилле «Обозреватель» в 4 стр.; в Мансфельде ежемесячно «Обозрение реформатории» в 8 стр.; в Индиане «Рефлектор» и т. д.

Внешний вид журналов мало уступает внешности хороших заграничных журналов: иллюстрации, шрифт, печать, бумага не оставляют желать лучшего.

Журналы печатаются и в значительной части и пишутся внутри самих тюрем. Вместо фамилий авторов номера, под которыми заключенные значатся в реформатории (Эльмира). Редакторами состоят в одних тюрьмах сами заключенные, в других лица из тюремной администрации, пользующиеся в своей работе помощью заключенных[29].

Читателями журналов состоят не только заключенные, но также их родные и вышедшие на свободу. Содержание номера составляется разнообразно, но характер изданий по разным тюрьмам неодинаков. Вопросы политики, права, текущей общественности, науки находят здесь по общему правилу свое отражение и соответствующее освещение. Но в то время, как в одних журналах религиозным вопросам отводится больше всего места, в других они совершенно отсутствуют.

Отдел тюремной хроники дает подробные сведения о жизни внутри реформаторий с ее интенсивным трудом, занятиями в школе, лекциями, научными и литературно-музыкальными вечерами, гимнастическими упражнениями, спортом, наградами и наказаниями заключенных и пр.

Чтобы составить себе возможно полное представление о всем разнообразии содержания журналов, мы передадим оглавление одного из номеров «The Summary» сообщаемое Херром. Статьи и заметки небольшого размера размещены по IX отделам.

I. Уголовное право: 1. Тюремная реформа в штате Минезотта. 2. Душевные болезни и ответственность преступников. 3. Заметки по реформе тюрьмы.

II. Новости реформатории. 1. Новая военная организация. 2. Изменения в библиотеке. 3. «Черная овца» в заведении. 4. Заседание начальства заведения. 5. Программа дня в заведении. 6. Коротенькие местные известия.

III. Доклады и дебаты за неделю. 1. Цена веры, ст. пастора Вехера. 2. Христианство и моральная философия, ст. проф. Монкса. 3. Свободное и обязательное школьное обучение, ст. проф. Претта.

IV. Главнейшие статьи. 1. Физические упражнения и мораль. 2. Сущность новых взглядов на тюрьму. 3. Причины бесприютности детей. 4. Капиталист, рабочий и закон. 5. Заметки.

V. Новости за неделю (с 22 по 28 июля).

VI. Смесь. 1. Обмен приветствиями. 2. Популярность Вагнера в Лондоне. 3. Стихотворение. 4. Тиранния. Новеллы.

VII. Социология. 1. Итоги уголовной статистики. 2. Граф Толстой о мясной пище. 3. Антропология преступника. 4. Промахи рабочих. 5. Гипнотические внушения. 6. Доктор РейнсФорд. О кабаках.

VIII. Технический отдел.

IX. Вопросы дня. 1. Закрытие всемирной выставки в воскресенье. 2. Рабочие беспорядки в Гомерстаге. 3. Политическое положение.

Иногда выпускаются специальные номера, посвященные выдающимся событиям, напр., годовщине рождения Вашингтона, объявлению независимости Америки. Эти номера по своей роскоши не уступают лучшим американским журналам.

Рассматривая содержание статей и заметок американских тюремных журналов, мы видим, что руководители журналов стремятся приблизить их к типу обыкновенных журналов. Они лишь избегают сенсационных известий о преступлениях, криминальных романов. Они хотят дать читателю полезное, но далекое от скучных нравоучений чтение. Журнал отнюдь не скрывает своей задачи-быть также и средством развлечения: американцы не боятся никакого здорового развлечения. В отделе новостей за неделю от арестанта не скроют ни важнейших политических событий, ни даже таких известий, как сведения о результатах скачек. Так проходит перед заключенным жизнь родной страны. И если грандиозный пожар Чикаго с 637 сгоревшими и убитыми заставляет говорить о себе всю страну, то арестант может читать у себя описание этого несчастья. Не обойдет молчанием журнал и путешествия, предпринятого в Германию бывшим кандидатом в президенты Штатов Бриеном. Когда назревала опасность войны между Россией и Японией, заключенные в различных реформаториях могли читать у себя статьи, посвященные этому вопросу. Если внимание американского общества было направлено на злободневный вопрос о праве въезда китайцев в Америку, то и заключенные интересовались этим же, свободно обсуждая выгоды и невыгоды предположенного запрещения. Просматривая номера журналов за разные годы, можно видеть широкий размах редакций: тут все, что нужно в данное время знать человеку культурной страны: и проект постройки Флота, и знаменитое дело невинно осужденного Дрейфуса, и конфликты с соседними штатами-все несет в камеру заключенного этот, еще пахнущий типографской краской, журнал, созданный в тюрьме и для тюрьмы, но продиктованный свободной жизнью[30].

За последние три года было сделано несколько попыток издания тюремных журналов и в русских тюремных местах заключения. Таковы были: «Тюрьма» журнал заключенных, выходивший в 1921 г. в Московской Таганской тюрьме, «Исправдом» в Баку (1921 г.), «Мысль за решеткою» в Иркутске (1921 г.), «Пробуждение стен» в Царицыне (1922 г.) и др. Как и в журналах американских реформаторий, содержание этих изданий составляется почти исключительно из статей самих заключенных, но и сотрудники администрации мест лишения свободы также дают свои статьи. Все журналы, бывшие в наших руках, печатные, за исключением «Мысли за решеткой». Это издание в художественных обложках размножалось на пишущей машине. Образцом для русских тюремных журналов послужил упомянутый выше журнал «Москов». Таган, тюрьмы «Тюрьма» под редакцией А. М. Ароновича, инициатора этого издания. Журнал ставил своею задачею служить интересам заключенных, развивая среди них культурно-просветительную работу. Содержание отдельных номеров заполнялось главным образом статьями на темы по реформе тюремного заключения и о культурно-просветительной работе в местах лишения свободы. Печатались также корреспонденции из других тюрем, стихотворения заключенных, заметки практического характера, имелся отдел библиографии и хроники. Журнал, однако, так широко подходил к вопросам тюремной жизни, что приобретал характер органа борьбы за тюремную реформу. Слащавые статьи нравственно поучительного характера правильно были совершенно чужды ему. Но и беллетристика почти не встречалась и для массы заключенных некоторые его отделы носили слишком теоретический характер. К сожалению, с уходом своего инициатора, журнал на пятом номере прекратил свое существование.

Чтобы несколько подробнее познакомить читателя с новыми начинаниями в интересующей нас области, приводим содержание, например, одного из номеров «Мысли за решеткой» (№ 3 Февраль 1921 г.) Передовая статья написана на тему о богатстве России сырьем и рабочими руками и о необходимости приобретения машин для обработки этого сырья. («Все побеждающий труд»). Популярные статьи об электрификации знакомят читателя со значением ее для России. Одна из этих статей «сон электрификатора, или через 50 лет» написана довольно удачно в форме фантастического рассказа. Имеются два стихотворения: «Голуби» из этапных воспоминаний и «Грядущему поколению». В отделе «сатира и юмор» шуточный рассказ о старом горе, жалоба в стихах на сырой хлеб и на неряшливое обращение с книжкою, разные шуточные заметки о тюремной жизни. Следующий номер журнала был весь посвящен Парижской Коммуне. Вообще политические статьи нередко берут верх над другими.

Резко выделяется из тюремных журналов своим рекламным характером «Пробуждение стен» Царицынского исправительного Трудового Дома». Издательство обещало дать «лучшие произведения заключенных: романы, повести и стихи». Далее журнал рекламировал: «Масса интересных отделов. Много иллюстраций». На 4-ой странице журнала издательство обещало дать читателю несколько приложений, число которых могло бы поспорить с числом приложений покойной «Нивы». Подписчикам обещано было дать: 1) литературно-художественный альманах «Эхо» с лучшими произведениями заключенных (богато иллюстрированный), 2) шикарно иллюстрированную книгу «Васька Косой», повесть в трех частях с рисунками из жизни шпаны, 3) интересную книгу «Справочник заключенных» с самыми разнообразными справками и сведениями, крайне необходимыми всем заключенным», 4) художественную картину из жизни заключенных «На волю», 5) сатирико-юмористический альманах «Красная тачка» (шаржи, юмор, типы скачешников и проч. шпаны, как покупает плеть»). Подписная цена со всеми приложениями и доставкой 7 мил. рублей. На обложке журнала объявления о 12 мастерских Исправительного трудового дома («исполнение скорое, изящное. Цены вне конкуренции). Публикуется о приеме заказов на вскрытие несгораемых шкапов и о подделке ключей к ним и проч. Очевидно, имелось в виду использовать «специальные» познания в этой области некоторых из заключенных. Оглавления указанных нами приложений наводят на мысль, не слишком ли далеко пошла редакция в своем стремлении распространять свой журнал, не останавливаясь перед изданием книжки из жизни шпаны о «Ваське Косом», и вместо того, чтобы поднять арестанта-читателя до себя, спускалась до него там, где этого не следовало? Между тем намерения у редакторов самые добрые. Им кажется, что тюремные стены пробудились. Больше не коверкают они души, не сжимают в тиски, не давят и не калечат сбившихся с колеи и с жизненного пути людей».

Этого еще далеко нет, но это должно быть непременно.

Мысль в тюрьме

Если психология заключенного в некоторых случаях напоминает элементарные по своей простоте переживания ребенка, то в одном случае тюремные сидельцы удивительно близко походят на стариков. Мы имеем в виду жизнь в тюрьме воспоминаниями иногда очень далекого прошлого.

Для того вида внимания, которое известно в психологии под именем чувственного, тюрьма, особенно одиночная, не дает почти никакого материала: глазу не к чему присмотреться, уху не к чему прислушаться. За счет чувственного внимания развивается интеллектуальное с мыслью, отвлеченными представлениями в центре сознания. Но так как чаще всего и для него не представляет никакой новой пищи, и не все способны к умственному труду, то в результате и получается характерное для тюрьмы явление, очень удачно названное Новорусским «жвачкою мозга» развитие душевной деятельности воспоминаний. Подобно тому, говорит он, как голодающий живет на счет веществ и запасов, отложенных ранее в тканях его тела, так и голодающий мозг, т. е. не получающий восприятия извне, точно жвачку, пережевывает все то, что когда-то было воспринято им. И, боже мой, чего-чего он только не припоминает! Ничтожные встречи и разговоры, пейзажи, в которых нет ничего занимательного, сцены и столкновения, на которые никогда не обращал внимания, все это настойчиво вылезает из каких-то тайников и выплывает на поверхность сознания[31].

Общее заключение, даже со сравнительною свободою общения арестантов между собою, не исключает потребности в воспоминаниях. В этом легко убедиться, перечитав страницы книг Мельшина, Достоевского и др. или прислушиваясь к рассказам арестантов в их общих камерах. Достоевский[32], для которого все впечатления каторжной тюрьмы должны были быть так, новы и непривычны, отмечал в своих «Записках», что припоминались такие подробности, которых в другое время не припомнил бы и не прочувствовал бы так, как в остроге.

Несомненно, развитие воспоминаний в тюрьме не связано с какими-либо исключительными индивидуальными чертами характера: мы встречаем указания на эту сторону жизни заключенных и в нашей анкете, и в мемуарах Гершуни, Фигнер, Морозова, Новорусского, Мельшина, Александрова, Поливанова, Буцинского, Михайлова, Фаресова и др.

Вспоминаются мелочи не только более поздней и сознательной жизни на свободе, но и самое детство. Приговоренный к смертной казни, замененной впоследствии бессрочной каторгой, Михайлов в своем прощальном письме к тетке вспоминает с поразительною живостью сказки, которые она ему рассказывала, когда он был пяти-семилетним ребенком. В его воображении встают даже чувства, вызванные ими. Он вспоминает, как часто они оставались одни в ее комнате среди только что спустившегося на землю сумрака вечера. Она брала его на руки, и он весь обращался в слух, а она нежным, задушевным голосом рассказывала ему о том, как лиса похищала доверчивого петушка у его брата козлика, как козлик спасал его, как деточка бежала от бабы-яги[33]…

Психология знает подобные случаи репродукции воспоминаний из событий очень давнего времени, которые не могли бы быть восстановлены лицом в его обычном состоянии, но при маниакальных возбуждениях, во время лихорадочного бреда, перед грозящей смертельной опасностью и в некоторых других случаях воскресают эти картины прошлого[34].

Однако, испытанное в данном примере «смертником» Михайловым перед ожидавшеюся казнью наблюдается вообще в психологии тюремного заключения. Интересно сравнить приведенные строчки из письма Михайлова с письмом Н. А. Морозова из Шлиссельбургской крепости[35]. Автор, уже успевший поседеть, вспоминает, как целовала его мать, укладывая спать на ночь, где стояла в детской его кровать, где находились его игрушки, как он любил смотреть через цветные стекла рамы, как он рыл дома ямы и прыгал через них, как разбил себе лоб, прыгая с лестницы, как делал себе оружие из обручей кринолина матери, как в первый раз исповедовался и где стоял в церкви и многие другие мелочи из своей детской жизни четырехлетнего возраста. Он доходит до такого момента, когда сам перестает верить и спрашивает себя, не воображает ли он, думая, что помнит, когда начал ходить.

Тюремные воспоминания даже и далекого прошлого отличаются такою живостью, яркостью, которая поражает своею силою самих авторов воспоминаний. Морозов называет их «необыкновенно яркими», Михайлов «поразительно живыми». Поливанов признается, что он «часто удивлялся в тюрьме живости и точности воспоминаний»[36].

Попытку объяснить эту работу мозга, занятого воспоминаниями, сделали сами бывшие узники Гершуни, Поливанов, Войтинский. Все они сошлись в указании на силу контрастов, как на причину интересующей нас черты тюремной психологии.

Именно в силу контрастов, по мнению первого, когда в камере тускло, уныло, безнадежно мертво, когда за стенами буря и снег, встают в памяти картины весеннего вечера, берега реки, слышится ласкающий шепот едва распустившегося леса[37].

В обстановке тюремной камеры, где царит такая пустота хаос, где все так противоестественно, какая-то властная сила говорит творческое могучее слово: «да будет свет», «да будет небо, солнце и звезды», «да будет жизнь». И в камере появляется свет, небо, всходит солнце, рождается жизнь. «Воскресает в воспоминаниях прошлое «яркое, реальное полное жизни» и снова переживается то, что, казалось, уже умерло, забыто, и никогда не воскреснет»[38]. По мнению Гершуни, даже, чем больше касается безнадежно потерянным и бывшим это прошлое, тем упорнее и настойчивее возвращается к нему мысль.

Чем объяснить эту яркость воспоминаний в тюрьме? Нам думается, что и здесь надо искать объяснение в условиях тюремной жизни. Ничем не развлекаемое и ничем не отвлекаемое «интеллектуальное внимание» сосредоточивается на определенной мысли и заключенные имеют возможность без всякой внешней помехи обсудить ее со всех сторон, развить ее исчерпывающе до ее логического конца. Если эта мысль направляется на воспоминание далекого или близкого прошлого, она, не спеша, методически, берет из «сокровенных тайников души» все, что там сохранилось и что при других обстоятельствах не представляло бы ровно никакой ценности. Но в тюрьме эти ценности переоцениваются. Вот почему узник, припоминая черты дорогого ему лица, вспоминает и такие мелочи общения с ним и, внешней обстановки встреч с ним, на припоминание которых в условиях свободной жизни у него не было бы ни времени, ни охоты. Эти же мелочи придают картине воспоминаний точность, живость и яркость события вчерашнего дня, а немного лет тому назад имевшего в действительности место. Так, напр., Морозов в своем первом письме к родным из Шлиссельбургской крепости отмечает, что он не только ясно представляет каждого из них, как будто расстался с ними не много лет назад, а лишь вчера, но даже припоминает почти каждое слово, сказанное кем-нибудь из них в последние дни общей жизни, перед разлукою[39].

Очевидно, силою контрастов объясняется и тот, по большей части, приятный характер воспоминаний в тюрьме, который дает одному из заключенных основание говорить, что «все прежнее покрывается розовою дымкой, шипы пропадают, о них забывают, остаются и помнятся только одни розы»[40]. Впрочем, человеку, вообще, свойственно вспоминать охотнее приятное, чем расстраивать себя тяжелыми думами. В тюрьме же это свойство должно проявиться сильнее, хотя бы в интересах самосохранения, борьбы с убивающими тягостями заточения.

Как бы ни был обилен запас воспоминаний, он при тюремном однообразии быстро расходуется и истощается. В общем заключении все пересказано, в одиночном все припомнено.

Но духовная жизнь редко сдается без борьбы. В борьбе за свое существование она ищет хотя какой-нибудь пищи. И как при голодной нужде для поддержания нашего физического существования мы изобретаем суррогаты и принуждены довольствоваться ими, так в сфере духовной жизни — погибающий заключенный хватается за всякую соломинку и вместо восприятий из внешнего мира, скрытого от него, обращается к таким суррогатам духовной пищи, как воспоминания, наблюдения над самим собою, фантазия к последним средствам утолить духовный голод.

Самонаблюдение доступно не всякому. Для него необходимо некоторое умственное развитие. Но поскольку можно судить на основании дневников и мемуаров Лейсса, Новорусотого, Александрова, оно очень распространено среди заключенных одиночных тюрем. В камере, где нет ничего для наблюдения заключенного, он остается единственным объектом такого наблюдения. Начинается, по удачному выражению Александрова, «слежка» за самим собою, потому, что «некуда смотреть только в себя»[41]. Эта «слежка» идет со стороны заключенного не за внешними его действиями: они слишком несложны, элементарно просты и однообразны и потому наблюдения над ними не дали бы заключенному никакого интереса. Нет, «слежка» идет за внутренним миром заключенного, за его переживаниями. Наблюдению и анализу подвергаются его настроения и думы. Каждое изменение в настроении, мельчайшие перемены в направлении мысли, ничто не ускользает от бдительности зоркого «сыщика» за самим собою: своевременно, без всякого запоздания, он доносит о своих наблюдениях, как бы ни были малозначительны результаты сыска за самим собою.

В наиболее обширном из тюремных дневников (Александрова) можно найти немало примеров, подтверждающих эту особенность психологии узников: автор всегда настороже. За чтением Диккенса он подмечает у себя «особую» смешливость и сейчас же ищет объяснение ей в том, что его нервы становятся здоровее. Совершая обычную прогулку на тюремном дворике, он замечает, что сегодня гуляет «как-то особенно бодро». Вернувшись же с прогулки, замечает, что нет прежнего очарования. Вспоминая прошлое, смотрит на это как на гимнастику мозга и решает, что выгоднее при этих воспоминаниях не скользить по поверхности прошлого, а «сосредоточивать внимание на определенных пунктах». Прочитав стихотворение П. Я. «Юность» и потрясенный им чуть не до истерики, он записывает в дневнике: «сам смотрел на себя со стороны и дивился, с чего это». Удивляясь же, опять пускается на поиски объяснения такого настроения и находит его в общем утомлении; отмечая уменьшение продолжительности дня наступающей осени, он подмечает также по этому случаю свою раздражительность.

В некоторых случаях самонаблюдение идет еще далее. Так, Лейсс подчеркивает, что он не только видел каждое движение нарождавшейся мысли, не только наблюдал, как она развивалась из хаоса и неопределенности, но еще видел это видение, т. е. становился для себя двойным объектом. По мнению Лейсса, лишь немногие заключенные осознают этот процесс самонаблюдения, давая себе отчет в этой своей деятельности. Но и он, и проф. Радбрух сходятся в совершенно отрицательной оценке такого «подсматривания» за собою: человеческое «я» раздваивается на «я» действующее и «я» наблюдающее. И как ученому предмет его изучения кажется особенно интересным, так и заключенному, занятому самонаблюдением, его личность представляется все более центром, вокруг которого идет вся тюремная жизнь. Отсюда становится возможным развитие эгоизма, дающее Радбруху основание сравнивать одиночно-заключенного со старым холостяком. По мнению же Лейсса, наблюдение человека с неизменными задатками за самим собою и «ограничение его самим собою» приводят лишь к еще большему извращению. Такое самонаблюдение исключительная особенность одиночного заключения: его не знают другие виды одиночества. Оно совершенно незнакомо, как справедливо указывает Лейсс, например, охотнику, который больше года один охотится в полярных странах: сотни внешних явлений дают ему обильную духовную пищу, не оставляя времени для самонаблюдений. Совершенно иной подход к пустоте, к отсутствию впечатлений у пустынника: он ищет этой пустоты, рад ей, между тем как заточенный в одиночную камеру боится этого вынужденного изолирования, ищет впечатлений, страдает от их отсутствия. Создатели системы одиночных тюрем возлагали большие надежды на развитие самонаблюдения, рассчитывая, что оно приведет к самопознанию, раскаянию и очищению от греха. Их основная ошибка заключалась именно в отожествлении психологии добровольных отшельников и принудительно заключенных в одиночные камеры арестантов. Нужно было пройти целой сотне лет, чтобы ошибочность этой системы была признана, и та самая Бельгия, которая первою из европейских государств ввела ее у себя первая же подает пример отказа от нее[42].

Полною противоположностью этой работе мозга, которая создается процессом самонаблюдения, является развитие в стенах тюрьмы мечтательности. Самонаблюдение кропотливо. Оно медлительною и тяжелою стопою следует за тягучею жизнью узника, с которою оно как будто сковано крепкою цепью. Оно копается в анализе тюремных переживаний, не переступая порога камеры или границу дворика для прогулок. Наоборот, мечты узника свободны. Они совершают свой беспредельный полет, уносят узника далеко за стены его острога и не знают никакой границы.

Развитие фантазии в тюрьме неизбежно уже потому, что там утрачивается мерка для восприятия степени реальности, для разграничения действительности от воспоминаний и фантазии (Радбрух).

Самонаблюдение достояние немногих, а мечтательность общий удел заключенных вне всякой зависимости от их развития. Достоевский говорит, что все арестанты мечтатели, хотя и скрывают это.

Специально тюрьмою навеянное содержание мечты фантастические планы побегов. Кажется, от такой мечты не избавлен ни один заключенный. Даже узники Шлиссельбургской крепости, отрезанные от всего мира, осужденные «вечники», запертые в тюрьме за несколькими стенами на острове, и те мечтали о побегах, которых никогда не знала история твердыни оплота самодержавия. Новорусский фантазировал, как спасители подплывут к острову в подводной лодке, одетые в водолазные костюмы, как они пророют туннель под стены крепости и выведут оттуда всех заключенных. Также и Гершуни признается, что его постоянно одолевали самые фантастические мысли о побеге. По словам Достоевского из сотни арестантов один бежит, а 99 мечтают о побеге. Мечта о побеге особенно развивается весною, когда властно зовет к себе, говоря языком заключенных, «генерал Кукушкин». «Тяжелы кандалы в ту пору: в тепле, среди яркого солнца, когда слышишь и ощущаешь всею душою, всем существом своим воскресающую вокруг себя с необъятной силою природу, еще тяжелее становится запертая тюрьма, конвой и чудная воля»[43]. Также Мелынин оказывался не в силах отрешиться «от общей арестантской склонности мечтать о побеге»[44]. Сами заключенные Шелаевского рудника говорили о себе: у арестантов на плечах три головы и в каждой из них сидят три думки: воля-вольная, тайга-матушка и Байкал-батюшка.

Сколько поколений политических борцов, мечтавших, что двери их тюрем будут разбиты восставшим народом, умерли внутри этих стен, не дождавшись желанного дня, или вышли оттуда лишь в год, месяц и день, точно определенный в приговоре. Впрочем, некоторые удавшиеся побеги были совершены в такой сказочной обстановке, что стиралась грань между вымыслом и действительностью[45].

К сожалению, мы не знаем ближайшим образом содержания мечтаний узников. По словам Гершуни, их предметом бывает преимущественно то время, которое наступит после отбытия срока наказания[46]. Фроленко, лишенный всякого общения и всяких книг, припоминал прочитанное из Спенсера, Соловьева и все, что «помнилось, давало богатый материал и для мысли и для фантазии. Много дней провел в разных заоблачных мечтаниях». Александров, которому прокуратура задерживала передачу писем от родных, тешил себя мечтою о жестокой мести, «на какую только способен человек».

Надо думать, что мечты о побеге, о свободе, о мести вообще играют не малую роль в области тюремной фантазии. Но как ни скудны наши сведения о содержании мечтаний, несомненно, развитие мечтательности стоит в связи со скудостью получаемых впечатлений и исчерпанием запаса воспоминаний.

С течением времени эта жизнь в мире грез настолько захватывает узника, что наиболее чуткие из них не дожидаются наступления такого момента, когда можно сказать, что «уже обо всем на свете перемечтал» (Александров. С. 85), что «фантазия иссякла»[47]. Наступает момент, когда и фантазия в тюрьме становится однообразной, «начиная повторять одни и те же образы». (Фроленко. С. 8).

Наиболее чуткие начинают бояться свободных полетов на крыльях фантазии за стены тюрьмы: мечта в тюрьме тот же гашиш, морфий, опиум. Унося в заоблачные сферы, она так отрывает узника от мира действительности, что он начинает бояться за свой рассудок. Вот почему он вступает в борьбу с нею. Борьба эта не легкая: мечта в тюрьме кажется ему непоборимою», но он напрягает все усилия, чтобы спуститься с облаков в мир действительности и отойти от «грани бездны», к которой приводит его болезненное развитие мечтательности.

Впрочем, борьба узника с мечтательностью ведется им не без колебаний. Даже те, которые объявляют ей «беспощадную» войну «испытанными на деле средствами», сознаются, что их охватывало желание отдаться мечте и таким образом убить тюремное время. Кажется, полной победы здесь не бывает, и заключенный с удовольствием отмечает, если фантастические мечты становятся более редкими гостьями его камеры[48].

Бороться с мечтательностью тем труднее, чем более она развита. Особенно трудна эта борьба, когда мечтательность достигла степени болезненного развития. Мечта тогда способна давать большие радости, даже наслаждение, разрушая стены тюрьмы и достигая той степени, когда становится как будто все возможным. Так, напр., один из авторов тюремных воспоминаний рассказывает, что, мечтая о свидании с любимою девушкою, он, по желанию, мог вызвать образ этой девушки, усаживал ее рядом с собою на койке, слышал шелест ее платья, ее речь[49].

Таким образом, в жизни предающегося мечтам арестанта может наступить момент, когда его жизнь превращается в одно сплошное фантазирование.

При отсутствии внешних впечатлений заключенный может оказаться совершенно «беззащитным против своих мыслей и то бросаться от одной из них к другой, то приковываться к какой-нибудь одной из них не по своей воле» (Радбрух). Можно было бы привести немало примеров, подтверждающих правильность этого, но ограничимся ссылкою на дневник Александрова. Находясь во власти одной мысли, «почему нет ему писем», он описывает свои старания прогнать от себя эту мысль, потому что слишком она его мучает. Но все оказывается напрасным. Мысль «сверлит» его мозг, ему кажется, что там, в мозгу, «кипит бешеная работа сверла». Просыпаясь, он уже боится: «неужели опять будет сверлить?» Старается собрать все силы и «держаться на чеку»: не допускать к себе мысли о неполучаемых письмах и гнать от себя черные предположения болезненной фантазии. Для этого он бьет себя побольнее кулаком, чтобы отвлечь себя физической болью. Или «искусственно» сосредоточивает мысль так, как это возможно лишь в тюрьме: вот стол его одиночной камеры. Из чего он сделан? Из дерева. Что такое дерево? В каком лесу был последний раз? С кем был? Оказывается: с тем, от кого он ждет писем. Тогда спешит сосредоточить мысль, вместо стола, на облаке, которое он видит из окошка своей камеры. Откуда, куда несется это облако? Не в ту ли сторону, откуда приходят письма? Так нет возможности отогнать от себя в скудной обстановке тюрьмы неприятную мысль[50]. Это мечущееся состояние заключенного так же близко к безумию, как противоположное ему состояние, когда заключенный погружается в приятную для тюремщиков апатию: сидит неподвижно за столом, лежит на койке, «не стучит», отказывается от прогулок, ничего не просит, никого не беспокоит и, по собственному признанию одного из таких заключенных, даже «ни о чем не думает, ни о чем не вспоминает»[51].

Описанный нами мечущийся заключенный, выгоняющий из своей головы мысли собственными кулаками, и этот тихий, ни о чем не думающий живой покойник достойные продукты тюремного заключения, и тот и другой стоят на грани безумия. И тюрьма вписывает в учебники и исследования по психиатрии новые страницы «о тюремных психозах».

Психология тюремного чтения

История книги в тюрьме есть повторение ее истории на свободе, хотя печатное слово и проникает впервые за толщу тюремных стен лишь с конца XVIII века, т. е. через 350 лет после изобретения книгопечатания. Как первою печатною книгою была библия, так евангелие и библия проложили путь прежде всего другим книгам так называемого «религиозно-нравственного содержания». Первое время тюремная администрация не допускала наряду с ними никаких других конкурентов.

Но очень скоро, в первую же четверть XIX-го века, когда образованию и простой грамотности начали придавать громадное и, вместе с тем, преувеличенное значение, как средству воспитания морального характера, получает доступ в места заключения и всякая другая книга, кроме, впрочем, журналов. Тюремные деятели, теоретики и практики, в добавление ко всем «тюремным вопросам» (о «тюремной» архитектуре, о «тюремной» гигиене, о «тюремной» дисциплине, о «тюремном» труде и пр., и пр.) выдвигают еще новый вопрос о «тюремных» библиотеках. Местные и международные съезды тюремных деятелей вносят в разрешение и этого вопроса характерные черты своей «тюремной» политики установить в своих тюрьмах самый противоестественный режим и сделать дома заключения для исправления арестантов похожими на монастыри. Собравшийся почти на рубеже XIX и XX веков международный тюремный конгресс (1895 г.) все еще подчеркивал своим полосованием: «преподавание в тюремной школе должно быть проникнуто духом религии, как необходимым средством для нравственного воздействия». Точно также, цепляясь за исчезающий авторитет церкви, этот же съезд призывал строить тюремные библиотеки на указанных началах, ставя их «главнейшею целью обучение арестантов и наставление их в нравственности». Так как к этому времени религиозные книги уже почти совсем потеряли прежнее внимание к ним читателей, то, поневоле, конгрессу приходилось говорить о допуске в тюрьмы, кроме религиозных и нравственных книг, также «интересных» описаний, путешествий, «нравственных романов», иллюстрированных романов и пр.

О сравнительном положении духовной и светской книги в русских тюрьмах даже в начале XX века можно судить по смете на 1906 год, когда на содержание церковных приютов при тюрьмах ассигновывалось 67 790 руб. и церквей 26 991 руб., а на содержание учителей при тюрьмах 7260 р. и библиотек всего 4779 руб[52].

Расширение состава тюремных библиотек продолжало оставаться у нас спорным «вопросом» даже к в 1910 году, когда совещание русских тюремных деятелей, под председательством быв. петербургского губернатора Зиновьева, обсуждало, «насколько и в каких пределах представляется желательным доступ в тюрьмы книг по философии, истории и вообще научного содержания, а также по беллетристике и на иностранных языках»[53].

Библиотечное дело в тюрьмах у нас всегда было в самом печальном состоянии. Так, например, на 688 мест заключения приходилось в 1904 году всего 432 библиотеки.

Число книг в них было ничтожно, и подбор их совершенно случайный: пожертвованные разрозненные журналы, иногда ненужный никому книжный хлам.

За границею тюремные библиотеки находились в значительно лучшем положении. Так, например, в швейцарских тюрьмах: в Цюрихе на 220 арестантов приходилось 5000 томов, в Неуенбурге на 80 арестантов 3000 томов, в Базеле на 120 арестантов 2600 томов, в Лозанне на 100 арестантов 2000 томов, в Люцерне на 80 арестантов 2000 томов, в С.-Галли на 230 арестантов 1900 томов, в Трансвальде на 25 арестантов 1000 томов и т. д.

Из русских тюрем в наилучшем положении оказывались библиотеки в тех местах заключения, которые были предназначены для политических подследственных и осужденных. Это происходило, конечно, не вследствие забот правительства об умственных запросах заключенных, а потому, что сами политические заключенные приходили здесь на помощь друг другу, создавая на собственные средства и собственной энергией книжные собрания. Из воспоминаний бывших политических каторжан и ссыльных видно, что эти тюремные библиотеки удовлетворяли их читателей. Так, заключенные Карийской каторжной тюрьмы называли свою библиотеку «замечательною»[54]; Чудновский называет библиотеку Петропавловской крепости в 70-е годы «прекрасною»[55]; в центральной Новобелогородской и Мценской тюрьмах политические считали свои библиотеки недурными. После дела 1 марта 1881 г. началось гонение на библиотеки политических заключенных. Однако, узники, много терпевшие и много сносившие, ответили на эти гонения упорной борьбой, принявшей особенно яркий характер в Шлиссельбургской крепости, Потребовался ряд жертв, и нужно было пройти ряду лет, чтобы политические заключенные достигли успеха и могли (в частности и в Шлиссельбургской крепости) составить себе свои тюремные библиотеки, удовлетворявшие многих из них своим подбором книг.

Вопрос о количественном и качественном составе тюремных библиотек интересует нас не сам по себе, не как часто весьма сомнительное для нас средство «нравственного перевоспитания» преступников, а исключительно с психологической точки зрения. Нас интересует отношение к книге читателя-арестанта. Нас занимают переживания читателя, связанные с процессом чтения в местах заключения, где все воспринимается иначе, чем на свободе.

Отношение к книге и на свободе определяется уровнем развития индивида, присущими ему интересами, теми или другими его способностями. Влечение к книге может определяться и на воле не одинаково в различные моменты повседневной жизни и стоять в прямой связи с переживаниями и настроениями. Но это нисколько не мешает определить характерные психологические черты того или другого круга читателей. В очень бедной на эту тему русской литературе были, однако, сделаны попытки изучения психологии читателя. Такова, например, интересная работа Анского «Народ и книга». Опыт характеристики народного читателя. Автор, обрисовывая социально-психологический тип читателя из народа, из рядов которого, как мы знаем, выходит наибольшее число заключенных в тюрьмах, проводит резкую грань между читателем-крестьянином, с одной стороны, и рабочим-шахтером, с другой. Отношение того и другого к одним и тем же произведениям было резко различно. Так, например, крестьяне относились к проповеди Льва Толстого о непротивлении злу насилием сдержанно, а рабочие прямо отрицательно, и один из них, в противовес такой проповеди, вел свою пропаганду: «колом в бок и конец». Точно так же шахтеры не осуждали воровства, и моралистические рассказы на тему: «не воровать», воспринимали иногда, прямо негодуя: «стерва, есть-то он мастер, а воровать трус». Вообще, они не любили поучений: «меду много». Тем не менее, были, конечно, и общие психологические черты у этих читателей и народа, и Анский мог делать из изучения этих черт и общие выводы о ненадобности народу «сентиментально-елейных поучений грошовой морали», о требовании им «серьезного ответа на грозные вопросы: как жить, как справиться с теми, невероятно тяжелыми, условиями, которые охватывают железным кольцом его жизнь, душат его мысль…»

В более широких размерах опыт изучения психологии читателя из парода был сделан Библиотечным Отделом ПУРа, организовавшим анкету опроса красноармейцев по схеме, предложенной Н. А. Рыбниковым. В конце 1920 и в начале 1921 г. поступило 11 900 опросных листов, обработка которых еще не закончена. В печати имеются результаты более широкой обработки пробной анкеты до 400 красноармейцев московского гарнизона: Таков доклад Н. А. Рыбникова Первому Всероссийскому съезду библиотечных работников Красной армии и флота[56]. Этот доклад под названием: «Изучение психологии читателя», впрочем, не затрагивает вопроса о самом процессе чтения, а говорит о «читательских интересах» красноармейцев в связи с их возрастом, с предшествующей профессией, образованием и пр. Не приводя подробно выводов докладчика, мы отметим лишь некоторые из них, небезразличные для сравнения их с нашими выводами о тюремном читателе. Так, например, разбивая возраст красноармейцев на четыре группы: 1) 1620 лет, 2) 21–24 г., 3) 25–28 л. и 4) 29–40 л., мы находим, что ответы любящих читать «о любви» (романы распределялись по возрастам так: 1 группа — 22 %, 2 17 %, 3 13 % и 4 6,6 %, т. е. интерес к чтению романов падает с возрастом. То же самое приходится сказать о книгах, описывающих приключения, хотя и не с такою резкостью: 1 группа 22 %, 2 и 3 груп. по 18 % и 4–12 %. Совершенно обратное отношение замечается в отношении к книгам по сельскому хозяйству: 1 гр. 18 %, 2 35 %, 3 47 % и 4 52 %. При выяснении интереса к книге в связи с профессией Н. А. Рыбников брал группы: 1) хлебопашцев, 2) рабочих, 3) ремесленников и 4) интеллигентов. Романы больше всего интересовали ремесленников 30 %, затем рабочих 7 %, а хлебопашцев наравне с интеллигентами по 6 %.

В психологии чтения различаются четыре момента: 1) восприятие данных слов, 2) понимание содержания, связанного с этими словами, 3) оценка прочитанного и 4) влияние впечатления, произведенного чтением на волю читателя[57]. Содержание читаемых книг воспринимается неодинаково, а в зависимости от содержания психики, общего направления внимания, характера интересов читателя. Громадное значение для оценки прочитанного имеет объем внимания, не являющийся неизменной величиною. Таким образом, изучение психологии чтения становится не только в высшей степени интересною, но и трудною задачею. Для ее разрешения потребуется немало времени и сил. Неудивительно, что такой выдающийся и всем известный работник в этой области, как Н. А. Рубакин, создал особый международный библиопсихологический институт[58]. Наш настоящий очерк представляет очень скромную попытку посмотреть, как читают в тюрьме. Если есть различные социальные типы читателей, то не может остаться на психологию читателя без своего влияния тюрьма, в которую он принудительно заточен, запертый крепко-накрепко в свою камеру.

Социальные и индивидуальные особенности читателей будут сказываться и в тюремном заключении. Вероятно, мы не ошибемся, утверждая, что страдания, испытываемые в тюрьме от лишения книги, далеко не одинаковы у интеллигента и у человека, не привыкшего к умственным занятиям и малограмотного: подтверждений этому искать не приходится. Нам не известно ни одного протеста общеуголовных преступников, в массе малограмотных или даже неграмотных, на почве неудовлетворения их запросов на книгу. Но нам известны яркие, по их силе, волнения политических заключенных, когда, в добавление ко всем тягостям тюрьмы, им приходилось испытывать настоящие страдания от лишения их книги или лишь опасаться возможности такого лишения. Эти волнения показывают, что в некоторых случаях, в условиях тюремной жизни отнятие книги равносильно угрозе жизни. В 1889 г. министр внутренних дел Дурново, посетивший узников Шлиссельбургокой крепости, сделал распоряжение об изъятии из тюремной библиотеки ряда книг. Заключенным это распоряжение казалось возвратом к прежнему времени, когда в борьбе за улучшение условий жизни в заточении погибли их товарищи. Наступило тревожное и безнадежное положение. По признанию Новорусского, почти каждый думал: «лучше смерть, чем это». Так решена была голодовка. Она продолжалась девять дней. Стародворский вскрыл себе гвоздем артерию на руке с целью самоубийства и, прежде чем был усмотрен стражею, потерял несколько стаканов крови[59]. Также и библиотека в Карийской каторжной тюрьме была предметом «нескончаемых тревог и опасений»: как бы чего-нибудь не изъяли, поэтому при наездах начальства принимались всевозможные меры скрыть и замаскировать от него библиотеку. Не решались поднимать вопроса о предоставлении новых шкафов для библиотеки, хотя полки и ломились под избытком накопленных сокровищ[60].

Эти тревоги и беспокойства за судьбу тюремной библиотеки, эта борьба за книгу с готовностью скорее умереть, нежели остаться без той или другой книги, ярко свидетельствуют о таком отношении к чтению в тюрьмах, какого нет на свободе.

И это вполне понятно. При полном запрещении общения с внешним миром или при значительном ограничении такого общения, книга до некоторой степени поддерживает связь заключенного со свободною жизнью. При отсутствии внешних впечатлений, монотонности и однообразии прозябания за четырьмя стенами, книга дает пищу уму, родит впечатления. Вот почему строго последовательные в проведении одиночной системы заточения тюремщики, в лице квакеров и начальства политических казематов, не допускали в тюрьму художественной литературы. Новорусский, вспоминая, как долго и настойчиво изгонялась из крепости беллетристика, видит в этом дело опытной руки тюремщика: «Нам нечем было заглушить гнетущее чувство боли, раз оно возникало. Нам не над чем было забыться и отвлечься от созерцания и ощущений тюрьмы»[61].

Как много читают в тюрьмах. Новорусский утверждает, что заключенные Шлиссельбурга за 20 лет своего заточения просидели за книгой столько времени, сколько редкие из их современников, и прочли, наверное, больше книг, чем «где бы то ни было на свободе», и при этом книг, не всегда стоящих того, чтобы на них тратить силы и внимание[62].

Мы располагаем некоторым статистическим материалом из деятельности библиотек при тюрьмах. Правда, для наших целей было бы важнее сравнить его с размерами чтения соответствующих групп читателей на свободе, но такое сравнение невозможно. Однако, приводимые нами ниже числа сами по себе довольно показательны и говорят о распространении чтения в тюрьме.

В сборнике № 3 «Каторга и ссылка», издания общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев, напечатана интересная для нас статья П. Фабричного: «Грамота и книга на каторге». Автор статьи, очевидно, близко стоял к тюремной библиотеке в продолжение долгого времени. Поэтому, его отзыв о степени распространения чтения в тюрьме приобретает для нас особую цену. Он прямо считает, что «число читателей в тюрьме поразительно высоко», и что «число грамотных и число читателей почти совпадают». Автор приводит помесячные сведения за три года (1914–1916 гг.), о числе читателей и количестве заключенных и определяет средний процент читателей и грамотных в 71 %. В библиотеке было около 3000 томов беллетристики, свыше 3000 т. научного содержания и около 1000 книг различных журналов. При производстве выдачи и обратного приема книг два раза в неделю, половина подписчиков меняла книги каждый день открытия библиотеки. Цитируемый нами автор объясняет распространение чтения в местах заключения тюремной психологией и полагает, что, хотя и в меньшей степени, чем у политических, но и у уголовных такое распространение чтения связано с тюремной скукою. Может быть, именно для того, чтобы бороться с этою скукою, заключенный, перечитав доступные ему книги тюремной библиотеки, предпочитает второй и третий раз перечитывать уже прочтенного им автора, нежели томиться от этой скуки. Факт такого многократного перечитывания книг после того, как довольно обширная по своему составу книг тюремная библиотека вся была перечитана в короткий срок, отмечает один из авторов, наблюдавших за тюремною жизнью. Результатом такого усиленного обращения книг среди тюремных читателей и бывает та, по словам Осоргина, «ужасная» внешность книг тюремной библиотеки, когда приходится думать не о том, чтобы не испачкать книгу, а о том, как бы не испачкать хлеб; ложку, нож о книжку».

В тюрьме читают не только больше, но, вместе с тем, и иначе, чем на свободе.

Характеризуя отношение политических заключенных на Каре в книге, Геккер говорит о жадности и нетерпении, с которыми набрасывались на библиотеку новички, прибывшие из других тюрем. В одном из наших первых очерков мы уже говорили о составляемых арестантами так называемых «тюремных календарях». Нередко составлялись календари и тюремного чтения: круг чтения распределялся на все время заточения с таким расчетом, чтобы пройти намеченный курс и приобрести за это время желаемые знания.

При таких условиях чтение, не переставая быть средством развлечения, становится, вместе с тем, обязательною работою. Работа эта приятная, и процесс чтения растягивается. Спешить здесь не приходится и, может быть, не будет преувеличением сказать, что в тюрьме, больше, чем где-нибудь, книга избавлена от обидного для нее только просматривания, беглого перелистывания, поверхностного и скачущего через несколько страниц ее чтения. Нет, здесь продумано и прочувствовано «так много, как много можно продумать и прочувствовать, только будучи наедине с книгами, вне всяких «отрезвляющих» и отвлекающих житейских впечатлений»[63].

Тюрьма создает для книги такую обстановку, что влияние прочитанного увеличивается во много раз больше, чем на воле. Часто книга захватывает читателя всецело, с такою невероятною силою, какой не имела, не имеет и никогда не будет иметь то же самое произведение автора на свободе.

Вот почему лучшие гимны, пропетые книге, пропеты ей тюремными заключенными. Новорусский называет чтение в крепости и библиотеку «главным жизненным нервом, поддерживающим в заключенных душу живую и спасающих их от окончательного душевного разложения». Вспоминая свое настроение, с которым она читала (книжку Янжул) в тюрьме, В. Н. Фигнер признает, что в такое восторженное состояние можно придти только в засушивающей атмосфере заточения[64].

Особенно характерным примером силы душевного потрясения, вызванного чтением в тюрьме, является свидетельство Александрова о впечатлении, произведенном на него прочтением в его одиночной камере стихотворения П. Я. «Юность». К первым строфам стихотворения он отнесся холодно, но, по мере дальнейшего чтения, волнение возрастало и чуть не разразилось истерикой. Автору воспоминаний пришлось через 17 лет перечесть вновь это стихотворение на свободе. Перечитывая его, он не понимал, почему был так потрясен им при чтении его в тюрьме, и признается, что не поверил бы силе полученного впечатления, если бы этот факт не был им своевременно записан[65].

Еще давно Достоевский отмечал, что трудно дать отчет «о том странном и волнующем впечатлении», которое произвела в нем первая прочитанная в остроге книга после того, как он несколько лет провел без чтения. Пред ним встала ярко и светло его прежняя жизнь. Он старался угадать по прочитанному, много ли он отстал от этой жизни, какие вопросы занимают теперь общество? Конечно, в этом случае сила тюремного чтения увеличивалась долгим перерывом без книг. Здесь должно было происходить то, что замечал в психологии читателя Анский, говорящий об особой силе впечатления от чтения научившимся грамоте первой книги или от чтения вслух неграмотным первой книги. Если первая книга в месте заключения производит колоссальное впечатление, то оно неестественно велико и впоследствии от чтения других книг.

Примеры, которые мы приводили до сих пор, относились к интеллигентному читателю в тюрьме. В наших предшествующих очерках нам часто приходилось отмечать могущественное влияние тюрьмы как на интеллигентного, так и на неинтеллигентного обитателя мест заключения. Различны не столько переживания того или другого, сколько внешние формы проявления этих переживаний. В психологии тюремного чтения должны сильнее сказываться особенности принадлежности читателей к той или другой группе по его интеллектуальному развитию. Но и здесь приходится отметить некоторые черты сходства переживаний, и, прежде всего, ту радость и счастье, которое несет с собою книга и для неграмотных.

Чтобы уяснить себе поистине громадные размеры радости неинтеллигентных заключенных от чтения книги, надо пересмотреть страницы воспоминаний тюремных учительниц и, вообще, тех, кому пришлось наблюдать картины чтения вслух в общих камерах тюрьмы. Тут нет разногласия: в один голос все говорят о потрясающем впечатлении, какого не дает чтение на свободе. Хотел бы я знать, видела ли история народного просвещения, вообще, и история так называемых народных чтений, в частности, картины бешеного восторга, охватившего слушателей Мельшина при чтении им первой книги «Братьев-разбойников» Пушкина: каторжане от восторга пустились в пляску, и чтецу стало стыдно и за Пушкина, и за себя… Таких эффектов чтения не видела свобода. Совершенно иная картина описывается тюремной учительницею (она начала свои чтения с отрывка из рассказа Сенкевича: «Камо грядеши»): глубокая и долгая тишина по окончании чтения прерывается сначала Сдельными восклицаниями, сливающимися затем в один общий гул выражения радости и благодарности. Характеризуя отношение слушателей, учительница говорит о «жадности», с которою воспринималось это первое чтение. Критики здесь еще не было совсем. Она появилась и развилась лишь позднее. У этого же автора находим описание впечатления, вызванного чтением комедии Островского: «Не так живи, как хочется»: от избытка радости… хохот не умолкал ни на одну минуту. Слушатели были так возбужденно настроены, что даже такой пустяк, как выражение: «кошку в лапти обувать, да за вами посылать!», вызывали припадок такого искреннего, здорового, беззаботного, неудержимого хохота, какого давно не знали заключенные.

И всегда и во всех тюрьмах даже неопытный чтец оказывался в силах овладеть аудиторией, вызывая в ней и бурный смех, и глубокие симпатий, и заставляя ее иногда с затаенным дыханием следить за развитием основной мысли рассказа.

Характерною особенностью чтения в тюрьме является высокая степень напряженного внимания. Мы уже говорили, что от обидного просматривания книга избавлена в тюрьме больше, чем где-нибудь: как она ни мало интересна, как мало ни дает она читателю, она интереснее тюремного однообразия и дает больше, чем камера.

Внимание к читаемому приводит к развитию критики. В местах заключения нет так называемого «механического чтения»: чтение там нередко напряженная работа мозга. Читатель-узник обыкновенно превращается в критика. Он не только читает, но, говоря словами Новорусского, «по косточкам разбирает читаемого автора».

О распространенности фактов превращения тюремного читателя в критика можно судить по тем надписям, которыми покрываются книги из тюремных библиотек. В то время, как в иностранной литературе имеется обширный труд Ломброзо, переведенный на несколько иностранных языков, представляющий собою очень полное собрание надписей заключенных на стенах тюрьмы и книгах из библиотек различных мест заключения, в нашей русской литературе специально этому вопросу была посвящена недавно опубликованная статья в сборнике «Каторга и ссылка»[66]. Впрочем, сведения об этих надписях встречаются в некоторых мемуарах о тюремном заключении и особенно у Осоргина, но они носят разрозненный и случайный характер. К сожалению, названный труд Ломброзо и скромные материалы русской литературы остаются неиспользованными криминальной психологией ни для изучения психологии наказания, ни для исследований в области характеристики самого преступного мира. Мы уверены, что быстро развивающаяся криминальная психология вынет из-под спуда этот интересный материал и сумеет его использовать. Я лично с моими учениками делал попытку собирания надписей в апреле 1917 г., преимущественно, в камерах смертников Московской Таганской тюрьмы, и летом этого года знакомился с надписями на книгах из библиотек Таганского и Сокольничего исправительных домов и женской Новинской тюрьмы, но обе эти попытки были самых скромных размеров[67]. Однако, как ни были они скромны по их размерам, они показали нам, что, несмотря на строгие запрещения делать таковые надписи, они постоянно делались и не исчезли даже и теперь с допуском в названные места заключения газет, с устройством в них спектаклей и концертов. К сожалению, в Таганском исправительном доме, где мы нашли более всего надписей, как раз перед нашим обследованием там были сожжены старые книги, бывшие в долгом употреблении и, конечно, имевшие большое количество надписей. Таким образом, мы не успели их использовать.

Особенно отмечаем, что автор названной статьи в сборнике «Каторга и ссылка» и Осоргин подчеркивают большой интерес и значение этих надписей. Это указание, идущее от самих бывших заключенных, для нас очень ценно: надписи на книгах материал, ждущий своего исследователя. Нам даже кажется, что первый из названных авторов недооценивает его, когда говорит, что часть надписей «совершенно ничего не говорит». Таковы, по его словам, надписи с названием книги, фамилии автора или своей, адреса тюрьмы и т. п. Такие «ничего не говорящие» надписи редко встречаются на книгах вне тюрьмы, хотя надписи, вообще, распространены и на книгах публичных и общественных библиотек. Бессодержательность этих тюремных надписей говорит о бессодержательности самой жизни в местах заключения, заставляющей арестантов от скуки выводить лишенные содержания или смысла слова. Нам бросался в глаза почерк таких, лишенных смысла надписей: было видно, что они писались старательно, не спеша. Арестант писал свою фамилию не обычным своим росчерком, а именно «выводил, вырисовывал» ее. Может быть, такого происхождения была обнаружена нами в апреле 1917 г. и скопированная надпись в той камере Таганской тюрьмы, где отбывал свое наказание председатель первой Государственной Думы, профессор С. А. Муромцев: на внутренней стороне двери сохранились следы начальных букв фамилии Муромцева. Я вполне допускаю, что эта надпись вырезана собственною рукою носителя этой фамилии. Для меня нет ничего удивительного, что крупнейший общественный деятель и ученый был занят в своей одиночной камере таким «почтенным занятием». Впрочем, может быть, он справедливо хотел украсить тюремные стены, как скрижали истории политической борьбы, своим именем?

В нашем настоящем очерке мы воспользуемся только теми из надписей на книгах, которые дают нам материал о чтении в тюрьме.

Некоторые из них прямо признают, что читатель внимательно прочел книгу (на книге «Убийство Маргариты Орсей»): «Прочел с особым вниманием в день пасхи 10 апреля 1922 г., в три дня», подпись читателя; «эту книгу читал я прилежно» («Россия и папский престол») или на соч. Станюковича «Равнодушные»: «…прочтена вся мною…».

Что касается надписей критического содержания, то их очень много. Осоргин даже считает возможным говорить, что «оценка дается каждой книги» из тюремной библиотеки: «очень хорошо», «хорошая книга (для того), кто читает со вниманием», «все это неправда написана», «ничего не стоит», на книжке Метерлинка «Синяя птица»: «пора бы убрать эти дрянные книжки», на книге о докторе Гаазе, которого воскресил в память потомства А. Ф. Кони: «книжка очень хорошая», «дивная книга», «кому бы ни было, советую прочесть: клевая (хорошая) вещица». Не ограничиваясь общей оценкой книги, читатель выражает своей «резолюцией» благодарность автору: на книге Войтинского «За железной решеткой»: «кто эту книгу написал, вечную жизнь бог ему дал, и честь и слава его уму и эти, слова будут ему… Я его сердечно благодарю за эту книгу» или на рассказе Леонида Андреева о семи повешенных: «за рассказ о семи повешенных я вас сердечно благодарю. Страдания их сожалею. Мучительная это смерть, друзья».

Большею частью, вся критика прочитанной книги и сводится к этой краткой оценке: «книга очень хороша, советую прочесть» или «ничего не стоит» и т. п. Мотивировки, почему плоха, чем хороша, обыкновенно не бывает. Для подробной рецензии часто нет свободного места, и уголовный читатель не способен на мотивировку той оценки всей книги, которую он дает на последней странице или даже на переплете. Те отдельные места, которые критик должен был бы отметить в своей рецензии, как слабые, или, наоборот, особенно удачные, критикуются тюремным читателем тут же на полях похвалою или бранью: «чепуха», «молодец», «дурак» и т. п. Обилие таких отзывов, отмечаемое Осоргиным и автором статьи в сборнике «Каторга и ссылка» свидетельствует как о внимательности тюремного читателя, так и о своеобразном критическом отношении к читаемому. В том, что эта краткая похвала и брань исходит чаще всего от малограмотного читателя, трудно сомневаться: как ни кратки даваемые оценки и делаемые на полях замечания, видно, что их авторы не из числа интеллигентов: «Это он нарочно улещивает, обманет, подлец», «я бы ему задвинул»…

Как ни захватывает в тюрьме чтение, арестанту часто очень трудно забыть, что он находится в заключении. Там, где мир сужен до размеров общей или одиночной камеры, невольно напрашиваются сравнения описываемых картин, образов, типов с тем, что тесным кольцом окружает заключенного. Арестант, прочитавший в рассказе Мих. Альбова описание смерти, останавливает свое внимание на словах: «это теперь забвение глубокое… какое бывает лишь в настоящей могиле», и пишет на полях: «это глубокое и полное забвение найдешь только в могиле и одиночной камере Таганской тюрьмы». На рассказе Достоевского «Игрок» надпись по поводу распространенной в тюрьме карточной игры: «прошу я господ читателей обратить внимание, как портит культура и цивилизация». Ну, там культура и цивилизация виноваты, допустим, а в тюрьме что? Дикость, невежество и отсутствие впечатлений. «Это про Ваську Калитина написано. Беспременно он, больше некому». Осоргин приводит длинный ряд выписок с полей книги Поля Бурже «Космополит». Какой-то читатель нашел сходство героя романа с самим собою. Что бы ни говорил, что бы ни думал герой, читатель отмечает на полях: «и я также», «и я люблю эти парадоксы», «увы, когда-то и я рассуждал с собою», «моя привычка» и т. д. Это «и я» идет на протяжении всей книги. Какой-то другой читатель, раздраженный этими надписями, не выдержал и написал: «вот проклятый идиот, который портит книги». Другой прибавляет: «вообще глупо пачкать книги, но пачкать их подобной непрошенной и бессмысленной критикой — глупо в квадрате». Далее следуют надписи: «вполне согласен», «и я вполне согласен», «согласен».

Как ни бессмысленна та или другая критика на тюремных книгах и как ни резки протесты против «пачкания» книги надписями, тюремный читатель не может отказаться ни от критики, ни от надписей вообще. Это свыше его сил. Его не останавливают ни дисциплинарные наказания, ни призывы самих заключенных. Призывы «не пачкать» книгу надписями выливаются в одну, доступную арестанту форму в те же самые надписи на книгах, в то же самое пачкание. Многим известно, что в тюрьме чрезвычайно распространено занятие поэзией. Древнеримская поговорка говорила: «Поэтом не делаются, а родятся», но тюрьма превращает многих из своих невольных обитателей в «поэтов». Кажется, отказаться от «стихосложения» и исписывания книг из тюремной библиотеки произведениями тюремной музы так же трудно, как отказаться от критики: «Каждый Митрофанушка воображает себя талантом и портит книги… Купил бы тетрадь, да и писал бы до пота лица, а то лезешь со свиным рылом А-ля-поэты». Так писал тюремный читатель, «пачкая» книгу и критикуя на этот раз прочитанное им тут же стихотворение другого заключенного. Критиков в тюрьме, кажется, еще больше, чем поэтов. Почему? В библиотеке Таганской тюрьмы на «Истории одной жизни» Вербицкой тюремный читатель подчеркнул слова автора: «От хорошей жизни в критики не пойдешь», и написал на полях: «Поэтому и Белинский не от хорошей жизни стал критиком». Мы скажем: не от хорошей жизни тюремный читатель становится критиком: он становится им от тюремной тоски, не по доброй воле, а из-под палки всего тюремного режима. Беда в том, что этот режим сумел даже книгу сделать средством разврата. Нам уже приходилось в нашем очерке о половой жизни в тюрьме отмечать, что даже такие слова в книгах, как «чулок», приводят тюремного обитателя в половой экстаз. Самую циничную надпись, показывающую, какой эффект произвело чтение, мы нашли на томе Соловьева «История России в царствование Петра II и Анны Иоанновны». Тюремный критик приглашает читать эту книгу и обещает читателю, что это сочинение произведет непременно у него тот же самый грязный эффект, который произошел у него…

Это психологическая особенность чтения в тюрьме. Здесь самый подход к книге иной, нежели на свободе. Тюремный читатель видит в книге не только, что там написано, но и то, чего там совсем не написано. Мелочь, на которую обыкновенный читатель не обращает никакого внимания, вырастает до серьезных размеров, лишь бы она удовлетворяла затаенному желанию заключенного.

По этой же причине религиозные книги совсем не производили тех результатов, на которые надеялись чины тюремной администрации и наделявшие ими арестантов члены разных религиозных обществ. Новорусский указывает, что выносили из чтения религиозных книг шлиссельбургские узники. Это было совсем не то, что выносили оттуда живущие на свободе «благодушные мирные обыватели, жизнь которых хорошо смазана житейскими благами и течет гладко и елейно». Узники искали и находили в Библии борьбу с беззаконием и неправдою, находили образы энтузиастов, готовых на мученичество, возвышавших свой голос, полный негодования и обличения; находили примеры, когда к израильским царям и царицам, в случае нужды, применялась очень крутая расправа. Наивные же детские сказания «духовно-нравственного назидательного чтения» давали обильный материал для критики и самого веселого вышучивания. Точно так же обстояло дело и с чтением Библии уголовным каторжанам сибирской тюрьмы. По словам, Мельшина, уже через час после начала чтения многие храпели. Было и вышучивание. Так, один из слушателей много смеялся по поводу рассказа об оскорблении жителями Содома и Гоморры ангелов, и «от души жалел, что его самого там не было». Критикуя ветхозаветное «око за око, зуб за зуб», заключенные говорили Мельшину, что «это не по нашему времени»: по-моему», говорил один из них, «за око надо два ока и за зуб все зубы». Поскольку в тюрьме развит критицизм и поскольку арестант берется за книгу только потому, что другой книги не дают, иного отношения к книгам «духовно-нравственного и религиозного содержания» и не может быть.

Тот же цитируемый нами Новорусский прекрасно обрисовывает переживания политических заключенных Шлиссельбурга при чтении ими книг исторического содержания. Позволяем себе целиком привести эти яркие строки: «… С какою затаенною страстью предавались мы изучению исторических сочинений! С каким жгучим чувством не простой научной любознательности, а с чувством почти религиозного верования отыскивали мы в книге все, что могло служить, хотя бы косвенным, хотя бы отдаленным аргументом в пользу того, что все-таки земля вертится, что прогресс идет вперед, с неодолимою настойчивостью разрушая все преграды, и что все-таки все народы всегда, в конце концов, завоевывают себе свободу и перестают считать преступлением стремление к ней и борьбу за нее».

Таково было настроение шлиссельбургских узников при чтении ими книг исторического содержания. «Дистанция громадного размера» между этим настроением и настроением того уголовного арестанта, который в своем состоянии полового возбуждения, вызванном в нем чтением тома истории Соловьева о царствовании Петра II и Анны Иоанновны, поведал нам гнуснейшею надписью на этой книге. Но не приходится доказывать, что оба настроения вызваны чтением именно в тюрьме, и что на свободе их может испытывать разве только читатель, психически ненормальный — политический маньяк, в первом случае, и эротоман во втором.

Автор статьи «Грамота и книга на каторге» делится своими впечатлениями о размерах спроса каторжниками книг разного содержания. Он не сообщает сведений о возрасте, бывшей профессии, образовании читателей-заключенных, как это делают приведенные нами выше материалы анкеты читательских интересов красноармейцев. Припомним, что у красноармейцев спрос на книги о любви был наивысший в самом молодом возрасте 16–20 лет, падал у 21–24-летних, еще ниже спускался у 25–28-летних и достигал минимума у лиц в возрасте 29–40 лет. Возраст каторжан должен быть в среднем более 30 лет, а у многих он старше 40 лет. Тем не менее, самыми ходовыми книгами в тюрьме были книги о любви, о женщине или, вернее, книги с такими названиями и, особенно, как говорит фабричный, о женщинах, не совсем добродетельных, в Арцыбашевском духе, с порнографическим оттенком. На книги же по половому вопросу приходилось устанавливать очередь.

Большим успехом в тюрьме пользовались «путешествия, фантазии, грезы, сказки». Для читателя из народа увлечение сказками совсем необычно. Но мы уже знаем, какую громадную роль играет в тюрьме фантазия. Скудная впечатлениями, однообразная жизнь в остроге вызывает спрос на фантастические рассказы и сказки.

Сравнительно много читались книги юмористического содержания. Кстати, автор цитируемой статьи, постоянно объясняющий тот или другой спрос на книгу тюремной психологией, приводит пример, когда юмористический рассказ вызвал большой успех в тюрьме: над ним вволю смеялись. На воле же он оказался слабым.

Постоянно спрашивались книги с картинками. «Картинки, иллюстрации, говорит автор, заменяют волю, природу», т. е. дают ему те впечатления, которые отняла у него тюрьма, превратив его как будто в слепого и глухого.

«Библиотека в тюрьме» это звучит в устах тюремщика очень гордо. «Книгу арестанту» такой клич либеральных тюрьмоведов. Но поскольку они сами же строят все выше и выше тюремные стены или считают святотатством всякую попытку поколебать эти стены, они не дают книге возможности достичь ее назначения. Они мешают ей и служат как раз тому делу, против которого борется книга.

Социальные факторы преступности

В настоящем выпуске нашей работы мы поставили своею целью дать очерк развития идеи о влияниях социальной среды на преступность и исследовать значение тех социальных факторов, изучению которых посвящен положенный нами в основание нашей работы труд итальянского криминалиста социалиста Колаянни (Colajanni: La Sociologia criminale, Catania 1889).

Из двух томов «уголовной социологии» Колаянни — первый содержит общую критику учения уголовно-антропологической школы, a второй, имеющий для нас наибольшее значение, рассматривает влияние различных факторов. В нашем изложении мы следовали схеме, принятой Колаянни, и поэтому ограничились рассмотрением лишь тех причин преступности, которые он исследовал.

Глава I. Метод и содержание науки уголовного права

Последние тридцать лет в истории науки уголовного права — период едва ли не самый интересный за все время существования уголовного права. За такой сравнительно короткий промежуток времени, как три десятилетия, протекшие с половины семидесятых годов XIX века, возникают в области науки уголовного права одно за другим новые направления, антропологическое и социологическое, резко отличающиеся от старого, так называемого классического. Эти годы, протекшие после появления знаменитого труда профессора Ломброзо о преступном человеке, становятся для криминалистов годами безостановочной и живой борьбы направлений: быть криминалистом и не быть борцом в этой борьбе, где решались вопросы о методах, содержании и самом существовании того или другого течения было невозможно. И по мере того, как все больше и больше разгоралась борьба и на месте прежнего сравнительного согласия и мира вырастала рознь между криминалистами, как представителями различных направлений, росло их стремление к общению друг с другом: они уже не могли довольствоваться разрушением оспариваемых теорий лишь из-за стен своих кабинетов: для них, главным образом, вследствие обращения их к новому позитивному методу изучения, стала настоятельной нужда в обмене живым словом, в конгрессах и ученых криминалистических обществах. Так, организуются конгрессы уголовно-антропологические, местные и общие съезды Международного Союза криминалистов; вопросы науки уголовного права, расширенной в своем объеме, становятся предметом обсуждения также на конгрессах представителей других знаний, сближенных отныне с чуждавшейся их ранее наукою уголовного права[68].

Новые течения криминалистической мысли пробуждают интерес к себе в самом обществе среди лиц, стоящих за пределами специальности криминалиста: так Международный Союз Криминалистов к концу уже первого года своего существования привлекает к себе свыше 300 членов из более чем двадцати государств, a в настоящее время насчитывает свыше 1200 членов из профессоров, адвокатов, юристов, социологов, медиков, тюремных чиновников и др. Одновременно с этим появляется много новых журналов, посвященных специально вопросам уголовного права. Так, возникают в Италии: «Archivio di psichiatria, antropologia criminale e scienze penali» с 1880 г., «Scuola Positiva» с 1891 г.; «l’Anomalo» с 1889 г.; «Rivista penale e sociologia criminale» с 1900 г.; в Швейцарии с 1888 г. — «Schweizerische Zeitschrift für Strafrecht», во Франции с 1886 г. — «Archives d’anthropologie criminelle et des sciences penales»; в Германии с 1881 г. — «Zeitschrift für d. gesam. Strafrechtswissenschaft»; с 1889 г. — «Archif für Kriminalanthropologie und Kriminalistik»; в России — «Вестник Психологии, криминальной антропологии и гипнотизма» с 1904 г.

Но последние тридцать лет интересны не только оживлением в сфере научной теоретической мысли криминалиста, но и творческою работою в области уголовных законодательств большинства государств. Давно состарившиеся уголовные уложения, остававшиеся без коренных изменений в продолжение многих десятков лет, пересматриваются за этот промежуток времени почти повсеместно; всюду закипает, при деятельном участии криминалистов, работа по созданию новых кодексов; одно за другим издаются уголовные уложения Венгерское, Нидерландское, Бразильское, Итальянское, Финляндское, Болгарское, Гватемальское, Русское, Норвежское и др. Если в некоторых государствах, как, например, во Франции или Бельгии, продолжают оставаться в силе уголовные законодательства более раннего времени, то и они обновляются введением в них многих новых институтов (условное освобождение и осуждение во Франции и Бельгии, защита на предварительном следствии во Франции, закон о реабилитации в Бельгии и мн. др.)[69].

Такие почти повсеместные реформы, вызванные общим убеждением в непригодности старых, отживших свое время кодексов, должны были также влиять на оживление работы криминалистов-теоретиков: их критическая мысль должна была стать не только разрушающей, но и созидающей силою и, под шум ломки старых законодательств с их тяжеловесными уложениями, должна была производиться выработка для новых кодексов новых оснований, отвечающих новым требованиям времени. Работа вообще не легкая, была тем более трудна, что между старыми уложениями и новыми требованиями часто была широкая и глубокая пропасть. Но с жаром и энергией, свойственными молодости, обрушиваются новые направления на вековые устои нераздельно и долго господствовавшей старой школы; они решаются оспаривать положения, казавшиеся еще недавно всем бесспорными, отрицать принципы, ставшие священными и противопоставлять идеалам, внушавшим многим уважение к себе уже в силу одной преклонной старости, свои новые требования, часто прямо противоположного характера. Бывший профессор С.-Петербургского университета, В. Д. Спасович, оставивший в шестидесятых годах свою кафедру, признавался, что «тогда он не поверил бы, что раздадутся на Западе и найдут последователей и у нас суждения, совсем противоположные тому, что было принято считать непререкаемыми аксиомами и прямыми выражениями человечности и христианского духа»[70].

Откровенное признание В. Д. Спасовича должны бы разделить и другие криминалисты конца шестидесятых и начала семидесятых годов. Но что произошло в области науки уголовного права, было не эволюцией, последовательные этапы которой всегда возможно предвидеть, a неожиданно разразившейся революцией и надо было быть пророком, чтобы предугадать новые требования, заявленные сторонниками новых учений. Сила, которая произвела всю эту «великую революцию» в уголовном праве, известна под скромным именем «позитивного метода», «метода опыта и наблюдения».

Характерною чертою старого или классического направления был его юридический или логический метод, т. е. изучение преступления и наказания только как «понятий», причем эти понятия исследуются и устанавливаются «под государственно-правовым углом зрения»[71].

В науке уголовного права этот метод долго был смешиваем с метафизическим. Характерною чертою последнего была его вера в непоколебимую правильность некоторых положений, служивших для него основными, т. е. тем фундаментом, на котором воздвигались при его помощи криминалистами различные системы уголовного права. В первые времена науки уголовного права такими истинами были положения римского права, когда в трудах по уголовному праву доказательность правильности того или другого положения ставилась в зависимость от большего или меньшего количества цитат. Позднее, в средние века, в основание криминалистических учений были положены религиозные требования, принципы господствовавшего вероучения и, наконец, с конца XVII века они уступили свое место гуманным началам естественного права в трудах Христиана Томазия, Беккария, Пуффендорфа, Вольфа и др. Провозгласив, что преступник такой же человек, как и непреступный, школа Беккария потребовала во имя равенства всех перед законом — равенства наказания, во имя гуманности — отмены смертной казни и смягчения всех наказаний, во имя справедливости — суда гласного и независимого, и слова эти «равенство, справедливость и гуманность», провозглашенные впервые в век господства бесчеловечной жестокости, стали с тех пор для гуманитарной классической школы уголовного пряна ее девизом в борьбе с преступностью.

Обращаясь к характеристике логического метода в науке уголовного права мы должны отметить почти полное игнорирование криминалистами классиками этого важного вопроса: громадное большинство их обходит его молчанием или ограничивается самыми короткими замечаниями. Лишь в самое последнее время замечается пробуждение внимания к нему, особенно в науке государственного нрава и социологии, но появились также работы, посвященные ему, и в криминалистической литературе[72]. Наиболее яркую характеристику логического (иначе называемого дедуктивного, юридического или догматического) метода мы находим у Laband’a и у его критика Deslandres[73]. Дедуктивный метод в праве характеризуется полным отвлечением от всех сторон жизни, кроме юридической: объектом изучения должно быть право и только право, взятое в его изолированности, вне его соприкосновения с экономическими, общественными и всякими другими отношениями живой действительности. 1) Анализ существующих юридических отношений, 2) точное установление юридической природы этих отношений, 3) отыскание более общих правовых понятий, которым подчинены эти отношения и 4) развитие вытекающих из найденных принципов последствий — вот что составляет по учению Лабанда и вместе с ним и других сторонников дедукции содержание дедуктивного метода. Главным недостатком такого способа изучения права является постановка его в состояние полнейшей изолированности от других явлений жизни: такое состояние является фикцией и приводит к логически может быть и правильным, но несогласным с действительностью и потому совершенно ошибочным выводам.

Такое учение приводит с одной стороны к признанию господства формы над содержанием, a с другой, как указывает проф. П. И. Новгородцев дает нам построения, относящиеся не к миру действительности, но к области желательного с точки зрения власти, к области требований государства[74]. В частности, следовательно, юридический метод в науке уголовного права, состоит в оперировании, по указанным выше правилам, над совокупностью юридических норм уголовного права, или, как говорит Набоков, для науки уголовного права преступление и наказание — лишь понятия, а не явления общественной жизни, какими они являются для уголовной социологии[75]. Но дело в том, что эти понятия уголовного права не остаются лишь на страницах учебников и монографий по уголовному праву, но применяются к явлениям общественной жизни и при таком положении вопроса они никоим образом не должны и не могут оставаться лишь тем или другим дедуктивным выводом или мертвыми текстами и формулами и превращаются в явления живой действительности, в факты общественной жизни.

Этим объясняется, что сторонники строго юридического метода не могли, как мы увидим ниже, оставаться в своих работах на почве одной дедукции и, не смотря на свои заверения, что метод наблюдения не приложим к уголовному праву, сами часто пользовались им.

Опытный или индуктивный метод, противополагаемый дедуктивному, явился прямым следствием развития наук о природе и наблюдения ее законов. Основателем индуктивного метода считается одними Франциск Бэкон, лорд Верулмский, а другими монах Рожер Бэкон (1214–1292 гг.), но несомненно, что многие еще ранее Франциска Бэкона высказались в защиту метода опыта и наблюдения, как единственного пути к истине (Леонардо да-Винчи 1452–1519 гг., Коперник 1473–1543 гг. и др.).

Сущность индуктивного метода состоит, как ее определял Ф. Бэкон, в собирании фактов, где есть налицо исследуемое явление и где его нет вопреки ожиданиям; эти факты должны быть располагаемы систематически и вытекающие из их наблюдения-предположения о причине явления должны быть проверены на опыте. Таким образом, вместо познания сокровенной сущности вещей Бэкон считал необходимым довольствоваться определением законов причинности явлений. Учение Ф. Бэкона об индукции подробно и блестяще разработал его знаменитый соотечественник Д. С. Милль.

В основу опытного метода Д. С. Милль положил, во-первых, отыскание (наблюдения) в природе и во-вторых искусственное создание (опыт) исследуемого случая. Тот и другой путь представляется Миллю одинаково ценным, как одинакова «ценность денег, все равно получены ли они по наследству или же приобретены лично». Различие между ними лишь практического свойства: опыт дает возможность производить такие сочетания различных обстоятельств, которые было бы трудно или нельзя найти в природе в той их обособленности и чистоте, в какой мы получаем их при опыте.

Методы опытного исследования Д. С. Милль сводит, как известно, к методу сходства, методу разницы, методу остатков и методу сопутствующих изменений. Но создав учение об экспериментальном методе, Милль объявил его неприменимым к общественным наукам, которые должны, по его мнению, пользоваться дедукцией. Такое утверждение Милля в настоящее время является по общему признанию неправильным: целая плеяда ученых, a в числе их Лаплас и современники Д. С. Милля, основатели моральной статистики, Кетле и Герри, потребовали применения и к общественным наукам метода опыта и наблюдения. Правда, что опыт искусственный весьма ограничен в области социологии и многих других общественных наук, но метод наблюдения, вопреки утверждения Милля, вполне приложим и к этим наукам. Так, например, Милль полагает, что метод разницы не может применяться в общественной науке уже потому, что невозможно найти два народа одинаковые во всех обстоятельствах кроме одного, исследуемого нами. Но переводчик Милля г. Ивановский и Минто правильно указывают, что для приложения метода различия «достаточно просто двух фазисов одного и того же случая»: например для экспериментального исследования нового закона и его значения надо лишь обратиться к исследованию общества за время до введения и после введения нового закона[76]. Точно также Милль находит, что метод сопутствующих изменений не доказателен в общественных науках на том основании, что каждый социальный факт находится под влиянием бесчисленного множества причин и мы не можем поэтому относить изменения факта к действию какой-нибудь одной причины. Но Дюркгейм опровергает эти замечания Милля: параллельность изменений двух явлений, если только она констатирована в достаточном числе разнообразных случаев, доказывает причинность этих двух явлений. «Правда, говорит Дюркгейм, законы, добытые этим методом, не всегда представляются сразу в форме отношений причинности. Сопутствие изменений может зависеть не от того, что одно явление есть причина другого, a того, что оба они следствие одной и той же причины, или от того, что между ними существует третье промежуточное, но не замеченное явление, которое есть следствие первого и причина второго. Результаты, к которым приводит этот метод должны быть, следовательно, подвергнуты толкованию… Метод пригодный для этого следующий: сперва надо искать дедуктивным путем: каким образом один из двух членов отношения мог произвести другой; затем, надо постараться проверить результат этой дедукции при помощи опытов, то есть новых сравнений. Если дедукция возможна и поверка удалась, то доказательство можно считать оконченным»[77].

Д. С. Милль выходил таким образом из предположения, что науки различаются между собою своими методами, что в то время как одни должны пользоваться индукцией, другие не должны сходить с почвы дедуктивного мышления. Эти положения английского философа перешли и в нашу науку, и до половины семидесятых годов XIX века криминалисты продолжали считать их бесспорными истинами и оставались сторонниками самой строгой дедукции. Лишь тридцать лет тому назад начинается в науке уголовного права новое течение и позитивный метод получает применение в трудах уголовно-антропологической школы в Италии, назвавшей себя в отличие от классической школы по своему опытному методу «позитивной школою уголовного права». Этот новый позитивный метод состоял в наблюдении за соматическими и физическими особенностями преступника, как причинами преступности: измерение, взвешивание, наблюдение были провозглашены сторонниками новой школы отныне единственными способами узнать верный путь борьбы с преступностью. Преступление было объявлено таким же естественным явлением, как рождение и смерть и при том свойственным не только человеку, по и другим представителям животного и даже растительного царства. При таком взгляде на преступление и на преступника вопрос о требованиях справедливости. так волновавший сторонников классического направления b их борьбе с преступностью путем наказания, должен был отпасть сам собою. Но с таким положением не могли примириться сторонники старой школы и вопрос о методах науки уголовного права должен был стать основным пунктом разногласия последователей Ломброзо и его противников. «Логика и т. н. здравый смысл», писал Ломброзо в разгар спора с классиками, самый страшный враг великих истин… при помощи силлогизма и логики вам докажут, что солнце движется, a земля неподвижна, что астрономы ошибаются»[78]. Ha это категорическое утверждение противники Ломброзо отвечали не менее категорическим утверждением, что «наибольший вред». принесенный науке новою школою состоит именно в ошибочности ее метода, что между наукою уголовного права и естественными науками существует глубокое различие что новаторы преувеличили роль позитивного метода и сошли т. о. с верного пути[79].

Сторонники дедуктивного метода, противники уголовно-антропологической школы, указывали в своих возражениях главным образом на то, что искусственный опыт, употребительный в области естественных наук, почти невозможен в области нравственных наук. Но при этом упускалось из виду, что это возражение направляется не против позитивизма в науке уголовного права, a лишь против одного из видов позитивного метода, так как в понятие последнего входит не только производство искусственных опытов, но и вообще наблюдение, т. е. собирание по известной системе фактов действительности. Такое наблюдение, практиковавшееся уже первыми сторонниками уголовно-антропологической школы, стало преимущественно употребительным методом у позднейших сторонников той же школы и, особенно, у последователей социологического направления в нашей науке. Пользование этим методом облегчается с каждым годом, по мере быстро идущего вперед развития статистики и накопления богатого и разнообразного цифрового материала. Но несомненно, что противники позитивного метода неправильно уменьшают роль и значение опыта в науке уголовного права: к опыту в сфере уголовного права прибегали и им пользуются и криминалисты теоретики, и различные законодательства. Так, в виде примера можно указать на Эльмирскую реформаторию, которая была опытом новой борьбы с преступностью; в самой реформатории были произведены доктором Вей давшие блестящие результаты опыты над арестантами и с тех пор предложенный этим доктором способ исправления преступников вошел в употребление не только в Эльмирской, но и в других реформаториях[80]. Точно также Прусское законодательство в виде опыта ввело условное осуждение в форме условного помилования. Тард предлагал отменить в виде опыта смертную казнь в тех государствах, где она существует и т. д.

В настоящее время вопрос о методах науки уголовного права уже не имеет того острого значения, какое он имел при первых шагах уголовно-антропологической школы: преувеличения и крайности, неизбежные при появлении всякой новой доктрины и борьбе ее со старою, всегда с течением времени сглаживаются, уступая место новым теориям, часто именно того эклектического характера, против которого обыкновенно борятся вначале с одинаковою силою сторонники старых и новых течений[81]. Но редко эклектизм занимал свое место с большим правом, чем в данном случае.

В самом деле, было бы большою ошибкой настаивать, что тот или другой метод должен составлять исключительную принадлежность науки уголовного права и что только этим методом и должна пользоваться эта наука. Как бы не определялись задачи науки уголовного права, согласно ли учения классиков, антропологов или социологов, эти задачи несомненно возможно решить различными способами, идя к ним различными путями. Если даже стоять на определении науки уголовного права как чисто юридической науки, имеющей предметом своего изучения преступление и наказание как чисто юридические явления, то и в этом случае метод наблюдения имеет для нее громадное значение, например, при оценке различных наказаний, как средств борьбы с преступлением. Когда абсолютные теории в доктрине классического направления еще не теряли своей силы, тогда, действительно, можно было строить сложную карательную систему при помощи одной дедукции: взвешивать на весах отвлеченной справедливости вину преступника и отвешивать за нее соответствующее воздаяние для восстановления нарушенной правды и прежнего равновесия. Но при господстве теперь в доктрине классического направления утилитарных теорий или даже смешанных, невозможно обойтись без метода наблюдения при оценке вреда или пользы от той или другой системы борьбы с преступлениями; такая оценка наказаний путем наблюдения достигнутых результатов получила свое применение и в трудах классиков[82].

Получив широкое применение в области изучения наказания метод наблюдения применялся классиками также и при изучении преступника и притом еще ранее появления уголовно-антропологической школы. Мы полагаем, что упреки, делаемые классической школе ее противниками в игнорировании ею всякого изучения личности преступника так же неправильны, как не верно утверждение самих классиков, что они изучают только преступление и наказание, a не личность преступника и не условия преступности. Так, например, несмотря на всю категоричность такого утверждения, трудно и найти среди многочисленных работ, написанных авторами классического направления о преступности малолетних такие труды, где не было бы уделено значительного или даже преимущественного внимания наблюдению над личностью малолетнего преступника, изображению язв той семейной обстановки и общественной среды, в которой он обыкновенно вырастает, то сирота, то заброшенный родителями, предоставленный надзору улицы. Изучение малолетнего преступника при помощи метода наблюдения привело классиков к признанию громадного значения в борьбе с преступностью малолетних мер предупредительно воспитательного характера, к необходимости продления возраста безусловной невменяемости и условной и к смягчению наказания для несовершеннолетних.

T. o., если от теоретических споров криминалистов о методах мы обращаемся к рассмотрению их работ и выяснению методов, которыми они в этих работах пользовались, то часто встречаемся с интересным явлением: сторонники чистой дедукции не могут избежать метода наблюдения, a такие противники логического метода, как Ломброзо и его последователи, конечно, не могут обойтись без дедукции, потому что она «самый общий из всех методов, необходима как свет в жизненном обиходе вообще, a не только в юридических исследованиях»[83]. Совместное пользование в науке уголовного права обоими методами представляются нам единственно правильным. Эта правильность подтверждается уже тем только что отмеченным нами фактом, что даже криминалисты отстаивающие лишь какой-нибудь один метод, пользуются против воли и другим. Но залог развития науки уголовного права лежит в признании необходимости сознательного пользования обоими методами. Как невозможно обойтись без операции логического мышления при изучении юридических понятий, так неправильно отрешаться от наблюдения жизни, в которой юридические «понятия» превращаются в факты действительности. И чем внимательнее и ближе мы будем присматриваться к фактам самой жизни, как она есть, чем систематичнее будем изучать их, тем ближе мы будем к истине[84].

Одновременно с внесением в науку уголовного права нового позитивного метода возник вопрос о пересмотре ее содержания и ее соотношения с другими дисциплинами.

Нет и не могло быть сомнения, что преступление и наказание, давшие для классического направления свое содержание, как юридические явления, являются в то же время событиями в личной жизни индивида, совершившего преступление и в жизни общества, в котором он живет. Несомненно, поэтому что кроме юридического изучения этих явлений возможно рассмотрение их с других точек зрения, например, с биологической или антропологической, и с социологической. В возможности такого научного исследования никто из криминалистов не сомневается, но вопрос о том допустимо ли такое всестороннее изучение преступления и наказания и, если допустимо, то в какой степени, является одним из самых спорных не только между представителями новых и старого направлений, но также и у сторонников одной и той же школы.

До появления уголовно-антропологической школы вопрос о границах и объеме этой науки не подвергался у классиков почти никому сомнению[85]. Их доктрина была и, по их общему убеждению, должна быть строго юридического характера, изучающей преступление и наказание, как явления юридического порядка, интересные лишь постольку, поскольку они были особыми отношениями правовой жизни. В эту доктрину входили исследование всевозможных условий совершения преступления усилиями одного лица или совокупными усилиями многих, развитие деятельности преступника от подготовления и до исполнения деяния, условия и размеры ответственности, учение о наказании и т. п. Целями учения по такой программе было сведение в систему юридических положений по уголовному праву, помощь практикам в применении закона и содействие законодателю при выработке новых уголовных норм в борьбе его с преступлениями посредством наказания. Понятно, что при таком взгляде на преступника, когда весь интерес концентрировался на совершенном им деянием, учение о нем самом представлялось излишним.

Развившаяся уголовно-антропологическая школа была в отношении ее содержания прямым противоположением классической: преступление заинтересовало ее не как нарушение юридической нормы, но как проявление особого состояния деятеля, наказание — как одно из средств беспрестанной и бесконечной борьбы в этом мире, где слабый должен уступать место сильному; учение старой школы о свободе воли было вычеркнуто, его заменила доктрина детерминизма; место учения о виновности заняло учение об опасности, внушаемой преступником и его способности приспособляться к социальной среде; принципы, установленные Бентамом, эти краеугольные камни классической доктрины, были т. о. выброшены без сожаления и на их место водворены другие, добытые, говорили криминалисты-позитивисты, не путем абстрактного мышления, но взятые из самой жизни, путем наблюдения над нею и изучения преступника, его телесной структуры и психики; личность преступника заняла таким образом в новой доктрине центр, на котором сосредоточилось почти все внимание исследователей.

Но такое расширенное уголовно-антропологами содержание науки уголовного права, как оно не казалось представителям старой школы чрезмерно широким, было найдено некоторыми из криминалистов (они и составили впоследствии новую школу — социологическую), узким. Они потребовали внесения в науку изучения также и той социальной среды, которая, по их убеждению, создает преступников.

Таким образом содержание науки уголовного права должно было меняться почти до неузнаваемости. Изменению содержания соответствовало изменения и самого названия науки. Новаторы как будто спешили совершенно покончить со старым направлением и заставить забыть даже его имя. Обновленная наука получила в трудах новаторов название криминологии, уголовной антропологии, уголовной социологии. Однако эти новые названия не принесли с собою окончательного решения вопросы о содержании науки, остающегося и по настоящее время спорным и не выясненным, несмотря на все богатство литературы.

Нельзя пройти молчанием этот вопрос и в нашей работе тем более, что сторонники социологического направления, составляющего предмет нашего исследования, уделили ему не мало внимания, хотя и не пришли, как последователи и других школ, к одинаковому решению.

Существующие учения о содержании науки уголовного права могут быть разнесены на 3 группы.

В первую входят теории распространенного содержания науки уголовного права, изучающего преступления не только как юридическое явление, но также с антропологической и социальной точки зрения.

Таково мнение, высказанное в русской литературе еще в 1873 году проф. Духовским, также Фойницким, Пионтковским, Чубинским, Дрилем, Гогелем, Синицким, Елистратовым и др. в немецкой Вальбергом, Листом, Варга, Лилиенталем, Миттермайером и мн. др., в итальянской Ферри, Гарофало, Колаянни, Корневале, и др.

Сторонники другого, противоположного мнения, принадлежат большею частью к классической школе и полагают, что содержание науки уголовного права должно остаться прежним: строго юридическим рассмотрением преступления и наказания; не отвергая значение биологического и социологического изучения этих же явлений, они относят такое изучение к компетенции других наук (уголовной антропологии, социологии, уголовной политики и др.), из которых наука уголовного права может черпать нужное ей содержание, но с которыми она не должна смешиваться.

Наконец, в третью категорию войдут те весьма многочисленные прежде криминалисты, по мнению которых наука уголовного права нисколько не нуждалась в результатах, добытых антропологией и социологией и не стояла с ними ни в каких отношениях. Но в виду исчезновения этих теорий в наши дни, нам нет необходимости останавливаться на них.

Выяснению вопроса о содержании науки уголовного права больше всего посчастливилось в русской литературе: здесь мы находим не только ярких выразителей — сторонников всех трех указанных выше категорий, но и наиболее обоснованные, подробные и всесторонне развитые мнения.

Такое положение русской литературы обязывает в данном случае исследователя уделить ей то внимание, которое она заслуживает[86]

К теориям первой группы относится прочитанная в 1872 г. приват-доцентом Демидовского юридического Лицея ныне покойным М. В. Духовским вступительная лекция. «О задаче науки уголовного права». Начинавший свою ученую деятельность лектор высказал в этом первом своем слове с профессорской кафедры новые и оригинальные взгляды, которые не остались незамеченными.

Автор прежде всего заявляет себя противником абстракции «метода чистого разума» и абсолютов и указывает на тот путь опыта и наблюдения, которым пошли другие науки. «Общее правило, признанное за верное науками опытными, состоит в том, что разумное отыскание средств повлиять на какое-нибудь явление может быть сделано только тогда, когда будет исследовано само это явление, когда найдены будут причины произведения его. Нет действия без причины, всякое явление есть результат известных причин, вот одно из важнейших положений каждой истинной пауки. Если это так, то, следовательно, и то явление, исследованием которого занимаемся мы теперь (преступление), имеет свои известные причины». Далее автор делает попытки определения причин преступности в Пруссии и в России (за время с 1860 по 1868 г.) и полагает, что такими причинами являются «дурное политическое устройство страны, дурное экономическое состояние общества, дурное воспитание, дурное состояние общественной нравственности и целая масса других условий». Духовской считает «положительно неверным взгляд на уголовное право, как на науку, изучающую только преступление и налагаемое за него наказание: уголовное право занимается исследованием того явления в общественном строе, которое называлось и называется преступлением. Исследуя это явление, наука конечно не могла не заметить с первого же взгляда, что преступление есть явление аномальное, a потому сообразно с общей задачей, принятой на себя науками общественными, уголовное право должно было приступить к исследованию причин этого аномального явления и к указанию чрез это средств для его искоренения»[87].

Это, учение проф. Духовского встретило критику со стороны проф. Сергеевского, Таганцева, Кистяковского и др. сторонников теорий второй группы[88]. Подробнее других останавливался на критике взглядов Духовский-Сергеевский. Он не отрицал значения социологического изучения преступления и наказания, но полагал, что наука уголовного права должна оставаться юридической наукой, что социологическое и юридическое исследования не могут быть соединяемы в одно, так как разнятся их методы и цели. Цель юридического исследования — троякая: «во первых, дать руководство судебной практике для подведения. частных, в жизни встречающихся случаев под общее правило, выраженное в общей форме закона, во вторых дать руководство законодателю к более правильному построению этого закона, дабы он мог охватывать в своих общих определениях частные случаи действительной жизни; в третьих, посредством изучения истории положительного уголовного права дать ключ к уразумению и оценке действующего права в его целом и частях. Наоборот, социологическое исследование не имеет таких специальных практических целей; социолог стремится к одному: определить значение и место преступления в ряду других явлений социальной жизни».

Таковы три различных цели науки уголовного права по Сергеевскому.

Мы полагаем, что внесение социологического и биологического элемента в науку права должно лишь способствовать более правильному разрешению всех ее задач, поставленных ей проф. Сергеевским. Так, правильное построение закона без знания преступника является в настоящее время невозможным. Изучение преступника привело уже к некоторым результатам, неотвергаемым и сторонниками классического направления: таково, например, разделение преступников на привычных и случайных. Еще большее значение должны иметь для законодателя, при построении им уголовных законов, выяснение причин преступности. Самое выяснение показывает в некоторых случаях преимущественное значение перед наказанием мер предупредительного характера или даже совершенный вред наказания. Точно также несомненно значение социологического изучения при уразумении и оценке действующего права. Не противоречит ли сам себе проф. Сергеевский, требуя внесения в науку уголовного права исторических сведений для выяснения характера права и в то же время утверждая, что внесение социологических сведений, характеризующих преступление, как одно из явлений области правовой жизни, вредит целостности науки уголовного права[89]? Остается еще одна, намеченная проф. Сергеевским, цель юридического исследования: дать руководство судебной практике для подведения частных случаев под общее положение, выраженное в законе, но и она может быть достигнута без помощи антропологического и социологического изучения преступления и преступника лишь при условии игнорирования самим законом всех результатов, добытых антропологией и социологией. Однако такое игнорирование с каждым днем все более отходит в область прошлого.

Мнение проф. Сергеевского вполне разделяет Н. С. Таганцев. «Уголовное право, как одна из юридических наук, говорит он должна, конечно, иметь своим предметом изучение преступных деяний, как юридических отношений. Отстаивая верность такого положения, он не соглашается ни с крайними взглядами криминалистов, требующих изучения в науке уголовного права причин преступления и указания средств его искоренения, ни с более умеренными, предлагающими «не устраняя из курсов уголовного права изучения юридической стороны преступлений, теснее слить это изучение с социологическими и антропологическими исследованиями, сделать предметом уголовного права изучение преступного деяния и преступника вообще т. е. с точки зрения юридической, социальной и биологической».

Первое из этих мнений т. е. «попытка полного упразднения уголовного права как науки юридической» представляется H. C. Таганцеву, совершенно основательно, не нуждающеюся в подробном опровержении: пока уголовные законы не упразднены — не может быть упразднено их изучение. Но автор опровергает и второе мнение: «соединение в одну единую науку социологического, антропологического и юридического исследования преступления и преступника теоретически не соответствовало бы основным началам классификации отдельных отраслей знания, a практически послужило бы только к взаимному вреду разработки этих отдельных отраслей исследования, т. к. они разнятся и по методам и по преследуемым ими целям».

Что касается указания на теоретическое несоответствие основными началам классификации наук, то это возражение едва, ли правильно: не науки существуют для классификации, но классификация для наук и то или другое разделение наук на группы отнюдь не должно служить и никогда не будет служить препятствием изменению содержания науки, вызываемому необходимостью обновления науки.

Для Н. С. Таганцева представляется невозможным соединение в «одно целое» разнообразных приемов исследования юриста и социолога: первый изучает преступление и его виды в «их понятии», a второй останавливается на их жизненной важности и на их соотношении с другими явлениями социальной и индивидуальной жизни. Юрист изучает настоящее и прошлое преступника для определения вины и меры ответственности, a для антрополога и социолога отдельные случаи имеют сравнительно ничтожное значение т. к. «преступник для них не душа живая, согбенная, может быть, под непосильными тяготами жизни и ждущая заслуженной или иногда видимо заслуженной кары закона, a просто любопытная разновидность изучаемого типа, предмет пригодный для демонстрирования известных научных положений». И с этими возражениями едва ли можно согласиться. Если кто и говорил о преступнике, как «живой душе, согбенной под непосильными тяготами жизни», то, конечно, не криминалисты классического направления, a социологического. Оперируя с цифрами, социологическая школа уголовного права учит, что преступники не только нарушители норм или той или другой степени их виновности или опасности, но плоть от плоти, кровь от крови современных обществ, продукт неурядиц всего политического и социального строя: для социолога преступник и громадном большинстве случаев — голодный бедняк, житель чердаков и подвалов, страдающий от тысячи тягостей бедности;:за рядами сухих цифр социолог слышит биение пульса самой жизни, как она есть во всей ее сложности, со всеми ее противоречиями, приводящими одних к довольству, a других в тюрьмы. Оперирование с большими числами нисколько не умаляет для социолога значения каждого отдельного случая: выводы, к которым он приходит, относятся к этим отдельным случаям, являющимся лишь единицами из общей суммы изучаемых им явлений. Н. С. Таганцев указывает, что интересующие криминалиста вопросы об изучении прошлого и настоящего преступника для определения его вины и меры ответственности не касаются социолога. Но, наоборот, социологическая школа уголовного права в лице всех своих представителей стремится изучить самым тщательным образом именно прошлое и настоящее преступников и именно такое изучение привело ее к убеждению о необходимости перенесения тяжести вины с преступника на само общество и о преимущественном значении субъективной стороны преступления перед объективной.

По этим соображениям ограничение содержания науки уголовного права лишь изучением юридических понятий преступления и наказания представляется нам неправильным, a расширение рамок нашей науки внесением в нее элементов антропологического и социологического не только возможным, но и необходимым. Такого взгляда и держится в настоящее время большинство криминалистов. Но является весьма спорным вопрос в какой степени, в какой форме должно состояться расширение в этом направлении области науки уголовного права.

Во всяком случае, как бы не была ничтожна и микроскопична та доля социологического и антропологического элемента, которая допускается некоторыми из криминалистов в юридическое изучение преступления и наказания, несомненно, что раз эти элементы вносятся, то уже нельзя отстаивать строго юридический характер нашей дисциплины, становящейся вследствие такого внесения наукою антрополого-юридической или социолого-юридической. С этой точки зрения неправ Н. С. Таганцев, считающий полезным, чтобы наука уголовного права считалась с результатами добытыми социологическим и уголовно-антропологическим направлениями, но чтобы она оставалась в то же время строго юридическою дисциплиною[90]. Это требование неисполнимо: уголовное право не может делать заимствования из уголовной антропологии и социологии, слепо, без критического к ним отношения, и, таким образом, чисто юридический характер науки должен быть утрачен.

Соотношение юридического элемента в науке уголовного нрава с другими (антропологическим и социологическим) подробно выяснено в германской литературе Liszt’ом и Vargha, сторонниками теорий первой из трех указанных выше групп[91].

Liszt понимает под наукою уголовного права в широком смысле (Strafrechtswissenschaft): во-первых, приведение в систему, при помощи логико-юридического метода, основных правоположений, т. е. юридическое изучение преступления и наказания; во-вторых, раскрытие, при помощи позитивного метода, причинности в мире преступлений и наказания и, в-третьих, учение о наиболее пригодных средствах борьбы с преступлением. Т. е. наука уголовного права в широком смысле слова распадается на несколько отделов или ветвей; в нее входят: 1) наука уголовного права в узком смысле, которая должна заниматься систематическим изложением правовых понятий; 2) изучение преступления как внешнего деяния и раскрытие его причин составляет задачу криминологии; последняя в свою очередь разделяется на уголовную антропологию и уголовную социологию, первая изучает преступление, как явление в жизни отдельного человека, a вторая исследует преступность как общественное явление и стремится раскрыть ее социальные факторы; 3) наконец, учение о наиболее пригодных средствах борьбы с преступностью составляет предмет новой ветви уголовного права уголовной политики: она вся основывается на уголовной социологии и антропологии, так как удачную борьбу с преступлением можно вести лишь тогда, когда известны причины преступности.

Так же широко, как проф. Лист, понимает науку уголовного права и проф. Vargha. Именем «криминологии» он обнимает следующие три отдела науки: I) уголовную антропологию, II) уголовное право и III) уголовную политику. Уголовная антропология изучает преступность, как естественно необходимую форму человеческой деятельности отдельных личностей и общественных групп[92].

I. Уголовная антропология распадается в свою очередь на две ветви: 1) на уголовную биологию или уголовную антропологию в собственном смысле слова, изучающую преступление как биологическое явление, т.-е. исследующую связь между преступностью и соматическими и психическими особенностями преступника; 2) на уголовную социологию, изучающую преступление, как социальное явление, т. е. как продукт общественных, экономических и других подобных факторов.

II. Уголовное право (Kriminalrecht) изучает средства государственной правовой защиты против преступности. Чтобы обезопасить общество от преступных посягательств, государство должно проявлять с одной стороны предупредительную деятельность (Das präventive Kriminalrecht), a с другой репрессивную (Das repressive Kriminalrecht); расширение содержания науки уголовного права введением учения о превентивных мерах является, по мнению Vargha, одной из важнейших заслуг нового направления[93]. Репрессивная деятельность в свою очередь делится автором на три части: а) материальное уголовное право, б) формальное уголовное право (das materielle und formelle Strafrecht) и в) нормы, регулирующие деятельность по приведению наказаний в исполнение (das Strafvollzugsrecht).

III. В понятие уголовной политики автор вводит с одной стороны Kriminal-Gesetzgebungskunst, a с другой Kriminal-Verwaltungskunst; первая часть уголовной политики имеет своею задачею решение вопроса: какие действия должны подлежать зачислению в число уголовно наказуемых и каким наказаниям они должны подлежать, вторая часть имеет своим предметом выяснение основных положений, при помощи которых можно достичь правильной организации карательной деятельности в государстве.

Из приведенного изложения учений Листа и Варга видно, что три главные отдела науки уголовного права намечены обоими авторами одинаково. Есть некоторое различие лишь в дальнейшем подразделении этих трех отделов на более мелкие, но оно не представляется существенным. В настоящее время это учение о делении науки уголовного права на три отдела или ветви принято почти всеми сторонниками социологической школы[94]. Являясь лишь частями целого эти отделы должны находится между собою в той живой связи, в какой находятся ветви дерева, соединенные между собою общим стволом и питающиеся одними и теми же соками. Так, уголовно политическое исследование может привести к открытию действительно целесообразных средств борьбы с преступностью лишь при условии, что оно считается с тем отделом науки уголовного нрава, который занимается раскрытием причин преступности. Точно также догматическое изучение преступления и наказания («уголовное право в узком смысле» по терминологии Листа), как мы видели выше, оставаясь обособленным от уголовно-антропологического, социологического и уголовно-политического изучения, не отвечает требованиям той всесторонности и широты исследования, которые ставятся в настоящее время криминалисту самою жизнью. Уголовная литература новейшего времени уже дала нам образцы такого всестороннего и широкого исследования преступления и средств борьбы с ним и впоследствии будет давать их, конечно, еще чаще[95]. Ho одним из условий этого является более подробная разработка учения о причинах преступности, на которую, по справедливым словам Листа, до сих пор сама социологическая школа обращала внимания менее, чем того заслуживает этот важный вопрос. Настоящая наша работа и имеет своею задачею выяснение современного положения в криминалистической литературе учения о факторах преступности и главным образом о тех из них, которые известны под именем «социальных факторов».

Глава II. Факторы преступности. Их классификация

Учение о причинах преступности более всего известно под данным ему Колаянни и Ван Гамелем названием этиологии преступления (Kriminal-Ätiologie), но наряду с этим именем существует и другое, предложенное Листом, «криминологии». Лист, различая в криминологии, как указано выше, криминальную биологию или криминальную антропологию и криминальную социологию, относит к предмету содержания первой — изучение индивидуальных факторов преступности, a второй — исследование преступления, как явления общественной жизни[96].

Из этих двух названий более правильным является первое, данное Ван Гамелем, так как оно более соответствует содержанию этой части науки уголовного права, заключающейся, как показывает уже само название в изучении именно причин преступности. Листовское же название «криминология»[97] (crimen — преступление) дает понятие более широкое, чем сам отдел учения о причинах преступления.

Итак, под именем криминальной этиологии понимается учение о причинах преступности. Но что мы должны считать причиной вообще и в частности причиной преступления? Понятие причины в настоящее время установлено в том виде, в каком дал его Джон Стюарт Милль, отбросивший метафизические теории о причине как особом деятельном начале и определивший причину на почве опыта и наблюдения как совокупность предшествующих, за которыми явление безусловно следует, следовало и будет следовать, пока будет существовать то же положение вещей[98]. Принимая это определение причины Милля мы должны, следовательно, считать причинами преступности те явления или факты, за которыми она неизменно проявляется. Наблюдение показало, что эти факты и явления — причины преступности — могут быть весьма разнообразны. A такое разнообразие их вызывает необходимость их классификации.

Первые попытки классификации мы встречаем уже у известнейшего итальянского криминалиста классического направления Romagnosi, неоднократно обращавшегося к выяснению причин преступности. Он делит факторы преступности на четыре группы: «наиболее общие и упорные причины преступлений, говорит он, сводятся к следующим четырем группам: 1) к недостатку средств существования, 2) к недостаточности воспитания, 3) к недостаточности предусмотрительности и 4) к недостаткам юстиции. Первая группа причин экономического свойства, вторая — морального, a третья и четвертая политического»[99]. Но так как вопрос о причинах преступности не интересовал ни современников Romagnosi, ни ближайших его по времени последователей, то и вопрос о классификации факторов преступности не мог получить должного освещения. Лишь с развитием новых учений в науке уголовного права, когда с конца семидесятых годов центр внимания был перенесен с преступления и наказания на преступника и предупреждение преступления, такая классификация сделалась необходимой. Так, уже с первых годов своего существования уголовно-антропологическая школа обращается в лице Ферри к делению причин преступности. Данная проф. Ферри классификация известна под именем трехчленной и является в настоящее время почти общепринятою.

Трехчленная классификация Ферри была дана им еще в одной из его первых работ «о преступности во Франции» (напечатана впервые в 1881 г.)[100]. Считая преступление, как и всякое другое человеческое действие, продуктом многих причин, он разделил последние на три группы и отнес в первую категорию индивидуальные или антропологические причины, во вторую физические и в третью социальные. Антропологические факторы те, которые лежат в самой личности преступника и составляют по учению Ферри первое условие преступления; они разделяются в свою очередь на три группы сообразно трем точкам зрения, с которых может рассматриваться преступник: на органические, психические и общественные. Органическая конституция преступника охватывает аномалии чувства и интеллекта, особенности языка и литературы преступников; понятие личного характера преступника заключает в себе как чисто биологические условия (раса, возраст, пол), так биосоциальные условия «например, гражданское состояние, образование, воспитание, место жительства, общественный класс, профессия».

Ферри не дает определения физических и социальных факторов преступности, примерное же перечисление тех и других обнаруживает отсутствие у него определенного выбранного наперед принципа классификации. Так в группу физических причин были отнесены им в первом издании упомянутой выше работы на ряду с климатом, природой, почвой и пр. также сельскохозяйственное производство (la produzione agricola), но в то же время la produzione industriale промышленное производство было занесено в рубрику социальных факторов. Позднее оба эти производства — сельскохозяйственное и промышленное — были отнесены автором в одну группу социальных факторов. Но и в настоящее время мы находим в классификации Ферри отнесение одних и тех же факторов одновременно и в разные группы: так, образование и воспитание занесены автором в число антропологических и социальных факторов. Определение Ферри антропологических факторов слишком широко (les facteurs anthropologiques inherants a la personne[101] и, дает ему возможность относить в этот же разряд несомненно такие не антропологические причины, как общественный класс преступника, его профессию и местожительство.

Примеру Ферри лишь обозначать категории причин, не давая их определения, последовали многие другие криминалисты, впавшие в такие же, как и он, ошибки. Они не всегда были между собою согласны и в вопросе об разнесении причин по тем или другим группам, но такое несогласие было неизбежным следствием отсутствия точного масштаба классификации: так образование, отнесенное Ферри в две категории антропологических и социальных причин, было зачислено большинством в разряд общественных факторов, некоторыми в число антропологических причин; алкоголизм, относящийся по Ферри к социальным факторам, был отнесен некоторыми к группе антропологических причин и т. д.

Мы считаем необходимым, прежде чем изложить другие попытки классификации факторов преступности, дать определение каждой из трех намеченных Ферри категорий.

Какие факторы могут быть названы антропологическими? Определение антропологии должно считаться в настоящее время установившимся. Антропологией называется наука, имеющая предметом своего изучения человека.

«Слово антропология, говорит Topinard, обозначает науку о человеке или о людях и несомненно в нее может входить все, что касается человека. Ho у этого бесконечно широкого определения есть граница, рядом с теоретическим определением или вернее этимологическим, существует практическая необходимость в точном ограничении»… «В стремлении исследовать слишком много, антропология кончила бы тем, что ничего не исследовала бы: антропология для нас зоология человека — la Zoologie de l’homme. Антропология изучает человека с животной физической точки зрения. Она описывает его естественные разновидности, называемые расами, она его сравнивает с другими животными, определяет его место в классификации и пытается установить его происхождение и генеалогию. Если Quatrefages и Вгоса делают экскурсии в области социальную, психическую и физиологическую, то единственно с тем, чтобы отыскать его отличительный характер и достичь конечной цели: познание животного — la connaissance de l’animal»[102].

При этом определении антропологии, единственно правильным понятием антропологических факторов преступности будет такое, в котором слову «антропологический» будет дано указанное выше содержание. Поэтому антропологическими причинами преступности нужно назвать те, которые лежат в свойствах самой природы человека, как одного из представителей животного царства, в его соматической и психической организации. Вне всякого сомнения, именно к этой группе причин относятся те аномалии черепа и организации преступника, какими он наделен по учению Ломброзо и его последователей. Сюда же относятся пол, возраст, раса, без чего мы не можем представить человека, но никоим образом нельзя отнести сюда профессию, общественный класс, воспитание или образование, как это делает Ферри, или гражданское состояние и законнорожденность, как это делает Colajanni[103]. Та или другая профессия, принадлежность к тому или другому классу, происхождение от незаконных родителей, воспитание человека и его образование отнюдь не свойства его природы, a потому согласно нашему определению, не могут быть названы антропологическими условиями.

Во вторую группу Ферри отнес физические факторы преступности; такое название должно быть дано силам внешней окружающей человека природы, вызывающей его к действиям. Они могут быть весьма разнообразны, но как скоро рассматриваемая сила не является проявлением самою природою ее свойств и мощи, она не может называться физическою. Так Ферри в своей Sociologie criminelle относит к числу физических причин земледельческое производство la production agricole и к социальным, как было указано выше, промышленное производство. Автор не сообщает оснований, по которым он отнес земледельческое производство к группе физических причин. Если он руководился при этом ролью природы в произрастании злаков, то в труде земледельческом и фабричном, в какой бы стадии развития не находилась та и другая промышленность и как бы они не были организованы, одинаково необходимыми являются при производстве и силы природы и труд человека.

В последнюю категорию социальных факторов должны быть отнесены влияния на преступность той общественной среды, в которой живет преступник. Под общественною средою понимается не только тот круг людей или та часть общества, в которой вращается человек, но также и те социальные институты и весь государственный политический строй, в соприкосновение с которыми человек, живущий в государстве и обществе, неизбежно входит[104]. Так в понятие социальных условий входят влияние семейной обстановки, классовое устройство, организация труда, распределение богатств, общественное мнение, жизнь в городах и селах, образование, воспитание, религия, политическое устройство, войны и мн. др.

Из этого примерного перечня уже видно, что социальные факторы чрезвычайно разнообразны по своему содержанию. Были попытки разбить их в свою очередь на несколько категорий. Так Van Kan и Colajanni делят их на социальные в узком смысле и на экономические. В группу экономических выделяются ими те феномены, которые относятся в жизни общества, a косвенно и в жизни индивида, к материальному благосостоянию[105]. При таком разделении относительно весьма многих причин трудно решить какого они свойства: чисто ли социальные или экономические? Таковы, например, безработица, эмиграция и мн. др., которые приходится Van Kan’y называть экономически-социальными и ввести т. о. третью подгруппу; точно также и Colajanni, различающий между социальными факторами группу экономических, делит последние на две подгруппы: на экономические факторы прямого воздействия и посредственного, каковы, например, проституция[106].

В виду этой невозможности провести резкую грань между устанавливаемыми Ван Каном и Колаянни подгруппами социальных факторов с одной стороны, a с другой стороны вследствие того, что такая дробность классификации не вызывается необходимостью, мы полагали бы принять трехчленное деление факторов преступности на физические, антропологические и социальные. Но в самое последнее время раздались возражения и против этой классификации и требования заменить ее двухчленной. Предложение исходит от проф. Листа и сделано им в его блестящем докладе последнему международному конгрессу криминалистов в С.-Петербурге.

По мнению Листа выделение физических факторов в особую, самостоятельную группу влечет за собою крайнюю неопределенность. В виде примера Лист указывает на увеличение в летние месяцы преступлений против нравственности: решающее значение здесь, по мнению автора, принадлежит антропологическому фактору на том основании, что различные люди совершенно различно реагируют на действие жары. Точно также, увеличение краж в зимние месяцы объясняется не непосредственным воздействием холода, но невозможностью некоторых по своей бедности укрыться от холода, т. е. здесь мы имеем дело с социальным фактором преступности[107].

Нам эти доводы представляются недостаточными для возможности выключения физических факторов из числа трех групп указанных выше причин преступности. Возьмем пример указываемый самим Листом: увеличение преступлений против собственности в холодное время. Если мы стали бы вместе с Листом утверждать, что в данном случае действует лишь бедность, не имеющая возможности укрыться от холода, то нас могли бы упрекнуть что мы отрицаем всякое значение холода и тепла для нашего организма. Мы можем допустить, что увеличение преступлений против собственности не последовало бы, если бы не было бедности. Но мы с таким же правом можем утверждать, что этого увеличения не последовало бы и в том случае, если бы наш организм был так устроен, что оставался нечувствительным к холоду, или если бы не было холода. Таким образом, в данном случае возможно предполагать действие причин: антропологической (чувствительность к холоду), социальной (бедность) и физической (холод) и нет оснований утверждать, что физические факторы — лишняя в классификации группа.

Глава III. Метод и содержание науки Уголовного права

Томас Морус. — Кампанелла. — Меслье. — Монтскье. — Руссо. Беккария. — Бентам. — Бриссо де-Варвилль. — Годвин. — Марат. — Оуен. — Ванделер. — С. Симон. — Фурье. — Кабэ. — Прудон. — Дюкнетьо. — Кетле. — Герри. — Романьози. — Ломброзо. — Ферри. — Горофало. — Росси.

Сторонники социологической школы науки уголовного права, занявшейся исследованием социальных факторов преступности, видят своих предшественников[108] в лице первых представителей моральной статистики Кетле и Герри. Таково, например мнение Лакассаня[109], также думает и Принс, хотя и добавляет, что указания на влияние социальной среды встречаются и ранее Кетле — у Монтескье и позднее у Тэна[110]. Но если говорить об указаниях на зависимость между социальной средой и преступностью, то мы найдем их много ранее Монтескье и полнее, чем у него. Нам кажется, что известный профессор политической экономии в свободном Брюссельском университете и депутат социалист Hector Denis поступает вполне правильно, указывая в своем небольшом докладе уголовно-антропологическому конгрессу в Амстердаме, что предшественников социологической школы уголовного права надо искать среди первых представителей той доктрины, которой он держится в своей политической деятельности. Он указывает как на предшественников социологической школы на Godvin’a, Owen’a, William Tompson’a, Fourier, Henri de Saint Simon’a и др.[111].

Несомненно, что социологическая школа науки уголовного права, видящая корень преступности в несправедливостях и неурядицах современных обществ, в несовершенствах социальный организации, иногда приближается этой стороной своего учения к доктрине названных выше авторов, как утопического, так и научного направления, подвергавших своей беспощадной критике общественные, политические и экономические условия жизни государств. Сказать, что у первых представителей этой доктрины мы находим только одни указания на социальное происхождение преступлений и на влияние среды было бы неверно; у многих из них вопрос поставлен гораздо шире и на ряду с положением о зависимости между социальной средой и преступностью мы уже находим установление и развитие и другого основного положения социологической школы: о необходимости бороться с преступностью путем социальных реформ.

Выяснение этой стороны учения указанных выше предшественников социологической школы науки уголовного права представляется нам небезынтересным и небесполезным: оно познакомит нас с удивительным явлением как еще в кровавый XVI век знаменитый утопист Томас Морус высказал поразительные для его времени по своей гуманности и правильности взгляды о социальных причинах преступности и о средствах борьбы с нею. Правда, ни в «Утопии», ни в некоторых из других произведений, на которых мы будем останавливаться в настоящем очерке, мы не найдем научных доказательств социального происхождения преступления, но даже и бездоказательные утверждения этих авторов представляют для нас то значение, что покажут когда и как зародилась основная идея социологической школы о зависимости между средою и преступностью, как, постепенно развиваясь, она нашла себе блестящее подтверждение в трудах статистиков Кетле, Герри, Эттингена и других и, воспринятая в конце 70-х и начале 80-х годов криминалистами, внесла новую струю в науку уголовного права. Эта новая струя, вытекшая из такого чистого, светлого источника, каким были эти «мечтатели» и «друзья человечества» Томас Морус, Фурье, Оуен и др. смысла с науки уголовного права вековую покрывавшую ее пыль и дала ей начала новой жизни.

Hector Denis считает первым предшественником социологической школы науки уголовного права W. Gudvin’a, писателя конца XVIII века, и начала XIX века. Но более полное и подробное выяснение зависимости между социальной средой и преступностью мы встречаем много раньше Годуина, в самом начале XVI столетия, когда появилась в Англии знаменитая «Утопия» Томаса Моруса[112]. С первых же страниц своего труда автор с силой и страстью доказывает жестокость и бесполезность смертной казни за воровство. Как на главные причины воровства он указывает на существование класса богатых, окруженных многочисленной челядью, рядом с нищетой и безработицей; самое ужасное наказание, говорит Морус, не удержит человека от воровства, раз у него остается только это одно средство спасти себя от голодной смерти; поэтому смертная казнь за воровство столько же бесполезна, сколько и жестока. Пока существует класс благородных, питающихся от трудов, работающих на них в поте лица своего бедняков, пока богачи окружены толпой слуг, которых они безжалостно рассчитывают, когда они состарятся или заболеют, до тех пор воровство не исчезнет. Чтобы никто не был поставлен в необходимость сначала красть, a затем умирать на плахе, надо обеспечить всем членам общества средство к существованию. Бросают многих, как бродяг, в тюрьмы, но в чем состоит их преступление? Ни в чем другом, как в том, что они не могут найти никого, кто дал бы им работу. Вылечите Англию, говорит Морус устами путешественника и рассказчика об Утопии, от этих язв, обуздайте алчный эгоизм богачей, отнимите у них право накопления и монополий, изгоните праздность и дайте всем средства к существованию. Обращаясь к вопросу о значении воспитания, как средства борьбы с преступностью, Морус сравнивает юстицию Англии и других стран с дурным учителем, который охотнее бьет своих учеников нежели их воспитывает. Своим воспитанием вы, говорит Морус, развращает детей, и когда они потом совершают преступление, подготовленное вашим воспитанием, вы их наказываете. «Что вы делаете? Воров вы делаете, чтобы их наказывать»[113].

Возражения этого писателя XVI столетия против смертной казни за воровство повторяются теперь как доводы вообще против наказания смертью. В своей карательной системе он выступил противником абсолютных теорий. На оправдание смертной казни сторонниками этого наказания требованиями справедливости, он отвечал, что такое право Summum jus summa injuria[114].

В наши цели не входит останавливаться на общественном и государственном строе Утопии. Для нас важно лишь отметить, что по мысли Томаса Моруса в этой стране без богатых и бедных, где золото и серебро можно видеть лишь на оковах рабов, при общей трудовой жизни и отсутствии праздных, не только преступления, но и гражданские тяжбы являются редкими исключениями.

Через сто лет после выхода в свет Утопии Моруса, появляется в 1620 году другая знаменитая утопия «Город Солнца» Томаса Кампанеллы, крайнего коммуниста по своему направлению[115]. По его мнению, корень всякого зла — иметь собственное жилище, собственную жену, собственных детей… В «Городе Солнца» вычеркнута любовь к себе, остается только любовь к общине. Результатом такого общественного и политического строя является полное отсутствие гражданских тяжб и уменьшение преступности. Но так как преступления не исчезли вполне и в этой чудесной стране, то остались и наказания преимущественно исправительного характера роепае medicinales, ходя на ряду с ними и смертная казнь и членовредительные наказания.

Мысль Моруса и Кампанеллы о значении права частной собственности в развитии преступлений повторил во Франции Jean Meslier (родился в 1664 г. или 1675 г. и умер в 1733 г.)[116]. В праве частной собственности он видит причину как несчастий так и всех преступлений вообще, a в особенности причину «обманов, мошенничеств, плутней, грабежей, воровства, убийств, разбойничества»[117]. Meslier считает верхом несправедливости то, что одни богаты, другие бедны, одни пресыщены, другие умирают с голоду и верит, что в его идеальном строе ни у кого и мысли не будет о воровстве, грабеже и убийстве, чтобы завладеть кошельком другого и водворится спокойная и счастливая жизнь, совершенно непохожая на внешнюю с ее прокурорами, адвокатами, нотариусами, приставами и другими «les gens de l’injastice»[118].

С половины XVIII века вопросы уголовного права привлекают к себе особенное внимание многих выдающихся писателей. Главные свои усилия эти писатели направляли на борьбу с жестокими наказаниями своего века, но они также останавливались и на необходимости предупреждения преступления путем воздействия на причины, вызывающие преступность. Мы можем указать здесь Монтескье, Руссо, Беккарию, Бентама и др.

Montesquieu развивал положение, высказанное еще до него, а после него много раз повторенное: «лучше предупреждать преступления, нежели их наказывать». Но что бы предупреждать преступления, необходимо знать их причины. Монтескье сделал попытку объяснить некоторые преступления влиянием на человека особых социальных условий. Так, например, он считал социальными причинами противоестественных преступлений дурное воспитание, многоженство одних и неимение жен другими, причиною государственных преступлений — стеснение свободы и пр.[119]

Руссо в неравенстве людей, в подчиненности одних другим, видел причину «плутовства, завистничества, изменничества». Нападая на современный ему общественный строй Руссо говорит: «Я знаю, что все это не раз было сказано философами, но все это они только возглашали, я же это доказываю; они только указывали на зло, я же обнаружил его причины и раскрыл очень утешительную и полезную истину, a именно, что все эти пороки не присущи человеку, как таковому, a человеку извращенному дурным правительством». «Прежде чем были придуманы эти страшные слова, научившие людей отличать мое от твоего, прежде чем существовала та порода грубых и жестоких людей, которых называют господами и другая порода подлых трусов и лжецов, которых называют рабами, прежде чем народились те презренные люди, у которых хватает духу жить в изобилии благ земных, между тем как другие умирают с голоду, прежде чем взаимная зависимость сделала их плутами, завистниками и изменниками, прежде чем накопилось все это зло, я желал бы знать, в чем могли заключаться те пороки, те преступления, которые с таким пафосом приписывают людям». Таким образом Руссо причины всех преступлений и пороков видел в несовершенстве общественной жизни и противополагал ей естественное состояние и такой союз или государство, где все люди были бы свободны и равны и подчинены закону, но не людям[120].

У Беккарии мы также находим несколько замечаний, из которых видно, что он признавал связь между социальною средою и преступностью[121]. Так, в главе «о краже» он говорит о значении для этого преступления «ужасного и, быть может, ненужного права собственности»: «преступления этого рода совершаются большею частью бедными, несчастными и отчаянными людьми, которым право собственности (ужасное и может быть ненужное право) оставило только голое существование»[122]. Причину преступления мужеложства Беккария видел также в социальной среде: «оно (мужеложство) берет свою силу не столько в пресыщении удовольствиями, сколько в воспитании, имеющем целью сделать человека ненужным самому себе и полезным только для других, в этих заведениях, где замыкают буйствующую молодежь, где нет никакой возможности иметь других более правильных между людьми отношений и где вся сила развивающейся природы гибнет без всякой пользы для человечества и даже ускоряет приближение старости»[123]. В социальной же среде лежит и причина детоубийства: позор незаконного рождения и нищета чаще всего бывают причинами этого преступления: «я вовсе не хочу уменьшать справедливый ужас, возбуждаемый этими преступлениями, но указывая их источники, считаю себя вправе извлечь из них следующий общий вывод: нельзя назвать справедливым (т. е. необходимым) наказание преступлений до того времени, пока закон не установит для их предупреждений лучших и притом возможных в исполнении средств в данных обстоятельствах государства»[124].

Мысли названных выше авторов о необходимости предупреждения преступлений мы встречаем и у Бентама, разработавшего этот вопрос подробно и широко. Он говорил вообще о значении предупредительных мер в борьбе со всею преступностью и о различных специальных мерах для предупреждения отдельных преступлений, например, детоубийства, нищенства, воровства, насилования и пр.[125].

Современник Бентама Brissot de Warville написал специальный трактат по вопросу о соотношении между правом частной собственности и воровством «Recherches philopsophiques sur le droit de propriete et sur le vol, consideres dans la nature et dans la Societe (1782). Имя Brissot de Warville, как криминалиста, издателя очень интересной «Bibliotheque philosophique»[126] по вопросам уголовного права мало известно, a между тем его взгляды, его научное направление представляют большой интерес. Особое внимание он уделял вопросам предупреждения преступления путем организации различных мер общественного характера. В указанной же выше работе о частной собственности и воровстве он ставит вопрос еще шире. Он различает два вида собственности: 1) собственность естественную, границы которой определяются потребностями индивида и 2) собственность, установленную властью в обществе, для защиты которой существуют уголовные законы. «Мы далеко ушли от природы; в естественном состоянии богач-вор, т. е. тот вор, у кого имущества более, чем требуют его потребности, a в обществе вор тот, кто крадет у этого богача». Далее, в главе, названной «следует ли наказывать смертью или налагать другое бесчестящее наказание на того, кого нужда приводит к воровству» автор высказывает те мысли, которые после повторил Прудон: «Не голодный бедняк заслуживает наказания, но богач, отказывающий бессердечно в удовлетворении потребностей своего ближнего; Ce riche est le seul voleur»[127]. Он называет жестокими судей, не перестающих нарушать естественные законы и наказывать несчастных, которых голод заставляет бросаться на пищу других, a она должна принадлежать имеющим в ней нужду. Необходимо вырвать зло с корнем: справедливым распределением богатств уничтожить нищету и тогда не будет больше воровства[128].

В другой большой своей работе «Theorie des lois criminelles» этот же автор высказывается еще яснее и подробнее о социальных факторах преступности: человек не родится врагом общества, это обстоятельства делают его таким, его бедность и несчастия. В главе о средствах предупреждения преступления он предлагает постройку рабочих домов, организованных на началах гуманности, и в них видит одно из средств борьбы с нищенством; в устройстве воспитательных домов и родильных приютов, где сохранялось бы в тайне имя рожениц, он видит средство успешной борьбы с детоубийством; в улучшении политических условий страны условие уменьшения заговоров и восстаний; в воспитании народа он видит путь к борьбе с пороками и преступлениями[129].

Современник Brissot de Warville англичанин Godvin, которого Менгер считает первым представителем научного социализма, также пришел к выводу, что причины бедности и воровства лежат в самом строе государств: к воровству и обману побуждает преступника нищета, тирания богатства и только после радикальной реформы общества, когда каждый будет владеть лишь тем, что необходимо для удовлетворения его потребностей, исчезнет большая часть причин преступлений[130].

Почти одновременно с работою Brissot de Warville появилась в Швейцарии первым изданием, и через десять лет вторым в Париже, работа другого знаменитого политического деятеля — Marat’a: Plan de legislation criminelle[131].

Автор начинает свою работу с критики современных ему законодательств и находит, что как не ужасны бывают иногда преступления, все же действующие карательные системы еще более жестоки и несправедливы: находясь в полном противоречии с естественными законами природы они заботятся не об общем благе всех членов общества, a лишь о немногих. В таком несправедливом устройстве общества лежит причина преступности и чтобы побороть ее нужно прежде всего позаботиться об устранении этих несправедливостей; всем должны быть даны средства существования, приличное платье, защита закона, помощь в болезнях и в старости. Критику социального строя Марат влагает в уста обвиняемого в воровстве: вся эта речь перед судом — оправдание преступления вызвавшими его социальными причинами[132]. Как средства борьбы с преступностью Марат предлагал различные меры предупредительного характера и социальной реформы: устройство общественных мастерских, конфискацию монастырских имений и раздел их между бедными и пр.; для борьбы с фальсификацией съестных продуктов он предлагал конфискацию в пользу потерпевшего части имущества продавца фальсифицированных продуктов и помещение на его магазине вывески: «покупатель рискует быть здесь отравленным»[133] и пр.

Мы переходим теперь к писателю и общественному деятелю особенно интересному для криминалиста социолога — к Оуену: его двадцатилетняя деятельность в Нев Ланарке служит подтверждением огромного влияния социальной среды на преступность.

Интересующая нас деятельность Оуена начинается с 1 января 1800 г. когда им в компании с другими лицами была куплена одна из больших английских фабрик в Нев-Ланарке, местечке в графстве Ланарк[134]. Еще в 1785 и 1789 годах здесь были выстроены фабрики. Вследствие недостатка в рабочих руках. прежний владелец фабрики прибег к двум средствам, во-первых получил для работ на фабрике детей из различных воспитательных домов и благотворительных учреждений. Такие меры были в то время обычным явлением: «дети, обучавшиеся ремеслу, подобно рабам, массами пересылались попечителями о бедных из южных городов к северным фабрикантам, которые держали их в переполненных помещениях, прилегающих к фабрике, и заставляли работать по дням и ночам, совершенно пренебрегая всякими соображениями относительно физического и нравственного здоровья»[135].

Дети не выносили ужасных условий жизни и умирали в громадном количестве. Другое средство, к которому прибег предшественник Оуена, было приглашение семей взрослых рабочих из других местностей страны с предоставлением им права жить при фабрике. Явившиеся рабочие были подонками общества; безнравственность и все пороки были распространены среди них; они платили дань всем видам преступности, и постоянные среди них раздоры религиозного характера не давали покоя администрации.

В таком виде застал фабрику Оуен в год ее покупки. По его собственным словам, воровство было профессией фабричных рабочих, пьянство привычкой, обман обычаем; всюду было недоверие, разобщенность, беспорядок, и их место должны были занять доверие, порядок и гармония.

Свою борьбу с воровством Оуен начал очень оригинально: он отдал приказание не возбуждать ни одного обвинительного дела за кражи с фабрики; отныне ни один человек ни на один час не был лишаем свободы, но за то были приняты самые усиленные меры надзора, предупреждения воровства, охраны фабричного имущества. В то же время он увеличил поденную плату рабочим и уменьшил с 16 до 10 1/2 число рабочих часов в сутки. Детям моложе 10 лет была запрещена всякая работа на фабрике и сделано обязательным посещение с 4-х летнего возраста школы, для которой Оуен построил прекрасное здание с залами для танцев, игр и гимнастики. Старших детей обучали кроме чтения и письма, музыке и пению. Принципом воспитания было отсутствие всякого наказания. Была устроена библиотека и вечерние курсы для взрослых; по праздникам устраивали концерты и танцы. Были свои общественные магазины, где рабочие за цену дешевле на 20 % рыночной покупали лучшие продукты. Пищу приготовляли в обширной общественной кухне. При фабрике был свой доктор, и 1/60 своего заработка рабочие отдавали на образование капитала в помощь больным и старикам — товарищам.

Такова была в самых общих чертах деятельность Оуена. Она привела к поразительным результатам: мало-помалу совершенно исчезло пьянство, прекратились раздоры и дружно работали за одним станком люди, не выносившие друг друга ранее только из-за различия вероисповедания. О преступлениях совершенно забыли; за 16 лет не было совершено ни одного преступления на этой фабрике с населением выше 2400 человек и за 9 лет с 1800 по 1810 было всего 8 незаконнорожденных. В колонии вместе с материальным благосостоянием водворилась спокойная, счастливая жизнь; чувство солидарности воспиталось в людях, бывших ранее эгоистами; они уже понимали и высоко ценили общее благо. «Приходите и смотрите» говорил Оуен своим противникам. Они приезжали со всех концов Англии и из других стран и уходили пораженные достигнутыми результатами.

Эта практическая деятельность привела Оуена к следующим интересным для нас выводам. Вину и причины современной преступности надо искать не в личности, не в самом преступнике, но в той системе, в которой он был воспитан. Удалите, говорил Оуен обстоятельства, влекущие к преступлению, и преступление исчезнет, или замените их такими другими, чтобы они могли развить привычки порядка, правильности, умеренности и труда. Усвойте меры справедливости и правосудия, и вы без труда приобретете полное и глубокое доверие низших классов. Настойчиво и систематически проводите принципы лучшего благосостояния, прибегайте к мерам возможно меньшей суровости для ограждения общественного порядка против преступлений, и мало-помалу они исчезнут, так как даже наиболее порочные и сформировавшиеся наклонности не смогут долго бороться с настойчивой благожелательностью. Такой образ действия везде, где он будет применен, будет наиболее могущественным, наиболее действительным средством предупредить преступление и исправить все порочпые и скверные наклонности[136].

Ha фабрике Оуена были произведены интересные для нас опыты исправления преступников. Властями сюда были присланы 5 человек, совершивших различные проступки; двое из них почти тотчас бежали, a трое сделались аккуратными, трудолюбивыми работниками.

Известно, что деятельностью Оуена заинтересовались его современники, и один из его соотечественников, присутствовавший на митингах Оуена, помещик сэр Ванделер, решил попытаться пьяное и дикое население Ралахайна превратить в трезвое и честное рабочее население»[137]. Его имение было в графстве Клэр, где, по словам современных источников, «не существовало закона», a полиция была бессильна бороться с убийствами, грабежами, вооруженными нападениями и проч. В течение 1830 и 1831 гг. Ванделер выстроил здания для аудитории, большой столовой, школы, лавки, домики для семейных рабочих. В ноябре 1831 года Ванделер предложил рабочим основать «Ралахайнскую земледельческую и промышленную кооперацию» в целях улучшения экономического положения членов, умственного и нравственного совершенствования. Рабочие отныне работали не на помещика, но для общества своей маленькой коммуны. И здесь произошло то же, что и на фабриках Оуэна; «видевшие Ралахайн, — пишет г. Булгаков, утверждают, что в нравах жителей произошло большое смягчение под совокупным усилием трезвости, лучших условий жизни, более не-зависимого положения женщин»[138]. «Ралахайн посещали в эпоху его расцвета различные лица, и все удивлялись образцовому порядку и трудолюбию жителей, достигаемому без всяких насильственных мер»; и сам Оуен, посетивший Ралахайн, писал об этом посещении: «народ показался мне здесь более счастливым, чем кто бы ни был из этого класса в Ирландии, которую я посещал в различные времена»[139].

Учение о влиянии среды на преступность мы находим также у учеников Сен-Симона. В 1826 году после смерти С.-Симона его последователи приступили к пропаганде его доктрины путем издания газет (Producteur, Glob, Observateur), и чтения лекций[140].

Одна из этих лекций, двенадцатая, была посвящена интересующему нас вопросу. «В действующих законодательствах, — говорили сен-симонисты[141], — нет демаркационной линии между добром и злом, оно не считается с внешними обстоятельствами, которые одни могут определить действительную ценность совершенных актов, оно далеко от жизни, от реальности; судья — это какая-то машина, статьи закона — мертвые строки на бумаге. Оно думает перевоспитать человечество каторжными работами, но пока думают достичь воспитания социальных чувств одной репрессией, пока палач — один привилегированный учитель морали, до тех пор общество будет страдать в унизительнейшем рабстве. Забывают, что наказанные вышли из городов, где остались толпы таких же слабых, как они, и что они тоже пойдут за ними гибнуть морально в тюрьмах и, может быть, скажут последнее прости земле с эшафота»[142]. Причины преступлений и всех неурядиц, — учили сенсимонисты, — надо искать в эксплуатации человеком человека, в существовании рядом класса ничего не делающих и тружеников не имеющих времени на развитие своих интеллектуальных и моральных способностей. Но праздным людям не должно быть места в обществе; только с их исчезновением воскреснет материально и морально самый многочисленный и вместе с тем самый бедный класс. Эта лучшая нравственная жизнь настанет тогда, когда общество преобразуется в огромную ассоциацию рабочих, равных между собой, где не будет никаких привилегий по рождению, где будет проведен принцип ä chacun selon sä capacite, a chaque capacite suivant ses oeuvres. Нужно правильно поставить дело воспитания. Древние нации, предназначенные проводить жизнь в войне, имели прекрасно поставленное военное воспитание, a мы, — говорили сенсимонисты, — предназначенные для жизни в мире и труде, не имеем его: нужно из каждого из нас сделать «человека» и «работника». Тогда настанет славный день, и люди, воспитанные в братстве и гуманности, «pouront pretendre a une nouvelle couronne de saintete», тогда порок будет наказываться уже одним печальным видом причиненных им страданий. Пока этот идеал не достигнут, на ряду с уголовным или «отрицательным» законодательством la legislation negative ou penale должно существовать и «положительное» или награждающее за добродетель (legislation positive ou renoumerataire). Преступлением будет всякое действие с ретроградной тенденцией, т. е. возвращение к привычкам прошлого с его характернейшей чертой — эксплуатацией человеком человека[143]. Преступник для нас, — учили сенсимонисты, — только «un fils du passe» — сын прошлого, и мы должны направить все усилия к тому, чтобы сделать из него сына будущего. Судьей в этом новом строе будет лучший человек, лучше других знающий социальный порядок и любящий его больше других; он будет говорить: «Вы хорошо, a вы дурно поступили» и этого будет достаточно[144].

Из этого изложения учения сенсимонистов мы видим, во-первых, что они относили преступление не к злой воле преступника, но смотрели на него, как на необходимое последствие всего политического и социального устройства государства; во-вторых, подвергали беспощадной критике действовавшие уголовные законодательства и борьбу с преступлениями только наказаниями; в-третьих, придавали решающее значение в борьбе с пороками и преступлениями реформам социального характера и особенно останавливались в значении мер воспитательного характера.

В одно время с трудами С.-Симона появлялись во Франции же работы Фурье. Первая его работа: «Theorie des quatre mouvements», появилась в 1808 году[145]. Первое из этих quatre mouvements он называет mouvement social, второе — animal, третье — organique и четвертое — materiel. Mouvement social — объяснение законов Божеского управления социальными организмами, mouvement animal — объяснение законов, по которым Бог распределяет страсти, инстинкты всем существам мироздания.

Раскрытие этих законов и их изучение привело Фурье к его знаменитой теории фаланстеры или фаланги. Фалангой назывался тот военный строй, благодаря особенностям которого Александр Македонский завоевал большую часть мира. Фурье назвал фалангой тот свой новый социальный строй, которым он думал победить все мировое зло, все пороки, все преступления и дать страждущему человечеству счастие в т. н. фаланстерах, т. е. огромных зданиях, предназначенных для общей жизни в них 2.000 мужчин, женщин и детей. Здесь общие столовые, кухни, по отдельные и притом различные квартиры. Работники получают здесь 5/12 продукта труда, представители капитала — 4/12 и представители таланта — 3/12. «Это не коммунистический строй, — говорит Considerant в своих публичных лекциях, посвященных изложению доктрины Фурье[146], — где однообразно звучит все одна и та же нота, где нет никакого места индивидуальному развитию, но музыка, где множество голосов согласованы в чудную гармонию». В своих лекциях Considerant подробно останавливался на доказательствах невозможности в фаланстере воровства, этого наиболее часто совершаемого преступления. Оно будет невозможно прежде всего потому, что никто не будет страдать от бедности, — мы не будем там видеть человека, этого царя мироздания, как теперь, в рубище, голодного и больного. Но кража будет невозможна и потому, что не будет места для сбыта краденого: в фаланстере жизнь у всех на виду и продать никому нельзя, так как право продажи и покупки остается только за фалангами.

Фурье страстно хотел на опыте доказать правильность своей основной идеи, ручался за успех и, нуждаясь в средствах для постройки фаланстеры, объявил, что лицо, желающее дать средства на опыт, может видеть его ежедневно в определенный час. Десять лет, изо дня в день, он ждал этого прихода и умер в 1831 году, не дождавшись. A несколько лет спустя другой энтузиаст, Gäbet, может быть отчасти из желания видеть хоть немного приближенными к живой действительности, свои утопические мечтания, облек свои общественные и политические взгляды в форму романа «Voyage en Jcarie» 1845 г. Основная тенденция этого романа выражена в словах, напечатанных на первой заглавной странице: «tous pour chacun, chacun pour tous. A chacun suivant ses besoions, de chacun suivant ses forces»[147] etc. Автор рисует счастливую страну Икарию, где будто бы уже проведены в жизнь эти принципы. Жизнь икарийцев — полная противоположность нашей: «для нас, — говорит автор в предисловии, — чем более мы изучаем историю, тем мы глубже убеждаемся, что неравенство есть причина бедности и богатства, всех пороков, рождающихся один из другого, жадности и честолюбия, зависти и злобы, несогласий и всяких войн, одним словом, — всех зол, тяготеющих над отдельными лицами и пародами»[148].

В нашу задачу не входит передача подробностей нового строя Gäbet, где он предусматривает все, начиная от одинакового у всех платья, для избежания зависти и кокетства, и кончая подробностями демократического правления страны. Для нас только важно отметить, что в этом новом обществе должны, в силу самого социального строя, по убеждению Gäbet, исчезнуть не только преступления, но и детские ссоры: «vol — іmpossible! Banqueroute, fausse monnaie — impossible! Point d’interet pour le meurtre! Point de motifs pour l’incendie, les violences, les injures meme! Point de cause pour les conspirations!» Великими преступлениями, grands crimes, оставшимися в этой стране, считаются нерадение в работе, замедление в ее исполнении и клевета. У икарийцев нет надобности, — говорит Кабэ, — в суде в том его виде, как он существует у нас; у них нет «этих палачей-судей в красных мантиях, чтобы скрыть пятна крови, которой они забрызганы». Судьями икарийцев является само общество. Если совершено преступление в мастерской, судят работающие в ней; совершено оно в столовой, судят обедающие в ней. Самое позорное преступление — клевета, но, благодаря воспитанию, чувству братства в гражданах, она — редкое явление в жизни икарийцев, и за последние 20 лет не было еt случаев. Наказания в Икарии «ужасны»: опубликование отчета о разборе дела в общегосударственной или местных правительственных газетах с указанием или без указания полностью фамилии преступника, исключение из общественных мест, лишение некоторых прав в мастерской, но нет тюрем[149].

Уже эта краткая передача взглядов Кабэ по вопросу о происхождении преступлений и борьбе с ними убеждает нас, что автор видел корпи, причины преступности в той же самой социальной среде, в которой их ищет социологическая школа.

В социальной же среде видел причины преступности и Прудон, требовавший ломки всего строя для водворения в мире справедливости. В интересующем нас отношении он не сказал нового, a потому мы и не останавливаемся на нем подробно[150].

Все рассмотренные выше работы были плодом философской мысли или даже фантазии авторов, недовольных строем их политической и общественной жизни страны и противополагавших этому строю свои идеалы, часто с современною им жизнью ничем не связанные. Но деятельность Оуена и его последователя Ванделера представляла в этом отношении некоторые особенности: свою систему Оуен достроил на основании произведенных им опытов, особенно интересных для криминалиста в той их части, которой они касаются борьбы с преступлением путем улучшения условий жизни населения. Дальнейшее развитие этой идеи и научное обоснование ей дали представители моральной статистики.

Статистическое изучение преступления и научное раскрытие зависимости между преступностью и социальным устройством государств стало возможным лишь с самого конца двадцатых годов девятнадцатого столетия, когда начали собирать в известной системе статистические сведения о движении преступности сначала во Франции, потом в Бельгии и в др. государствах. И первые статистики, уделившие свое внимание вопросам статистического изучения преступления, принадлежали по своей национальности к этим двум государствам. Это были бельгийцы Ducpetiaux и Quetelet и француз Guerry.

Имя первого из них далеко не пользуется тою известностью, какую получили два последних, но работы его представляют выдающийся интерес для криминалиста. Он занимал должность главного начальника бельгийских тюрем и во всех своих многочисленных работах по вопросам уголовного права проявил себя сторонником гуманных мер в борьбе с преступностью, убежденным противником смертной казни и проводником того направления в науке уголовного права, развиться которому суждено было много позднее, между прочим в трудах другого бельгийского начальника тюрем Prins’a, ставшего одним из самых видных представителей новой школы.

Первая работа Ducpetiaux появилась ранее работы Кетле и Герри; она выясняла влияние бедности и невежества на преступность и вышла в 1827 г. под заглавием: «De la justice de prevoyance et particulierement de l’influence de la misere et de l’аіsance, de l’ignorance et de l’instruction sur le nombre des crimes»[151]. Основная мысль автора о громадном влиянии на преступность бедности и невежества подтверждается здесь цифрами; он отмечает параллельный рост преступности и бродяжничества в Англии, ставит оба эти явления в связь с экономическими условиями и подходит к убеждению, что степень нравственности народа и его безопасности зависят от степени распространения в народе образования[152]. В другой своей работе «Des moyens de soulager et de prevenir l’indigence et d’eteindre la mendicite (1832) автор совершенно последовательно со своим учением о социальном происхождении преступления, обращает внимание на необходимость считаться с обстоятельствами, делающими из человека преступника: удивительно хороши законы, иронизирует он, не различающие порока от несчастия и безжалостно поражающие невинного из боязни, чтобы не оставить без наказания виновного. Противодействуйте ленности, боритесь с обманщиками, но считайтесь с обстоятельствами, в которых может находится честный человек, принужденный нищенствовать; хорошенько поразмыслите, прежде чем превратить несчастие в преступление и к тягостям судьбы прибавить еще тягости осуждения»[153].

В одной из своих более поздних работ «Le pauperisme dans les deux Flandres» Ducpetiaux описывает нищету этих двух провинций и связывает их преступность с их пауперизмом, как производящей причиною. Оказывается, что в то время как в других провинциях приходился один заключенный в центральных тюрьмах на 227 жителей, в двух Фландриях он приходился всего на 139 жителей. Наибольшее число осужденных в обеих Фландриях выпало на годы 1846–1847 гг., когда страну постигли неурожаи. Выяснение зависимости между неурожаями страны и ее преступностью было сделано Ducpetiaux подробно и обстоятельно.

Еще более полное, чем у Ducpetiaux обоснование учения о социальном происхождении преступления, мы находим в многочисленных трудах знаменитого отца моральной статистики Кетле. Из его работ главный интерес представляет его «опыт социальной физики»[154], где он обработал, между прочим, результаты своих предшествующих трудов по статистике преступности. Взяв эпиграфом слова Лапласа о необходимости применения к наукам политическим и нравственным метода опыта и наблюдения, принесшего столько пользы при изучении естественных наук, Кетле посвятил свое исследование доказательству подчиненности человеческих действий определенным законам.

Среди этих действий он с первых же страниц своего труда уделяет особенное внимание тем деяниям, которые квалифицируются законодательством преступными. В них он видит удивительное постоянство: не только число их из года в год одно и тоже, но и орудия, которыми они совершаются, употребляются в одних и тех же пропорциях. «Общество, говорит он, заключает в себе зародыши всех имеющих совершиться преступлений, потому что в нем заключаются условия, способствующие их развитию; оно, так сказать, подготовляет преступления, a преступник есть только орудие. Всякое социальное состояние предполагает, следовательно, известное число и известный порядок проступков, которые являются, как необходимое следствие его организации. Это наблюдение, которое на первый взгляд может показаться безотрадным, напротив очень утешительно, если ближе всмотреться в него. Оно указывает на возможность улучшения людей посредством изменения учреждений, привычек, состояния образованности и, вообще, всего что имеет влияние на их быт. Борьба с преступлением посредством соответствующего изменения социальных условий должна, согласно учения Кетле, занять важное место. Не смотря на казни, тюрьмы и каторгу преступления не уменьшаются, бюджет эшафотов оплачивается с удивительною точностью «с большею правильностью, чем дань природе или государственной казне»; на уменьшение этого бюджета и должны быть направлены все силы, a пока существуют одни и те же причины, всегда нужно ждать одних и тех же последствий[155].

В III части второго тома Кетле обращается к выяснению законов развития преступности или, как он говорит, к выяснению penchant au crime[156] и приходит к выводу, что такое влечение к преступности находится в зависимости от возраста, пола человека, его профессии, степени образования, времен года и пр. При выяснении степени важности каждой из этих причин автору пришлось, как и следовало ожидать, встретиться с большими трудностями: причины, вызывающие преступления, говорит он, так многочисленны и разнообразны, что становится почти невозможно определить степень важности каждой; случается, часто, что причины, казавшиеся очень влиятельными, сглаживаются перед другими, о которых вначале не думали[157]. Среди причин, которым по мнению Кетле, приписывают ошибочно большее значение, находится между прочим степень образованности или вернее грамотности: умение читать и писать, без соответствующего морального развития не только не удерживает, но даже способствует совершению преступления. Указывая в некоторых случаях действительные причины преступности с замечательною правильностью особенно удивительною, если принять во внимание, что моральная статистика делала в то время еще только свои первые шаги, Кетле упускал иногда из внимания другие причины этой преступности. Так, верно оценив значение мужского и женского пола, как факторов преступности, сумев дать объяснение женской преступности боль-шею физическою слабостью женщины, ее отрешенностью от общественной жизни и замкнутостью в кругу семейственных обязанностей, Кетле совершенно упустил из внимания значение социальных и экономических условий при выяснении влияния на преступность времен года: для него как будто совсем не возникало вопроса почему констатируемое им повышение числа преступлений против собственности выпадает на зимнее время: сказывается ли здесь только влияние холода или также и бедности, не могущей укрыться от холода?

Вопрос о влиянии на преступность богатства и бедности также привлек внимание Кетле, но недостаток необходимого цифрового материала не позволил ему разрешить этот важный и интересный вопрос с должною полнотой. Тем не менее он нашел, что неравенство богатств там, где оно чувствуется сильнее, приводит к большему числу преступлений, но не бедность сама по себе, a быстрый переход от достатка к бедности, к невозможности удовлетворения всех своих потребностей ведет к преступлению. Не вдаваясь теперь в подробную оценку правильностей этого основного положения Кетле, мы не можем не заметить, что его метод доказательств этого положения едва ли может быть признан правильным: сравнение преступности богатых департаментов Франции с преступностью бедных покоится на совершенно ошибочном разнесении департаментов Франции на две группы богатых и бедных, независимо от действительного числа в них богатых и бедных.

Свои окончательные выводы о факторах развития преступности Кетле формулировал в следующих положениях. Факты морального характера существенно отличаются от физических фактов привходящею в них особою причиною, кажущеюся при первом взгляде ускользающею от всякого нашего предвидения: это свободная воля человека. Но опыт показывает нам, что эта свободная воля оказывает свое влияние в ограниченной области и весьма чувствительная для индивида она не имеет определяющего влияния на общество, где все особенности взаимно нейтрализуются. Когда рассматриваются человеческие действия, то факты моральные и физические должны быть подвергнуты одинаковым принципам наблюдения. И так как причины, влияющие на нашу общественную систему подвергаются лишь медленному изменению, можно сказать вековому, то отсюда удивительное постоянство господствующее в общественных фактах таковых как браки, преступления, самоубийства и пр.

В том же направлении, как Кетле, работал Guerry, напечатавший несколько статистических работ. Главнейшие труды его по моральной статистике Франции и Англии вышли первый в 1833 г. и второй 1864 году[158]. Обе эти работы состоят главным образом из прекрасно исполненных картограмм и чертежей и сравнительно краткого текста к ним.

В основание вычислений Essai sur la statist. morale de la France легли цифры о числе обвиняемых во Франции за первые шесть лет французской уголовной статистики (за 1825–1830 гг.) Герри полагает, что цифры о числе обвиняемых представляются более ценным и точным материалом, нежели сведения о количестве осужденных, так как, по его мнению, условия попасть на скамью подсудимых во всей Франции одни и те же, a на осуждение и оправдание судом присяжных будто бы часто влияют обстоятельства ничего общего с виновностью не имеющие. Но такой взгляд не может быть признан правильным: постоянство процента оправданий и осуждений на каждую сотню обвиняемых в суде присяжных доказывает, что и в данных случаях, не может быть речи о случайных влияниях на решения присяжных; такие влияния возможные в отдельных случаях пропадают в общей массе вердиктов. Но кроме того несомненно, что обвиняемый в преступлении еще не есть доказанный преступник: его деяние, пока оно не установлено точно судом, не может представлять решающего значения для выяснения или характеристики преступности страны и, если за этими цифрами возможно признать какое-нибудь значение, то лишь вспомогательное: они дополняют картину преступности какую дают числа осужденных. Оперируя с числами обвиняемых в преступлениях, Герри разделяет их на две группы: преступления против личности и против собственности и выясняет влияние пола, возраста, времен года, распределение преступлений по департаментам и пр. Деление преступлений на эти две группы должно быть поставлено Герри в заслугу тем большую, что оно нередко забывается и в наши дни, несмотря на все выяснившееся различие преступлений этих двух категорий. Но многие и другие из выводов автора стали теперь общепризнанными истинами: таково утверждение его об особенной склонности старческого возраста к любострастным действиям над детьми, о большей преступности против половой нравственности летом, о значительной преступности больших городов и пр. Что касается, в частности, влияния на преступность богатства и бедности, то Герри, указывая на значительную преступность богатых департаментов и, наоборот, небольшую бедных, основательно отметил невозможность сделать в данном случае твердые выводы по недостатку необходимого материала, по неизвестности действительного числа богатых и бедных по департаментам Франции. С большею решительностью Герри, как и Кетле, отвергнул уменьшение преступности с распространением грамотности.

Герри предполагал сделать свою работу в более широком объеме, чем он сделал, но недостаток материала не позволил ему выяснить такие важные намеченные им вопросы, как влияние на преступность развития торговли, промышленности, путей сообщения и пр.

Вторая работа Герри: «Statist, morale de l’Angleterre comparee avec la stat. mor. de la France» по плану своего содержания напоминает первую так же, как и по своим выводам и потому мы не будем на ней останавливаться.

Современник первых представителей моральной статистики знаменитый итальянский криминалист Romagnosi в своем капитальном труде «Genesi del diritto penale» неоднократно обращается к выяснению причин преступности. Мы находим у него как было указано выше, уже и классификацию этих причин, сводящихся: 1) к недостатку средств существования, 2) к недостаточности воспитания, 3) к недостаточности заботливости и 4) к недостаткам юстиции[159]. Для Romagnosi наказание — крайнее средство борьбы с преступлением; к нему можно обращаться лишь тогда, когда исчерпаны средства предупреждения преступления. Говоря о влиянии на преступность недостатка средств существования difetto di susitenza автор правильно различает кроме прямого влияния бедности еще и непрямое и отмечает особенное значение мер предупреждения для преступлений, вызываемых причинами экономического свойства, но «заботиться о поддержании существования, говорит он, не означает только распределение правительством ежедневно гражданам хлеба, но всяческое облегчение развития личной деятельности». Romagnosi не упускал также случаев пользоваться опытными доказательствами и в частности цитируя Бентама, указывал, что с отменою в Великом Герцогстве Тосканском привилегий, с поднятием народной морали, обеспечением бедняков и улучшением воспитания, которое должно делать людей трудолюбивыми и сердечными, преступления уменьшились в значительной прогрессии.

Таким образом, Romagnosi вместе с Brissot de Warville и Ducpetiaux были первыми криминалистами, подробно остановившимися в своих работах по уголовному праву на выяснении роли социальных факторов преступности и эта их заслуга не должна быть забыта.

Начиная с 40-х годов вопрос о причинах преступности привлекает к себе особенное внимание статистиков, появляются на эту тему статьи и отдельные монографии Fayet Guillard, Corne, Wappäus, Vallentini, Oettingen, Mayer, Fuld, Starke, Wagner и др.[160]. Мы не будем останавливаться на этих авторах. Общая им всем — та черта, что они пошли по пути, указанному Кетле, Дюкпетьо, Герри; воспользовавшись статистическим методом изучения преступления они пришли и не могли не прийти к одному общему им всем выводу о законосообразности всех человеческих действий и в том числе преступлений и при этом очень часто правильно отметили внешние причины различных преступлений. Но несмотря на свое сравнительное обилие эти работы остались в большинстве случаев совершенно незамеченными современными криминалистами и только с начала восьмидесятых годов они получают должную оценку. Напомнил о них криминалистам автор труда о «преступном человеке» Чезаре Ломброзо.

Существует мнение, что Ломброзо и его последователи совершенно игнорируют общественные и все другие, кроме антропологических, факторы преступности. Этому обвинению особенно посчастливилось: оно распространилось, укрепилось и в наши дни стало почти общим. Сам Ломброзо считает такое обвинение своей школы совершенно неверным: «среди обвинений, более или менее ложных, распространенных против новой уголовно-антропологической школы, говорит он, в своем предисловии к труду Fornasari di Verce, одно много старее других и до сих пор все еще держится: это обвинение нас в отрицании экономических влияний, влияния среды». Ломброзо признает, что его школа не занималась выяснением социальных условий преступности в той степени, в какой занялась индивидуальными факторами, но свое оправдание он видит в стремлении школы внести в науку если не новые выводы, то по крайней мере менее признанные; новая антропологическая школа не считала нужным распространяться о фактах всем известных (notissimi), какими были факты экономического влияния[161].

В этом же смысле оправдывался Ломброзо и ранее на втором конгрессе уголовной антропологии в Париже в 1889 году[162].

Действительно, упреки школе Ломброзо в игнорировании социальных факторов преступности не могут быть признаны правильными. Правда, что антропологическая школа в громадном большинстве случаев не признает за этими факторами решающего значения, но с первых же шагов своего появления она обратила свое внимание и на них, a по мере своего дальнейшего развития обнаружила несомненную склонность придавать им все большее и большее значение: такова была эволюция взглядов самого Ломброзо и виднейших его последователей.

Уже в первом издании своего труда «l’Uomo delinquente» Ломброзо не обошел молчанием социальных факторов, a во втором издании он поместил специальную главу «Terapia del delitto», где говорил о различных предупредительных средствах против преступлений. В главе XIV этого же издания он отметил влияние на преступность цивилизации, создающей свою преступность; здесь же он пытался выяснить роль периодической прессы с ее пространными отделами скандальной хроники; он признал также, что с уменьшением цен на съестные припасы уменьшается преступность против собственности, но нашел что такое уменьшение сопровождается увеличением преступлений против личности[163].

В небольшой книге выпущенной через год после второго издания l’Uomo delinquente т. е. в 1879 г.: «Incremento del delitto in Italia» Ломброзо подробно рассмотрел многие из социальных факторов преступности, в том числе бедность и, особенно, состояние юстиции.

Наконец, в 1897 г. Ломброзо опубликовал третий том своего пятого издания l’Uomo delinquente и значительную часть этого тома посвятил учению о социальных факторах преступности. Так, им были рассмотрены влияние на преступность цивилизации, голодовок, цен хлеба, образования, воспитания, экономического положения, стачек рабочих, эмиграции, иммиграции и пр.

В главе XVIII этого издания автор выясняет причины политических преступлений и останавливается здесь на развитии революционного духа в промышленных густонаселенных центрах сравнительно с земледельческими, являющимися, по его изысканиям, более консервативными, на значении системы правления, на различии классов в государстве, на экономических причинах и пр. Во второй части 3-го тома Ломброзо предлагает различные средства предупредительного характера в борьбе с преступностью: 1) для устранения тягостей нужды рекомендует экспроприацию латифундий, дающих благосостояние единичным личностям на счет бедноты массы; 2) улучшение путей сообщения; 3) отмену многих налогов и понижете других; 4) ограничение рабочего времени, запрещение ночной работы женщинам и др. меры[164].

Подробнее, чем сам Ломброзо остановились на выяснении значения социальных факторов его последователи. Так Enrico Ferri уже в 1880 г. напечатал свою работу о движении преступности во Франции и установил зависимость между числом преступлений и экономическими условиями страны[165]. Разделив причины, производящие преступность, на три группы (факторы антропологические, физические и социальные), Ферри объяснил значительное увеличение преступности во Франции влиянием изменившихся социальных условий, так как за исследуемый им короткий промежуток времени в 50 лет представляется «немыслимым изменение в антропологических и физических факторах т. е. изменения в природе и в самом человеке»[166]. Объясняя рост преступности Франции большим потреблением алкоголя и другими причинами социального характера, Ферри с полным правом мог указывать на эту свою работу тем противникам школы Ломброзо, которые обвиняли ее в игнорировании социальных условий[167].

В другой своей работе: «La sociologia criminale» Ферри разработал теорию так называемых уголовных заместителей «sustitutivi penali»[168]. Так назвал он меры социального предупреждения преступления, которые, по его убеждению, являются более действительными средствами борьбы с преступлением, чем наказания. Законодатель, изучая происхождение, условия и следствия индивидуальной и коллективной деятельности, приходит к познанию психологических и социальных законов и при их помощи может влиять на факторы преступности, особенно на социальные. В виде примера Ферри рассматривает некоторые из этих заместителей, разбивая их на семь групп: заместители экономического свойства, политического, научного, законодательного и административного, религиозного, воспитательного и заместители в области семейного права. К числу экономических заместителей автором отнесены свободный обмен, который понижает цены съестных припасов, a с ними и преступность, особенно против собственности; свобода эмиграции, (освободит страну от людей неуравновешенных, толкаемых на преступления нищетою); уменьшение ввозной пошлины (приведет к уменьшению контрабанды); более правильная система налогов (уменьшит число обманов, мятежей и пр.); организация публичных работ в голодные и суровые зимы (уменьшит число преступлений против личности, имущества и общественного порядка). Огромное значение придает автор и мерам ограничения производства и продажи алкоголя. Замена бумажных денег металлическою монетою затруднит подделку и сбыт фальшивых денег. Далее Ферри рекомендует развитие учреждений народного кредита, увеличение жалованья чиновникам, как меру борьбы с подкупами, уменьшение часов работы для тех профессий, от исправного отправления которых зависит безопасность граждан (например, железнодорожная служба), улучшение путей сообщения, освещение улиц, наблюдение за постройкой домов, дешевые жилища для рабочих, развитие обществ самопомощи, страхование от несчастий, болезней, старости, развитие благотворительных учреждений, гражданская ответственность предпринимателей и пр.[169]. Политические уголовные заместители служат, по учению Ферри, лучшими средствами для борьбы с политическими преступлениями — заговорами, восстаниями, политическими убийствами и пр. Такими заместителями являются свобода убеждений, политические реформы, отвечающие народным желаниям и т. п. Автор ссылается на красноречивый пример Италии: в ней во время господства иностранцев ни эшафоты, ни каторжные работы не могли остановить политических посягательств, исчезнувших с установлением национальной независимости[170].

Научный прогресс, дающий новые средства для совершения преступлений — гипнотизм, электричество, динамит, новые яды и пр. приносит с собою новые средства борьбы с преступностью и при том более действительные, чем уголовная репрессия. Печать, фотографирование и антропометрическое измерение преступников, телеграф, микроскопические исследования — могучие союзники в борьбе против преступников. Так, пиратство, непобежденное жестокими наказаниями, исчезло с применением к движению по морям пара. Именные чеки, устранившие необходимость частых пересылок денег, помешали грабежам более, чем какое-либо наказание[171]. Говора о заместителях законодательных и административных, Ферри отмечает благоприятное влияние на движение преступности различных законов: так, доступность гражданских судов предупреждает преступления против общественного порядка, личности и собственности; закон, дозволяющий отыскание средств содержания с родителей на внебрачных детей, предупреждает детоубийства, совершаемые покинутыми матерями-девушками; упрощение законодательства ведет к уменьшению обманов, «т. к. вопреки метафизической и иронической презумпции, что незнание закона никого не извиняет, в действительности лес кодексов, законов, декретов, регламентов приводит к бесчисленным ошибкам, правонарушениям и проступкам». Далее, суды чести, признанные законами, могут помешать дуэлям. Обвинительная и устная форма процесса предотвращает ложные доносы и показания. Общества помощи освобожденным из мест заключения также полезны, но менее чем принято думать: предпочтительнее помогать рабочим, остающимся честными, несмотря на их бедность. Учреждения помощи матерям-девушкам, убежища для покинутых детей — могущественные средства борьбы с преступностью[172]. В области религии должны быть также приняты некоторые реформы, которые приведут к уменьшению преступности: запрещение публичных процессий будет иметь следствием уменьшение уличных беспорядков и стычек; уменьшение роскоши церковного убранства повлияет на уменьшение церковных краж, запрещение некоторых религиозных пелигримств уменьшит число преступлений против нравственности и сократит число оргий, происходящих во время этих пелигримств. Изменения в области семейного порядка и прежде всего облегчение разводов уменьшат преступления в семье, уменьшат супружеские измены и убийства; затруднение условий брака для некоторых лиц остановит наследственную передачу преступных наклонностей, Регламентация проституции имеет, по мнению Ферри, также благоприятное влияние на преступность[173].

В отношении воспитания народных масс автор проектирует отмену некоторых народных праздников, устройство здоровых развлечений, закрытие игорных домов, ограничение доступа на заседания суда, обращение большего внимания на физическое воспитание детей и пр.

Аналогичные мысли развивал Ферри и на уголовно антропологических конгрессах. Так, на втором конгрессе в Париже в 1889 г. он делал доклад об относительном значении индивидуальных, физических и социальных условий, определяющих преступление[174]. Каждое преступление является для докладчика результатом взаимодействия трех условий и невозможно дать общий ответ на вопрос об относительной силе действия каждого из трех факторов. Социальные и, особенно, экономические причины оказывают свое влияние преимущественно на воровство и менее на убийства и изнасилования, но несомненно, что некоторая часть убийств вызывается социальными причинами (игра, алкоголизм, общественное мнение и пр.); причинами этого же порядка часто объясняются изнасилования (особенно влиянием дурных жилищ). Но с другой стороны, не всякое воровство вызывается социальными причинами; в то время, как случайное простое воровство вызывается скорее всего социальными причинами, воровство с насилием, с убийствами является скорей всего продуктом личных особенностей преступника. В отличие от господствующего мнения социологической школы криминалист-антрополог Ферри не допускает возможности совершения преступления в силу одних социальных условий, без влияния антропологических факторов. Возражая Лакассаню, сравнивавшему преступника с микробом, развивающимся лишь в подходящей среде-обществе, Ферри говорит, что среда не в силах породить преступление, если нет микроба[175]. Этим микробом Ферри, в согласии с Ломброзо, считает ненормальности в физической и психической организации преступника; без такой ненормальности для него немыслим не только прирожденный и привычный, но даже и случайный преступник, a так как ненормальности являются результатом не только социальных условий, но и наследственности, то даже полное преобразование современных государств в социалистические общества приведет не к совершенному исчезновению преступности, a лишь к значительнейшему ее уменьшению[176]. Впрочем, в более поздней своей работе Ферри высказался несколько иначе и полагал, что в социалистическом строе случайные и привычные преступники, являющиеся продуктом социальной среды, должны необходимо исчезнуть[177]. Как Ломброзо уделяет в настоящее время общественной среде внимания более, чем ранее, так и Ферри склонен придавать ей, по-видимому, более значения, чем он признавал его в начале своей научной и политической деятельности, когда еще не принадлежал к социалистической партии, видным представителем которой теперь он является.

Третий виднейший сторонник уголовно — антропологической школы барон Гарофало (Garofalo) посвятил себя юридической стороне изучения новой школы, но и он не пренебрег изучением также и социальных факторов преступности, хотя и пришел в данном случае к решениям почти всегда прямо противоположным результатам изысканий криминалистов социологической школы.

Свой труд Гарофало назвал криминологией (La Criminologie)[178]. Это учебник уголовного права, где на ряду с юридическим изучением преступления и наказания в свете новой школы вошли также вопросы об особенностях преступника и о влиянии на преступность бедности, цивилизации, воспитания и пр.

Гарофало начинает изложение своей теории с выражения уверенности в преувеличенности мнения о тяжестях бедноты и особенно ее голодной нужды. Он не отрицает, что пролетарий более, чем кто-либо другой подвергается опасности голода вследствие того, что все его существование зависит от поденного заработка, но полагает, что при современном состоянии нашей цивилизации почти все желающие находят работу кроме случаев кризисов и, если, по несчастию, они не находят ее, к ним всегда протягивается чья-нибудь благотворительная рука. Несомненно существует бедность, но, так как причина ее, по мнению Гарофало, почти всегда недостаток энергии, деятельности, то она сопровождается апатией и довольствуется тем, что влачит чисто животное существование. Огромная часть рабочего класса страдает не от голода, но скорее от невозможности доставить себе столько удовольствий, сколькими пользуются на его глазах более состоятельные классы. Жажда удовольствий — это своего рода танталовская жажда, но испытывает ее не только пролетариат, a все: работающий за поденную плату считает себя бедняком перед хозяином, мелкий собственник перед большим, служащий перед начальником и т. д. Не особое экономическое положение приводит к преступлению, a совершенно особое психическое состояние, характеризующееся полным отсутствием или уменьшением чувства честности. Гарофало уверен, что преступления не могли бы исчезнуть даже в том строе, где совершенно не было бы бедных, «так как бесчестные люди не могут исчезнуть и раса лентяев и праздношатающихся не умрет никогда даже в фалангах Фуре».

Но главные возражения Гарофало против значения бедности как фактора преступности состоят в следующем. Пролетариат характеризуется полным отсутствием капитала, но такое экономическое состояние, если не считать случаев исключительной нужды в необходимом т. е. жилище, пище и отоплении, не представляет ничего ненормального для тех, кто привык к нему. Оно составляет затруднение только для тех, кто имеет желания и потребности, но не может удовлетворить их при помощи своего заработка. Но подобное экономическое затруднение может испытывать по аналогичным основаниям и класс капиталистов, если слово заработок мы заменим словом доход. Ничто не говорит нам, что это соотношение между желаниями и возможностью их удовлетворения более велико в низших классах. Наоборот, у богатого класса, знающего комфорт и роскошь, потребностей больше и оде разнообразнее, a потому здесь чаще должны быть случаи страдания, испытываемого от неудовлетворенных желаний. Отсюда автор делает вывод, что бедность не должна приводить к преступлению скорее богатства. Переходя от этих соображений к доказательствам, он признается, что у него нет прямых статистических данных, которые могли бы подтвердить правильность его выводов, и потому обращается к сложным выкладкам и на основании их пытается показать, что класс богатых дает столько же преступников, сколько и бедный.

Он берет отчет по уголовной статистике Италии за 1889 год и предполагает, что 72 кражи вооруженных или сопровождавшихся убийством, 485 краж с насилием и покушений на них и наконец 8444 квалифицированных воровства, (считая в этом же числе покушения на квалифицированные кражи и укрывательство похищенных вещей), а всего 9001 преступление совершены пролетариями. Этому числу он противопоставляет: 370 похищений, подкупов и взяточничеств чиновников, 1148 подделок монеты, бумаг, государственных облигаций, печатей и марок, подлогов в публичных актах и пр. 433 банкротства и торговых обмана, a всего 1951 преступление; это последнее число автор относит к преступности состоятельных классов, имеющих ту или другую собственность. Отношение этих двух цифр (9001:1951=100:83) показывает отношение преступности пролетариата и класса собственников. Но таково же, по мнению Гарофало, отношение числа пролетариев в Италии к числу собственников (86 бедных на сто жителей). Отсюда автор делает вывод, что пролетариат не дает большей преступности в сравнении с другими классами и что, следовательно, нищета, не является фактором преступности. Но отрицая за бедностью значение фактора преступности, Гарофало признал, что резкие общественные изменения — «les troubles anormaux» — производимые например, голодом, революцией, коммерческими кризисами и войною, могут привести к увеличению тяжкой преступности. Впрочем, и в данном случае Гарофало остается верным своей основной точке зрения, что только бесчестный становится преступником и полагает, что эти кризисы и перевороты лишь превращают один вид преступности в другой, делая из вора разбойника, из менее опасного преступника более опасного[179].

Не останавливаясь в настоящее время на критике теории Гарофало, мы лишь отмечаем тот факт, что и этот сторонник уголовно-антропологической школы не прошел молчанием вопроса о влиянии общественной среды как фактора преступности и в некоторых случаях даже признал за нею второстепенное значение.

В том же 1885 году, когда вышло первое издание Criminologia Гарофало, состоялся первый международный конгресс по уголовной антропологии, в программу которого был включен, между прочим, вопрос о влиянии на преступность Италии экономических условий[180]. Докладчик по этому вопросу, сторонник уголовно-антропологической школы, Rossi признал влиянии экономических и термометрических условий. Взяв для исследования период с 1875 г. но 1883 г. он нашел, что:

1. Число преступлений и проступков против собственности (отсюда были выделены квалифицированные кражи и вооруженные нападения) находится в зависимости от метереологических изменений и колебаний цен на съестные припасы. Максимум этих преступлений выпал на 1880 год, когда цена хлеба была очень высокая, a зима стояла холодная. В 1877 году, несмотря на повышение цен хлеба преступления против собственности увеличились не особенно сильно, благодаря мягкой зиме; с 1880 г. но 1883 г. цена зерна падала, зимняя температура оставалась довольно высокая и потому преступность непрерывно и значительно понижалась.

2. Такая же зависимость, но с еще большею правильностью устанавливается и между числом квалифицированных краж с одной стороны и ценой хлеба, и температурою с другой: в период с 1875 г. по 1883 г. за исключением лишь двух лет (1877 и 1879 гг.) каждое понижение зимней температуры вызывало увеличение числа квалифицированных краж и, наоборот, повышение температуры приводило к уменьшению этих преступлений. То же самое было констатировано докладчиком и относительно хлебных цен: высокие цены в 1880 г. при низкой температуре дали максимум преступлений рассматриваемой категории.

3. Преступления против личности находятся в обратном отношении с ценами на хлеб[181].

4. Преступления против нравственности Rossi ставит в связь с изменениями температуры.

5. Цена на вина находится в обратном отношении с числом беспорядков, насилий и оскорблений нанесенных полицейским агентам[182].

Таким образом рассмотрение трудов Ломброзо, Ферри, Гарофало и Росси приводит нас к необходимости признать неправильными упреки делаемые сторонникам уголовно-антропологической школы в игнорировании ею изучения социальных факторов преступности[183]. С первых же дней своего появления она уделяла им свое внимание, но так как она уделяла его несравненно больше антропологическому изучению преступника и при этом признала, что решающее значение в развитии преступности имеют антропологические особенности, то отсюда, вероятно, и получило свое распространение указанное выше ошибочное мнение. Разногласия, возникшие между криминалистами по вопросу о значении различных факторов с одной стороны, а с другой пренебрежительное отношение антропологов к юридическому изучению преступного деяния, привели к страстной борьбе в области науки уголовного права и к образованию той новой социологической школы уголовного нрава, которая поставила своею главною задачею исследование социальных причин преступности.

Глава IV. Социологическая школа науки уголовного права и учение ее сторонников о социальных факторах преступности

Турати. — Социалистическое укрыло социологической школы уголовного права. — Социализм и преступность. — Труд Колаяни. — Влияние на преступность возраста. — Влияние пола. — Влияние семейного состояния: внебрачное происхождение; влияние брака. — Влияние наследственности. — Влияние расы. — Влияние физических факторов. — Влияние бедности. — Влияние на преступность цен хлеба и неурожаев.

Через шесть лет после выхода в свет первого издания труда Ломброзо о преступном человеке, т. е. как раз в то время, когда слава этого Туринского профессора достигла своего апогея и его имя стало известно всему ученому миру, миланский адвокат и депутат социалист Turati выступил против него со своею небольшою книжкою застрельщиком нового социологического направления[184]. Как и подобает застрельщику Турати вышел на борьбу не с тяжеловесным, кропотливым трудом, но с небольшою брошюрой, написанной тем сжатым и сильным языком, которым этот социалист прославился, как лучший оратор итальянского парламента. Напрасно мы стали бы искать у автора в этой его работе, получившей в Италии огромное распространение, веских доказательств и всестороннего освещения трактуемых в ней вопросов; это скорее символ нового учения, развить которое и обосновать предстояло впоследствии другим в форме более научной и спокойной. Несмотря на указанные недостатки работа Турати имеет в истории развития социологической школы большое значение: она ясно поставила вопрос о социальном происхождении преступности и, выяснив отрицательное отношение автора к классическому и антропологическому направлению в науке уголовного права, указала на необходимость изучения преступности, как продукта современного политического и общественного устройств в государствах.

Свою работу Турати начинает краткими указаниями на повсеместный рост преступности. К этому прискорбному явлению наука, правительства и общественное мнение отнеслись различно. Можно различить в данном случае три ясно определившиеся течения. Первое направление имеет своим источником Беккария: оно всегда боролось за мягкость мер, применяемых к преступникам и ему мы обязаны отменой смертной казни, пыток, введением гласности суда, обращением к воспитанию преступника. Но несмотря на это торжество направления гуманистов пенитенциарной школы, желательные результаты не были достигнуты, и дома воспитания стали домами порока и клубами разврата. Другое течение — прямо-обратного характера. Видя рост рецидива, оно обратилось к старой жестокости. Криминалисты и магистраты-террористы, в согласии с наиболее эгоистическою и трусливою частью общества, взывали к остановке либеральной пенитенциарной реформы; железной рукой они аплодировали смертной казни, требовали поменьше школы, побольше розги, взывали к пожизненному заключению рецидивистов, восстали против права помилования, против института присяжных. Перед печальным и нелепым явлением, что тюрьма слишком часто предпочитается мышиной норке рабочего, они не видели другого средства как ухудшения первой. Оба эти течения. несмотря на их противоположность, — юридические, оба борются с преступлением одним средством — наказанием. Войну этим направлениям объявило третье, принадлежащее менее к области права и более к области социологии, рассматривающее преступника во всем его действительном разнообразии, отрицающее свободу воли, видящее в человеческих действиях необходимый итог не только умственных вычислений, но также продукт органических и космических сил. Это направление полагает, что, если преступник вынуждается совершать преступление, то и общество не менее вынуждено наказывать для своей собственной защиты[185]. Эта школа требует «физиологического» кодекса, различающего одного преступника от другого. Различные теоретики школы сходятся между собою не всегда; так Ломброзо и Гарофало стоят более за суровость наказаний, a Ферри за предупреждение преступления социальными реформами.

Признавая заслуженность уголовно-антропологическою школою триумфа в критике прежних теорий, Турати сомневается в ее вновь созидающей силе: ошибка Ломброзо в распознании причин преступности и в соотношении фактов замедляет научный прогресс и топит политически необходимыя меры в мертвой воде.

Приступая затем к развитию своего основного положения Турати сознается, что утверждение о связи вопроса о преступности с экономическими условиями и о том, что причина преступления лежит в беспорядках социального устройства, в неравном распределении собственности, в антагонизме классов, невежестве и истощенности нижних слоев общества, не является его новым словом, a лишь повторением идеи, высказанной ранее его преимущественно социалистами, но также сторонниками и других умеренных направлений. Многочисленные выдержки из Romagnosi, следующие затем, так же как и ссылки на деятельность Оуена подтверждают эту мысль Турати[186].

«Не в индивиде надо искать причину преступности, говорит Турати, но в обществе органически и необходимо порочном, где эксплуатация человека — краеугольный камень общественного сожительства, где немногие избранные живут на счет бедности и униженности большинства, где — бесстыднейшая противоположность между богатою праздностью и бедным трудом является постоянным и фатальным побуждением к преступности»[187]. Теперь в низших слоях никто не обезопашен от призрака преступления. Никто не может дышать с уверенностью, что не будут осуждены к каторжным работам его близкие, собственные дети, даже он сам. Преступление — печальная привилегия лишь этого бедного класса[188]. Но с изменением социального строя, с водворением идеалов политической доктрины Турати, когда у каждого будет порция пищи для души и тела — porzione di pane fisico e di pane morale — преступление исчезнет, и опасность иметь сына преступника не будет более возможности иметь сына с двумя головами или одной рукой. Таким образом вопрос о преступности является для автора прежде всего несомненным вопросом общественной трансформации[189].

Космические факторы имеют для Турати лишь вспомогательное, второстепенное значение и скорее дают лишь ту или другую форму проявления преступности, разлитой в социальных жилах общественного организма.

Свои окончательные выводы автор резюмирует в следующих положениях.

1) Нет нравственного вменения. Непреодолимые силы руководят человеческими действиями. Единственное позитивное основание наказания — общественная польза, рассматриваемая в ее наиболее широком и гуманном смысле в свете теории эволюции. в комбинированных интересах индивида и вида, общества и самого преступника.

2) Классовые неравенства в обществе служат источником преступлений.

3) Наказание является лишь крайним средством, к которому следует обращаться с величайшею осторожностью в случаях, где никакое другое средство не может помочь. Оно беззаконно и вредно, когда применяется ранее, чем не были испытаны все превентивные меры; в этих случаях общество со своими неравенствами само является соучастником преступлений. Наказание в общем не нравственно и в действительности не пропорционально виновности, не обладает ни признаком восстановимости, ни примерности, оно не лично и пр.

4) Вопрос о борьбе с преступностью может быть решен лишь радикальным обновлением социальных институтов; тогда преступность уменьшится сразу трети на две и останутся лишь преступления, проистекающие из развращенности и по внезапному порыву страсти[190].

5) Прирожденные преступники слишком ничтожны в числе и при том являются в большей или меньшей степени продуктом бедности и неравенства.

6) Не улучшению благосостояния, но его недостаточности и изменчивости должно быть приписано увеличение некоторых преступлений против личности и нравственности; их причина скорее в злоупотреблении алкоголем и в отсутствии любви к ближнему при господствующем ныне капиталистическом строе[191].

Таковы основные положения, к которым пришел Турати в своей работе. Они могут быть разделены на две группы: одни из них тесно связаны с доктриною социализма, сторонником которого автор является, a другие с нею непосредственно не связаны. Первые положения автора были поддержаны и развиты его политическими единомышленниками, a вторые встретили сочувственное отношение со стороны многих криминалистов либерального направления. В некоторых пунктах своих учений криминалисты-социалисты и либералы — сошлись между собою, но во многих случаях разошлись настолько сильно, что является надобность в точном их разграничении. Общее между обоими этими учениями то, что как криминалисты-социалисты, так и другие сторонники направления, получившего название социологического, одинаково борются с антропологическою и классическою школами. Все они находят, что классическая школа с характерным для нее игнорированием учения о факторах преступности и о самом преступнике, замкнувшаяся в узкий круг юридической дисциплины, должна уступить свое место новым направлениям и изменить свое содержание согласно требований новаторов: заняться исследованием самого преступника и той среды, в которой он живет. Они также сходятся между собою и в том, что не соглашаются с антропологическою школой, которая, по их мнению, преувеличивает значение индивидуальных факторов. Они, наконец, признают, что среди причин преступности наибольшее значение принадлежит факторам социального порядка, что в борьбе с преступностью наказание является крайним, последним средством и что благоприятных результатов этой борьбы можно достичь лишь путем социальных реформ.

Этими одинаковыми, общими принципами ограничивается сходство рассматриваемых нами направлений.

Что касается различия между ними, то, по мнению криминалистов-социалистов, оно весьма существенно. Социологическая школа в лице большинства ее сторонников представляется социалистам буржуазною защитницею интересов господствующего класса и непоследовательною в своих выводах; при изучении преступления и наказания она совершенно игнорирует громадное значение классовой борьбы и, не решаясь признать вместе с ними, социалистами, что только радикальное обновление государственного строя может привести к действительной победе над преступностью, предлагает такие социальные реформы, которые являются в этой борьбе простыми паллиативами[192].

Социологическая школа, a также и классическая учат, что наказание ограждает интересы всего общества. Криминалисты-социалисты доказывают, что право всегда заботится о преимущественной охране интересов правящих классов. Об общем благе, пишет Ваккаро, автор труда «Genesi e funzione delle leggi penali», можно говорит лишь в тех случаях, когда группа проста и однородна. Но там, где в группе есть господствующие и подчиненные классы, говорить об общем благе не приходится: «человеческое общество, говорит этот автор, можно сравнить с громадною пирамидою. В своем основании она имеет огромную массу созданий, поддерживающих общественное здание и страдающих под его тяжестью и гнетом. Средние общественные слои, сообразно высоте, занимаемой ими, страдают от выше лежащих, но в свою очередь жестоко попирают ногами находящихся ниже. Те, кто сидят на верху, давят всех без разбору[193].

Так, в тех государствах, где существовало рабство, убийство раба не считалось преступлением. В Спарте на рабов устраивались охоты. В Риме, согласно senatusconsulto Silaniano, в случае убийства господина, все его рабы, жившие с ним, подлежали смертной казни[194]. По кодексу Ману брамин, вышедший, по преданию, из головы верховного существа, получил право повелевать всеми другими кастами. Как рука исполняет волю человека, так каста воинов создана для повиновения и службы браминам. Каста торговцев не может иметь иного долга, кроме поддержания своею промышленною деятельностью двух высших классов. Наконец, судра, на долю которого выпало низкое происхождение из ступни Брамы, должен служить всем, не думая о награде. Все, что находится в мире, собственность брамина; он господин других классов; из его уст люди должны получать предписания их поведения; только ему дозволено изучать книгу законов. Кража у брамина влечет суровые наказания, a брамин может брать имущество судры, так как судра не имеет собственности, За оскорбление брамина действием, виновного постигает немедленная казнь — отрубание руки. За адюльтер кого-либо из класса воинов или купцов с женою брамина, им не покинутою, назначается сожжение заживо; наоборот, брамин за это же преступление не подлежит никакому наказанию кроме бесчестия (tonsura ignominiosa). Судре запрещено даже и в состоянии крайней необходимости брать что-либо из принадлежащего высшим классам и промышлять их занятиями: за нарушение этого закона он подлежит конфискации имущества и изгнанию. Жизнь воина оценивается в четыре раза дешевле жизни брамина, жизнь купца в четыре раза менее жизни воина, жизнь судры в 12 раз дешевле купеческой и при том его убийство не влечет никакого наказания, если совершено в исполнение долга. Судра занимает в животной иерархии место вслед за слоном и лошадью[195]. Таково же было положение рабов в еврейском, германском, русском и других древних правах. Такое же приниженное, беззащитное положение было крепостных. Наоборот, средневековые рыцари могли безнаказанно совершать грабежи и убийства. Но и современные кодексы носят на себе очевидные следы классовой розни и заботятся об охране состоятельных слоев более, чем об интересах, жизни, здоровье, чести рабочих классов. Автор уже цитированной нами статьи из «Die Neue Zeit» обвиняет криминалистов социологической школы в том, что они, охотно исследуя преступления истребления плода и детоубийства, с. довольством отмечают, что «человеческая жизнь охраняется уже в утробе матери» и не задумываются над охраной здоровья фабричной работницы, принужденной исполнять тяжелые и вредные для здоровья работы в период беременности, отнимать от своей материнской груди ребенка раньше времени, давать ему свое молоко, отравленное занятиями в некоторых промыслах и продаваться в кормилицы. Криминалист говорит о наказуемости торговли «живым товаром», но не считает преступниками тех, кто покупает этот товар и кто вступает в торговую сделку с женщиною, выгнанною на улицу нищетою. Криминалист говорит об охране здоровья и жизни человека и не обращает должного внимания на то печальное явление, что на фабриках и заводах ежегодна совершается несчастных случаев со смертельным исходом в несколько раз более, чем убийств во всей стране[196].

«Понять историю уголовного права можно лишь встав на точку зрения классовой борьбы», говорит цитируемый нами автор, a либеральным криминалистам социологической школы эта точка зрения не знакома; они, как и классики «рассказывают старые сказки» о защите уголовным правом общечеловеческих интересов, интересов всего общества в то время, как оно защищает лишь благо господствующих классов. «Уголовно-социологическая школа, как и антропологическая, вращается по мнению Sursky, в том же самом кругу понятий, в котором находится презираемая ими классическая школа. При помощи «позитивного», «действительно-научного метода» они изучают «живого преступника», «т. е. нарушителя интересов, охраняемых тем или другим параграфом уголовного кодекса. A эти параграфы охраняют интересы не всех граждан, как, например, жизнь и здоровье каждого, но интересы господствующих классов, и, таким образом, современные криминалисты, пионеры-антропологи и социологи — ничто иное, как идеологи капиталистического общества»[197].

Эти упреки криминалистов социалистического направления остальным сторонникам социологической школы в значительной степени справедливы. Верно их указание, что интересы различных классов не находят в праве одинаковой охрана, но преувеличением является утверждение, что действующие законы защищают интересы только господствующих классов. Правда, что убийство раба рассматривалось, как нанесение вреда хозяину. Но в настоящее время рабочие классы являются такою силою, с которою приходится считаться и господствующим классам. В странах с представительным образом правления эти рабочие слои населения имеют в парламентах своих представителей и постепенно добиваются улучшения своего положения. Но так как в наши дни эти представители обыкновенно составляют во всех парламентах меньшинство, то они и не могут добиться полного уравнения своих прав с правами других граждан, даже в таких важных случаях, как охрана жизни и здоровья[198].

Менее справедлив другой упрек социалистов остальным сторонникам социологической школы в том, что они считают преступлениями лишь те деяния, которые являются преступными по действующим кодексам. В данном случае эти сторонники социологической школы лишь правильно придерживаются уже давно установившейся номенклатуры в юриспруденции. Но это далеко не значит, что эти же криминалисты вполне соглашаются с квалификацией современными уложениями тех или других деяний преступными или непреступными. Им принадлежит заслуга расширения области науки уголовного права прибавлением к ней нового отдела, «уголовной политики», ставящей своею задачею между прочим решение вопроса: какие деяния должны подлежать уголовной каре и какие не должны[199]. Наконец, некоторые криминалисты социологической школы, не довольствуясь чисто формальным определением преступления пытались дать материальное определение и выяснить такие признаки, которые давали бы возможность легко отличать действительно преступные деяния от непреступных[200]. Но, к сожалению, криминалистическая литература очень мало занимается этим вопросом, и тот отдел уголовной политики, который Варга называет Kriminal-Gesetzgebungskunst и который должен бы следить за правильностью квалификации деяний преступными, представляется совершенно неразработанным. К сожалению, также и криминалисты-социалисты сделали в данном случае не больше других.

Кроме указанных выше различий между криминалистами социалистами и другими последователями социологического направления есть еще одно. Оно относится к учению о причинах преступности и о средствах борьбы с нею.

Все сторонники социологической школы считают главными факторами преступности политическое, экономическое и социальное неустройство государств. Социалисты же кроме того связывают все эти причины преступности с капиталистическим режимом современных государств, которому они противополагают новый строй, основанный на коллективистических началах. Несомненно, что это различие весьма глубокое, и не выделить криминалистов социалистов из общей группы последователей социологического направления было бы также не верно, как было бы ошибочно смешивать этих представителей крайних «левых» политических партий в парламентах с консерваторами или либералами. Но такое различие в основных принципах социалистического «левого» крыла социологической школы и либерального, не исключает возможности их сходства в решении отдельных вопросов при определении ближайших причин преступности. Так, например, Лист описывает в ярких красках экономическое, политическое и нравственное положение трудящихся классов, ничем не обеспеченных на старость, на случай болезни и увечья, страдающих от безработицы, истрачивающих ранее времени свои силы, живущих в сквернейших жилищах, и признает, что такое положение рабочих есть могучий фактор преступности[201]. Точно также и Принс главной причиной преступности считает современную систему распределения богатства с ее контрастом между крайнею нищетой и огромными богатствами, с концентрацией собственности и капитала в одних руках, с недостатками промышленной организации, предоставляющей пролетариат игре одного случая, с детьми бедноты вырастающими на улицах и на «дне», куда никогда не проникает луч благосостояния физического или морального, с бюджетом рабочего равным бюджету арестанта, с пролетариатом в первой боевой линии, гибнущим ранее других в борьбе с преступлением и болезнями[202].

К этим взглядам Листа и Принса на причины преступности примыкает значительное большинство криминалистов социологической школы, объединившихся в международный союз криминалистов, основанный в 1889 году по инициативе Листа (тогда профессора в Марбурге), Принса и амстердамского профессора Ван Гамеля. Хотя при своем образовании Союз и не ставил себе задачи быть проводником какого-нибудь одного из существовавших направлений в уголовном праве, однако было признано полезным выработать в целях большей успешности научной деятельности объединивших программу для общей работы членов Союза. Второй пункт составленной программы содержал тезис, что преступление есть продукт внутренних причин (антропологических) и социальных. Логическим последствием такого признания было принятие Союзом другого тезиса о необходимости бороться с преступлением мерами предупредительного характера, путем воздействия на причины, вызывающие преступность, т. е. главным образом социальными реформами. Эти два тезиса, несмотря на первоначальное желание основателей Союза не замыкаться в пределы какой-нибудь одной доктрины, довольно определенно выяснили отношение нового общества к юридическому, классическому направлению, на что и было обращено внимание некоторыми криминалистами, отказавшимися вступить в число членов Союза. Так, отказались от вступления Lucchini, Rolin, Heinze, Merkel, Stenglein, Hagströmer. Одни из них упрекали Союз в игнорировании принципов юридической школы, другие нашли, что положения Международного Союза Криминалистов ведут к социалистическому строю и обременяют государство невозможными задачами[203]. Недовольство программою замечалось и в среде самих членов Союза и уже на восьмой год своего существования Союз сделал в своем статуте, по предложению Листа, некоторые изменения. Эти изменения состояли в сокращении программы: было исключено из нее несколько тезисов, относившихся к вопросам наказания и классификации преступников и добавлено, что преступность и средства борьбы с нею должны быть рассматриваемы столько же с антропологической и социологической стороны, сколько с юридической. Таким образом, в программе как будто была сделана некоторая уступка юридическо-классической школе. Справедливость требует признать, что Союз не исполнил своей программы, т. е. юридическому изучению преступления он уделил значительно более внимания, чем социологическому[204]. Особенно мало внимания было уделено вопросу о социальных причинах преступности. Это последнее обстоятельство было признано и самим проф. Листом на С.-Петербургском конгрессе Союза[205]. Впрочем, указания на это были сделаны еще и ранее: на Лиссабонский съезд был представлен Weinrich’ом проект разделения Союза на три секции, с тем, чтобы вторая из этих секций «социальная и политическая» или «секция социальных реформ» взяла на себя специальную задачу социологического изучения преступности и средств борьбы с нею[206]. Но это деление не было принято.

Если вопрос о причинах преступности не встретил себе должного внимания в трудах Союза, то не более посчастливилось и другому вопросу о тех общественных реформах, которые, по собственному признанию отдельных членов Союза и согласно его программы, являются могущественными средствами в борьбе с преступностью. Эти вопросы о реформах затрагиваются лишь в работах некоторых членов Союза и при том только попутно. И хотя за эти короткие, мимоходом брошенные замечания главным образом Листа и Принса и было возведено обвинение на Союз в стремлении к социалистическому строю, но тем не менее и в данном случае в вопросе о реформах — различие между социалистическим направлением в уголовном праве и тем, которого придерживается Союз, a в частности Принс и Лист, очень существенно: первые говорят о радикальной ломке всего существующего капиталистического строя и о замене его новым, в котором не должно быть «ни бедных, ни богатых, ни работодателей, ни голодных», a вторые ограничивают свои предложения более или менее скромными реформами без мысли о ломке существующего строя, но с желанием облегчения его тягостей для тех слоев населения, которые от этих тягостей особенно сильно страдают. Криминалисты-социалисты утверждают, что установление экономического равенства, социализация средств производства приведут почти к полному уничтожению преступности[207]. Но некоторые противники указанного направления не только но соглашаются с этим положением Турати и его политических и научных единомышленников, но утверждают, что социализм сам является могущественным фактором преступности. Так, Eugene Rostand в своей брошюре: «Criminalite et Socialisme» говорит об отрицательном значении социализма, как средства борьбы с преступностью и находит, что оспариваемая им доктрина приводит к увеличению преступности, так как в школе, при воспитании детей, она отказывается от принципов религиозной морали; в прессе распространяет противообщественные софизмы против частной свободы и собственности и против других истин, являющихся цементом цивилизованных обществ; в области репрессии отвергает личную ответственность; она колеблет весь общественный порядок, возбуждая антагонизм классов и отвергая всякие авторитеты; отрицанием загробной жизни она отнимает у бедных людей надежду на будущее блаженство и толкает их к преступлению»[208].

На эти обвинения криминалисты социалистического крыла социологической школы отвечают цифрами. Для выяснения вопроса о соотношении роста социализма и преступности Calajanni обратился к статистике Италии и Германии и сравнил число преступлений по различным избирательным округам с числом поданных голосов за депутатов-социалистов и консерваторов. Колаянни признает, что его метод имеет некоторые недостатки, a именно: 1) социалистическая пропаганда распространяется между мужчинами и женщинами и несовершеннолетними, но женщины и несовершеннолетние не имеют избирательного голоса; 2) не все совершеннолетние мужчины имеют избирательное право; 3) не все записанные избиратели пользуются своим правом (на выборах 1900 года в Италии голосовало 58,3 %, а в Германии 68,1 % в 1898 году); 4) наоборот, вся масса населения мужчины, женщины, дети, грамотные, неграмотные, богатые, бедные участвуют в совершении преступлений; 5) в Италии существует союз народных партий (unione dei partiti populari) и случается, что республиканцы и демократы дают свои голоса социалистам, a эти — республиканцам и демократам. Несмотря на эти недостатки избранного метода, число голосов, поданных за социалистических депутатов, все же служит показателем степени распространенности социалистической доктрины в том или другом избирательном округе. За основание своей работы Колаянни берет цифры преступности в Италии за 1896–1898 гг. и число голосов, доданных за социалистических депутатов при общих выборах в 1900 году[209]. Следующая таблица показывает число принимавших участие в выборах и число голосов, поданных за социалистов.

Таблица I

Следующая Таблица II доказывает среднее ежегодное число различных преступлений, приходившихся в период 1896–1898 гг. на каждую сотню тысяч жителей в Италии. Колаянни приводит здесь цифры насилий и сопротивлений властям, убийств, повреждения здоровья, грабежа, краж, мошенничеств и преступлений против нравственности[210].

Ha основании этих двух таблиц Колаянни составляет третью сводную (Таблица III), выясняющую степень преступности в различных округах и развитие социализма.

В этой таблице округа расположены в порядке постепенности по числу голосов, поданных за социалистических депутатов, при чем в первой графе цифрой I обозначен округ Emilia е Romagna с наибольшим числом социалистских голосов, а, цифрой XV — округ Basilicata с наименьшим числом. В следующих графах наибольшая преступность обозначена цифрой XV, a наименьшая I. Рассматривая строки этой таблицы в горизонтальном направлении Колаянни находит, что о влиянии социализма на увеличение преступности не может быть речи, что его таблицы скорее доказывают обратное соотношение между социалистической пропагандой и преступностью. Так, Veneto, занимающий шестое место по числу голосов, поданных за социалистического депутата, занимает последнее место по числу убийств, повреждений здоровья, грабежей, обманов, мошенничеств и преступлений против нравственности, предпоследнее место по числу краж и третье от конца по числу насилий и сопротивлений властям; Basilicata, занимающий последнее место по степени развития в нем социализма, отличается высокой преступностью (V место в двух случаях, X — в трех, XI и VI). Социалистические округа Emilia e Romagna, Piemonte и Lombardia отличаются слабою преступностью. Так, Emilia e Romagna — первый округ по числу социалистических голосов — в двух случаях занимает по числу преступлений предпоследнее место, в двух — четвертое, в одном третье, пятое и девятое от конца. Но социалистический округ Lombardia (III место) отличается высокой преступностью.

Таблица II

Таблица III

Автор рассматривает затем преступность Италии по провинциям (provinzie). Он разделяет их на две группы: в первую входят те, где за социалистов было подано значительное число голосов, a во вторую такие, где число социалистических голосов было ничтожно. Определив среднее число убийств (12.38 на 100.000 жителей), преступлений против нравственности (22.87), краж, грабежей и других преступлений против собственности (500), Колаянни устанавливает, что из 23 социалистических провинций преступность против нравственности выше средней лишь в одной, против собственности лишь в трех и ни в одной из них число убийств не превышает среднего размера[211].

Наоборот, из двадцати трех провинций[212] с наименьшим числом социалистических голосов, преступность против нравственности выше средней в пятнадцати, против собственности — также в пятнадцати и по числу убийств тоже в пятнадцати провинциях.

Такие результаты исследования соотношения социализма и преступности очевидно опровергают теорию Rostand o влиянии социализма на рост преступности[213]. Мы остановились на противоположных взглядах Rostand и Colajanni, чтобы ярче подчеркнуть отличительные черты учения левого социалистического крыла социологической школы о факторах преступности. Мы уже указали выше, что это глубокое различие во взглядах криминалистов-социалистов и других сторонников социологического направления на основную причину преступности и средство побороть ее, не исключает возможности в некоторых случаях одинакового разрешения теми и другими вопросов о ближайших факторах преступных деяний. К изысканиям социологической школы этих причин преступности мы и должны перейти теперь.

Одним из наиболее обстоятельных трудов, посвященных выяснению значения социальных факторов преступности, является двухтомная работа уже цитированного нами ранее профессора Неаполитанского университета и депутата итальянского парламента Colajanni «Sociologia Criminale», вышедшая в свет через пять лет после работы Турати и не без основания привлекшая к себе внимание криминалистов. По своему научному и политическому направлению Колаянни близко примыкает к направлению Турати и его работа является попыткой доказать преобладающее, если не исключительное значение современного капиталистического строя, как фактора преступности.

Из двух томов La Sociologia Criminale наибольшее значение для характеристики левого крыла социологической школы представляет второй том, где автор рассматривает «влияние различных факторов на преступность. Первый том, посвященный критике уголовно-антропологической школы, имеет для нас второстепенное значение, но мы должны будем остановиться на тех его главах, где автор, при критике учения Ломброзо, высказывает свои основные взгляды на преступление и на его причины.

В первой главе Colajanni разрешает вопрос о содержании науки уголовной социологии, но со взглядами автора, выясняющими его отношение к науке уголовного права, мы уже имели случай познакомиться выше[214].

Вторая глава посвящена определению преступления с социологической точки зрения. Юридическое определение, которое всегда легко можно дать, обратившись к нормам действующего законодательства, не может удовлетворить социолога, стремящегося выяснить самые основания квалификации преступными тех или других деяний в различные моменты истории народов.

Давать исключительно юридические определения было постоянным свойством классической школы. Но что выясняет такая, например, формула, какую дает Каррара: «преступление есть положительное или отрицательное и нравственно вменяемое нарушение закона, обнародованного государственною властью для охранения безопасности граждан»[215]. Оно нас вводит лишь в circolo vicioso: на вопрос какие деяния наказуемы, оно отвечает нам: те — которые наказываются. Более удовлетворяют автора определения уголовно-антропологической школы, для которой преступление не юридическая сущность, но — факт, не нарушение (infrazione), но деяние (azione), изучаемое как естественное явление в его физических, психических и социальных условиях. Впрочем определения многих сторонников учения Ломброзо далеки от совершенства, и ни формула Ферри, ни формула Гарофало не удовлетворяют вполне Колаянни. Так, Ферри обращается к свойству мотива: деяние преступно, если мотив незаконен, противообществен и оно не преступно, если мотив законен и социален[216]. Но очевидно, что такое определение не может быть принято уже потому, что в него входит признак (свойство мотива), сам требующий определения и определяемый согласно господствующего мнения общественной единицы, в которой совершено деяние. Значительный шаг делает вперед Гарофало. Его заслуга та, что он не квалифицирует деяния преступными только потому, что их считает такими кодекс, но ищет основания квалификации в нравственных чувствах, приобретенных цивилизованною частью человечества. Оскорбление среднего размера — la misura media — сострадания — pieta и честности — probita и составляет преступление. Таково очень краткое изложение Колаянни учения Гарофало об естественном преступлении. Нельзя не признать, что такая краткость изложения не позволяет уяснить себе ясно сущность теории Гарофало. Между тем Гарофало остановился на этом вопросе чрезвычайно подробно, посвятив ему значительную часть своего труда[217]. Гарофало, как и Colajanni, выясняет недостаточность для социологии определения преступления юридическою школою и задаётся целью дать понятие «естественного преступления» — delit naturel. Естественным преступлением автор называет не те преступные деяния, которые всегда были и будут. Таких деяний нет: ересь и колдовство — преступления средних веков — теперь исчезли; самые тяжелые теперь преступления, например, отцеубийство, были некогда долгом сыновней любви диких народов. Мы никогда не найдем естественного преступления, если будем искать его лишь среди деяний. Не в анализе деяний, но в анализе чувств нужно искать его. Преступление, по мнению автора, всегда вредное действие, но в то же время оскорбляющее какое-либо из тех чувств, которые принято называть моральным чувством человеческой агрегации[218]. Моральное чувство находится в непрестанном развитии; оно различается в своем развитии по эпохам и народам, отсюда — различия в идее безнравственности, без которой вредные действия никогда не рассматривались как преступные. Гарофало оставляет в стороне доисторического человека, о котором мы ничего не можем знать в интересующем нас отношении, и ограничивает свое поле исследования цивилизованною частью человеческого рода. Если мы обратимся к современному обществу, то найдем у него известные правила поведения, общие всем классам и особенные для каждого: «все установлено, начиная от самых торжественных церемоний и кончая манерой здороваться и одеваться, от фраз, которые надо говорить в известных обстоятельствах до тона, которым их нужно произносить. Возмущающихся против этих правил называют эксцентриками, или невежами, дурно воспитанными, смешными людьми; они возбуждают насмешки или сожаление, иногда презрение. Многие вещи, позволенные в одном классе и обществе, строжайше запрещены в других. Традиция, воспитание и постоянные примеры заставляют нас следовать правилам поведения без рассуждения, без разыскания их оснований»[219].

Выше всех этих искусственных и специальных законов стоят другие более общие, проникающие во все общественные классы, как солнечный луч пронизывает все части сосуда с водою. Но как луч испытывает различное преломление в зависимости от различной плотности среды, так точно и общие правила подвергаются различным изменениям в каждом слое общества. В этих принципах, называемых собственно моралью, время производит лишь очень медленно изменения, и чтобы найти их настоящие контрасты приходится обращаться к народам прошедших времен или много ниже стоящих нас по своей цивилизации. Какие же это чувства? Это не будут ни чувства чести, ни стыдливости, ни религиозное чувство, ни патриотизм. Что касается патриотизма, то теперь не считается безнравственным предпочитать чужую страну своей. То же и религия: добродетели могут жить в сердце, потерявшем веру. Чувство стыдливости изменчиво до бесконечности: так считается неприличным для светской дамы быть декольтированной при утреннем визите и, наоборот, требуется обнажить грудь и плечи на балу; японские женщины из простонародья купаются в бочках на улице, a женщины цивилизованных народов в особых костюмах, какие стыдно надеть в другое время и т. д. Наконец, чувство чести менее всего поддается определению: у каждого общественного класса, каждой семьи, почти у каждого человека есть свое понятие чести.

Итак, не в оскорблении патриотизма, религиозности, стыдливости и чести, этих изменчивых, появлявшихся и исчезавших человеческих чувствах надо искать понятие естественного преступления. Альтруизм — вот чувство, которое находится в различной степени развития у различных народов и у различных классов одного и того же народа, но встречается везде, кроме очень небольшого числа диких триб. Проявление альтруизма можно свести к двум типам: bienvellance — благорасположения и la justice — справедливость. Первичная форма этих чувств была выражением эгоистических чувств. Инстинкт индивидуального сохранения распространился сначала на семью, дотом на трибу и медленно развился в чувство симпатии к нашим ближним: к людям той же трибы, страны, той же расы и затем всякой расы. Таким образом чувство любви и благорасположения в первое время — чувство его — альтруистическое и оно становится действительно альтруистическим лишь с того момента, когда не определяется более узами крови[220].

Обращаясь к детальному анализу благорасположения, автор задается целью найти в нем часть действительно необходимую для морали и притом в некотором роде общую всем[221]. Гарофало останавливается на чувстве жалости (la pitie) или гуманности; оно проявляется в отвращении к причинению другим: 1) физических страданий, a также и 2) моральных и оно же приводит нас к 3) действиям облегчения страдания других. Две первые формы проявления гуманности — отрицательные, a третья — положительная форма — достояние редких людей. Только первые две формы встречаются почти у всех людей и поэтому только их оскорбление можно рассматривать, как преступление[222].

Жалость, утверждает Гарофало, была чувством общим всем народам; она удерживала от жестоких действий и общество всегда рассматривало ее нарушения, как вредные действия. Но при ее исследовании не надо забывать истории ее развития, постепенного расширения понятия того, что мы зовем нашими ближними: еретиков жгли не потому что в те века не существовало чувства жалости, но потому, что на них, как не бывших ближними католиков, не распространялось чувство жалости.

Точно также и отцеубийство у древних народов не было преступлением потому, что было не оскорблением чувства жалости, но ее проявлением, долгом сыновней любви, требованием религии и пр. Детоубийство у спартанцев не считалось также преступлением, потому что это была не вредная, не бесполезная жестокость, которую только и запрещает альтруизм, a мера, предписанная законом для общественного блага[223]. На этом же основании не преступление и смертная казнь: она преследует полезные цели и не вызывает в массе той жалости, как убийство.

Другое чувство, которое оскорбляется преступлением — la justice. Оно также имеет степени; высшая из них деликатность — la delicatesse, достояние лишь некоторых людей, a средняя степень, противоположная эгоистическому чувству собственности, называется la probite — честность[224]. Она менее инстинктивна, чем la pitie и более чем последняя зависит от примеров, воспитания, социальной среды. Это чувство оскорбляется, например, подделкой монеты и контрафакцией, обогащающей всех, кроме автора изобретения.

На основании всего изложенного Гарофало приходит к приведенному выше определению естественного преступления как оскорбления чувства жалости и честности в том их среднем размере, в каком обладает ими общество.

В одних случаях понятие естественного преступления шире, a в других уже преступления по закону. Так, не являются естественными преступлениями политические преступления (если они не соединены с убийством и другими общими преступлениями и адюльтер, так как ими не оскорбляется ни чувство честности, ни жалости. И, наоборот, отсутствие у родителей заботы о детях, не считающееся преступлением по закону, причисляется автором к числу естественных преступлений.

Возвращаясь снова к труду Колаянни мы находим у него следующую критику определения Гарофало и его собственную формулу. Под определение Гарофало не подходит добрая половина (una buona meta) преступлений и автору поэтому приходится создавать на ряду с настоящими преступниками еще delitti artificiali — искусственные преступления — и не настоящих преступников (ehe non sono veri delinquenti).

Определение Гарофало, постоянно с каждым днем удаляется от действительности, так как круг деяний, считаемых преступными растет по мере того, как усложняются общественные отношения. Начинают рассматриваться как проступки некоторые способы пользования собственностью, санкционированные законами прошлого времени, но считаемые теперь уже злоупотреблением правом собственности. Таковы законы о труде, этой единственной собственности рабочих; правда пока он охраняется не строго, но охрана его растет, Чувства pieta и probita не могут быть признаны универсальными не во времени ни в пространстве. Спартанцы восхваляли кражи, в Афинах воспевали содомию, в Риме отец имел право убивать своих детей, муж жену, хозяин раба и т. д. Делая эти возражения Колаянни забывает, что Гарофало отнюдь не думал искать критерия преступности в самих деяниях, ни даже в чувствах «sentimenti», какими они являются теперь. Чувство pieta и probita развивались в истории человечества и при оценке поведения спартанцев по отношению к воровству или права римского отца семейства на убийство детей, жены и раба, надо вставать не на точку зрения морали XIX века, но века Спарты и Рима.

Мы полагаем, что Гарофало, совершенно неправильно обошел полным молчанием вопрос о способах определения этой средней величины нравственного чувства, столь различной в один и тот же момент у одного и того же общества. В Америке в большом ходу — линчевание т. е. расправа — самосуд над заподозренными в преступлении. Входит ли линчевание в понятие естественного преступления, как оскорбляющее среднее чувство народной морали или не входит? Должны ли для решения этого вопроса мы обратиться ко всему американскому обществу или к отдельным классам, составляющим его, и если к классам, то к каким из них? Такие трудности должны возникать при решении вопроса о преступности и многих других действий. Примерное разнесение самим Гарофало деяний на естественно преступные, оскорбляющие pieta и probita и на естественно не преступные бездоказательно и голословно. Если на определение Гарофало смотреть как на указание пути, по которому надо идти при отыскании естественного преступления, то нельзя не признать что путь этот почти «непроходимый» по своей трудности. Но и самое ядро теории — выбор двух чувств, как основания квалификаций деяний преступными или непреступными — отличается несомненно искусственностью. С таким же успехом можно доказывать, что человеческое общество обладает и другими чувствами, не менее древними, чем жалость и честность. Таково, например, чувство эгоизма или указываемое Тардом[225] чувство уважения или страха перед общественным мнением, столь же различным у различных классов и слоев населения, как и честность и жалость. Гарофало полагает, что мы не имеем права различать чувство средней жалости и честности от общественного мнения. Но эти понятия не всегда совпадают: деяние не оскорбляющее чувство жалости и справедливости, может быть запрещаемо общественным мнением по соображениям ничего общего с жалостью и справедливостью не имеющим.

Обращаясь к своему определению Колаянни говорит, что истинно социологическим определением будет лишь то, которое не опускает из внимания эволюции общества. Оно должно охватывать преступность древнюю, современную и будущую, т. е. преступления народов варварских и цивилизованных. Основная мысль Гарофало — обратиться к средней морали должна быть, по мнению Колаянни, удержана, так как составляет критерий применимый ко всякому обществу на всех ступенях его развития[226]. Но оскорбление среднего морального чувства общества может совершаться в двух направлениях: одни оскорбляют его потому что не доросли до него, другие потому что стоят выше его. Отсюда несогласия между меньшинством и большинством: первые — преступники, вторые — гении и мученики мысли (geni e martiri del pensiero): первые находят постоянное проклятие, вторые — преклонение потомства[227].

Что бы получить определение, охватывающее все категории деяний, считаемых в данный момент преступными и потому наказуемыми, хотя они и не оскорбляют никакого альтруистического чувства, автор обращается к самой жизни — vita, понимаемой в широком смысле в ее продолжительности (durata) и интенсивности (intensita). Для правильного развития общественной жизни необходимо установление известных границ индивидуальной деятельности. Отсюда Колаянни дает следующее понятие преступления: наказуемыми деяниями (преступлениями) являются те, которые вызываются индивидуальными и антисоциальными мотивами, нарушают условия жизни и оскорбляют среднюю мораль данного народа в данное время[228].

Достоинство своего определения Колаянни видит в следующем: 1) оно содержит все необходимые признаки; 2) исключает неправильное деление преступлений на настоящие и не настоящие, т. е. наказуемые, но в действительности непреступные; 3) оно охватывает преступления примитивного общества, современного цивилизованного и будущего, которое будет альтруистичнее и моральнее нашего; 4) оно объясняет отсутствие отвращения к некоторым преступлениям и то удивление, какое они возбуждают в последующей стадии нравственного развития.

Определение Колаянни, как и определение Гарафало, представляет попытку дать такую формулу, которая обнимала бы преступления не только настоящего времени, но также прошедшего и даже будущего. Оба автора смотрят на преступность как на такое явление, которое остается и останется, но крайней мере в своей сущности, неизменным на протяжении всей человеческой истории. Для них преступление — естественное явление и требует такого же точного и ясного определения, какими служат в физике формулы плотности, жидкости, или газа.

Ближайшими поводами к новым, предпринятым криминалистами, изысканиям послужило их недовольство старым юридическим или формальным понятием преступления, как деяния запрещенного под страхом наказания. Однако, до сих пор не одна из работ по уголовной социологии не брала за основание своих изысканий понятие естественного преступления. Сами авторы новых социологических определений преступления, как будто совершенно забывали их и оперировали в своих трудах всегда с юридическим преступлением. Впрочем, большему сомнению подлежит самая возможность воспользоваться определениями Колаянни и Гарофало. Определение среднего размера жалости, честности или средней морали общества в различные моменты его истории представляет такие трудности, которые едва ли могут быть преодолимы и вместе с тем открывает исследователю широкий простор для такого личного усмотрения, пример которого мы видим и в «Criminalogie» Гарофало. По мнению этого автора, смертная казнь не оскорбляет среднего чувства жалости общества, но иначе думает Aramburu, указывающий Гарофало на те агитации, которые начинаются в Испании в пользу осужденного при каждом приговоре к смертной казни. Гарофало отвечает, что совершенно обратное явление замечается «в странах цивилизованных не менее Испании», что в Англии, Франции общественное мнение требует смертной казни, что в Цинцинати произошел кровавый бунт, когда присяжные дали в своем вердикте снисхождение обвиняемым в убийстве[229]. Но спрашивается, какие были основания у автора предполагать, что выразительницею общественного мнения в Цинцинати была толпа, требовавшая казни убийц, a не те представители общества, которые в качестве присяжных не допустили смертной казни? Трудности при определении требуемой Колаянни средней морали — неизмеримы и они тем более велики, что эта мораль не одинакова в различных классах общества, как это признает и сам Колаянни.

Вторым признаком преступного деяния Колаянни указывает свойство мотива, его антисоциальность. Но он не объясняет как должна пониматься антисоциальность. Гарофало, яркий представитель консервативной партии в Италии, защитник узких буржуазных интересов, конечно, понимает общественное благо иначе, чем социалист Колаянни, a этот последний иначе, чем анархист Казерио. С точки зрения какой же политической доктрины мы должны оценивать свойство мотива: первой ли еще господствующей, но постепенно теряющей свою силу, второй ли, возрастающей или третьей, еще только народившейся? Если, при определении свойства мотива, стоять на точке зрения господствующей в каждый данный исторический момент партии, то нельзя не признать, что социологическое определение Колаянни, «годное дли всех времен», является почти столь же неопределенным, как и юридическое. Что касается пригодности этого определения для прошедших времен, то известно, что законодательства при квалификации деяния преступным или непреступным придавали до сих пор решающее значение объективной, a не субъективной стороне, и не обращали на мотив должного внимания.

Таким образом, в заключение нашего разбора мы должны признать, что Колаянни не достиг поставленной им цели: дать ясное определение преступного деяния.

Вслед за определением преступления следует у Colajanni учение о преступнике. Криминалист-социолог признает, как и уголовно-антропологическая школа, совершенно необходимым исследование вопросов, относящихся к самому преступнику: существуют ли какие-нибудь индивидуальные особенности, предрасполагающие к преступлению, правда ли, что существует тип преступника, как разновидности человеческого рода — вот вопросы, которые на ряду с подобными же другими, дают содержание науке уголовной антропологии.

Colajanni рассматривает затем соотношение между: 1) физической стороною и нравственною; 2) органами и их функционированием и 3) особенно между строением черепа, умственным развитием и моралью.

Подробное антрополого-критическое исследование этих вопросов, стоящее за пределами задач нашей работы, приводит автора к выводу, что основные положения уголовно антропологической школы еще далеко не установлены и не доказаны, что Ломброзо слишком поторопился сделать окончательные заключения там, где мы могли лишь сказать: «ignoramus» — не знаем. «Настоящий и здоровый позитивизм, говорит Colajanni, заканчивая критику этих положений Ломброзо, должен идти осторожно и особенно не гнаться за выводами и не спешить давать во что бы то ни стало гипотезы»[230].

Рассмотрение характерных, по учению уголовно-антропологической школы, особенностей преступника и противоречия, к которым пришли в этих вопросах последователи Ломброзо и которые уже не раз были отмечены многими его критиками, дают Колаянни право сказать, что характер преступника имеет довольно относительное, почти ничтожное значение, если не пытаются определить и объяснить предрасположение к преступности социальными факторами, к которым почти все сторонники антропологической школы «и особенно Гарофало питают такое большое презрение».

При исследовании этих особенностей Colajanni указывает на ошибочность методов уголовной позитивной школы, не изучившей нормального честного человека и упустившей из внимания социальную среду. Сам Colajanni постоянно пользуется каждым случаем, чтобы оттенить значение социальных условий в образовании особенностей преступника. Не останавливаясь на подробностях антропологической критики Колаянни мы отметим лишь основную черту его доктрины — выяснение громадного значения общественной среды. Когда уголовно-антропологи указывают на бледный цвет лица как на особенность преступника, он напоминает о дурном питании низших слоев населения, откуда выходят преступники, о жилищах, лишенных солнечного света, где ютится беднота, о тюрьме, где ему самому пришлось после девяти месячного заключения (по политическому процессу) испытать превращение цветущего вида своего лица в землянисто-желтый. Когда Ломброзо и др. указывают на особенности роста и веса преступников, Колаянни выдвигает влияние и здесь тяжелых социальных условий. Когда Ломброзо видит в особом языке преступников, проявление атавизма, Колаянни объясняет его принадлежностью преступников к одной профессии — преступной и необходимостью обезопасить себя от преследований судебной власти.

На утверждение уголовно-позитивной школы, что преступники отличаются специально им свойственною нечувствительностью к боли Колаянни отвечает указанием на такую же терпеливость к боли всех классов, живущих ручным трудом и подвергающихся то действию жары, то холода. Кто не знает, спрашивает автор, громадной разницы в перенесении родовых мук женщиною из простонародья и из высших классов общества. Нечувствительность к физической боли часто находится в прямом соотношении с родом жизни человека: женщина из простонародья приступает к домашним работам через несколько часов после родов, a женщины из состоятельных классов остаются по 8 дней в постели и поправляются медленно; точно также доктора, производящие операции знают с какой терпеливостью переносит страдания рабочий и с какою болезненностью — люди других классов.

Условиями жизни объясняет Колаянни нечувствительность преступников к страданию других: «она развивается у врачей, у служителей больниц и анатомических театров, у мясников; сначала им приходится бороться с возбужденным в них зрелищем чувством, но оно постепенно по мере занятий той же профессией пропадает; преступник, вредящий своему ближнему, также привыкает к страданию. Кроме того чувство сострадания находится в связи со степенью умственного развития индивида.

Чувство мстительности также не исключительно принадлежащее преступнику качество: оно так же, как и чувство сострадания, находится в связи с общим состоянием культуры народа: вот почему мы находим наибольшее развитие мести у жителей Корсики, Сардинии, Калабрии, Албании и пр.[231]

Что касается страсти к спиртным напиткам, к разврату, игре, то сам Ферри признал наибольшее развитие этих пороков среди городских преступников, т. е. тем самым признал не врожденность этих пороков, но приобретение их в силу социальных условий городской жизни.

Ломброзо приписывает преступнику особую страсть к животным. Но он забывает, что такую же любовь обнаруживают к птицам, обезьянам, собакам и кошкам монахи и итальянские солдаты; «причина этой привязанности к животным — одна и общая как у честных людей, так и у преступников: одиночество, недостаток семьи и общественных отношений»[232].

Преступные сообщества, «камора» и «мафия», объясняемые Ломброзо, как результат врожденного преступникам стремления к преступному единению, находят у Колаянни объяснение условиями социальной среды: тождественностью интересов, хотя бы и преступных и необходимостью более успешной борьбы с полицейскою и судебною властями.

Palimsesti — знаменитые надписи на тюремных стенах — также не составляют, по словам Колаянни, исключительной особенности преступников: чтобы убедиться в этом достаточно посмотреть на школьные скамьи, университетские парты и на стены памятников: там найдется такое множество надписей и притом и столь странных, что на основании их пришлось бы весь мир засадить в дом сумасшедших: они продукт или бездействия, или одиночества и представляют лишь капризные развлечения ума в различные моменты жизни[233].

Большая склонность к самоубийству у преступников проистекает не из каких либо их особенностей, только им присущих, но по той же причине, по какой самоубийство распространено в войсках: вследствие недовольства образом жизни[234].

Как известно Ломброзо и его последователи придают громадное значение существованию у преступника особой физиономии, Колаянни же объясняет эту особенность преступника образом его жизни[235].

Вообще учение о внешних особенностях преступника представляется Колаянни полным противоречий как с количественной стороны (fase quantitativa), так и с качественной (qualitativamente). Под противоречиями количественными автор подразумевает ту различную степень распространенности преступных признаков, которую нашли антропологи, a под качественными противоречиями — разногласия этих ученых в вопросе о том, какие признаки отличают преступного человека от непреступного[236].

Не придя к решению вопроса: каковы характерные черты, отличающие преступного человека от честного, уголовно-антропологическая школа поспешила определить различные типы преступников, соответствующие различным формам преступности. Но тип — явление устойчивое. Между тем, значительная часть преступников начинает с воровства, a кончает убийством[237].

Если существует тип преступника, то объяснение ему надо искать не в атавизме, но во влиянии социальной среды, в воздействии на человека целого ряда условий, окружающих его со дня рождения и во время его детства, юношества и после. Среда создает типы моряка, крестьянина, горца и др., и профессия вырабатывает характерные черты в людях, дающие нам возможность распознать артиста, ученого, священника и преступника. Тип профессиональный — по удачному выражению Тарда — интернациональный тип. Таков тип преступника. Так как преступники живут все под влиянием одного и того же режима, принужденные притворяться, лгать, переходить от насилия к унижению, жить в бедности, разврате и лукавстве, то их физиономии, привычки и нравственный характер становятся одинаковыми. Социальным факторам в самом широком и точном смысле слова обязан своим происхождением этот профессиональный тип преступника[238].

Автор останавливается на интересном сопоставлении итальянских провинций по распространению в них преступности и вырождения. Он берет цифры убийств, преступлений против нравственности, семейного порядка и против собственности на 100.000 жителей в каждой провинции. Эти цифры он сопоставляет с цифрами не принятых на военную службу по тем же провинциям вследствие болезненности и различных недостатков[239].

Сопоставление указанных цифр приводит автора к выводу, что преступность и вырождение находятся в Италии в обратном соотношении; утверждать, что преступность — явление вырождения также неверно, как было бы странно заявлять, что в Италии «в настоящий момент физическое здоровье и лучшее органическое строение — самые действительные причины преступности и, наоборот, вырождение составляет лучшее условие нравственного совершенствования»[240].

Рассмотрев учение Ломброзо об особенностях преступника и частью отвергнув наличность этих особенностей, a частью объяснив их влиянием социальной среды, Колаянни посвящает второй том своей Sociologia criminale рассмотрению влияния на преступность антропологических, физических и социальных факторов. Верный своей точке зрения, выясненной нами выше, Колаянни последовательно проводит ее и в этой части своего труда и, отвергая решающее значение антропологических и физических причин преступности, настаивает на почти исключительном влиянии факторов социального порядка.

Из факторов антропологических автор останавливается на значении возраста, пола, гражданского состояния, наследственности и расы; из физических причин он изучает влияние климата и колебаний температуры и, затем, переходит к рассмотрению социальных факторов. Выделяя из группы социальных факторов причины экономические Колаянни изучает влияние последних на различные преступления и заканчивает этот отдел своего труда попыткой определить влияние на преступность воин, милитаризма, политического устройства и религии.

К рассмотрению антропологических и физических факторов Колаянни обращается лишь для того, чтобы показать насколько ошибочно преувеличено исследователями значение этих факторов в ущерб действительному влиянию факторов социального порядка. Прежде чем перейти к той части работы Колаянни, где он говорит о значении социальных и среди них особенно экономических причин, мы остановимся на критике автором учений о влиянии других факторов.

Влияние на преступность возраста

По мнению Колаянни, если и можно признавать за возрастом какое-нибудь влияние на преступность, то лишь второстепенное. Нельзя, конечно, отрицать, что в развитии человеческого организма бывают такие моменты, когда происходят довольно резкие физические и психические изменения; таково, например, наступление эпохи зрелости у мужчины и особенно у женщины. Но утверждение, что возраст на всем пути своего развития побуждает человека совершать различные преступления, соответствующие той или другой возрастной эпохе, представляется рассматриваемому нами автору неправильным. Неправильность такого утверждения доказывается несколькими соображениями. Во-первых, склонность к преступности различных возрастных групп далеко не одинакова в различных государствах. Так, максимум преступности в Пруссии приходится на возраст между 26 и 40 годами, a во Франции на возраст до 24 лет. Автор приводит взятую им у Ферри (Nuovi Orizzonti) таблицу о числе несовершеннолетних преступников в возрасте до 20 лет[241].

Таблица IV

Колаянни указывает, во-вторых, на тот факт, что склонность к преступлению различных возрастных групп населения не одинакова в различные годы. Если бы возраст человека был причиной преступности, то следовало бы ожидать постоянства процента преступников того или другого возрастного периода, но этого нет в действительности. Так, во Франции число обвиняемых в суде присяжных распределялось по возрасту в 1825–1880 годы следующим образом:

Таблица V

Из этой таблицы автор усматривает рост преступности юных преступников (моложе 21 года) и старых (старше 60 лет) и уменьшение преступности населения в возрасте от 21 до 40 лет.

Если мы обратимся к французской статистике за последние двадцать лет, то найдем следующие сведения о возрасте обвиняемых в суде присяжных[242].

Таблица VI

Приведенные в V и VI таблицах цифры не поставлены в соотношение с числом населения соответствующего возраста и потому мы не можем говорить о колебаниях преступности во Франции, но несомненные изменения процента преступности мы находим в других государствах. Так, в Германии, начиная с 1882 года, наблюдается быстрое возрастание числа юных преступников в возрасте до 18 лет.

Таблица VII. Германия[243]

Основное положение Колаянни, что возраст не является причиной преступности, не разделяется многими и в том числе Кетле, Герри и Неклюдовым, автором известного труда «Статистический опыт исследования физиологического значения различных возрастов человеческого организма по отношению к преступлению». Неклюдов находит, что возраст есть общая «космополитическая» причина преступности, что «влияние возрастов на количество преступников одинаково для всех государств»[244]. Ho с таким утверждением нельзя вполне согласиться. Несомненно, что некоторые преступления преимущественно свойственны тому или другому возрасту, но это еще не значит, что возраст является в этих случаях причиною преступлений. Если женщина в возрасте от 20 до 40 лет особенно склонна к совершению преступлений детоубийства, то причину этому надо искать не в физиологическом влиянии возраста, но в социальной среде, в так называемом общественном мнений, которое клеймит позором внебрачные рождения. Если бы причиной детоубийства был возраст женщины от 20 лет до 40 лет, то женщины, состоящие в браке, должны были бы давать такой же процент детоубийц, как и матери внебрачных детей, между тем они почти совсем не совершают этих преступлений. Точно также, по изысканиям Неклюдова, возраст от 25 до 30 лет отличается особою наклонностью к политическим преступлениям, но опровержением значения возраста, как физиологической причины политических преступлений, является то обстоятельство, что наибольшее число политических преступлений совершается в различных странах в различные возрастные периоды: так, во Франции наибольшее число политических преступников имеют (вычисления Неклюдова) от 25 до 30 лет, a в России от 21 до 25 лет[245].

Таблица VIII. Россия

Еще моложе возраст женщин, обвиняемых в политических преступлениях: из 686 обвиняемых громадное большинство было моложе 30 лет (561 или 82 % на 100)[246]. Второстепенное значение возраста видно также из того факта, что различные общественные классы дают не одинаковый процент преступников того или другого возраста. Точно также в то время как дети, рожденные вне брака, составляют во Франции 7.5 % на сто детей рожденных в браке, среди юных преступников насчитывается 14 % мальчиков и 19 % девочек рожденных вне брака[247].

Точно также, возраст не может быть признан причиной преступлений против собственности, так как все возрастные периоды дают преступников этой категории. Очевидно, как признал это и Неклюдов, решающее значение здесь принадлежит неравномерности распределения богатства в современных государствах.

Таким образом во всех указанных случаях физиологическое влияние возраста уступает свое место другим более сильным влияниям социального порядка. К такому выводу Колаянни пришел и Тард, полагающий, что экономические соображения, нравы, понятия, искусственно развитые потребности берут верх над естественными импульсами не только в отношении преступности, но и брака: «максимальный возраст для бракосочетания и деторождения определяется социальными причинами», «от них же зависит и возраст максимума различных преступлений». В Китае неженатый молодой человек 20 лет вызывает удивление, a во Франции считается неприличным жениться ранее 30 лет. В Ирландии открытие картофеля вызвало быстрый рост населения и т. д.[248] Впрочем, и у Неклюдова, несмотря на его категорическое утверждение, что возраст является общей и космополитической причиной всей преступности и отдельных преступлений, мы находим развитие и другого положения, не находящегося в противоречии с теорией Колаянни о значении социальной среды: так, подлоги всего чаще совершаются в возрасте от 30 до 35 лет, но главная их масса, по словам Неклюдова, выпадает на долю женатых и вдовых, a между ними преимущественно на долю лиц, имеющих детей. Политические преступления свойственны возрасту от 30 до 35 лет, но исключительно мужскому полу, так как они «обусловливаются главным образом общественным положением лица» и т. д.[249]

Однако отрицать всякое значение возраста для преступности было бы совершенно неправильно. Среди малолетних преступников, например, громадное большинство осуждено за тайные похищения и ничтожное количество за грабежи и подлоги; объяснения этому явлению надо искать в свойствах детского возраста, не обладающего ни достаточною физическою силою для открытого нападения на чужую собственность, ни таким умственным развитием, какое необходимо для совершения подлогов. Точно также мы не встречаем стариков среди политических преступников; очевидно, старческий возраст дает в данном случае такие сильные, задерживающие стимулы, какими не обладают зрелый возраст и молодость.

За указанными ограничениями оттенение Колаянни значения социальных факторов сравнительно с физиологическим влиянием на преступность возрастных периодов является правильным, и уголовный политик должен признать, что возраст является не общей, не космополитической и не непоборимой причиной преступности, но таким фактором, который не может устоять перед силою соответствующих реформ социальной среды преступника.

Влияние на преступность пола

Женщина совершает преступлений менее мужчины. Так как Колаянни не приводит статистических данных, характеризующих ее участие в преступности, то мы приведем некоторые из них.

Таблица IX. Франция[250]

Таблица X. Франция[251]

Таблица XI. Бельгия[252]

Участие женщины в совершении различных преступлений в Бельгии видно из следующей таблицы:

Таблица XII. Бельгия 1900 г.[253]

Таблица XIII. Швейцария 1892–1896[254]

В Германии, несмотря на то, что женское население превышает мужское (в 1895 году насчитывалось 26.618.651 женщин, и 25.661.250 мужчин) женщины дают в 4–5 раз меньше преступлений, чем мужчины.

Таблица XIV. Германия[255]

Участие женщины в совершении различных преступлений в Германии видно из следующей таблицы, которую мы составляем на основании отчета германской уголовной статистики за 1900 год.

Таблица XV. Германия 1900 г.[256]

В Англии по переписи 1 апреля 1901 года женское население превышает мужское на 1,5 % (51,5°/0 женщ.), но женская преступность в несколько раз ниже мужской.

Таблица XVI. Англия 1893–1900 гг.[257]

Итак, везде женщина участвует в совершении преступлений менее мужчин. Объяснения этому факту были даны различные. Уголовно-антропологическая школа нашла, что женщина по своему анатомическому строению стоит ниже мужчины и поэтому должна отличатся большею, чем он преступностью[258].

Ho так как цифры уголовной статистики противоречили этому утверждению, то Ломброзо и его последователи обратились к изучению проститутки и нашли, что проституция является эквивалентом преступности, что проститутка обладает тем же преступным типом, каким наделена преступница. Согласно другого мнения, объяснения меньшей преступности женщины надо искать в ее более высокой нравственности[259]. Колаянни не примкнул ни к одному из этих двух мнений и объяснил интересующее нас явление исключительно причинами социального характера. Если бы женщина находилась, говорит он, в одинаковых с мужчиною экономических условиях, она дала бы одинаковый с ним процент преступности. Но история женщины существенно разнится от истории мужчины. Красною нитью через всю жизнь женщины проходит ее приниженность и замкнутость в круг домашних обязанностей. Она сделалась рабой ранее, чем появилось рабство; ее положение было особенно тяжко; самим рабочим она была третируема, говорит Бебель, как существо низшее[260]. «Эгоизм мужчины и его грубая сила заковали женщину в железные цепи и не давали проявиться ее влиянию на общественную жизнь»[261]. Мы наблюдаем это явление и у дикарей и в современных обществах. На островах Таити женщина не должна прикасаться к оружию и рыболовным снарядам мужчины, не имеет права появляться в местах общественных сборищ, не смеет есть пищу вместе с мужчинами. У Бирманцев она не имеет права входить в храм. У кафров женщинам запрещен вход в места, где собираются мужчины[262]. У евреев в десяти заповедях женщина была поставлена наравне со скотом и рабом. С распространением христианства общественное положение женщины мало изменяется: с одной стороны, повиновение жены мужу делается священным догматом, a с другой развивается аскетизм, смотрящий на женщину с глубоким презрением. В средние века, когда семья продолжала собственными силами производить все предметы потребления, женщина не имела ни возможности, ни времени отлучаться от семейного очага и интересоваться общественными делами, и потому круг ее интересов замыкался семьей и домашним хозяйством. Но в те же средние века народное невежество приписало ей широкое участие в области колдовства, и сотни тысяч невинных жертв погибли на кострах. Приниженное положение женщины и отрицание за нею права участия в общественной жизни родной страны перешло в новое время. Великая французская революция не занялась женским вопросом. Когда, в 1793 году, были провозглашены права человека и гражданина, парижанки потребовали провозглашения, прав женщины и указывали, что, если она всходит на эшафот, то она должна иметь право всходить и на трибуну. Эти требования остались неисполненными. Когда немного спустя конвент объявил отечество в опасности, парижские энтузиастки предложили сформировать свой женский отряд, но предложение было отклонено с указанием женщине, что ее место у детей, a не на площади[263]. Переворот, наступивший в промышленности с введением новой силы — пара, был началом переворота и в положении женщины: развитие крупного производства и распадение домашнего освободили женщину от прикованности к семейному очагу и дали ей новое поле деятельности на фабрике. Вместе с тем женщина постепенно начала завоевывать себе и другие сферы труда. Однако и теперь ее правовое и политическое положение продолжает носить на себе характерные черты прежнего времени, и чтобы достичь полного равенства с мужчиною ей придется вести еще долгую борьбу.

В этой истории женщины и ее современном положении надо искать объяснение ее меньшей преступности. Совершенно правильно Колаянни указывает, что преступность женщины различается по отдельным государствам и по различным годам, приближаясь к преступности мужчины или отдаляясь от нее по мере того, как социальные условия, в которых живет она, приближаются к положению мужчины или отличаются от него. Чем разнообразнее и кипучее жизнь человека, чем чаще ему приходится вступать в сношения с другими людьми, тем более у него шансов выйти из устанавливаемых законом рамок и совершить преступление. Женщина, остающаяся замкнутой в семейном кругу, не имеющая доступа к общественным и правительственным должностям, лишенная политических прав, фактически не может совершать преступлений по должности, нарушать законы, регулирующие осуществление избирательного права и т. п. Так, в Германии на сто осужденных за преступления по должности приходилось в 1900 году всего 6,4 женщины; в Бельгии наименьшее количество осужденных женщин на каждую сотню осужденных мужчин приходится за, преступления и проступки против государственной безопасности и против прав, огражденных конституцией (5.5 на 100) и наивысшее за преступления против семейственного порядка (47.1 женщин против 52.9 муж.); во Франции в 1900 году было 15 мужчин обвиняемых в преступлениях против политических прав и ни одной женщины. Общая цифра женской преступности в стране тем ниже, чем более замкнута жизнь женщины. Колаянни ссылается на ничтожную преступность женщины в Алжире сравнительно с француженкой (4 женщины в Алжире и 14 во Франции на 100 мужчин обвиняемых в преступлениях), на более высокую преступность англичанки, на низкую преступность испанки, далматки. В добавление к этим цифрам можно указать на статистические данные о преступности женщины в России. Положение женщины в России далеко не одинаково в различных местностях и потому не одинаков и процент преступности в различных губерниях: особенно незначительно число обвиненных женщин в губерниях Таврической, Казанской, Уфимской, Оренбургской, т. е. там, где значительный процент населения мусульманского исповедания и где женщина ведет совсем замкнутый образ жизни. Наоборот наибольший процент преступности выпадает на запад России: уезды Варшавский, Петроковский, Калитиский, Радомский, Келецкий[264]. Наименьший процент преступности дала магометанка в период с 1837 до 1846 гг. (по изысканиям Анучина): на сто ссыльных мужчин протестантского вероисповедания приходилось 28,64 женщины протестантки, на 100 православных мужчин 22,01 женщины, на сто раскольников 14,91 раскольниц и на сто магометан всего 1,33 магометанки. Анучин дал верное объяснение наименьшей преступности женщины, совпадающее с объяснением Колаянни[265]. Социальными причинами од объяснил также незначительную преступность магометанки: «основатель магометанства вложил в Коран все, чтобы совершенно удалить женщину от общественной жизни и сделать из нее простую вещь, приковав эту вещь к господину мужу. Укутанная в чадру, замкнутая в гареме, пропитанная с детства самою рабскою покорностью к мужчине, привыкнув считать себя за вещь, которую можно покупать и продавать, магометанка лишена всякой возможности проявить свою деятельность в каком бы то ни было отношении, как в хорошем, так и в дурном»[266].

Рассмотрение тех преступлений, которые всего чаще и всего реже совершает женщина убеждает нас в правильности объяснений Колаянии… Всего чаще она совершает детоубийство; в России на 70 осужденных мужчин пришлось в 1889–1893 гг. 3940 женщин, во Франции 90 женщ. на 10 мужч. (1900 г.). Как было бы ошибочно объяснять незначительное участие мужчины в совершении этого преступления его особою жалостью к новорожденным, так было бы неверно предполагать, что причиной детоубийства является жестокость женщины. Наблюдения показывают, что детоубийцами являются девушки-матери, a это обстоятельство дает все основания утверждать, что детоубийство имеет своею главною причиною известные взгляды современного общества на внебрачные рождения[267].

Значительно участие женщины в совершении домашних краж (по вычислению Колаянни 60 %). Этот факт вполне объясняется указанным выше семейным положением женщины[268].

Женщине приходится, конечно, быть с детьми чаще чем мужчине, a потому особенно велико число ее преступлений против детей.

Из занятий женщины вне домашнего хозяйства одно из самых распространенных торговля, и уголовная статистика отмечает значительное число торговых обманов, совершаемых женщинами (46,3 на 100 во Франции в 1900 г.[269]).

Вместе со многими криминалистами мы полагаем также, что, при объяснении меньшей преступности женщины, не следует опускать из внимания ее участия в проституции, вызываемой теми же социальными причинами, какие порождают преступность[270]. Перед голодною женщиною, не находящей возможности жить трудом своих рук, остается кроме смерти, две дороги, одинаково позорные, но не одинаково опасные: один запрещенный законом путь преступности и другой легальный, санкционированный властью, путь к проституции. Несомненно, что часть женщин, принужденных выбирать из двух зол одно, выбирают последнее.

Таково социологическое объяснение преступности женщины. Постепенное завоевание ею политических прав, расширение области ее труда приводит к увеличению ее преступности. Но было бы совершенно неправильно выдвигать это возрастание преступности, как аргумент против равноправности женщины и мужчины, потому что этот аргумент с таким же правом можно применить и против расширения области деятельности мужчины. Правильная политика заключается в том, чтобы создать такие условия, при которых сократится до минимума всякая преступность, безразлично мужская она или женская. Одним из таких условий является уничтожение дли уменьшение той розни, какую видим мы теперь в борьбе за существование, когда идут «класс на класс, пол на пол, возраст на возраст»[271].

Влияние на преступность семейного состояния

а) Внебрачное происхождение

Под рубрикой Stato сіvile Колаянни рассматривает в числе антропологических причин влияние на преступность незаконнорожденности и брака. Так как под браком Колаянни разумеет союз мужчины и женщины, санкционированный властью, то правильнее было бы рассматривать влияние на преступность внебрачного происхождения и брака среди социальных причин, как мы указывали это выше. Но чтобы не нарушать порядка изложения, принятого в труде Колаянни, мы рассмотрим влияние этих факторов теперь же.

Что касается влияния на преступность внебрачного происхождения, то Колаянни останавливается на нем очень кратко. Приведя взятые у Ломброзо статистические данные о числе незаконнорожденных среди преступников, Колаянни объясняет их преступность влиянием социальных условий, трудностью борьбы за существование рожденных вне брака и отсутствием надзора за ними в детстве. Эти причины были выдвинуты и главою уголовно-антропологической школы.

Процент незаконнорожденных среди преступников всегда выше процента незаконнорожденных среди всего населения отдельных государств. Так, во Франции среди юных заключенных насчитывалось в 1894 и 1898 гг. свыше 11 % рожденных вне брака, a среди всего населения Франции незаконнорожденные составляли только 8.94 % (в 1894 г.)[272]. В Швейцарии при 4.70 % незаконнорожденных среди всего населения, процент таковых среди преступников достиг 9.3 (в 1892–1896)[273];. В Пруссии (1891–1900 гг.) процент незаконнорожденных среди заключенных мужчин был 8.3 и 11.6, среди женщин 12.5 и 15.1, a среди всего населения 7.81 (1887–1891 гг.)[274]. В Норвегии, при 7.17 % (1894 г.) незаконнорожденных среди населения страны, их насчитывалось (в 1899–1900 г.) среди заключенных 12 %[275].

б) Влияние на преступность брака

Страницы труда Колаянни, посвященные выяснению влияния на преступность брака, являются наименее обработанными и выводы автора наименее обоснованными. Указывая числа холостых, женатых и вдовых, Колаянни не ставит эти цифры в соотношение ни с численностью соответствующих групп населения, ни с их возрастом. Поэтому некоторые из тех положений, к которым пришел автор, носят скорее характер предположений и догадок, не всегда оказывающихся правильными, нежели научных выводов.

Колаянни полагает, что лица, состоящие в браке (и особенно женщина) предохранены от преступлений более, чем холостые. Они более ограждены от преступлений, направленных на чужую собственность, чем от преступных деяний против личности. Однако было бы ошибочно придавать браку слишком большое морализующее значение: меньшая преступность лиц, состоящих в браке, объясняется, по мнению Колаянни, в значительной мере особенностями положения брачующихся еще до их вступления в брак: для вступления в брак обыкновенно требуется некоторая состоятельность; экономические затруднения, a также недостатки физические и духовные осуждают человека на безбрачие. Меньшую преступность замужней женщины Колаянни объясняет соображениями экономического характера: замужняя женщина обыкновенно менее участвует в борьбе за существование и потому менее подвергается опасности совершать преступления. Меньшее участие лиц, состоящих в браке, в совершении преступлений против собственности, объясняется, по мнению Колаянни, влиянием приданого, поиски которого не останавливают в наш век самых юных мужчин от противоестественных браков со старухами[276].

Некоторые выводы Колаянни находятся в противоречии с выводами Prinzing’a, автора двух специальных работ о влиянии брака на преступность. Работе Принцинга должно быть отдано несомненное преимущество уже потому, что он выясняет процентное отношение преступников, состоящих в браке, холостых и вдовых (отдельно для каждого пола) на сто тысяч соответствующей части населения и кроме того разбивает каждую из исследуемых им групп еще на несколько групп по возрасту[277].

Результаты, к которым пришел Принцинг, представляют большой интерес и в некоторых случаях являются совершенно неожиданными. Так, оказывается, что женщины, состоящие в браке, совершают преступлений более незамужних.

Таблица XVII. Германия 1882–1893 гг.[278]

Чтобы выяснить причины этого явления Принцинг совершенно правильно приступает к детальному рассмотрению участия женщины в совершении различных преступлений. В преступлениях против собственности замужние участвуют менее-незамужних:

Таблица XVIII. Германия 1882–1893 гг.[279]

Из этой таблицы видно, что вдовы и разведенные жены совершают особенно много преступлений против собственности; объяснение этому можно искать в экономических условиях положения вдов, теряющих вместе с мужем очень часто источник своего существования. Что касается замужних женщин, то их преступность во всех возрастах, за исключением раннего от 18 до 21 года, менее преступности незамужних. Объяснение этому следует искать, как это и сделал Колаянни, в том, что в брак вступают легче женщины, имеющие хотя бы некоторую имущественную достаточность. Но чем же объяснить в таком случае большую преступность молодых жен от 18 до 21 года? Этот факт, не был известен Колаянни. Криминалист-социалист Bonger, правильно разделяющий, по нашему мнению, приведенное выше объяснение Колаянни меньшей преступности жен, полагает, что причины большей преступности молодых жен надо искать также в экономических условиях их жизни. В таком раннем возрасте, как 18–21 г., в брак вступают, говорит Bonger, большею частью лишь пролетарии: обремененные семьей, подвергающиеся всем тяжестям борьбы за существование, они должны скорее, чем другие, совершать преступления[280]. Подтверждение этому объяснению мы видим в том факте, что и мужчины, состоящие в браке, совершают тем более всех преступлений вообще и преступлений воровства в частности, чем они моложе, причем мужья в возрасте от 18 до 21 года совершают краж почти в три раза более, чем холостые этого же возраста. Точно также и в возрасте от 21 до 30 лет мужья совершают преступлений более холостых.

Таблица XIX. Германия 1882–1893 г.[281]

Весьма значительно участие замужних женщин в совершении обид и телесных повреждений.

Таблица XX. Германия 1882–1893 гг.[282]

Таблица XXI. Германия 1882–1893 гг.[283]

Принцинг полагает, что ближайшими причинами этих двух преступлений замужней женщины является жизнь бедных семей в общих квартирах и установившийся во многих местах Германии обычай, чтобы жена сопровождала в праздничные дни мужа в трактир. О влиянии состояния квартир на преступность нам придется впоследствии говорить подробнее; что же касается второй предполагаемой Принцингом причины, то мы не имеем статистического материала, который выяснял бы насколько часто посещают жены трудящегося люда трактиры и насколько пагубно отражается на них такое посещение. Действительно, наибольшее число телесных повреждений падает на праздничные дни и должно быть связано с посещением кабаков, пивных и вообще с потреблением опьяняющих напитков[284], но повинна ли в этом вместе с самим рабочим и его жена, этого мы не знаем. Во всяком случае, знаменательно, что и среди мужчин женатые всех возрастов совершают оскорблений и телесных повреждений значительно более холостых (см. XXII таблицу). Так как нельзя предполагать, чтобы женатые посещали кабаки чаще холостых, то скорее можно предполагать здесь влияние общих квартир.

Как и следовало ожидать замужние женщины совершают детоубийств и истреблений плода значительно менее незамужних и вдовых. Причину этих преступлений надо искать очевидно во взглядах современного общества на внебрачные рождения, но на этом вопросе мы уже Останавливались выше, когда говорили о причинах женской преступности[285].

Таблица XXII. Германия 1882–1893 гг.[286]

Мало предохраняет брак от преступлений против нравственности. Вдовцы и вдовы, женатые и замужние совершают преступление сводничества чаще холостых и незамужних (это преступление обыкновенно совершается представлением своего помещения для проституток). В кровосмешении вдовцы оказываются виновными чаще женатых, a женатые чаще холостых. Такое же отношение сохраняется и при другом преступлении: употреблении во зло власти для склонения женщины к незаконной связи[287].

Убийство совершается чаще всего вдовцами и вдовами, затем холостыми и девицами и менее всего женатыми и замужними[288].

Наибольший процент осужденных мужчин за сопротивление властям приходится на холостых и наименьший на женатых, a среди женщин наибольший на вдов и наименьший на замужних. Молодые супруги, мужья и жены, в возрасте от 18 до 21 года оказывают сопротивление власти чаще, чем лица двух остальных категорий этого же возраста[289]. Мы полагаем, что объяснение этому факту надо искать в особенностях социального положения молодых супругов 18–21 года, принадлежащих чаще всего к пролетариату.

Вдовцы и вдовы и разведенные супруги дают почти во всех преступлениях наибольший процент осужденных. Принцинг полагает, что возрастание числа преступлений, совершаемых вдовцами, объясняется утерей ими со смертью жены нравственной поддержки. Aschaffenburg признается, что причина рассматриваемого явления для него совершенно неясна, вместе с тем он отказывается принять догадку Принцинга, как ничем не подтвержденную и высказывает предположение о другой причине; не следует ли искать объяснение рассматриваемой преступности разведенных и вдовых в особенно высокой преступности разведенных, брак которых нередко расторгается вследствие совершенного одним из супругов преступления. Хотя и зто объяснение Ашафенбурга построено на предположениях, но оно представляется более вероятным, чем догадки Принцинга.

Заканчивая рассмотрение влияния на преступность брака, мы должны признать, что это влияние не из особенно благоприятных. Брак оказывается не только бессильным удержать от совершения плотских преступлений, но в некоторых случаях как будто даже толкает на совершение этих преступлений (кровосмешение, склонение женщины к непотребству путем употребления во зло власти над нею). Брак отягчает положение беднейших слоев населения и приводит молодых супругов к высокой преступности против собственности. Оскорбления, нанесение ран и ударов становятся печальным уделом лиц состоящих в браке. Прекращение брака вследствие смерти одного из супругов или развода создает такие условия, при которых вдовцы и разведенные совершают преступлений более чем холостой и незамужняя.

В окончательном своем выводе Колаянни признает, что при изучении влияния на преступность брака выступает преимущественное значение; социальных факторов. Действительно, без этих последних факторов многие особенности рассматриваемой нами преступности были бы совсем не понятны и потому конечный вывод Колаянни совершенно правилен[290].

Наследственность

Колаянни далек от мысли отрицать влияние наследственности. Наоборот, он придает ей большое значение, но полагает, что и в данном случае не должно быть опускаемо из внимания громадное значение социальной среды и особенно воспитания, которое может парализовать и дурную наследственность.

Пагубное влияние дурной наследственности обыкновенно доказывают исследованием происхождения несовершеннолетних преступников, относительно которых уголовная статистика уже давно собирает довольно обширные и разносторонние сведения. Однако собранные до сих пор цифровые данные не дают возможности придавать большого значения утверждению уголовно-антропологической школы о прямой передаче родителями своим детям преступных наклонностей. Так, по изысканиям Марро, из 507 преступников только 13 % имели преступных родителей, a у остальных 77 % дурная наследственность выражалась принадлежностью их родителей к числу алкоголиков, эпилептиков, душевно больных и т. п.[291].

Цифры, которые приводит Колаянни, относятся к весьма раннему времени (к сороковым годам). Но процентные отношения остались до сего времени почти те же самые, что были и ранее. Так, во Франции среди юных заключенных имели родителей преступников:

в 1878 г. — 1072 или 14.1%

в 1884 г. — 860 или 15.2%

в 1894 г. — 852 или 16.4%

в 1898 г. — 734 или 16.4%

Grosmolard, у которого мы заимствовали приведенные выше цифры, придает наследственной передаче преступности лишь второстепенное значение и считает главнейшим фактором социальную среду и бедность: «ребенок не родится преступником, говорит он, но становится им»[292]. Один Нью-Йоркский журнал произвел анкету о степени влияния среды и наследственности и получил ответы, отдающие преимущественное значение социальной среде: директор Массачусетской школы находил, что слова «каков отец, таков сын», надо заменить другими: «какова среда, таков сын»; директор одного убежища приводил примеры полного изменения характера детей под влиянием социальной среды, несмотря на сквернейшую наследственность[293]. Также и Henri Joly в своем последнем труде о преступной молодежи видит «всюду влияние среды, воспитания, привычек» и очень мало влияния наследственности[294]. Таково же мнение Листа, Тарда, Delvincourt, Vuacheux и др.

Процент алкоголиков среди родителей преступников значителен; велико также число таких семей, в которых дети-преступники не могли получить хорошего воспитания. По данным годовых отчетов Эльмирской реформатории более чем у трети осужденных родители были несомненные пьяницы, и в 50 случаях из ста семейная обстановка оказывалась дурная и очень редко хорошая (от 7,6 до 11,7 %).

Таблица XXIII

* Bonger: о. с. 555 р.

Из этой таблицы видно, что значительный процент осужденных принуждены были покинуть родительский дом в самом раннем возрасте. Раннее оставление ребенком родительского крова вызывается или отдачей его в учение и на заработки или его осиротением.

При современных условиях семья играет громадную роль: в ней ребенок получает свое первое, a часто и единственное воспитание; она накладывает на него свой отпечаток, который трудно сглаживается всей последующей жизнью. Поэтому особенно тяжело положение того несчастного ребенка, у которого совсем нет семьи, a следовательно нет и заботливого, проникнутого любовью к нему отношения. Он всем чужд; до него никому нет дела; он должен сам себя поить, кормить и одевать, пока не возьмет на себя эту обязанность в тюрьме или исправительной колонии само государство или общество. Но что бы получить право сделаться таким государственным пансионером, сироте и заброшенному ребенку приходится пройти школу разнузданного разврата и уроки разнообразных видов преступности. Отчеты исправительных заведений не столько говорят о дурной наследственности своих питомцев, сколько об их голодной нужде, дурных примерах и отсутствии надзора за ними даже в тех случаях, когда их семья была порядочная, но, принадлежа к числу рабочих слоев населения, не имела никакой возможности заняться воспитанием ребенка.

Влияние на преступность расы

Последним из антропологических факторов Колаянни рассматривает расу[295]. Известно, что уголовно-антропологическая школа признает за расой большое влияние на преступность[296]. Но несомненно, что доказать такое влияние представляется весьма трудною, почти неисполнимою задачею. Главное из затруднений лежит в разнообразии экономических, политических и других условий тех народностей, преступность которых пытаются объяснить влиянием расовых особенностей[297]. Не останавливаясь на всех подробностях антропологической критики Колаянни учения Ломброзо о расе, как факторе преступности, мы отметим лишь тот заключительный вывод рассматриваемого нами автора, в котором он оттеняет преобладающее влияние социальной среды: «знакомство с причинным соотношением исторических явлений, говорит он, дает право утверждать, что моральные и интеллектуальные изменения зависят от социальных факторов»[298]. Более подробно Колаянни обосновал это свое положение в другой своей работе «L’Homicide en Italie», напечатанной в «La Revue Socialiste»[299]. В этой статье Колаянни доказывает, что убийство в Италии, совершаемое здесь чаще, чем в какой-нибудь другой стране, вызывается не расовыми особенностями населения, но социальными факторами и особенно невежеством. При рассмотрении степени распространенности убийства по различным провинциям Италии, оказывается, что одни из них отличаются высоким развитием этой преступности, другие, наоборот, почти совсем не знают ее. Так, при 12,58 обвиняемых в убийствах на каждую сотню тысяч жителей Италии (в 1895–1897), приходилось в провинциях: Girgenti — 52,65, Sassari — 36,33, Trapani — 33,25, Naples — 31,76, a в Mantua — 1,87, Bergamo — 2,12, Padua — 2,15, Sondrio — 2,47. Провинции, дающие наименьший процент убийств населены социалистами, республиканцами и радикалами; наоборот, в Сардинии и Сицилии, где наиболее развита рассматриваемая нами преступность, почти не существует указанных выше партий. Отсюда автор делает вывод, что «демократическая пропаганда оказывает воспитательное и умеряющее действие на преступность»[300]. Но несомненно, что эта пропаганда находит больший успех в тех местах, где население более грамотно и развито. Рассмотрение соотношения грамотности и числа убийств в Италии приводит автора к убеждению, что грамотность оказывает сдерживающее влияние на кровавые преступления. Так, в наиболее преступных провинциях, Сардинии и Сицилии, грамотность развита менее всего. То же самое соотношение наблюдается между числом убийств и числом неграмотных в Ломбардии, Пьемонте и других местах. Точно также и Боско в своем труде об убийстве в Соединенных Штатах Америки отмечает смягчающую роль образования; среда тюремного населения Америки треть совершенно неграмотна, между тем число не умеющих ни читать, ни писать во всем населении страны едва достигает 10 %. В этой же стране среди населения, прибывшего сюда из европейских государств, убийства совершаются тем чаще, чем менее культурна страна, из которой эмигранты прибыли: первое место по числу убийств занимают итальянцы, a последнее — швейцарцы, датчане, норвежцы, немцы, англичане[301]. В Швейцарском кантоне Тессине, который по населению, расе, языку и географическим условиям — та же Италия, с уменьшением безграмотности уменьшились и убийства. Но нельзя признать правильным мнение Колаянни, что подтверждением влияния образования на число убийств служит также статистика убийств по профессиям обвиняемых. То обстоятельство, что «бродячие профессии» дают огромный процент убийц, доходящий до 47,38 на сто тысяч лиц этой профессии, a лица либеральных занятий, коммерсанты и рантье почти совсем не совершают этого преступления, должно находить, себе более вероятное объяснение в различиях экономического положения этих профессий. Если мы можем предполагать, что лица либеральных профессий, рантье и коммерсанты получают то или другое образование, то мы не имеем оснований утверждать, что лица бродячих занятий — безграмотны. Но если они и безграмотны, то имеем ли мы право объяснить их участие в совершении преступлений против жизни их безграмотностью? Различие между положением рантье и бродячего музыканта не ограничивается образованностью первого и безграмотностью второго. Оно касается многих других сторон и особенно глубоко и широко в экономическом отношении. Этого различия не может, конечно, отрицать Колаянни, но почему же в таком случае считать причиной преступлений неграмотность, a не какую-нибудь другую отличительную и характерную особенность бродячих профессий?

Преобладающее значение социальных условий над расовыми остроумнее других доказал Joly. Он исследовал преступность жителей о. Корсики на самом острове и в других департаментах Франции и оказалось, что корсиканец, весьма преступный у себя, на родине, перестает быть таким в других департаментах, где преступность его значительно понижается[302]. Этим фактом до известной степени подтверждается значение, приписываемое сторонниками социологической школы социальной среде сравнительно с расовыми и другими личными особенностями. Но и здесь возможны возражения. Эмигрировать с о. Корсики могут во Францию корсиканцы наименее склонные к преступности.

Влияние физических факторов

Рассмотрение учения уголовно-антропологической школы о влиянии на преступность физических факторов[303] дает Колаянни возможность оттенить и в данном случае значение социальной среды. По его мнению, климат и вообще физические условия не могут быть признаны в наше время факторами общественной эволюции: контраст между непрестанным движением истории и неподвижностью, неизменностью физических факторов слишком очевиден, чтобы на нем приходилось останавливаться. На севере, как и на юге, говорит Колаянни, формулируя свои окончательные выводы о значении физических факторов, в самом жарком и в самом холодном климате, вопреки гипотезе Монтескье, живут народы и трибы высокой честности; порок и добродетель появляются и исчезают во всякой географической широте и при самых различных условиях физической среды; при одном и том же климате и при одинаковых географических условиях живут общества с самыми различными физическими и моральными характерами». Этнографическое изучение опровергает гипотезу Герри, что на севере и в холодных странах преобладают преступления против имущества, a на юге и в теплых странах преступления против личности. Воровство, убийство, нанесение ран и плотские преступления не являются исключительным или преимущественным продуктом какой-нибудь страны и не служат показателями характерной моральной флоры или фауны. Внезапность порыва, импульсивность и живость страстей зависят не от физической среды, но от степени социальной эволюции, которой достиг народ или отдельная личность. Климат, времена года и годовые колебания температуры не оказывают, по мнению Колаянни, такого прямого физиологического влияния, которое было бы способно побудить человека к преступлению: они оказывают лишь косвенное, «непрямое» влияние, увеличивая существующие потребности. Когда в социальном организме благосостояние велико, оно нейтрализует влияние холода, a рост культуры уничтожает или уменьшает те последствия, которые могли бы проистечь от жары. Так как социальная среда господствует над физической, то этим и объясняется то явление, что, при одних и тех же климатических и физических условиях, преступность уменьшается или увеличивается и вообще изменяются моральные отношения.

К таким выводам пришел Колаянни после разбора имевшейся в его распоряжении литературы. Выдвинутые им соображения социологического характера безусловно заслуживают глубокого внимания, но нельзя согласиться с его отрицанием существования так называемого календаря преступности, т. е. определенного распределения преступности по месяцам. Существование такого календаря подтверждается данными новейшей уголовной статистики и работами Фойницкого, Тарновского и Ашафенбурга.

Исследование Фойницкого, впервые напечатанное еще в 1873 году, т. е. ранее работ Ферри и Лакассаня, написано на основании данных французской и английской уголовной статистики. Если рассматривать всю преступность, не разделяя ее на совершенно различные между собою группы преступлений против личности и собственности, то на каждый месяц приходится почти одно и тоже число преступных деяний. Мало заметны колебания также по временам года. Так во Франции в период с 1836 по 1869 г. на зиму выпадало 25,93 всех преступлений, на весну 24,36, на лето 25,14 и на осень 24,57 %. Но если рассматривать преступления против личности и собственности отдельно, то разница в распределении этих преступлений становится более заметной: наименьшее число преступлений против личности выпадает на зиму и осень, a наибольшее на лето и весну; наоборот, наименьшее число преступлений против собственности совершается летом и весною, a наибольшее зимою и осенью (27,69 зимой, 23,80 весной, 23,22 летом и 25,29 осенью). Это же соотношение наблюдается и при рассмотрении преступности по месяцам во Франции и Англии (по наблюдениям Фойницкого), в Германии (по изысканиям Ашафенбурга), в России (по изысканиям Тарновского) и в Бельгии, но данным уголовной статистики.

Таблица XXIV. Помесячное распределение преступлений против личности в Бельгии[304], Англии, Франции, Германии и России[305]

Таблица XXV. Помесячное распределение преступлений против собственности в Англии, Франции, Германии и России[306]

Существование календаря преступности представляется несомненным, но и значение социальных факторов в помесячном распределении различных преступлений также не подлежит сомнению. Ферри уже в первые годы своей научной деятельности, когда он был склонен придавать социальной среде менее значения, чем придает теперь, признал в своем ответе на критику Колаянни, что изменения преступности по месяцам стоят в связи не только с влиянием температуры, но и с социальными факторами. На значение этих же последних факторов указывают и цитированные нами выше авторы Фойницкий, Тарновский, Ашафенбург, a также Тард[307]. Возрастание преступлений против собственности в холодное время объясняется экономическим положением беднейших слоев населения, ко всем тягостям которого зимою присоединяется новый враг — холод. Увеличение преступности против личности в летнее время объясняется более частым в теплое время нахождением населения вне дома, работами на воздухе, прогулками и пр. Рассмотрение времени совершения отдельных преступлений против личности и против собственности также убеждает в значении социальной среды. Наибольший процент изнасилований падает на летние месяцы, a наименьший на зимние. Очевидно, что большая возможность совершения этого преступления летом, когда население чаще, чем в другие времена года, отлучается из дому, вполне понятна. Бродяжничество в России выше среднего с июля по ноябрь. Г. Тарновский объясняет этот факт тем, что приближение зимы заставляет лиц, не имеющих узаконенного вида на жительство, добровольно заявлять властям о своем бродяжничестве, чтобы найти приют хотя бы в тюрьме. Нищенство мало развито летом, так как в это время легче бедняку прокормиться и т. д.

Таким образом, признавая существование календаря преступности, мы думаем, что изменение социальных условий должно внести изменение и в этот календарь преступности.

Влияние на преступность бедности

Из предшествующего изложения труда Колаянни не трудно было видеть, что рассматриваемый нами автор при критике антропологических и физических факторов придает наибольшее значение причинам социального порядка. Обращаясь к рассмотрению этих последних он признает, что, действительно, он склонен признавать за ними громадное влияние, если даже не исключительное[308]. Среди всех социальных факторов наибольшее значение для Колаянни, как социалиста, имеет современная неравномерность в распределении богатств, дающая избыток и довольство одним и осуждающая других ко всем лишениям и страданиям бедности: к постоянному недоеданию от самого рождения и до преждевременной смерти, к физическому и моральному отравлению в сквернейших жилищах, к истощению своих сил в тяжелой и нездоровой работе, к жизни, лишенной здоровых развлечений и к преступности.

Такой взгляд Колаянни, конечно, не общепризнанный; наоборот, вопрос о влиянии на преступность бедности и богатства, по справедливому выражению Тарда, «излюбленное поле битвы для двух крайних фракций позитивной школы: фракции социалистов (Колаянни, Турати) и ортодоксов (Гарофало и др.)[309]. С учением наиболее яркого представителя того направления, которое склонно или совсем отрицать существование бедности, как общественного зла, или отвергать пагубное влияние неравномерного распределения собственности на преступность, нам уже приходилось встречаться выше в главе о предшественниках социологической школы науки уголовного права: это барон Рафаэль Гарофало. Между взглядами Колаянни и Гарофало такая глубокая пропасть, что о компромиссе, о каком-нибудь соединении этих двух противоположных теорий в одну не может быть и речи. Но за пятнадцать лет, истекшие со времени появления этих двух трудов, криминалистическая литература обогатилась целым рядом других работ, посвященных выяснению значения для преступности бедности и, если до сих пор криминалист не может констатировать согласного, однообразного решения интересующего нас вопроса, то он и не может пожаловаться на недостаток исследований по этому предмету. Несомненно, что существующего теперь разнообразие мнений не было бы, если бы уголовная статистика давала точные сведения о степени имущественной состоятельности осужденных или обвиняемых. Но, к сожалению, такого материала уголовно-статистические отчеты не сообщают. К несовершенствам уголовной статистики присоединяются недостатки общей: мы не обладаем вполне точными и определенными сведениями о размере богатства и бедности различных классов общества[310]. Что касается сведений о богатстве различных народов, то на них нельзя строить никаких выводов в интересующем нас отношении по той причине, что имеет значение не сумма богатств, находящихся в пределах государства, но распределение этих богатств между гражданами этого государства[311].

Но если нет прямых путей для определения влияния бедности на преступность, то существует один окольный путь, которым уже шли многие исследователи и которым воспользовался в числе других криминалистов социологической школы также Колаянни. Этот путь состоит в выяснении роста преступности в годы голодовок и урожаев, в годы возвышения и падения цен на необходимые жизненные припасы. Против такого метода исследования возможны возражения. Если в неурожайные годы наблюдается увеличение преступности, то можем ли мы утверждать, что такое возвышение обязано своим происхождением увеличению преступности именно беднейших слоев населения? Не имеем ли мы в таком случае, право сделать лишь тот неоспоримый вывод, что неурожаи влияют неблагоприятно на преступность всей страны, a не тех или других слоев населения этой страны? Но уже и такой вывод представляется весьма ценным для уголовного политика, ясно раскрывая перед ним всю бесполезность обычных средств борьбы с преступностью в голодные годы. Однако, делая указанный выше вывод о связи между неурожаями страны и ее преступностью, мы имеем веские основания предполагать, что увеличение «бюджета» преступности в голодные годы дается именно нуждающимися слоями населения. Оснований для такого предположения несколько. Во-первых, число лиц принадлежащих к состоятельным классам слишком ничтожно, чтобы могло влиять на значительное изменение преступности всей страны[312]. Во-вторых, если предположительно отнести это увеличение преступности в годы неурожаев на долю богатых классов, то невозможно найти объяснение такого влияния высоких цен хлеба, картофеля, мяса на тех, кто расходует на эти предметы первой необходимости лишь самую ничтожную часть своих доходов. Наоборот, не представляет никаких трудностей объяснение роста преступности бедных в годы нужды и соответствующего ее падения в годы более низких цен; так как, при ограниченности бюджета нуждающихся слоев населения, всякие колебания цен на предметы первой необходимости отражаются на всех статьях их расхода.

Выяснить влияние бедности на преступность можно также и еще одним путем: посредством изучения условий жизни бедных слоев населения и осужденных до совершения ими преступлений. Колаянни воспользовался и этим методом и при этом был одним из первых криминалистов, остановившихся на выяснении влияния жилищ бедноты на преступность. Переходя к выяснению значения бедности, как фактора преступности, мы прежде всего остановимся на влиянии жилищ бедноты, a затем обратимся к исследованию того влияния, которое оказывают на преступность неурожайные годы и цены необходимых жизненных продуктов.

а) Влияние на преступность жилища

Говоря о громадном значении для преступности экономического фактора Колаянни ограничивается по вопросу о влиянии того или другого состояния квартир на преступность лишь несколькими короткими замечаниями[313].

Между тем с каждым днем вопрос о квартирах бедных классов городского населения и особенно пролетариата больших городов получает все больше и больше значения; все чаще на Западе городские муниципалитеты начинают уделять ему свое внимание и средства; устраиваются жилища для неимущих; организуются местные и международные съезды лиц, интересующихся этим вопросом[314]. Но то, что сделано — лишь капля в море. Размеры этого общественного зла остаются громадны, как прежде, или даже увеличиваются благодаря повсеместно наблюдаемому бегству крестьян из их деревень в города, куда гонит их нужда, недовольство своим положением или надежда завоевать себе лучшее положение здесь, среди поражающей глаз деревенского жителя непривычной роскоши и богатства. Но этот крестьянин, превратившийся в городского пролетария, очень скоро узнает на самом себе ценою чьих усилий и каких лишений создается этот «внешний блеск роскоши города, скрывающего в себе позор и социальные страдания и являющегося одновременно носителем красоты и мерзости»[315]. Одной из этих «мерзостей» является жилище бедняка, этот рассадник заразных болезней и очаг городской смертности. Но нас интересует в настоящее время жилище бедноты не с гигиенической, a с криминалистической точки зрения.

На громадное значение для преступности дурного состояния жилищ бедных классов населения уже ранее указывалось представителями социологического направления в науке уголовного права. К сожалению, эти указания носили общий характер, не сопровождались доказательствами или результатами наблюдений и этот вопрос первостепенной важности в этиологии преступности оставался в тени. Отсутствие трудов по вопросу о влиянии состояния жилищ на преступность объясняется трудностью такого исследования: в то время как для выяснения влияния жилищ в гигиеническом отношении уже давно выработаны известные приемы исследования и регистрации случаев смерти и заразных болезней, дело выяснения роли жилищ в совершении преступлений еще совсем новое. Тем большее значение получают те немногие работы, которыми может воспользоваться криминалист, чтобы показать, насколько справедливо и не преувеличено было мнение Колаянии и других сторонников социологической школы в науке уголовного права о значении состояния жилищ, как фактора преступности. Среди этих работ наиболее замечательна работа Schnetzler’a, на которую до сих пор не встречалось указаний в уголовной литературе. Шнетцлер, автор доклада, представленного Брюссельскому международному конгрессу о дешевых жилищах, избрал предметом своего исследования город Лозанну[316]. В городе, разбитом на 25 кварталов, была высчитана плата каждой квартиры и затем определена средняя плата за квартиру в каждом из 25 кварталов. Она оказалась ниже 400 франков в год в десяти наиболее бедных кварталах, a в остальных 15 выше этой суммы. Состояние каждой недвижимости было подвергнуто осмотру и оценке баллом и, затем, была высчитана средняя оценка баллом общего состояния недвижимости в каждом квартале. Точно также было определено среднее количество воздуха, приходившееся на каждого жильца в квартирах различных участков. Таким образом, в руках автора получился точный цифровой материал, послуживший ему основанием для определения по каждому из 25 кварталов процента рождаемости, всей смертности вообще и детской в частности, заразных болезней, числа разводов и преступлений. Свои вычисления автор сопровождает прекрасно составленными чертежами в красках. Оставляя в стороне диаграммы смертности, рождаемости и др., мы обратимся к рассмотрению лишь тех из них, которые выясняют нам отношение между преступностью и качеством квартир по участкам.

На основании вычислений Schnetzler’a мы сделали следующую сводную таблицу из трех столбцов: в первом столбце расположили в убывающем порядке участки по числу совершенных в них преступлений, приходившихся на каждую тысячу жителей, во втором поместили эти же участки в порядке оценки баллами общего состояния недвижимости и в третьем столбце расположили эти же 25 кварталов в нисходящем порядке количества воздуха на каждого жителя. Кварталы обозначены буквами, и подчеркнутые буквы обозначают кварталы, в которых цена квартир оказалась в среднем ниже 400 франков в год.

Рассмотрение этих цифр показывает, что между преступностью и состоянием жилищ существует прямое соотношение. При средней преступности по всем 25 кварталам в 11 % на 1000 жителей, тринадцать кварталов оказываются с преступностью выше средней и в числе их все кварталы, кроме одного, с ценою квартир ниже 400 фр. в год; в некоторых из них преступность достигает очень высокой, сравнительно, цифры: так, в квартале B и С она более чем в два раза выше средней (25.9 и 24.9 на 1000 жителей). Только один квартал K с дешевыми квартирами и с малым количеством воздуха на жильца стоит благоприятно в отношении преступности. Что касается четырех кварталов G, O, Q и D с преступностью выше средней и квартирной платой выше 400 фр., то большая преступность трех из них О, Q и D объясняется полною неудовлетворительностью их в гигиеническом отношении: в них приходится на жильца количество воздуха меньше среднего и в двух смертность значительно выше средней: при средней смертности 18,9 приходилось умерших в квартале О–33 и Q–20,5. Таким образом, только один квартал G, хорошо стоящий в гигиеническом отношении, дает в силу влияния других факторов большое число преступлений.

Из второго столбца и сравнения его с первым можно видеть, что наиболее преступными оказываются кварталы, где балл оценки общего состояния недвижимости хуже и, наоборот, замечается почти полное отсутствие преступлений в кварталах, где балл оценки лучше (лучший балл в кварт. X — 0.81 с преступностью 2.5, a худший в квартале (С — 4,75 с преступностью 24,9).

Наконец, рассмотрение соотношения между количеством воздуха, приходившегося на жильца, и преступностью ясно показывает, что наименее преступными оказываются кварталы, где на человека приходится больше воздуха и, наоборот, где приходится его меньше, там преступность стоит выше: так, кварталы R и С занимают два последние места по количеству воздуха в жилищах и стоят на 2 и. 3 месте по высоте их преступности. Так задыхаются бедные люди в душной атмосфере конур не только физически, но и морально.

Мы увидим ниже, что жильцы, ютящиеся в сырых подвалах, в углах, на чердаках и переполняющие конуры-комнаты, дают больший процент всех преступлений: и против личности, и против собственности, и против общественной тишины и пр. Чем объясняется такое дурное влияние скверных жилищ на преступность? Прежде всего, конечно, тем, что условия жизни в дурных жилищах развращают ребенка с самого раннего детства. Что он видит здесь? Потемки угла темной, переполненной жильцами комнаты, не настолько темны, чтобы скрыть от ребенка картины грубого пьянства и открытого разврата. Он слышит циничную брань и усваивает ее в совершенстве ранее, чем узнает первую букву азбуки. Грязные улицы бедных кварталов, где играет этот ребенок, не дают ему ничего нового, чего он не видел бы у себя дома, a богатые роскошные улицы только еще ярче и сильнее дают чувствовать сознанию подростающего пролетария всю пропасть между его положением и классом богатых, показывая, как много всего есть у других и ничего у него самого, кроме рук для постоянной работы, не всегда достаточно сильных и здоровых и не всегда находящих занятие. Нет ничего удивительного, что этот ребенок, выросший среди дурных примеров скверных жилищ, пойдет по пути преступления, будет пьянствовать, устраивать драки, красть и пр. Но дурные жилища оказывают влияние на человека, выросшего и в другой, лучшей обстановке; особенно заметно такое влияние на преступления против личности и оно легко объяснимо. Скученные в тесной комнате жильцы тем чаще сталкиваются друг с другом, чем их больше; на каждом шагу у них есть основания к распрям, брани и оскорблениям. Так, например, у нас, в России, неиссякаемым источником многочисленных столкновений является пользование всеми жильцами одною общею печью, одним столом для еды и т. д. В комнате, тесно заставленной койками, жильцу приходится лавировать между этими непрочными сооружениями и скарбом соседей, и неловкий шаг влечет за собою ссору. Все это поддерживает в жильцах далеко недружелюбные отношения друг к друг и устанавливает среди них ту напряженность настроения, которая так часто и бурно прорывается в грубой брани и взаимных оскорблениях. Эти своеобразные коммуны, — «фаланстеры» суровой действительности — воспитывают в своих обитателях чувства совершенно противоположные тем, на развитие которых рассчитывал утопист Фурье в своих идеальных фалангах.

Подтверждение этому объяснению влияния густоты населения на преступность мы находим и в уголовной статистике: преступность обыкновенно стоит выше там, где гуще население. Так, например, в Саксен-Мейнингенском герцогстве в 1893–97 гг. преступность была выше в округах, где на 1 кв. килом. и на жилое помещение приходилось больше жителей[317].

Совершенно такое же явление установлено в Мадриде наблюдениями de Quiros и Aguilaniedo. Из 8 кварталов Мадрида три населены беднотой; здесь насчитывается 152.124 жителя, т. е. 2/5 населения всего города. В то время, как в 5 более достаточных кварталах приходится в среднем 38 жителей на дом, в трех бедных кварталах их насчитывается от 52 до 55, и в то же время на эти же кварталы выпадает наибольшее число внебрачных рождений, преступлений и пьянства. За 1895–97 гг. 76.913 человек из этих кварталов появились перед городскими судьями Мадрида.

Приведенные до сих пор цифры относились к общей преступности, без разделения ее на ее типичные формы: преступления против собственности, личности и общественного порядка. В таблицах Schnetzler’a мы находим ответы и на эти интересные вопросы. Так, например, драки распределялись по кварталам следующим образом:

Итак, в квартале С, одном из самых скверных по своим гигиеническим условиям, занимающем предпоследнее место по количеству воздуха, приходящегося на человека, совершается столько же драк, сколько в восьми вместе взятых кварталах, в которых приходится более всего воздуха на каждого жильца (A, N, V, E, J, F, X, Y).

Также распределяются проступки, вызванные столкновениями с полицией: сопротивление, оскорбление и угрозы агентам полиции и нарушение общественной тишины. Кварталы с дурными жилищами занимают подряд девять первых мест по числу этих нарушений, и в то время, когда обитатели душных, грязных квартир дерутся друг с другом, нарушают общественную тишину уличными скандалами и сталкиваются с полицейскими агентами, жильцы более достаточных кварталов живут почти без всякого риска быт поколоченными и без всяких неприятностей с полицией. Нарушение общественной тишины, конечно, легче совершить тому, кто вырос не в тишине спокойной детской, но среди несмолкаемого шума переполненной квартиры, среди постоянных раздоров жильцов, кто не может вполне понимать и ценить значение тишины, так как не знает ее. Правда, нарушения общественной тишины совершаются чаще всего лицами, находящимися в состоянии опьянения, но и в этих случаях влияние жилища является иногда косвенной причиной: глубоко правы многочисленные сторонники того взгляда, что дурные жилища влияют на развитие алкоголизма. Не трудно нарисовать себе картину возвращения к себе домой рабочих в их квартиры без света и воздуха, тесные и грязные. Что же удивительного, что они бегут отсюда в трактир, ресторан, кафе, где чисто, так много свету и весело, особенно за стаканом вина[318].

Изучению влияния дурных жилищ на проституцию посчастливилось более, чем вопросу о влиянии жилищ на преступность: лишь редкие исследователи (и в числе их Ломброзо) проходят молчанием или суживают значение здесь социальных условий вообще и громадного значения жилищ в частности. При современном состоянии жилищ их влияние на рост проституции неизбежно и вполне понятно. Так при обследовании жилищных условий городского населения повсеместно и часто были обнаруживаемы не только случаи, когда койки и кровати девушек находились бок о бок с кроватями мужчин, но были констатируемы случаи в роде следующих: «две девушки и взрослый мальчик спят на одной кровати» или «15-летняя девушка спит вместе с отцом на одной койке» и т. д.[319]. Бывают, и не только в виде исключения, случаи, когда проститутки живут в общей с другими жильцами комнате, a дети и девушки являются невольными свидетелями картин, развращающих и ум и душу. При таких условиях жизни легче пасть, чем устоять.

Дурное состояние квартир бедного люда — явление повсеместное; бедные классы всех народов одинаково страдают от этого зла, но больше и хуже в больших промышленных центрах и особенно в т. н. рабочих кварталах этих центров. Так, в Париже, по анкете 1890 г. было обнаружено, что из 19284 семей рабочих–9364 семьи жили каждая в одной комнате и из них 2186 семьи в мансардах и 200 в подвалах. В 1511 семьях было более пяти человек, помещавшихся в одной комнате[320]. Рабочие квартиры в Париже, по словам исследователя, не достойны цивилизованного населения столицы Франции. Bertillon в своей прекрасной работе по сравнительной статистике перенаселения квартир в столицах нашел, что 331976 парижан, т. е. 14 % населения Парижа жили в переполненных квартирах[321].

В Брюсселе, по заключению проф. Denis, только пятая часть рабочего населения живет в удовлетворительных квартирах, не смотря на то, что этот город еще в 1843 г., первый из бельгийских городов, подробно обследовал жилищные условия бедноты, и с тех пор этот вопрос не переставал занимать, если не городское самоуправление, то лучших его представителей. Внесению в 1889 г. в палату депутатов проекта о рабочих жилищах предшествовало изучение квартирного вопроса и комиссия пришла к убеждению, что сотни тысяч квартир должны быть рассматриваемы, как абсолютно нездоровые[322]. В чрезвычайно печальном положении находится квартирный вопрос в Италии. Известный итальянский криминалист Ферриани вздумал сам заглянуть в жилища бедняков. Он нашел, что жилища бедного люда являются нарушением элементарных требований гигиены, нравственности и человечности. Гигиена, нравственность и человечность безнаказанно попираются здесь домовладельцами. Во время своего обхода квартир он видел картины глубокой нищеты, эхом отзывающейся так часто в камерах мировых судей, «картины, так надрывающие сердце, что их передача покажется многим плодом фантазии». Автор замечает: «я говорю — жилые дома, a на самом деле такое название часто никак нельзя применить к грязным конурам, в которых богач не позволит пробыть своей собаке и часу. Никогда не исчезнут из моей памяти эти картины, и я понимаю, что эти жилища необходимо должны быть очагом телесных и душевных болезней самого скверного свойства и, прежде всего, проституции»[323].

По данным, относящимся к 1891 г. на 24.153 подвала (в нескольких городах Италии) приходилось 101.456 жильцов и на 54.638 квартир в чердаках–183.270 жильцов[324].

Совершенно такого же мнения и другие итальянские криминалисты Niceforo и Sighele, давшие описание бедных квартир в Риме. «Гнездо римской бедноты — «mala vita», пишут они, находится большею частью во всем том квартале, который идет от Campo Verano до площади Vittorio Emanuele и от нее до границ квартала Esquilino. Тут ютится мир эксплуатируемых женщин, воров по профессии, шарлатанов, проституток. Это — мир, где каждую ночь совершаются преступления, которых не узнает полиция и где подготовляются планы будущих предприятий… Войдите в эти огромные здания, где по микроскопическим комнаткам размещается человек по шести в каждой конуре, и вы найдете здесь корни дурного растения: здесь, как ядовитые грибы, растут в нездоровой сырости преступления, наводящие ужас на весь город»[325].

В Лондоне королевская комиссия для исследования жилищ рабочего класса называет переполнение этих квартир позором для общества. Тягости квартирного вопроса увеличиваются еще огромным за последние 50 лет повышением в Англии квартирной платы на 150 %[326].

В Берлине из каждой сотни семей в 5 человек 32 семьи живут в квартирах из 2 комнат, a из 100 семей в 9 человек 36,5 семей живут в квартирах из 3 комнат; вообще, чем больше семья, тем хуже ее жилищные условия (вычисления Бертильона).

В Вене 26 % семей из 6–10 членов живут в квартирах из 2 комнат.

Можно бы привести и другие цифры жилищной нужды рабочего и бедного класса населения, но для наших целей достаточно и приведенных. На западе, особенно в странах, где рабочая партия имеет в парламентах своих представителей, вопрос об уменьшении тягостей жилищной нужды давно привлекает к себе внимание политических деятелей. Так, в Бельгии депутат социалист Denis представил в 1903 г. в палату проект закона о рабочих жилищах; в Англии радикал Макнамара, при обсуждении в феврале 1903 г. ответного адреса на тронную речь, внес поправку с указанием на необходимость улучшения рабочих жилищ. Но, к сожалению, не всегда эти добрые начинания выходят из области прений в действительность. Так, например, указанная выше поправка радикала Макнамара была отвергнута. Такова, впрочем, судьба многих проектов экономического свойства, имеющих целью улучшение положения низших и бедных слоев населения: борьба различных классов современного общества слишком обострена, чтобы представители достаточных классов согласились «дарить» миллионы нищим и эти бездомные нищие, обитатели темных углов, чердаков и вонючих подвалов, мстят бессознательно, a иногда и сознательно своими преступлениями «имущим, но не дающим», и то, что не было дано на реформы экономического свойства, дается и, может быть, в еще большем размере, на увеличение тюремного бюджета. Простая аксиома проф. Листа, что закон о жилищах делает гораздо более для уменьшения преступности, чем дюжина новых уголовных законов, остается для многих совершенно непонятной.

б) Влияние на преступность цен хлеба

На громадное значение голода и высоких цен хлеба в годы неурожаев было обращено внимание многими криминалистами и экономистами еще задолго до появления труда Колаянни. Уже древние римские философы говорили о необходимости принимать во внимание то состояние крайней необходимости, которое создавалось голодною нуждою. В XVI столетии Albertus de Gandino и de Bello Visu развивают мысль об оправдании голодной кражи соображениями христианско-коммунистического характера: «tempore necessitatis omnia esse communia»[327]. Из нашего очерка о предшественниках социологической школы уголовного права можно видеть, что, начиная с Томаса Моруса, целый ряд писателей подробно выяснял влияние голода на преступность. Но строго научное изучение такого влияния сделалось возможным лишь в XIX веке со времени появления материалов по уголовной статистике. В настоящее время литература о влиянии хлебных цен на преступления несомненно богаче, чем о каком-либо другом факторе преступности. Но Колаянни, опубликовавший свой труд в 1889 году, мог воспользоваться лишь теми работами, которые захватывали период не позднее 1885 года.

К сожалению, несмотря на появление за последние годы не только статей в журналах, но и отдельных монографий по интересующему нас теперь вопросу, нельзя сказать, чтобы спорные в 1889 году вопросы находили в наши дни одинаковое разрешение. Наоборот, разногласий как будто стало даже больше и, во всяком случае, они стали резче. Эти разногласия касаются не только той или другой степени влияния экономического положения на различные преступления, но и самой возможности такого влияния. С одной из теорий, отрицающих влияние бедности (учение Гарофало), мы уже имели случай познакомиться. К взглядам этого сторонника уголовно-антропологической школы примкнули, если не вполне, то отчасти, некоторые другие криминалисты. Таковы, например, Eugene Rostand, Henri Joly и др. Все эти авторы сходятся с Гарофало в том, что, отрицая или умаляя значение бедности, как фактора преступности, признают преимущественное значение за нравственным чувством. Так Rostand полагает, что, если не бедность, то по крайней мере крайние пределы нищеты могут вызывать преступление, но в действительности нищета служит фактором преступности только тогда, когда для ее влияния подготовлена соответствующая почва в области морали и веры человека, когда недостаточно развиты или совершенно отсутствуют моральное и, особенно, религиозное чувства[328].

Таково же мнение Жоли (Henri Joly — автор известных работ «La France Criminelle», «Le crime» «Le combat contre le crime» и др.). Не голод и не нищета заставляют совершать преступления, но лень, дурное поведение и еще чаще желание полакомиться[329]. Не экономическое состояние служит объяснением бесчестности или честности, говорит Жоли, но отношение человека к своему состоянию богатства или бедности, т. о. недовольство или довольство своею судьбою[330].

Подтверждение своей теории Жоли видит в статистике обвинений по делам о кражах, разобранным судом присяжных во Франции с 1830 г. по 1860 г.: на 1000 краж приходилось 395 похищений денег и банковых билетов; следующее место по численности занимали кражи белья, одежды, товаров и драгоценностей, a последнее место принадлежало кражам зерна, муки и домашних животных; их было всего 55 на 1000. Автору, конечно, известны цифры, показывающие влияние на преступность неурожаев, «но неурожаи — исключительное явление, a воровство — постоянное; неурожаи встречаются все реже, a воровство растет»[331].

Лучшее опровержение теорий Rostand, Joli, a также и Гарофало мы находим в цифрах уголовной статистики, которые представляем ниже. Но эти теории вызывают и другие возражения,

Если выходить из предположений Жоли, что только ту кражу можно признать совершенной из нужды, которая имела своим объектом предметы первой необходимости, то автор должен был бы искать ответа на вопрос о влиянии бедности в статистических данных о делах подсудных не суду присяжных, но судам низшим. Жоли опустил из внимания ничтожное количество дел, рассмотренных судом присяжных: так, в период 1896–1900 г. г. этим судом разбиралось средним числом в год 716 дел и прекращалось 7415 дел, a в исправительных судах разобрано 33202 и прекращено 87587 дел средним числом в год[332]. Если принять во внимание эти цифры и вспомнить, что суду присяжных неподсудны все мелкие кражи, за исключением, совершенных с квалифицирующими обстоятельствами, то указанная выше цифра (55 краж муки и зерна на 1000 краж) оказывается далеко не маленькой величиной: едва ли мы ошибемся, если отнесем все это число к делам, сделавшимся подсудными суду присяжных только потому, что их голодные авторы не остановились не только перед совершением простой, но даже и квалифицированной кражи. Но не прав Жоли и в другом отношении. Чтобы доказать ничтожное, по его убеждению, значение для преступности бедности, он ссылается только на указанные выше случаи краж зерна и муки, опуская из внимания совершенно аналогичное с этими предметами значение других предметов первой необходимости: одежды, дров, угля и пр. Между тем Starke доказал, что такие преступления, как кража леса, совершаются преимущественно, если не исключительно, бедняками и достигают своего максимума в годы неурожаев и высокой цены на хлеб[333]. Это же явление отмечает и Проаль: в холодные зимы во Франции чаще совершаются бедными женщинами кражи угля для топлива[334].

Теорию Гарофало, так решительно и так полно вычеркивающего всякое влияние бедности на преступность, мы изложили выше в главе о предшественниках социологической школы уголовного права. Мы остановимся здесь на ее критике. Прежде всего вызывает замечания главнейший тезис теории этого криминалиста-антрополога: бедность, т. е. состояние, характеризующееся полным отсутствием капитала, не представляет, по мнению Гарофало, ничего ненормального на том основании, что пролетариат свыкся с таким положением. Но свыкнуться с нуждою и бедностью невозможно. Утверждая противное Гарофало впадает в очевидное противоречие с самим собою, так как признает, что в наше время нет довольных своим положением: рабочий завидует хозяину, мелкий торговец — крупному, чиновник — своему начальнику и т. д.[335]. Тем значительнее недовольство бедных слоев. Современные бедняки — не дикари; их потребности выходят далее круга чисто животной жизни и их недовольство должно быть тем ярче и сильнее, что часто остается без удовлетворения насущнейшая нужда в пище. Указывают на громадную разницу между жизнью рабочих классов теперь и их жизнью в недалеком прошлом. Несомненно, что их квартиры, пища и одежда теперь значительно лучше, чем были двадцать лет тому назад, но при этом забывают, что потребности рабочего и бедных классов не могли остаться такими же, какими были четверть века назад. Они возросли, но далеко не все из них находят себе должное удовлетворение. Если, таким образом, под бедностью разуметь разницу между ощущаемыми потребностями и возможностью их удовлетворения, то теперь, по справедливому замечанию Гобсона, бедности больше, чем когда-либо[336].

Что касается утверждения Гарофало, что капиталисты страдают сильнее пролетариата, так как при несравненно большем количестве потребностей у них чаще возможны случаи неудовлетворения этих потребностей, то такое утверждение слишком парадоксально, чтобы подробно останавливаться на его критике. Итальянский криминалист заявляет это совершенно голословно. Из того факта, что у состоятельных классов потребностей больше, еще не вытекает, что эти потребности остаются чаще без удовлетворения. Кроме того, Гарофало опустил из внимания совершенно различную возможность удовлетворения богатыми и бедными классами своих потребностей легальным путем. У богатого эта возможность всегда есть в той или другой степени, a у бедняка ее обыкновенно не существует; у богатого остается возможность достичь желаемого путем сокращения своего бюджета, a у бедного нет этой возможности, так как дальнейшее уменьшение сокращенного до крайних пределов бюджета обыкновенно немыслимо[337]. Но и статистические вычисления Гарофало в доказательство одинакового процента преступников среди богатых и бедных представляются нам ошибочными и произвольными. Если правильно отнесение злостного банкротства к числу преступлений состоятельных классов, то непонятно почему отнесены сюда же все обвинения в подделке монет, подлогах и торговых обманах. Относительно подделки монет и подлогов можно лишь признать, что для их совершения нужна некоторая степень грамотности и развития, но отнюдь не требуется состоятельности. Что касается торговых обманов, то рискованно относить их к преступности только богатых слоев населения. Известно, что статистика заносит в разряд купцов также и бедных торговцев-разносчиков и приказчиков.

Вместо того чтобы прибегать к своим гадательным вычислениям процента преступников среди богатых и бедных классов, Гарофало мог бы обратиться, например, к французской статистике и он нашел бы здесь прямой ответ на интересующий его вопрос. По данным французской уголовной статистики за все время ее существования наиболее обеспеченный класс капиталистов и собственников оказывается наименее преступным, a классы, живущие личным трудом и лица без определенных занятий и положения, наиболее преступными. Так, сводный отчет за 1881–1900 г, констатирует минимум преступности среди чиновников, капиталистов и собственников; особенно незначительно участие богатых классов в преступлениях против собственности[338]. То же самое подтверждает уголовная статистика Германии[339].

Но лучшим доказательством влияния на преступность бедности служит возрастание числа преступлений в годы неурожаев и в периоды высоких цен на необходимые жизненные продукты и соответствующее сокращение преступности в годы низких цен.

В подтверждение такого влияния Колаянни указывает на некоторые статистические данные. Приводимые им цифры немногочисленны и относятся к сравнительно старому времени[340]. Но и новейшие изыскания, которыми Колаянни не мог воспользоваться, подтверждают его выводы. Таковы работы — Herman Berg, Walter Weidemann, Albert Meyer, E. H. Тарновского и др. Из этих работ труд Мейера (Meyer) охватывает наиболее продолжительный период с 1832 по 1892 г. Для каждого из этих шестидесяти годов Мейер высчитал среднюю цену на хлеб в кантоне Цюрихе и сопоставил полученные им цифры с числом осужденных за преступления против собственности. Изобразив графически движения цен и преступности он пришел к выводу, что обе линии идут почти непрерывно параллельно одна другой лишь в первые двадцать лет и на этом основании считает возможным сделать вывод, что влияние цен хлеба на преступность падает. Но в данном случае автор не совсем прав. Насколько велико продолжало оставаться в 1853–1893 г. г. влияние цен необходимых жизненных продуктов на преступность можно видеть из чертежа самого Мейера (см. чертежи).

Из этого чертежа видно, что на 1854 год выпадает наибольшее повышение цен и в этот же год число преступлений достигает своего максимума за все сорок лет; сильное понижение цен в 1858 году сопровождалось в том же, a также и в следующем году столь же сильным понижением преступности[341].

Чертеж Мейера служит опровержением высказанного в криминалистической литературе Тардом мнения о том, что лишь резкие изменения в экономическом положении оказывают свое влияние на преступность. Но из движения обеих линий видно, что они идут параллельно не только при резком своем поднятии и падении, но и при небольших своих изменениях, как например, в период с 1873 по 1877 год: понижение цены хлеба в 1874 г. вызвало соответствующее понижение преступности, и оно продолжалось в 1875 году, в котором не остановилось падение цен хлеба, но как только цены повысились в 1876 г., a затем и в следующем 1877 году, то поднялась постепенно в оба эти года и преступность. Точно также обе линии идут параллельно с 1888 г. по 1890 год, несмотря на то, что колебания цен хлеба за эти годы очень незначительны и не может быть речи о тех экономических кризисах, которые, по теории Тарда, только и могут влиять на преступность[342]. В опровержение этой же теории можно сослаться на исследование Берга (Berg) o соотношении преступности против собственности с ценами на рожь и пшеницу в Германии за время с 1882 г. по 1898 г. (см. таблицу XXVI)[343].

Таблица XXVI

Сравнивая эти цифры и рассматривая чертеж Берга, мы видим, что на движение преступности оказывала свое влияние не только цена 1891 года, наивысшая за весь рассматриваемый период, сопровождавшаяся в 1892 году соответствующим повышение числа осужденных за воровство, но и низкие цепы 1887 г. и 1894 г., сопровождавшиеся понижением преступлений против собственности в 1888, 1895 и 1896 гг. Не трудно видеть также, что на ряду с этими наиболее резкими колебаниями цен, на преступность также влияли и другие менее значительные их изменения: за непрерывным понижением цен с 1882 по 1887 г. идет такое же постепенное и непрерывное понижение преступности с 1882 по 1888 r., a за повышением цен с 1888 по 1891 гг. наступает повышение воровства с небольшим понижением в 1890 г.

Некоторые другие преступления против собственности, a именно: грабеж, вымогательство, подделка бумаг, обман повышаются и понижаются в числе не с тою поразительною правильностью в зависимости от цен на хлеб, какую мы видели выше относительно воровства. Но цифры осужденных за грабеж, вымогательство, банкротство и подделку бумаг в Германии слишком незначительны и на основании их нельзя делать каких либо предположений[344]. Что касается обманов, то, по мнению Берга, наиболее удобным временем для совершения этих преступлений является не период экономической угнетенности, не нужда, но, напротив, экономическое благосостояние и шумный суетливый рынок; в последнее десятилетие развитие торговли должно было влиять на совершение обманов сильнее, чем хлебные цены. Однако влияние цен хлеба сказалось и на рассматриваемом преступлении: число обманов возрастало с 1886 года непрерывно до 1892 года, и цена на хлеб за эти годы (до 1891 г.) также непрерывно возрастала.

По мнению Берга обманщик обыкновенно имеет для себя достаточно, но хочет иметь более, чем имеет[345]. Но автор не дает доказательств этого своего положения, которое притом противоречит его теории о значении нужды, как фактора преступлений против собственности. Уголовная статистика показывает, что наибольшее число обманов, как и других преступлений против собственности, совершается в холодные месяцы года (в Германии в ноябре, декабре, январе и феврале)[346]. Странно было бы думать, что аппетиты обманщиков к наживе разгораются особенно сильно в холодное время, которое к тому же далеко не является периодом усиленной торговой деятельности. Поэтому более правильно предположить, что обманы вызываются теми же факторами, какие ведут к увеличению воровства, т. е. бедностью.

Подтверждение этому мы видим в том, что в герцогстве Саксен-Мейнингенском обманы совершаются чаще в тех же округах, где чаще совершается воровство и где приходится более жителей на дом, т. е. где жилищные условия хуже, где больше бедности[347]. Если бы обманы вызывались, как говорит Берг, шумным рынком скорее, чем нуждою, то следовало бы ожидать наибольшего числа этих преступлений в тех местностях, где более развита торговля, между тем мы встречаемся как раз с обратным явлением: в герцогстве Саксен-Мейнингенском наибольшее число осужденных за обманы приходится на 100.000 населения в округе Зоннеберге (112 человек), стоящем на предпоследнем месте по числу занятых в торговле (84 человека из 1000 жителей); следующее за этим округом место по числу занятых в торговле принадлежит округу Заальфельд (86 на 1000 человек), но обманов в нем совершается менее (109 осужденных), чем в Зоннеберге; наоборот, в округе Мейнингене наиболее развита торговля (из 1000 жителей 102 заняты в торговле), но обманов совершено менее, (всего 99 осужденных на 1000 жит.), чем в двух указанных выше округах[348].

Приведенные выше цифры относились к преступности в швейцарском кантоне Цюрихе и Германии. В других государствах была также установлена связь между числом преступлений и ценами на хлеб.

О влиянии хлебных цен на преступность в России имеется весьма ценное исследование Е. Н. Тарновского. Работа автора охватывает период с 1874 г. по 1894 г. т. е. 21 год. Вычисления касаются преступлений против собственности в 33 губерниях с громадным населением около 67.000.000 жителей. К сожалению, изменения, внесенные в мировую юстицию законом о земских начальниках, сильно затруднили изучение низшей преступности, и г. Тарновский ограничился исследованием числа осужденных общими судами за кражи и насильственное похищение имущества. Цифры, сообщаемые автором, представляют ежегодные суммы этих двух преступлений. Но в виду высказанного в литературе мнения, что насильственные похищения собственности не подчинены влиянию хлебных цен, было бы удобнее рассматривать их отдельно. E. H. Тарновский нашел, что преступность как всех 33 губерний, так и отдельных районов находится в прямом соотношении с ценами на хлеб. Так, в 1880 и 1881 гг. хлеб сильно вздорожал, и число возникших дел и кражах и насильственных похищениях поднялось почти на 20 % выше среднего. Вместе с падением цен на рожь в 1885–1890 гг. падала и преступность; на 1888 год выпадает наименьшая преступность и одна из наиболее дешевых цеп хлеба; такая же преступность выпадает и на дешевый 1889 год, но в 1890 году число возникших дел возросло, несмотря на удешевление хлеба (автор не дал объяснение этому факту). Высшего своего развития преступность достигла в голодный 1891 и 1892 г.; она держалась на высоком уровне в 1893 и 1894 годах при очень дешевых хлебных ценах. Колаянни подметил этот факт продолжительного влияния неурожаев на преступность. Он полагает, что кризисы ведут к укреплению порочных наклонностей, к уменьшению сопротивления морального чувства и к потере привычки трудиться. Кроме этого объяснения возможно другое и оно представляется нам более правильным. Такие страшные по своей нужде годы, как 1891 год в России, когда люди умирали с голоду, a преступность сразу возросла, должны вести к продолжительным экономическим потрясениям. Урожаи и низкие цены 1893 и 1894 года не могли привести к значительному падению преступности, потому что они не могли уничтожить всех тяжких последствий нищеты, порожденной голодом 1891 года: раны были слишком глубоки и на их залечение требовалось продолжительное время. Кроме того, высокая преступность 1893 и 1894 г., определенная для всех 33 губерний вместе, объясняется неурожаями 1893 и особенно 1894 г., постигшими Петербургскую, Псковскую и Новгородскую губернии и их преступностью выше средней. В этом районе в 1891 году, когда восточные губернии страдали от голода, был выдающийся урожай и поэтому преступность, несмотря на высокие цены, поднялась только до уровня средней. Исследование преступности в России по районам показывает, что число краж и насильственных похищений стоит в соотношении с хлебными ценами и урожаями. При совпадении низких цен с урожаями, число рассматриваемых нами преступлений падает обыкновенно особенно значительно, но и одни низкие цены без урожаев точно также, как и хорошие урожаи, хотя бы и при высоких ценах, оказывают благотворное влияние на преступность.

Приведенные выше цифры Берга, Вейдемана, Мейера и Тарновского служат опровержением мнения, высказанного известным статистиком и социологом Смитом и политико-экономом Дэни о том, что в настоящее время хлебные цены потеряли то свое огромное значение, которое они имели прежде. По мнению первого из названных ученых, цена пищи перестала быть главным фактором в экономической жизни Германии с 1860 года, благодаря промышленному и коммерческому развитию страны. По утверждению второго, эти цены играли роль во времена Кетле, когда неурожаи действительно давали себя сильно чувствовать стране. Но теперь, под влиянием ввоза иностранного зерна, хлебные цены в стране могут быть низки, несмотря на постигший ее неурожай. Поэтому для выяснения влияния на преступность экономического состояния автор берет т. н. Index numbers, т. е. среднюю цену многих товаров (он высчитал ее для 28 наиболее важных продуктов вывоза). Исследуемый автором период охватывает 50 лет с 1840 по 1890 г. Цена хлеба оказывала свое влияние на число преступлений лишь в сороковые годы. В период с 1850 по 1865 г. цены были высоки. Причиной поднятия цен было открытие золотых россыпей в Калифорнии и Австралии и падение вследствие этого цены монеты. В то же время начинается оживление промышленной деятельности Бельгии: строятся железные дороги, растет спрос на труд и плата за него и преступность остается почти на одном и том же уровне. На 10.000 жителей приходилось осужденных преступников:

1851–55 г.–20.40

1856–60 г.–21.00

1861–69 г.–22.21

1871–73 г.–23.00

Период с 1874 г. сопровождается понижением цен на выбранные автором товары, но преступность возрастает. Дэни объясняет это тем, что труд не находит себе спроса, рабочий класс страдает от безработицы и растет антагонизм между трудом и капиталом, стачка следует за стачкой со всеми последствиями нищеты.

На 10.000 населения приходилось осужденных в 1874–78 г.–23.00, в 1879–83 г.–32.6 и в 1884–89–36.4[349].

Таким образом не только хлебные цены, но и стоимость 28 наиболее важных продуктов не оказываются, по изысканию Дэни, в прямом соотношении с преступностью: она определяется, по мнению рассматриваемого автора, главным образом положением труда, спросом на него и заработною платою.

Было бы совершенно неправильно отрицать громадное значение для преступности положения труда, заработной платы, стачек и пр.[350]. Но основное положение Дэни, что хлебные цены утратили в настоящее время свое влияние на преступность не только противоречит приведенным выше статистическим данным, но представляется неправильным и по другим соображениям. Дэни рассматривает влияние цен на преступность, не разбивая ее на ее совершенно различные формы: на преступность против собственности, против личности и общественного порядка. Относительно влияния хлебных цен на преступность против личности существует распространенное среди сторонников уголовно-антропологической школы мнение, что удешевление и вздорожание хлеба и других необходимых жизненных продуктов оказывает обратное влияние на число преступлений против личности: они повышаются при удешевлении хлеба и уменьшаются при его вздорожании. Важность такого утверждения очевидна: если оно правильно, то может быть поднят вопрос: должен ли законодатель принимать такие меры, которые поведут к удешевлению жизни, к уменьшению преступности против собственности, но в то же время и к развитию более серьезных преступлений против личности?

Объяснение такому обратному соотношению между ценами на хлеб и преступностью против личности криминалисты антропологи видят в том, что при удешевлении хлеба наступает улучшенное питание, увеличивается запас жизненной энергии и последняя находит себе выход в насильственных действиях, какими являются все преступления против личности. По мнению Ломброзо голод понижает половые влечения, a хорошее питание увеличивает их, a вместе с ними приводит и к повышению преступлений против нравственности[351]. Можно ли согласиться с таким объяснением, если даже признать, что удешевление пищи бедняка имеет своим следствием большее участие его в преступлениях против личности? Не думаем. Объяснение Ломброзо совершенно не считается со степенью физической истощенности бедных классов; об излишке энергии у них не может быть и речи: если каждая лишняя копейка, переплачиваемая бедняками на фунт вздорожавшего хлеба, превращает многих из них в воров и в других преступников против собственности, то удешевление на ту же копейку важнейших съестных продуктов дает лишь малую долю необходимой для трудовой жизни энергии. Легко себе представить, что руки голодного бедняка протягиваются за чужою собственностью, но трудно признать, что лишний фунт хлеба делает бедняка кровожадным, похотливым, буйным и задирой[352].

Но существует и другое объяснение увеличения преступности в годы дешевых цен. Некоторые полагают, что удешевление хлеба ведет к алкоголизму, a этот последний поднимает преступность против личности. Такое объяснение менее противоречит интересам пролетариев, чем первое: оно не дает правительству права игнорировать условия экономического положения бедных классов, но лишь делает необходимой борьбу с алкоголизмом. Это объяснение опровергается наблюдениями, показывающими развитие пьянства не в годы падения цены на хлеб, но в годы чрезмерного ее увеличения. Есть такие ступени безысходной голодной нужды, где лишь водка дает забвение. Таково мнение Ваег, автора выдающегося труда об алкоголизме. Одну из глав своей работы он начинает заявлением о своем согласии с Либихом, автором «Химических писем»: «страсть к спиртным напиткам не причина, но следствие нужды». Указывая на бродяг, нищих, проституток и детей пролетариата, вырастающих на улице, он говорит, что все эти ступени пролетариата тем более предаются пьянству, чем безнадежнее их нищета. Ненормальное положение трудящихся классов сказывается в более высокой их преступности. По вычислениям Вейдемана наибольшее число преступлений против собственности совершалось в тех округах где было больше занятых в. промышленности. Так, на 100000 населения было осуждено в среднем за год (период 1893–97 гг.):

Автор задался целью выяснить влияние на преступность положения рабочих занятых в кустарных производствах и на фабриках с паровыми двигателями. Он нашел, что в округе Заальфельде машинный труд развит в 17 раз более чем в более преступном округе Зоннеберге. Положение кустарных рабочих в Саксен-Мейненгенском герцогстве особенно тяжело: они работают по 14–16 часов, a фабричные рабочие по 8–10 часов в сутки, кустари проводят ночи в нездоровой атмосфере этих дурных жилищ, служащих мастерскими; притом рабочий день кустаря оплачивается дешевле: (Weidemann: o. с. 47–50). Еще сильнее влияние промышленного труда на преступность детей против собственности.

Весьма ценной является работа Fornasari di Verce. Исследование автора охватывает период с 1873 по 1890 г. Он изучает влияние на различные преступления заработной платы рабочего, выраженной в количестве часов, потребных в каждом из исследуемых им годов на заработок определенного количества хлеба. Свои окончательные выводы автор резюмировал так: под сильным влиянием экономических факторов находятся кражи и вообще мелкие преступления против собственности, обманы и присвоение; эти же факторы влияют достаточно на разбой, грабеж без убийства, на семейные преступления, на мелкие преступления против личности; мало влияют на преступления против общественного спокойствия и порядка управления (кроме возмущений); не влияют на преступления против государственной безопасности, против религии, на поджоги, лжесвидетельство и др. (Fornasari di Verce: o. c. 107 стр.). Выводы Вейдемана и Fornasari di Verce несколько ослабляются тем обстоятельством, что оба автора брали цифры всей преступности, но разделяя преступников по их профессиям. Несомненно, что при изучении влияния заработной платы, было бы правильнее брать цифры преступности только рабочего класса, a не всего населения. Но недостатки уголовной статистики не позволили сделать этого, и метод названных криминалистов должен быть признан лучшим из тех, которыми они могли воспользоваться при современном положении материала. О влиянии на преступность положения рабочего класса говорит также Felice (в главе: Віlancio del dellitto e bilancio del lavoro); в частности, он подробнее останавливается на условиях труда работающих в серных шахтах, один из которых, заключенный в едва ли не самую худшую тюрьму, говорил автору: «Здесь есть кровать, вот — суп, здесь воздух!.. Этого не сравнишь с шахтою. О, если бы у моей семьи было все это!..» (Felice: Principii di sociologia criminale) 101 p.). См также: Proal: Le crime al la peine 1892, 223–230) (la criminalie et les professions. Lombroso e Laschi: Il delitto politico e le revoluzionu Torino. 1990. 511–143 p.p.

В виде яркого примера можно указать на Aachen, где в 1874 году вследствие кризиса было закрыто 80 фабрик, заработок рабочих понизился на 1/3, число нищенствующих семей поднялось с 1864 до 2255, число кабаков с!83 до 305 и количество проституток с 37 до 101[353].

Таково же мнение Вандервельда и многих других писателей[354].

Этой же точки зрения держится и Колаянни, полагающий, что к алкоголизму ведут не лучшие материальные условия, но, наоборот, нужда и затруднительное экономическое положение[355]. Криминалист социалист Bonger сводит причины алкоголизма к следующим: а) занятие некоторыми профессиями при слишком холодной или высокой температуре (таков труд матросов, портовых рабочих, машинистов, работающих в шахтах и пр.); занятие такими промыслами, при которых получается много пыли или газов (таков труд каменотесов, каменщиков и пр.); к алкоголизму ведет занятие и такими профессиями, при которых рабочим приходится иметь дело с алкоголем, как, например, рабочим на винных заводах; б) слишком большая продолжительность рабочего дня[356]; в) дурное или недостаточное питание; г) дурные жилища; необеспеченное существование и безработица; д) отсутствие здоровых развлечений.

Итак, бедность, a не благосостояние является фактором алкоголизма. Но обратимся к цифрам преступности и хлебным ценам. Статистические данные нам показывают, что преступления против личности возрастают непрерывно, a цены на хлеб то падают, то возвышаются. Так, в Германии преступления против личности росли непрерывно с 1882 г. по 1898 г. и за все эти 17 лет было лишь два самых незначительных понижения в 1888 г. и в 1897 г. Между тем цены на хлеб претерпели за этот период несколько изменений: понижались с 1882 по 1887 г., повышались с 1888 г. по 1891 г. и затем падали до 1894 г. и снова поднимались до 1898 года. При этом, первое из этих двух понижений преступлений против личности совпадает, вопреки оспариваемого нами мнения, с понижением преступности против собственности в 1888 г., вызванным сильным падением цен на хлеб в 1887 г.

Добавим, что в рассматриваемый период германской статистики на годы с дешевою ценою хлеба не выпадает большого потребления пива (в 1887 г.–97. 9 литр. на голову, в 1888 г. –97. 5 литр.) и, наоборот, в наиболее дорогом году 1891 было потреблено 105.5 литр. То же самое было и относительно спиртных напитков: наименьшее количество потребленного спирта приходилось на дешевые 1887 и 1888 годы (3.6 литр. на голову), в наиболее дорогие годы 1891 и 1892 было потреблено больше почти на литр (4.4 литр.). Изыскания уже цитированного нами Вейдемана показывают, что преступления против личности (телесные повреждения) всего чаще совершаются в округе Зоннеберге (561 на 100 тыс.), где жизнь дороже и где вместе с тем совершается более преступлений против собственности; наоборот, в округе Хильдбургхаузене жизнь дешевле и в нем совершается менее преступлений не только против собственности, но и против личности (381 телесных повреждений на 100 тыс. населения).

Исследователь преступности в кантоне Цюрихе пришел к оспариваемому Колаянни и нами выводу относительно обратного влияния хлебных цен на преступность против личности. Но из прекрасных чертежей, сопровождающих обстоятельную работу этого автора видно, что движение линий, изображающих преступность против личности и хлебные цены, далеко не обратное. Так, мы усматриваем из его чертежа безостановочный рост, начиная с 1885 г. и до 1892 г., преступлений против личности, но в то же время цены на хлеб испытали шесть различных изменений: три раза падали и три раза снова поднимались. Падение же цен в период с 1881 до 1885 г. сопровождалось параллельным, за исключением одного 1884 г., понижением преступлений против личности. Впрочем, автор далек от мысли приписать понижению цен прямое развращающее влияние: ни в каком случае, говорит он, мы не можем признать законом тот факт, что лучшее экономическое условие ведет к большей преступности против личности… не столько хорошие материальные условия жизни сами по себе, сколько легкомыслие, грубость, неправильный образ жизни (алкоголизм) при достаточном материальном положении вызывают преступления против личности[357].

Для Колаянни несомненна прямая связь между преступлениями против личности и бедностью, но особенно сильно косвенное влияние последней: она ведет к недостаточному воспитанию детей бедняков. Автор ссылается на исследования Bournet u Imeno Agius, установивших прямое соотношение между рассматриваемыми преступлениями и бедностью[358].

Если от статистики мы обратимся к личным наблюдениям различных авторов, то среди них мы не найдем фактов, подтверждающих заключения уголовно-антропологов относительно обратного влияния хлебных цен на преступность против личности. Наоборот, нет недостатка в наблюдениях роста этих преступлений при неурожаях и общих голодовках. Такова известная среди криминалистов работа д-ра Matignon о бедности, преступности и суеверии в Китае. Автор отмечает распространенность среди китайцев преступления детоубийства, несмотря на запретительные императорские указы и приказы вице-королей. В более достаточных провинциях это преступление совершается реже и есть соотношение его с годами голода. Чаще убивают новорожденных женского пола, так как дочь более тяжелое для китайца бремя. Нужда же заставляет китайцев продавать своих дочерей для целей проституции. Наконец, автор объясняет бедностью распространенность среди китайцев произведения выкидышей: на стенах города можно видеть афиши аптекарей, расхваливающих силу своих снадобий и искусство врачей[359].

Неурожаи, постигавшие Россию, всегда обогащали судебную хронику газет известиями о многочисленных случаях убийств и нападений с целью грабежа.

Таким образом мы склонны признать, что тяжелое экономическое положение является фактором преступлений и против личности. Но весьма значительный процент этих преступлений совершается под влиянием другого фактора — алкоголизма, развивающегося всего чаще, как было указано выше, на ночве бедности.

Громадное значение алкоголя, как причины преступности, было подмечено очень давно[360].

Вместе с тем было установлено, что он оказывает более влияния на преступление против личности и общественного порядка, чем против собственности. Так, Ашафенбург сообщает, что наибольший процент привычных пьяниц, a также и лиц совершивших преступление в состоянии случайного опьянения был среди преступников против нравственности (9 % привычных и 66 % случайных, среди обвиняемых в сопротивлении властям (5,1 % привычных и 70,1 % случайных) и среди обвиненных в причинении телесных повреждений (3,1 % и 51,3 %)[361]. На Международном Тюремном Конгрессе 1900 года обсуждался вопрос о влиянии алкоголя на преступность и указывалось, что 1/2 обвиняемых в нанесении ран обыкновенно находятся при совершении преступления в состоянии опьянения[362].

Несомненно, что не все проступки и преступления рассматриваемой нами группы, совершенные в пьяном состоянии или привычными пьяницами, совершаются людьми бедных, неимущих классов. Интересные сведения в этом отношении сообщает Ашафенбург из жизни гейдельбергских студентов: по данным полицейского бюро г. Гейдельберга оказывается, что с 18 июня по 16 июля 1899 года в этом городе было арестовано 102 студента (при общем числе 1462 матрикулированных) за появление на улице в безобразно-пьяном виде и за совершение различных проступков, на какие подвинула их пьяная фантазия (тушение фонарей, бесчинства, нарушение тишины и пр.)[363].

Если таково влияние алкоголя на людей воспитанных, образованных, то во сколько же раз сильнее оно должно сказываться на человеке бедном и темном, выросшем среди обстановки, где с раннего детства он видит грубые картины пьяного безобразия.

Нам остается выяснить влияние хлебных цен на преступления, направленные против властей и против порядка управления. Колаянни не соглашается с Ломброзо, что наиболее могущественными факторами революций являются физические. Он полагает, что и в данном случае главная роль принадлежит экономическим условиям. По мнению Ломброзо из 142 волнений в Европе с 1793 по 1886 лишь 48 были вызваны экономическими причинами, но это составит 1/3 общего числа. Что касается остальных волнений, то, по мнению Колаянни, в категорию «политических волнений, направленных против короля, властей и политических партий» должен входить экономический фактор. Он входит и в военные бунты и в беспорядки, направленные против иностранных рабочих. Насколько бывает благороден, чист и бескорыстен патриотизм отдельных личностей, настолько пружиной, проводящей в движение массы, почти всегда бывает экономическая нужда. В Нормандии с 1725 г. по 1768 г. было девять восстаний, вызванных бедностью. В Богемии, Тироле, в Прирейнских провинциях и в Польше были бесчисленные волнения, вызванные этой же причиною. Почти все восстания в Италии, происшедшие с 1860, были вызваны нуждою. Колаянни признает, что в наш век революционизирующее значение экономических кризисов уменьшается старанием правительств облегчить тягости страдающих. Но это им не всегда удается, как свидетельствуют октябрьские дни 1831 г. в Лионе, июньские 1848 г. в Париже, аграрная революция в Галлиции 1848 г. и многие кровавые бунты в Бельгии, Франции, Соединенных Штатах и Англии.

То обстоятельство, что волнения часто разрастались в Бельгии и Франции, хотя эти государства стали богаче, чем прежде, не опровергает, по мнению Колаянни, его основного положения о значении экономических условий, т. к. важно не количество богатства в стране, но его распределение, Придавая такое большое значение бедности, как фактору мятежей, волнений и революций, Колаянни полагает, что слишком тяжкая и долгая нищета делает человека бессильным, убиваете в нем энергию, приспособляет его к низшей среде. В данном случае Колаянни сошелся во взглядах с Ломброзо и Лаши, которые высказывают ту же самую мысль и подтверждают ее ссылками на более частые волнения в средние века в городах, организовавшихся в общины, чем в феодальных владениях, где народ страдал от тягостей страшной бедности; из 46 городов голода в Неаполе только шесть раз было совпадение голода и мятежей, но там же не было волнений во время голода 1182 года и в следующие за ним пять голодные годы, когда люди едва находили, в траве полей, чем кормиться. В Индии в страшные голодовки 1865–66 г. г., когда некоторые местности потеряли 25–35 % населения, не было восстаний[364].

К сожалению, вопрос о влиянии бедности и голодной нужды на мятежи и другие преступления против власти и установленного в стране порядка правления совершенно не разработан в уголовной литературе. Цитированный выше труд Ломброзо и Лаши вместе с работой Колаянни являются единственными, выясняющими причины политических преступлений. Но Ломброзо слишком мало уделил внимания рассмотрению экономических факторов, a Колаянни почти совсем не представил доказательств своих положений. Впрочем, что касается доказательств, то в данном случае ими не могут быть те статистические данные, которыми Колаянни и мы до сих пор пользовались.

Преступления рассматриваемой нами категории слишком незначительны по своему количеству, чтобы при их изучении можно было воспользоваться статистическим методом. Но метод наблюдения, т. е. исследование в каждом отдельном случае причин государственных преступлений, мятежа, волнений и пр., может и должен быть применен и в данном случае. Такое исследование привело самого Ломброзо и другого сторонника уголовно-антропологической школы Лаши к признанию за бедностью известной доли значения фактора преступности против властей и порядка управления. Но несомненно, что влияние экономических факторов здесь сильнее, чем думают сторонники уголовно-антропологической школы.

С каждым днем растет контраст между богатством и бедностью, увеличивается недовольство бедных классов своим положением и растет вражда пролетариев к тем, кого он считает виновниками своего приниженного положения, кого он называет своими эксплуататорами. Крайнее обострение розни между экономически-обеспеченным классом и другим, ничего кроме рабочих рук не имеющим, но может быть оспариваемо в наше время. На почве этой розни и классовой ненависти совершаются многочисленные преступления. Среди них мы назовем прежде всего анархистские покушения. Уголовные процессы анархистов показали, что исполнителями этих так волновавших общественное мнение покушений были по большей части рабочие, испытавшие на себе все тягости крайней нищеты. Казерио, убийца президента Карио, был бедный итальянец, по профессии булочник. Свое преступление он совершил в то время как был без работы. В одном из своих писем перед казнью он писал: «я хочу объяснить свой поступок… 14 лет от роду я узнал «общественный порядок», которым мы обязаны ничего не делающим, занимающимся потреблением. Все должно принадлежать рабочим. Плотники, каменщики, настроив множество домов, не имеют своего угла, где бы они могли преклонить голову; люди умирают с голоду, a рядом — магазины, переполненные всем необходимым, рядом — тысячи богачей, прожигающих ежедневно тысячи франков…»[365]. Другой известный анархист Равашоль был тоже бедный рабочий; в проекте своей защитительной речи он в ярких красках рисует всю разницу в положений богатых и бедных классов и говорит: «Что должен делать тот, кто, несмотря на труд, все же терпит нужду в необходимом? Если ему придется прекратить работу, он умрет с голода и тогда в утешение трупу бросят несколько жалких слов. Я предоставляю это другим. Я предпочитаю контрабанду, воровство, подделку денег, убийство! Я мог бы просить милостыни, но это позорно и мерзко, и при том Ваши законы делают даже из самой нищеты преступление… Вот почему я совершил деяния, которые мне ставят в вину и которые являются лишь логическим последствием варварского состояния общества… Господа, не преступников надо судить, но уничтожить причины преступлений. Создавая статьи и кодексы, законодатели забыли, что они таким образом борются не с причинами, но лишь со следствиями и потому нисколько не уничтожают преступности… Что же делать? Уничтожить бедность, эту причину преступлений и обеспечит каждому удовлетворение его потребностей»[366]. Те же мысли развивал бельгийский анархист Moineaux во время суда над ним в 1892 г.[367]. Когда председатель суда спросил анархиста Лукени о мотивах его преступления, он отвечал: «Это — бедность». Вальян с 12 лет должен был сам зарабатывать свой хлеб и испытал все тягости нищеты[368]. Во всех этих случаях, как и во многих других, влияние бедности авторов анархистских покушений на рассматриваемые нами преступления выступает выпукло и ярко[369]. Но фактором этих преступлений является не только личная нужда и страдания анархиста, но и нищета и страдания других, за которых он борется.

Анархистские покушения можно назвать восстаниями отдельной личности против установившегося режима. Если эти восстания вызываются, как показывают наблюдения, экономическими причинами, то вне всякого сомнения установлено, что этими же факторами вызываются в большинстве случаев восстания и волнения массовые, поднимаемые целыми группами населения. Таковы, например, рабочие и крестьянские движения. Значение экономических причин в данном случае общепризнано. Россия, особенно за последние годы, дает многочисленные доказательства такого происхождения рабочих волнений и аграрных беспорядков, но эти важные явления русской жизни должны послужить предметом подробного и специального исследования криминалиста социологической школы. К сожалению, в настоящее время трудно и мало доступны для исследования такие наиболее ценные материалы по этому вопросу, как результаты, добытые предварительными и судебными следствиями: почти все эти процессы слушались при закрытых дверях и лишь отрывочные сведения попадали о некоторых из них в иностранную и заграничную русскую печать.

Примечания

1

Мельшин. Из мира отверженных. Т. II. С. 198.

2

Мельшин. Из мира отверженных. Т. II. С. 198.

3

Александров. Три года в одиночной тюрьме. С. 49.

4

См. Мельшин. Из мира отверженных. Т. II. С. 198.

5

Роза Люксембург. Письма из тюрьмы.

6

Либкнехт Карл. Письма. Перев. С. 73.

7

Оскар Уайльд. Пол. собр. соч. Изд. Маркса. Т. II–III. Кн. 5. Письма о тюремной жизни. — С. 295.

8

Новорусский М. В Шлиссельбургской крепости. Былое. 1906. № 10. С. 267.

9

Гершуня. Из недавного прошлого. М.: Земля и Воля, 1917.

10

Ауэр О. С. С. 60.

11

Lombroso C. Kerker-Palimpseste. 1899. Р. 108–109.

12

В фельетоне № 2 «Tam-Tam ballon» напечатано продолжение романа о встрече автора после нескольких лет разлуки с дамой, с которой он «спрягал во всех наклонениях глагол любить». В рубрике «Эхо и толки» передается ироническое сообщение о грязных ушах арестанта, навоз из которых идет на разведение шампиньонов; редакция предупреждает о возможности отравления такими трибами. На второй странице журнала шуточное объявление о предстоящем издании редакцией романа «Любовные похождения Марса», plain de verve и двусмысленное объявление о музее «Felkin», доступ только мужчинам. Аттракционы Большая панорама, содержащая, между прочим, картины: 1) полнолуние, 2) «les gorges de Rhin (rein)» 3) le detroite de la volupte. Под названием басни «Fable-expesse» помещено 6 строк. «Здоровенный тамбур-мажор, утоляя свой голод, закусывал маленькой сардинкой и, ей богу, насытился. Мораль: часто имеешь нужду в меньшем, чем ты сам».

13

Потребность безобидно посмеяться хотя бы друг над другом не умерла и в этом мертвом доме. Так, один из рисунков изображал товарища-узника, отличавшегося своей толщиной и громадным аппетитом: он был представлен за столом, уставленном всякими яствами, с раскрытым ртом, готовым все поглотить. Были тут и чисто тюремные сюжеты, например, появление в тюремной камере смотрителя с жандармами. Под рисунками были иронические подписи.

14

В № 1 «Рассвета» были, между прочим, помещены: художественный рассказ Иванова «Переправа», рассказ из крестьянской жизни; одна из публицистических статей сравнивала промышленное развитие России и Польши.

15

Фигнер В. Н. Запечатленный труд. 2-ой том. 1922. С. 162.

16

Фролов Гр. И. Земля и Воля. 1917. 31 мая. № 21.

17

Виташевский. На Каре, Голос Минувшего. 1914. № 8. С. 117–119.

18

Вороницын. Из мрака каторги. Харьков, 1922. С. 15.

19

Редакция дает два столбца текста: в одном переписаны тюремные правила в прозе, а в другом они изложены в стихах. Мы приводим здесь лишь первую статью правил:

Начальник места заключенья обязан наблюдать за точным исполненьем сих правил и отвечать за все от них отступленья.

Начальник места заключенья

Обязан строго наблюдать

За точным правил исполненьем,

За отступленья ж отвечать.

20

Rauchstein. Die Zeitungen im Gefängniss. Blätter für die Gefängnisskunde 10 Band % Hefc.

21

Revue penitentiaire 4895. Р. 192–193.

22

Rauchstein о. с.

23

Revue penitentiaire 1883. Р. 624–625.

24

Revue penitent 1895. Р. 202–203.

25

Revue penitentiaire 1896. Р. 268–269.

26

Тюрем. Вест. 1906. С. 407–408.

27

Band. P. 296–297.

28

Ibid. P. 293.

29

В эльмирской реформатории главная работа по редакции возложена на одного из заключенных под контролем начальства заведения; в Коакордской редактором состоит священник, а при нем секретарь из числа заключенных.

30

Одна из статей в «Тюремном вестнике» «Тюремные газеты в Америке» (1904 г. № б, 745 стр.) сообщает подробности организации издания одной из наиболее распространенных тюремных газет — «Звезда надежды» (Star of hope). Она выходит два раза в неделю. За четыре месяца в работе по ее изданию приняло участие 3.700 мужчин и женщин, заключенных в различных тюрьмах. В каждой тюрьме имеется свой местный редактор, к которому я поступают статьи и заметки арестантов данной тюрьмы. Что касается содержания статей, то заметно стремление арестантов показать себя с лучшей стороны, что они изменились к лучшему. Заметно было влияние участия в газете на способность излагать свои мысли.

31

Новорусский М. В. Былое. 1909. № 6. 27 апреля.

32

Достоевский. Записки из Мертвого дома. С. 215.

33

Былое. 1918. № 10–11. Это письмо не было переслано по назначению и найдено в архиве после революции.

34

Рябо. Болезни памяти. Перев. Черемшанского. — 1881. С. 102.

35

Вестник Европы. 1909. № 5. С. 121, 126, 127; № 1. С. 201, 204; № 2. С. 637, 638.

36

Поливанов. Алексеевский равелин. С. 79. Морозов. Вестник Европы. 1909. № 5. — С. 120.

37

Гершуни. Из моих воспоминаний. С. 141. Совершенно таково же объяснение Войтинского («Вне жизни»). Описывая чувства свои и товарищей, испытанные ими при виде грозы из окон тюрьмы или при виде принесенной в камеру зеленой травки, он отмечает: «Во всех этих впечатлениях проявляется действие общеизвестного закона контрастов. Днем мы не видим в безоблачном небе ни одной звезды. Но стоит взглянуть на то же небо из глубокого темного колодца, и звезды становятся доступными нашему взгляду.

Так и в обыденной серой жизни, оставленной нами за стенами тюрьмы, мы открываем прекрасные, яркие звезды, лишь только приходится нам взглянуть на эту жизнь сквозь черные квадраты железной решетки. И это нередко зажигает в сердце узника такую жажду жить, такое страстное желание хоть раз еще окунуться в вольную жизнь, что мучительность тюрьмы становится для него невыносимой. С. 201–202.

38

Поливанов. Ук. соч. С. 79.

39

Вестн. Европы. 1909. № 1–2. Письма Морозова дают обильный материал припоминания мельчайших подробностей его детской жизни. Он помнит не только расположение различных деревьев и кустов в саду, но вспоминает и бронзовых жучков на пушистых кустах сирени.

40

Гершуни. Назв. соч. С. 142.

41

Александров. Три года в одиночной тюрьме. С. 51 и 57.

42

Пионтковский А. А. Тюремная реформа в Бельгии // Право и Жизнь. 1923. № 2.

43

Достоевский. Записки из мерт. дома. С. 227.

44

Мелынин. Из мира отверженных. Ч. II. С. 289. См. у него описание переживаний арестантов при побеге товарищей.

45

Примером такого побега из времен недавнего прошлого служит побег Гершуни: он был посажен товарищами в бочку из-под капусты, накрыт пузырем, поверх которого была положена капуста и таким образом спущен в погреб, где был заготовлен подкоп. Удачным для большей части бежавших был побег 13 женщин из Женской Московской тюрьмы. // Каторга и ссылка. Сборник 2-й. 1921.

46

Гершуни. Ук. соч. С. 130.

47

Фроленко. Милость. С. 8.

48

Гершуни. Указ. соч. С. 162.

Новорусский в своих воспоминаниях о пребывании в Шлиссельбургской крепости отмечал чрезвычайную опасность с точки душевного равновесия поощрения и развития «пустого фантазирования», потому что дело легко могло дойти до галлюцинаций, ясновидении, болезненного бреда и, наконец, явного сумасшествия, когда человек уже теряет власть над непокорными и слишком живыми умственными образами. В Шлиссельбурге. Былое. 1906. № 12. С. 219.

49

Фаресов. В одиночном заключении.

50

Александров. Три года в одиночной тюрьме. 1917. С. 50.

51

Фаресов. Назв. соч. С. 113.

52

Фрометт. Тюремная культура. Русская школа 1928 г. № 5–6.

53

Там же.

54

Геккер. Полит, каторга на Каре. Былое. 1906. IX. С. 78.

55

Чудновский. Из дальних лет. Минувш. годы. 1908.

56

См. Труды 1-го Всерос. Съезда Библиот. работн. Красной армии и флота. М., 1922, также Хлебцевич Е. И. Изучение читательских интересов. М., 1923.

57

Нечаев А. П. Психологические основы библиотечного дела. М., 1922.

58

Печать и революция. № 3. 1921.

59

Новорусский. В Шлиссельбурге. Былое. 1906. № 10. С. 265–266.

60

Геккер. Полит. каторга на Каре. Былое. 1906. IX. С. 78.

61

Новорусский. Там же.

62

Осоргин. Картины из тюремн. жизни. Рус. Богат. № 12. 1907. С. 37.

63

Новорусский, там же.

64

Вера Фигнер. Запечатленный труд. II том. 1922. С. 76.

65

Александров. Три года в одиночной тюрьме. С. 113.

66

Louibroso. Les palimpsestes des prisons.

67

При обследований камер смертников в апреле 1917 г. мы получили евангелие с несколькими надписями на нем казненного в 1909 г. Ф. А. Терешкина. «Приговорен к смертной казни Моск. В. О. С. 1909 г. апреля 7-го дня, Ф. А. Терешкин. Самочувствие пока хорошее. Апреля 13-го дня живу в царстве грез. Опускаюсь без сомнения в царство тьмы. Не могу понять себя. Будущее покажет и может быть оправдает мою философию относит. смер. Покончить самому с собой лишен пока возмож. средств. Терешкин». На трех последних страницах слова и ноты гимна «Христу-Спасителю», написанные тою же рукою, но мне неизвестно чьего сочинения.

68

Первый уголовно-антропологический конгресс был в Риме в 1886 г второй в Париже в 1889 г., третий в Брюсселе в 1892 г четвертый в Женеве в 1896 г. и пятый в Амстердаме в 1900 г. Международные конгрессы Союза Криминалистов происходили: первый в Брюсселе в 1889 г., второй в Берне в 1890 г., третий в Христиании в 1891 г четвертый в Париже в 1893 г., пятый в Антверпене в 1894 г., шестой в Линце (Австрия) в 1895 г, седьмой в Лиссабоне в 1897 г., восьмой в Будапеште в 1899 г., девятый в С.-Петербурге в 1902 г. См также труды Congres Internat, de droit compare ä Paris 1900, труды съездов германских юристов (Verhandlungen d. Deutschen Juristentages), труды психологического конгресса в Мюнхене [доклад Листа: Die Strafrechtlicho Zurechnungsfahigkeik напеч. в Zeitschr. für die ges. Strafrechtswiss. 18 B], труды конгрессов dе l’Institut internat. de sociologie и др.

69

Начиная с 1880 г. пересмотрены или изданы новые уложения в следующих государствах: в 1880 г.: 27 апр. в Косторико, 21 июля — Парагвай, 27 авг. — Гондурас, 1881 г.: 1 янв. — Япония, 3 марта — Нидерланды (вошло в силу с 1 сент. 1886 г.), 7 мая воен. уг. ул. в Дании. 7 окт. воен. уг. ул. в Швеции, 19 дек. в С. Сальвадор, 1883 г. 13 ноября в Египте; 1884 г. — 14 июня в Португалии, 20 авг. С. Доминго, 14 сент. Филиппины; 1885 г.: кантон Галлен (в силу с 1 мая 1886 г.) и кант. Солотурн (с 1 июля 1886 г.), 1886 г. переработано уложение в Индии, 1887 г. 1 марта в Аргентинской республике; 1888 г. в Конго; 1889 г.: 1 янв. Уругвай (введено с 18 июля 1890 г.), 19 дек. Финляндия (в силу с 23 апр. 1894 г.); 1890 г. 1 янв. в Италии, 1 окт. Бразилия, 18 окт. Колумбия; 1891 г. Никарагуа, 12 фев. Нейбур (Швейцария); 1894 г. 3 фев. переработано Румынское уг. ул.; 1896 г. 4 марта в Болгарии; 1897 г. 17 мая переработано уголов. улож. в Венесуэле; 1899 г, 15 июня Бельгийское уг. уложение; 1902 г. 22 мая в Норвегии.

Кроме того готовятся новые уголов. кодексы во Франции, Швейцарии, Японии, Боснии, Герцеговипе, Австрии, Италии, Финляндии (воен. уг. ул.); возбужден вопрос о новом кодексе для Германии. См. Лист; d. Lehrb. d. Deuts. Str. § 9 Aufl. 12.

70

В. Д. Спасович: «Новые направления в науке уголовного права». М. 1898, стр. 5.

71

А. Вульферт. Методы, содержание и задачи науки уголовного права. Вступит. лекции в Демидовском юридич. лицее. Яр. 1891. 2. стр.

72

Alfredo Frassati: Lo sperimentalismo nel diritto penale. Torino 1892. Albert Desjardins: La methode experimentale appliquee au droit criminel en Italie. Paris 1892. Vargha: Die Abschaffung des Strafknechtschaft. 1896. II kap. Die naturwissenschaftl. Methode des Kriminologie. A. Вульферт: Методы, содержание и задачи науки уг. пр. Яр. 1891.

73

Maurіce Deslandres: La crise de la science politique et le probleme de la methode. Paris 1902. См. также критику юридического метода: Н. Новгородцев. Государство и право. Вопросы Филос. и Псих. 1904 г. B. Г. Камбуров Юридический метод в государствоведении, Жур. Мин. Юст. 1903 г. № 7. Picard. Le droit pur. Brux. 99, X.me. partie: Methodologie juridiquo. Живаго: Вопросы жизни и формализм в науке государственного права. Научное слова 1903 № Х. Laband; Das Staatrecht des Deutchen Recht. Тюбенген 1876.

74

Новгородцев: Государство и право. Вопросы Фил. и Психол. 1904 г. 101 ст.

75

В. Д. Набоков: Содержание и метод науки уголовного права в «Сборнике статей по уголовному праву» С.-Пб. 1904 г. стр. 6.

76

Д. С. Милль: Система Логики. Перев. под ред. В. И. Ивановского. М. 1899 г. 712 стр.; Минто: Дедуктивная и Индуктивная логика. Перев. С. А. Котляревского М. 1896.

77

Дюркгейм: Метод социологии. Пер. с фр. Киев 1899, 118–119 стр.

78

Lombroso: L’anthropologie criminello et ses recents progres русск. пер. Раппорта: новейшие успехи науки о преступнике С.-Пб. 1892 г. стр. 20–21.

79

Lucchini: Le droit penal et les nouvellos theories. Paris 1892, 34 стр.

80

Опыты эти состояли в следующем: в 1880 г. доктор Вей, ныне умерший, выбрал среди арестантов 12 человек, приговоренных за кражи, поджоги, грабежи, изнасилование, нанесение ран и др. преступления в (общей сложности к 85 годам заключения (от 5 до 20 лет). Ко всем этим субъектам д-р Вей применил так называемое физическою лечение, состоящее в купанье, массаже, гимнастике и улучшенном питании. Они были освобождены от работ. Результаты такого лечения сказались не только в физическом, но и нравственном отношении (подробности см. «Право» № 50 1902 г. М. Гернет: Американские реформатории.

81

Так и сам Ломброзо и один из его первых по времени критиков Lucchini заявляли о своем отвращении к теориям эклектизма: Lucchini в предисловии к своей работе Le droit penal et les nouvelles theories. P. 1892 заявлял, что он «надеется не быть включенным в категорию эклектиков, которые, поместившись между старым и новым, прошлым и будущим и являясь ни рыбой ни мясом, представляют переход между двумя противоположными крайностями» (стр. 3). Еще сильнее выразился Ломброзо, назвавший эклектиков губками, все впитывающими и ничего не отвергающими, но они и но встречают ни с чьей стороны критики и обречены на медленное забвение (Ломброзо. Новейшие успехи угол. антроп. стр. 37).

82

Таковы, например, работы о смертной казни, о ссылке. См. Таганцева, лекции по рус. угол. пр. IV вып. 1892 г. Berner: ueber die Todesstrafe. 1863 и мн. др.

83

Н. Н. П-ский: к вопросу об объеме науки уголовного права. М. 1902 стр. 11.

84

См. Hans Gross: Aufgabe und Ziele der Kriminalistik. (Schweizeriche Zeitschr. f. Strafr. 10 B. 269 s.). Alimena Bernardino: Lo studio del diritto penale nelle condizioni presenti del sapere (Estratti della Rivista di Dirritto penale e Sociol. crim.), Pisa 1000. Alimena: Naturalismo critico e diritto penale. Riv, di Discip. Carcer. 1891, 614–626 p.p.

85

Если между криминалистами классической школы иногда и возникали разногласия следует ли включать тот или другой вопрос в науку уголовного права, то во всяком случае не возникало сомнений в уместности лить юридического изучения преступления и наказания. Так, например, если Шютце настаивает на исключении из науки уголовного права вопроса об основаниях уголовной кары, то лишь потому, что, по его мнению, такой вопрос выходит за пределы юридического изучения единственно по общему признанию классиков правильного в область философии права (Schutze Lehrbuch d. Deutschen Strafrechts. 1874. 37 s.).

86

М. В. Духовской: «Задачи науки уголов. права» (Времен. Дем. Юр. Лиц. IV 1873). Фойницкий: «Уголовное право, его предмет, его задача.» Суд. жур. 1873 г. Сергеевский: Преступление и наказание как предмет юридической науки. Юрид. Вест. 1879 № 12. Sergievsky: Das Verbrechen u. die Strafe als Gegenstand der Rechtswissenschaft Zeitsch. f. d. g. Str. I. B. и пр.

87

Временник. Демидовского Юридич. Лицея кн. IV, 1873 г. стр. 223, 226, 233, 261. Задачи науки уг. пр. М. В. Духовской. Эти научные взгляды были высказаны проф. Духовским еще до возникновения уголовно-антропологической школы. Таковы же были положения, заявленные несколько лет спустя итальянским криминалистам Ферри с тою лишь разницею, что М. В. Духовской не умалял значения юридического элемента, a Ферри уделил ему очень небольшую долю внимания и отнесся к нему в некоторых случаях более чем скептично. Но в то время как проф. Духовской не привел в исполнение своей программы, Ферри провел свою в труде «La Sociologie criminelle»: здесь было отведено место учению о причинах преступности, о самом преступнике и о средствах борьбы с преступностью путем реформ политического, экономического и юридического характера. Почти такова же программа труда другого итальянского криминалиста Гарофало (La criminologie), разошедшегося с Ферри в вопросе о социальных факторах преступности и о значении борьбы с преступлением путем реформ широко общественного характера. Третий итальянский криминалист Колаянни, отстаивающий вместе с цитированными выше криминалистами необходимость создания одной науки, которая изучала бы преступление с юридической, антропологической и социологической точки зрения и одновременно с этим учила бы о средствах широкого предупреждения преступления, дал образчик такого труда в своей «La Sociologia Criminale». Как и Ферри он назвал новую науку уголовной социологией к ее компетенции им отнесены следующие отделы: 1) развитие и этиология преступления: 2) борьба с преступлением путем предупреждения (общественная гигиена — Igiene sociale) и при помощи репрессии или уголовного права (Diritto penale) и 3) история преступности в связи с констатированием значения предупредительных и репрессивных мер борьбы с преступлениями (Napoleone Colajanni: La Sociologia Criminale 1889 I v. § 6–7).

88

Кистяковский: Киев. Унив. Изв. 1874 г. декаб. кн.; Сергеевский: Юр. В. 79. № 12; Таганцев: «Право» 1901 г. № 51.

89

Н. Н. И-ский: К вопросу об объеме науки уголовного права. М. 1902 стр. 17 основательно замечает: «внесение в уголовное право социологического исследования преступности дает как нельзя более подходящий ключ в оценке действующего права. Ведь не даром же проф. Сергеевский, побивая самого себя в своей актовой речи: «Основные вопросы наказания в новейшей литературе», говорит, что в пестром калейдоскопе разом нахлынувших в последние годы новых понятий, учений и слов, заключается источник мудрости и света. Что же это был бы за свет, если бы при его помощи нельзя было осветить всех прорех и темных на фоне современных нам условных законодательств».

90

H. C. Таганцев: «Предмет науки уголовного права»: пересмотр всего учения о вменяемости и создание новой формулы вменения, переходящей уже и в законодательства, своеобразная постановка учения о повторяемости преступления и его наказуемости, наконец, все изменения системы карательных мер и порядка отбытия наказания, в значительной степени обязаны своим возникновением социологическому изучению преступления. Наконец, изучение социологическою школою условий, воздействующих или ограничивающих развитие преступности населения, оживотворяющих или погасающих наклонность к преступлению в данную эпоху, в данной среде, дало основание более разумной постановке уголовной гигиены, если можно так выразиться. (Право № 51, 1901 г.).

91

Liszt: Der Einfluss der Kriminal-sociologischen und Kriminal-anthropologischen Studien auf die juristischen Grundbegriffe des Strafrechts (Mittheil, d. Intern. Krimin. Ver. IV B., 125–143 s.s.).

92

«Die Kriminal-Anthropologie ist die Wissenschaft, welche die Kriminalität, als eine naturnothwendige Form der Lebensbethatigung der Individuen und socialen Gruppen aus den die Menschennatur beherrschenden Gesetzen zu verstehen sucht» (Vargha: op. c. 173 s.).

93

Такое расширение содержания уголовного права совершается не только в науке, но и в законодательстве. Vargha указывает на проект Швейцарского уложения, в котором одна из глав носит не старое всюду употреблявшееся название — «о наказаниях»: «Von den Strafen», но «Von den Strafen und Sicherungsmassregeln» (ibid, 188 s.).

94

Взгляды Листа и Варга разделяют в данном случае Принс, Ван Гамель Ничефоро, Корневале, Чубинский, Пионктовский и др.

95

Таковы работы Prins: Science penale et droit positif 1899. Vargha: Die Abschaffung der Strafknechtsschaft. Ferri: La Sociologie Criminelli. Garofalo La Criminologie и др.

96

«Этиология есть учение о причинах, a потому криминальная этиология есть учение о причинах преступности» (345, 347 s.s. Kriminal-Ätiologie von prof. Van Hamel Zeit. f. d. g. Str. 21 B. 1900). Colajanni: La sociologia criminale I v. 1889. 40 p.

97

Kausale, naturwissenschaftliche Lehre vom Verbrechen kann mit dem Ausdrurk «Kriminologie» bezeichnet werden (v. Liszt: Lehrb. d. Deut. Str. 13 Aufl. 70 s.).

98

Д. С. Милль: Система логики силлогистической и индуктивной. Перев. под ред. В. И. Ивановского М. 1899 стр. 266.

99

Romagnosi: Genesi del diritto penale. Firenze. Quinta edizione. 1834, § 1021 «le cause piu communi e costanti dei delitti si ridukono alle quatro segenti: I) Al difetto di susistenza; II) al difetto di educazione; III) al difetto di vigilanza; IV) al difetto di giustizia.

100

Ferri: Studi sulla criminalita in Francia; автор ограничивается здесь перечислением факторов различных категорий; из них антропологические факторы: возраст, пол, гражданское состояние, профессия, жилище, общественные массы, степень образования и воспитания, органическая и физическая конституция преступника; физические: раса, климат, строение почвы и степень ее плодородия, денное и ночное время, времена года, годовая температура, социальные факторы: увеличение и уменьшение народонаселения, эмиграция, общественное мнение, обычаи и религия, семейный строй, положение политическое, финансовое, коммерческое, производство промышленное и земледельческое, административное устройство, общественная безопасность, общественное образование и воспитание, общественная благотворительность; законодательство (р. 18 Studi sulla criminalita ed altri saggi 1901).

101

Ferri: 1a sociologie criminelle 1893 г. 150.

102

Topinard: Criminologie. et anthropologie. 490–491 p.p.

103

Colajanni: La sociologia criminale II,v. § 80.

104

Таково же определение проф. Фойницкого, называющего социальными причинами общественные влияния, лежащие в организации общественного строя и в отношении его к личности, воздействии, оказываемом обществом и государством на личность путем разнообразных мер и учреждений, споспешествующих ее нормальному существованию или затрудняющих его. (Фойницкий: «Факторы преступности» Север. Вест. 1893 г. кн. 10 стр. 112).

105

Van Kan: Les causes economiques de la criminalite 1903 p. 12. Colajanni: La sociologia criminale. Catania 1889 II v. 34–43 p.p. 461 p.

106

Massenet [Quelques causes sociales du crime, Lyon. 1893. These doctor.], принимая три указанные группы факторов, делит социальные причины на четыре группы: 1) факторы интеллектуального порядка (философия, религия, внушение), 2) факторы эстетического порядка (искусства, литература); 3) факторы промышленного порядка (экономического): нищета, алкоголизм, воспитание и пр.; 4) факторы морального порядка: наказуемость (цитировано по ук. соч. Van Kan’a стр. 168). Недостатки этой классификации очевидны: так, воспитание не может быть названо фактором промышленного порядка; непонятно также, почему наказуемость — фактор морального порядка, а религия — интеллектуального.

107

См. Revue Penitent. № 4–1003. Bernard: Les facteurs sociaux de la criminalite. Лист: Обществ. факторы преступности. Перев. с нем. Журн. Мин. Юст. № 2–1903 г.

108

Часть этой главы пашей работы была напечатана нами в «Научном Слове» № 1 за 1904 г.

109

Marche de la criminalite en France 1825–1880 (Revue Scientif. 1881 № 22).

110

Prins: Science penale et droit positif. 1899 стр. 20.

111

Congres Internat, d’antrop. crimin. Compte rendu de la V session tonu a Amsterdam 9–14 sept. 1901. Hector Denis: «Le socialisme et les causes economiques et sociales du crime».

112

De optimo Reipublicae statu, deque nova Insula Utopia. Van Kan в историческом введении к своей работе «Les causes economiques de la criminalite, Paris. 1903» приводит выдержки о зависимости преступности от бедности, взятые им из произведений Платона, Аристотеля, Горация и др. древних писателей, a также из трудов отцов церкви, но эти отдельные и короткие фразы (на 20 страницах более чем из 50 писателей) не являются характерными для названных авторов, a потому мы и не считаем нужным заходить так далеко, как это сделал Van Kan.

113

Si quidem cum pessime sinitis educari et mores paulatim ab teneris annis corrumpi, puniendos videlicet turn demum, cum ea flagitia viri dessignent, quorum spem de se perpetuam a pueritia usque praebuerant: quid aliud quaeso quam facitis fures et eidem pleotitis. Thomas Morus «Utopia», herausgeben von Michels u. Ziegler. 1895, 21 стр.

114

Сам Морус, однако, оставил это наказание в своей Утопии за некоторые из преступлений, например, за повторное прелюбодеяние, за незаконные сходки. Главное место в его карательной системе занимает уголовное рабство: преступники получают все необходимое для жизни: они работают на общество и им содержатся. В некоторых случаях они работают и на частных лиц за плату меньшую обычной заработной платы; они отрабатывают стоимость данного им платья, всего их содержания; часть их заработка идет в государственную казну. На рабов возложена между прочим обязанность по убою скота; труд мясников запрещен гражданам Утопии из опасения, что пролитие крови животных убьет в них чувство сострадания и разовьет опасную грубость нравов. T. Morus. Deutsch von H. Kothe. 27–29, 76 s. s.

115

См. Вечная Утопия A. Кирхенгейма. Спб. 1901 г., 71–86 стр.

116

Jean Meslier «Le testament» Amsterdam 1864, I–III v. v.

117

Ibid. II т. 215 стр.

118

Ibid. II т. 208.

119

Mantesquieu: Esprit des lois 1748. Ocuvres completes de Montesquien. Paris, 1892, l v. 382 p. cm. M. П. Чубинского «Очерки угол. политики» стр. 236–246. В этом труде проф. Чубинского — много ценного материала по интересующему нас вопросу о факторах преступности.

120

А. С. Алексеев: Политическая доктрина Ж. Ж. Руссо в ее отношении к учению Монтескье о равновесии властей и в освещении одного из ее новейших истолкователей. Вест. Права 1905 г. № 2, 58 стр. См. Руссо. Du Contrat social 1760. A. C. Алексеева. Этюды o Pycco. I–II г. Москва 1887 г., особенно т. II 73–85 стр.

121

Beccaria: Dei delitti e delle pene 1764, рус. перевод С. Зарудного: Беккария о преступлениях и наказаниях и русское законодательство. Спб. 1879. Подробно у М. П. Чубинского ук. соч. 254–269 стр.

122

Зарудный, стр. 119.

123

Там же 139.

124

Там же 140.

125

См. Чубинский: ук. соч. стр. 340–345. Bentham: Traites de legislation civile et penale, 1802. Theorie des peines et recompenses, 1811.

126

Bibliotheque philosophique du legislateur, du politique, du jurisconsulte. Berlin MDCCLXXXII. В VI кв. напечатана работа Brissot de Warville: Moyens de prevenire les crimes en France, в IX перевод выдержек из Утопии Т. Моруса по вопросам о борьбе с преступностью, в VII т. — работа Petion o средствах предупреждения детоубийства. Из перечня этих работ уже можно видеть какое большое значение придавал издатель Віbl. philos. вопросам о предупреждении преступлений.

127

Brissot,de Warville «Sur le droit de propriete et sur le vol» (Bibl. philos. 1782. VI v. 334 p.).

128

Ibid 338 p.

129

Theorie des lois criminelles. Neuchatel MDCCLXXXI, 1–2 v. v. В этой работе автор задался целью написать план кодекса, годного для всех народов и полагал достаточным для достижения этой цели следовать тому, что диктует разум: «pour attendre ce but c’est la raison seule quil faut ecouter» 11 p. Многие из выводов автора, бывшие парадоксальными для его времени, остаются такими и для наших дней, но некоторые из его положений вошли в современные кодексы (например, исключение из числа преступлений скотоложства и адюльтера).

130

Anton Menger: Le droit au produit integral du travail (traduction Paris. 1900) p. 58. Работа Godvin’a: Enquiri concerning political justice London. 1796.

131

Полное заглавие: Plan de legislation criminelle, ouvrage dans lequel on traite des delits et des peines, de la force des preuves et des presomptions, et de la maniere d’aquerir ces preuves et ces presomptions durant l’instriction de la procedure de maniere a ne blesser ni la justice, ni la liberte, et ä, concilier la douceur avec la certitude des chätiments et l’humanite avec la sürete de la societe civille par M. Marat. Paris 1790.

См. также Günther: Jan Paul Marat, der «Ami du peuple» als Kriminalist (Gerichtsaall 1902, 61 B. 161–252 s.s. u. 321–388 s.s.). Из предисловия к работе Марата видно, что она была представлена автором в 1778 г. одному Швейцарскому обществу, пожелавшему иметь план уголовного кодекса; издана впервые в Nenchatel в 1780 г. см. Thonissen Melanges d’histoire de droit et de l’economie politique. Louvain. 1873: «Marat jurisconsulte».

132

Suis je coupable? je l’ignore; mais ce que je n’ignore рал c’cst que je n’ai rien fait que je n’ai du faire. Le soin de sa propre conservatlon est le premier des devoirs de l’homme… qui vole pour vivre, tant qu’il ne peut faire autrement, ne fäit qu’user de ses droits. Vous m’imputer d’avoir trouble l’ordre de la societe. He, que m’importe cet ordre pretendu qui toujours me fut si funeste (19).

133

Ibid. 65 p.

134

Examen impartial des nouvelles vues de M. K. Owen et de ses etablissements etc. par Macnab. Paris 1821.

135

Гобсон: Проблемы бедности и безработицы. Перев. Зака и Франка. Спб. 1900 г. 164 стр.

136

Macnab., op. cit., 77–78

137

«Ралахаинский эксперимент», статья С. Булгакова в «Мире Бож.» 1900 г. № 2, стр. 218–233.

138

Ibid., 229 стр.

139

Ibid., 232 стр.

140

«Doctrine de Saint-Simon». Exposition premiere, annee 1829. Secondo Edition. Paris, 1830.

141

Sebastien Charlety «Histoire de saintisimontsmo» (1825–1864), 1896, 69 p.

142

«Doctrino du Saint-Simon». Exposition, p. 309, 314.

143

Ibid., 316 p.

144

Seb. Charlety, ук. соч., стр. 70.

145

Ch. Fourier. «Oeuvres completes». 2 edit. Paris, 1841. Pellarin: Fourier, sa vie et sa theorie 4 edit. 1850.

146

Victor Considerant: «Exposition abregee du systöme phalansterien de Fourier». 3 edit. Paris, 1845. 27–28 pp.

147

Ha этой же заглавной странице мы читаем: «главное право — жить; главная обязанность — трудиться. Равенство. Свобода. Избирательное начало и проч.».

148

Cabet: «Voyage en Icarie». 1845, pace, II.

149

Кабэ приводит образчик приговора икарийского суда. Этот приговор выявляет взгляды автора на недостатки современного ему судопроизводства и не лишен интереса. Мы приводим его. «Докладчик цензурного комитета (Comite de censure) докладывает, что T., уже раз осужденный собранием за проступок, в котором он сознался и о котором донес Д., обвинил последнего в его отсутствие в том, что он донес на него по злости. Такое обвинение было бы позорно для Д., если было бы справедливо. Но собрание может припомнить поведение Д., никто не обвинял его тогда в донесении по злости, и потому обвинение T кажется ложным и клеветническим». Докладчик вызывает затем обвинителя и свидетелей, и они подтверждают обвинение. Обвиняемый признается в клевете и высказывает свое сожаление. Многие присутствующие принимают участие в защите обвиняемого, не оправдывая его, однако, вполне. По окончании прений председатель ставит вопрос о виновности Т. в клевете, и собрание отвечает единогласно «да» и большинство голосов признает наличность смягчающих вину обстоятельств. Докладчик и два члена комитета определяют в виде наказания публикацию отчета о заседании суда в газете без упоминания фамилии. Это предложение и принято собранием» (стр. 132–133).

Кабэ удалось привести свои утопические мечтания в действительность и основать колонию в Техасе, a потом в Иллинойсе, но они вполне разрушились еще при его жизни и «от всего этого обширного идейного замысла осталось в настоящее время не более какой-нибудь дюжины домиков, — небольшая деревенька Икария в штате Иова (Кирхенгейм ук. соч.262 стр.).

150

Prondhon: De la justice dans la Revolution et dans l’Eglise. О Прудоне см. Чубинский: Очерки угол. полит. 451–452 стр., van Kau.: lys causes econ. 213–215.

151

Работы: Ducpetiaux: l) De la peine de mort. Brux. 1827; 2) De la justice de rapression et particulierement de l’inutilite et des effets pernicieux de la peine de mort 1827; 3) De moyens de soulager et de prevenir l’indigence et d’eteindre la mendicite 1832; 4) Rapport sur l’etat des prisons en Belgique 1833 и др.

152

Указ. соч. стр. 38.

153

Ducpetiaux: les moyons de soulager et de prevenir l'іndigence p. 29–30.

154

Quetlet: Recherches statistiques sur le royaume des Pays Bas. Bruxelles 1829.

155

Кетле: Человек и развитие его способностей Спб. 1865 г. 7–8 стр.

156

Je nomme «peuchant au crime» la probabilite plus ou moins grande de commetre im crime (Quetelet: Phisique sociale 1869).

157

Ibid 278 p. II v.

158

Guerry: Essai surla statistique morale de la France 1833. A. M. Guerry: Statistique morale de l’Angleterre comparee avec la statistique morale de la France d’apres les comptes de l’administratioin de la justice criminelle en Angleterre et en France etc. Paris. 1864.

159

Romagnosi: Genosi del diritto penale. Firenze. Quinta edizione 1834 § 1021.

160

Fayet: sur le progres de la criminalite en France, Jour. des economistes 1846 janvier. Guillard Elements de statistique humaine Paris 1855. Неклюдов: Уголовно-статист. этюды С-Пб. 1865. и пр.

161

Fornasari di Verce: La criminalita e le vicende economiche d’Italia. Torino 1894 p. V.

162

«On n’ecrit pas des ouvrages pour demontrer que le soleil nous eclaire» говорил тогда Ломброзо, указывая на несомненное влияние общественной среды (318 p. Actos du 2-me congres Int. d’anthr. crim, Paris, 1890).

163

C. Lombroso: L’uomo delinquente in rapporlo all’ antropologia, gurisprudenza e alle discipline carcerarie. Koma 1878–252, 257, 260 pp.

164

C. Lombroso: L’ Uomo delinquente in rapporto all’ antropologia, alla gurisprudenza ed alla psichiatria. Quinta edizione, Volume terzo, Torino, 1897. Есть немецкое издание: Hans Kurella und Jenitsch: die Ursachen u. Bekampfung des Verbrehens. Berl. 1902. Часть 3-го тома переведена на русский язык: «Преступление» перев. Гордона СПБ. 1900.

165

Archivio di Psich. i Scienze Penali 1880 «Dei sustitutivi penali». Annali di statistica Eoma 1881 Serie 2, vol. 21.

166

Studi sulla criminalita p. 35.

167

«Cio serve di risposta… a quelli ehe in Italia ed in Francia rimproverarano alla scuola criminale positiva di preocuperarsi esculisivamente dei fattori antropologici del delitto, transcurandole le cause sociali» (ibid. 19 p. nota).

168

Первое издание 1881 г. — Bologna (150 стр.) Об уголовно-антропологической теории Ферри см. Вульферт: Антрополого-позитивная школа уголовного права в Италии. 1 вып. 1887, 152–370 стр.

169

Ferri. Sociologia criminale 1900 г. 394–462 p.p.

170

Ibid 426 p.

171

Ibid 430 p.

172

Ibid 430–436 p.

173

Ibid 437–445 p.

174

Ferri: Sur la valeur relative des conditions individuelles, phisiques et sociales qui determinent le crime. Actes du 2 congres Internat, d’antlirop. crimin. p.p. 42–48.

175

«De sorte que, microbe et bouillin, cöte biologique et cöte sociale, sorit les deux aspects fondamentaux de la criminalite, et completent, comme. je le disais, les donnees essentielles de l’anthr. criminelle» (ibid. 174).

176

Actes de 1-er Congres Int. d’anthr. crim. p. 171.

О преступности в социалистическом строе см. Ferri: socialisme et science positive Paris 1896, 195–200 p. итальян. изд. 1894 г. p.p. 40–42, также Ferri: Socialismo e Criminalita Torino 1883. A. Menger: Letat Socialiste. Paris. 1904, 208–216 p. Rostand: Criminalite et.Socialisme Paris. Colajanni: Socialismo e criminalita. Rivista Popolare di politica, lettere e scienze sociali № l, 2, 4–904. De Felice: Principii di Social. crim. 1902, Socialismo e la delinquenza (124–137).

177

Neue Zeit XIV, 355 s, Ferri: Kriminalle Antliropologie und Socialismus. Rosenfeld приписывал это развитие научных взглядов Ферри влиянию на него соуиологической школы (Rosenfeld: Die dritte Schule Mitt. d. kr. Ver. 1894).

178

Garofalo, baron: La criminologie. Paris. 1895. Первое итальянское издание 1885 года: La Criminologia. О Гарофаго см. Вульферт: Антрополого-позитивная школа угол. права в Италии, вып. I, 1887, 371–500 стр.

179

Garofalo: La Criminologie. 1895, 171–193 p.p.

180

De l’influence des conditions meteoriques et economiques surla criminalite en Italie (Actes de premier congres international d’anthropologie criminelle. Rome, novembre 1885. 295–301 p.p.).

181

Rossi затрудняется объяснить причину этого обратного влияния и высказывает два предположения: «peut — etre les.variations des prix du ble sont elles eu connexite avec celles du prix du vin; peut — etre une nourriture plus substantielle en gtngre-t-elle les rixes». Op. c. 229 p.

182

Этот последний вывод Rossi относится лишь к Риму.

183

См. защиту этого же положения у Д. А. Дриля. Actes du III, Congr. Inter. d’anthr. crim. 1893, 37–40, 344 p.

184

Turati: Il delitto e questione sociale Milano. 1883.

185

Turati: Указ. соч. 12 стр.

186

Turati ук. соч. 74 стр. Romagniosi Genesi del diritto penale.

187

Ibid. 62 стр.

188

Il tributo criminoso e u privilegio quasi osclusivo d’una classo sociale (42 p.).

189

La questione penale e anzitutto e radicalmente una questione di transformazione sociale 65 p.

190

Da inclole perversa e da passione improvisa 126 стр.

191

Ibid 127 стр.

192

Die Kriminal-Soziologische Schule als Kumpferin für die Interessen der herrschenden Klassen. Von M. Sursky. «Die Neue Zeit» № 47 и 48 1903–04.

193

Vaccaro M. Angelo: Genesi e funzione delle leggi penali. Roma, 1889, p. 77. О Vaccaro см. Макс. Ковалевского: Современные социологи 1903 г. VIII глава и Colajanni: La Sociologia Criminale l v. 1889 § 61.

194

В правление, Нерона некто Pedonio был убит своим рабом за постыдное покушение на его честь. Четыреста рабов Педония, жившие при нем, подлежали смертной казни. Мысль, что столько невинных должны погибнуть волновала плебс и даже в сенате было некоторое течение против такой жестокости. Но Кай Кассии, указывая на закон и обычай и на publica utilitas — общее благо, требовал казни, и 400 рабов были казнены. Vaccaro o. c. VI.cap.: Funzione della giustizia punitiva sotto il regime della schiavitu.

195

Vaccaro: о. с. VII сар.: Funzione della guistizia punitiva sotto il regime delle caste.

196

Sursky приводит интересную таблицу с числами ежегодных убийств [Mord, Totschlag, Fahrlässige Tötung] и с числом несчастных смертных случаев застрахованных рабочих.

197

Sursky: o. с. 648 р.

198

В виде особенно яркого примера можно указать на охрану Германским Уголовным Уложением жизни и здоровья рабочих во время их работы: за нарушение фабрикантом и работодателем распоряжений и предписаний правительства, изданных для защиты рабочих, приказчиков и торговых учеников против опасности жизни и здоровью, закон назначает лишь денежный штраф до 300 марок [Strafgesetzbuch f. das Deutsche Reich. Anhang. Reichszerbeordnung § 147], но рабочий, ученик и вообще служащий в предприятии за сообщение другому лицу деловых тайн и секретов предприятия подлежит денежному штрафу до 3000 марок или тюремному заключению до 1 года. Кроме того в пользу потерпевшего фабриканта может быть присужден денежный штраф до 10000 марок [см. у Листа: Учебник уголовного права. Особенная часть. Пер. Ельяшевича М. 1905 г. 128–129 стр.]. Менгер указывает, что могущество владеющих классов в нашем обществе проявляется особенно ярко, когда сравнивают наказания за тяжкие преступления против личности и против собственности. Так, по Германскому Уложению, за легкие раны и удары преследование начинается лишь по частной жалобе и максимальное наказание–3 года тюрьмы или штраф до 1000 марок (§ 223 и 223 St. G. B.), a простое воровство, наоборот, всегда преследуется ex officio и наказание может достичь 5 летнего тюремного заключения (§ 242 St. G. B); тяжелые раны влекут наказание до 5 лет каторжной тюрьмы и не ниже 1 года обыкновенного тюремного заключения (§ 224 St. G. B.), a квалифицированное воровство — до 10 лет каторжной тюрьмы и не ниже 3 лет тюремного заключения. [Menger: L'etat socialiste Paris. 904. 213–214 рр.]

199

См. у нас Гл. 1.

200

Такие попытки сделали, между прочим, последователи социологической школы; см. у Hamon: Determinisme et respousabilite. Paris 1898 (есть рус. пер. Детерминизм и вменяемость. А Амона, под ред. проф. Жижиленко. C.-Пб. 1905 г.).

201

«Экономическое положение, благоприятный или неблагоприятный вид которого прежде всего теперь принимается в соображение в вопросе о развитии преступности, есть общее состояние рабочих классов, их положение не только в финансовом, но и в физическом, духовном, нравственном и политическом отношениях. Неспособность к работе вследствие возраста, болезни, инвалидности; безработица по своей вине или без вины; заработная плата и рабочее время, не обеспечивающие ни сохранения силы, ни дальнейшего развития индивидуума: устройство помещения которое губит не только здоровье членов семьи, но и нравственность их, как вследствие бесчинства молодых рабочих и работниц, приходящих на ночлег, так и вследствие тесного сожития взрослых детей между собою и с родителями; условия работы, которые вместе с семейной жизнью уничтожают важнейшее основание всего нашего современного общественного строя, — эти и подобные им другие обстоятельства составляют, по моему убеждению важнейшую группу неблагоприятно влияющих на преступность факторов. Отсюда видно, что спокойная и твердо преследующая свою цель поднятия положения рабочего класса социальная политика является в то же время наилучшей и наиболее действительной уголовной политикой». С этими словами Листа, сказанными в его лекции: «Преступление, как социальное патологическое явление» (Перев. 1904 г. стр. 13. Liszt. Das Verbrechen als sozialpathologische Erscheinung. 1899. 21 S.) соглашаются и криминалисты-социалисты. Положение рабочего класса и связь его с преступностью не раз привлекали к себе внимание Листа, хотя подробно он не останавливался на этом вопросе. Так, в указанной лекции он высказал мысль «причинной зависимости между возрастанием числа малолетних рабочих на фабриках и ростом числа юных преступников (стр. 12). В этом же смысле высказался он в своей лекции в Будапеште «Strafrecht der Zukunft» (Budapest, 1892, 34 s.) и в статье «Die Aufgaben und Methode der Strafrechtswissenschaft», где он указывал на значение для преступности жилищного вопроса (Zeitschr. f. d, ges. Strafrechtswis. XX B. 171 s.).

202

Последствиями контраста между богатством и пауперизмом Принс («Преступность и общество») считает развитие в низших слоях общества алчности, ненависти и зависти, a в высших эгоизма, равнодушия и безнравственности. «В низших слоях, говорит автор, где кишат несчастные, нарождаются голодные преступники, снедаемые отчаянием и ненавистью, создаются алкоголики, всякие нарушители порядка, бродяги, ненавистники работы и мономаны, действующие по указаниям своего развинченного организма. Здесь можно встретить всех тех, кто не щадит ни чужой собственности, ни жизни, ни чести, ни нравственности, так как все это блага, не имеющие для них никакой цены, никакого смысла. Наоборот, в высших слоях общества можно встретить людей, изнемогающих под тяжестью своего богатства и могущества, субъектов с расстроенными нервами, виверов и кутил, влачащих свое бесполезное существование с характером паразитизма, — все типы подобно неврастеникам низших классов, несомненно приближающиеся к вырождающимся, нравственно помешанным и преступникам». (Ук. соч. стр. 22). Особенное значение придает Принс труду и, сочувственно цитируя Руссо, Мирабо, Луи Блава и некоторых других, считавших праздность преступлением, полагает, что бездельничанье делает человека эгоистичным, подлым, жестоким и неспособным отличать добро от зла (там же стр. 22). См. также; Prins: Criminalite et repression 13 p.

203

Полемику противников и защитников Союза см. у Lilienfeld: «Die Intern. Kriminalistische Vereinigung und ihre Zielpuncte» (Zeitschr. für die ges, Straf. 14 Band, 686–704); Rolin: l'ünion Internat, de droit penal, ses bases, ses travaux et les novateurs du droit penal (Revue de droit Internat, et de legislation coniparee XXII, 1890, 195–249; Lucchini: Rivista penale, XXIX vol. 299: Lucchini: Le droit penal et les nouvelles theories. Paris, 1892, 3–4 pp.; Stenglein: Gerichtsaal 49 B., 139–156 Ss.; Stoss und Lisst: Die Intern. Krimin. Verein, u. ihre Zielpunkte (Zeitschr. für d. g. Straft. 14 B., 611–622 Ss).

204

В программу международных съездов Союза до сих пор не был включаем ни один вопрос, относящийся к учению о факторах преступности. Лишь на лиссабонском конгрессе в 1897 г. был непосредственно затронут вопрос о факторах преступности речью Rene Worms: «L’ecole et le crime» и в 1902 году на С.-Петербургском конгрессе была произнесена речь Листом «Les facteurs sociaux de la criminalite». Программные же вопросы в большинстве случаев стояли, по выражению самого Листа, на нейтральной почве; таковы были вопросы: «о краткосрочном заключении», «о денежных штрафах», «о вознаграждении потерпевших от преступления», «об организации статистики рецидива», «каким образом возможно достичь при лишении, свободы, особенно краткосрочном, наибольших результатов?» «о нарушениях, их определении и репрессии», «о ссылке», «о влиянии старческого возраста на уголовную ответственность» и др. Bulletin du l’Union Intern, du droit penal 1890 и след.

205

List: Les facteurs sociaux de la criminalite (Bul. dell’Union 11 v.).

206

Кроме этой «секции социальных реформ» Weinrich предлагал две другие «юридическую секцию» и «статистическую»; первая должна была изучат уголовные законодательства, пенитенциарный режим и т. н. «статистическая» секция — изучать результаты, достигнутые в борьбе с преступностью. (Bullet, de l’Union Intern, du droit penal 6 vol. 407–408 p.p.).

207

Так Felice: Principii di sociologia criminale. Milano, 1902, в главе: «Il socialismo e la delinquenza» набрасывает картину современного строя и противополагает ему социализацию производства, которая приведет к победе над преступностью: с уничтожением рабства, говорит автор, исчезли преступления, бывшие общераспространенными: повреждение чужой собственности из одной страсти к разрушению, сцены кровавой жестокости, беспрестанные восстания — все те последствия низкого морального уровня, который позволял господину бить и убивать рабов; французская революция, провозгласив равенство всех перед законом, нанесла удар старому феодальному рабству и вместе с ним исчезли преступления этого социального строя, построенного более на мече сильного, чем на праве человеческого рода; современный социализм ведет войну с наиболее сильными причинами преступности. Также, Ферри полагает, что с установлением коллективистического строя исчезнут преступления, которые вызываются теперь вырождением на почве бедности и лихорадочной борьбой за богатство, но останутся острые формы преступности, связанные с личным патологическим состоянием.

208

Eugene Rostand. Paris. Publications du Comite du defense et de progres social.V 13, p. 15–16. Также Prinzing: Der Einfluss der Eho auf die Kriminalität des Mannes. Zeitschr. f. Sozialwissenschaft, 1899, 121 s.

209

Colajanni: Socialismo e Criminalita. Rivisto Populare di politica, lettere e scienze sociali. Napoli № l, 2, 4, 8. См. также Social. crim. II v. «fattori sociali» и доклад его Амстердамскому Конгрессу Уголовной Антропологии о соотношении преступности и социализма.

210

Итальянская уголовная статистика сообщает числа поступивших донесений о преступлениях (reati denunciati).

211

Rivista populare № 4, 95 p.

212

Эти провинции следующие: Aquila, Ascoli, Avillino, Bergamo, Brescia, Caltanissetta, Campobasso, Caserta, Catanzaro, Cogliari, Cosenza, Cuneo, Foggia, Girgenti Lucca, Lecce, Palermo, Potenza, Reggio, Calabria, Sassari, Treviso, Toramo, Traponi. В следующих 23 провинциях число голосов за социалистов было значительно: Alesandrla, Bologna, Como, Cremona, Firenze, Genova, Livorno, Mantova, Milano; Modena, Novara, Parma, Pavia, Piacenza, Pisa, Porto Maurizio, Ravenna, Reggio Emilia, Rovigo, Siena, Torino, Verona, Vicenza.

213

Вопрос о значении социализма и клерикализма был также затронут в Бельгийской палате депутатов вождями социалистической и клерикальной партии: Вандервельдом и Вустом. Вуст указывал на недостаточность религиозного воспитания, как на главную причину преступности. Вандервельд находил, что число преступлений и проступков достигает максимума в католической Фландрии и минимума в провинциях, где преобладают свободно мыслящие и социалисты «это зависит, говорил Вандервельд, от того, что в провинциях Генау, Намюре и Лыже материальное положение жителей лучше, и экономические условия благоприятнее и заработная плата выше». Annuales parlementaires. Cham des represeintais, pp. 2263, Сеанс 24 июля 1895.

214

Вульферт: Антрополого-позитив. школа. угол. пр. в Италии 2 вып. 562 стр.

215

La infrazione della lege dello stato promulgata per proteggere la sicurezza dei cittadini, risultante da im atto esterno del’uomo positivo o negativo, moralmente imputabile. Цитировано по Colajanni.

216

Ibid 50 p.

217

Garofalo: La Criminologie Paris 1893. Первая глава (1–50 стр.): Le delit naturel.

218

«Le crime, en effet, est toujours une action nuisible, qui en meme temps blesse quelquesuns de ces sentiments, qu’on ost convenu d’appeler le sens moral d’une agregation humaine» (ibid 5 p.).

219

Ibid 13 p.

220

Ibid 21–22 p.p.

221

Il nous faut analyser un peu plus profondement cet instinct de bienveillance pour en distinguer les difierents degrers et en decouvrire la partie vraiment necessaire a la moralite, et qui est en quelque sorte universelle (ibid 23 p.)

222

Ibid 28 p.

223

Ibid 33 p.

224

Ibid 36 p.

225

Tarde: La criminalite comparee. Gorafalo: La Criminalogie. 1895. 63–64 p. p.

226

Colajanni Ibid 60 p.

227

«Onde le disarmonie morali tra le minoranze e le maggioranze, sono formate dai detriti psicologici della storia (delinquenti) e dai prematuri rampoli benegni stati futuri (geni e martiri del pensiero). Le ribellioni dei primi non trovano che la perenne maledizione: la ribellione dei geni e destinata all’odorazione dei posteri» (Battaglia La dinamics del delitto Napoli: 1886). ibid. 61–62 p.p.

228

Sono azioni punibili (delitti) quelle determinate da moventi individuali e anti-sociali che turbano le condizioni di vita e contravvengono allea moralita media di un dato popolo in un dato momento. Ibid. 64 p.

229

Garofalo: o. с. 66 р.

230

Ibid. 148–149.

231

Ibid. стр. 228.

232

Объяснение любви преступников к животным исключительно условиями тюремной жизни см. у Н. Соколовского в его очерках одиночного заключения: «Из старых воспоминаний и наблюдений». Стр. 210, «На славном посту».

233

Calajanni. Ibid. 231–232. Можно видеть подтверждение этому объяснению Колаянни в самом характере многих из надписей. Так, на стенах одной одиночной тюрьмы читаем: «21.000 раз я обходил свою камеру в течение недели»; №в этой комнате 3330 камней» или «в этой комнате 131 черных, и 150 красных кирпичей» и т. п. Гавелок Элли: «Преступник». Перев. 133 стр., также Lombroso: Les palimsestes des prisons. Lyon. 1894.

234

Colajanni. Ibid. 232 p.

235

Colajanni (233–241): «кто хочет обманывать; тот, боясь быть выданным своими глазами, смотрит в землю; кто идет на кражу и должен узнать расположение чужого дома, имеет взор подвижный и живой, кто часто позволяет себе поддаваться чувству гнева, мести и ненависти, тот приобретает жесткие, грубые и отталкивающие черты». (234).

236

Что касается количественных противоречий, то, например, надбровные дуги и лобные пазухи выдаются у преступников, по Ломброзо, в 66,9 случаях на 100, по Bordier в 60, Heger и Dallemagne в 13, a по Benedikt, Tenkate и Pavlowsky, Corre, Ardouin, Lennossek и Flesch — нуль. Аномалии в развитии зуба мудрости: Ломброзо — 57 %, Lennossek 8 % и все остальные — 0. Частичное или полное сращение швов: по Ломброзо — 37 %, Benedikt — 53,8 %, Tenkate и Pavlowsky — 3,7 %. Corre — 22,2 %, Heger и Dallemagne — 25,8 %; Lennossek –8,3 %. То же самое противоречие видит автор и в качественном отношении. Так Ломброзо считает распространенною особенностью преступников — асимметрию черепа, но Топинар считает ее нормальным для человека явлением, Marro считает более сильною рукою у преступников правую, a Warnott левую; Thompson и Vergilio определяют вес преступника ниже среднего, a Ломброзо и Марро выше и пр. (Colajanni ibid. 250–255).

237

По учению Гарофало понятие естественного преступления характеризуется отсутствием чувства сострадания (преступления против личности) или справедливости (преступления против собственности). Казалось бы, говорит Колаянни, что и типов преступников должно быть два. Ho Marro насчитывает их одиннадцать и выделяет три группы характеров: 1) атавистический характер (убийцы, насилователи, разбойники и воры, прибегающие к взлому); 2) характеры атипические (atipici) поджигателей и 3) характеры патологические (у преступников обвиняемых в нанесении ран, у мошенников, биржевых игроков, домашних воров и праздношатающихся) Colajanni 260.

238

Ibid. 359.

239

Наибольшее число не принятых на службу было в Brescia — 27 %, Sondrio — 26,95, Firenze — 22,31; Bergamo — 22,14, Livorno — 20,47, Ferrara — 20,48, Como — 19,61, Montova — 18,70, Padova — 18,50, Pavia — 18,17. Наименьшее число не принятых в Treviso — 8,98 % Avellino — 9,32, Trapani — 9,90, Kavenna — 9,92, Xoggia — 10,03, Girgenti — 10,08, Rovigo — 10,38, Caltanissetta — 10,52, Lucca — 10,80, Cosenza — 10,85. Среди первых десяти провинций наибольшее число всех преступлений в Livorno (1906 на 100.000), там же наибольшее число преступлений против нравственности и против собственности (712). В Ferrara и Montova — maximum преступлений против собственности (679 и 542). Но только в этих 3 провинциях из первых десяти наблюдается такое прямое соотношение между преступностью и числом не принятых на службу. Наоборот, в остальных семи преступность развита наименее: так, в Bergamo (603), Sondrio (565), Como (549) Pavia (532) — наименьшее число преступлений. В следующих провинциях был minimum не принятых на военную службу, но высокая преступность: в Avellino — maximum всех преступлений (1519), в Caltanisetta maximum преступлений против добрых нравов (31,53), против жизни (46,02), против собственности (525); в Girgenti наибольшее число убийств 70.79 в Cosenza и Treponi maximum убийств (38,12 и 40, 21), в Treviso maximum преступлении против собственности (1035).

В итоге Colajanni находит параллельные течения преступности и вырождения в 4 провинциях (Livorno, Ferrara и Mantova — maximum не принятых на службу и преступности, a в Lucca minimum того и другого); в десяти провинциях соотношение между преступностью и вырождением обратное, maximum не принятых на военную службу и minimum преступности в Bergamor Sondrio, Como, Pavio; minimum забракованных и maximum преступности в Avellino, Coltanissetta, Girgenti, Traponi, Cosenza и Treviso.

240

Ibid. 315, 317–318.

241

Colajanni o. с. 72–73 р. II v. Тард также указывает на эти цифры La Philosophie penale 1892, 312 p.

242

Compte general du l’administration de la justice criminelle de 1881 a 1900. Paris 1902, XI p.

243

Kriminalstatistik für das Jahr 1900. Statistik des Deutschen Reichs, Neue Folge, Band 139, 39 s.

244

Н. Неклюдов: Уголовно-статистические этюды. Спб. 1866, 50 и 52 стр.

245

Quelques renseignements statistiques sur les accuses de crimes contre l’etat en Russie (Archives d’anthropologie criminelle, de criminologie etc. 18v. 1903, 65–81 p. p. Приведенные статистические сведения относятся к периоду 1883–1890 гг. Русские официальные отчеты не публикуют этих сведений и потому нет возможности представить более поздних данных. Большинство обвинений было рассмотрено в административном порядке.

246

Ibid, 69 p.

247

Joly Henri: La France criminelle. 2-me ed. 191 p.

248

Tarde: La philosophic penale. 1892, 311 p.

249

Неклюдов: ук. соч. 97 стр.

250

Compte general de l’administration de la justice criminelle. Paris, MDCCCII, XIX p.

251

Ibid. L p. Сведений о поле обвиняемых в полицейских судах не имеется.

252

Statistiqec judiciaire de la Belgique. Troisieme annee. Bruxelles. 1902, XXV p.

253

Ibid. XXV p.

254

Schweizerische Statistik. 125 Lieferung. Die Ergebnisse der Schweizerischen Kriminalstatistik während der Jahre 1892–1896. Bern. 1900, 12 s. Статистические сведения о движении преступности присылаются в федеральное статистическое бюро с 1892 года. В период с 1892 по 1896 г. было прислано 14612 карточек, из которых 12381 о муж. и 2264 о женщ.

255

Seuffert Hermann, prof.: Die Bewegung im Strafrechte während der letzten dreissig Jahre. Dresden. 1901, 12 s. Kriminalstatistik für das Jahr 1900. Statistik des Deutschen Reichs, Neue Folge, Band 139, II–47 s.

256

Kriminalstatistik f. d. Jahr 1900. II 46–47 s.s.

257

Bonger W. A. Criminalite et conditions economiques. Amsterdam 1905, 521.

258

По изысканиям Ломброзо оказалось, что мозг женщины весит меньше, что серого вещества в нем меньше, что в крови меньше красных шариков, что череп ее походит на череп ребенка, лоб имеет перпендикулярное направление, характерное для ребенка, лицо сравнительно с черепом мало. Она несравненно чаще мужчины владеет одинаково хорошо обеими руками или бывает левшой, осязание ее хуже (тонкое у женщины 16 % у мужчины в 31,5 %, притупленное у женщины в 25 %, a у мужчины в 6 %), вкус у женщины более грубый, a слух развит менее, чем у мужчины. Она лжива, скупа, относится легче к страданиям других и пр. Lombruso und Ferrero. Das Weib als Verbrecherin und Prostituirte. Uebers. von Kurella.

259

См. Зеланд: Женская преступность. С.-Пб. 1899 г. Рейнгардт: Женщина перед судом уголовным и судом истории.,2-ое изд. Каз. 1900 г.

260

Bebel: La femme dans le passe, le present et l’avenir. Traduit par Rave. Paris, 1891 p. 9.

261

Клара Цеткина: Женщина и ее экономическое положение. Пер. с нем. О. 1905, 3 стр. См. С. Zetkin: Geistiges Proletariat, Fraueufrage und Socialismus. Berl. 902. См. также B. M. Хвостов: Женский вопрос с точки зрения нрав. филос. Науч. Сл. 1905. № 1.

262

Ломброзо и Ферреро. Женщина преступница и проститутка. Перев. 2-ое изд. К. 1902, 166 и след.

263

Bebel o. c. 199–200 р. р.

264

Тарновский: Итоги русской уголовной статистики. Приложение к Журн. Мин. Юст. 1899, 139–141 стр.

265

Различие в числе осужденных обоего пола г. Анучин объясняет различием в образе жизни: для мужчины сделаться преступником гораздо вероятнее, чем для женщины, потому же самому, почему для него вероятнее сделаться жертвою нечаянной или неестественной смерти. См. Анучин Материалы для уголовной статистики России. Исследования о проценте ссылаемых в Сибирь. Часть I. Тобольск 1866 г. 138 стр. Таково же объяснение проф. Фойницкого: «Женщина преступница» Сев. Вест. 1893 р. № 2 и 3.

Тард, выдвигая значение социальных факторов в преступности женщины отмечает, что число женщин убитых молнией в течение десяти лет приблизительно вдвое менее числа убитых мужчин: «не зависит ли это от более замкнутой домашней жизни женщины? Во всяком случае, это может зависеть лишь от особенностей ее социальной и отнюдь, кажется, не физической жизни». Tarde: la philosophie penale.

266

Анучин: ук. соч. стр. 138.

267

Compte general de l’admin. crim. Paris 1902.

268

Во Франции за 1900 г. женщина совершила 8,9 % всех vols-crimes (краж преступлений) и 22,3 % домашних краж (ibid).

269

Ibid 56 p.

270

Ashaffenburg: Das Verbrechen und seine Bekämpfung. 1903, 130 s.

271

Bebel о. с, 220–221 р. р.

272

Grosmolard: Criminalite juvenile. Arch. d’anthr. crim. 1903, 155 p. Aschaffenburg: Das Verbrechen und seine Bekämpfung. 1903, 25 s.

273

Schweizeriche Statistik. 125 Lieferung. Bern. 1900, 34 s. Aschaffenburg o. c. 25 s.

274

Bonger. W. A. Criminalite et conditions economiques 1905, 557 p.

275

Ibid 553 p.

276

Колаянни приводит таблицу с указанием числа браков молодых людей со старухами старше 50 лет, приходящихся на миллион браков во Франции

277

Friedrich Prіnzing dr. Der Einfluss der Ehe auf die Kriminalität des Mannes. Zeitschrift für Socialwissenschaft 1899, 2 B, 37–44, 108–126. Prinzing: Die Erhöhung der Kriminalität des «Weibes durch die Ehe (ibid 433–450).

278

Ibid 437.

279

Ibid 443.

280

Bonger W. A. Criminalite et conditions economiques. Amster: 1905, 517 p.

281

Prinzing: o.c. 117 s.

282

Ibid 440 s.

283

Prinzing, ibid 442 s.

284

Koblinsky (доклад 5-му междун. конгрессу борьбы с алкоголизмом), нашел, что из 205 нанесений ран и ударов–121 (т. е. 59 %) приходятся на воскресение, 32 и 35 на понедельник и субботу и 27 на остальные четыре дня вместе. Врач Fertig в Вормсе нашел, что из 366 ран и ударов (96–98 гг.)–142 приходятся на воскресенье, 57 на понедельник, по 84 на вторник и среду, 35 на четверг, 27 на пятницу и 37 на субботу (Alkoholgennus und Verbrechen, Aschaffenburg (Zeitschr. f. die ges. Str. XX B., 86–88 ss.).

285

См. стр. 134.

286

Prinzing, ibid 113 s.

287

Ibid 111 и 113 ss.

288

Ibid 441 s.

289

Ibid 438 s.

290

Bonger (o. с. 518 р.) находит более правильным говорить о морализующем влиянии не брака, понимаемого в смысле легальной моногамии, но любви: il serait plus exact de parier ici de l’influence moralisatrice de l’amour, que du mariage pris dans le sens de monogamie legale. Les maries heureux ne doivent pas leur bonheur а la sanction legale, sans eile le bonheur ne serait pas moins grand… si les epoux sont mal assortis, pour l’une ou l’autre raison, alors le mariage a une influepce tres demoralisatrice. La monogamie legale entre alors en jeu en ce sens qu’elle empeche ou rend difficile la separation de personnes, qui ne s’entendent pas, ou dont l’une est alcoolique p. e. ou se conduit mal d’une autre facon etc. Le grand pouvoir de l’homme marie sur sa femme, par suit de sa preponderance economique, peut egalement etre une cause demoralisatrice.

291

Marro: l carateri 231, Colajanni o. c.

292

Grosmolard: Criminalite juvenile Arch. d’anthr. criminelle 18 v. 1903, 200 p. По вычислению Д. A. Дриля из 514 заключенных Невшательского пенитенциария только у 20 были родители преступники, a пьяницы у 241, душевнобольные у 5, эпилептики у 1. Дм. Дриль: Малолетние преступники М. 1884 вып. I. 291 стр.

293

Escard Paul: Education et Heredite, leur influence sur la Criminalite d’apres une publication americaine. Reforme sociale 16 Mai 1900.

294

Henri Joly: L’enfance coupable. Paris, 1904, 173 p.

295

Colajanni: La Sociologia Criminale II v. 189–307.

296

Ломброзо: Die Ursachen und Bekämpfung des Verbrechens. Übersetz, v. Kurella. 1902. Drittes Kapitel, 17–36 ss. «Dass die Rasse einer der wichtigsten, Factoren der Kriminalität in all den genannten Gebieten ist, davon bin ich umsomehr überzeugt, als ich bei den meisten ihrer Einwohner eine grössere Körperlange als ihrer Nachbarschaft gefunden habe» 21 s.

297

См. также статью проф. Чижа: «Влияние национальности на преступность» («Вестник Права» № 9, 1901 г.). Автор сообщает очень интересные сведения о совершенно различной преступности латышей и эстонцев, при одинаковых, по его мнению, социальных условиях. Но сам автор отмечает, что неизвестна профессия этих двух народностей (46 стр.). Кроме возможного различного влияния профессии, мы можем предполагать и различное экономическое положение латышей и эстонцев, как следствие их занятия теми или другими профессиями.

Трудность сравнения преступности различных народностей увеличивается в тех случаях, когда они имеют различные материальные и процессуальные законоположения. См. Aschaffenburg o. с. 23–25.

298

Другие выводы Колаянни по вопросу о влиянии расы на преступность: представители одной и той же расы одновременно могут являть различные психические и моральные характеры; одна и та же раса может сильно различаться в различные моменты; все расы имели и имеют одинаковые формы преступности; нельзя утверждать, что некоторые расы предназначены навсегда остаться варварскими; различия между расами уменьшаются по мере развития цивилизации и пр. стр. 305–307 Colajanni o. с.

299

N. Colajanni: L’Homicide en Italie. La Revue Socialisto, 1901, № 199, Tome 34, 17 annec, Paris, Stock.

300

Ibid 41 р.

301

Ibid 48 р.

302

Joly Henri: La France criminelle 2-me ed. 45 p.

303

Colajanni: t. c. 321–446. Его же: La delinquenza della Sicilia e le sue cause. Palermo. 1885. Его же: Oscillations thermometriques et les delits contre les personnes. Archives d’Anthr. crim. 1886. Guerry: statistique morale de l’Angleterre, comparee avec celle de la France. P. 1864. И. Я. Фойницкий: Влияние времен года на распределение преступлений. Суд. Журн. 1873 г. № 1, 2 и 3 (и в его сборнике «На досуге», т. I, 261–397 стр.) Ferri: Zeitschr. f. d. g. Str. 1882. Ею же: Variations thermometriques et criminalite. Arch. de FAnthr. crim. 1887. Corre: Facteurs generaux de la criminalite dans les pays creoles. Arch. de l’anthr. crim. 162–186 pp. 1889. Tarde: La criminalite comparee. 1902, 151 и сл. Aschaffenburg: Das Terbrechen u. seine Bekampfung, 1903. 11–23 s. E. H. Тарновский: Помесячное распределение главнейших видов преступности. Журн. М. Юст. 1903. 110–135.

304

Процентное отношение преступности в Бельгии по месяцам высчитано нами на основании цифр Statistique criminelle de la Belgique (statistique judiciaire de la Belgique 3-me annee 1902. 172 p.

305

Цифры преступности Англии (1896–1900), Франции (1824–1879), Гер-мании (1883–1892) и России (1892–1898) взяты у Е. Н. Тарновского: ук. статья 112 стр.

306

См. ук. статью Е. Н. Тарновского.

307

Так, И. Я. Фойницкий объяснил рост преступлений против собственности зимою увеличением трудности борьбы за существование и рекомендовал как средство борьбы с этою преступностью организацию труда, которая избавила бы рабочий люд от вреда влияний холодных месяцев. Ук. соч. 365 стр., также 367 и др. E. H. Тарновский говорит, что «преступления вообще распределяются помесячно не случайно, a в зависимости от определенных атмосферических, как равно и общественных условий» и полагает, что это распределение должно меняться при переходе из одной среды в другую, в связи с изменением рода занятий, местожительства, степени достатка и пр. Интересно, что по данным русской статистики в теплое время года относительный уровень числа женщин преступниц выше, a в холодное ниже числа мужчин преступников. Автор предполагает на основании этого факта, что женщина чувствительнее мужчины к переменам температуры, так как ее психофизическая организация более впечатлительна (стр. 134). Но едва ли такое предположение справедливо. Не вернее ли искать объяснение в социальных условиях? Так «по телесным повреждениям относительное число женщин достигает максимума летом, в июле, на 47 % выше уровня мужчин и опускается до минимума зимой (в декабре) на 35 % ниже декабрьского уровня осужденных мужчин». Но русской женщине приходится вести особенно затворническую жизнь зимою, a летом, в рабочую пору, чаще сталкиваться с народом; в жизни же мужчины летом и зимою различие не настолько ярко, как у женщины и потому разница между летним максимумом и зимним минимумом не так велика. Во всяком случае объяснению г. Тарновского противоречит им же самим указываемый факт: «по краже, подведомственной общим судебным установлениям, относительное число женщин выше уровня мужчин в летнее время и ниже в холодное полугодие — осенью и зимою».

308

Iniziando, di conseguenza l’esame del fattori sociali, ci trovia mo gin disposti ad accordar loro una massima, se non esclusiva efficienza. Colajanni ibid 448 p.

309

Tarde: La philosophie penale. 390 p.

310

Colajanni: Ma dove finisce il benessere, l’agiatezza, la ricchezza е comincia la miseria? E questo un quesito cui non danno sufficiente e adequata risposta ne gli storici, ne gli economisti, ne gli sorittori morale. 464 p.

311

Colajanni 512 p.

312

Так по вычислению Fornasari di Verce (La criminalita e le vicende economiche d’Italia. 1894. 3 p.) в Италии приходилось по переписи 1881 г. на каждую тысячу жителей 609,34 человека, имеющих лишь самое необходимое, чтобы не умереть с голоду и лишь 42,70 капиталистов, собственников, чиновников. В Англии, по словам Гобсона (Проблемы бедности и безработицы. Перев. 1900 г. 5 стр.) только три человека из десяти могут вести жизнь свободную от гнетущих забот строгой экономии.

313

Colajanni II v. 528, 530, 532 p.p.

314

Congres internationales des habitations ä bon marche в Париже в-1889 г., в Брюсселе в 1897 г. и др.

315

Принс: Преступность и репрессия. стр.10.

316

Enquete Sur les conditions des logements. Annee 1894. Supplement au rapport general presente а la Municipalite de Lausanne par Andre Schnetzler 1899. Значение цифр Шнетцлера несколько умаляется, впрочем, небольшими размерами города Лозанны.

317

Weidemann: Die Ursachen der Kriminalität im Herzogtum Sachsen-Meiningen. Berl. 1903 (Abhand. d. Krim. Sem. an der Univ. Berl.) стр. 42.

318

Ha преступлениях против собственности мы замечаем также влияние числа жителей, приходящихся на дом; в Саксен-Мейнингенском герцогстве воровства и обмана больше в тех округах, где больше жителей на каждое помещение; a из таблиц Шнетцлера видно, что воровство развито более в кварталах с скверными квартирами.

319

Dr. Lux: Die Prostitution, ihre Folgen und ihre Bekämpfung, 1894. s. 15.

320

Congres Internat, des habitations а bon marche tenu a, Bruxelles 1897, Rapport de M. Soenens p. 93.

321

Essai de statistique comparee du surpeuplement des habitations a Paris et dans les grandes capitales europeennes par Mr. Jacques Bertillon. 1894. См. B. B. Святловского: жилищный вопрос с экономич. точки зрения. 1902, особенно I и IV вып.

322

Жилищный вопрос и обществ. благотворительность в Бельгии. М. Д. Трудовая помощь. 1902 г. октябрь.

323

Ferriani: Die schlauen und glücklichen Verbrecher. Berl. 99, 444 s.

324

M. Загрицков Дешевые жилища в городах северн. Италии (изв. Моск. гор. думы 1902 г.).

325

Пересекая эти улицы, пишут цитированные криминалисты о бедных кварталах Рима, не встречаешь той отвратительной окраски, какую видишь почти на всех улицах Неаполя, но легко замечаешь печальные, меланхолические картины бедности, разлитой всюду, видишь «нечто бледное, исхудалое, исходящее от фасадов домов, лавок, от группы женщин и детей, работающих или играющих у входа под высокими воротами». Авторы видели по шести человек в комнатках, где воздуху было лишь на одного человека. В одной из комнат жила прачка с сожителем и тремя сыновьями и двумя дочерьми от первого брака, при чем все дети, из которых старшему было 17 лет, спали на одной кровати; в другой комнате на соломенном тюфяке спало семь человек; в третьей конуре жила семья из чахоточного, лежащего в лихорадке мужа, потерявшего работу и больной беременной жены, зарабатывающей шесть су в день (около двадцати пяти копеек); в одной из комната, снятой стариком нищим, жили кроме него и старухи, молодой рабочий 18 лет на одном тюфяке, a на другом три сестры сироты 18, 13 и 8 лет, из которых старшая была сожительница рабочего. В жилищах этих отверженных, где рядом ютятся безработный и профессиональный вор, погибшая женщина и ребенок работницы, «самая безысходная бедность сплетается с преступлением» 63 стр. На изрисованных и исписанных стенах этих комнат авторы прочли надписи: «голод», «каторжные работы» и пр., там же, 66 стр. Alfredo Niceforo, Scipio Sighele: La mala vita a Roma.

326

Гобсон: Проблемы бедности и безработицы. 1900 г., стр. 24.

327

Розин H.: О крайней необходимости. 1899. 62 стр.

328

Eugene Rostand: Criminalite et socialisme. Его же: Pourquol la crlminalite monto en France et basse en Angleterre. Reformo Sociale 1897.

329

Joly цитирует мемуары бывшего начальника сыскной полиции Масе: Un joly monde: из ста воровок одна крадет по нужде, мужчины крадут вино, ликеры, женщины — шоколад, конфеты, пирожное и фрукты.

330

Joly. La France criminelle 1889. 363 р. См. статью Е. Д. Синицкого: Моралистическое направление в угол. пр. Сбор. Правовед. IV кн.

331

Henri Joly: La France criminelle. 358 p.

С большими оговорками признает влияние бедности также и Proal («Le crime et la peine» Paris 1892, Ch: IX Le crime et la misere). Он не отрицает влияние голода: преступность растет в годы неурожаев и при том в Алжире сильнее, чем во Франции, так как арабы менее предусмотрительны. У диких влияние голода еще сильнее; они не останавливаются даже перед убийством стариков. Однако, по мнению Proal, случаи, когда преступление совершается под влиянием нищеты, не многочисленны (202 р.). Хотя распределение и неравномерно, но общество все более проникается, по мнению Proal, своим долгом к бедным: «ce n’est pas pour se soust raire а, la misere, mais pour se procurer la richesse, le luxe, les plaisirs on pour satisfaire les passions que la plupart des crimes sont commis». Жадность и страсти, толкающие на преступление, такое же достояние богатых, как и бедных. «Ce qui provoque un crime, c’est bien moins la pauvrete, que le chemage». (206 p.). Proal убежден, что рост благосостояния и образования никогда но сделают уголовный кодекс лишним. (207 стр.).

332

По данным французской уголовной статистики (Compte general 1900), число дел о кражах-проступках всегда превышало в несколько раз число краж — преступлений, подсудных суду присяжных; так;

333

Исследование Strarke (Verbrechen und Verbrecher. Ber. 1884), касается Пруссии; в ней число краж леса достигло maximum в период 1854–1876, в годы наиболее высокой цены на хлеб; оно падало до minimum в годы низких цен и оставалось на среднем уровне при средних ценах на хлеб (см. Lombroso: Die Ursachen n. Bekämpfung des Verbrechens, ctp. 68).

334

Proal le crime et la peine. 1892, 202 стр.

335

Garofalo: La Criminologie 1896. 170 p.

336

Доходы бедных увеличились, говорит Гобсон, но их желания и потребности увеличились еще больше. Отсюда рост сознательной классовой ненависти, большая вражда бедных к богатым. Они (бедные) были некогда голы и не стыдились этого; но мы показали им лучшие условия жизни. Мы подняли норму требований, предъявляемых ими к приличной человеческой жизни, но мы не увеличили для них в соответствующей степени возможности достичь этого. Гобсон: Проблемы бедности и безработицы. 1900 г. 26 и 27 стр.

337

Гобсон поясняет последствия такого сокращения бюджета на примере: «сократив на половину доход богатого человека, вы принудите его сократить свои расходы; он должен будет отказаться от своей яхты, от своей кареты или от какой-нибудь другой роскоши, от такого сокращения расходов пострадает его гордость, но оно не причинит ему особенно больших личных неудобств. Но если вы сократите на половину доход хорошо оплачиваемого механика, то вы доведете его и его семью до крайней бедности» (ук. соч. 8 стр.).

338

Compte general de l’admin. de la just. crim. 1902 p.p. XXVIII, XXVII. Незначительна также преступность рыбаков; она объясняется условиями их жизни вне общества, на море. Не все отчеты ставят сведения о профессии обвиняемых в соотношение с числом лиц этой профессии среди всего населения страны.

По отчету за 1882 год приходилось обвиняемых муж. пола в суде присяжных на 100.000 лиц той же профессии: земледельцев 16, рабочих земледельцев 24, занятых в промышленности 25, в торговле 38, либеральные профессии 28, прислуга 49, рантье, собственники 6 (Compte general за 1882 г., XII стр.).

За 1887 г.: земледелие–14 муж. промышленность–26, транспорт–33, торговля–21, прислуга–20, собственники, рантье, либеральные профессии 12, без занятий и неизвестно 139 (IX р.).

339

Kriminalstatistik 89 B. 312–313, s. 95 B. 314–315 s; 120 B. 330–331; 126 В. 330. Наибольшее число осужденных приходится на рабочих и поденщиков.

340

Колаянни ссылается на работу Stevens Les prisons cellulaires en Belgiquo (есть русский перевод: Стевенс. Одиночные тюрьмы в Бельгии. М. 1903 г. 167 стр.1.

Стевенс указывает на прямое соотношение населенности тюрем и цен хлеба в сороковые и пятидесятые годы. Другие цифры Колаянни относятся к тридцатым годам прошлого века и только немногие к семидесятым и восьмидесятым. (Colajanni: o. с. 549 и след. стр.).

341

По совершенно справедливому замечанию Мейера, подтвержденному и другими исследователями, влияние цен хлеба на преступность сказывается не только в том же году, когда происходит резкое изменение в них, но и в следующем году: «Die Gewoheiten der Menschen schaffen gleishsam eine kriminelle Inertie». Несомненно также, что не все преступники судятся в тот же год, когда они совершили свое преступление. Meyer о. с. 30–31 стр.

342

Tarde: o. c. Arch. d’ant. cr. XV t, также IV t.

343

Berg: o. c. 284, 286 стр.

344

Так, в то время как на 100.000 уголовно-зрелого населения приходилось в 1882–1898 гг. до 325 ежегодно осужденных за воровство, наивысшие за все 17 лет цифры осужденных за грабеж были лишь 1,4, за вымогательство 1,9, за подделку бумаг 14, за банкротство 2,7 на 100.000 населения.

345

Berg: o. c. «Wer stiehlt, hat meist nicht genug: wer betrligt, hat regelmassig genug, will aber mehr haben, als er hat» 295–296 s.

346

В периоде 1883–1892 гг., при 100 обманах в среднем, приходилось в Германии на октябрь–102, ноябрь — 116, декабрь–120, январь — 107, февраль — 111, март — 94, апрель–89, май–90, июнь и июль по 95, август–91 и сентябрь 90 (Kriminalstatistik für das Jahr 1894, II, 53 стр. цитировано по Bonger: o. c. 619 p.). Также Fornasari di Verce нашел, что в период с 1880 по 1890 обманы увеличивались и уменьшались в Италии параллельно с числом простых краж и ценою на хлеб (La criminalita e le vicende economiche d’Italia. 1894, 157 p., § 25–31).

347

Ha 100.000 населения приходилось в средуем осужденных в год (период 1893–1897 гг.) в округе Хильдбургхаузен 14 и в Мейнингене 18.5, при 8 жителях на дом, в округе Заальфельде 20, при 8,5 жителях, в Зоннеберге 27 при 12 жителях на дом (Weidemann. о. с. 44 s.).

348

Weidemann: o. с. 52 s. Ho в округе Хильдбургхаузене было наименьшее число занятых в торговле (71 на 1000 жителей) и наименьшее количество осужденных за обманы (67 на 100.000 населения).

349

Е. Н. Тарновский исследует преступность по девяти из тех 11 районов, на которые разбивает Россию В. И. Покровский в своей работе: Влияние колебаний урожая и хлебных цен на естественное движение населения. 2-й т. Влияние урожаев и хлебных цен на некоторые стороны народного хозяйства, под ред. проф. Чупрова и Посникова. Таковы районы: Петербургский (подстоличный из губерний Петербургской, Псковской и Новгородской); промышленный район из губерний Московск., Владимир., Ярослав., Тверской, Смолен., Калужской; восточный черноземный район Казан., Симбирск., Саратов. и Самарская губ. и др. районы.

350

Майо Смит. Статистика и Социология. 83 стр.

351

В 1846–47 гг. был неурожай ржи, картофеля и пшеницы. Влияние неурожаев было увеличено введением машин в льняной промышленности, и число осужденных к тюремному заключению поднялось с 28,8 в 1845 г. (на 10.000 жителей) до 47.9–в 1846 и 65.3 в 1847 Г.; в 1848 г. было 42,4 осужденных, в следующем году 25, a в 1850–19.8 (H. Denis: La criminalite et la crise economique. 366 p.).

352

H. Denis: o. c. 366–371 p. p.

353

Lombroso: Die Ursachen etc. 74 стр.

354

Так как Ломброзо и его последователи любят при изучении преступника делать экскурсии в область животного и растительного царства и сравнивать преступного человека с животными, то не лишне указать, что самые хищные звери становятся после хорошей кормежки менее страшными.

355

Baer: Der Alcoholismus, seine Verbreitung etc. 1878. 317–318 стр.

356

Lombroso: Die Ursachen etc. 79.

357

Вандервельд: Экономические факторы алкоголизма. Алкоголизм и народ. Перев. Современная библиотека. 1904 г. «Нет никакого сомнения в том, что алкоголизм имеет свои глубокие причины; что безысходная нужда, недостаточное питание, невозможное состояние жилищ, излишняя продолжительность рабочего времени и т. п. являются фактором, способствующим распространению этого бича человечество». 37 стр.

358

Colajanni: Alcogolismo. Catania 1887.

359

Bonger: Criminalite etc. 417 p.: в Австралии, в штате Виктории, введению восьмичасового рабочего дня противились кабатчики.

360

Meyer: o. c. 97 стр.

361

Colojanni: o. с. 553 p.: Bournet (La Criminalite en France et en Italie. P. 1884, 47 p.) нашел, что наибольшее число убийств выпадает на годы экономических кризисов (1839, 1840, 1843,1847, 1867,1876,1881). Imeno Agius (Revista de Espana: 26 oct; 1885) отмечает, что преступления против собственности и личности возрастали одновременно с дороговизной продуктов в 1812–1817 гг.

362

Matiynon знакомит читателей с интересной китайскою литературою посвященной апологии убийства по нужде. Он приводит между прочим, рассказ «о добром сыне». Добрый сын, имеющий жену и ребенка, говорит жене: «у нас нечем кормить семью; надо убить нашего сына. Тогда мы будем в состоянии прокормить моего старика отца. Если отец умрет, то боги не дадут другого, a ребенок у нас может всегда родится другой». Жена соглашается, ребенка убивают сами родители, и мораль басни не нуждается в комментариях. Superstition, Crime et raisere en Chine. 1899, 224–235. Два года тому назад газеты сообщали о страшном голоде, постигшем Китай и отмечали быстрое возрастание числа убийств и разбойничества. «Рис сгорел, пишет очевидец, урожай совершенно пропал, реки высохли. Все население было вынуждено кормиться кореньями, пить гнилую воду из грязных луж. Целые семьи и даже села погибали от голодного тифа… Разбойничество достигло высших размеров. Те, которые спаслись от голода, подвергались опасности умереть от рук убийц. Ужас и паника, наведенные на население разбойничьими шайками, превосходят всякое описание (Figaro 1903 г., цитировано по «Курьеру» 1903, IX).

363

См. об этом П. И. Григорьева: Алкоголизм и преступления в С.-Петербурге 1900 г. Уже в 1483 г., т. е. 28 лет спустя после изобретения книгопечатания, были изданы в Германии книги об алкоголизме; также Baer: о. с. 339–340 стр. В Англии уже в 1834 году была выбрана Парламентская Комиссия для выяснения влияния алкоголизма. Кетле в своей социальной физике (sur l’homme II v. 341 p.) заявлял, что чем менее предпринимает общество для подавления пьянства, тем более оно ведет к увеличению числа преступлений; сумма, которую получает государственная казна от пошлины на водку и от налогов с питейных заведений, она с избытком затрачивает на отправление уголовной юстиции, на издержки по содержанию тюрем, рабочих домов и заведений для душевнобольных. Кроне, известный Германский тюрьмовед, определяет на основании своей 20-летней практики в четырех немецких княжествах, что 70 % всех преступлений и проступков стоят в более или менее тесной связи с пьянством. Уже цитированный нами Baer (der Alkoholisnmus сообщает цифры о 30041 заключенных в 49 каторжных тюрьмах, 21 исправительном доме, 32 тюрьмах; он нашел среди них 43,9 % поверженных пьянству. (Eine Kriminalpsycliologische Studio. Alkoholgonuss u. Verbrechen. Von. Aschaffenburg. Zeit. f. d. g. Str. XX B. 81–100).

364

Среди остальных преступлений чаще других совершается в состоянии опьянения нарушение домового мира (55,2 %) и всего реже воровство (16,5 %) Aschaffenburg: о.с. 84–85 стр.

365

Actes du Congres Penit. Intern. 1900, l vol. «Quelle est dans les divers pays l’influence reconnue de l’alcool sur la criminalite?» Было представлено девять докладов. Докладчики, принадлежавшие по своей национальности к различным государствам, определяли процент алкоголиков среди преступников различно: Molgot–59e/0, Marambat–64 %, Sullivan–60 % (Англия), Baker — от 55 до 60 % Schaffroth–42 % (Швейцария), Wieseigren–74,8 (Швеция). По сообщению Aschrott (Einfluss des Alkoholismus auf Verbrechen, Verarmung und Geistkranheit. Blat. f. d. Geffängnisskunde XXXI B. 63–65) статистическое бюро Массачусетского штата нашло, что в 1894–95 гг. из 26672 осужденных 21863 находились при совершении преступления в пьяном состоянии. См. также Пионтковского А. А. «Роль алкоголизма в этиологии преступлений». Ж. М. Ю. 1903 № 4.

366

Aschaffenburg: o. с. 91 стр. За указанный месяц редкий день проходил без ареста пьяных студентов, и бывали дни, когда число арестованных достигало восьми, семнадцати и даже девятнадцати человек.

367

Colajanni: o. с. II v. § 126. «Если народ поднимает восстание, то наблюдения показывают, что он находится в состоянии относительного благополучия (in un stato relativo di benessere), т. к. при крайней нужде, народ, как и человек, не имеет достаточно энергии для действия», Lombraso et Laschi o. c. 81 p. и след.

368

Roux: Caserio en prison. Arch. d’Authr. crim. 1903. 18 v.

369

Roux: Etüde psychologique de Ravachol Arch. d’Anthr. crim. 1903, 18 v. 551 p.

Content

Гернет Михаил Николаевич Инстинкт заключенного. Очерки тюремной психологии

Михаил Гернет Инстинкт заключенного. Очерки тюремной психологии

Предисловие

Общение в тюрьме

Тоска в тюрьме

Тюремные развлечения

Половая жизнь в тюрьме

Психология переписки и свиданий в тюрьме

Журналистика и журналы в тюрьме

Мысль в тюрьме

Психология тюремного чтения

Социальные факторы преступности

Глава I. Метод и содержание науки уголовного права

Глава II. Факторы преступности. Их классификация

Глава III. Метод и содержание науки Уголовного права

Глава IV. Социологическая школа науки уголовного права и учение ее сторонников о социальных факторах преступности

Влияние на преступность возраста

Влияние на преступность пола

Влияние на преступность семейного состояния

а) Внебрачное происхождение

б) Влияние на преступность брака

Наследственность

Влияние на преступность расы

Влияние физических факторов

Влияние на преступность бедности

а) Влияние на преступность жилища

б) Влияние на преступность цен хлеба

Примечания