Алекс Д

Выжившая

«Это было», – сказала Память. «Этого не могло быть», – сказала Гордость. И Память сдалась.

Фридрих Ницше

Пролог

ДИЛАН

В комнате темно. Очень темно. Всегда темно. В этой комнате нет окон и всего одна дверь, запираемая не мной. Непроглядная тьма. Пугающая для тех, кто оказывался здесь впервые, и комфортная, безопасная для меня. В этой комнате всегда тихо, за исключением тех дней, когда у нас бывают гости. Я не люблю гостей, они громко кричат и всегда о чем-то просят. Мне это не нравится, меня это злит. Люди приносят с собой много шума, хаоса, грязи и вони, которую потом приходится смывать, соскабливать со стен и пола. Я люблю тишину, стерильность, темноту и одиночество.

Но сегодня мой покой нарушен. Моя нетронутая территория запятнана чужими следами, запахами, слезами, раздражающими всхлипываниями, похожими на скулеж раненого животного.

Сегодня нас здесь двое.

Я неподвижно стою в углу, лицом к стене, чутко улавливая малейшие колебания воздуха и вибрации звука.

– Здесь кто-то есть? – тонкий срывающийся на плач голос режет слух, впивается в барабанные перепонки острыми вращающимися иглами. – Я слышу, как ты дышишь! – уже без слез настойчиво повторяет высокий звонкий голос. Это невозможно. Меня нельзя услышать.

– Почему ты стоишь в углу? – еще один вопрос, приносящий сумятицу в мысли. Это невозможно. Меня нельзя увидеть.

– Тебя наказали? – раздражающий объект не сдается. Я слышу шорох одежды и звук неуверенных легких шагов, направляющихся в мою сторону. Осторожных шагов, обходящих стол и расставленные вокруг него стулья, неумолимо сокращая расстояние между нами. Я ощущаю прикованный к своей спине пристальный взгляд. Внимательный, любопытный, изучающий. Он заставляет меня нервничать, искать причины, объяснения. Я растерян, что мое надежное укрытие раскрыто. В комнате без окон угол является плотным соединением теней, густой концентрацией тьмы. Только я способен смотреть сквозь нее.

– Тебе тоже страшно? – робкий шепот раздается совсем близко. Я медленно оборачиваюсь, втягивая приторно-сладкий запах шоколада и ванили. Взгляд выхватывает из темноты маленькое существо в голубом платье и белых колготках, разорванных на коленках. Я умею различать оттенки, даже когда все вокруг объято тьмой. Голубой, как и белый, – самые нелюбимые мной цвета.

И она мне не нравится, слишком шумная, звонкая, непонятная, слишком неподходящая моей темной тихой комнате. Она – это девочка, совсем ребенок. Босая, напуганная, маленькая. Белокурые волосы, по-детски пухлое лицо и сосредоточенный недетский взгляд. Задрав голову, она смотрит мне прямо в глаза и не боится. Меня не боится. Девочку пугаю не я, а то, что привело ее сюда.

– Ты знаешь, где Руби? – со слезами в голосе спрашивает нарушитель моего единения с тишиной. Я отвечаю не сразу, увлекшись рассматриванием странного ребенка. До нее здесь никогда не было детей.

– Руби?

– Моя сестра, – поясняет девочка и начинает быстро тараторить. Мое звуковое восприятие едва успевает за ней, потому что не привык слышать так много слов подряд. – Мы ехали за город, и я уснула на заднем сиденье. А потом оказалась в этой комнате, с тобой. Это не ты принес меня сюда?

– Не я, – отвечаю твердо, без запинки, озадаченно рассматривая ребенка.

– Ты знаешь, где Руби? – сдавленно повторяет напуганное создание.

– Не здесь, – коротко бросаю я, чувствуя прилив раздражения. Девочка молчит какое-то время, раздумывая о чем-то своем и все так же скрупулезно изучая мое лицо. Потом неуверенно кивает, отступая назад, и садится на стул, даже не обернувшись. Как и когда она успела запомнить расположение мебели?

– Ты отвезешь меня домой? – вытирает грязным рукавом мокрые глаза, оставляя на щеках грязные разводы. Это выглядит неправильно, неэстэтично, сводя на нет все очарование удивительного контраста светлых растрепавшихся косичек и огромных очень темных глаз. Дети должны быть чистыми, аккуратными. Когда я был маленьким, отец приходил в неистовство, если замечал, что моя одежда испачкана или не убрана комната. Он научил меня ценить чистоту. Соблюдать порядок – важно. Если вокруг тебя грязь, то ты пропитываешься ею, позволяешь нечистотам проникнуть внутрь, запятнать, завладеть, поглотить.

Я протягиваю ребенку ослепительно-белый платок, находящийся всегда при мне.

– Вытри лицо, – строго требую я, копируя отцовские интонации. Она берет квадратный лоскут ткани маленькими испачканными пальцами.

– Спасибо, – слышу в ответ искреннюю благодарность. – Ты можешь включить свет?

– Могу, – киваю я. – Но не хочу.

Она замолкает, обдумывая мои слова. Трет ладошки, пахнет конфетами и совсем не плачет. Не забивается в ужасе в угол, не зовет на помощь, не умоляет отпустить ее. Она задает вопросы, видит в темноте и слышит, как я дышу. Она ведет себя совсем не так, как другие гости. Может, потому что она ребенок? Или потому что мы здесь одни?

Девочка снова начинает мне нравиться, несмотря на навязчивый запах, пропитавший небольшое пространство комнаты. Сладости я не выношу с детства. Конфеты оставляют липкую грязь на пальцах, липкий вкус во рту.

– Меня зовут Шерил, мне шесть. Я хожу в младшую школу. Мечтаю писать сказки или вести ток-шоу, – снова начинает тараторить незваная гостья, тщательно вытирая лицо и убирая платок в карман. – Ты любишь читать?

– Да. Здесь много книг.

– Ты читаешь их в темноте?

– Иногда я включаю свет.

– А ток-шоу любишь?

– У меня нет телевизора.

– Жалко. Как можно жить без телевизора? – искренне удивляется Шерил. Мне нравится, как звучит ее имя, словно перекатывается на языке. Если бы у меня была кошка, я бы назвал ее Шерри. Но животные, как и гости, несут в себе грязь и вонь.

– Ток-шоу – это очень интересно, – возбужденно продолжает Шерил. – Я могу тебе рассказать. Вот вчера показывали…

– Замолчи! – резко обрываю я, когда от детской болтовни у меня начинает закипать мозг. Мне хочется закрыть ладонями уши и отвернуться, но получается сдержать порыв. Мне интересно. Я удивлен. Мой покой нарушен.

– Ты не любишь разговаривать? – после непродолжительной паузы притихшим голосом спрашивает Шерил.

– Нет, – давление в висках нарастает, вызывая болезненную гримасу, которая совершенно не отталкивает и не пугает шумную незваную гостью.

– А шоколад любишь? – девчонка выкладывает на стол не распакованный «Сникерс». – У меня есть. Хочешь, я угощу? Мне не жалко. Я один съела по дороге. – Меня передергивает от отвращения. Шерил замечает и прячет угощение в карман платья.

– Я не ем шоколад, – отрицательно качаю головой, раздумывая, как бы заставить ее заткнуться.

– Ты же не собираешься съесть меня? Я тут не для этого?

– Конечно нет, – я хмурюсь, глядя на обеспокоенное лицо ребенка. Я не выношу людей, испытываю к ним отвращение. Зачем мне их есть? Шерил облегченно вздыхает, откидываясь на спинку стула и болтая ногой.

– А то я уже напугалась, – она широко и открыто улыбается мне, и уголки моих губ тоже непривычно дергаются в улыбке. – Как тебя зовут? – очередной неожиданный вопрос вынуждает меня впервые за много лет вслух назвать свое имя.

– Дилан.

– Ты поможешь мне вернуться домой, Дилан?

– А как же Руби? Ты вернешься домой без своей сестры?

– Ты же сам сказал, что ее здесь нет.

Часть I

Глава 1

Наши дни. США, Мэриленд, Балтимор

ШЕРРИ

– Можно ее увидеть? – спрашиваю я, выдержав изучающий, внимательный взгляд Дженнис Гилбер.

– Боюсь, что нет, Шерил, – доктор с сожалением качает головой. Поправив съехавшие на переносицу очки, она закрывает крышку ноутбука и складывает руки на столе, доверительно наклоняясь в мою сторону. – Твоя мама не готова принимать посетителей. Она вела себя агрессивно, и врачи клиники были вынуждены дать ей большую дозу успокоительного. Это временная, но необходимая мера. Как только ее состояние стабилизируется, мы назначим более щадящий курс лечения. Сейчас перед нами стоит задача в максимально короткие сроки помочь Дороти, выяснить, что послужило причиной срыва, и не допустить подобного в будущем.

– Сколько это займет времени? Как долго мама пробудет здесь? – встревоженно уточняю я, рассматривая лишенное мимических морщин и каких-либо естественных эмоций лицо Дженнис. Врач похожа на вампира. Именно эта ассоциация рождается у меня в голове каждый раз, стоит зайти в холодный неуютный кабинет, сесть в кресло напротив и начать слушать ее ровный, монотонный голос, от которого безумно клонит в сон. Доктор Гилбер наблюдает маму больше десяти лет, и за это время ее внешность абсолютно не изменилась, и одета она всегда в одни и те же цвета. Возможно, Дженнис хороший психиатр, но мне рядом с ней некомфортно. Я физически ощущаю, как ее настырный взгляд пытается просканировать мои мозги.

– Предугадать сложно, Шерил, – наигранно мягким тоном отзывается женщина без возраста. Может быть, она не стареет, потому что высасывает энергию из своих пациентов? Глупость, да? Но после всего случившегося с моей семьей, никто не обвинит меня в том, что я испытываю острое недоверие ко всем мозгоправам. – Твоя мама страдает тяжелым психологическим заболеванием, характеризующимся непредсказуемой симптоматикой в стадии обострения.

– Мама проходила обследование месяц назад, и все было хорошо, – решаюсь возразить. – Она никогда не проявляла агрессии к окружающим, и это первый кризис за три года. Лечение помогало ей. Действительно помогало, – сбивчиво продолжаю, глядя в немигающие глаза доктора Гилбер. – Может, вы назначите новые лекарства, я подпишу необходимые бумаги и заберу маму домой? – спрашиваю настойчиво, но без особой надежды. Дженнис бескомпромиссно качает головой.

– Я знаю, как тебе тяжело, Шерил, но ты не можешь обеспечить круглосуточное наблюдение и оплатить сиделку. К тому же девушка, на которую напала Дороти, собирается подать иск. Для всех будет лучше, если твоя мама останется здесь.

– Боже, да не нападала она ни на кого! – возражаю эмоционально. – Мама увидела девушку, похожую на Руби, и просто хотела увезти ее домой. Она бы не сделала ей ничего плохого.

– Дороти сильно ее напугала, схватила за руку, оцарапала и оторвала рукав блузки, – бесстрастно озвучивает уже известные мне факты доктор Гилбер. Очки женщины снова съехали на кончик носа, из идеального пучка волос на затылке вывалилась прядь, и только выражение лица оставалось по-прежнему вежливо-отсутствующим и фальшиво-сочувствующим. – Вырвавшись, девушка едва не попала под машину и до сих пор находится в стрессовом состоянии. Я связалась с твоим отцом, и он пообещал уладить вопрос с иском. Возможно, тебе стоит переговорить с ним насчет материальной помощи на оплату сиделки для твоей мамы.

– Отец – мастак давать обещания, – я злюсь. Нет, я в бешенстве, хотя знаю, что не должна проявлять слишком бурные эмоции в кабинете доктора Гилбер. Наверняка она спит и видит, чтобы лицезреть меня в этом кресле в качестве пациентки. Я не преувеличиваю и не нагнетаю. У меня есть причины так думать, поэтому меняю тон голоса на более ровный. – Он и палец о палец не стукнет, чтобы помочь нам. У него новая семья, двое маленьких детей. Ему плевать, что происходит с бывшей сумасшедшей женой и дочерью, напоминающей о другой.

– Ты думаешь, что отец считает тебя виноватой в том, что ты выжила, а Руби – нет? – внимательный взгляд Гилбер забирается мне под кожу, выискивает слабые струны, чтобы дергать за них, наблюдая за моей реакцией, оценивая, анализируя… Вот оно. Именно то, о чем я только-то говорила. Доктор Дженнис уверена, что я замалчиваю свои проблемы, не озвучиваю страхи, подавляя их, отказываясь обсуждать. Она считает меня потенциально опасной, потому что внутри моей головы находится не активированная бомба, способная в любой момент рвануть. Но Дженнис ошибается. Я психически здорова, и у меня нет страхов, комплексов, ночных кошмаров. Мне некого и нечего бояться.

– Я сказала вам, что напоминаю отцу о Руби, – спокойно повторяю я. – И я, и мама, мы обе напоминаем ему о том, что отец хотел бы забыть. Я понимаю, почему он это делает. И не виню его.

– Ты очень умная девушка, Шерил, – задумчиво произносит Дженнис, поправляя отворот жакета. Психиатр недовольна, что у нее не вышло вывести меня из себя. Наша неприязнь взаимна. Я ее нервирую, хотя она тщательно пытается это скрыть.

– Я окончила университет с самым высоким средним баллом на моем направлении, – сухо сообщаю я. – Сейчас ищу работу. Как только устроюсь, найму сиделку и заберу маму домой. Поэтому прошу вас не беспокоить больше отца. Мы справляемся без него уже много лет. Я совершеннолетняя и сама могу опекать мать, не прибегая к его помощи.

– Как лечащий врач, я обязана оповещать всех близких родственников, указанных в анкете пациента, – не соглашается со мной Дженнис.

– Бывший муж – это не близкий родственник, доктор Гилбер. Измените данные в анкете. Они устарели и давно не корректны. Некоторые ошибки могут очень дорого стоить, – четко выговариваю каждое слово, и непробиваемая Дженнис покрывается красными пятнами. Есть, у меня получилось сделать эту замороженную суку. – Я могу идти? Или у вас остались еще вопросы? – спрашиваю приторно-вежливым тоном.

– Одну секунду, Шерил, – вернув самообладание, доктор натянуто улыбается и, открыв ящик стола, достает оттуда свернутый помятый листок бумаги и передает мне. – Вот это мы нашли в кармане Дороти, когда ее доставили к нам.

– Это газетная вырезка… – озвучиваю я свои наблюдения и осекаюсь, пробежавшись взглядом по заголовку.

ОЛИВЕР

Старые дома обладают собственной неповторимой атмосферой, особой энергетикой, но это способны оценить и прочувствовать немногие. Эстеты, фантазеры, писатели, художники и все, кто не лишен богатого воображения и чувства стиля.

Ни современный внутренний ремонт, ни частичная реставрация и недавно окрашенный экстерьер не способны уничтожить налет почти вековой истории, написанной в каждой трещинке фасада, рассказанной шепотом скрипящих половиц и завываниями ветра в каменном дымоходе.

Я нахожу удивительное удовольствие в скрупулезном сохранении старинных деталей интерьера. Их немного, и от этого они еще ценнее для меня. Оригинальность в наши дни – как редкое сокровище, нуждающееся в постоянном и кропотливом уходе. Оригинальность не требует огранки, она самодостаточна и уникальна. Она завораживает, вдохновляет, очаровывает.

Я неторопливо поднимаюсь на высокое квадратное крыльцо под треугольной крышей, поддерживаемой массивными белыми колоннами из натурального камня. Справа от крыльца на открытой веранде гуляет ветер, гоняя сорванные с деревьев пожухшие листья. Здесь приятно встречать закат с бокалом вина, крепкой сигарой и в одиночестве. Огромное преимущество жизни за городом – возможность быть наедине с собой и окружающим миром. Тишина, чистый воздух и бесконечный полет мысли.

Мне нравится возвращаться сюда после длительного отсутствия. Так гораздо ярче ощущается разница. Белый дом с крышей из красной черепицы, обнесенный высоким забором, спрятанный недалеко от шумного Нью-Йорка, среди колышущихся на ветру могучих кленов и сосен, яблоневый сад на заднем дворе, аккуратно подстриженная лужайка, обвитые лианами круглые беседки и небольшой мраморный фонтанчик с фигуркой улыбающегося ангела в центре. Этот дом – мое личное место силы. Неприветливый для незнакомцев, он принял меня, стоило впервые войти в разводные металлические ворота и замереть на заросшей дорожке, изумленно изучая неожиданное наследство. Я смотрел на безмолвный, притихший дом, а дом – на меня широкими пыльными окнами с потрескавшимися витражами. «Ну, здравствуй», – сказал я. А дом приветственно заскрипел покосившимися прогнившими ступенями. Это было мгновенное узнавание, признание с первой секунды. Несмотря на то, что живу я здесь не один, меня никогда не покидает ощущение, что дом принадлежит только мне, а я – ему.

Странно, правда? Ничего удивительного, все дело в неосязаемом магнетизме этих мест.

Я задерживаюсь на крыльце, вдыхая целительный аромат хвои, дождя и влажной земли. Осенний короткий ливень сотворил маленькие лужицы, но от них через час не останется ни следа. Толкаю массивную дверь и прохожу внутрь, оказываясь в просторном светлом холле. Здесь пахнет иначе: цитрусовым полиролем и свежими розовыми гортензиями, которые выращивает моя сестра в специальной теплице, и каждые три дня меняет букеты в вазах, расставляя их по всему дому. Ей нравится, когда в комнатах пахнет весной и цветами, даже если за окном поздняя грязно-серая осень.

В большие окна мягко крадутся золотистые лучи солнца, выглянувшего из-за тяжелых серых туч. Крошечные частички пыли кружатся в потоках теплого света и ложатся тонким кружевом на открытые поверхности и декоративные предметы обстановки, оседают на мраморной столешнице камина, на зеркальной глади овального столика, на крученых ножках и деревянных подлокотниках кресел, на широких подоконниках и полках встроенного шкафа с книгами.

Сняв пиджак, оставляю его на диване, на стол кладу дипломат с документами и ноутбуком. Сегодня я буду работать здесь, перед разожженным камином под умиротворяющее потрескивание дров. У меня имеется отдельный рабочий кабинет, но после дождя там появляется промозглая влажность, сменяющаяся запахом затхлости при включении прогрева.

Достав стакан и откупоренную бутылку хорошего виски из минибара, я наливаю совсем чуть-чуть и залпом выпиваю, ощущая першение в горле от горького алкоголя, через минуту сменяющегося приятным согревающим теплом. Взгляд возвращается к оставленным документам, требующим пристального внимания, но прежде чем придется погрузиться в работу, у меня имеется еще одно важное дело.

Тяжело вздохнув и ослабив петлю галстука, я нехотя направляюсь к деревянной лестнице с резными перилами, ведущей на второй этаж. Ступеньки поют тоскливую мелодию под моими удобными итальянскими ботинками. Один пролет пройден.

Глухой звук моих тяжелых шагов по длинному коридору, устланному красно-коричневым ковровым покрытием, в тишине дома кажется оглушительным. Я неспешно иду вдоль анфилады закрытых спален. Всего шесть, и только две жилые. Плюс мой кабинет, почти антикварная библиотека и скромных размеров спортивный зал. Сворачиваю налево и упираюсь в тяжелую железную дверь, достаю ключ из специальной ниши в стене и, вставив в замочную скважину, делаю три полных оборота. Скрежет царапает слуховые рецепторы, я открываю дверь, мысленно делая себе напоминание о том, что в следующий раз надо прихватить с собой масло. Запираю дверь изнутри и прохожу дальше.

И снова лестница, но теперь ведущая на чердак. Здесь нет никаких резных перил, ковров и мягкого освещения. Кромешная тьма, сквозь нее убегают наверх двадцать широких ступеней из грубой древесины, еще одна металлическая толстая дверь, а после – решетка с навесным замком. Я двигаюсь наощупь, по памяти, совершая автоматические действия. Мне не нужен фонарик в телефоне, чтобы подсветить себе путь. Единственный ключ подходит к каждой преграде, но механизм открытия замков разный. Тот, кто не был здесь ни разу, сразу не справится, даже при ярком свете.

Гвендолен, моя младшая сестра, любительница гортензий, ненавидит подниматься сюда, но иногда ей приходится это делать. Гвен никогда не отпирает решетку, только металлическое узкое окошко снизу, куда проталкивает поднос с едой и сразу убегает. Она боится, и ее страх объясним и понятен. Я солгу, если скажу, что совершенно не боюсь того, кто живет за тремя дверями, в изолированной квадратной комнате, на чердаке с шумоизоляцией, индивидуальной системой вентиляции и водоснабжения, уплотненными стенами и наглухо заколоченными ставнями. Но мой страх носит печать смирения и обреченности. Я свыкся с этим тягостным и неумолимым чувством, которое появилось в жизни нашей семьи пятнадцать лет назад, прошлось ураганом, потрепало и вывернуло каждого. Кого-то с корнем, а нас с Гвен пощадило. Нам удалось выжить после крушения. Нам пришлось приспособиться к новым обстоятельствам, начинать с нуля, бороться с градом ударов и препятствий, не оглядываясь назад и не жалея себя.

Но иногда… Иногда воспоминания о давних светлых днях оказываются сильнее, только вместо радости несут в себе разрушительную и бесполезную ярость. Мы были счастливы когда-то. Каждый по-своему. Кто-то больше, кто-то меньше. Мы были безмятежны и без страха смотрели в будущее. Мы умели открыто смеяться, улыбаться миру и ничего не скрывать. Мы не испытывали стыд и ужас, чьими заложниками стали сейчас.

Он пришел в наш дом и разрушил все, во что мы верили, заставил нас бежать и жить в постоянном страхе, что кто-то узнает… Нам пришлось забрать его с собой, чтобы сохранить тайну, сохранить то, что еще осталось от нас троих.

– Здравствуй, Дилан, – мой голос разрезает абсолютную тишину. В кромешной тьме его высокая фигура в углу почти неразличима. Он очень медленно оборачивается и выпускает из рук серую кошку, которая, мягко приземлившись на четыре лапы, бросается мне в ноги и, громко мурлыча, трется мохнатым боком о штанины брюк.

Яркая вспышка света от настольной лампы – единственного источника освещения в квадратной зонированной коробке – рассекает густую черную тьму, из которой прорисовывается спартанская, скудная обстановка с идеально-чистыми поверхностями, не видевшими пыли. Здесь нет ни малейших запахов, несмотря на наличие кошки и огромного количества книг, не умещающихся в двух встроенных шкафах, аккуратными стопочками сложенных на пол. Я не знаю, как он это делает, как ему удается сохранять стерильность в небольшом замкнутом пространстве.

– Шерри голодна, Оливер, – произносит ровный, спокойный голос моего брата. Неподвижный равнодушный взгляд сосредоточен на моем лице, как две капли воды повторяющем его черты. До мельчайших деталей. Абсолютная копия. Это жуткое ощущение, все равно что смотреть в собственное искаженное отражение и пытаться отыскать несоответствие, безуспешно понять и объяснить причину дефекта.

Шерри издает хриплое мяуканье, привлекая мое внимание. Опустив голову, я смотрю в золотистые кошачьи глаза и, наклонившись, ласково чешу за ухом. Она мурлычет, ласкаясь о мои пальцы, тыкаясь носом в раскрытую ладонь.

– Она выглядит довольной, – негромко замечаю я. – Ты хорошо заботишься о Шерри, Дилан, – наши взгляды с братом снова встречаются, его отстраненный, бездонно-темный, и мой – внимательно изучающий. Он склоняет голову набок, глядя на меня с нечитаемым потусторонним выражением. Его затянувшееся молчание давит на нервы, вызывая приступ зарождающейся паники. Дилан никогда не проявлял агрессии по отношению ко мне и Гвен, но я отлично знаю, насколько он опасен и на что способен.

– Ты дал мне слово, что тоже позаботишься о Шерри, – наконец подает голос Дилан и, как всегда, говорит четко, ровно, без запинки.

– Ты же не о кошке сейчас? – уточняю я, хотя и без дополнительных пояснений знаю ответ. – Я сделал все, что было в моих силах, – с нажимом добавляю я.

– Не все, Оливер, – бесстрастно возражает Дилан. Кошка лениво направляется к своему хозяину и ложится у его ног, блаженно прикрывая глаза. – Придумай что-нибудь еще, пока я не захотел поговорить с Гвендолен.

– Ты мне угрожаешь, Дилан? – напряженно спрашиваю я. Его лицо непроницаемо, как закрытая книга. Ни одной мысли, ни единой эмоции, он управляет своим безумием, держит в цепях с пудовыми замками, но мы оба знаем, что оно живет там, внутри, за стеклянным блеском его холодных мертвых глаз. За годы, прошедшие со дня появления Дилана в нашей жизни, с ним говорили только трое людей. В живых остался один я.

– Когда придешь вечером не забудь захватить кошачий корм, новые книги и машинное масло. Меня раздражает ржавый скрип дверей, – игнорируя мой вопрос, произносит брат и гасит свет. Комната мгновенно исчезает, погружаясь в кромешную тьму.

– Я не могу этого сделать! – хрипло бросаю я невидимой фигуре, притаившейся в непроглядной мгле, ощущая на себе взгляды двух пар глаз, хищно наблюдающих за каждым моим движением.

– Ты дал мне слово, Оливер. Сдержи его, или я не сдержу свое, – приглушенный голос звучит сразу со всех сторон, отражаясь от стен зловещим эхом. Нервный озноб проходит по телу, вызывая сокращение одеревеневших до болезненного покалывания мышц. Мне кажется, что температура в комнате понизилась на несколько градусов. Я непроизвольно пячусь назад к решетке, запинаюсь за нее и, оказавшись с другой стороны, торопливо запираю.

– Не у тебя ключ от замков, Дилан, – напоминаю я севшим голосом.

– Меня держат здесь не замки и двери. Если захочу выйти, никто меня не остановит. Ты же понимаешь это, Оли?

– Я тебе не по зубам. Ты не сможешь ничего сделать. Все, что ты говоришь – сплошной блеф. Я не поддаюсь манипуляциям и внушению.

– Готов представить друзьям сумасшедшего близнеца, удерживаемого долгие годы взаперти на чердаке, словно бешеного цепного пса? – в невозмутимом вопросе нет ни малейшей провокации или каких-либо других эмоций, выражающих его отношение к произнесенным словам.

– Ты сам к этому не готов, Дилан! – клацнув в гневе зубами, заявляю я.

– Как знать, Оли. Как знать… – хриплый смех завибрировал в воздухе, я почувствовал его так, словно брат стоял совсем близко, но привыкшие к темноте глаза успели заметить, как он развернулся ко мне спиной и шагнул в чернеющий угол.

Больной придурок.

Я захлопываю дверь. Мои руки дрожат, пока я суетливо запираю замки. Сбегаю по ступеням вниз. Хочу убраться отсюда поскорее. Остается последняя дверь, и вот я снова в безопасном светлом коридоре шагаю в свою комнату, ступая по мягкому ковровому покрытию.

В голове заевшей пластиной крутятся слова Дилана. Он впервые открыто угрожал мне, и я не знаю, как реагировать. Замки закрыты, единственный ключ у меня. Выбраться у него нет ни единого шанса. Чего же я тогда боюсь? Зачем вообще церемонюсь с ним, выслушиваю безумный бред, приношу еду для него и Шерри?

Никто бы не узнал… По факту Дилана Кейна не существует. Сколько раз у меня возникало желание никогда не возвращаться в темную комнату на чердаке, оставить его голодать вместе с преданной кошкой? Позволить ему умереть – единственный способ освобождения для Дилана. Другого нет. Однажды у меня хватит духа, и я сделаю это. Я сделаю!

Свет в коридоре начинает мерцать, соглашаясь с моими мыслями. Я глубоко и размеренно дышу, постепенно успокаиваясь, открытыми ладонями веду вдоль обитых деревянными панелями стен. Где-то внизу хлопает распахнутыми ставнями усилившийся ветер, снова начался дождь, методично колотит по крыше и окнам, подбирается к неприкрытому козырьком крыши крыльцу на заднем дворе. Если я открою дверь, то он войдет внутрь…

Старые дома живые. Они дышат, разговаривают, хранят тайны, которыми не спешат поделиться со своими постояльцами, но позволяют писать новые истории и надежно оберегают толстыми стенами от любопытных глаз.

Глава 2

ШЕРРИ

THE PULSE OF LIFE: Пятнадцать лет со дня смерти серийного маньяка в Балтиморе. Что помнит город сегодня о жестоком психопате, совершавшем свои кровавые преступления на территории округа Колумбия и штатов Мэриленд и Пенсильвания?

Вся кровь мгновенно отливает от лица, но пальцы не дрожат. Я не испугана и не растеряна. Меня переполняет злость на бульварных писак, не желающих оставить эту историю в прошлом. Задержав дыхание, я читаю дальше, чувствуя каждой клеткой тела пристальный взгляд Дженнис:

«Напомним, что пятнадцать лет назад полиция и пожарные были шокированы страшными находками, обнаруженными в ходе расследования на месте сгоревшего дома в пригороде Балтимора. Внутри были найдены обгоревшие останки трех человек. Одни принадлежали Уолтеру Хадсону, практикующему психиатру, год назад переехавшему вместе с семьей в Мэриленд из Пенсильвании. Вторые обнаруженные останки принадлежали его полностью парализованной матери Клариссе Хадсон, являющейся хозяйкой дома. Женщина много лет не вставала с кровати. Независимо от того, как далеко Уолтер жил от матери, он находил время и несколько раз в неделю навещал ее, как и полагается заботливому сыну. Но на самом деле его самоотверженность объяснялась совершенно иными причинами.

Начало разоблачения самого кровожадного маньяка десятилетия положила идентификация третьих останков, обнаруженных в сгоревшем особняке. Погибшей оказалась девятнадцатилетняя пациентка Уолтера – Руби Тенеси (фамилии жертв изменены). Смерть девушки наступила по причине кровопотери от многочисленных колото-резанных ран. Орудие убийства обнаружить не удалось, вследствие чего криминалисты заново осмотрели территорию дома Клариссы Хадсон, и это привело к новым шокирующим находкам. Во время раскопок на заднем дворе были найдены еще одиннадцать останков женских тел, убитых таким же образом, как и последняя жертва.

В ходе расследования выяснилось, что все двенадцать жертв врача-убийцы в разные периоды времени были его пациентками. До сих пор остается неизвестным, каким образом он доставлял жертв в дом матери, проживая в нескольких часах езды от места своих преступлений.

Из обстоятельств дела известно немного. Два-три месяца – это срок, в течение которого маньяк держал девушек живыми в изолированной комнате под самой крышей, находящейся через этаж над спальней матери. Возможно, несчастная парализованная Кларисса Хадсон до самой смерти слышала крики несчастных, но ничем не могла им помочь.

В связи с невозможностью допросить и провести психиатрическую экспертизу Хадсона, его мотивы совершенных злодеяний так и остались нераскрытыми.

Больше всего фактов известно о последней жертве маньяка – Руби Тенеси. Если бы ее останки не обнаружили на месте пожара, возможно, зверские преступления убийцы так и остались бы нераскрытыми.

В материалах дела зафиксировано, что за два месяца до случившегося Руби выехала из дома на своем автомобиле вместе с младшей сестрой и спустя несколько часов перестала выходить на связь с близкими, через сутки сестры были объявлены в розыск. Спустя неделю активных поисков автомобиль, принадлежащий Руби Тенеси, обнаружили в реке. Тела сестер водолазами найдены не были.

Удивительным фактом является то, что шестилетняя сестра последней жертвы нашлась спустя несколько часов после пожара в одной из больниц города Балтимор в истощенном состоянии, но без серьезных физических повреждений. Девочку подобрал таксист на трассе между Мэрилендом и Пенсильванией, в трех часах ходьбы от сгоревшего дома Хадсона. Несколько дней ребенок провел без сознания, и придя в себя, она не смогла вспомнить, что с ней произошло. Детские психологи, впоследствии работающие с пострадавшей, тоже не сумели выяснить, как девочке удалось вырваться из рук убийцы-психопата, и что происходило с ней на протяжении двух месяцев в его логове.

До настоящего момента неизвестно, что послужило причиной пожара в пристанище зверя, где Уолтер Хадсон хладнокровно и безжалостно расправлялся со своими жертвами. Одна из ключевых версий – он совершил самоубийство, упустив одну из сестер. Уолтер за время своей «карьеры» никогда не похищал и не убивал детей, и, возможно, этот фактор сыграл ключевую роль в случившемся.

Напомним, что на счету Балтиморского маньяка насчитывается двенадцать жертв. Все они были красивыми молодыми девушками в возрасте от восемнадцати до двадцати семи лет, однажды доверившиеся хитрому манипулятору-убийце под безупречной личиной опытного психиатра.

В завершении хочется сказать: будем бдительны, друзья. Не стоит забывать, что психопаты могут скрываться в самых безобидных на первый взгляд людях. Они могут быть очаровательны, умны, талантливы, успешны, они могут быть харизматичны, гениальны и сексуальны, могут занимать высокие посты и пользоваться уважением в обществе. Они могут десятилетиями жить рядом с вами или даже с вами, а вы не будете подозревать, что за образцовым обликом хорошо знакомого, или даже любимого, или близкого человека прячется кровожадный и хитроумный зверь».

Закончив читать, я без суетливых движений сложила в два раза вырезку со статьей и убрала в свою сумочку.

– Я думаю, теперь очевидно, что спровоцировало приступ, – произношу твердым голосом, поднимая холодный взгляд на Дженнис Гилбер.

– Ты очень спокойна, Шерил, учитывая ситуацию, – постукивая колпачком ручки по отполированной до блеска столешнице, проницательно замечает доктор. А ты слишком нервничаешь, Дженнис. Еще бы. Это ты работала целый год в одной больнице с Уолтером Хадсоном и не заметила, невзирая на все степени и опыт, что рядом находится серийный маньяк.

– Я была ребенком. Я ничего не помню. Мою сестру уже не вернуть. Убийца мертв. А я жива, и моя мама жива. Прошло больше пятнадцати лет, доктор Гилбер. Этого срока достаточно, чтобы научиться не вздрагивать каждый раз при упоминании о той чудовищной трагедии. Сейчас меня сильнее беспокоит состояние матери, чем то, что написано в этой бульварной газетенке, – четко проговариваю свою позицию. Дженнис коротко кивает, делая вид, что соглашается со мной. Я встаю и разворачиваюсь, чтобы уйти наконец из опостылевшего мне кабинета.

– Но кто-то передал Дороти эту бульварную газетенку, Шерил, – доносится в спину.

Я не оборачиваюсь и не отвечаю. Закрываю за собой дверь и стремительно покидаю здание психиатрической клиники.

Если честно, последняя фраза Дженнис заставляет меня напрячься. Я понятия не имею, кто мог подсунуть маме статью. Из дома она выходит только со мной или с Мэри Блум, нашей сердобольной соседкой, помогающей нам по доброте душевной. Я не выписываю на дом прессу, покупаю сама и тщательно просматриваю, прежде чем принести газеты или журналы домой. Это очень неудобно, потому как я сама закончила факультет журналистики и планирую строить карьеру в этом направлении, но пока нахожусь в активном поиске для старта.

У меня уже было несколько неудачных собеседований в издательских домах Балтимора, а вчера я на целый день решилась уехать в Вашингтон, чтобы попытать удачи там. Вернулась утром, а тут такие новости… В сложившихся обстоятельствах Вашингтон – далеко и небезопасно, и без сиделки никак, а единственная возможность ее нанять – это хорошо оплачиваемая работа. Но чтобы получить постоянное штатное место с приличным окладом, диплома с отличием, наград за участие в литературных конкурсах и опыта в студенческой газете недостаточно.

Замкнутый круг.

В Вашингтоне у меня хотя бы есть шанс, а здесь мой максимум – работа официанткой в баре или продавец в книжном магазине.

Несмотря на это, даже не возникает мысли сдаться, постоянно штудирую вакансии, стараюсь много читать и быть в курсе последних новостных трендов. Моя спальня гораздо больше напоминает склад букиниста, нежели комнату молодой девушки. Однако даже если перелистать каждое издание, невозможно найти ни одной строчки о событиях пятнадцатилетней давности.

Возможно, Мэри по неосторожности оставила у нас свою газету?

Доехав на своем стареньком «Пежо» до дома, находящегося в Феллс Поинт, – сравнительно-благополучного района Балтимора, где прошла вся моя осознанная жизнь, за исключением стертых из памяти двух месяцев, – я припарковалась на стоянке перед небольшим кирпичным таунхаусом и в первую очередь прошла через зеленую лужайку к соседнему дому. Немного волнуясь, поднялась на недавно покрашенное крылечко и постучала в стеклянную дверь миссис Блум.

Мне дико не хотелось думать, что старая добрая Мэри могла нечаянно спровоцировать у мамы нервный приступ. Мне пришлось подождать минуту, прежде чем в коридоре появилась тучная фигура соседки в розовом спортивном костюме. Следом за ней ковыляет толстый французский бульдог Сэм. Увидев меня, миссис Блум ускоряется и, распахнув двери, заключает в крепкие, пахнущие корицей объятия.

– О, моя дорогая. Я так беспокоилась, – сочувственно восклицает она, приглашая меня в дом. – Ты из больницы? Как мама?

– Меня к ней не пустили, но пообещали, что в ближайшее время ее состояние стабилизируется, – коротко обрисовываю я ситуацию на текущий момент.

– Мне ужасно жаль! – горестно вздыхает Мэри, снова обнимает меня, пока ее пес обнюхивает и приветливо тычет носом в мои туфли. – Мы с Сэмом смотрели в гостиной кулинарное шоу с Гордоном Рамзи и не заметили, как Дороти вышла из дома. Я целый день была с ней, отлучилась на пару часов, и такое несчастье, – продолжает причитать миссис Блум.

– Ты не виновата, Мэри, – мягко успокаиваю я расстроенную соседку. – Никто не ожидал, что мама так поступит. Она даже во двор не выходит без продолжительных уговоров.

– Никто не ожидал, милая… – качает головой женщина и ведет меня в сторону кухни. – Пойдем, я угощу тебя чаем. Клэр прислала из Индии. Обещала приехать к рождеству с мужем и внуками, – в серо-зеленых глазах Мэри мелькнула печаль. Я знаю и понимаю причину ее грусти. Сейчас октябрь, а до Рождества еще два месяца. В прошлом году Мэри тоже ждала единственную дочь, но та так и не приехала. Клэр десять лет назад вышла замуж за индуса и поселилась у него на родине. Пока был жив муж, Мэри сама летала в Индию, чтобы навещать дочь и внуков, но после того, как мистер Блум скончался около двух лет назад, женщина пережила два инфаркта, и дальние поездки ей были категорически противопоказаны. Остаться одной в большом доме в шестьдесят лет очень тяжело, и Мэри нашла утешение в заботе обо мне и маме, а я, в свою очередь, как могла помогала ей не чувствовать себя одинокой. По большому счету миссис Блум и ее пес Сэм были единственными моими друзьями, которым я могла доверить все свои мысли, тяготы и планы.

Пока Мэри хлопотала с чаем, доставала недавно испеченные эклеры, мой любимый яблочный пирог с корицей и отвлекала меня разговорами, я рассеянно трепала по холке забравшегося на мои колени тяжеленного Сэма и вспоминала прошлое рождество.

Мы отмечали его все вместе. Я, мама, Мэри и Сэм. В нашем доме. Я украсила гостиную и внутренний двор, заставила маму надеть красивое платье, мы пили шампанское, слушали музыку, пели песни, а потом вышли во двор и угощали гуляющих детишек сладостями. Мама впервые выглядела спокойной, она улыбалась и называла меня Шерри, а не Руби. Это был чудесный праздник, пока не приехал отец, чтобы поздравить нас. Он выдавил из себя пару заезженных фраз, суетливо отдал банальные подарки и поспешно удалился. Он торопился сбежать, ведь в машине его ждала глубоко беременная молодая, здоровая жена и трехлетний сын. Как только родной гость уехал, мама вернулась в дом, закрылась в своей комнате и не выходила оттуда до следующего вечера…

Я ни в чем не обвиняю отца. Очень сложно пережить то, что с нами произошло, и сохранить рассудок. Мама не смогла, а жить с психически больным человеком – нелегкое испытание. Папа хотел перечеркнуть прошлое и идти дальше, а Дороти застряла в одном и том же страшном дне, когда узнала о смерти Руби, переживая его снова и снова, изводя себя, его, меня, нас всех. В конечном итоге отец не выдержал, а я… у меня не было выбора.

– Как ты съездила в Вашингтон? – миссис Блум ставит передо мной кружку с ароматным чаем и тарелку со сладостями и садится напротив. Сэм грузно спрыгивает на пол и, лениво перебирая лапами, плетется к хозяйке. Такой забавный. Я неопределенно пожимаю плечами, наблюдая, как пес с третьей попытки забирается к Мэри на колени.

– Заполнила анкеты и прошла собеседования в двух редакциях газет и в одном издательстве. Теперь буду ждать результата, – отвечаю без энтузиазма в голосе, откусив от аппетитного эклера. – Вкусно как, тает во рту, – запивая не менее вкусным чаем, хвалю Мэри.

– Кулинарные шоу иногда очень полезно смотреть, – расплывается в довольной улыбке миссис Блум.

– Особенно с твоим любимчиком Рамзи, – подмигиваю я. Покончив с восхитительным пирожным, вспоминаю о цели своего визита. – Мэри, ты не знаешь, где мама могла взять вот это? – набравшись смелости, выкладываю на стол злополучную вырезку из газеты. Женщина несколько минут внимательно и сосредоточенно читает статью и, вернув мне, озадаченно хмурится.

– Понятия не имею, Шерри. Кто мог подсунуть Дороти такое? Разве что ревнивая женушка твоего отца.

– Нет, я не думаю, что это Хелен. У нее грудной ребенок. Ей не до этого, – категорично отвергаю версию Мэри. – Ты не видела, может кто-то заходил к нам вчера?

– Нет, – с сожалением качает головой женщина. – Откуда в людях столько злости? Шерил, это ужасно, – горестно вздыхает соседка. – Теперь я понимаю, почему у Дороти сдали нервы. И что ты собираешься делать? Если тебя пригласят в Вашингтон?

– Найму сиделку, если оклад позволит. Если нет, останусь здесь, – потерев виски кончиками пальцев, озвучиваю оба имеющихся у меня варианта.

– Я бы рада помочь…

– Мэри, ты и так для нас очень много делаешь, – не дав миссис Блум договорить, я протягиваю руки и сжимаю морщинистые ладони в своих. – Я не могу и дальше пользоваться твоей добротой.

– Помнишь, ты говорила, что тебе предлагали место в крупном издательском холдинге, финансирующем ваш университет? – задумчиво произносит Мэри. – Может быть, ты зря отказалась?

– Мне предложили должность стажера с испытательным сроком на полгода без зачисления в штат, с ежемесячной оплатой полторы тысячи долларов, – нахмурившись, озвучиваю причины, по которым пришлось отклонить предложение, ставшее наверняка уже неактуальным, желающих попасть туда было немало, а выбрали меня… – К тому же офис находится в Нью-Йорке. Значит, я смогу приезжать сюда только на выходные. Да и сиделку на полторы тысячи мне не потянуть, – упавшим тоном рассуждаю я, но любительница кулинарных шоу не сдается, придвигает мне пирог с корицей и ненавязчиво настаивает на своем:

– Может тебе стоит позвонить туда и обсудить условия?

– Сомневаюсь, что шеф-редактор вообще станет разговаривать со мной. Целый месяц прошел со дня приглашения на собеседование. Я не появлялась, а тут вдруг позвоню и еще условия буду ставить.

– Газета, из которой вырезана статья, выпущена PULSE holding. Это же туда тебя распределили от университета?

– Да? – я удивленно рассматриваю помятый листок. – И правда. THE PULSE OF LIFE, – читаю название на верхнем крае. – Это их еженедельная газета. А я не заметила.

– Может, это знак? – глотнув чая из свой кружки, ободряюще улыбается мне миссис Блум. – Надо только решиться и рискнуть.

– Мэри, я не могу работать у тех, кто довел мою маму до психического срыва, – заявляю категорично, качая головой и сминая вырезку в кулаке. – Никакой это не знак. А еще одна веская причина, чтобы не связываться с PULSE holding.

– Ты можешь рассказать им об этом инциденте, и, возможно, они улучшат условия, – Мэри приводит еще один довод.

– Нет, это исключено, – опять нахожу причину возразить. Вескую на мой взгляд. – Ты только представь, как на меня там будут смотреть? Я и здесь-то устала от того, что все показывают на меня пальцем, смотрят с жалостливым любопытством, задают дурацкие вопросы, на которые я не могу ответить, даже если бы сильно хотела.

– Шерил, дело твое, – произносит Мэри, но по интонации ее голоса приходит понимание, что женщина не одобряет мою упертую позицию. – Но я хочу для тебя лучшей судьбы и успешного будущего. Задумайся, что тебя держит в Балтиморе, кроме Дороти? С отцом ты общаешься мало, подруг у тебя нет, работы пока тоже.

– Ты и Сэм, – жалко улыбаюсь я.

– Так мы никуда не денемся, – всплеснув руками, смеется Мэри. – Тебе нужно жить, Шерил, вдохнуть полной грудью, общаться с новыми людьми, найти друзей и подруг в большом городе, где тебя никто не знает. Влюбиться, наконец. Тебе двадцать два года, а я ни разу не видела тебя с парнем.

– Они меня боятся, – признаюсь я с легкой досадой. – Наверное, думают, что Балтиморский психопат изуродовал мое тело, и я тоже сошла с ума, как мама.

– Не говори чепухи, – возмущенно отмахивается Мэри. – Никто так не думает. Сумасшедшие не оканчивают университет с отличием и не выглядят такими хорошенькими. Ты очень умная, Шерил. Ты достойна счастья. Послушай старую опытную Мэри Блум. Если твоя карьера пойдет в гору, то ты почувствуешь себя другим человеком, станешь увереннее, расправишь плечи и избавишься от груза, давящего тебе на плечи столько лет. Как только появится возможность, ты сможешь забрать маму к себе, обеспечить ей лучшее лечение, наверняка способное помочь, а меня вы вместе будете навещать по праздникам и выходным. Как тебе такой план? Отличный?

– Фантастичный, – неуверенно пожимаю плечами и уныло вздыхаю.

– Ты не узнаешь, пока не попробуешь, Шерил.

– Я подумаю, Мэри.

Возможно, в словах добросердечной соседки и есть доля истины? Что я теряю, в конце концов, если позвоню в PULSE publishing holding?

Глава 3

США, Нью-Йорк

ОЛИВЕР

– Мистер Кейн, ваш кофе, – раздается рядом бодрый энергичный голос. На свободном участке моего стола появляется кружка с ароматным напитком. – Эспрессо, черный, без сахара. Все правильно? – симпатичная секретарша лучезарно улыбается мне, хлопая неестественно длинными ресницами. У нее темные, почти черные волосы, ярко-голубые глаза и маленькая родинка под правой бровью. Она милая и очень хочет мне понравиться, но это практически невыполнимая задача. Девушка абсолютно не в моем вкусе.

– Элис, – вспоминаю я ее имя и скупо улыбаюсь в ответ. Моя предыдущая секретарша пару месяцев назад уволилась в связи с переездом, а с новенькой мне толком не удалось поработать и познакомиться ближе. Последние недели выдались суматошными и богатыми на длительные деловые поездки. – Спасибо. Именно такой кофе я предпочитаю по утрам.

– Я очень рада видеть вас в офисе. Такая приятная неожиданность! – восклицает девушка. Я окидываю подчиненную недоумевающим взглядом. Что она имеет в виду? Вообще-то мое рабочее место находится именно здесь – в центральном офисе PULSE publishing holding, занимающем четыре этажа небоскреба на Манхэттене.

– Мисс Кейн говорила, что вы не появитесь до конца недели, – заметив мое замешательство, торопливо поясняет Элис. Мое внимание задерживается на полной груди, обтянутой фиолетовой блузкой. Мне не нравится цвет, но импонируют три верхние расстегнутые пуговки, позволяющие рассмотреть влекущую ложбинку. Может, все-таки у девчонки есть шанс мне понравиться.

– Я вернулся раньше, – отвечаю с вежливой улыбкой, лениво мазнув взглядом по крутым бедрам, подчеркнутым узкой юбкой с завышенной талией, изящным щиколоткам и классическим лодочкам миниатюрного размера на высокой шпильке. Привлекательная Элис, очень. Особенно если присмотреться получше. Но меня сложно удивить приятными внешними данными, стандартной красотой и стройным телом.

В огромном многопрофильном холдинге работают тысячи безупречных сексапильных красавиц с престижным образованием и жадным взглядом. Яркие очаровательные голодные пираньи с белоснежными зубками, мечтающие оторвать кусочек красивой жизни, по какой-то необъяснимой причине ассоциирующейся у них со мной. Эти наивные создания глубоко ошибаются, считая меня выгодным вариантом. Все что я имею, досталось мне без малейших усилий. Я не сделал ничего, чтобы занять кресло владельца успешно функционирующего издательского холдинга.

Бизнес перешел мне по наследству от деда по материнской линии, которого я никогда не видел, пока тот был жив, но принял наследство, взял его фамилию, окружил себя профессиональными заместителями и ассистентами, постепенно научился разбираться во всех хитросплетениях и нюансах управления холдингом, хотя по большому счету это было необязательно. Я мог изредка появляться в головном офисе, присутствовать на общих совещаниях и подписывать требующие моей визы документы.

Функционирование всех направлений холдинга по сей день зависит от решений и компетентности назначенных на местах шеф-редакторов, одним из которых является моя сестра Гвендолен. Она с гораздо большим энтузиазмом влилась в коллектив компании еще во время учебы в Колумбийском университете, принимала активное участие во всех сферах деятельности холдинга, стажировалась у специалистов самого высокого уровня, посещала многочисленные светские мероприятия и пресс-конференции, где работали журналисты PULSE holding, чтобы иметь четкое представление, как создаются громкие новости и кричащие заголовки.

– Я могу быть чем-то полезна? – сверкнув кристально-белыми винирами, Элис бросает на меня наигранно-смущенный взгляд, несущий в себе противоположное значение. «Не хотите ли трахнуть меня, мистер Кейн?» Нет, спасибо. Не сегодня, Элис.

– Я оставил пакет новых договоров в приемной, на твоем столе. Их необходимо рассортировать и отправить подписанные экземпляры по указанным адресатам, – ухмыльнувшись мысленному диалогу, нейтрально распоряжаюсь я, продолжая откровенно рассматривать сексуальную секретаршу. Конечно же, она заметила, как я пялюсь на выдающиеся части стройного тела, и сейчас активно пытается понять, что мной движет. Банальное любопытство или же искренний интерес.

Ни то ни другое.

– Элис, оставь нас, – резко бросает ворвавшаяся в кабинет взволнованная и источающая негодование Гвен. Не взглянув на торопливо семенящую к выходу секретаршу, стремительно пересекает оформленный в исключительно-светлых тонах просторный кабинет и усаживается в кресло напротив, вперив в меня настойчивый раздраженный взгляд.

– Что это, Оли? – на стол небрежно падает вчерашний выпуск PULSE OF LIFE, задевая кружку, и несколько капель черного кофе выплескивается на белоснежное блюдце. Я неприязненно морщусь, отодвигаю газету в сторону и промокаю пролившийся напиток бумажной салфеткой.

– Осторожнее, Гвендолен. Мы не дома, здесь я твой официальный руководитель, а не старший брат. Не забывай о субординации, – сухо выговариваю я. В обращенных на меня синих глазах сверкают слезы, уголки накрашенных губ предательски дергаются.

– Зачем? За моей спиной? – сдавленно выдыхает сестра, тщательно пытаясь сохранить самообладание. – Ты за этим ездил в редакцию LIFE? Знал, что я никогда не отправлю в печать макет с… этим материалом, – Гвен нервно тычет пальцем в газету.

– Ты – главный редактор PULSE Beauty journal, – напоминаю невозмутимо. – А статья, которую ты имеешь в виду, в журнале о красоте, моде и последних новостях в сфере искусства и шоу-бизнеса была бы абсолютно неуместна. Согласись? – она недовольно хмурится под моим проницательным взглядом. – К тому же, как владелец пятидесяти процентов акций, я имею полное право отправить в печать любой материал, который сочту нужным, в обход решения главного редактора.

– Значит, ты не отрицаешь, что был в курсе? – вызывающе уточняет Гвендолен.

– Не отрицаю.

– Твоих рук дело? Ты автор статьи?

– Нет, Гвен. Не я.

– Только не говори… – округлив глаза, выдыхает сестра. Недоверие в потемневших глазах сменяется потрясением.

– Да, – подтверждаю я сестринскую догадку. Она издает сдавленный горловой звук. Растирает пальцами шею, словно ей не хватает воздуха.

– Почему ты позволяешь ему? – наконец спрашивает Гвен.

– Это его условие, – коротко отвечаю я, опуская взгляд в кружку с остывшим кофе. Мое спокойствие выводит Гвен из себя, и она переходит на крик:

– Какое к черту условие?!

– Не забывай, где мы находимся. Успокойся, Гвен, – строго оговариваю сестру. Она закрывает рот дрожащими пальцами, но надолго ее сдержанности не хватает.

– Как я могу успокоиться? – срывающимся шепотом говорит Гвендолен. – Мы и так чертовски рискуем, Оливер. Если кто-то начнет копать подноготную Дэниэла Кейна, и всплывет информация о нашей матери…

– Не всплывет, Гвен, – уверенно заявляю я, не дав сестре договорить. Она боится, что мы снова можем оказаться в центре скандала, но на этот раз женские опасения беспочвенны. Наша мать была единственной и, к сожалению, внебрачной дочерью Дэниэла Кейна, документально они не были связаны и никогда не встречались. Однако это не помешало Кейну помочь нашей семье начать жизнь с нуля, на новом месте. Дед действовал издалека, через своих поверенных, отказываясь общаться с нами лично, но в конечном итоге отдал дело своей жизни, недвижимость и огромные капиталы внукам от непризнанной дочери. Его мотивы до сих пор являются для меня необъяснимой загадкой, которую я вряд ли смогу решить, потому что тех, кто ее загадал, давно нет в живых.

– Почему он не оставит нас в покое, Оли? – подавленно всхлипывает Гвен. Я поднимаюсь из-за стола, чтобы утешить сестру, и она доверчиво бросается в мои объятия, почти беззвучно плачет на моем плече, заливая пиджак горькими слезами, пока я успокаивающе глажу ее вздрагивающую спину. – Мы могли бы избавиться от него… – шепчет она едва слышно. – И от его чертовой кошки.

– Мы не можем, Гвен, – отзываюсь тихо. Я бы тоже этого хотел, но никогда не озвучу сестре свои мысли.

– Иногда я боюсь, что он убьет тебя и займет твое место, – едва слышно признается Гвендолен, цепляясь пальцами за лацканы пиджака, и с отчаянным страхом смотрит в мои глаза. – Я уверена, что он способен.

– Ты насмотрелась фильмов, Гвен, – улыбаюсь мягко, стирая ее слезы большими пальцами. – Ты знаешь меня с детства и всегда сможешь заметить подмену.

– Я не уверена, Оли, – Гвен освобождается из моих объятий и отступает в сторону, берет со стола газету, судорожно сжимая в руках. – Эта статья… Мне показалось… Нет, я была уверена, – сбивчиво пытается сформулировать мысль, – что ее написал ты. Только не понимала зачем. Он копирует тебя, понимаешь?

– Гвендолен, я должен кое-что сказать… – сделав глубокий вздох, отхожу к большому окну во всю стену и задумчиво смотрю на циркулирующий внизу неиссякаемый поток людей и машин. – За все время, что мы работаем здесь… – делаю паузу, чтобы решиться и продолжить. – Я ни одной статьи, ни одной заметки не написал сам. У меня нет литературного таланта, – голос звучит уверенно, но внутри поднимается протест и раздражение. Не просто признаваться в собственной несостоятельности кому бы то ни было. Даже младшей сестре, безоговорочно любящей меня. – Ты помнишь, что моим коньком всегда были точные науки. Я далек от творчества, от искусства. В отличие от… Дилана.

– Ты спятил, Оли? – спиной ощущаю ее изумление, слышу потрясенный вздох.

– Гвен, это его единственный шанс общаться с миром, – я пытаюсь объяснить? Черт, кажется, я действительно это делаю. Выгораживаю его, оправдываю себя за то, что поддаюсь на манипуляции Дилана, хотя заявлял обратное. – Он чудовище, Гвен, я знаю, – проговариваю быстро, прежде чем сестра начет возражать. Она не знает его так хорошо, как я. И слава Богу. Знать Дилана хорошо – смертельно-опасное удовольствие. – Но очень одаренное чудовище. Я собираюсь выпустить пробный тираж его рукописи в одном из издательских домов «Пульса».

– Дилан пишет книгу? – недоверчиво спрашивает Гвен. Она ошеломлена. Сегодня день откровений. Для нас обоих. – Не наброски шизофренических фантазий? – ее шаги приближаются. Сестра встает рядом со мной и тоже смотрит на город. – Полноценную книгу с сюжетной линией?

– Да, я читал ее, Гвен, – киваю я, и мы одновременно поворачиваемся и встречаемся взглядами. – И это неудивительно, Гвен. Он прочитал почти все книги из библиотеки деда.

– Почти все время находясь в кромешной темноте. Как он это делает, Оли? – недоумевает сестра.

– Включает свет, – натянуто улыбаясь, поясняю я. Она удивленно хлопает ресницами. – Но есть подозрение, что Дилан умеет видеть в темноте не хуже, чем его кошка.

– О чем она? – без тени улыбки напряженно спрашивает Гвен. – Книга, – дополняет, заметив замешательство на моем лице.

– О Шерри, – убрав руки в карманы брюк, я перевожу взгляд за стекло, бесцельно смотрю в окна небоскреба напротив.

– О кошке? Ты смеешься? – снова раздражается Гвен. Я отрицательно качаю головой.

– Нет. О Шерил Рэмси, единственной выжившей девочке… После общения с ним.

В кабинете воцаряется тягостное молчание. Боковым зрением вижу, как Гвен опускает голову вниз, сжимая ладони в кулачки, тут же пряча их за спиной.

– Есть еще ты. И я. Мы живем с ним. В одном доме, – тихо говорит она.

– Это другое, Гвен. Мы нужны ему, чтобы жить. Дилан не тронет нас, пока зависим. А зависим он будет всегда.

– Я хочу прочитать эту книгу, Оливер, – нерешительно произносит Гвен. – Она окончена?

– Нет, я видел всего несколько глав, но он допишет, – уверенно заявляю я, почувствовав сомнение в голосе сестры. Однако она удивила меня отсутствием бурных возражений и опасений, обусловленных вероятным содержанием в книге биографических моментов, касающихся нас всех.

– И под каким именем ты планируешь ее выпустить? – интересуется Гвен.

– Под своим.

– Он согласен?

– Да, – подтверждаю коротким кивком. – Это его решение. Дилан отказался от псевдонима и хочет, чтобы на книге стояло мое имя, – говорю я, чувствуя, как начинает неприятно тянуть связки и царапать в горле. Гвен безмолвно смотрит на меня. Я поворачиваю голову и встречаю ее задумчивый остекленевший взгляд. – Но есть еще кое-что… – нехотя добавляю я.

– Что? – настороженно спрашивает сестра, слегка сдвинув брови к переносице.

– Дилан хочет, чтобы над редактурой его рукописи работала сама Шерил Рэмси.

ШЕРРИ

США, Мэриленд, г. Балтимор

Тишина в маминой комнате не вызывает отторжения, она кажется привычной, естественной и знакомой до боли. После ухода отца здесь всегда тихо.

Несмотря на серьезное заболевание, Дороти всегда щепетильно следила за порядком в своей спальне и во всем доме, ежедневно перебирала вещи в шкафах, складывая их идеально-ровными стопочками, натирала полы до блеска, раз в неделю мыла окна и меняла шторы, любила ковыряться в небольшом саду на заднем дворе. Рутинные и бытовые обязанности позволяли ей отвлечься от мучающих ночных кошмаров и тяжелых мыслей. Я понимала это и не мешала…

Сколько вечеров мы провели с ней здесь наедине, в односторонних попытках диалога с моей стороны? Осторожные ненавязчивые вопросы, откровенные признания, беспечная болтовня о событиях, случившихся за день. Она не слушала, занималась своими делами, а я не прекращала говорить, потому что звук собственного голоса напоминал, что я все еще жива и относительно здорова.

Маме было все равно, как прошел мой день, как обстоят дела в университете, с поисками работы, есть ли у меня подруги или парень, чего мне хочется от жизни, о чем плачу. Она все чаще уходила в свой вымышленный мир, где меня, к сожалению, не было, и вспоминала обо мне, возвращаясь оттуда на считанные часы. Самые ценные и счастливые часы, когда мама узнавала меня, говорила со мной и не называла именем сестры.

Когда-то я мечтала быть похожей на Руби, а сейчас ненавижу наше проявившееся в подростковые годы сходство. Ненавижу ее узнаваемые черты в себе, потому что их вижу не только я, но и мама, и отец, и старые знакомые, много лет сторонящиеся меня, как прокаженной. Я не злюсь на них, их реакция объяснима и понятна.

Как только я вернулась домой из больницы, все хотели помочь, поддержать, сочувствовали, утешали, но по мере того, как всплывали имена опознанных жертв Уолтера Хадсона и раскрывались новые обстоятельства дела Балтиморского маньяка, жалость в глазах людей сменялась ужасом. Я пугала их, как безнадежные раковые больные пугают здоровых людей, несмотря на то, что их недуг не заразен. Моя замкнутость, немногословность и отчужденность только усиливали разрыв между мной и вчерашними знакомыми, а мамино заболевание сделало пропасть непреодолимой. Когда ушел отец, нас стали подчеркнуто игнорировать, записав обеих в ряды психбольных, но и сейчас до меня периодически доходили отголоски пересудов и сплетен соседей.

Сложнее всего приходилось в школе, где я была изгоем, невидимкой, белой вороной. Со мной общались только отчаянные и бунтари, на спор или ради извращенного любопытства. Самые распространенные вопросы смельчаков: видела ли я, как убивали мою сестру, и что успел сделать со мной Хадсон. Даже если бы я захотела удовлетворить нездоровый интерес сверстников, не смогла бы рассказать больше, чем написано в полицейских отчетах. Мое милосердное подсознание защитило меня от безумия и ночных кошмаров, стерев память о тех днях, что пришлось провести в логове Хадсона. Жаль, что подсознание мамы не сделало того же самого для нее. Возможно, причина безумия Дороти заключается в том, что она хотела помнить…

Я сажусь на аккуратно заправленную кровать и провожу пальцами по подушке и бежевому мягкому покрывалу, ложусь на середину кровати, копируя привычную мамину позу. Вытянутые ноги и опущенные вдоль тела руки, слегка теребящие ткань покрывала. Вся стена напротив завешана семейными фотографиями, сделанными до исчезновения Руби. Их так много, что рябит в глазах, давит на грудь неподъемным грузом. Алтарь памяти, который мне не позволили убрать. Я пыталась, и не раз, но мама впадала в нервную истерию, и я возвращала снимки в рамках обратно на стену.

В комнате стоит густой сладковатый цветочный аромат, пропитавший все вокруг, включая постельное белье, занавески, одежду. С небольшого диванчика у окна смотрят на меня пустыми глазами мягкие игрушки и куклы, которыми играла Руби в детстве, ее любимая розовая толстовка с капюшоном, на тумбочке последний прочитанный старшей сестрой журнал с заломленной страницей, баночки с ее косметикой, расческа, пудреница, старый флакон с любимым ароматом духов и новый, точно такой же. Это тот самый аромат, витающий в воздухе.

Все вещи Руби лежат нетронутыми в шкафу, в ее комнате, куда я не заходила много лет. Я не хочу и не могу себя заставить сделать это. Во мне живет какой-то суеверный страх, что сестра все еще там. Что стоит мне открыть дверь, я увижу ее темные раскосые глаза и услышу слегка насмешливый голос: «Брысь отсюда, Шерри». Руби любила подтрунивать надо мной, как обычно старшие сестры цепляют младших, а я до жути любила сестренку и немного завидовала ее красоте и легкости, с которой Руби давалось все, за что бы она ни бралась, и тому, как ее любили все без исключения. Она была яркой, энергичной, шумной, смешливой, сумасбродной, влюбчивой и склонной к эксцентричным поступкам. Живая, настоящая, отчаянная. Руби была невероятной, особенной и даже боль своим близким доставляла особым изысканным способом, и страдала она тоже красиво, драматично, на разрыв. Когда она плакала, мы из кожи вон лезли, чтобы заставить ее улыбнуться. А если не выходило, то плакали вместе с ней.

Руби была солнцем, порой безжалостным и жгучим, а иногда теплым и ласковым, и когда оно погасло, мир обратился во тьму и холод, наполнился безысходностью и унынием. Когда ее не стало, наш дом умер вместе с ней. Мы все лишились части души и сердца, осиротели и не смогли смириться с утратой.

Лежа на постели матери в окружении вещей, напоминающих о старшей сестре, вдыхая запах ее любимых духов и глядя на фотографии, с которых беспечно смеется постепенно взрослеющая красавица Руби Рэмси, я ощущаю жуткое опустошение и тоскливое одиночество, затаившееся в каждом уголке дома. Контраст между счастливыми лицами на снимках под стеклом и суровой действительностью безжалостно резок и неумолим. Если бы можно было вернуться назад и прожить те легкие радостные дни снова… Остаться там, где мы все верили в чудесное будущее, особенное для каждого… Невозможное для Руби, погрязшее в безумии для Дороти и неопределенное для меня.

Самым стойким оказался отец. Нельзя категорично сказать, что он бросил нас с мамой, предал или забыл. Нельзя обвинить человека в том, что он выбрал жизнь и воспользовался шансом обрести новое счастье, решился переступить черту, сделал шаг вперед, вырвавшись из жуткого скорбного вчера. Нельзя заподозрить отца в слабости или лицемерии. В какой-то мере он оказался сильнее нас. Эгоистично и неправильно судить его за это. Я знаю, что папа тоже был убит горем, он как мужчина еще острее чувствовал свою беспомощность, неспособность что-либо изменить и вину за то, что не сумел защитить и уберечь семью от трагедии. Общее горе не всегда сплачивает и объединяет. Чаще оно обладает противоположным эффектом, погружая каждого в индивидуальный котел боли, отталкивает друг от друга некогда родных и близких людей, рвет самые крепкие нити, разрушает изнутри, отравляет…

В меланхоличный поток мыслей врывается вибрирующий рык мобильного телефона. Я вздрагиваю от неожиданности и тянусь за ним к тумбочке. В списке моих контактов не наберется и десяти человек, еще меньше тех, кто мне хотя бы изредка звонят. Пару секунд я с опаской гипнотизирую экран телефона с высветившимся незнакомым номером. Вдруг это из клиники по поводу мамы? Хотя чаще с неизвестных контактов прессуют разного рода продавцы услуг и дурацких товаров. Однако пока существует первый вариант, сбросить вызов нельзя.

– Шерил Рэмси? – официально произносит приятный женский голос, стоит только нажать зеленую кнопку. Я напрягаюсь всем телом, ладони мгновенно становятся влажными.

– Да, это я, – сглотнув, хриплю я.

– Меня зовут Гвендолен Кейн, я главный редактор PULSE Beauty journal, – представляется собеседница, и меня топит облегчение. Даже свет в спальне кажется ярче и теплее. – Университет Балтимора рекомендовал вашу кандидатуру по программе распределения для трудоустройства в нашем холдинге. Мы отправляли вам анкету, но до сих пор не дождались ответа, – сообщает Гвендолен Кейн. Я возбужденно подскакиваю на кровати, едва не выронив телефон.

– Да, я собиралась позвонить вам, – бормочу срывающимся голосом. – Я не заполнила анкету, потому что…

– Это неважно, – меня бесцеремонно затыкают. – Я хочу пригласить вас на собеседование.

– Я согласна, – отвечаю быстро. – В Нью-Йорк?

– Да, адрес главного офиса Пульс Холдинг у вас есть?

– Да, – автоматически киваю я. – Когда?

– Завтра сможете приехать?

– Смогу, – закусив губу, соглашаюсь я. – Вакансия стажера? – уточняю на всякий случай.

– Нет. У меня для вас есть индивидуальное предложение с выгодными условиями. Я уверена, что они вас удовлетворят больше, чем те, что указаны в анкете, – уверенно говорит Гвендолен. У нее очень молодой голос, я почему-то уверена, что мы почти ровесницы. Главный редактор звонит мне лично. С ума сойти.

– Я буду рада рассмотреть ваше предложение, мисс…

– Мисс Кейн. Можно просто Гвен. Я жду вас в два часа дня. В приемной сообщите, что вы к главному редактору, и секретарь поможет сориентироваться. Всего доброго, Шерил. До завтра, – лаконично прощается со мной просто Гвен и сбрасывает вызов. Ошалев от неожиданности, я какое-то время слушаю короткие гудки в трубке, пытаясь осмыслить, что только что произошло. А потом выскакиваю из комнаты и со всех ног несусь в свою комнату собирать вещи, потом бегу к миссис Блум, чтобы поделиться радостной новостью и передать дубликат ключей от нашего дома.

– Мэри, я так волнуюсь, – встревоженно озвучиваю свои внутренние страхи. – Не хочу оставлять маму одну. Вдруг мне придется задержаться…

– Шерри, милая, – мягко произносит соседка, поглаживая толстый бок развалившегося рядом с ней спящего бульдога. – Дороти в больнице. В безопасности. Под наблюдением. Ты всегда можешь связаться с лечащим врачом. В выходные будешь приезжать и навещать ее, а за домом мы с Сэмом присмотрим. Поезжай и ни о чем не переживай, – ободряюще улыбается Мэри. – От таких предложений не отказываются. Это Нью-Йорк, детка. Другой мир и шанс на новую глянцевую жизнь. Я верю, что у тебя все получится.

– Спасибо, Мэри. Ты всегда находишь правильные слова, – сердечно благодарю добрую женщину. Она крепко обнимает меня, и мне кажется, что я успела увидеть выступившие слезы на ее глазах.

– Я буду скучать по тебе, Шерри. Не забывай о старушке Мэри. Звони мне иногда.

– Ты торопишь события. Меня еще не приняли.

– Главный редактор не будет звонить каждому кандидату на вакансию. Скорее всего, предварительное решение в твою пользу уже вынесено.

Глава 4

США. Нью-Йорк

ОЛИВЕР

– Она здесь, в приемной, – в полголоса сообщает Гвен, закрывая дверь моего кабинета и проходя внутрь. Я отрываюсь от изучения графиков продаж последних изданных продуктов холдинга и, подняв голову из-за монитора, пристально оглядываю взволнованного шеф-редактора. Она заметно нервничает: в глазах тревога, скулы заострились от напряжения, лицо неестественно-бледное, и даже яркая красная помада и стильный бирюзовый брючный костюм с нежно-голубой блузкой не спасают ситуацию. Главный редактор должен быть выдержанным, хладнокровным, в меру высокомерным и исключительно-профессиональным. А сейчас передо мной растерянная, напуганная двадцатипятилетняя девчонка, трясущаяся от боязни провалить поставленную задачу. Приходится признать, что в таком состоянии Гвен вряд ли способна беспристрастно вести собеседование, а я не хочу, чтобы она спугнула мисс Рэмси или создала неправильное впечатление.

Сдвинув клавиатуру в сторону, я откидываюсь на анатомическую спинку и взглядом приглашаю Гвен присесть в кресло напротив. Она садится, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. Несколько секунд спокойно и уверенно смотрю в выразительные насыщенно-синие глаза сестры.

– Ты же понимаешь, что это наш единственный шанс узнать, что произошло на самом деле в том чертовом доме? – спрашиваю ровным глубоким голосом. Гвен сдвигает брови, выражая несогласие. – Я знаю, что ты хотела бы забыть, но мы не сможем это сделать, пока Дилан живет с нами. Он готов рассказать правду, пусть таким вот странным образом, но это необходимо всем нам.

– Она может узнать тебя. У вас с Диланом одно лицо, – озвучивает Гвен свое главное опасение. Признаюсь, меня этот момент тоже волнует и напрягает, поэтому личную встречу с мисс Рэмси я намереваюсь откладывать так долго, как смогу.

– Прошло больше пятнадцати лет, – сухо говорю я. – Ей было семь, и в материалах дела сообщалось, что девочка не смогла ничего вспомнить о похитителе, о том, что случилось с ее сестрой, и месте, где их обеих удерживали.

– А если сейчас она вспомнила? – в голосе сестры страх.

– Мы скоро об этом узнаем, Гвен. Не волнуйся, я предусмотрел все возможные сложности и недоразумения. Даже если девушка что-то вспомнит, то не сможет никому ничего сказать.

– Это все неправильно, – нервно убирая за ухо выбившийся из высокой прически темный локон, негромко пытается отстоять свою позицию сестра. – И жестоко, Оливер. Шерил Рэмси итак пережила ад, а мы снова собираемся окунуть ее в пекло.

– Мы все пережили ад, Гвендолен. Правда никого не воскресит, не спасет и не оправдает, но мы должны знать. Имеем на это такое же право, как и Шерил Рэмси. Соберись, милая. Ни ты, ни я не причастны к тому, что случилось с этой девушкой и ее сестрой. Мы оказались такими же заложниками той трагедии, как и она.

– Хорошо, – выдыхает Гвен, медленно поднимаясь из кресла. – Если ты считаешь, что это необходимо… – она вымученно улыбается, возвращая на лицо невозмутимую маску, и расправляет плечи. – Ты будешь наблюдать за ходом собеседования?

– Да, – я киваю, загружая на экране онлайн-запись видеокамер из кабинета Гвен. – Наушник не забудь подключить. Если у меня возникнут какие-то вопросы, я озвучу тебе, а ты задашь их Шерил. Готова?

– Да, – твердо отвечает Гвендолен. Я удовлетворенно улыбаюсь. Она не лукавит, не переоценивает свои возможности и действительно выглядит собранной и самоуверенной. Сестренка готова.

– Удачи, – ободряюще бросаю я, когда в дверях Гвен оборачивается и смотрит на меня в поисках поддержки. Слабая улыбка мелькает на накрашенных губах, она делает короткий выдох и выходит в коридор, покидая мой кабинет, цокая по покрытию острыми каблучками.

ШЕРРИ

– Итак, мисс Рэмси, я немного расскажу о компании, далее мы перейдем непосредственно к обсуждению вакансии, – после обмена приветствиями и пристального изучения моей анкеты, улыбается мне красными губами утонченная и прекрасная Гвендолен Кейн, пока я, бледная, как моль, и голодная как волк пытаюсь не свалиться в обморок от окружающей меня стильной роскоши. Леди-босс за столом напротив выглядит как английская принцесса и пахнет соответствующе, чего нельзя сказать обо мне. После четырех часов в автобусе и нескольких часов плутания по самому Нью-Йорку не потяну даже на замученную тяжелой работой золушку до ее превращения в принцессу.

Стоило мне подняться на последний из этажей, арендуемых холдингом, все надежды на то, что меня примут в штат, рухнули. Я слишком проста для этого места, неуместна, и никакие волшебные преображения и финансовые вложения тут не помогут. Офис поразил меня масштабами и оригинальным дизайном, ослепил преобладанием светлых тонов в интерьере, резко контрастирующими с черно-белым геометрическим орнаментом, разделяющим полуоткрытые пространства офисов на зоны. Я минут двадцать бродила по запутанным коридорам, мимо заполненных стильными сотрудниками опенспейсов, тренинг-классами, переговорными комнатами, окруженными стеклянными перегородками, лаундж-зонами и закрытыми кабинетами руководителей, периодически налетала на прозрачные перегородки из стекла, не заметив их на своем пути и проклиная свою неуклюжесть.

Сотрудники «Пульс Холдинг», до жути похожие друг на друга благодаря строгому дресс-коду, не поднимали затылков из-за мониторов рабочих компьютеров, а те, кто попадались навстречу, окидывали меня таким взглядом, что вопрос «Где найти приемную?» застревал в горле. Однако я справилась. И даже не опоздала.

– Первое издательство было основано Дэниэлем Кейном сорок пять лет назад и выпускало узконаправленные издания, рецепты, кроссворды, рекламные буклеты небольшим тиражом, – немного пафосно и с ноткой усталости продолжает главный редактор, возвращая мои мысли в светлый кабинет с лаконичной мебелью и большими окнами.

Мисс Кейн молодая, как я и предполагала, сверкающая, стройная, изысканная и настолько безупречная, что хочется встать из удобного до тоскливого сожаления кресла, попросить прощения, что отняла пять минут ее драгоценного времени, и сбежать отсюда, пока мне не заявили в лоб, что моя кандидатура не подходит. Такого удара по раздавленному самолюбию я не переживу.

– На настоящий момент «Пульс Холдинг» входит в десятку лидеров издательского бизнеса, где зарекомендовал себя как серьезный игрок с безупречной репутацией. В пакет наших товаров входят: еженедельная новостная газета и три ежемесячных журнала в направлениях: бизнес, красота и искусство, а также занимаемся изданием художественной и обучающей литературы. Непосредственно в этом офисе находятся редакции двух журналов: PULSE Beauty journal и PULSE business journal. Наша главная цель – подготовка качественного и оригинального контента для изданий холдинга и эффективное, взаимовыгодное сотрудничество с деловыми партнерами. В команде холдинга работают лучшие редакторы, журналисты, аналитики, маркетологи, дизайнеры и специалисты по рекламным проектам. И если я правильно поняла, то ваше присутствие здесь является прямым свидетельством того, что вы не против примкнуть к большой команде «Пульс Холдинг»?

Мисс Кейн замолкает, выжидающе глядя на меня. Несколько раз моргнув, я стряхиваю наваждение, пытаясь вспомнить последнюю сказанную потенциальным работодателем фразу, и неожиданно начинаю злиться на собственную амебность. Черт, соберись, Шерри, хватит ставить себя на ступень ниже остальных, ты не хуже этой холеной молодой и успешной Гвендолен, в свои максимум двадцать пять забравшейся в кресло главного редактора. Может, лоска и самоуверенности мне действительно не хватает, и внешне я ей сильно проигрываю, но зато мозги на месте.

– Попасть в постоянный штат вашей команды – моя заветная мечта, мисс Кейн, – без лицемерия и подхалимажа, достаточно ровно и максимально искренне произношу я. Молодая женщина окидывает меня внимательным задумчивым взглядом и едва заметно улыбается. В бирюзовых выразительных глазах мелькает удовлетворение.

– Похвальное рвение, – заключает Гвендолен. – Ваша анкета и рекомендации, полученные из Балтиморского университета, говорят о том, что вы обладаете всеми необходимыми качествами для открытой вакансии, – добавляет она, заставляя меня задержать дыхание и изумленно выпучить глаза.

– Вы меня берете? – недоверчиво спрашиваю севшим голосом.

– Есть несколько нюансов, мисс Рэмси, которые хотелось бы прояснить, – лаконично отвечает Гвендолен, не спеша снять камень с моих плеч. – У вас имеется небольшой опыт стажировки в университетской газете и награды за участие в литературных конкурсах, но, сами понимаете, что для того, чтобы я могла вам доверить ведение колонки в наших изданиях, этого недостаточно.

– Да, я готова обучаться, – торопливо бормочу я, сконфуженно теребя складку на мешковатой офисной юбке блеклого серого цвета. – Могу начать с самых азов. Я знаю, что у вас предусмотрен длительный испытательный срок для стажеров, не предусматривающий зачисление в штат на данный период, но…

– Я зачислю вас в штат до истечения испытательного срока, мисс Рэмси, – прерывает меня шеф-редактор, вновь повергнув в счастливо-шоковое состояние. – Сократив период адаптации… скажем до трех месяцев. Я назначу вам оклад пять тысяч долларов ежемесячно с дальнейшим повышением в два раза, если меня устроят результаты вашей работы. Также я готова выплатить аванс в размере пятидесяти процентов в ближайшие дни, если вы без промедления приступите к вашим обязанностям.

– Вы шутите? – ошарашено выдыхаю я, во все глаза пялясь на невозмутимую мисс Кейн. На поразительно красивом лице проскальзывает досадное выражение, вызванное неизвестными мне причинами. Гвендолен отрицательно качает головой.

– Средства понадобятся для срочного переезда, – поясняет она, постукивая наконечником ручки по моей анкете и неотрывно наблюдая за бурей эмоций на моем лице. – Вы готовы приступить к работе с понедельника?

– Но сегодня пятница…

– Ответ надо дать сегодня, мисс Рэмси, – настойчиво произносит мисс Кейн категоричным тоном. – Вас что-то смущает? Исходя из вашей анкеты, вы не замужем.

– Да, но у меня больная мама… – я продолжаю мямлить.

– Балтимор находится в нескольких часах езды от Нью-Йорка, – сухо произносит Гвендолен Кейн, в потемневших глазах тлеет раздражение. Проглотив возражение, я хаотично киваю. Такого шанса больше мне может никогда не представиться. Пять тысяч долларов… Я не могла даже мечтать о подобном богатстве. Две с половиной я получу сразу. Смогу оплатить сиделку для мамы, выкупить необходимые лекарства, и даже останется на парочку новых вещей для себя.

– Я согласна, мисс Кейн, – прочистив горло, оглашаю свое решение.

– Значит, подписываем трудовой договор? Я правильно поняла? – вскинув выразительные брови, уточняет Гвендолен.

– Да, – снова киваю, как послушный болванчик.

– Есть несколько условий, которые я должна вам сообщить, Шерил. Я могу вас так называть?

– Да, разумеется.

– Итак, Шерил, наше сотрудничество мы начнем с работы над рукописью одного неизвестного автора. В течение трех месяцев, по мере поступления глав, вы будете переносить текст с бумажного носителя на электронный, корректировать и вносить редакторские правки, если они понадобятся. Содержание рукописи и имя автора должны оставаться в секрете до официального релиза книги. Поэтому обязательным условием будет подписание дополнительного соглашения о неразглашении данной информации, нарушение и неисполнение оного повлечет за собой штраф в размере ста тысяч долларов.

– Ого… – вырывается у меня удивленный возглас. – И что это за рукопись? Биография президента Трампа?

– Нет, – с натянутой улыбкой опровергает главред. – Обсуждать содержание глав вы не имеете права ни с кем, включая меня. Ваше мнение относительно отработанного материала принадлежит только вам, и делиться впечатлениями строго запрещено. Вы передаете мне готовые файлы каждой главы, а дальше я занимаюсь окончательной редактурой.

– Хорошо, – недоуменно потираю переносицу двумя пальцами. На самом деле очень странно, а не хорошо. – Мне не с кем делиться впечатлениями, мисс Кейн.

– Гвен, я просила называть меня именно так. Здесь так принято, Шерил, – морщится главный редактор, поправляя выправившийся иссиня-черный локон, а я в очередной раз поражаюсь ее фарфоровой утонченной красоте.

– Я поняла, Гвен, – нетвердым голосом отвечаю я.

– Последнее условие, Шерил, – ее острый взгляд впивается в мое лицо. – Работать над рукописью ты будешь не в офисе, а в моем доме. Имеется в виду постоянное проживание. Так мне будет спокойнее, а у тебя не появится соблазна нарушить договор о неразглашении. К тому же ты сэкономишь на аренде жилья в Нью-Йорке.

– Это звучит…

– Странно? – подсказывает Гвен. – В творческой профессии очень мало нормального, не так ли? Я объяснила тебе свою мотивацию. Переживать абсолютно не о чем, Шерил. Дом огромный, находится недалеко от города, в красивом, уединенном, живописном месте. В доме есть приходящая прислуга, повар, шофер и садовник. У вас будет возможность обращаться к ним с любой просьбой на правах гостьи. Я предоставлю тебе отдельную комнату, обустроенное рабочее место. Как и у всех сотрудников «Пульс Холдинг», у тебя будут выходные дни и свободное время после шести вечера, которое ты сможешь проводить, как угодно. Должна предупредить, что пункты неразглашения распространяются также на место временного проживания и на все, что ты увидишь или услышишь внутри дома, – заметив тревожное недоумевающее выражение на моем лице, Гвен бесстрастно рассеивает мои неприятные предчувствия и подозрения. – Не стоит напрягаться, Шерил. Я всего лишь пытаюсь защитить от досужих сплетен свое личное пространство. Необходимые меры предосторожности, не более.

– Вы меня успокоили, – с облегчением выдыхаю я, хотя червячок сомнений и неуверенности все еще точит меня изнутри. – У вас есть семья? Кто-то еще живет в доме?

– Брат, но вы вряд ли встретитесь. Я поселю тебя в другом крыле, и к тому же Оливер, как и я, крайне занятой человек.

– Он тоже работает здесь?

– Да. Мой брат – владелец «Пульс Холдинг», – оглушает меня обескураживающей новостью будущий работодатель.

– Оу… – изумленно выдыхаю я. Теперь понятно, как Гвен досталась ее должность. Родственные связи – весомый козырь для продвижения по карьерной лестнице. – Он намного вас старше? – нетактичный вопрос вырывается сам по себе, но забирать его назад я не стану.

– Оливеру Кейну тридцать четыре года, – не выдав недовольства, невозмутимо отвечает Гвен. – Мне двадцать шесть. Должность главного редактора я занимаю два года. Еще есть вопросы?

– Нет, – вспыхнув, мотаю головой. В голове шумит от притока крови, виски сжимает надвигающаяся мигрень. Надо просто успокоиться и взять себя в руки. Все же складывается благополучно, да?

– Тогда я пишу секретарю, чтобы готовила документы? – вроде ожидаемый и логичный вопрос, но что-то в груди тревожно сжимается. Протестует, требуя сказать «нет». Да что, черт возьми, со мной происходит?

– Да, – утвердительно киваю я, ощущая, как по позвоночнику ползут мурашки, а щеки начинают предательски гореть. Так бывает, только когда на меня кто-то упорно пялится на улице, но здесь кроме нас с мисс Кейн никого нет, и в данную минуту она не смотрит на меня, а набирает сообщение тонкими изящными пальцами в своем ноутбуке. Однако сверлящее ощущение чужеродного пристального взгляда не отступает, прожигая во мне невидимые дыры. Жар сменяется холодным ознобом, сердце стучит с перебоями. Поежившись, я поднимаю голову и обвожу настороженным взглядом кабинет, натыкаясь на глазок камеры в потолке возле вентиляционного отверстия, и на мгновение перестаю дышать и застываю, чувствуя покалывание в оцепеневших мышцах. И вроде бы нет ничего необычного в установленных в офисе камерах наблюдения, но внутри все переворачивается от необъяснимого противоестественного страха. Списываю свою тревогу на усталость и разыгравшееся воображение.

Да кому ты нужна, Шерри? Тебе только что предложили работу с оплатой, даже и не снившейся тебе, а ты паникуешь на пустом месте, вместо того, чтобы благодарить Гвендолен Кейн за предоставленный шанс.

– Я рада, что нам удалось договориться, – без особого энтузиазма изрекает Гвен Кейн, возвращая к себе мое внимание. Почему меня не покидает ощущение, что она совсем не рада моему согласию? Что едва терпит мое присутствие? – Я свяжусь с тобой в воскресенье и подробно объясню, как добраться до Kanehousgarden. Не забудь взять необходимые вещи. Аванс переведут в течение дня, – по-деловому сдержанно сообщает Гвен.

– У вашего дома есть название? – удивленно интересуюсь я.

– Да, мы с братом придумали его сами, – отстраненным тоном отвечает Гвендолен. – Это все, что вам нужно знать. В дальнейшем обойдемся без вопросов в отношении моей семьи и личной жизни. Это лишнее, Шерил, – подчеркнуто строго заканчивает главред.

– Конечно, я понимаю, – смущенно бормочу я. – Извините за бестактность.

– Не извиняйся, Шерил, – вежливая неживая улыбка приподнимает уголки красивых губ. – Это здоровое любопытство, учитывая не совсем обычные обстоятельства.

ОЛИВЕР

Гвен отлично справляется с собеседованием, не считая парочки эмоциональных промахов. Я, как человек, знающий ее с рождения, замечаю напряжение, сквозившее в каждом произнесенном слове. Иногда приходится подсказывать в наушник вопросы, которые стоит озвучить и обсудить до подписания трудового договора. В конечном итоге все складывается как по нотам.

Мисс Рэмси предсказуемо смущают не совсем стандартные условия будущего сотрудничества, но отказаться она не решается. В ее плачевном финансовом положении наше предложение равносильно подарку на Рождество. Никто не предложит неопытному молодому журналисту гонорар больше, чем озвучила Гвен.

Деньги по-прежнему решают львиную долю вопросов в положительную сторону, а хорошие деньги делают это быстро и без лишних уговоров. В данном случае дело вовсе не в алчности со стороны мисс Рэмси, а в обстоятельствах, вынудивших ее принять предложение в сжатые сроки. Девушка два месяца находится в поиске работы, мать в больнице, счета растут, помощь от отца поступает в весьма скромных размерах и нестабильно. Издательские дома и редакции, находящиеся в Балтиморе, предлагают мизерные зарплаты, не способные улучшить положение семьи, а на подработки написанием дипломных и курсовых работ времени не оставят. В Вашингтоне у Шерил был шанс подыскать подходящее место с хорошими условиями, но помешало резкое обострение в болезни матери…

Картинка с камер, выведенная на экран моего компьютера, не самого лучшего качества, искажает цветовую гамму, немного рябит. В самом начале собеседования я был слегка разочарован непрезентабельным внешним видом заикающейся от волнения Шерил Рэмси, хотя видел ее фото в анкете. В реальности девушка выглядит совсем иначе. Не хуже, не лучше. Просто другая. Невысокая пепельная блондинка с детским лицом, угловатая, болезненно-бледная, безвкусно одетая, но дело даже не в стоимости вещей, а неправильно подобранном размере. Мышиного цвета жакет и юбка висят на ней, как на палке, полностью скрадывая очертания фигуры, если, конечно, там есть что скрадывать… Единственное яркое пятно – фиалковая блузка с высоким воротником, только подчеркивающая синеватую бледность лица. Любителям блондинок может понравиться цвет ее волос, но в скрученном на затылке пучке невозможно оценить их длину и густоту.

В общем и целом, мисс Рэмси представляет собой весьма невзрачное зрелище, причем я уверен, что делает она это намеренно. Подсознательно выбирает невидимый режим, чтобы держаться подальше от не вызывающего доверия опасного мира. Мне никогда не понять, что в ней могло так зацепить Дилана, почему спустя пятнадцать лет он не забыл ее. Этот вопрос я ему непременно задам, но подозреваю, что причина в том, что Шерил Рэмси является единственным связующим живым звеном с чудовищным прошлым, похоронить которое не получилось ни у кого из нас.

Глядя на поникшие плечи Шерил, неуверенный потухший взгляд, нервную жестикуляцию, слушая дрожащий робкий голос, я понимаю, что она тоже не излечилась. Вызванная шоком амнезия защитила ее разум, скрыв события тех дней, проведенных в адовом чистилище, но подсознание все еще хранит весь тот ужас, что довелось испытать семилетней девочке, запертой в доме, наводненном монстрами. Гвен считает несправедливым то, что мы собираемся сделать, но у меня на этот счет несколько иное мнение.

Единственный способ избавится от страха – взглянуть ему в лицо. Призрачный выстроенный на шатком фундаменте мир – не спасение, а пристанище самообмана. И, несмотря на риск обрушения, я все-таки готов растревожить спящих призраков и вытащить все спрятанные скелеты и нераскрытые тайны, хранящиеся на замурованном чердаке. Я много лет надеялся, что однажды Дилан нарушит молчание и заговорит о том, что случилось пятнадцать лет назад, но он терпеливо ждал выполнения своего главного условия.

Монстру нужна Шерил Рэмси, а мне – правда.

Звучит дико, но физически девушке ничто не угрожает. Она никогда не узнает, кто заперт на чердаке Kanehousgarden, а у него нет ни единого шанса выбраться оттуда.

– Тогда я пишу секретарю, чтобы готовила документы? – отвлекает меня от размышлений прохладный голос Гвен. Вот он момент икс, хотя я уверен, что решение уже принято. Я заостряю внимание на задумчиво-рассеянном лице Шерил. Она все время держит голову немного опущенной, бросая на Гвен быстрые пугливые взгляды исподлобья, поэтому мне не удается как следует рассмотреть ее более подробно.

– Да, – коротко и тихо отвечает Шерил, вызывая у меня ироничную улыбку. Ну, еще бы ты сказала «нет», маленькая бедная птичка, не подозревающая, что самолично захлопнула дверцу клетки.

Не успеваю я окончательно расслабиться, как «бедная птичка» внезапно поднимает головку и настороженным взглядом обводит кабинет Гвен. Не с любопытством, а словно почувствовав угрозу. Интуиция? Подсознание?

Ее широко распахнутые глаза останавливаются на крошечной скрытой камере и смотрят прямо на меня. Да, я знаю, что это невозможно, но физически ощущаю пронизывающий изучающий взгляд, резонирующий с напугано-невинным обликом мисс Рэмси. Я упускаю нить мысли, потерявшись в темных глазах, кажущихся неестественно большими и яркими на бледном хрупком лице. Черные и горящие, как раскаленные угли, глубокие, как бездонные тоннели. Они затягивают, сканируют, прощупывают и парализуют, вызывая острое желание отвернуться, но при этом держат так, что невозможно отвести взгляд. Непроизвольно ломаю зажатый в кулаке карандаш, и только боль от впившегося в ладонь неровного обломка возвращает меня в реальность. В это же мгновение Шерил Рэмси переключает свое внимание на Гвен, и я, наконец, набираю воздух в опустевшие легкие. Какого хера только что произошло? У меня галлюцинации, или мисс Рэмси действительно заставила меня вспотеть от напряжения, никак не связанного с сексуальным возбуждением?

Удовлетворение от удачно провернутого дела рассыпается прахом, когда я вспоминаю, что уже видел такой взгляд. Точно так же на меня смотрел только один человек.

Дилан Кейн. Мой безумный близнец.

Потрясенный внезапным открытием я пропускаю момент, когда раскрасневшаяся от волнения Шерил Рэмси заканчивает разговор с Гвен и встает из кресла, чтобы покинуть кабинет. Ее взгляд бегло задерживается на глазке камеры. Девушка одергивает подол великоватой бесформенной юбки, нервно хмурится, на впалых щеках горит смущение от допущенной в конце беседы неловкости. Сейчас в ее черных глазах нет ничего, что напрягло меня несколькими минутами ранее. Однако я продолжаю с непонятной тревогой всматриваться в тонкие и, как оказалось, правильные черты лица, неловкие резковатые жесты…

– Благодарю, что дали мне шанс, Гвен. Я приложу все усилия, чтобы вы не заметили недостаток опыта, – обращается Шерил к моей сестре мелодичным и приятным голосом, поразительно отличающимся от невнятного бормотания в начале собеседования.

ШЕРРИ

– Вот здесь подпиши, – тычет аккуратным пальчиком секретарь Гвендолен Кейн на пустую строчку в конце страницы. Как только я ставлю свой росчерк, она подсовывает следующую. – И здесь, – не дав мне времени пробежаться по тексту, торопит меня Роуз Макензи. Ее имя написано на табличке, приколотой к шелковой пудрово-белой блузке, красиво облегающей женственные изгибы. Взволнованная и счастливая я практически не читаю, что подписываю, полностью доверяя профессионалам, работающим в крупном издательском холдинге с безупречной репутацией. Зачем кому-то дурить меня и обманывать? Строчки плывут перед глазами, пока разум пытается осознать свалившуюся на меня удачу.

– Последняя страница, – подсказывает Роуз. Я быстро расписываюсь напротив своей фамилии, и договор мгновенно исчезает в кожаной папке. – Второй экземпляр получишь чуть позже. Необходима виза генерального директора, – я поднимаю взгляд на симпатичную секретаршу с миловидным личиком и силиконовыми губами. Еще одна красивая надушенная дорогими духами кукла в брендовых шмотках и с безупречным маникюром. Не офис, а какая-то секретная лаборатория по созданию клонов.

Роуз Макензи тем временем не менее пристально рассматривает меня, не скрывая своего недоумения, и пренебрежительно морщит маленький вздернутый носик. Еще бы, я в салоне красоты ни разу в жизни не была, из косметики в замшевой старой сумке только гигиеническая помада и крем для рук. Расческа еще, зеркальце и влажные салфетки. Вот и все мои сокровища. Однако белой вороной или дурнушкой себя не считаю. Знаю, что если постараюсь, переплюну заносчивую Роуз в два счета, но не хочу. Не хочу ни пристального внимания, ни спонсорской помощи от богатых мужиков, ни похотливых взглядов и дорогих подарков. Нет во мне тяги к любовным приключениям, к сердечным страстям, к легкой красивой жизни. Слишком разные у нас с мисс Макензи цели и взгляды на будущее. При помощи силиконовых губ и наращенных ресниц статью на Пулитцеровскую премию не напишешь. К тому же надо признать, что интеллект в красивых сексуальных женщинах замечают далеко не сразу.

– Родственница дальняя? – закончив осмотр, выдает Роуз первую возникшую в куриных мозгах версию.

– Ага, – киваю я, расплываясь в лучезарной улыбке, от которой мою собеседницу буквально перекашивает. – Очень бедная и очень дальняя, – добавляю заговорчески и подмигиваю опешившей секретарше. Пока она мучительно долго подбирает ответ, я разворачиваюсь на невысоких каблуках, переживших не один финансовый кризис туфлей, и уверенной походкой покидаю стильно оформленную приемную, занырнув в первый попавшийся длинный коридор, потом еще в один и еще… пока не понимаю, что снова заблудилась, а спросить, как отсюда выбраться на волю, не у кого. Обеденное время. Офис словно весь разом вымер. Клоны строем видимо обедать ходят.

Невесело улыбнувшись собственной несмешной шутке, поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов назад и, подняв голову, ищу на стенах указатели. Надо было с этого начинать, но я же была уверена, что запомнила дорогу. Чертов территориальный кретинизм. А еще что-то про Роуз и ее куриные мозги рассуждала… Выдыхаю, только оказавшись в безлюдном лифтовом холле. Поочередно вызываю все три, нетерпеливо постукивая каблуком по мраморному полу с абстрактным рисунком. Глазею на экраны с мелькающими этажами.

– Да что за… – раздраженно возмущаюсь я, поняв, что ни один не находится в непосредственной близости. Больше всего ненавижу ждать и догонять. Мне жалко даже минуту впустую потерянного времени.

И вдруг это снова происходит. Неприятное царапающее ощущение чужого пристального взгляда. Я резко мотаю головой сначала в одну сторону. Никого. Пустые рабочие места, разделенные пластиковыми перегородками. Потом в другую. По проходу, пролегающему между зонами опенспейсов, движется процессия из двух мужчин в строгих деловых костюмах и семенящей вслед за ними девушки в неимоверно-узкой юбке и на высоченных каблуках.

Никто из них не обращает на меня ни малейшего внимания. А вот мой взгляд непроизвольно задерживается на занятых серьезным разговором мужчинах. Интерес вызван резким контрастом в их внешности. Обоим за тридцать, высокие, привлекательные, подтянутые, стильно и дорого одетые, но при этом абсолютно разные. Один практически альбинос, светлые волосы, ресницы, бледная кожа, бледно-голубые глаза, тонкие бесцветные губы, сосредоточенное выражение лица. Стального цвета деловой костюм только подчеркивает необычную наружность. Очень плавная жестикуляция и легкая, хотя и уверенная походка. Он напоминает мне эльфов из фэнтезийных фильмов, обожаемых мной, и поэтому заочно вызывает симпатию. Второй же, напротив, внушает ощущение неясной тревоги, в стальных тисках сжавшей мое бешено забившееся сердце. Властный, самоуверенный, жесткий, опасный – первое, что приходит в голову, пока я с растущим напряжением изучаю решительно шагающего по коридору незнакомца. Он гораздо шире в плечах, мощнее. Смуглый, темноволосый, с холодными непроницаемыми глазами и четкими мужественными чертами лица. Каждое движение, жест, поворот головы, бесстрастный взгляд, уверенно окидывающий пространство, целеустремленная походка и аура безграничной силы выдают в нем бескомпромиссного и успешного человека.

Нет никаких сомнений, что это и есть владелец «Пульс Холдинг» – Оливер Кейн.

Откуда я знаю? Ну, во-первых, настолько подавляющей энергией и завышенной самоуверенностью вкупе со снисходительной полуулыбкой и чувством собственного превосходства может обладать исключительно руководитель высшего звена, самого высшего.

Во-вторых, внешнее сходство с Гвендолен заметно невооруженным взглядом. Такие же яркие синие глаза, высокие скулы, красиво вылепленные губы. Необычная и цепляющая привлекательность, нестандартная породистая красота. Что-то языческое прослеживается как в Гвен, так и в ее брате. Что-то неимоверно пугающее, хищное, непредсказуемое. Мне сложно подобрать правильные и точно характеризующие слова, чтобы выразить весь водоворот впечатлений, произведенных обоими Кейнами.

Знаю только одно, что от первоначальной безмерной радости от полученной должности не остается и следа. Мысль о том, что ближайшие три месяца мне придется провести под одной крышей с Гвен и Оливером Кейнами больше не кажется такой привлекательной. Наоборот, она вызывает подотчетный страх и предчувствие неминуемой беды. Подсознание буквально кричит о том, что я поспешила подписать договор, совершив тем самым роковую непоправимую ошибку. Могу ли я отказаться? Еще не поздно…

Двери лифта открываются, рассеивая паническое наваждение. Не отрывая взгляда от удаляющейся широкой спины Оливера Кейна, я пячусь в зеркальную кабинку. В голове шумит от сумбурных мыслей и усиленного кровотока. Отвернувшись, я жму на кнопку первого этажа. Дверцы начинают медленно закрываться, и, поддавшись необъяснимому импульсу, снова смотрю в сторону удаляющейся процессии… и обмираю от ужаса, впечатавшись спиной в стенку лифта.

Оливер Кейн отстал от своих спутников и, развернувшись, смотрит прямо на меня. В прищуренных глазах нечитаемое выражение, лицо абсолютно бесстрастно, а меня пронизывает ощущение, словно тысячи острых осколков от разбившихся в кабинке лифте зеркал впиваются в мою кожу. Сердце падает в пятки, горло перехватывает, по покрывшейся холодной испариной спине табуном несутся мурашки, ладони леденеют… Дверцы наконец смыкаются, и я обессиленно сползаю по стене на пол, отчаянно пытаясь отдышаться. Плотно сжимаю веки, погружаясь в исцеляющую тьму, успокаивающую разыгравшееся воображение и бешеный пульс крови в венах. Но даже там, в кромешной мгле, где обычно мои страхи отступают, я продолжаю видеть пронизывающие безжалостные глаза, безумные, жестокие, одержимые… одинокие. Знакомые до глухой ноющей боли под ребрами.

Пора вернуться домой, Шерри, – многократным эхом раздается в голове шелестящий обволакивающий шепот. Всхлипнув, я прижимаю ладони к ушам, забиваясь в угол.

Что происходит, черт возьми?

Стиснув зубы, я прогоняю черный туман из мыслей и открываю глаза, глядя на собственное отражение в зеркальной стене, позволяя реальности заполнить мое сознание.

Вдох-выдох… Поднимаюсь на ноги, поправляя одежду. Через секунду я уже полностью владею собой. Выхожу из лифта и сдержанно улыбаюсь вежливому охраннику, желающему мне хорошего дня.

Над Нью-Йорком сгущаются тучи, проливаясь на пыльный город прохладным дождем. Я без зонта и малейшего представления, в какой стороне находится ближайшая станция метро. Сливаясь с вечно спешащей толпой, я двигаюсь наугад, и как ни странно через час оказываюсь в нужном месте.

Прогулка под дождем проясняет спутанные мысли, очищает от иллюзорных страхов. Кажется, я знаю, что послужило причиной панической атаки. Подсознание сопротивляется грядущим переменам, вступая в конфликт с разумом и оберегая меня от стрессов. Уверена, что Дженнис Гилбер пришла бы к такому же выводу, поделись я с ней пережитыми ощущениями. Но мне не нужны консультации психолога, чтобы разобраться в себе.

Глава 5

ШЕРРИ

Такси съезжает с шумной трассы на узкую дорогу, и я словно попадаю в другой мир. Ни одного автомобиля по встречке, вокруг лесополоса и небольшие островки пестрящих разноцветием лужаек. Ни птиц, ни людей, ни животных. Глушь и тишина. Радиоволна начинает прыгать и исчезать, когда машина сворачивает снова. Мы бесконечно долго едем вдоль возникшего словно из неоткуда высокого кирпичного забора с элементами кованого железа и массивными столбами, «украшенными» головами льва. Выглядит это жутко, мистически. Сердце колошматится и сбоит вместе с рваными басами из хрипящих динамиков.

– Вы не перепутали адрес? – я заметно нервничаю, прижимая к груди дорожную сумку, в которую влезло все мое имущество на первое время.

– Нет, мне дали точные координаты, куда вас доставить, – не самым дружелюбным тоном отзывается таксист. Я тяжело вздыхаю, снова прячась за своей сумкой. Вряд ли Гвен могла ошибиться, заказывая для меня такси. Как и обещала, работодательница взяла на себя все расходы и хлопоты с моим переездом. И все-таки… Я с опаской поглядываю в окно. Одна из кованых львиных морд, кажется, смотрит прямо на меня и зловеще скалится, а еще чертов ветер, внезапно спрятавший солнце за тяжелыми облаками. В серых красках помрачневшего неба создается впечатление, что день близится к своему завершению, но в действительности еще и полудня нет. Я непроизвольно сглатываю образовавшийся в горле комок равно дозированных тревоги и дурного предчувствия.

Автомобиль останавливается возле стальных глухих ворот, из-за которых мне видны только верхушки деревьев. Я выхожу, обеими руками удерживая сумку, цепляясь за нее, как за последний оплот реальности. Порывом холодного ветра меня чуть не сбивает с ног. Я направляюсь к металлическим воротам, стараясь не смотреть на оскалившиеся львиные пасти, венчающие опорные столбы. Не вижу ни домофона, ни звонка, никаких других выступающих рельефов. За спиной, скрипя шинами и утробно рыкнув, поспешно сбегает обратно в цивилизацию желтое такси. Становится так тихо, что я слышу, как испуганно колотится мое сердце. Занесло же меня… Я зябко ежусь и топчусь на мете, с опаской оглядываясь по сторонам.

Надо позвонить Гвен, сообщить, что я на месте. Мелькает в голове вполне разумная мысль, но я почему-то не спешу доставать телефон из кармана темно-графитового укороченного пальто. Небо темнеет сильнее, тяжело нависая предгрозовыми тучами. Под ноги летят пожухшие сухие листья, в воздухе пахнет сыростью и увядающим садом… Я снова озираюсь, мотая головой, как болванчик, и подпрыгиваю от неожиданности, когда с механическим скрежетом массивные ворота начинают разъезжаться в стороны.

Все это так сильно пугает меня, что я не сразу замечаю мелькнувшую впереди высокую стройную женскую фигурку. Прищурившись, я узнаю Гвендолен Кейн. Безупречно-прекрасную и такую же холодную, как это место. Сердце падает в пятки от ее равнодушной студеной улыбки. Не слишком ли рано ты объявилась, Снежная королева? Еще только середина осени. Хочется развернуться и сбежать, но вместо этого я шагаю в открывшийся проем.

– Привет, Шерил, – натянуто и, как мне показалось, нетерпеливо приветствует Гвен, окидывая меня беглым взглядом. Ни рукопожатия, ни вежливого кивка. – Ты выглядишь лучше, чем в нашу последнюю встречу.

Это комплимент? Если да, то очень сомнительный. Опять, как полная идиотка, я прикрываюсь дорожной сумкой.

– Как доехала? – вымученная вежливость этой молодой женщины меня до жути злит, но я копирую выражение ее лица и сдержанно киваю. Новый порыв ветра доносит тонкий шлейф ее дорогих духов.

– Хорошо. Здесь… тихо, – выжимаю из себя максимум.

– Пойдем за мной, – коротко повелевает спящая красавица этого забытого Богом королевства и поворачивается ко мне спиной. Кажется, я определилась, какой образ ей подходит больше всего. Наконец-то можно выдохнуть и рассмотреть мисс Кейн. Хотя бы сзади. На ней стильная кожаная куртка, узкие брюки и короткие сапожки на квадратном устойчивом каблуке. Темные волосы собраны в аккуратную высокую прическу. Она намного выше меня, и я едва успеваю за ее уверенными быстрыми шагами, давясь от зависти, что еще нескоро смогу позволить себе такие же духи. И так изрядно потратилась на парочку вещей и обувь. Торопливо постукивая каблуками новых туфлей по рыжей тротуарной плитке, я чувствую себя девочкой Элли, чей домик занесло ураганом в волшебную страну, но вот только никаких волшебных предчувствий на этот счет у меня не возникает.

– Я тороплюсь в офис, Шерил. Поэтому сейчас быстро покажу тебе твою комнату и рабочее место. С остальным разберемся, когда я вернусь, – подает голос Гвендолен. И я, наконец, отрываю взгляд от ровной дорожки и смотрю на «замок», в котором буду работать и жить в ближайшие несколько месяцев.

– Ого, – выдыхаю я, останавливаясь и задирая голову.

Дом просто мегаогромный и с прилегающей территорией не меньше двух гектаров. Недавно отреставрированный, с белоснежными штукатуренными стенами, широкими окнами и стеклянными террасами, располагающимися по обе стороны от парадного крыльца. Ландшафтный дизайн сдержанный, лаконичный. Цветочные клумбы, розовые кусты, стриженые газоны, обвитые лианами беседки, журчащие мраморные фонтанчики и кованые лавочки. Дом действительно похож на замок спящей красавицы, тщательно скрытый старыми яблонями, высаженными вдоль периметра высокого забора.

Я поднимаюсь вслед за Гвендолен по ступеням крыльца, придерживаясь за резные перила и ощущая, как с каждым новым шагом все сильнее пересыхает в горле. Захожу в распахнутые двери и непроизвольно щурюсь. В глазах темнеет, хотя в холле, соединяющемся с огромной гостиной, обилие окон и света. Слишком много белого, что можно ослепнуть. Взгляд цепляется за букет розовых гортензий в вазе на столе и еще один поменьше на столешнице камина.

– Добро пожаловать в Kanehousgarden, – с напускной доброжелательностью произносит хозяйка дома. Мне чудится, или я действительно слышу, как эхо ее слов отражается от высоких потолков и зловеще шелестит в моей голове совсем другим голосом:

«Вот ты и дома, Шерри».

ДИЛАН

Мне нравится, как скрипит грифель о лист бумаги, вспарывая тишину умиротворяюще-царапающими звуками. Именно поэтому я пишу исключительно карандашом. Исключительно в темноте, хотя Оливер считает иначе. Он уверен, что я включаю настольную лампу, как только остаюсь один. Оли не понимает… Мне не нужен свет, чтобы видеть очертания комнаты и буквы, складывающиеся в аккуратные строчки. Мне не нужен свет, чтобы ежедневно читать сотни страниц многочисленных книг, которые брат приносит из покрывшейся пылью библиотеки. Скоро они закончатся, и мне не останется ничего, кроме собственного воображения.

Я никогда не склоняюсь над столом, тщательно выводя слова и стараясь успеть за мелькающей в голове мыслью. Моя спина прямая, руки расслаблены, взгляд, рассекающий тьму, прикован к исписанному листу. Перевернув его, я беру следующий. Карандаш начинает свое путешествие по бумаге, создавая особое музыкальное сопровождение моему вдохновению. Губы растягиваются в улыбке, потому что в этот момент я испытываю настоящее удовольствие, ни с чем несравнимое наслаждение. Это чистое и естественное чувство, которым хочется поделиться не только с Шерри, рыжими глазами смотрящей на меня с края стола. На самом деле мои строки написаны для одного единственного читателя.

И это не Оливер.

Он не поймет.

Слишком приземленный, эгоистичный и зацикленный на удовлетворении собственных нужд. Его мир, несмотря на видимую свободу, скован жесткими рамками, потребностями, низменными пустыми желаниями, в то время как мой, заточенный в толстые стены, запечатанный железными дверями – безграничен.

– Ты согласна со мной, Шерри? – говорю я. Отвлекшись на мгновение от своего творения, протягиваю руку и запускаю пальцы в мягкую шелковистую шерсть. Кошка доверчиво подается навстречу ласке и благосклонно мурлычет, лениво растекаясь на столешнице. Мягкая, теплая и живая. Обманчиво спокойная, но всегда готовая выпустить острые когти из пушистых лапок и запустить клыки в неугодную руку. Я глажу ее мягкий живот, чувствую, как быстро под ладонью бьется маленькое кошачье сердце.

Я не сразу свыкся с присутствием Шерри, посягнувшей на мое стерильно-брезгливое одиночество. Шум, грязь, посторонние запахи жутко злят и огорчают меня. Я едва выдерживаю короткие минуты посещений Оливера и Гвен, хотя последняя никогда не переступала порог комнаты, дрожа от страха по другую сторону решетки.

Страх ускоряет обменные процессы организма, выбрасывает адреналин в кровь…

Страх имеет запах. Острый и резкий. Он исходит от всех, кто трясется в нерешительности за дверью, и превращается в нестерпимую вонь, когда нежеланный посетитель оказывается внутри.

Только Шерри не боялась. Она выбрала меня сама, когда ее принесли в дом совсем маленьким неуклюжим котенком. Нашла мое убежище и больше его не покидала.

– Что такое? – заметив, как кошка навострила уши и встала на четыре лапы, выгнув спину, я сосредоточенно вслушиваюсь в тишину. Она всегда раньше меня определяет приближение нарушителей нашего уединения. Раз Шерри не шипит, вздыбив шерсть на холке, а всего лишь спрыгивает со стола и вальяжно направляется к двери, можно гарантировать, что нежеланный посетитель – Оливер.

Удивительно, но Оливера кошка тоже признала, ластится и вьется у его ног, когда он приходит, но жить предпочитает со мной. Проглотив раздражение, я встаю и направляюсь в угол. Кладу ладони на стену, сливаясь с вытянутыми насмешливыми тенями, слушаю, как скрежещет ключ в одном замке, другом, как приближаются глухо-знакомые настороженные шаги. В ноздри врывается едкий запах подавляемого страха, дождевой свежести и горько-мятного дыхания.

– Здравствуй, Дилан. Шерил Рэмси здесь, – произносит он напряженным голосом. Слишком быстро, взволнованно. Я всегда знал, что Оливер жалкий трус.

Я медленно выдыхаю и оборачиваюсь, впиваясь взглядом в слеповато-озирающего во тьме близнеца. Бесшумно ступая, я незаметно приближаюсь, неторопливо кружу вокруг, разглядывая застывшего брата со всех сторон, пытаясь уловить в букете исходящих от него ароматов тот единственный, принадлежащий не ему. Предательница Шерри, громко мурлыча, трется о его брюки. Она отвлекает Оливера от опасности, ассоциирующейся в его узком представлении со мной. Я позволяю себе на секунду представить, как так же бесшумно возвращаюсь к столу, беру свой остро заточенный карандаш и одним точным неумолимым движением загоняю любимый мною предмет канцелярии в сонную артерию Оливера. Мой отец имел медицинское образование и успел многому меня научить. Ему нравилось рассказывать о разных способах лишения жизни, либо воли к сопротивлению. Первая категория всегда оставляет после себя много лишнего и отвратительного. Вторая гораздо чище и интереснее.

Но сейчас я четко вижу, как бы Оливер дернулся, почувствовав в своей шее заточенный карандаш, как бы зашатался и захрипел, хватаясь за горло, как бы скрючивалось в судорогах его тело на полу, в расползающейся темно-бордовой луже. Я там, я чувствую металлический соленый запах крови, пота, мочи, ужаса и смерти, последние шорохи, сдавленный хлюпающий хрип, мягкая поступь лапок Шерри прямо к кромке расползающегося кровавого озера. Она наклоняет пушистую мордочку и начинает лакать, мурлыкая и прикрывая глаза от удовольствия, пока я вывожу строки на белом листе окровавленным грифелем.

А потом… Потом я встаю, забираю Шерри и ухожу, запирая Оливера здесь.

Замуровываю двери.

Чтобы никто никогда не узнал, кто на самом деле похоронен на темном чердаке.

Улыбка растягивает мои губы до предела, превращаясь в хищный оскал. Это было бы восхитительно, чудесно, возбуждающе, но очень и очень грязно.

А я ненавижу грязь в своем доме. И я не убиваю руками, хотя иногда соблазн чертовски силен.

– Дилан! – нервно бросает брат. Я стою прямо перед ним, но Оливер не видит. Мы оба смеемся над ним. И я, и Шерри. Она по-кошачьи, а я молча, надрывно. – Я выполнил твое условие. Твой черед.

– Не кричи, я тебя отлично слышу, – вкрадчиво отзываюсь я. Резко отшатнувшись, Оливер чертыхается, щуря постепенно привыкающие к темноте глаза. После двух минут он начинает различать неясные очертания, еще через две может уверенно передвигаться по комнате, но так, как мы с Шерри, видеть не способен.

Я прохожу к столу и включаю свет, чтобы больше не напрягать его зрение. Взяв исписанные карандашом листы, за исключением последнего, я сжимаю их в руке и оборачиваюсь к выжидающе наблюдающим за мной Оливеру.

– Моя часть сделки, – медленно протягиваю ему страницы. – Она читает первой. Ты помнишь? – задаю уточняющий вопрос, когда первые главы моей рукописи оказываются в чужих руках. Не буду скрывать, мне тяжело с ними расставаться, но это необходимо.

Если я хочу вернуть ее, то должен чем-то пожертвовать.

ОЛИВЕР

Я солгал Гвен, когда сказал, что читал рукопись Дилана, и про то, что в ней говорится о Шерри – тоже. Это была вынужденная ложь. Иначе она бы не согласилась участвовать в нашем с Диланом плане завлечения мисс Рэмси в Kanehousgarden. Я понятия не имею, что скрывают строки, написанные рукой безумца, но Дилан обещал, что в них не будет ни одного лживого слова. Только правда. Такая, какой ее видит его больной мозг. Могу ли я доверять обещаниям Дилана? Безусловно. Он способен на многое, но не на ложь.

Но минуту назад, когда я тщетно пытался рассмотреть силуэт брата в кромешной темноте, но видя только два сверкающих кошачьих глаза, меня обуяла дикая паника, которой я давно не испытывал в присутствии сумасшедшего брата.

«Иногда я боюсь, что он убьет тебя и займет твое место», зловещим эхом мелькнул в голове взволнованный голос Гвен.

Почему сейчас? Почему именно сейчас я подумал об этом? Не то чтобы мне никогда не приходила в голову такая мысль… Я отбрасывал ее, отлично понимая, что степень социализации Дилана равна нулю, и он никогда не сможет притвориться мной. Черт, да любой человек, взглянув на него, поймет, что он конченый псих, а не Оливер Кейн.

– Какая она, Оли? – Дилан склоняет голову, немигающим пронизывающим взглядом наблюдая, как я складываю страницы в выуженный из кармана файл.

– Я не рассматривал, – передернув плечами, отвечаю я.

– Врешь, – не спорит, не опровергает, а утверждает Дилан.

– Что ты хочешь? Подробное описание? Фото? Я могу сделать видеозапись, если это освободит меня от разговоров об этой девушке и благоприятно повлияет на твое вдохновение.

– Хочу ее запах, Оли, – отрицательно тряхнув головой и поморщившись, словно я сказал абсурдную чушь, произносит Дилан. – Остальное нарисует мое воображение.

– Стянуть для тебя что-то из ее нижнего белья? – ухмыляюсь я. – Не думал, что тебя интересуют подобные вещи. Ты вообще знаешь, что делает мужчина с женщиной, оставаясь с ней наедине?

– Убивает, – белые зубы мелькают в дикой улыбке. – Ты забыл, что у меня был лучший учитель в области отношений?

– Ты сейчас пытаешься шутить? – уточняю, не скрывая потрясения, всматриваясь в неживые черты Дилана.

– У меня отсутствует чувство юмора. Ты все еще хочешь понять, как это происходило? В подробностях?

– Ты участвовал? – сглотнув, решаюсь спросить я. Мне не по себе. Я хочу и одновременно боюсь услышать ответ, но подобный шанс упускать нельзя. Это первый раз, когда Дилан настолько откровенно говорит о прошлом.

– Я не мешал, – коротко отвечает брат. Холодно и бесстрастно. Абсолютно равнодушно. У меня волоски на затылке встают дыбом. – И убирал за ним, – шаг в мою сторону, и между нами считанные сантиметры. От него, как всегда, ничем не пахнет. Стерильный ублюдок. Совершенно двинутый. – Они были красивыми, Оли. Юными, стройными, робкими. Он выбирал раненых, отринутых обществом, нелюбимых родителями, брошенных любовниками идеальных жертв, не способных сопротивляться в полную силу, разочарованных в жизни. Но последняя была особенной. Она так громко кричала, когда холодное лезвие ножа срезало с нее одежду вместе с кожей. Кровь и агония. Нестерпимая вонь и дикие взрывающие барабанные перепонки отчаянные обреченные вопли. Я стоял в углу, закрывая рот маленькой Шерри своей ладонью, и позволял смотреть, как мой отец убивает ее старшую сестру.

– Ты – псих, – с отвращением бросаю я.

– Да, абсолютный, – невозмутимо кивнув, Дилан медленно поднимает руку, демонстрируя мне тыльную сторону своей ладони. – Она гладила мои пальцы, те самые, которыми я после оттирал со стен и пола кровь последней жертвы.

– Что? – хрипло вырывается у меня.

– Она целовала мои пальцы, Оли, оставляя на моей коже свой приторно-сладкий запах. Я едва мог выносить ее, но она была единственной, кто никогда не считал меня психом.

– Ты ее освободил? Или отец? Как он умер, Дилан? Это ты поджег чертов дом? – от напряжения голос прозвучал рвано и сипло, но мне плевать, что брат в очередной раз сочтет меня слабаком, не способным держать нервы в узде. – Скажи хоть что-нибудь!

Дилан отступил назад, прищурил прозрачные глаза, уголки губ насмешливо дернулись.

– Принеси мне ее запах, Оли. На своих руках. И тогда получишь следующую главу, а вместе с ней ответы, в которых так остро нуждаешься.

Глава 6

ШЕРРИ

Мне выделили просторную гостевую комнату в правом крыле дома, показавшемся необитаемым и неуютным. Гвен пояснила, что хозяйские спальни находятся в другой половине, а здесь действительно очень редко появляются гости.

– Мы с братом много работаем, а дома предпочитаем отдыхать. Шума и общения нам хватает в офисе, – толкнув первую по коридору дверь, сообщает Гвен. Задерживается на пороге, оборачиваясь ко мне. Смотрит словно вскользь. – Вечеринок и дружеских тусовок в Kanehousgarden не бывает. Прислуга останавливается в гостевом доме на заднем дворе. Если тебе что-то понадобится, то с восьми утра до шести вечера сможешь найти там горничных и шофера. Повар приходит раньше, в шесть, готовит на целый день и к полудню уезжает. Кухню покажу позже. Еда хранится в холодильнике, в контейнерах, каждый подписан. С сегодняшнего дня рацион рассчитан на троих.

– Спасибо, – обескураженно бормочу я. Гвен удовлетворенно кивает, царским жестом распахивая двери.

– Заходи. Если есть какие-то пожелания, говори, я распоряжусь, – сухо произносит мисс Кейн. Мы проходим внутрь, и я с любопытством осматриваю предоставленные мне апартаменты.

Обстановка лаконичная, без изысков и дизайнерских выкрутасов. Простая, но добротная мебель из натуральных материалов, собственный санузел, что очень удобно. Кровать, гардеробная, компьютерный стол, пара стульев и туалетный столик с зеркалом. Большое окно с тяжелыми парчовыми гардинами с видом на сад, миниатюрный балкон, где располагается кресло-качалка из светлого дерева; оно мне понравилось больше всего. Так и представила, как я покачиваюсь по утрам с кружечкой кофе, открытой книжкой и любуюсь яблоневым садом.

– Мне все нравится, – говорю с улыбкой, замечая про себя, что в спальне нет телевизора.

– Отлично, – Гвендолен кивает, словно ставит очередную галочку в блокнот с намеченным планом. – Мы с братом любим тишину и уединение, – добавляет бесстрастным тоном.

– Я поняла, – отвечаю, положив сумку на кровать. Быстро подхожу к окну, распахивая гардины, чихаю от поднявшейся пыли. Видимо гостей тут никогда или очень давно не было, а прислуга не утруждалась тщательной уборкой пустующей половины дома.

– Пойдем, осталось показать, где ты будешь работать, – властные нотки в голосе шеф-редактора заставляют меня удивленно обернуться и посмотреть в удивительно-насыщенные синие глаза.

– Разве не здесь? – указываю взглядом на компьютерный стол в углу комнаты.

– Это место для сна и отдыха, Шерил, – поджав красивые губы, выговаривает Гвен и, не дождавшись ответа, разворачивается на каблуках и выходит из спальни. Вздохнув, я следую за ней. – Остальные комнаты в этом крыле заперты на ключ, – углубляясь все дальше по узкому коридору, продолжает инструктировать меня мисс Кейн. – Там нет ничего, кроме рухляди и пыли. Я бы не хотела, чтобы ты проявляла любопытство и слонялась по дому, как по музею, заглядывая во все двери.

– И в мыслях не было, – возмущенно оскорбляюсь я.

– Не обижайся. Я всего лишь озвучиваю правила, – невозмутимо поясняет Гвен. – Будет лучше, если ты ограничишь зону своего перемещения кухней, спальней и библиотекой. Сад и вся прилежащая к дому территория в твоем полном распоряжении. Если мы с Оливером захотим пригласить тебя в гостиную, то заблаговременно сообщим об этом, – она резко останавливается, и я чуть не влетаю в нее. – Вот и библиотека. – тяжелая деревянная дверь со скрипом открывается, и я оказываюсь в настоящем… раю для книголюба.

– Вау… – выдыхаю восторженно, разглядывая полки, до самого потолка заполненные книгами. О, книжные боги, тут есть все. От современной прозы, классики и научной фантастики до рукописных единичных экземпляров ученых древности и антикварных подарочных изданий, цена за которые давно перевалила за сотни тысяч долларов. Старые потертые корешки редких фолиантов так и зовут прикоснуться к ним, открыть и жадно пройтись по пожелтевшим страницам.

– Твое рабочее место, Шерил, – Гвен остужает мой восхищенный восторг, показывая жестом на массивный стол из красного дерева, находящийся ровно по центру огромной библиотеки. Современная техника, нагроможденная на отполированную столешницу, и анатомическое офисное кресло кажутся неуместными. Гвен демонстративно смотрит на наручные часы. – Я оставлю тебя. Осмотрись пока, проверь, все ли оборудование находится в исправном состоянии, после можешь спуститься и пообедать. Кухня находится рядом с центральной гостиной на первом этаже. К обязанностям приступишь с завтрашнего дня. Страницы рукописи к девяти часам утра будут лежать на этом столе. Как только отработаешь их, вышлешь мне файл на почту… – она не договаривает, оборачиваясь на звук твердых шагов за нашими спинами.

– Гвендолен, будет лучше, если файл сначала посмотрю я, – решительно произносит глубокий мужской голос, от пронизывающих низких вибраций которого у меня холодеют ладони.

ОЛИВЕР

Мисс Рэмси застывает, натянувшись, как тетива лука перед метким выстрелом. Ее замешательство и испуг читаются даже со спины, по которой с неторопливым интересом путешествует мой взгляд. Сегодня она одета гораздо лучше, я даже ощущаю тревожный щелчок в глубине подсознания, разглядывая угодившую в ловушку маленькую мышку. Хотя никакая она не мышка и совсем не маленькая. Плосковата и худовата на мой вкус, но не бесформенное чудо, каким появилась в офисе «Пульс Холдинга» несколько дней назад. Туфли на высоких каблуках зрительно удлиняют и так не короткие ноги. Голубая блузка по размеру, черная узкая юбка до колена и такого же цвета укороченный жакет, подчеркивающий тонкую талию. Нехилый контраст с недавним образом. Как я и предполагал, Шерил Рэмси из категории девушек-невидимок, намеренно скрывающихся в невзрачном коконе, тем самым ограждая себя от ненужного интереса.

– Мы договаривались иначе, Оливер, – сдержанно возражает Гвен, хмурит тонкие темные брови, бросая на меня недовольный взгляд.

– Не забывай, что я не только хозяин в этом доме, но и владелец «Пульс Холдинга», – мгновенно ставлю на место покрасневшую от возмущения сестру. Она не вступает в спор при посторонних, придерживаясь собственного свода этических правил. Гвендолен закусывает от досады губу и едва заметно кивает, прострелив меня ледяным взглядом.

– Обсудим этот момент позже, Оливер. Сейчас мне пора, – она быстро смотрит на платиновый браслет часов от «Картье». – Ты едешь со мной? – снова на меня и с нескрываемым раздражением на Шерри, стоящей ко мне спиной, что вопиюще невежливо с ее стороны.

Узкие плечи девушки заметно напряжены, голова опущена. Светлые волосы, как при первой встрече, туго собраны на затылке. Шея тонкая, длинная, притягивает взгляд своей белизной и уязвимой беззащитностью. Мисс Рэмси не спешит повернуться, словно оттягивая до последнего момент нежелательного контакта со мной. Я не слепой и реакцию неподдельного ужаса Шерил, обращенную на меня, заметил еще в день собеседования. Сейчас откровенная неприязнь ощущается сильнее, потому что мы находимся в непосредственной близости.

– Я задержусь и проконсультирую Шерил относительно ее будущих обязанностей, – сухо сообщаю я сестре. Она снова злится, но выражение ее лица удивительным образом возвращается к официально-деловому, когда мисс Рэмси наконец-то снисходит до того, чтобы взглянуть на меня.

Дежурная улыбка девушки трещит по швам, как и ее выдержка. Кожа настолько бледная, что кажется прозрачной и сливается с цветом волос. Наши взгляды, ее пугливый нерешительный, и мой, напористый пристальный, сталкиваются на пару секунд, изучая, оценивая, присматриваясь друг к другу. Девичьи брови и ресницы на несколько тонов темнее волос, что делает правильные черты лица еще выразительнее. Высокие скулы, тонкий нос, розовые губки приятной формы. Шерил не яркая роковая красавица, но в ней определенно что-то есть. Что-то, транслирующее мне ощущение надвигающейся беды. Меня напрягает и ставит в замешательство ее стеклянный, холодный взгляд, зеркальный и глубокий одновременно. Я не замечаю в нем ни единого отблеска узнавания. Подозреваю, что страх и тревогу проецирует подсознание Шерил, интуитивно чувствуя во мне опасность. Закодированная память девушки все еще хранит лицо Дилана, являющееся точной копией моего.

– В дополнительных инструкциях нет необходимости. Я только что все подробно объяснила Шерил, – гнет свою линию Гвен, настырно перетягивая на себя мое внимание. И я прекрасно понимаю, почему она транслирует подобную модель поведения. Я никогда ранее не вмешивался в дела холдинга, точнее не навязывал свои решения, не диктовал условия, прислушиваясь к мнению Гвендолен, зная, что сестра теоретически и практически подкована лучше меня во всех направлениях деятельности «Пульса». И сейчас ей мерещится, что я решил ее подвинуть, сместить, но это совсем не так. Сейчас меня интересуют совершенно иные цели.

– Добрый день, мистер Кейн, – звенит, переливаясь, тонкий голосок Шерил Рэмси. – У вас удивительный дом, – формальная любезность неприятно режет слух. Она же напугана до смерти, а вынуждена вежливо лицемерить в глаза, демонстрируя всем видом, как рада здесь быть.

– Оливер, мистер Кейн я для прислуги, – поправляю резким тоном, и Шерил вздрагивает и, кажется, задерживает дыхание. – Удивительно красивый или удивительно ужасный? Я не знаю ни одного человека, кроме меня самого, которому бы по-настоящему понравился Kanehousgarden, – добавляю с ухмылкой. Я не собираюсь уличать гостью в неискренности. Мне нужны истинные эмоции, а не напускная восковая вежливость. В темно-карамельных глазах с янтарными крапинками мелькает растерянность, девушка приоткрывает губы, чтобы ответить, но не успевает.

– Тогда я покину вас, – нетактично вклинивается Гвен. – Увидимся в редакции? – взгляд сестры вопросительно задерживается на мне.

– Да, – коротко подтверждаю я. Гвендолен натянуто-официально прощается с Шерил Рэмси и, круто развернувшись, стремительно покидает библиотеку, оставляя меня наедине с перепуганной девушкой.

В повисшем неуютном молчании мы какое-то время смотрим вслед исчезнувшей в коридоре Гвендолен. Между нами значительная дистанция, но потрескивающее напряжение все равно ощущается, усиливаясь и нарастая с каждой секундой. Я убираю одну руку в карман, в другой сжимаю страницы рукописи, едва не помяв их. Медленно перевожу взгляд на Шерил, придирчиво разглядывая ее с головы до ног, пока она упорно таращится в проем двери, в который вышла Гвен. Я пристрастен и ищу недостатки, которых насчитал немало, наблюдая за ходом собеседования через камеру наблюдения. Сегодня не вижу ни одного, кроме самого жирного – я не хочу, чтобы она мне нравилась, это только все усложнит, запутает. Но с глухой злостью замечаю, что ее лицо вполне миловидно, имеется грудь и намек на бедра, и в следующее мгновение ловлю себя на необъяснимом диком желании вытащить шпильки из строгого учительского пучка и посмотреть, как Шерил выглядит с распущенными волосами, а лучше запустить в них свои пальцы, но исключительно для того, чтобы удовлетворить не собственные желания, нет, а нелепое требование Дилана.

– Мне кажется, мист… Оливер, что мы виделись раньше, – ее напряженный голос вспарывает наэлектризованное затянувшееся молчание. Девушка переводит на меня изучающий пристальный взгляд. – Уверена, что это были вы, – добавляет без тени сомнения. Я чувствую, как бледнею, выдавая лишние эмоции. Горло стягивает ледяной петлей, мышцы каменеют. Как идиот пялюсь на нее, не в силах сказать хотя бы слово. – В офисе, когда приходила на собеседование, – поясняет она, заметив мое нездоровое замешательство, и я с трудом сдерживаю вздох облегчения. – Вы не помните?

– Шерил, я вижу сотни лиц ежедневно, – придаю своему тону непринужденность и равнодушие. Она кивает, прищурив глаза. Не поверила. И правильно. Невозможно забыть, как она шарахнулась к стенке лифта, заметив меня в коридоре. Но пока Шерил не понимает, что именно ее пугает, я постараюсь произвести более приятное впечатление.

Неторопливо прохожу к столу, кладу на клавиатуру листы рукописи и оборачиваюсь к гостье, опираясь на край столешницы и стараясь выглядеть расслабленным и невозмутимым, что стоит мне определенных энергетических затрат. Шерри продолжает настороженно изучать меня с плохо скрытым скепсисом в проницательных глазах и играть в молчанку. Это откровенно напрягает, сбивает с толку. Хотел бы я знать, о чем она думает прямо сейчас, наблюдая за мной немигающим взглядом, но, увы, это невозможно.

– Первая глава, – я киваю через плечо на оставленные на столе бумаги. – Если не готова, то можешь начать завтра.

– Я готова, – торопливо отвечает девушка. – Я не знаю адрес вашей электронной почты.

– Почта тебе не понадобится, Шерри, – скрещиваю руки на груди, и ее взгляд невольно задерживается на моих плечах, потом на пальцах, сдвигается ниже до самых ботинок. – Объем текста небольшой, я вполне способен уделить полчаса своего времени, чтобы ознакомиться с результатом твоей работы.

– Я должна как-то сообщать, что текст готов? – тщательно рассматривает мою обувь.

– Необязательно, – пространно отвечаю я, и ее взгляд возвращается к моему лицу. – Ты работаешь днем, а я буду заходить сюда вечером.

– Но Гвен просила, чтобы я отправляла каждую отработанную главу ей, – в интонации голоса проскальзывают подозрительные нотки. Малышка решила, что я имею на нее виды сексуального характера и планирую воплощать их здесь по вечерам?

– Мы же решили, что правила изменились, – небрежно напоминаю, снисходительно выгнув бровь. Даже не рассчитывай на служебный роман, крошка. – Я буду контролировать качество твоей редактуры и решать, когда моя сестра увидит текст. Еще есть вопросы?

– Гвен предупредила, что вопросы и личное мнение под запретом, – опустив ресницы, быстро сообщает Шерил.

– Если они не касаются твоих обязанностей напрямую, – конкретизирую сугубо-деловым тоном.

– Хорошо. Тогда спрошу… – она неуверенно мнется, и я непроизвольно поддаюсь вперед, с неожиданным любопытством глядя в смутившееся лицо Шерил. – Я могу брать книги из вашей библиотеки?

– Книги? – хмурюсь я, недоуменно обводя взглядом пыльные полки. – Зачем?

– Читать, разумеется, – она озадаченно смотрит на меня. – Зачем же еще?

– Конечно, бери любую, но из дома их выносить запрещено, – предупреждаю на всякий случай, хотя стопроцентно уверен, что Шерри не из тех, кто тащит чужое. Девушка вновь робко кивает, нисколько не обидевшись на мое замечание, и поспешно подлетает к одной из полок, с трепетом ведет тонкими пальцами по потертым корешкам антикварных книг.

– Даниэль Дефо, – возбужденно восклицает она, доставая одну, бережно листает, не скрывая восторга. – Коллекционное издание конца восемнадцатого века. – Лицо озаряет улыбка, глаза восторженно сверкают. Перемена настолько разительна, что я на мгновение залипаю, наблюдая за ней, завороженный необыкновенной метаморфозой. – Переплет и иллюстрации почти в идеальном состоянии. А бумага какая? Можете представить, что ей больше ста лет? Но это вторая книга – «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо». Вы же знаете, что Дефо написал три книги о Робинзоне? – я молча пожимаю плечами. Вопрос адресован мне, но внимание девушки приковано исключительно к коллекционному фолианту, который она осторожно ставит обратно на полку и достает следующий, недолго рассматривает и возвращает на место.

– А это третья, – снова улыбается и обращает на меня свой взгляд. – «Серьезные размышления Робинзона Крузо». Редкостная нудятина, но издание превосходное. Что случилось с первой, с самой известной из всей серии? – она касается небольшого промежутка между книгами. Я в очередной раз неопределенно передергиваю плечами. – Она точно была здесь, – с необоснованной уверенностью утверждает Шерил. Я с трудом сдерживаю скучающий зевок, что не скрывается от внимания девушки, окинувшей меня укоризненным взглядом. – Вы ее продали? – звучит, как обвинение, и тон такой… что я резко просыпаюсь.

– Я похож на человека, нуждающегося в деньгах настолько сильно, чтобы начать распродавать библиотеку своего деда, которую он собирал всю свою жизнь? – подчеркнуто вежливо осведомляюсь я. Шерил пару секунд внимательно смотрит на меня, потом снова скользит взглядом по рядам книг с часто попадающимися пустотами, на лице Шерри отражается неприкрытое осуждение. Похоже, я догадываюсь, что за мысли сейчас бродят в голове девушки. – Самые ценные экземпляры дед хранил на чердаке, – оправдываюсь с раздражением и запоздало прикусываю язык. Черт, какой идиот! Зачем я лгу? Еще и упоминаю чертов чердак? Судя по безумному блеску кофейных глаз Шерил Рэмси, она прямо сейчас готова рвануть туда и вернуть отсутствующие книги на свои законные места. – Там созданы специальные, особые условия для хранения… – прочистив горло, я пытаюсь спасти положение, но делаю только хуже, запутываясь в собственном вранье. Черт, Оливер, ты полный кретин. Дилан посмеялся бы надо мной сейчас… если бы умел смеяться.

– Я могу посмотреть? – негромко спрашивает Шерил, и я начинаю догадываться, почему именно она засела в больной голове Дилана. У них определенно есть нечто общее.

– Нет! – слишком быстро и резко. Она удивленно и с легким испугом распахивает глаза. – Тебе нужен Дефо? Я принесу… вечером или завтра.

– Вам будет сложно найти, я бы могла помочь, – почти шепотом робко предлагает Шерил. О да, уверен, Дилан был бы счастлив, позволь я ей.

– С чего ты взяла, что я не смогу найти «Робинзона» сам? – теперь я откровенно злюсь, подозревая, что еще недавняя выпускница института считает меня непроходимым тупицей, ленивым глупцом, преуспевающим за счет оставленного Дэниэлем Кейном наследства, не осознавая его истинной ценности.

– Потому что у меня создалось впечатление, что вы не читали ни одной книги из библиотеки вашего деда, – объясняет Шерил и, черт возьми, попадет в яблочко. – Но вы и не обязаны. Интересы у всех разные, – она пытается сгладить неловкость, но главное уже сказано.

– Разные, – киваю я, отрываясь от стола, и направляюсь к двери, собираясь покинуть библиотеку. Спектакль затянулся и прошел совсем не так, как я планировал. – Я занесу книгу сюда, – останавливаюсь на пороге. – Когда найду. Сам. Хорошего дня, Шерил, – и выхожу, не оборачиваясь.

– И вам, Оливер, – донесся до меня ее тихий расстроенный голос.

Глава 7

ШЕРРИ

После ухода мистера Кейна (мысленно мне пока сложно называть его Оливером) я несколько минут прихожу в себя. Первоначальный страх и тревожные ощущения, связанные с хозяином дома и моим непосредственным работодателем, сменились чувством неловкости и раздражением. Он определенно больше не пугает меня. Не зря говорят, что первое впечатление обманчиво. Возможно, в редакции мне померещился ореол властности, непробиваемой самоуверенности и опасности, окружающий владельца «Пульс Холдинга». Я была слишком впечатлена и взволнована результатами собеседования. К тому же в стенах офиса мистеру Кейну положено играть роль жесткого руководителя, но стоит понаблюдать за тем, как Гвен перечит брату, становится понятно, что он таковым не является… Или слишком любит свою сестру. Такой вариант тоже возможен. Тем не менее сейчас хочется назвать его импульсивным и вспыльчивым, а еще заносчивым и да… чуточку самовлюбленным. Из нашего короткого разговора я успела сделать кое-какие выводы на его счет, но вот озвучивать их вслух точно не стоило.

Мне бы не хотелось, чтобы отношения с обитателями Kanehousgarden начались с неприязни. Мало того, что Гвен общается со мной сквозь зубы, так теперь еще и ее брат решит, что я невоспитанная провинциальная выскочка. Хотя какое мне дело до мнения холеных богатеев, пока они дают мне работу и платят хороший оклад? Я здесь нахожусь с конкретной целью и перечнем обязанностей и правил, которые согласилась соблюдать. Именно этим и займусь прямо сейчас.

Замотивировав себя на бодрый рабочий настрой, я с огромным сожалением отрываюсь от изучения корешков редких книг и присаживаюсь за массивный стол. Отодвинув в сторону листы рукописи, первым делом включаю компьютер, изучаю содержимое рабочего стола и имеющиеся программы, создаю новую папку. Только после этого открываю текстовый файл и кладу перед собой первую страницу рукописи.

К моему удивлению, автор творил свой опус обычным грифельным карандашом, хотя сам факт того, что в наше время кто-то пишет книги от руки, кажется странным. Почерк явно мужской – без всяких закорючек и каллиграфических замашек, ровный, четкий, с легким наклоном вправо и умеренным нажимом, разборчивый, с крупными буквами и без единого исправления. Автор не спешил и вероятно продумывал каждое слово, прежде чем перенести его на лист.

Прочитав первый абзац, не вникая особо в смысловое содержание, я с удовлетворением отмечаю полное отсутствие грамматических и пунктуационных ошибок. Похвально. Писатель явно неплохо образован и не новичок. Значит, работа пойдет быстро и плодотворно. Далее я приступаю непосредственно к набору.

Строки короткого предисловия ложатся, как ни странно, легко, хотя начало, мягко говоря, жутковатое.

«Принято считать, что ад – это место, из которого не возвращаются, билет в один конец, последний выписанный жизнью счет за все, что мы успели наворотить. А если речь идет не о мифическом, а о реальном аде? Здесь, на земле, рядом с нами.

Возможно ли вернуться, выжить?

Да, но иногда выжить недостаточно, чтобы покинуть ад. Он преследует нас, прорастает внутри, овладевает, или мы сами забираем его с собой…»

Спорно, странно и мрачно. Зря я надеялась на любовный роман или хотя бы детектив, но, может быть, я тороплюсь с выводами, и дальше будет бодрее и позитивнее. Пальцы быстро порхают по клавиатуре, набирая одно предложение за другим, и к концу первой страницы я понимаю – ни бодрее, ни позитивнее не будет. И все же оторваться я не в состоянии:

«Она говорила обо всем на свете, без умолку, глотая слова и целые фразы, перепрыгивая с мысли на мысль. Ее звонкий голос приводил меня в глухую ярость. Сверлящая боль давила на виски, когда она меняла интонации или смеялась… Она умела смеяться в аду. Сумасшедшая. Я хотел оглохнуть, но чаще… чаще представлял, как сжимаю ее горло до тех пор, пока тишина и покой не вернутся в мой стерильный мир, не пропахший корицей и карамелью. Казалось, что даже от стен воняло ванилью и шоколадом, приторным сладким запахом пропиталось все вокруг, я чувствовал себя отравленным, измученным, наказанным без причины… Я не выносил ее, задыхался, изнывал от головной боли, но терпел. И в какой-то момент смирился. Я понял, почему во время бодрствования она не может заткнуться ни на секунду.

Крик. Отчаянный, непрекращающийся, протяжный, почти нечеловеческий, переходящий в вой или захлебывающиеся рыдания, сменяющиеся мольбами и измученными стонами.

Она не хотела слышать крик. Заглушала его своей болтовней. И я сделал то же самое, чтобы избавить себя от звука назойливого голоса.

Я начал говорить. Точнее читать. Вслух. В кромешной темноте.

Это помогло. Она слушала внимательно и почти не дыша, словно боялась, что я остановлюсь, и прервала меня лишь однажды, попросив перечитать фразу, которую не расслышала. Она солгала.

Причина была совершенно другой.

Она хотела донести до меня смысл, проложить мост. Она хотела, чтобы я помог ей выжить.

Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его».

Я останавливаюсь, потому что на этом первая страница рукописи заканчивается. Непроизвольно вздрагиваю и перечитываю снова. А потом еще и еще, и еще раз, пока не начинает рябить в глазах. И я вовсе не ошибки ищу, потому что их нет, а что-то неясное, ускользающее, не дающее покоя. Я чувствую, что упустила нечто важное, но что?

– «Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его», – повторяю я последнее предложение, одергивая заледеневшие пальцы от клавиатуры, и в сотый раз пробегая взглядом по напечатанным только что строкам. Звучит как цитата, но откуда?

Нетерпеливо тянусь за следующей страницей и в недоумении замираю. Лист девственно чист. Беру другой – то же самое.

– Что за ерунда? – растерянно бормочу я, когда и последняя страница оказывается пустой.

ОЛИВЕР

– Она тебя узнала? – захлопнув дверь кабинета, Гвендолен стремительно подходит к моему столу. Я отрываю невидящий взгляд от белого листа бумаги, пытаюсь сфокусироваться на встревоженном лице родственницы. Смысл вопроса доходит не сразу. Пару секунд я просто смотрю, как Гвен нервно сжимает губы, опираясь на край столешницы ладонями. От нее пахнет страхом и дорогими духами, в глазах выражение, которое я не видел очень давно.

– Нет, – наконец произношу я.

– Ты уверен? – она сомневается. Наверное, у нее есть причины, но я знаю… знаю, что нет. Шерри не узнала меня.

– О чем вы говорили? – требовательно спрашивает сестра, переводя дыхание.

– Ни о чем.

– Ты приехал через час, Оли. Хочешь сказать, что вы молчали все это время?

– Нет, она рассматривала книги. Шерил Рэмси в восторге от библиотеки старика, – скупо усмехнувшись, поясняю я. – Считает меня глуповатым мажором, распродающим наследство деда.

– Ты издеваешься? – Гвен в недоумении сводит брови.

– Нет, – небрежно передергиваю плечами. – Теперь я понимаю, почему Дилан выбрал именно ее.

– Выбрал? Для чего?

– Я не знаю. Это нам и предстоит выяснить.

– Не нам, Оли, – эмоционально возражает Гвен. – Я не хотела участвовать в этом безумии. Даже в клетке этот психопат отравляет нашу жизнь, влияет на все, что мы делаем, говорим и даже думаем. Ты должен его остановить, или мне придется сделать это самой, – ее взгляд задерживается на зажатом в моих пальцах карандаше, а я размышляю о том, что пока не стоит оставлять ключ в тайнике. Гвендолен слишком сильно нервничает. Кто знает, что ей может прийти в голову?

– Что ты делаешь? – с подозрением интересуется Гвен.

– Хочу написать о том дне, когда впервые увидел Дилана, – задумчиво уставившись на чистый лист, провожу длинную прямую линию заточенным грифелем и, подняв голову, смотрю на сестру.

– Зачем, Оли? – в бирюзово-синих глазах Гвен вспыхивает изумление.

– Он напишет об этом. Я знаю. Хочу сравнить наши версии, – поясняю я. Гвендолен открывает рот, словно хочет возразить, но с ее губ не срывается ни слова, лишь судорожных вздох. Сестра качает головой, отступая назад, тяжело опускается на стул, обхватывая себя руками. Взгляд гаснет, с лица исчезают все краски.

– Думаешь, что они чем-то отличаются? – в интонациях заданного вопроса проскальзывает неприкрытая боль. – Ты забыл, что я была рядом с тобой, когда он впервые перешагнул порог нашего дома. Я чуть с ума не сошла. Он был ужасен… и при этом так похож на тебя. А мама… Ты помнишь, в каком она была шоке? После этого все стало еще хуже. Мы думали, что пережили главный кошмар, но Дилан…

– Я помню, Гвен. – Я отодвигаюсь назад, чтобы встать и подойти к ней. Она негромко всхлипывает, стоит мне оказаться рядом и мягко прижать к себе ее голову. – Не надо, не плачь. Я позабочусь обо всех нас, – она кивает, шмыгая носом, дрожит, цепляясь за мой пиджак. Если бы я был смелее, то сказал бы ей. Сказал прямо сейчас, но я – трус, потому что если я признаюсь, то она возненавидит меня, и я потеряю самого близкого и родного человека. Так же, как потерял свою мать и единственную девушку, которую любил.

Дилан каждый день напоминает мне об этом своим присутствием. Моя безумная копия, сумасшедший ублюдок, запятнавший мою жизнь своими стерильными руками. Я хочу, но не могу остановить его. Не потому, что Дилан сильнее или умнее. Меня сдерживает другое: ненавистное чувство вины и страх. Страх, что все узнают, что мы не просто близнецы, мы – соучастники.

Наша первая встреча с Диланом произошла не в тот день, о котором говорила Гвен.

Я увидел его гораздо раньше.

Прежде чем я перейду к главному, наверное, стоит немного рассказать о моей семье, о тех временах, когда мы все еще не подозревали, что живем под одной крышей с серийным убийцей, с монстром, вошедшим в историю наравне с другими кровожадными психопатами. Для нас с Гвен Уолтер был строгим, но неплохим отцом, а для моей матери Элис Хадсон – любящим и заботливым мужем.

Мои родители поженились совсем молодыми. Мама рассказывала, что они познакомились в университете. Уолтер подошел к ней в столовой, подвинув ее подруг, сел рядом. Впоследствии подруги переехали за другой стол, а он остался. Они учились на разных курсах, отец осваивал профессию психолога, а мама собиралась учить детей гуманитарным наукам. Элис с самого рождения жила с престарелой и любящей выпить теткой, не способной контролировать влюбившуюся до безумия двадцатилетнюю девчонку. Элис в двадцать два забеременела, и Уолтер Хадсон, как и полагает порядочному молодому человеку, сделал ей предложение, с радостью принятое моей мамой. Отец происходил из обеспеченной интеллигентной семьи, и его родители имели собственное представление о том, какая жена нужна их сыну. Разумеется, они были категорически против сироты, воспитанной бедной родственницей. Уолтер пошел наперекор их мнению, за что лишился наследства, и до смерти отца не пытался встретиться или наладить общение, а Элис так ни разу и не увидела родителей мужа.

Мое детство прошло в небольшом городке. Мы жили в скромной квартирке, где мама как могла создавала уют. Она, как и мечтала, работала в школе, отец занимал должность консультанта в местной психиатрической клинике. Как молодым специалистам им платили ничтожно мало, и родители перебивались, как умели, но Уолтер никогда не обращался за помощью к своим преуспевающим родителям, а Элис, не привыкшая к богатству, ни на что не жаловалась. Она беззаветно любила мужа, он в свою очередь старался сделать все, чтобы вытащить семью из нищеты. Уолтер брал дополнительные смены, выходил в ночь и в выходные, а если получалось заработать побольше, покупал сладости для меня и красивые безделушки для мамы.

Это было непростое, но счастливое время. Родители почти не ругались, в крохотной квартирке всегда царил идеальный порядок. Отец был помешан на чистоте и раздражался, если замечал, что в доме не убрано. По этой причине у меня почти не было игрушек, к тому же в моей комнате совсем не хватало для них места. Мы были самой обычной семьей со своими трудностями и радостями, пикниками по воскресеньям, запеченной уткой на День благодарения, скромными подарками на Рождество и совместными прогулками в кино или в парк по особенным дням.

Через несколько лет мама снова забеременела, и отец нашел новую работу в крупной клинике. Мы перебрались в Вашингтон, приобрели квартиру попросторнее, и именно в тот период времени я узнал о существовании Клариссы Хадсон, моей бабушки.

Кларисса успела спустить наследство после смерти мужа всего за пару лет вдовства, а когда в ее доме не осталось ничего, что можно было продать, у нее случился первый инсульт, после которого бабушка частично восстановилась, а после повторного последствия оказались гораздо хуже, и обходиться без постоянной помощи она не могла.

Уолтеру пришлось вспомнить о своем сыновьем долге. Он не настаивал, чтобы жена ухаживала за его парализованной матерью, сам ездил к ней. Иногда дважды в день. Утром и вечером. Элис предложила как-то нанять сиделку, но Уолтер сказал, что чувствует свою вину за то, что не успел попрощаться с отцом и не интересовался судьбой матери, когда та осталась одна, и будет правильнее, если он самолично возьмет на себя заботу о ней. К тому же у Уолтера имелось медицинское образование, и он мог ухаживать за матерью лучше, чем самая первоклассная сиделка.

Кларисса Хадсон жила в пригороде, в сорока минутах езды от Вашингтона, в большом, но жутком фамильном доме с кучей комнат, темными коридорами, пропахшими плесенью, заросшим садом и скрипучими въездными воротами. Отец часто брал меня с собой и на несколько часов оставлял с бабушкой наедине, поясняя это тем, что на нее благотворно влияет общение с единственным внуком.

Уолтер закрывал меня в комнате, чтобы я не отлынивал или… не слонялся по дому. Тогда Кларисса Хадсон еще могла сидеть в инвалидном кресле, держать голову, шевелить левой рукой и ею же держать ложку и самостоятельно есть. В комнате не пахло лежачим больным, всегда было чисто и убрано, а бабушка причесана и аккуратно одета. Но для меня, неусидчивого мальчишки, эти часы наедине с седой, высохшей, полубезумной старухой с белесыми глазами и перекошенным ртом, из которого периодически капала слюна на белоснежный нагрудник, казались сущим адом.

Признаться, я дико боялся эту старую женщину, был уверен, что Кларисса не видит и не узнает меня, и пользы от моего присутствия совершенно нет. Я злился на отца, но не осмеливался возразить. Уолтер не был злым или агрессивным человеком, но ни я, ни мама никогда не спорили с ним. Это было невозможно. Отец говорил тихим и ровным голосом, спокойно, убедительно и сдержанно, за исключением тех моментов, когда замечал грязь в доме, неаккуратно разложенные вещи в шкафу или неопрятность в одежде. А еще он не выносил, когда мама делала макияж.

«Грязное лицо – грязные мысли», – любил повторять он.

Ребенком я многое не замечал и не придавал странным фактам особого значения, но потом, после случившейся трагедии, вспомнил, что лицо Клариссы Хадсон во время моих визитов всегда было тщательно накрашено и от этого казалось еще более жутким и отталкивающим.

В тот день, когда я впервые увидел Дилана, отец снова взял меня с собой, чтобы навестить бабушку. Мы обнаружили ее лежащей на полу возле кровати, и отец по-настоящему взбесился. Он кричал на неподвижную беспомощную мать, проклинал и угрожал, что оставит подыхать ее в одиночестве, если она будет пытаться сбежать. Я испугался, потому что не понимал, что так сильно разозлило отца.

Разве могла парализованная старуха убежать или хотя бы уползти из своей комнаты? Отец успокоился быстро, объяснив вспышку ярости беспокойством, что бабушка могла разбить голову, упав с кровати. Потом мы вместе подняли Клариссу и усадили в кресло. Отец проверил ее голову и, убедившись, что она в порядке, заботливо собрал спутавшиеся седые волосы в аккуратную прическу и накормил. Бабушка не реагировала на действия отца, молча жевала свою кашу, глядя сквозь нас мутным потусторонним взглядом. Покончив с ужином, отец ушел посмотреть скрипящие ворота, а мне было велено рассказать бабушке, как мои дела в школе.

В комнате сразу повисла мертвая тишина, прерываемая лишь неровным сиплым дыханием старухи. Я сидел на стуле возле стены и старался не смотреть на нее, разглядывая деревья за окном или рисунки на обоях. Мне было жутко, но ослушаться или выйти из спальни я не мог. Внезапно Кларисса захрипела, привлекая мое внимание, и я чуть не обделался от страха, заметив, что она смотрит прямо на меня. Не сквозь или мимо, а осознанно и ясно. Старуха открыла кривой беззубый рот, накрашенный красной помадой, и замычала, пытаясь что-то сказать. Я застыл, парализованный ужасом, неотрывно глядя в лихорадочно горящие глаза Клариссы Хадсон. Она казалась высохшей ведьмой, насылающей на меня проклятье. Я затрясся от страха, когда старуха вдруг подняла вверх указательный костлявый палец с длинным покрытым алым лаком ногтем, и отчетливо услышал, как из ее горла вырвалось сиплое: «Беги». Я вскочил на ноги, резко двинулся к двери, в панике дернул ручку, и та поддалась. Мне повезло, что отец забыл запереть замок. Так я думал тогда… Повезло.

Выскочив в коридор, бросился к входной двери, но на половине пути замер, услышав странные звуки наверху, похожие на скулеж собаки или какого-то другого животного. Мне пришла в голову мысль, что какой-нибудь уличный пес мог забраться в дом в поисках еды и угодил под рухнувшую полусгнившую мебель. Звук повторился, и страх уступил жалости. Я развернулся и направился в сторону лестницы, поднялся на второй этаж, не подозревая, что одной ногой угодил в ад.

Оказавшись в неосвещенном коридоре, я пошел на звук жалобного поскуливания. В кромешной темноте, шаг за шагом, держась за обшарпанные стены, с которых отлетала штукатурка и сыпалась под ноги, издавая хруст под новыми модными кроссовками. Их купил мне отец в прошлые выходные, а после мы вместе ходили на матч его любимой футбольной команды. Я вспоминал об этом тогда, чтобы не сойти с ума от страха, ледяной петлей сдавившего пересохшее горло.

Я шел вперед, нажимая на все попадающиеся ручки запертых дверей. Глаза постепенно привыкали к иссиня-черному мраку, размазанному вдоль равнодушно взирающих на меня стен. Коридор казался бесконечным, и я начал считать шаги, чтобы как-то избавиться от дышащего мне в спину зловещего ужаса.

Звуки, издаваемые страдающим животным, становились тише, слабее, хотя я точно знал, что приближался, а потом и вовсе исчезли. Сердце забилось быстрее, футболка промокла от пота и неприятно липла к трясущемуся телу. Я уперся в стену, отчаянно пытаясь нащупать еще одну дверь, но натыкался только на сколы и трещины. Я почти обрадовался, когда где-то прямо надо мной раздался сдавленный отчаянный стон. Это означало, что пес еще жив.

Продвинувшись влево, я вытянул руки вперед и наткнулся на деревянную крутую лестницу, ведущую на чердак. Цепляясь растопыренными пальцами за ступени, я пополз наверх, пока не оказался в очередном коридоре. Темная массивная дверь была в нескольких шагах от меня. Преодолев их почти не дыша, провел рукой по металлической поверхности и потянул на себя за открытый стальной засов. Тяжелая железная дверь поддалась на удивление бесшумно, в ноздри ударил соленый тошнотворный запах. Я прикрыл нос ладонью и всмотрелся в черную густую темноту, окутавшую квадратную небольшую комнату без окон. Ни одного проблеска света… только восковое белое тело на полу, похожее на сломанный манекен, покрытый уродливыми разрезами, из которых фонтанировала черная густая жижа. И размытый темный силуэт, нависающий сверху, издающий рычащие животные звуки утоляющего голод зверя.

Никакой пес не забирался в дом. Я сжал зубы, чтобы удержать крик ужаса или рвотный позыв, или то и другое вместе. Инстинктивно попятился назад, не отпуская из поля зрения огромное чудовище, алчно терзающее свою добычу. Оступившись, я замер, покрывшись ледяным потом. Монстр насторожился, приподнявшись и озираясь по сторонам. Я зажмурился что было сил, по-детски пытаясь спрятаться от ожившего кошмара, а когда открыл глаза, увидел еще одну темную фигуру.

Он стоял в углу, спиной ко мне. Я бы не заметил, если бы он не начал поворачиваться. Его… свое лицо я узнал даже в кромешной мгле. На меня смотрело мое отражение в полный рост немигающим пронизывающим взглядом.

«Закрой глаза.

Не смотри», – отчетливо произнес мой близнец.

«Беги».

Но я не побежал. Зажмурив веки и не помня себя от пережитого ужаса, я медленно, бесшумно, на ощупь попятился назад, спустился в комнату бабушки и, только закрыв за собой дверь, осмелился открыть глаза. Несколько минут я мелко дрожал, стуча зубами и глядя перед собой.

Кларисса Хадсон сидела в той же позе, в которой я оставил ее, но больше не смотрела на меня. Ее взгляд потух, голова безвольно свесилась. После монстра на чердаке она больше не пугала меня.

Отец вернулся через час, может больше. Он был одет в ту же кристально-белую рубашку без единой складки с аккуратно повязанным бежевым галстуком. На локте у него висел идеально сложенный пиджак.

– Как вела себя старушка? Не шалила? – подмигнув мне, бодро спросил Уолтер, потрепав по волосам. – Едем домой, или еще поболтаете? – он широко улыбнулся, сверкнув белыми крепкими зубами.

Чуть позже я узнал, что в этот день у бабушки случился третий инсульт, окончательно приковавший ее к постели. Отец стал ездить к ней еще чаще, но меня с собой больше не брал, чему я был бесконечно рад. Спустя пару месяцев все, что со страху привиделось на чердаке бабушкиного дома, стало казаться мне надуманным кошмаром, плодом разыгравшегося воображения. Я был ребенком, и как многие дети, боялся призраков, чудовищ и монстров, живущих под кроватью, в шкафу и на чердаках старых домов. И поэтому, когда отец сказал, что чудовищ не существует, я поверил ему, но на протяжении долгих лет где-то раз в неделю я просыпался посреди ночи в поту, разбуженный собственным голосом.

Закрой глаза.

Не смотри.

Беги…

Я не побежал тогда, но делаю это сейчас. Я бегу. И делаю это с тех пор, когда понял, что мой кошмар был реальным, когда осознал, что я мог его остановить, мог спасти девушек, погибших позже, я мог спасти их семьи от страшного горя, и я мог спасти Дилана, но испугался, и теперь расплачиваюсь за свою трусость. Я виноват не меньше, чем Балтиморский маньяк, чудовище в человеческом обличии, зверь, называвшийся моим отцом. Моя ошибка стоила жизни слишком многим людям, включая самых близких и любимых.

Так как я могу признаться Гвендолен, что знал о существовании Дилана, когда она еще каталась в детской коляске и смешно коверкала слова? Как я могу признаться ей, что они с Диланом появились в моей жизни практически одновременно?

Глава 8

ШЕРРИ

Оставшись без работы, я до вечера листаю коллекционные собрания 17 века, обнаруженные на полках библиотеки, но настрой уже не тот. Я едва замечаю роскошные кожаные переплеты с золотым тиснением, с уникальными иллюстрациями и гравюрами на отдельных листах в научных книгах французского ученого-натуралиста. Я честно пытаюсь сосредоточиться, но мысли ускользают совершенно в другую область. Из головы не выходит странное содержимое первой страницы рукописи и отсутствие какого-либо содержания на двух других.

– Хватит, – закрыв третий том из шестикнижной коллекции, возвращаю его на полку, покидаю библиотеку и отправляюсь на кухню. Кажется, Гвен говорила, что кухня – разрешенная территория.

Повар давно ушел, хотя я была бы не против компании. Находиться одной в огромном доме – испытание даже для крепкой психики, а мою в последнее время немного штормит и укачивает. Может, стоит познакомиться с кем-нибудь из обслуживающего персонала, скрывающегося в гостевом доме? А почему бы нет? Странно, что за целый день я не видела и не слышала ни звука шагов, ни разговоров, ни шума пылесоса. Или хозяева настолько помешаны на тишине, что горничные даже в их отсутствие перемещаются по дому с заклеенными ртами и на цыпочках?

Сосущий желудок на время берет верх над моей хромающей логикой. К тому же разогретая лазанья из контейнера с моим именем и свежезаваренный кофе источают божественные ароматы. Гастрономическая панацея действует недолго. Неторопливо и с удовольствием утолив голод, я вновь ощущаю растущий дискомфорт, мурашками бегущий по позвоночнику. Тишина давит, нервирует, и я включаю телевизор, но листание новостных каналов и громко спорящих ток-шоу не отвлекают от гнетущего необъяснимого чувства. Мне настолько неуютно, что даже навязчивый аромат розовых гортензий в изящной фарфоровой вазе раздражает и вызывает неприятные ассоциации, которые даже озвучивать не хочется. Мне нужно на воздух. И как можно скорее.

Заскочив в свою комнату за свитером и дождевиком, я бегом спускаюсь вниз, на ходу одеваясь, и выхожу в подсвеченный фонариками сад. На улице сыро, неуютно, мокро, зябко и ветрено, но я жадно глотаю кислород, дышу полной грудью до белых звездочек перед глазами.

В сумерках особняк выглядит не менее жутко, чем днем. Мне страшно поворачиваться к нему спиной, но я смело направляюсь в сторону домика для прислуги, хотя надежды на то, что кого-то застану там, почти нет. Мне жизненно необходимо услышать человеческую речь, иначе я точно сойду с ума. По позвоночнику ползет липкий страх, есть ощущение, словно пустые глазницы темных окон следуют за мной, наблюдают с холодным интересом, изучают, замышляя что-то страшное.

– Боже, Шерри. Ты совсем свихнулась, – нервно усмехнувшись, говорю я, резко оборачиваюсь и… натыкаюсь на высокого мужчину в мокром пальто. Взвизгнув, я отпрыгиваю назад, собираясь заорать в голос.

– Уверен, что нет, – произносит голос, который я к облегчению узнаю. Мистер Кейн, будь он не ладен.

– Господи, я испугалась до смерти. Что вы тут делаете? – задыхаясь от пережитого шока, сипло спрашиваю я. Мистеру Кейну хватает наглости насмешливо улыбнуться.

– Вообще-то живу, а тебе, Шерил, не стоит гулять по ночам в одиночестве.

– Разве сейчас ночь? – огрызаюсь я, отлично понимая, что мой тон нарушает все границы допустимого. Но в данный момент мне абсолютно плевать, что передо мной владелец крупного медиахолдинга и мой прямой работодатель. Сердце до сих пор колотится, как у кролика, а в ушах звенит, словно меня нехило приложили по голове.

– Какое это имеет значение? Разве гады в пустыне спрашивают который час, выползая на поверхность с наступлением темноты? – его слова, произнесенные серьезным задумчивым тоном, заставляют меня завибрировать от новой волны ужаса. С подозрением прошариваю взглядом давно нестриженый газон и на всякий случай выхожу из-под дерева, с нависающими прямо над головой лысыми петлистыми ветками.

– Хотите сказать, что в саду водятся змеи? – голос предательски дрожит.

– Хочу сказать, чтобы ты была осторожна, – Оливер вдруг улыбается задорной доброжелательной улыбкой, от которой у меня екает в животе. Он что, так неуклюже шутит? – В категорию гады входят не только змеи, Шерри.

– Не помню, чтобы я разрешала себя так называть, – замечаю рассеянным тоном, пытаясь понять, почему мне так трудно оторвать взгляд от улыбки Оливера Кейна.

– Зови меня Оли, если хочешь, – белые ровные зубы мелькают в темноте. И я снова не понимаю, смеется он или говорит серьезно. – Мы живем под одной крышей. Плевать на церемонии, Шерри. Я не жил вместе ни с одной женщиной, кроме своей сестры и матери.

– В твоем возрасте не иметь подружку – это тревожный симптом или как минимум повод задуматься, – выдаю я, переходя на «ты» с его разрешения, причем без заикания и глотания букв.

– Вот и я задумался и решил, что лучше иметь подружек, чем жить с ними, – невозмутимо заявляет Оливер.

– Фу, говоришь, как типичный… – я забываю, что хотела сказать, а все потому, что несносный мистер Кейн делает шаг вперед, протягивает руку и касается моих волос. Черт, он действительно это сделал?

– Эй, что… – я возмущенно подбираю слова и мучительно краснею, когда он вытаскивает из моей растрепавшейся на ветру гривы кривую маленькую веточку. Я заворожено смотрю на него в ожидании циничной реплики или насмешливой улыбки, но ничего такого не происходит. В тусклом свете садового фонаря выражение его лица прочитать невозможно, но он точно не собирается смеяться надо мной.

– Так странно, – тихо произносит Кейн, подходя еще ближе, я задерживаю дыхание, когда его пальцы снова дотрагиваются до моих волос, перебирают локоны, словно лаская их.

Да черт, это еще как странно. Я сама не понимаю, почему позволяю ему… Он наклоняется, почти касаясь гладко выбритым подбородком моей щеки, ощущается терпкий аромат его лосьона и соленой влаги, пропитавшей стильное и наверняка безумно дорогое пальто. Я закрываю глаза, проваливаясь в незнакомое блаженное чувство.

– Вокруг дождь, слякоть и холод, а ты пахнешь карамелью и теплом, – его шепот раздается совсем близко, мятное дыхание шевелит кончики моих ресниц. Мне кажется, я сплю или плыву… или таю. – Пошли в дом, Шерри, – он вдруг безжалостно рушит возникшее волшебство, отступая назад и протягивая мне руку ладонью вверх.

Наваждение растворяется, и я снова жду насмешливого замечания, но на его лице искренняя теплая улыбка. Я доверчиво кладу свои пальцы в раскрытую ладонь.

– Ты выпьешь со мной кофе? – не отпуская моей руки, спрашивает Кейн, когда мы оказываемся в просторном ярко освещенном холле.

– Я… – мое сомнение мгновенно, мимолетно. – Конечно, Оливер.

ОЛИВЕР

В Kanehousgarden крайне редко бывают посетители, что нас с Гвен более чем устраивает. И у сестры, и у меня, разумеется, есть личная жизнь, но проходит она исключительно за стенами дома. Никаких гостей, остающихся на ночь. Таковы правила. Сначала это было необходимой мерой безопасности, а со временем мы привыкли и научились ценить преимущества уединения и тишины. Поэтому, наткнувшись в саду на разгуливающую под моросящим дождем Шерил Рэмси, не сразу ее узнал и ненамеренно напугал девчонку чуть ли не до обморока.

Я растерялся, и что-то пошло не так. Может, дело в эффекте неожиданности и неподдельном испуге, а потом облегчении в темных выразительных глазах мисс Рэмси, или в том, что эта девушка, наконец, распустила волосы, и они оказались густыми, длинными и белоснежными, как снег, или всему виной аромат теплой сладости, окружающий ее и напоминающий о детстве, или искренняя радость, с которой Шерил приняла приглашение на совместный кофе. Я сделал его из вежливости, а она так быстро согласилась, что пойти на попятную было поздно, неловко и глупо.

Теперь я вынужден сидеть за столом в залитой теплым светом кухне, слушать приятный голос временной гостьи, периодически не улавливая смысл некоторых фраз, наблюдать, как женские чувственные губы касаются края фарфоровой кружки и читать откровенный язык ее жестов, быстрых взглядов, брошенных вскользь, легкого румянца на скулах. Это все чертовски странно и непривычно. И я более чем уверен, что не должен быть здесь, не должен вести с Шерил непринужденные беседы, позволять ей делать мне кофе и испытывать нездоровое желание прикоснуться к белокурым шелковистым локонам снова.

Улыбаясь в ответ очередной несмешной шутке мисс Рэмси, приходится в сотый раз повторить себе, почему мне стоит извиниться и убраться с кухни как можно скорее. Я напоминаю, почему в ближайшие пару месяцев буду вынужден мириться с присутствием посторонней женщины в доме, но сейчас эта мысль не раздражает так, как бесила еще вчера или даже сегодня утром. Сейчас эта мысль вызывает волнение, будоражит, возбуждает. Видимо я не один все это чувствую, судя по блеску в глазах Шерил Рэмси, теряющей нить разговора и умолкающей на целую минуту, в течение которой мы изучающе и пристально рассматриваем друг друга, прислушиваясь к ощущениям и хаосу в мыслях. Напряжение между нами накаляется, нервирует, но я не сопротивляюсь, пускаю ситуацию на самотек. Я хочу понять, почему подсознание Шерил, ее инстинкты и интуиция дремлют, подпуская меня слишком близко. Разве попавшая в хитросплетенную ловушку гостья не должна бояться? Разве я не должен держаться от нее подальше? Хотя бы какое-то время…

– Гвендолен всегда так поздно возвращается? – взглянув на часы, Шерил сдается первой, нарушая затянувшуюся паузу.

– Она еще не вернулась, – иронично замечаю я. – Гвен улетела на конференцию в Чикаго. Сегодня ее не будет, – еще один длительный обмен взглядами, и я позволяю себе порочную полуулыбку. – Мы совсем одни, Шерри.

– Гвендолен много работает, – дрогнувшим голосом бросает девушка, проигнорировав мою последнюю двусмысленную фразу.

– В отличие от меня, – усмехнувшись, продолжаю я за собеседницу.

– Я этого не говорила, – возмущается девушка.

– Но подумала, – уверенно парирую я. – Ты права, Шерил. Гвен обожает свой журнал и готова сутками жить в офисе. А я поручаю свои обязанности тем, кто разбирается в нюансах управления холдинга лучше.

– Почему?

– Почему? – с невеселой улыбкой переспрашиваю я. – Скажем так, я не планировал возглавлять «Пульс Холдинг». Наследство свалилось на нас неожиданно.

– Ты чувствуешь себя не на своем месте?

– Да, – соглашаюсь я, удивленный проницательностью девушки. – Незаслуженный подарок судьбы, от которого нельзя отказаться. Сложно ценить то, что досталось тебе даром.

– Даром ничего не дается, мистер Кейн, – задумчиво произносит Шерри.

– Оливер, – поправляю я. – В моем случае произошло именно так. Я, наверное, кажусь неблагодарным зажравшимся и избалованным лентяем с набитыми карманами, рассуждающим о том, что деньги в жизни не главное.

– Есть немного, – смеется Шерил, сморщив маленький носик. – Но я тебя понимаю.

– Серьезно? – недоверчиво переспрашиваю я.

– Ага. Ты думаешь, что кто-то другой справился бы лучше. Это подсознательная неуверенность в себе и боязнь не оправдать ожидания, – совершенно серьезно выдает мисс Рэмси, умудрившись одновременно удивить, разозлить и заинтересовать меня своими смелыми выводами.

– Хмм, интересная версия. Чьи же ожидания я боюсь не оправдать?

– Свои. Налицо конфликт с самим собой, – рассудительно заключает Шерил с таким профессорским видом, что даже усомниться сложно.

– Говорит специалист по психоанализу, – не без сарказма отзываюсь я, все-таки рискнув усомниться.

– А не стоит смеяться, мистер Кейн, – без тени обиды возражает девушка. Я опять автоматически ее поправляю:

– Оливер.

– Моя мама много лет лечится от тяжелой формы шизофрении, и мне приходится достаточно часто общаться с ее психиатром, а когда она попадает в клинику, то и с другими пациентами.

– Извини, это, наверное, очень тяжелое испытание для тебя.

– Да, хотя случались вещи и пострашнее, – Шерил отводит взгляд в сторону, а я чувствую себя ничтожеством. Потому что отлично осознаю, что собираюсь напомнить Шерил Рэмси о самом страшном ужасе, что ей пришлось пережить. Она находится в непосредственной близости от забытого кошмара. И я могу остановиться прямо сейчас, позволить ей уйти, но не сделаю этого. Она видела то, что я хочу знать. Если Дилан не заговорит первым, то заговорит Шерил.

– Я всегда думала, что в таких домах, как ваш, полно прислуги, круглосуточно выполняющей все пожелания хозяев, – облокотившись на стол и подперев подбородок ладонью, девушка отодвигает в сторону пустую кружку. Я свой кофе тоже давно выпил, но продолжаю сидеть напротив и неотрывно смотреть в кофейно-янтарные бездонные глаза, в которых невозможно прочитать ни одного оттенка ее мыслей. – А я за целый день не увидела ни одной живой души.

– Гвен должна была тебя ознакомить с распорядком дня в Kanehousgarden. Квалифицированная прислуга работает так, что заметен только результат. Мы с Гвен ценим тишину и отсутствие лишней болтовни. Ты тоже привыкнешь.

– Не думаю, – с сомнением пожимает плечами Шерил. – Если это не запрещено, я бы не прочь поболтать с горничными.

– Не запрещено, – с загадочной улыбкой отвечаю я. – Но у тебя вряд ли получится.

– Почему? – обескураженно спрашивает Шерри.

– Весь обслуживающий персонал не говорит по-английски. Но если ты знаешь корейский язык… – я выразительно улыбаюсь, предвкушая ее изумление.

– А повар?

– Тоже, – киваю я. – И шофер.

– А как же вы отдаете указания?

– Переводчик гугл в помощь. Но с ним особо не поболтаешь, да? Как дела с рукописью, Шерил? – я резко меняю тему, и девушка заметно мрачнеет.

– С предоставленным материалом я справилась, но должна предупредить… Хотя вы наверняка знаете… – мисс Рэмси мнется, запинаясь и облизывая пересохшие губы, на которые я пытаюсь не смотреть. Уверен, что она делает это не специально, но все равно реагирую.

– Что, Шерил? Говори, – нетерпеливо подгоняю я.

– Из трех страниц текст был только на первой. Остальные пустые.

– То есть… совсем? – растерянно уточняю я. Шерри уверенно кивает.

– Абсолютно.

– Ладно, я разберусь, – задумчиво отвечаю, отворачиваясь от ее внимательного взгляда, и встаю из-за стола, давая понять, что вечерний кофе окончен.

– Устроите нагоняй автору? – Шерил пытается сгладить вновь возникшее напряжение шутливым тоном, а я отмечаю про себя, что девушка очень проницательна и тонко чувствует эмоциональный фон собеседника. Я еще не знаю, хорошо это или плохо. Стоит мне ограничить наше общение или… Стоп, Оливер, никаких или. Шерил Рэмси здесь не для того, чтобы развлекать меня разговорами и согревать постель. Почему, черт побери, ты вообще подумал о постели?

– Или автор – ты? – с улыбкой предполагает Шерил, составляя пустые кружки в раковину и включая воду. Я был готов к вопросу, но все равно растерялся. Нет ничего удивительного, что подобная мысль пришла ей в голову. Какие еще можно сделать выводы, учитывая все обстоятельства. Дом, в котором живут только двое, строгая конфиденциальность, анонимная рукопись, написанная от руки и передаваемая лично. – Вы можете не отвечать, Оливер. Я помню, что не имею права на подобные вопросы. Простите мне мое любопытство, – включив воду, Шерил оборачивается ко мне со смущенной улыбкой на губах. – Вечно я говорю что-то не то.

– Автор не я, Шерил, – я сейчас говорю правду, хотя должен солгать. Если рукопись выйдет в печать под моим именем, она решит, что я побоялся признаться из-за неуверенности в себе.

– Хорошо, – Шерил кивает, вытирая руки полотенцем, и мы снова замираем напротив друг друга в нерешительности.

– Ты помнишь, где твоя комната? Я могу проводить, – предлагаю я без всякого подтекста. Налицо конфликт с самим собой – так, кажется, она сказала? Возможно, Шерил и права. Потому что подтекст есть, и в ее присутствии я каждый раз говорю противоположное тому, что должен. Я не просто хочу проводить Шерил в спальню, я не прочь остаться…

– Не нужно, мистер Кейн. – Отрезвляет она меня официальным холодным тоном. – Я запомнила расположение своей комнаты.

– Отлично, – натянуто улыбаюсь я.

Глава 9

ДИЛАН

Карандаш неторопливо выводит одну букву за другой, складывая их в слова, слова в предложения, предложения в абзацы. Грифель царапает бумагу, поскрипывая от удовольствия, жадно поглощая пустое пространство, нашептывая, повторяя за мной то, что еще никто не слышал. Он в восхищении, как и я. Идеально ровные строки, ни единой погрешности, ни одной скомканной страницы. Я останавливаюсь, когда в мое убежище грубо вторгаются. Карандаш оскорбленно скрипит, не желая мириться с вопиющей наглостью. Петли на стальной решетке издают неприятный скрежет, напоминая, что Оливер снова забыл их смазать. Хлопок двери и быстро приближающиеся шаги за спиной. Мой брат на взводе. Это радует, сглаживает раздражение от вынужденного перерыва. Нет ничего приятнее бесполезной ярости Оливера и его бесплодных потуг установить контроль.

– Включи свет, – требует он. Несвойственный его трусливой натуре смелый тон режет слух. И не только мне. Дремлющая на краю стола Шерри приподнимает мордочку с навострившимися ушками, и я успокаиваю ее, ласково дотрагиваясь пальцами до пушистой холки. Животное расслабляется и закрывает глаза, доверяя уверенности, исходящей от моей руки.

– Нет, – отвечаю, почесывая кошку за ухом.

– Я тебя не вижу, – возмущается Оливер. Это должно как-то объяснить его требование? Повернув голову, смотрю на него через плечо. Взгляд гостя направлен в угол, где Оли обычно застает меня, когда приходит. – И Шерри тоже не вышла навстречу. С ней все в порядке?

– Ты мне скажи, Оли, – я бесшумно поднимаюсь из-за стола и поворачиваюсь лицом к вглядывающемуся в темноту брату. Уловив изменения в движении воздуха, он дергает головой в мою сторону. Не сразу, но находит меня. Вибрации его злости и страха становятся сильнее.

– Шерр-рри, – негромко зовет Оливер. Услышав свое имя, предательница отзывается и мяукает, мягко спрыгивая на пол. Лениво подходит к Оливеру, снисходительно ластится об его ноги. Тот накланяется и гладит ее, словно имеет на это право, словно Шерри принадлежит ему. Словно она не выбрала меня, когда у нее еще было право выбирать.

– Ты пришел за книгой? – не выдавая своего негодования, интересуюсь равнодушно, но Шерри не обмануть. Она всегда тонко чувствует мое настроение. Ускользнув от брата, виновато вьется вокруг меня и громко мурлычет. Я несильно отпихиваю ее ногой, и она подавленно затихает, скрывшись в моем углу и свернувшись там в клубок.

– Одну написанную страницу сложно назвать книгой, – резко отзывается Оливер. – Что за игры ты ведешь, Дилан?

– Я не умею играть. Но зато теперь я знаю, что Шерил Рэмси читала рукопись первой.

– Одну страницу, Дилан! Ты так и будешь каждый день выдавать по абзацу? Мы так не договаривались.

– Тебе нужно больше?

– Да.

– Мне тоже, Оли.

– Больше? Что ты имеешь в виду? – в его голосе настороженность. В моем – спокойствие и уверенность. Я подхожу ближе, питаясь его предсказуемыми и знакомыми до малейших оттенков эмоциями, шумно втягиваю воздух и, отступая на шаг назад, удовлетворено улыбаюсь.

– Она пахнет так же приторно-сладко, – медленно произношу я, пробуя на вкус полузабытые ароматы. – Корица и шоколад, карамель и мед. Даже когда ее кожа покрылась потом, грязью и кровью, эти запахи пробивались сквозь поры, отравляя воздух. Но со временем можно привыкнуть даже к тому, что отвратительно. И знаешь почему, Оливер? Самые отвратительные привычки вызывают в нас самую сильную зависимость. Я оставил две страницы не просто так.

– Что? – переспрашивает Оливер, не успевая за ходом моей мысли.

– Одна для тебя. Вторая для Шерри. Тебе же есть в чем признаться, правда, Оли? Если сделаешь это первым, то возможно она вспомнит то, что ты так жаждешь узнать.

– Ты издеваешься, Дилан? – раздражается Оливер. – По-моему мы договорились, что ты напишешь обо всем, что происходило в том чертовом доме до того момента, как он сгорел.

– По-моему ты пришел за книгой, Оли, – разговор пора заканчивать. Он мне надоел. Наскучил. Меня ждут более интересные дела. Я возвращаюсь к столу. – Она была первой, – вспоминаю я, взяв в руки толстый том. Пробежавшись пальцами по старинному переплету, протягиваю книгу Оливеру.

– Что… – он безуспешно пытается рассмотреть в темноте, что написано на обложке.

– Три дня. Ровно три дня у нас ушло, чтобы прочитать том от корки до корки, – я продолжаю ностальгировать, а Оливер снова злится, чувствуя себя полным идиотом.

– Черт, что это, мать твою?

– Даниэль Дэфо. «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо». Коллекционное издание 1888 года.

ШЕРРИ

Я не могу уснуть, ворочаясь с боку на бок и вздрагивая от каждого шороха. Тусклое сияние от ночника разгоняет по углам полумрак, но не успокаивает тревожно колотящееся сердце. Чтобы успокоиться, нужно всего лишь выключить свет, но что-то мешает протянуть руку и дернуть за шнурок под потрескавшимся плафоном. Сложно объяснить, что именно меня пугает. Может, причина в ужасных звуках, раздающихся со всех сторон: дыхании старого дома, его скрипящем шепоте и свистящем зловещем смехе, что будят во мне похороненные страхи, напоминая о том, что хотелось бы навсегда забыть, и о том, что я не могу вспомнить.

Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, я думаю о приятном. Об Оливере Кейне и о внезапном, хрупком притяжении, возникшем между нами. Невозможным по ряду причин, но волнующим и желанным, как все запретное. Остается только фантазировать, какими были бы губы Оливера, позволь я ему проводить меня до спальни. Нежными, грубыми? Настойчивыми или острожными? Воображение ведет меня дальше, заставляя ерзать от чувственного голода. Я знаю, прочитала по глазам, что Оливер захотел бы зайти. И он не похож на парня, способного на долгие ухаживания и длительную прелюдию. С его внешностью и положением потребность в усилиях добиться понравившуюся женщину отпадает.

Я решил, что лучше иметь подружек, чем жить с ними.

Уверена их было много. Красивых, ярких, образованных, искушенных. Не таких, как я. Шерил Рэмси для Оливера Кейна – деревенская экзотика, его влечет ко мне любопытство и физическая реакция тела, не более. Но даже понимая всю безнадежность и одноразовость нашей связи, хотелось бы попробовать. Хотя бы раз в жизни сделать что-то для себя, эгоистично и не думая о последствиях, наплевав на гордость и самолюбие. Совершить что-то сумасбродное, импульсивное, отчаянное. Руби бы меня поддержала, если бы могла…

Мне так не хватает ее наглой смелости и твердой уверенности, что любой выбранный путь верный, если его выбрала она. Руби никогда не волновало то, что думают о ней окружающие, она плевала на чужое мнение, жила ярко, с надрывом, торопясь, словно знала, как мало у нее времени. Если Руби чего-то хотела – она это получала. Если бы Руби захотела Оливера Кейна, он бы уже лежал у ее ног и ел с руки.

Свет несколько раз моргает, отвлекая меня от размышлений, и внезапно все до единой мысли выветриваются из головы. Матрас в ногах проминается, словно кто-то садится на край кровати. Вскрикнув, я подтягиваю ноги, вжимаясь спиной в изголовье, и замотавшись до ушей в одеяло, с ужасом смотрю в изножье кровати… и шумно выдыхаю, нервно смеясь над своей пугливостью.

Боже… это кошка. Всего лишь кошка. Серая с голубым отливом, крупная, холеная и вполне симпатичная кошка.

Откуда ты взялась? Дверь заперта, окно тоже. Может забежала, когда я заходила, или еще раньше, и все это время спала под кроватью. Глядя на меня медово-золотистыми глазами и мягко ступая лапками, животное бесшумно и грациозно приближается ко мне. Лоснящаяся пушистая шерстка так и манит запустить в нее пальцы, приласкать, погладить, почесать за ушком, потереться щекой о мягкую мордочку. Маленькая гостья запрыгивает мне на колени, складывает лапки пред собой и, лениво прикрыв глаза, ждет ласки и обожания.

– Ты не по адресу, киса. Я с детства ненавижу кошек.

Глава 10

ШЕРРИ

«Не всем историям суждено быть рассказанным.

Некоторые тайны лучше никогда не раскрывать, спрятать подальше от любопытных глаз, замуровать за стальными дверями и заживо похоронить в кромешной темноте. Стеречь и охранять, словно сокровище, даже если внутри драгоценного черного ларца с секретами копошатся черви.

А если этот червь – ты, то смысл вышесказанного кардинальным образом меняется, правда? Если червь ты, то единственный путь к спасению – просочиться в узкую замочную скважину. А если их три, то какую выбрать?

– Бери ту, что уже, не промахнешься, – смеюсь себе под нос, быстро порхая пальцами по клавиатуре.

Если червь ты, то всякий смысл теряется, ведь у червей нет мозгов, им все равно, где ползать.

Но я не червь.

Я наделен разумом и терпением.

Я знаю, что рано или поздно замки откроются. Нужен только ключ. И рука, не боящаяся повернуть его, толкнуть дверь и выпустить меня».

– Черт, ну и фигня, – тяжело выдыхаю я, откладывая в сторону первую страницу рукописи. – Ты не червь. Ты больной на всю голову, – зевнув, перехожу к следующей. На этот раз пустых страниц не наблюдается, хотя… не уверена, что меня этот факт сильно радует. Несмотря на скептическое отношение к опусу неизвестного автора, меня не покидает скребущее ощущение в области затылка и свинцовое напряжение в мышцах спины. Неприятные симптомы усиливаются, стоит только приступить к работе над рукописью, каждое новое слово дается сложнее предыдущего.

«Ее постепенно покидали силы, а вместе с ними и надежда. Она все больше спала, ничтожно мало ела и не реагировала на мое чтение. Я мог повторять по десять раз один и тот же абзац, она не замечала, потеряв интерес к происходящему вокруг. Взгляд, устремленный в темноту, искусанные в кровь бледные губы. Она угасала, и я понимал, что еще несколько дней, и мне некому будет читать.

– Тебе бывает страшно? – как-то спросила она после многочасового молчания. Я закрыл книгу и с любопытством посмотрел на нее.

– Нет, но знаю, что такое страх. Я много раз видел его на лицах других.

– Ты помнишь? Лица тех, что ушли?

– Они не ушли, – поправляю я.

– Я знаю, что никто не ушел отсюда сам! – закричала, вскакивая на ноги и с бессильной злостью сжимая кулачки. – И никто никогда не уйдет. Я сгнию здесь так же, как все остальные.

– Ты уйдешь, – спокойно произнес я.

Не поверила, хрипло рассмеялась и измученно осела у моих ног. Хриплый протяжный стон разорвал тишину, заставив хрупкие плечи задрожать, а тонкие пальцы вцепиться в посеревшие волосы.

– Она умирает, – раскачиваясь из стороны в сторону, прошептала так тихо, что пришлось читать по губам.

– На чем мы остановились? – я снова открыл книгу».

– Что за черт… – бросаю страницу в сторону и несколько мучительных секунд смотрю на аккуратно выведенные строчки, пока те не начинают расплываться. Даю себе минуту, чтобы привести мысли в порядок, успокоиться и продолжить.

«Она кротко кивнула и умолкла, обхватив мои колени обеими руками. Для нее вошло это в привычку – сидеть вот так, у моих ног, словно послушное животное, цепляясь за меня, как за единственный источник своего существования. Я знал, что ее преданность и симпатия не бескорыстны, имеют цену и определенную цель.

«Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его». Если речь о мифическом аде, то чтобы выбраться из него, дружить придется с самим дьяволом.

Она не побоялась, уяснила правила, сделала свой выбор и выжила.

Я не осуждал ее ни минуты.

Я сожалел, что не смогу уйти с ней. И со временем придумал, как смогу заставить ее вернуться и выпустить меня, когда мы оба будем готовы.

Я продолжил читать, опираясь спиной на стену. Ровным голосом, без смены интонаций. Глава за главой, в пустоту. Минуты, переходящие в часы, ночь, сменяющаяся ночью.

Я злился. Она не слушала меня и совсем скоро перестанет видеть.

Я с громким хлопком закрыл книгу. Резкий звук рикошетом отлетел от стен. Она вздрогнула и, запрокинув голову, посмотрела на меня. Ее глаза были такими же черными, как густая мгла вокруг нас.

Эта тьма сделала ее особенной для меня. Эта тьма объединила нас в нечто цельное, в нечто невозможное и опасное для мира вне этих стен.

– Ты уверена, что хочешь уйти?

Слишком слабая, чтобы говорить, она дернула головой.

– Одного желания недостаточно, – склонив голову, я наблюдал, как оживает ее лицо и учащается дыхание. – Ты должна быть готова. Скажи мне. Скажи сейчас, что справишься и сделаешь все, что потребуется, чтобы уйти отсюда.

– Да, я сделаю. Прошу… помоги мне.

– Мне нужно что-то взамен. Ты согласна?

– У меня ничего нет.

– Ты вернешься, когда я позову. Да или нет?

– Да, – она ответила быстро, не подумав, не подозревая, насколько серьезный вопрос стоял перед ней. Но в действительности… в действительности никто из нас ничего не решал. Присев на корточки, я осторожно погладил ее по спутанным тусклым волосам. Скоро они снова будут светиться, как серебряный снег, которого я никогда не видел.

– Закрой глаза, – шепотом попросил я, накрывая ладонью сухие губы.

– Не смотри, – она послушно опустила ресницы.

– Беги!

Фухх. Я жадно выдыхаю, осознав, что практически не дышала несколько минут. Вот это накрыло кого-то. Такое здоровой головой не придумаешь. Страница заканчивается, и я с нетерпением хватаю следующую, но там меня ждет то, что я уже читала. Но это только на первый взгляд.

Принято считать, что ад – это место, из которого не возвращаются, билет в один конец, последний выписанный жизнью счет за все, что мы успели наворотить. А если речь идет не о мифическом, а о реальном аде? Здесь, на земле, рядом с нами.

Возможно ли вернуться, выжить?

Да, но иногда выжить недостаточно, чтобы покинуть ад. Он преследует нас, прорастает внутри, овладевает. Иногда мы сами забираем его с собой…

Иногда, чтобы исцелиться, необходимо вернуться назад, в мгновение, когда мы потеряли надежду или обрели что-то большее…

Ты вернешься, когда я позову.

Ты обещала.

Время пришло.

Открой глаза.

Прямо сейчас.

Пальцы замирают на клавиатуре, кожа на руках покрывается мурашками.

Что ты видишь?

Не забывай дышать. Глубже. Почувствуй, как легкие наполняет кислород, просачивается в вены.

Сосредоточься. Считай про себя.

Раз, два, три…

Словно в трансе я делаю глубокий вдох. На счете четыре выдыхаю.

Смотри и ты увидишь. Ты можешь. Ты готова.

Не бойся.

Я всегда рядом.

Я за твоей спиной.

Оглянись.

Вот это жесть… Волосы на затылке встают дыбом, свинцовая тяжесть опускается на плечи, но я нахожу в себе силы пересилить страх и оборачиваюсь.

Ничего?

А знаешь почему?

Как в бреду я отрицательно качаю головой, осознавая степень нереальности происходящего.

Ты все еще во тьме».

Кончики пальцев жжет, словно бумага, которую я только что держала, оказалась пропитанной ядом.

– Что за черт! – повторяю, вставая со стула, пячусь назад, задыхаясь и щурясь от дикой головной боли. Лопатки вжимаются в книжные полки. Вздрогнув, я плотно закрываю веки и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, упираюсь лбом в корешки книг, медленно считаю от одного до десяти, восстанавливая дыхание и массируя пульсирующие виски.

Все в порядке, уговариваю саму себя. Это всего лишь слова, чей-то вымысел, плод воображения, не имеющий ко мне никакого отношения. Через пару минут самовнушения становится чуть легче, боль отступает. Открыв глаза, я делаю глубокий вдох и натыкаюсь взглядом на книгу, которой еще вчера здесь не было. Первый том о приключениях Робинзона Крузо. Повинуясь порыву, достаю коллекционный старинный экземпляр Дефо и аккуратно раскрываю его. Страницы приятно шелестят, взгляд цепляется за подчеркнутую карандашом строчку:

«Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его».

Что за чертовщина? Книга вываливается из ослабевших рук и с грохотом падает на пол. И в этот момент я меньше всего думаю о ее исторической ценности. Страх сильнее любых теорий. Я не анализирую, не ищу логичных объяснений. Я не понимаю, что происходит, почему со мной, почему именно сейчас. Мысли мечутся в хаотическом беспорядке, обгоняя друг друга, боль возвращается в троекратном объеме, концентрируясь в области затылка. Мне трудно дышать, и каждый глоток кислорода отвоевываю с боем. Ужас запускает механизм движения, толкает меня вперед, и я выскакиваю из кабинета, преследуя одну единственную цель – бежать. Бежать как можно дальше и как можно быстрее.

Подгоняемая паникой, я забываю набросить пальто и вылетаю из дома в одном тонком бежевом офисном платье, сбегаю по ступенькам крыльца в сад, а дальше по дорожке к разводным воротам. Всего триста метров, и я свободна… Каблуки стучат по тротуарной плитке, горло горит, в ушах гул.

Я оглушена необъяснимым ужасом, чувствую его ледяное дыхание в своих волосах… Бегу еще быстрее. Еще… и на полном ходу врезаюсь в компанию четырех горничных, одетых в одинаковую униформу. Девушки ловят меня, не позволяя упасть. Что-то лепечут на своем языке, обступив со всех сторон. Я понимаю только: мисс и окей. Больше ничего. Оливер не соврал. Прислуга не говорит по-английски.

Появление горничных немного успокаивает, паника уступает здравому смыслу. Я растерянно разглядываю похожих друг на друга, как родные сестры, миниатюрных азиаток, пока они с не меньшим интересом и с добродушными улыбками рассматривают меня. Сообразив, что я немного не в себе, девушки жестами предлагают пойти с ними, и я соглашаюсь, потому что не могу сейчас отказаться от человеческого общества.

Через пять минут я уже пью горячий чай со странным, но приятным, немного пряным вкусом, с любопытством рассматриваю небольшую опрятную кухню и вполуха слушаю оживленную болтовню горничных. Растягиваю время как могу, но вторая кружка чая заканчивается, горничные начинают собираться домой, поглядывая на меня с беспокойством.

Вежливо поблагодарив и попрощавшись с новыми знакомыми, я снова выхожу в сад и неторопливо бреду по дорожке к дому. Полчаса назад, выскочив из зловещей обители в шоковом состоянии, я не обратила внимания, что день сегодня на удивление теплый и солнечный. Голубе небо, высокое и чистое, опускающееся к горизонту раскаленное солнце, просачивающееся золотистой паутинкой сквозь все еще густые кроны яблонь, роняющих время от времени свои сочные созревшие плоды мне под ноги. Подняв голову, подставляю лицо под согревающие солнечные лучи, на секунду позволяя себе заглушить жужжащие мысли и послушать умиротворяющее пение птиц и треск цикад.

Когда я увидела Kanehousgarden в первый раз, у меня проскользнула мысль, что мне хотелось бы увидеть это место весной, когда все цветет и оживает. Возможно, случись мне приехать сюда в такое время, все сложилось бы иначе, и сам дом, и его территория не внушали бы мне такого ужаса и опасения. Отчасти мое желание сбылось – среди дождливой осени на несколько часов вернулось лето, и внутренний двор засверкал совсем другими красками.

Я обхватываю себя руками, продвигаясь вперед маленькими шажочками. Под ногами шелестит листва, сухая, словно ночью не было проливного дождя, багряная и золотая, хотя вчера казалась пожухшей и грязной.

Приступ паники полностью рассеивается, оставляя смутное ощущение тревоги, но адреналин в крови по-прежнему зашкаливает, эмоции бушуют, вызывая подозрение, что иллюзия безопасности мимолетна…

Я набираю номер Гвендолен, прежде чем успеваю подумать, что собираюсь сказать ей. Поставить в известность, что разрываю наш договор и возвращаюсь домой? Почему? Из-за какой-то чертовой рукописи и ряда жутковатых совпадений? Как объяснить ей причину? А аванс? Он уже потрачен, а отработаны только два дня. Неполных два дня. А кажется, что прошли недели.

– Шерил, я слушаю, – официально отвечает Гвендолен Кейн. Я теряюсь, не в силах подобрать вразумительной причины, по которой беспокою шеф-редактора в разгар рабочего дня. – У тебя что-то срочное? – нетерпеливо спрашивает она.

– Я… я хотела сказать, что приступила к работе над рукописью, – сбивчиво говорю я. – Еще вчера…

– Замечательно, я проверю файл, когда вернусь из рабочей поездки.

– Да, я… просто думала, что Оливер отправил вам готовый текст. Там совсем немного…

– Завтра я приеду и внимательно изучу весь отработанный материал, одобренный Оливером. У тебя все?

– Да, – выдохнула упавшим голосом. В трубке раздались короткие гудки. Она просто сбросила вызов. Высокомерная стерва.

Завтра… Я поговорю с Гвен. Извинюсь и объясню, что не могу продолжать работу над рукописью по личным причинам. Она вряд ли поймет, но держать точно не станет. Найти мне замену не составит большого труда…

В саду вдруг резко начинает темнеть, и летнее тепло вновь сменяется осенней прохладой. Пение птиц и стрекот насекомых затихает, по верхушкам деревьев разгоняется ветер, густо посыпая землю опадающей листвой. Зябко поежившись, с тревогой оглядываюсь на огромный старый дом. Предзакатное солнце бросает на отштукатуренные стены ржавые блики, пылая дьявольским огнем в глубине темных окон. У меня ноет сердце от тяжелого предчувствия. Я непроизвольно отступаю назад. В спину бьет резкий порыв ветра, срывает заколку с головы, небрежно раскидывает волосы по плечам, со свистом проходит по саду, собирая с земли истлевшую листву, кружит в грязном хороводе, поднимается на крыльцо и швыряет на ступени, с грохотом распахивает входную дверь… и исчезает в черном зеве проема, похожим на огромную оскалившуюся чудовищную пасть.

Немой крик стынет в горле, и от обморока меня спасает механический скрежет открывающихся ворот. Развернувшись, я бегу навстречу въезжающему на территорию автомобилю. Боже, я готова плакать от облегчения. Тонированный черный «мерседес» останавливается, не доехав до парковки нескольких метров.

Из глянцево-черного автомобиля появляется не менее глянцевый Оливер Кейн в черном деловом костюме и с блестящей улыбкой. Удивительно, как точно иногда неодушевленные предметы отражают характер своих владельцев. Подчеркивая, дополняя, а порой и рассказывая больше, чем нужно. Я замедляю шаг, застигнутая врасплох этой мыслью. Сердце снова пускается в галоп, и, застыв в нерешительности, я во все глаза смотрю на улыбающегося элегантного мужчину, твердой походкой приближающегося ко мне. Он красив, я отметила это в самую первую нашу встречу, но мое отношение к людям никогда не строилось на основании внешних данных. Я помню, какой испытала ужас, едва не потеряв сознание в лифте. Может быть, мне стоило прислушаться к первому впечатлению? И почему сейчас, спустя всего пару суток, Оливер Кейн кажется мне безупречным и стильным, как его шикарное авто и… замкнутым, холодным, одиноким, как его чудовищный дом.

– Шерил? – в его красивом лице, открытой улыбке, сдержанных жестах, спокойном низком голосе нет ничего, что должно внушать опасение, но я остро чувствую фальшь и наигранность. Всем известна сказка о заколдованном проклятом принце, обращенном в огромного страшного зверя. А может ли быть наоборот? Страшный зверь, притворяющийся принцем?

– Ты в порядке? – он подходит ближе, с беспокойством вглядываясь в мое лицо. Бардовые отблески заходящего солнца отражаются в глубине его темных зрачков, заполняя густую синеву радужки огненными всполохами. Там… позади так же пристально изучает меня жуткий Kanehousgarden.

– Эй, да что с тобой такое? – его ладони опускаются на мои плечи, мягко сжимая. – Ты вся дрожишь, – с тревогой замечает Оливер. – Ты замерзла? Тебя кто-то обидел? Что случилось? – вопросы летят в меня один за другим, а сформулировать ни одного вразумительного ответа не получается. Я чувствую себя разбитой, измученной, потерявшейся в лабиринте маленькой девочкой, не имеющей понятия, кто она, куда направляется и откуда пришла.

– Я… Мне немного не по себе… – сбивчиво бормочу я.

– Ты испугалась? – его изучающий взгляд задерживается на моих дрожащих губах, пока умелые пальцы успокаивающе массируют закоченевшие плечи. – Меня? Я такой страшный? – Оливер тихо смеется, привлекая меня ближе, обнимая одной рукой. Это не любовное объятие, скорее дружеское. Призванное успокоить, утешить. Но мне все равно становится жарко от тесного контакта наших тел, от пряно-цитрусовых ноток его парфюма и хрипловатого смеха. Жарко и жутко одновременно, потому что внезапно вся цепочка пугающих совпадений и странных событий складывается в единственную логическую версию. Настолько очевидную, что я чувствую себя одураченной и глупой девчонкой, угодившей в капкан собственных страхов.

– Мне тоже частенько бывает жутко по вечерам. Большой старый особняк со своей историей, ночные шорохи, скрип половиц, сквозняки и захлопывающиеся двери, – он понимающе улыбается. – Но уверяю тебя, за все время, что я прожил здесь, ни одно привидение не осмелилось показаться мне на глаза. А если тебе повезет больше, то обязательно сделай фото, и мы заработаем миллионы на туристах. Я обещаю хороший процент, – Оливер заговорчески подмигивает мне. – По рукам?

– Только с одним условием. Ты покажешь мне, что прячешь на чердаке, – натянуто улыбаюсь я. Он заметно бледнеет, меняясь в лице. – Или объяснишь, какого черта вам на самом деле нужно от меня.

ОЛИВЕР

– Кто придумал притащить меня сюда и устроить этот гребаный квест с промывкой мозгов? – закипающий гнев в срывающемся голосе, пылающие щеки, сжатые кулаки, готовые в любой момент обрушиться на меня. Контраст от трепещущей испуганной девчонки с затравленным взглядом к разъяренной фурии с горящими злостью глазами оказался слишком огромен, чтобы я успел мгновенно перестроиться.

– Язык проглотил? Или придумываешь очередную дозу вранья? С твоим нездоровым воображением… – Шерил прерывается, окидывая меня насмешливым взглядом. Уверен, что она имеет в виду рукопись и ее автора. Думает, придурок с карандашом – я. Это ожидаемо, и бурной реакции девушки существует одно единственное объяснение: Дилан написал то, что напугало Шерил Рэмси до трясучки. Но прежде, чем снова сорваться и наговорить лишнего, я должен мысленно и морально собраться. Сейчас любая, самая минимальная, незначительная ошибка способна полностью разрушить первоначальный план, уничтожить единственный шанс докопаться до истины.

– Шерил, тебе нужно успокоиться, – выдавливаю из себя сдержанную улыбку. – Я не улавливаю суть твоих обвинений.

– Ты или Гвендолен? – вежливый тон только раззадоривает девушку, подливает топлива в котел ярости. Она больше не спрашивает, а требует объяснений. Немедленных. Логически правильных. Честных.

У меня таких нет.

Пока нет.

– Она действительно твоя сестра?

Что? Я удивленно смотрю в полные недоверия и презрения глаза Шерил и предпринимаю новую попытку призвать ее к конструктивному диалогу.

– Гвен? Да, разумеется. Кем она еще может мне быть? Я не понимаю, что ты подразумеваешь под квестом с промывкой мозгов, – уточняю максимально спокойным тоном и удовлетворенно улыбаюсь про себя, заметив крупицы сомнения, мелькнувшие на лице девушки.

– Сейчас поймешь, – она вызывающе вздергивает подбородок. – Обязательно поймешь. Пошли. – Схватив меня за запястье, с силой тянет за собой в сторону дома. Шерил спешит, передвигается быстро, почти бегом, запинаясь от волнения и задыхаясь от переполняющих эмоций. Воздержавшись от комментариев, я послушно следую за ней. Спорить нецелесообразно и чревато новой вспышкой нервной истерии. Шерил слишком взвинчена, чтобы адекватно воспринимать мои слова. Я могу сказать что угодно – в процентном соотношении реакция последует примерно одинаковая.

Миновав просторный холл и лестницу, мы оказываемся в библиотеке. Шерил заходит после меня и жестом указывает на островок современности среди полок с многовековым старьем. Пожав плечами, я снимаю пальто и покорно опускаюсь в кожаное офисное кресло, всем видом транслируя, что абсолютно открыт к сотрудничеству и обсуждению любого вопроса. «Все решаемо», говорит моя уверенная расслабленная поза. «Пошел ты», вопит ее недоверчивый взгляд.

– Читай, – вслух приказывает Шерил, на что я выразительно выгибаю бровь, с трудом удерживаясь от напоминания, кто из нас находится в подчиненном положении, а кто диктует условия и платит…

– Как скажешь, – согласно киваю и, двинув компьютерной мышью, вывожу дисплей компьютера из спящего режима, намереваясь открыть текстовый файл на том моменте, где остановился вчера.

– Нет, читай рукопись, – Шерил приближается к столу и буквально швыряет в меня исписанными страницами. Стиснув зубы, я молчу, но запасы терпения на исходе, выдержка трещит по швам. Встретив мой жесткий взгляд, девушка замечает мелькнувшую в нем угрозу, запоздало осознавая, что перешла границы допустимого.

– Я не закончила, – нервно облизав обветренные губы, невнятно объясняет Шерил. – Прости, это было грубо, – последнее сказано через силу.

– Забыли, – сдержанно киваю, принимая ее вымученные извинения.

Девушка занимает выжидающую позицию у одного из стеллажей с книгами, но сегодня ее интересуют вовсе не антикварные издания и редкие коллекционные собрания, а исключительно моя отнюдь не доисторическая персона. Нахмурившись, я приступаю к чтению. Шерил не произносит ни слова, не производит ни малейших отвлекающих движений и, кажется, даже не дышит, но мне все равно сложно сконцентрироваться на содержании рукописного текста под ее сверлящим изучающим взглядом. Некоторые строки приходится перечитывать несколько раз, чтобы уловить их зашифрованный смысл. Когда обстоятельства требуют, я могу быть очень упрямым. Только здесь все усилия бессмысленны и напрасны.

Очередная пустышка. Добравшись до последних слов послания Дилана, едва сдерживаю клокочущие внутри разочарование и злость. Шерил абсолютно права в своей ярости и негодовании. Этот сукин сын действительно решил устроить квест с промывкой мозгов. Причем нам всем, а не только Шерри.

Я должен был догадаться, что Дилан не намерен расставаться со своими секретами. Он будет вести свою игру, выжмет нас досуха, наслаждаясь каждой секундой своего триумфа. Выцарапывать правду из него придется по крупицам, собирая словно пазл… Безумный и бессмысленный пазл.

– А теперь прочти вот это, – Шерил обрывает не до конца оформившуюся мысль, положив передо мной раскрытую книгу. Я узнаю переплет и мелькнувшую обложку мгновенно. На странице выделены полторы строки. Тоже знакомые. Дилан цитировал их в своей проклятой рукописи. Дважды.

«Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его».

Я резко вскидываю голову и смотрю в бледное лицо, на котором требовательно горят чернично-черные глаза. Она ждет моей реакции, объяснений, а может и оправданий. Но у меня их нет, я растерян не меньше, чем Шерил Рэмси. Очевидно одно: Дилан играет по известным ему одному правилам, а мы, сами того не подозревая, подыгрываем.

– Кто автор рукописи? – Шерил повторяет вопрос, на который я уже отвечал.

– Давай успокоимся, сделаем паузу и поговорим обо всем завтра, когда вернется Гвен, – пробую выбить себе небольшую отсрочку и по скептическому взгляду, прикованному к моему лицу, догадываюсь о тщетности своих попыток.

– Значит, это все-таки ее идея? – скрестив руки на груди, девушка вызывающе смотрит на меня.

– Идея? – с недоумением переспрашиваю я. Если мотивы Дилана мне отчасти понятны, то мысли и выстроенные выводы Шерил Рэмси являются огромной загадкой. И не только для меня, но и для нее самой.

– Вам нужна статья, – уверенно заявляет Шерил, заставив меня озадаченно нахмуриться. – Хотите получить то, чего не удалось еще никому из бульварных писак, годами штурмовавших нашу семью.

– Статью? – снова повторяю я, не улавливая логики озвученного обвинения.

– Балтиморский убийца. Уолтер Хадсон. Недавно в одном из изданий «Пульс Холдинга» вышла статья, где упоминалась единственная выжившая жертва маньяка. Девочка, чью сестру убили у нее на глазах. От шока она потеряла память. И это лучшее, что могло случиться после двухмесячного кошмара, в котором ей довелось побывать.

– Какое это имеет отношение…

– У моей матери случился срыв из-за этой чертовой статьи, а я оказалась здесь, – обвиняющий голос дрожит от прорывающейся ярости.

– Шерил…

– Я – эта девочка, Оливер, – воинственно заявляет девушка. – Не надо притворяться, что удивлен. Ты знал. С самого начала знал, кто я. Вам нужно сенсация, да? Решили нажиться на чужой трагедии?

– Ты все неверно истолковала, – провальная попытка отрицать очевидное вызывает у Шерил нервный смех.

– Не выйдет. Вы зря потратили свое драгоценное время. Я не скажу ни слова. А еще подам на вас обоих иск. И выиграю его.

– Не будет никакого иска, Шерри, – уверенно возражаю, вставая из-за стола. Она не отступает, выдерживая мой подавляющий взгляд, неосмотрительно позволяя расстоянию между нами сократиться до минимума. Ваниль и мед. Корица и шоколад. Я вдыхаю аромат, описанный Диланом как отвратительно-приторный, и испытываю абсолютно противоположные ощущения. Шерил меняется в лице, растерянно моргая, и резко пятится назад, пока не врезается в преграду.

– Откуда такая уверенность? – вздернув узкий подбородок, она упирается ладонями в край стола, пытаясь выглядеть смелой. Ее выдает предательская дрожь, стоит мне снова приблизиться вплотную.

– Тебе самой интересно, чем все это закончится, – заявляю я, уничтожая все пути к отступлению. Подняв руку, осторожно дотрагиваюсь до женской щеки. Кожа теплая, нежная, бархатистая, как у ребенка. Я неторопливо веду пальцами вдоль заострившихся скул, наслаждаюсь ощущением и неожиданной покорностью застигнутой врасплох девушки. – Может быть, в итоге каждый из нас получит то, в чем нуждается больше всего, – большой палец замирает в опасной близости от ее губ. Гул пульсирующей в висках крови заглушает голос разума. Невозможно и дальше отрицать очевидное: Шерил Рэмси обладает необъяснимым влиянием не только на моего безумного брата. Даже если это всего лишь эгоистическое желание владеть тем, что Дилан считает своим, мне все равно хочется попробовать. Знаю, что могу отравиться, знаю, что рискую не только собой. Знаю, что после она возненавидит нас обоих. После, а не сейчас. Моя ладонь соскальзывает на тонкую шею, поглаживая пульсирующую ямочку на горле. Склонив голову, я почти касаюсь приоткрывшихся в возмущенном возгласе губ. Изумление в распахнутых глазах трансформируется в нечитаемое ледяное выражение.

– Я остро нуждаюсь в компенсации за моральный ущерб и нарушение личных границ, – яростно шипит Шерил, достаточно болезненно угодив коленом мне прямо в пах. – Могу добавить в список сексуальные домогательства.

– Нет, Шерил, это не то, что ты подумала, – согнувшись, сдавленно бормочу я и успеваю схватить за запястье, когда девушка собирается улизнуть, оставив меня наедине с растоптанным мужским достоинством.

– Отвали, или я вызову полицию прямо сейчас, – рявкает Шерил, отчаянно вырываясь.

– Подожди, давай договоримся, – миролюбиво прошу я, без особого труда удерживая хрупкую девушку. Шерил заносит свободную руку, и мое внимание слишком поздно привлекает зажатый в ее кулаке карандаш. Удар молниеносный, точный. Заостренный грифель легко рассекает кожу на кисти и впивается в плоть.

– Черт, Шерил, – хрипло рычу я, отпуская ее. Побледнев, девушка испуганно пятится назад, с ужасом наблюдая, как густые капли крови алыми ручьями стекают на пол. Горячая тупая боль обжигает поврежденную кисть и стремительно распространяется выше, захватывая всю конечность.

– Ты всегда такая дикая? Или только со мной? – вопрос пролетает мимо находящейся в полуобморочном состоянии девушки. Ни малейшей реакции. Только множащийся ужас в застывшем взгляде, сосредоточенном на торчащем из раны карандаше. Вспотев от боли, я вытаскиваю его резким движением и отбрасываю в сторону, зажимая здоровой ладонью вспоротую, и тщетно пытаясь остановить обильное кровотечение.

Голова плывет, алые ручьи превращаются в реки, образуя багровые озерца, медленно подбирающиеся к сброшенным во время потасовки листам рукописи. Шерил внезапно пробуждается от своей летаргии. В глазах появляется осознанное выражение. Решительно приблизившись, девушка отодвигает ногой страницы от расширяющейся лужи крови. Наклонившись, поднимает запачканные листы и несколько секунд завороженно смотрит на проступившие на бумаге темные пятна. А потом наконец-то вспоминает, что кто-то в этом помещении нуждается в неотложной помощи.

– Садись, – сиплым, но твердым голосом требует виновница моих страданий. – Покажи. – Без особой нежности толкнув меня в кресло, заставляет вытянуть руку. Наклонившись, она задумчиво осматривает рану, нервно покусывая губы. – Есть чем промыть и перевязать? – я неопределенно передергиваю плечами, проваливаясь в мерцающие красивые глаза. Головокружение усиливается, но не вызывает тревоги. Мне удивительно комфортно, тепло, спокойно.

– Не спать, – хлопнув в ладоши прямо перед моим носом, громко приказывает Шерил. Я улыбаюсь, как полный идиот, разлепляя отяжелевшие веки. Она раздражено хмурится и, опустившись на колени, поочередно заглядывает в ящики стола. Из нижнего с триумфальным возгласом извлекает неполную бутылку коньяка.

– В одиночестве пьют только алкоголики, – комментирует Шерил свою находку, торопливо откупоривая крышку.

– Это не мое, – вяло возмущаюсь я.

– Все так говорят, – ухмыляется она, возвращаясь ко мне и обильно поливая рану алкоголем. Пока я шиплю от дикой боли, Шерил беззастенчиво проверяет мои карманы. Начинает с пиджака, заканчивает брюками. Она все еще на коленях. Забавно, но чертовски больно, чтобы прочувствовать момент.

– Для компенсации в моем бумажнике маловато наличных, – бормочу я, обессиленно откидываясь на спинку кресла.

– Если не заткнешься, заставляю тебя сожрать все до единой купюры, – сдержанно угрожает мисс Рэмси и снова победоносно улыбается, демонстрируя обнаруженный в правом кармане брюк белый платок. Пока она ловко перевязывает мою рану, я тянусь здоровой рукой за оставленной на краю стола бутылкой и делаю несколько жадных глотков.

– А говорил, что не твое, – осуждающе фыркает Шерил.

– В горле пересохло, – сглотнув, оправдываюсь я. – Ты слишком усердно проверяла мои карманы. А коньяк действительно не мой. Боюсь представить, сколько ему лет. Хочешь? – предлагаю оторопевшей девушке. – Тебе тоже не помешает расслабиться.

– Мне не помешает свалить отсюда как можно скорее, – она намеренно туго завязывает концы импровизированного бинта.

– Смотрю, ты кайфуешь от чужой боли, – проговариваю сквозь зубы. – Знаешь, как это называется?

– Справедливость, – кивает Шерил, продолжая удерживать мою ладонь в своих.

– Справедливость? – озадаченно выгибаю бровь, улыбка выходит кривой, но искренней.

– Разве вы с сестрой не кайфанули, ковыряясь в моем прошлом? – Шерил поднимается со своих коленей, придерживаясь за мои. – Или решили, что раз я ничего не помню, то мне не больно?

– Нет. Этого даже в мыслях не было, – возражаю я, обхватывая функционирующей рукой тонкую талию девушки, и резко тяну на себя. Потеряв равновесие, Шерил совершенно неграциозно плюхается сверху, приготовившись шипеть, царапаться и драться. – Я не хотел навредить тебе, Шерри. Ни я, ни Гвен, – говорю я, на доли секунды опережая ее бурную реакцию. Что-то в моем голосе и его интонациях заставляет девушку прислушаться, присмотреться ко мне внимательнее. – Мне искренне жаль, что статья, выпущенная «Пульс Холдингом», пошатнула душевное равновесие твоей матери.

– Что тебе нужно? – вопрос зависает в воздухе. Что мне нужно? Так просто и одновременно сложно. Подняв перевязанную ладонь, я прикасаюсь к светлым волосам Шерил Рэмси, зачарованный черной манящей глубиной ее глаз напротив. – Скажи. Это простой вопрос.

Она не уступит, пока не получит ответ. Ей необходимо объяснение, максимально доступное и правдоподобное. Но его нет. У меня – нет. Единственный, кто способен ответить на все озвученные и непроизнесенные вопросы, прячет разгадку в стерильных стенах, в кромешной темноте.

Я тяжело выдыхаю и, опустив голову, прижимаюсь лбом к ее макушке. Она вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. Вкусный манящий аромат проникает в ноздри, перекрывая металлический грубый запах крови. Шоколад и корица, ваниль и мед. Сладкий дурман возвращается, кружит голову, бежит по венам. Мягкое тепло сменяется опаляющим жаром. Я сильнее сжимаю ее талию, привлекая ближе. Ее ладони слабо упираются в мою грудь, острые коготки слегка задевают кожу сквозь плотную ткань рубашки.

– Мне не нужны скандальные откровения и подробности, Шерри, – глухо начинаю я, накрывая ее трепещущие пальцы своими. Она неподвижно замирает в ожидании продолжения. – Только правда.

– Я ничего не знаю и не помню, Оливер, – шепотом признается Шерил. Ни тоски, ни боли, ни сожаления. Смирение, констатация. Страх и страдания вызывают вовсе не отсутствующие воспоминания. – Это единственная правда. Другой нет. – Подняв голову, я встречаю ее прямой бездонный взгляд и слышу то, что остается не высказанным, витает черным призраком между слов. Она боится вспоминать. – Почему тебя так интересует история пятнадцатилетней давности?

– Это мы обсудим завтра, – качнув головой, отвечаю я, разрывая зрительный контакт. Поврежденную ладонь простреливает резкая боль. Просочившаяся сквозь платок кровь обильно окрашивает алым пальцы. Мои и ее. – Мы обо всем поговорим, когда вернется Гвендолен.

– Тебе нужно в больницу, – тихо отзывается Шерри, осторожно высвобождая руки. – В рану могла попасть инфекция, – инстинктивно стирает попавшие на тыльную сторону ладони капли крови. Я слышу, как она нервно сглатывает, немигающим взглядом уставившись на размазанное пятно на своей бледной коже, и трет сильнее.

В голове всплывают слова Дилана, произнесенные не так давно: «Она гладила мои пальцы, те самые, которыми я после оттирал со стен и пола кровь последней жертвы». Это правда? Или очередной вымысел психопата?

Она целовала мои пальцы, Оли.

Я едва мог выносить ее, но она была единственной, кто никогда не считал меня психом.

Она целовала мои пальцы…

На что мы готовы, чтобы выжить?

Если речь о мифическом аде, то чтобы выбраться из него, дружить придется с самим дьяволом.

– Шерри, – я произношу ее имя, всматриваясь в собственное отражение в расширившихся черных зрачках. Могла бы она увидеть разницу между мной и Диланом?

Что заставило девушку забыть его, и почему он так одержимо хочет, чтобы Шерил вспомнила?

Что произошло в этом чертовом доме? Мой мозг взрывается каждый раз, стоит подумать, что близок к истине, но у меня по-прежнему нет ничего, кроме сухих фактов из криминальных архивов.

Захваченный хаосом мыслей, я делаю то, что повергает в шок нас обоих. Провожу окровавленными пальцами по ее губам, повторяя их чувственный красивый контур, оставляя ярко-алые следы. Как помада, мелькает в голове безумное сравнение, и Шерил делает то, что повергает в шок только меня. Приоткрыв губы, она медленно облизывает их. Я задерживаю дыхание, не в силах оторвать взгляд от красного кончика ее языка, скользнувшего по моему указательному пальцу. В ушах раздается звон, подозрительно напоминающий дикий безудержный сумасшедший хохот. Опомнившись, я резко одергиваю руку, и несколько бесконечных минут мы ошарашенно смотрим друг на друга, пытаясь осознать, какого хрена с нами происходит.

Она целовала мои пальцы…

Дилан не солгал. Она действительно делала это.

Прямо сейчас… Она целовала его пальцы. Не мои.

Эта мысль зарождает в груди животное, злое чувство. Жесткое и слепое, основанное на собственнических инстинктах. Знакомое и позабытое…

Я чувствую себя преданным.

– Оливер? – в ее голосе слышится испуг. Он же дрожит в глубине распахнутых глаз. Шерил соскальзывает с моих коленей и растерянно замирает напротив. – Не понимаю, что на меня нашло, – смущенно бормочет она, вытирая губы.

– Ты перенервничала. Тебе нужно отдохнуть и хорошенько выспаться. – Я встаю из кресла. – Пошли, провожу тебя в комнату, – не дождавшись ответа, беру оцепеневшую, но не сопротивляющуюся Шерил под руку и вывожу из библиотеки. В прошлый раз она меня культурно послала. Черт, неужели это было только вчера? Почему у меня ощущение, что законы времени с недавних пор перестали существовать, или мы с Шерил угодили во временную ловушку, либо портал, о которых так любят писать фантасты.

Сегодня Шерри не так решительна, как накануне. Она подавленно молчит и едва поспевает за моим стремительным шагом. Я редко бываю в нежилой половине дома, но спальню для гостьи выбирал сам, хотя Гвен изначально хотела разместить Шерил вместе с прислугой. Мне стоило прислушаться. Действительно стоило. Сестра часто предлагает разумные решения и редко ошибается. Она – единственная, кто по-настоящему любит меня.

– Мы пришли, спасибо, – Шерри останавливается у самой последней двери в конце темного коридора. Тусклое освещение зрительно сужает пространство. Стены давят, как и близость девушки, наблюдающей за мной напряженным задумчивым взглядом. Хочется верить, что она размышляет о том же. Договаривается со своей девичьей скромностью, перебирая в голове все многочисленные доводы «против» и только одно объективное «за». Она ищет компромисс или все уже решила?

– Я могу войти? – привалившись плечом к стене, откровенно и недвусмысленно смотрю в темные глаза. Прямой вопрос, требующий прямого ответа. Никакого подтекста, все на поверхности. – Я хочу помочь тебе уснуть, Шерил, – поясняю для самых наивных и невинных. С Шерил Рэмси нельзя быть ни в чем уверенным. Черт ее знает, может, она до сих пор девственница, что, конечно, маловероятно.

– Твоя рука… – нерешительно мямлит девушка, хватаясь за ручку двери, как за последний оплот благоразумия. Только меня не обмануть наигранной робостью в голосе. «Нет» говорят совершенно иным тоном.

– Не отвалится, – небрежно ухмыляюсь, махнув травмированной конечностью. – На крайний случай у тебя в ванной есть аптечка.

– А в твоей ванной нет?

– В моей ванной нет тебя, Шерри, а это напрягает меня сильнее, чем угроза заражения крови.

Глава 11

ОЛИВЕР

Шерил молча отводит взгляд, решительно нажимает на ручку, толкая дверь, и заходит внутрь, не закрывая ее за собой. Это даже не намек, а откровенное приглашение. Отчаянно смелое, импульсивное, продиктованное древним, как мир, инстинктом. Я принимаю вызов и следую за ней в темноту спальни.

Хлопок двери за спиной, глухие шаги по ламинату. Она скидывает туфли, я – пиджак. Полумрак разбавляет струящийся лунный свет, проникающий сквозь щели между задернутыми портьерами. Его достаточно, чтобы увидеть стройный силуэт, застывший возле постели, но ничтожно мало, чтобы рассмотреть подробности, детали, все то, что Шерил Рэмси тщательно прячет от нежелательных взглядов под строгими платьями, глухо застегнутыми блузками и целомудренными юбками. Ноющая боль в руке напоминает, насколько женские робость и слабость могут быть обманчивы. Я и сейчас понятия не имею, чего ждать от Шерил Рэмси. Эта девушка абсолютно нечитаема, словно одна из ее любимых антикварных книг, написанных на древних языках, знания о которых давно утеряны. Невозможность понять содержание не отменяет стремления обладать уникальным, эксклюзивным и редким экземпляром. Это то, что заставляет коллекционеров отдавать миллионы, а после хранить вожделенный лот за стеклом, под сигнализацией.

Я не настолько одержим, мои желания носят более примитивный характер, но это не значит, что не способен оценить сокровище, угодившее мне в руки. Тем не менее свой редкий лот я предпочитаю видеть не за стеклом, а желательно под собой и по возможности голой.

Без промедления и сейчас. Рука по привычке тянется к выключателю.

– Не надо света, – Шерил останавливает меня, словно прочитав мои мысли.

Какой она будет? Смущающейся, покорной или чувственной и откровенной? Плевать, какое это имеет значение? Я нетерпеливо направляюсь к стоящей ко мне спиной девушке, в спешке срывая с себя одежду. Потребность на грани животного голода выжигает из головы все мысли, ставит в ступор своей интенсивностью, отключает боль в травмированной руке.

Я не монах и не бабник, женщины всегда были в моей жизни. Не много и не мало. Одну я любил очень сильно, и все, что появлялись после, почему-то напоминали мне ее. Я разучился чувствовать и перестал различать женские лица, утратив ту, что заслонила собой весь мир, проникла так глубоко, что невольно стало забыто, каким он был до ее появления. Нет, она не разбила мое сердце, не предала и не бросила ради другого. Я просто перестал существовать для нее. Это хуже, чем измена, страшнее, чем смерть, больнее, чем равнодушие и жестокость. Это пустота, и в ней нет ничего живого, настоящего. Это мрак и клетка, похуже той, где влачит свое существование Дилан. В какой-то степени брат счастливее меня, ведь он никогда ничего не чувствовал. Ему неизвестно, каким отравляющим может быть чувство потери.

Говорят, что любовь способна творить чудеса, спасать, воскрешать и дарить крылья. Я познал другую сторону, темную, безжалостную, суровую и неотвратимую, как пуля, угодившая прямо в сердце. Она убила меня для всех других женщин.

Пока не появилась Шерри. Странная, неуклюжая, смешная девчонка вошла в мою жизнь. В мой дом. В мое сердце.

Жизнь порой дает нам то, что мы не просили, и забирает то, что не хотели отдавать.

Я бы никогда не выбрал Шерил Рэмси сам, не захотел, не оглянулся бы вслед на улице. А сегодня меня потряхивает от неконтролируемой похоти, и я четко осознаю, что ничего подобного не испытывал ранее.

Я задыхаюсь от восторга и наполненности. Впервые за много лет чувствую себя живым и свободным.

Почему она? Почему именно Шерри?

Ответ близок, он бьется где-то в глубине ожившего сердца. Странная, неуклюжая, смешная девчонка побывала в аду и выжила. Вышла из пекла без единого ожога. Я хочу понять, как… как ей удалось то, что не смогли другие, хочу, чтобы она научила меня.

Я останавливаюсь в паре шагов от цели и буквально врастаю в пол, с жадностью затаившегося хищника наблюдая, как Шерил медленно спускает с узких плеч невзрачное платье, позволяя шелестящей ткани соскользнуть к голым ступням, мгновением позже туда же невесомо падает нижнее белье. Я впиваюсь взглядом в изгибы идеального тела, оглохнув от бешеного пульса в ушах. Белая кожа в полумраке кажется почти прозрачной, светлые локоны вьются по спине, закрывая лопатки. Тонкая талия, округлые ягодицы, бесконечно-стройные ноги. Хрупкая, словно лунная фея, и манящая, как сирена. Мог ли я рассчитывать, что за безвкусными тряпками скрывается подобное совершенство? Везение, проклятие, ожившая сексуальная фантазия? Кто ты, черт побери?

Болезненное возбуждение призывает к действию, толкает вперед, стирая границы между нашими телами. Я плотно вжимаю белокурую сирену в себя, заключая в стальной капкан рук и накаляясь до точки кипения от ощущения прохладной нежной кожи и сладкого аромата шелковистых волос.

– Ты действительно этого хочешь? – вопрос, заданный чувственным шепотом, зависает в тишине.

– А ты нет? – я хрипло смеюсь, накрывая ладонями аккуратную грудь, лаская пальцами затвердевшие соски. Мое тяжелое дыхание смешивается с ее тихими полустонами. Приподнявшись на носочки, Шерил прижимается упругими ягодицами к окаменевшему от нетерпения паху. С мучительным рычанием я без промедления толкаюсь бедрами вперед.

– У меня очень давно никого не было, – звучит в ночи едва уловимый голос. Это смущенное признание делает меня по-настоящему счастливым.

– Я буду осторожным, Шерри, – нежно улыбаясь, обещаю я, скользнув ладонью по плоскому животу.

– Не надо осторожным, – Шерил шумно втягивает воздух, когда мои пальцы опускаются ниже, накрывают гладкий лобок, круговыми движениями подбираются к чувствительной точке. – Сделай все так, как хочется тебе, – еле слышно произносит Шерри, запрокинув голову. Ее взгляд горячее, чем ад, и темнее, чем ночь, погасившая звезды. Я смотрю в эту манящую бездонную пропасть, не в силах контролировать ни одну свою мысль. Меня накрывает чувство нереальности, бешено бьется в сердце, дикой жаждой печет в пересохшем горле. Наклоняюсь, чтобы частично утолить свой голод, но она делает это первой – находит мои губы и впивается в них обжигающим поцелуем.

«Как хочется тебе», – мелькают на краю сознания сказанные слова. Искренние и доверчивые, без тени фальши и притворства. Как обещание рая, в которое я поверил, прежде чем шагнуть в адское пекло.

ШЕРИЛ

Оливер Кейн сделал все так, как хочется мне. Маленькая хитрость, работающая со всеми без исключения мужчинами. Многоопытных шлюх грубо трахают, не заморачиваясь с прелюдией, а покорных невинных скромниц соблазняют, купают в нежности и постепенно развращают. И в зависимости от того, какого секса хочет женщина сегодня, она выбирает роль. Откуда я это знаю? Наверное, некоторые знания прописаны в женских генах, или я неплохо разбираюсь в мужской психологии.

Оливер Кейн оказался именно таким, как я себе представляла. Ласковым, страстным, чутким, внимательным, заботливым и умелым любовником. Кейн – практически вымерший вид мужчины, ставящий наслаждение партнерши выше своего. Его главный кайф – благодарная блуждающая улыбка на губах уставшей удовлетворенной женщины. Ему не нужна шлюха. Оливер создан, чтобы дарить нежность и любовь. Я уверена, что в детстве он был очень ласковым ребенком, обожаемым своей матерью, а потом и сестрой.

Идеальный любовник, с какой стороны не посмотри, но что-то внутри все равно тревожно царапает по сердцу, стоит посмотреть на его темноволосый затылок, покоящийся на моем животе. Идеальный любовник не всегда равно идеальный мужчина. Обольщаться и влюбляться рано.

Оливер и Гвен лгали мне с самого начала, используя меня для каких-то своих неизвестных целей. Необходимо узнать, какого черта они придумали всю эту абсурдную ерунду с рукописью и едва не довели меня до нервного срыва или, как минимум, сердечного приступа.

– Сердце колотится так сильно, – констатирует свои наблюдения Оливер, сильные руки сыто и лениво оглаживают мои бедра. – Ты напугана? Я что-то сделал не так? – повязка на левой руке слегка царапает кожу, посылая волну мурашек по телу и напоминая о моей вчерашней истерике в библиотеке, потом в саду и снова в библиотеке…

Во рту образуется привкус меди. Я слизывала кровь с его пальцев. Боже, что на меня нашло? А на него? Это было… как наваждение. Транс. Гипноз. Приступ шизофрении… Надо обязательно позвонить утром доктору Гилбер в больницу. Узнать, когда можно будет навестить маму. И старушке Мэри, они с Сэмом, наверное, жутко волнуются.

– Нет, все было безупречно. Ты лучший любовник в моей жизни, – отвечаю немного дежурной фразой, едва не забыв про вопрос Оливера. Отбросив тревожные мысли, запускаю ноготки в жестковатые мужские волосы и задумчиво смотрю в скрытое толстыми шторами окно. Совсем скоро холодный рассвет прогонит уютную темноту из каждого угла спальни, а иногда так хочется задержать утро и остановить время…

– И много их было? – с трудом получается спрятать улыбку, потому что Оливер задает банальнейший вопрос.

– Не помню, – пожав плечами, чувствую, как напрягается его тело и каменеют мышцы. А он забавный… и ревнивый, словно мы давно планируем свадьбу, а не знакомы всего пару дней.

– Ты считаешь меня распутной? – спрашиваю шепотом, опуская немного отяжелевшие веки. Я не собираюсь спать, хотя мои физические силы на исходе. Ночью шел ливень, переходящий в грозу с громом и молнией, и стремительными порывами ветра. Он прорывался сквозь наши стоны в жаркий полумрак спальни, и, задыхаясь от удовольствия на влажных простынях, я все равно слышала рев стихии. Дождь и сейчас настойчиво стучит в стекла, словно хочет войти внутрь и остудить нас обоих.

– Тебя? – приподнявшись на локте, Оливер с недоверчивой улыбкой всматривается в мое лицо. – Я вообще подозревал, что ты девственница.

– Логичное подозрение, – согласилась с улыбкой.

– Почему? – в его голосе звучит неподдельное удивление.

– Психологическая травма обязана была повлиять на мои отношения с противоположным полом, – поясняю рассудительным тоном.

– А разве нет? – Оливер выглядит удивленным.

– Нет. Точнее повлияла, конечно, но на отношение противоположного пола ко мне. Все парни из нашего городка думали точно так же, как ты, и шарахались, словно от прокаженной.

– И… как тогда… – он растерянно умолкает, не закончив фразу.

– Ты же не испугался? – рассмеявшись, дотрагиваюсь до его щеки, обросшей за ночь щетиной. – Ты смотришь на меня так, словно я Америку только что открыла.

– Здесь слишком темно, чтобы ты могла разглядеть, как я смотрю на тебя, – Оливер опускает локти по обе стороны от меня и, нависнув сверху, оставляет на губах легкий поцелуй.

– Может быть, я любуюсь, – еще один, но уже глубокий, чувственный. Горячий язык настойчиво раскрывает мои губы и скользит внутрь, умело пробуждая потухший голод. Между наших тел нет никаких преград, только голая кожа, раскаляющаяся от жаркого соприкосновения, и горячее возбуждение, струящееся по венам. Он разводит мои ноги и входит плавным толчком, заглушив наш общий стон в поцелуе. Замирает на мгновение, а потом начинает двигаться. Медленно и осторожно, не сбиваясь с ритма, терпеливо дожидаясь, когда я буду готова к большему. Его губы порхают по моему лицу с нежностью, от которой хочется плакать, в которой хочется раствориться, почувствовать себя хрустальной и обожаемой. Я цепляюсь за его плечи, подстраиваясь под участившиеся толчки, и обжигающее удовольствие стремительно собирается внизу живота, скручиваясь в спирали, чтобы подарить мне еще один взрыв.

– Хочу видеть тебя, – хрипло шепчет мне в губы Оливер, смысл его слов ускользает в нарастающей лавине наслаждения. Я упускаю момент, когда он протягивает руку к ночнику и включает его. Желтый свет заливает спальню, ослепив привыкшие к темноте глаза.

– Выключи! – громко требую, инстинктивно упираясь в его стальную грудь ладонями. Сердце бьется скачками, горло сдавливает невидимой петлей.

– Тебе нечего стесняться, Шерри, – истолковав мою реакцию по-своему, целует мои веки. – У тебя идеальное тело, – не знающие пощады губы перемещаются на шею, – и кожа, – обводит кончиком языка мои ключицы, – и грудь, – спускается к соскам, отводя в сторону мои запястья. – Ты подарок, Шерри, – он сплетает наши пальцы, начиная двигаться мощнее, жестче. – Прекрасный подарок, – его рот жадно накрывает мой, а я ничего не чувствую. Возбуждение и эротическая эйфория схлынули, оставив горькое послевкусие неудовлетворенности. Но я не настолько эгоистична, чтобы оттолкнуть мужчину, всю ночь дарившему мне наслаждение. Я отвечаю на поцелуй, наблюдая, как мечутся тени на потолке, напоминая…напоминая… О чем? Я опускаю веки, пытаясь сосредоточиться.

«Открой глаза».

Вздрогнув, я распахиваю ресницы и рассеянно смотрю в склонившееся надо мной красивое мужское лицо с напряженным обеспокоенным выражением в глубоких кобальтово-синих глазах. Вены на висках вздулись, на лбу блестят капли пота. Я не могу понять, хорошо ему или плохо… Я не могу понять, кто он.

«Что ты видишь?»

– Пожалуйста, прекрати, – зажмурившись, всхлипываю я, мотаю головой, пытаясь освободиться от навязчивого шепота.

– Шерри, что случилось? – растерянный голос Оливера прорывается сквозь стены раскачивающейся реальности. – Успокойся. Здесь только ты и я. Больше никого, – сильные руки смыкаются вокруг меня стальными канатами, укачивая в объятиях.

«Не бойся. Я всегда рядом.

Я за твоей спиной».

– Нет, – сухие рыдания рвутся из груди, и я в панике впиваюсь ногтями в плечи Оливера, пряча лицо у него на груди.

«Оглянись».

– Шерри, – Оливер встряхивает меня за плечи. – Посмотри на меня. Не отворачивайся. Говори со мной.

«Смелее».

Я оглядываюсь, полным ужаса взглядом шаря по голой стене с самыми обыкновенными обоями.

«Ты все еще во тьме».

– Шерри! – Оливер рывком разворачивает меня к себе. Теперь в его глазах неподдельный страх. – Что с тобой?

– Я просила тебя не включать свет, – прошептала едва слышно, чувствуя себя выпотрошенной и обессиленной.

– Свет? – он не понимает, а все так очевидно.

– Только в абсолютной темноте я ощущаю себя в безопасности. Хотя, наверное, должно быть наоборот. Но этот дом пугает меня даже ночью.

– С твоими страхами мы разберемся потом. Я спрашиваю тебя о другом. – Взяв мои руки, Оливер переворачивает их запястьями вверх, и мы оба смотрим на взбухшие красные полосы, хаотично уродующие бледную кожу с голубой сеточкой вен. – Что это? – наши взгляды встречаются в немом поединке. – Они свежие, Шерил.

– Это не то, что ты думаешь, – вырвав ладони из его рук, я хватаю с кровати одеяло и закутываюсь в него, как в кокон.

– Нет? – строго и с откровенным недоверием спрашивает Кейн. – А что тогда?

– Это кошка, – выдыхаю, глядя на него исподлобья.

– Кошка? – непонимающе повторяет Оливер. Что-то в выражении его лица заставляет меня напрячься и поджать пальцы на ногах от неприятного ощущения.

– Обычная серая кошка. Я не знаю, как она оказалась в моей комнате. Но уходить явно не собиралась, упиралась всеми когтями, – усмехаюсь, чтобы как-то разрядить гнетущую обстановку, но лицо Оливера остается каменным и бесстрастным. – Я хотела вышвырнуть ее за дверь, а зверюга расцарапала мне руки и все равно сбежала. Могли бы и предупредить, что у вас живет злобная пантера, или держали бы ее в клетке, раз не научили вести себя прилично.

– В доме нет кошек, Шерил, – глухо отзывается Кейн, поворачиваясь ко мне спиной и опуская ноги на пол.

– Значит, это соседская, – предполагаю, наблюдая, как мой идеальный любовник собирает с пола свои вещи, чтобы побыстрее сбежать от сумасшедшей. – Надеюсь, что она больше не появится, – тихо бормочу я, сглатывая горький комок.

– Тебе не нравятся кошки? – без всякого выражения спрашивает Оливер, застегивая ремень на брюках и наклоняясь за пиджаком.

– Они воняют, а еще шерсть и… – он резко оборачивается, и я растерянно затыкаюсь. На его побледневшем лице читаются изумление и злость. – Многие не любят кошек, – оправдываюсь, вымученно улыбаясь.

Мне хочется двинуть себе по лбу. Многие не любят кошек, Шерри? Ты точно дура! Да все обожают кошек! Кошки везде: на футболках, на выставках, на открытках, в инстаграм, в ток-шоу, в рекламе и музыкальных клипах. А сказки, а мультики? Стихи, фильмы, сериалы – да куда не плюнь, все о кошках. Черт, им даже поклоняются в некоторых странах. Меня бы там точно засудили за неуважение к священному животному.

– Но зато я люблю собак. Они преданные и добрые, – тоскливо бормочу, с досадой кусая губу. Если Кейн кошатник, то у меня точно ноль шансов. Мы принадлежим к разным клубам. Не смешно? Мне тоже. Неопределенно качнув головой, Оливер застегивает пару пуговиц на рубашке и тяжелой походкой направляется к двери.

– Ты уходишь? – вопрос звучит жалко, просяще, и мне сразу становится стыдно за свою бесхребетность.

– Я… – Оливер оборачивается на пороге, окидывая меня отстраненным взглядом. – Мне нужно в душ, потом я еду в офис. Увидимся вечером, – он улыбается, но не так, как ночью. И даже не так, как вчера. Он улыбается так, словно ему мучительно больно находиться здесь, мучительно больно смотреть на меня.

– А мне что делать? С рукописью же покончено? Да?

– Возможно, пока не уверен… – рассеянно кивает Оливер. – Выспись, пока нас нет. – И он выходит из спальни, захлопнув за собой дверь.

– Ну и катись, – обиженно шиплю себе под нос, откидывая одеяло и вскакивая с кровати.

– Ай, – вскрикиваю от боли, приземлившись ступней на что-то твердое с острыми краями. Отпрыгнув в сторону, наклоняюсь, чтобы поднять неизвестный предмет. Зажав его в ладони, бросаюсь к двери и выбегаю в коридор в чем мать родила.

– Оливер, – кричу я, резко останавливаясь. – Ты забыл… – остаток фразы почти шепотом. Сжимаю кулак сильнее и с бешено колотящимся сердцем возвращаюсь в свою комнату. Прислонившись спиной к закрытой двери, я медленно разжимаю пальцы, задумчиво и не дыша уставившись на длинный железный ключ с грубой резьбой. Тяжелый и массивный, похожий на искусственный реквизит для фильма ужасов. Не знаю почему, но на ум приходит страшилка про зловещего графа Синяя Борода и его мертвых жен, спрятанных в комнате, запертой на ключ, подозрительно похожий на тот, что лежит на моей ладони. Разумеется, ключ графа мне видеть не доводилось. Это так, фантазии. Жутковато, но другой подходящей ассоциации не нашлось. Есть, конечно, еще различные древние шкатулки с проклятиями… или ларцы с червями.

«Некоторые тайны лучше никогда не раскрывать, спрятать подальше от любопытных глаз, замуровать за стальными дверями и заживо похоронить в кромешной темноте. Стеречь и охранять, словно сокровище, даже если внутри драгоценного черного ларца с секретами копошатся черви».

Оторвавшись от двери, я медленно приближаюсь к окну и, распахнув портьеры, дергаю на себя ставни, впуская ветер, пахнущий дождем и мокрой землей. Закрыв глаза, глубоко дышу, ощущая на щеках моросящие капли. Не чувствую ни холода, ни смущения от того, что меня абсолютно голую могут увидеть в окне пробегающие через сад горничные. Мне плевать если честно, даже если это будет водитель, садовник и весь персонал разом. Они все равно никому ничего не расскажут.

Ключ в ладони неприятно царапает кожу. Не нужно быть гениальной сыщицей чтобы понять, где искать чертову дверь. Столько намеков и подсказок. Только полная дура не догадается.

Свежий воздух не помогает, как и техника глубокого дыхания. Меня трясет от ярости. А я еще себя считала странной. Да этот парень и его сестрица переплюнули всех. Не зря говорят, что у богатых свои причуды.

«Я знаю, что рано или поздно замки откроются. Нужен только ключ».

– Ах ты, слизняк, – бормочу, задыхаясь от злости. – Я тебе устрою квест, который ты не скоро забудешь.

Глава 12

ДИЛАН

«Я не родился в клетке. Звуконепроницаемые стены чердака и кромешная темнота не всегда являлись моей единственной обителью. Когда-то дверь была только одна и не запиралась на ключ. Замки и новые двери появились позже. Но в самом начале я, как и все нормальные люди, любил дневной свет и свежее дыхание ветра в волосах. Мне нравилось бродить босиком по росе и смотреть, как в светлеющем небе засыпают утомленные звезды, блекнет лик луны и загорается солнце. Незабываемые, неуловимые мгновения пробуждения и победы света над тьмой. Я сохранил каждый свободный рассвет в своих воспоминаниях. Это то, что нельзя отобрать, спрятать или заставить забыть. Неважно, кто я и где, насколько крепки прутья клетки и тяжелы замки, и даже если меня не станет, солнце по-прежнему будет подниматься на рассвете и уходить в закат.

Только сумасшедшие верят, что законы реальности меняются для них или по их желанию. Только сумасшедшие верят, что способны остановить время, переписать историю, перекроить под свои нездоровые желания, вернуться туда, откуда еще никто не возвращался. Сумасшедшие живут в страхе, что мир постоянно наблюдает за ними, преследует и пытается поглотить, уничтожить. Они боятся чистого листа, написанных карандашом слов, которые так легко стереть ластиком. Они прячутся от мира в своих шизофренических иллюзиях, не допуская даже мысли о том, что миру плевать на них. Но в действительности этот страх имеет совершенно иную основу. Сумасшедшие нуждаются в том, чтобы мир обратил на них внимание, и приходят в ярость, когда мир поворачивается к ним спиной.

Что бы ни думали окружающие, я не сумасшедший. Я не бегу от реальности и не стремлюсь подстроить ее под себя. Я шагнул дальше, за пределы стен, сквозь черное покрывало тьмы, но при этом остался внутри. Я не нарушил границы. Я сохранил то, что многие потеряли и продолжают терять каждый новый прожитый день.

– Ты когда-нибудь хотел уйти отсюда? – однажды спросила у меня девочка с янтарными глазами и белокурыми волосами. Она тоже умела видеть в темноте и не боялась в ней потеряться. Я сидел в углу, а ее голова покоилась на моих коленях. Лунные локоны светились серебром, и медленно пропуская их сквозь пальцы, я представлял, что касаюсь звезд. Она осветила мою тьму своими волосами.

– Я могу это сделать в любой момент.

Она недоверчиво вздохнула, опустив ресницы.

– Почему не уходишь?

– Потому что я нужен тебе, Шерри. Нужен здесь.

– Тогда давай уйдем вместе. Мне страшно оставлять тебя одного, – с дрожью в голосе призналась она.

– Неправда, Шерри. Ты боишься не справиться и хочешь, чтобы я все сделал за тебя.

– Ты же можешь… – в ее угасающем голосе прозвучала мольба, неприкрытая и жалостливая.

– Ты тоже.

– Тогда я не сдержу обещание и никогда не вернусь за тобой, – разозлившись, она отстранилась и, отвернувшись, обняла прижатые к груди колени. Нечеловеческий вопль боли взорвал повисшую обиженную тишину, звуковым рикошетом отлетел от стен, наполняя тесное пространство металлическим запахом обреченности.

– Ты вернешься, – уверенно улыбнулся я, когда, задрожав от страха, Шерри забралась ко мне на колени и спрятала лицо на груди.

– Почитай мне, Дилан, – всхлипнула она, и на этот раз ее просьба была абсолютно искренна».

Скрежет поворачиваемого ключа в замочной скважине вынуждает меня отвлечься от единственного доступного развлечения. Повернув голову, я прислушиваюсь к доносящимся звукам. Приглушенный хлопок первой двери, стремительные шаги, приближающиеся ко второй. Оливер… Как обычно с претензиями и без настроения. Он всегда звучит громче, когда зол. Эмоции отвлекают, мешают сосредоточиться, заставляют забыть об осторожности. Гвен приходит гораздо тише и не скрывает своего страха. Они такие разные, но боятся одного и того же.

Не меня. Совсем не меня.

Они боятся, что меня не существует.

Гвен – сильнее. Ведь если это правда, то они оба сумасшедшие.

– Где чертова кошка, Дилан? – грохнув решеткой, Оливер уверенно проходит на середину комнаты и, запнувшись за стопку книг, падает, приземляясь на колени и яростно матерясь. А это еще одно единственное доступное развлечение – расставлять ловушки для Оливера перед его приходом. Когда он на взводе, как сейчас, то всегда попадается. – Если я расшибу голову, ты сдохнешь от голода, – рявкает он. Оли безнадежен. Как можно за столько лет не научиться предугадывать мои безобидные шалости? Я же даже не стараюсь.

С легким раздражением и глубоким разочарованием откладываю в сторону карандаш и сдвигаю листы бумаги на самый край. Встав на ноги, Оливер движется наугад, натыкаясь то на стул, то на коробку с бумагой. Сегодня я перестарался с ловушками, и чтобы он действительно ненароком не расхерачил себе голову, делаю ему одолжение и включаю светильник, свисающий над столом на длинном проводе. Много раз собирался его обрезать, но я же заботливый брат. Никогда не кричу и не брызгаю слюной, не хлопаю дверями, не угрожаю заморить кого-либо голодом, не воняю так, словно в моей комнате отсутствует душ. Если смотреть с этой позиции, то я гораздо более хороший парень, чем Оливер.

– Доброе утро, Оли, – развернувшись вместе с креслом, сдержанно приветствую брата. Между нами пара шагов, не больше. Он стоит, я сижу. Глядя на меня сверху-вниз, Оливер чувствует себя гораздо увереннее, чем когда мы оказываемся лицом к лицу. Его непримиримый взгляд впивается в меня, не вызывая во мне никаких эмоций, кроме скуки. Интересно, а Оливер догадывается, что нуждается во мне больше, чем я в нем, что без моего присутствия он давно бы застрелился от тоски или залез в петлю от ощущения собственной бесполезности.

– Куда подевалась Шерри? – обшарив комнату взглядом, требовательно спрашивает Оли.

– Тебе лучше знать, это ты только что вылез из ее постели, – мне неприятно это говорить, но запах… вонь выделений во время секса сложно спутать с чем-то другим. К тому же я уверен, что брат специально пришел сюда, не удосужившись принять душ, потому что знает, как остро развито мое обоняние. Это глупый и нечистоплотный поступок. Оливер ведет себя как животное, тупое и примитивное животное.

– Я говорю о кошке, Дилан. Где она? – раздраженный и разочарованный моим равнодушным тоном, Оли отходит на пару шагов назад. Дышать легче не становится, но я оценил попытку.

– Оливер, – покачав головой, складываю руки на груди и внимательно смотрю на брата. Глаза в глаза, прямо и уверенно. – Я не понимаю о какой кошке речь, – продолжаю ровным тоном, не разрывая зрительного контакта. – Здесь никогда не было животных. Ни собак, ни кошек, ни тем более мышей. Здесь обитаю только я, и иногда ты.

– Если она выбежала, когда я приходил в прошлый раз, так и скажи, – не приняв мои слова всерьез, Оливер развивает свою бредовую идею. Сумасшедшим всегда мерещится то, чего нет. Их иллюзии бывают весьма правдоподобны, достоверны, продуманы до мельчайших деталей. Цвета, запахи, имена, клички…

– Я найду ее и верну обратно. Или тебе плевать, что твоя кошка может выскочить из дома, потеряться, попасть под колеса автомобиля? – Оливер упорно настаивает на существовании некоего живого существа, по его мнению, принадлежащему мне. Абсолютный псих.

– Мне было бы не плевать, будь у меня кошка, Оли, – невозмутимо киваю, удрученно потирая пальцами подбородок. Оливер сжимает кулаки, разъяренно раздувая ноздри. – Но ее у меня никогда не было, – заканчиваю уверенным тоном и опускаю взгляд на перебинтованную платком кисть. – А вот у тебя, по всей видимости, завелась и выпускает когти.

– Ты думаешь, это смешно? – грозно огрызается Оли, в действительности чувствуя себя беспомощным и жалким.

– Похоже, что я смеюсь? – бесстрастно уточняю, вставая на ноги. Оливер отступает назад, непроизвольно убирая руки за спину. В глубине расширившихся зрачков проскальзывает сомнение и страх. Вот так зарождается неуверенность в реальности окружающей действительности. Даже мизерные ростки сомнения способны привести к полному крушению. Мы должны четко осознавать, кто мы, и принимать себя любыми, иначе кто угодно сможет оспорить наше существование.

– Нет, – нервно качает головой Оливер. – Ты издеваешься и намеренно строишь из себя идиота, – идиот в этой комнате один, и это не я, но не стоит озвучивать мои выводы вслух. – Кошка была, и мы оба об этом знаем, – утверждает Оли с патологической настойчивостью.

– Если она была, то почему ее сейчас нет? Как я мог выпустить несуществующую кошку, если ключ у тебя? – простые и прямые вопросы ставят Оливера в тупик. – Если бы у меня имелась возможность выпустить отсюда кого-либо, – сделав паузу, бесшумно приближаюсь к оцепеневшему брату, – как думаешь, кто бы вышел первым?

Оливер молча и трусливо ретируется за металлическую решетку, запирая ее на ключ. Пристально смотрит на меня сквозь толстые железные звенья, обдумывая что-то своим ограниченным умишком.

– Ты, кажется, забыл кое-что, – повернувшись к столу, беру пару рукописных листов и тут же кладу обратно. Одного взгляда на потемневшее лицо Оливера достаточно, чтобы понять ход его мыслей. Склонив голову набок, я оставляю страницы на своем месте и с холодным равнодушием взираю на брата, вцепившегося побелевшими пальцами в решетку. – Тебе больше не интересно узнать, что произошло в тот день, когда сгорел дом Клариссы Хадсон?

– Нет, – рявкает он и, сделав усилие над собой, продолжает более спокойным тоном. – Признайся, Дилан, ты не собирался ничего мне рассказывать. Хотел затащить сюда девчонку, залезть в ее мозги и напугать до полусмерти? Зачем тебе это нужно? Чего ты добиваешься?

– Знаешь, в чем твоя проблема, Оливер? – удерживая взгляд брата, неторопливо пячусь к стене, пока не оказываюсь в самом темном месте комнаты. Я там, где он увидел меня впервые.

– Не тебе говорить мне о проблемах, – агрессивно и озлобленно выплевывает Оли.

– У тебя не хватает смелости и терпения довести любое дело до конца. Ты слабый, Оли, бесполезный и беспомощный. И в глубине души понимаешь, что я прав.

– Но в клетке сижу не я, Дилан, – снисходительная усмешка возвращает Оливеру иллюзию контроля. – Можешь и дальше марать бумагу своими сумасшедшими фантазиями. Никто не собирается их читать. Неинтересно. Но знаешь, я должен все-таки тебя поблагодарить.

– Правда? – даже не пытаюсь изобразить любопытство, точно зная, что последует дальше.

– Да, – кивает он с удивительной самоуверенностью. – За Шерил. Если бы не ты, я бы никогда не узнал, какая она…

– А ты и не узнал, – я небрежно пожимаю плечами, скрестив руки на груди. – Из нас троих ты один живешь иллюзиями, видишь несуществующих кошек и влюбляешься в женщин, которые никогда не выбирают тебя. Если ты не согласен, то докажи, что я не прав. Расскажи ей правду. Прямо сейчас. Расскажи, почему она оказалась на чердаке Уолтера Хадсона и из-за кого она там оказалась.

– Не раньше, чем ты расскажешь, как ей удалось выжить.

– Тогда у тебя только один вариант выяснить правду – заставить говорить Шерри. Ты сможешь?

ШЕРИЛ

Верить в порядочных добрых людей я перестала очень давно. В нашем мире действуют жестокие законы, не меняющиеся веками. Человечность, смирение, жертвенность – оставьте это для Библии. Выживает всегда победитель. Хищник, прогрызающий себе дорогу на верхушку пищевой цепочки. Однажды мне удалось. Не помню как, но я выжила в схватке с одним из самых страшных хищников нашего времени. А после… столкнулась не с сочувствием и понимаем добрых и милосердных людей, а с алчным любопытством, неприязнью и страхом. И мне снова пришлось выживать, снова доказывать, что я не та, кого жрут и топчут.

Но рано или поздно мы все устаем, позволяем себе расслабиться, не догадываясь, что именно в этот момент нас и поджидает главная опасность. Хищник может выслеживать свою цель неделями, годами, наблюдать, изучать, готовиться и предвкушать. И как только мы занижаем планку осмотрительности, он нападает, запускает когти в спину и рвет на части.

Немного коряво получилось, но я веду к тому, что Кейны выбрали меня неслучайно. Сестра – амбициозный журналист, брат – скучающий богатый бездельник в поиске себя. Ей нужна история, которую можно выгодно продать и прославиться, а ему – развлечение. И объединив усилия, они придумали идеальный план, в который меня, разумеется, не собирались посвящать.

Наивно надеяться, что вечером Оливер и Гвен на общем собрании в пафосно-роскошной, забитой антикварной дорогущей мебелью гостиной раскроют все свои карты, попросят прощения и отправят домой с пополненным счетом на обещанную сумму. Разумеется, они так не сделают. Для меня подготовят новые правила и фальшиво-достоверную историю, в которую я просто обязана буду поверить. И они поверят, что поверила я.

А дальше? Дальше мы будем играть.

Где-то в глубине души я понимаю, что было бы проще и разумнее собрать вещи, вызвать такси и съехать из жуткого дома, вернуться в Балтимор, снова начать поиск работы, пить по вечерам чай с соседкой и заботиться о маме, оставив все случившееся на совести Кейнов, но вот в чем дилемма… Я почти уверена, что совести у них никакой нет, как нет гарантии, что вместо меня не появится очередная травмированная дурочка, которой точно так же проедутся по мозгам.

За полчаса, проведенные под горячим душем, я успеваю обдумать свои следующие шаги и манеру поведения. Кожа зудит и покраснела от тщательного натирания губкой. Я отмываюсь не от прикосновений Оливера Кейна. Секс с ним был неплох, безопасен. Он предохранялся и всячески пытался угодить мне. Ему удалось. Не на сто процентов, но на шестьдесят, как минимум. Лучший любовник – это исключительно для тщеславных мужских ушей. В это он тоже должен поверить. Так же, как я поверила ему, ненадолго, но поверила. Вранье всегда попахивает дерьмом. Я отмываюсь от собственной глупости.

А после тщательно сушу волосы, одеваюсь в белый банный халат с рукавами, натягиваю на босые ноги теплые носки и, бросив в карман «нечаянно» оставленный Оливером ключ, выглядываю в коридор. Убедившись, что на горизонте никого нет, выхожу полностью и осторожно прикрываю за собой дверь. Я специально отказалась от каблуков, чтобы передвигаться максимально бесшумно. Прислушиваясь к каждому шороху, на цыпочках крадусь вдоль анфилады запертых комнат. Я не задерживаюсь, чтобы проверить, не подходит ли ключ ни к одной из дверей. У меня имеется вполне определенная цель – и это не заросшая паутиной спальня с бесполезным хламом. Мне нужен чердак. Уверена, что начинать стоит с него. Слишком часто он упоминался в разговорах с Оливером Кейном и в рукописи, написанной им же (в его авторстве уже не сомневаюсь).

Обшарив половину дома, где поселили меня, никаких намеков на чердак, к сожалению, обнаружить не удалось, хотя если бы я хотела что-то очень хорошо спрятать, то сделала бы это здесь, а не на жилой половине, где болтается много народу. Насчет много я загнула, конечно, но убирают там точно чаще.

Слегка расстроившись, что поиски затянулись, передислоцируюсь в коридор с хозяйскими спальнями. И там снова никого. Это или везение, или ловушка, или за мной следят через камеры скрытого наблюдения. Или, как вариант, ленивый обслуживающий персонал просиживает задницы в гостевом домике, без умолка треща на своем корейском. Я предпочитаю последнее. Так спокойнее.

Озираясь по сторонам, пару раз прохожу взад-вперед по коридору и останавливаюсь на середине, задумчиво ощупывая взглядом стены и потолок. Возможно, я что-то упускаю. Дом огромный: цокольный этаж, на котором я ни разу не была, первый с гостиной зоной, столовой и кухней, второй – спальни. Чердак должен быть, как и вход на него. Думай, Шерри, думай. Мозги нужны не только для того, чтобы есть.

Может быть, лестница на чердак находится за одной из запертых дверей. Точно! Так и есть. Кажется, в рукописи говорилось что-то про три двери или три замка… Черт. Точно не помню. Надо перечитать гребаный шифр. К тому же я напротив. Толкнув массивную дверь в библиотеку, со всех ног бросаюсь к компьютеру и, с трудом дождавшись, когда тот загрузится, открываю файл и торопливо кручу ролик компьютерной мыши.

– Так-так-так. Стоп. Вот оно:

«Некоторые тайны лучше никогда не раскрывать, спрятать подальше от любопытных глаз, замуровать за стальными дверями и заживо похоронить в кромешной темноте. Стеречь и охранять, словно сокровище, даже если внутри драгоценного черного ларца с секретами копошатся черви.

А если этот червь – ты, то смысл вышесказанного кардинальным образом меняется, правда? Если червь ты, то единственный путь к спасению – просочиться в узкую замочную скважину. А если их три, то какую выбрать?»

– Ну что, червяк, готов прогуляться? – усмехнувшись, откидываюсь на спинку кресла. Итак, мы ищем стальную дверь и три замочные скважины. Круть. Мне начинает нравиться этот дом.

Стальных, точнее металлических дверей оказывается две. Одну я отметаю, так как на ней установлен сенсорный замок. А вот вторая у меня вызывает прилив воодушевления. У нее есть замочная скважина! Подпрыгнув от радости, я достаю ключ из кармана и с замиранием сердца подношу к отверстию. Тада-дам…

С первой попытки – мимо.

Зубцы застопорились на середине, и пока ключ окончательно не застрял, вытаскиваю его и пробую снова другой стороной. Поворачиваю вправо – щелчок. Сердце подпрыгивает от смешанного чувства тревоги и предвкушения. Еще один оборот – снова щелчок, третий – упирается. Дергаю дверь на себя – результата ноль.

– Черт, – разочарованно шиплю. И начинаю все сначала, но теперь кручу в левую сторону. На третьем обороте снова тупик. Ладони потеют от напряжения и усердия, на лбу тоже выступает испарина. Но хуже всего от понимания, что я практически у цели и ничего не могу сделать. Стиснув зубы и собрав все сопли в кулак, продолжаю искать подходящую комбинацию. Через несколько минут мучений чудо случается, и чертова дверь поддается, впуская меня в неосвещенное прямоугольное помещение. Оглядываюсь по сторонам и с торжествующей улыбкой замечаю деревянную крутую лестницу, ведущую наверх.

Можно порадоваться и поздравить себя с прохождением первого препятствия. Можно, но только вот я не запомнила комбинацию замка. Решив отложить эту проблему на потом, плотно закрываю за собой дверь и оказываюсь в густой абсолютной темноте. Жду пару секунд, чтобы глаза адаптировались к избытку черного, и направляюсь к лестнице. Она не скрипит, сделана добротно, на совесть, на века. Шерстяные носки цепляются за необтесанные деревянные ступени. Несколько заноз впиваются в подошвы ног. Неприятно, но жить буду.

– О нет, – отчаянно стону, добравшись до самого верха, где натыкаюсь ладонями на еще одну железную дверь. – Черт бы тебя побрал, Оливер. Надеюсь, ценные экземпляры твоего деда стоят моих потраченных нервов.

Итак, просчитываем шансы. Ключ у меня один, гарантии, что он подойдет, минимальны. Но даже если мне снова повезет, то… говорилось о трех замочных скважинах, а значит, будет еще одна дверь. Да у меня целый день может уйти на эти замки.

Может, ну его? Энтузиазм угас, азарт на нуле, а по спине ползут холодный озноб и мурашки. Куда я лезу? А если эта парочка – маньяки-извращенцы? У меня при себе ни оружия для самообороны, ни телефона. И навыками боевого искусства не владею. Один гребаный бесполезный ключ. Ну, в глаз смогу воткнуть кому-нибудь одному… Оливеру, например.

Выдохнув, мысленно собравшись и пересилив острое желание свалить подальше, ощупываю металлическое полотно двери. На поиск отверстия для ключа уходит несколько секунд, а вот с открытием замка пришлось повозиться подольше… Минут пятнадцать-двадцать пять. На этот момент о времени хотелось думать меньше всего. Азарт выключился, но взамен на полную силу врубилось упрямство. Ослиное. Мама говорила, что упрямая я в отца. Спасибо, папа. Пригодилось.

Нетерпеливо дернув вторую дверь, я не шагнула вперед, а в нерешительности замерла, повинуясь какому-то скрытому чутью. К тому же и шагать было некуда. Даже не напрягая зрительных нервов, я заметила железную решетку, находящуюся сразу за побежденной дверью.

Вот здесь мне становится по-настоящему страшно. Папино упрямство, детский азарт и злость на говнюка Кейна и его высокомерную сестрицу побеждает пресловутый инстинкт самосохранения. Включаются мозг и логический анализ. Поздновато, но лучше так, чем никогда. Сердце бьется, как у загнанного в угол мышонка, учуявшего хвостом, что вот-вот угодит в лапы или зубы кошки. Серой и злобной, со всклоченной шерстью на холке. Ладони потеют сильнее, чем пару минут назад, когда я, матерясь как сапожник, крутила ключ во все стороны.

Что можно прятать за двумя металлическими дверями и решеткой? Версия с коллекционными книгами, озвученная Оливером, выглядит абсурдной. В библиотеке полно редких экземпляров, стоящих целое состояние. А там даже банальной сигнализации не установлено.

В голову одна за другой приходят самые дикие предположения. Начиная с камеры пыток и заканчивая красной комнатой, описанной в одном из порнографических романов. Сексуальными извращениями меня не напугаешь, скорее наоборот, но почему-то я уверена, что дело не в них.

Это же чердак, а в таких местах обычно хранят старые ненужные вещи, разный хлам, ну и может пару шкафов со скелетами. По закону жанра здесь должно вонять плесенью, сыростью, затхлостью и пылью, с потолка обязана свисать паутина, а под ногами бегать насекомые, мышки и прочая мерзость.

Однако как я ни стараюсь, не могу уловить ни одного неприятного запаха, кроме аромата фруктового шампуня, исходящего от моих волос. И тишина такая… зловещая. Все звуки издаю я и только я. Сквозняки отсутствуют, воздух комфортной температуры. Чистый, кондиционированный, приятный.

Сделав пару глубоких вздохов и набравшись смелости, я вплотную приближаюсь к решетке и всматриваюсь в пространство за ней. Если доверять собственным глазам, то передо мной обычная квадратная комната. Очертания мебели размытые, но осмелюсь предположить, что это кабинет. Стол, полки (вероятно, с книгами), стеллаж вдоль стены, а рядом диван или тахта (может я рано отмела вариант с извращениями).

Бояться нечего, да?

Напоминаю себе, что мой страх наверняка является обязательным на этом уровне игры. Кейны с самого начала пытались напугать меня, и если я намерена утереть им нос, то должна продемонстрировать противоположную неожиданную для них реакцию.

Что бы не находилось внутри, Оливер хотел, чтобы я это нашла. И вот я здесь.

Давай, парень, порази меня, сведи с ума, устрой шоковую терапию, но учти… я сделаю с тобой то же самое.

– Навесной замок, два оборота влево, – раздается в звенящей тишине низкий мужской голос. Сердце ухает в пятки, уши закладывает от закипевшей крови, ноги подкашиваются, и от падения с лестницы меня спасает только быстрая реакция. В последний момент я успеваю схватиться за звенья решетки. Выпрямившись на дрожащих коленях, перевожу сбившееся дыхание, одновременно ошалелым взглядом разыскивая в темноте мужской силуэт. Безуспешно. Если только обладатель голоса не прячется под столом.

– Ты много сомневаешься, а надо действовать. Всегда надо действовать, Шерри. Или вперед, или назад. Остановишься, и ты труп, – размеренно и спокойно продолжает вещать голос из «склепа».

– Кто труп? – хриплю я.

– Пока никто, – равнодушно отвечают мне. Я бы на его месте еще и хохотнула для усиления эффекта. – Быстрее, Шерри. Два оборота влево. Я слышу, как стучат твои зубы.

Пока он слушает, как стучат мои зубы, я анализирую свои слуховые ассоциации. Вариант один и однозначно правильный. Голос один в один, но некоторые интонации совершенно другие. Поэтому я так сдрейфила, когда он заговорил. Надо было догадаться с самого начала, что меня будут ждать, наслаждаясь спектаклем.

– Хочешь, чтобы я вошла? – придав голосу уверенности, я включаюсь в игру.

– По-моему, этого хочешь ты, – бесцветный ответ, снова без всякого выражения. Может, как писатель и журналист Оливер Кейн бездарен, но актерские способности у него явно имеются. Причем не самые посредственные.

– Логично, – соглашаюсь и, нащупав тяжелый навесной замок, вставляю ключ. – Два оборота влево, – озвучиваю свои действия.

– Отличная память, – равнодушно отзывается «загадочный незнакомец».

Повесив замок за душку на решетку, я толкаю ее вперед. Раздается характерный скрип и следом глухой удар об стену.

– Много шума, – неодобрительно комментирует Кейн. – Ты должна помнить, что я не выношу шум.

Отметив про себя, что он дважды упомянул мою память, осторожно прохожу в темное пространство кабинета-склепа-комнаты для извращений. Варианта три. Пока не определилась, но третий самый интересный. Никого не агитирую, это сугубо мое личное предпочтение.

– Выйди из сумрака или так и будешь играть в прятки? – оглядевшись по сторонам, храбро заявляю я. Страх накатывает волнами, постепенно отступая. С каждой новой секундой внутри зарождается ощущение спокойствия и уверенности. Ничего он мне не сделает. Дважды угодить в логово маньяка может только конченая неудачница. Какое-то подобие равновесия должно существовать во вселенной, иначе к черту эту несправедливую жизнь.

– Здесь негде играть в прятки, Шерри, – получаю неторопливый ответ. Низкие перекатывающие вибрации мужского голоса поднимают дыбом волоски на моем затылке, и я снова дышу через силу. Надо лишь повернуть голову к источнику звука, но что-то мешает, шея словно каменеет от напряжения, отказываясь повиноваться.

– Ты потеешь, – нетактично замечает мой невидимый собеседник. – Демонстрация страха – это всегда приглашение, Шерри.

– Если бы я боялась, то не пришла бы сюда. Может объяснишь, зачем я здесь?

– А ты не знаешь? – ни любопытства, ни иронии, безэмоциональное проговаривание букв.

– Смеешься? – идиотский вопрос, но, если буду молчать – свихнусь.

– Нет. Я хочу услышать твою версию.

– Ты сам оставил мне ключ и вагон подсказок.

– Неправильно, – бесстрастно возражает Кейн. – Ты нашла ключ и увидела подсказки. Это разные вещи, Шерри.

Я затрудняюсь с ответом. Точнее, не нахожу достойного. Меня сбивают с толку холодное спокойствие и плавные интонации, с которыми он произносит каждое слово. Странное, тревожное ощущение. Я точно знаю, чей это голос, но не уверена, кому он принадлежит. Подобный раздрай происходит со мной впервые.

– Оглянись. Смелее, – приглушенно, почти шепотом. Вот черт… Сукин сын. Представление выше всяких похвал. Спецэффекты на уровне. Я впечатлена, нет, вру. Я в шоке или в заднице. Да, так точнее. Я в полной заднице. И освещение соответствующее.

– Не бойся. – Кейн с упоением или скорее по*уизмом продолжает цитировать сам себя.

Ну хорошо, сам напросился. Покрывшись с ног до головы гусиной кожей и нервно сглотнув ком в горле, резко поворачиваю голову на звук его голоса. Мышцы шеи протестующе ноют от напряжения, а я цепенею от леденящего ужаса, наблюдая, как от стены отделяется высокая тень и делает несколько бесшумных ленивых шагов в мою сторону.

Я бы матюгнулась, но от страха душа падает в пятки, язык прилипает к небу, а ноги к полу. Выпучив глаза, обреченно смотрю на прорезающиеся сквозь тьму очертания мужской фигуры. Это Оливер. Он. Нет никаких сомнений! Его тело я успела неплохо изучить за прошедшую ночь, да и утром налюбовалась, пока он собирал свои шмотки по спальне. Задница – зачет, плечи – супер, пресс на троечку, размер рабочего инструмента на твердую пятерку, исполнение – четверка, но это больше из вредности. А вообще у него глаза красивые. Синие, как океан. Не то что у меня. Кофе с молоком. Вот что бы вы выбрали: выпить кружку кофе с молоком или поплавать в океане? То-то же.

Черт, о чем я думаю, вообще?

– Я рад тебя видеть, Шерри, – вибрации чуть ниже, брутальнее. Я пораженно пялюсь на него, потеряв дар речи. И есть отчего. Тягучая плавность голоса, удивительно гармонирующая с пластикой движений, завораживает. Завораживает и одновременно пугает до дрожи. В мозгу красным маячком горит табличка SOS, но я храбро закрашиваю ее черным и принимаю вызов. Он ничего мне не сделает, как мантру повторяю про себя, и самовнушение удивительным образом срабатывает.

– Не хочешь посмотреть на меня при свете? Может увидишь что-то новое? – не уверена, что мне нужен свет. Особенно теперь, когда хаос в мыслях и первый испуг отошли на задний план.

– Я хорошо тебя вижу, и ты меня тоже, – он не спрашивает, а констатирует и утверждает, словно знает наверняка. Читает меня, как открытую книгу. Это сравнение почему-то странным образом тревожит. Может, потому что Оливер не ошибается. Я различаю даже буквы модного бренда вдоль выреза на его графитово-серой футболке, цвет нашивки на кармане темно-синих джинсов и форму пряжки на ремне. Возвращаясь к глазам, замечаю, что цвет радужки кажется глубже и насыщеннее в темноте. Неестественно широкие зрачки наводят на настораживающую мысль о возможном допинге, что объяснило бы неестественные интонации и общую безэмоциональность. Или… Или все-таки имеет место третий вариант, который не бункер и не склеп.

– Здесь ты в безопасности, Шерри, – звучит, конечно, красиво и голос до мурашек, но вот доверия не вызывает.

– Ага, все маньяки так говорят, – я нервно ухмыляюсь. – Прежде чем достать нож или веревку.

– Чтобы убить достаточно рук, – равнодушно отзывается Кейн, словно речь о рецепте омлета на завтрак, а не человеческой жизни.

– Успокоил, – прячу в карманы вспотевшие ладони. «Если бы ты знала, что я могу с тобой сделать одной только вешалкой». Словно в насмешку в памяти всплывают слова психопата из известного триллера (речь о фильме «Американский психопат»). – Пробовал когда-то? Или мысли вслух?

– Ты всегда была жутко болтливой, Шерри.

«Ты не любишь разговаривать?»

«Нет».

Черт, снова. Откуда это? Словно еще один кадр, но из другого, давно забытого фильма. Я и раньше слышала голоса в голове. Начиная с раннего детства спорить с собой мысленно, а иногда и вслух было моей любимой забавой. В этом нет ничего странного. Внутренние диалоги естественны, но сейчас один из голосов звучит чужеродно, приобретая интонации стоящего напротив мужчины. В затылке разрастается зудящая боль, и я отворачиваюсь от ее предполагаемого источника.

Ноги сами несут меня к столу, установленному вплотную к центральной стене. По пути огибаю стопку книг, почему-то выставленных в центре комнаты, потом еще одну. Озадаченно пробегаюсь взглядом по многочисленным полкам на стенах и стеллажам. Они полностью забиты толстыми томами. Все-таки Оливер не лгал относительно хранения книг на чердаке, и условия более, чем подходящие. Несмотря на отсутствие окон, система вентилирования и кондиционирования воздуха идеально сбалансирована.

«Ты читаешь в темноте?»

«Иногда я включаю свет».

Хватит! Я резко, с грохотом дергаю стул на себя.

– Значит, здесь ты творишь?

Глава 13

«Моя жизнь – сущий ад. И есть еще много людей, которых мне хочется… ну, наверное, убить».

Б. И. Эллис «Американский психопат»

ДИЛАН

Я оглушен запахами, звуками, вибрациями чужих шагов. В височные доли впивается раскаленная игла, проходя насквозь, и начинает вращение, разгоняясь до скорости света. Отпечатки рук, ног, пальцев повсюду: на полу, стенах, мебели, частицы кожи кружат в воздухе, превращаясь в пыль… Ее много, ее всегда слишком много.

Шерри передвигается быстро, уверенно, с бесстрашной легкостью, присутствовавшей в ней всегда. Темнота для нее не преграда, не препятствие. Темнота – ее броня, источник силы и зона безопасности. Темнота позволяет видеть то, что недоступно другим.

– Значит, здесь ты творишь? – вопрос сопровождается скрежетом колесиков по полу. Гостья резко отодвигает кресло от стола и, не спросив разрешения, опускается на сиденье, шелестит страницами.

– Вот и новая порция головоломки, – заключает Шерри, иронично фыркнув. Она нечаянно задевает карандаш, и тот, перекатываясь по столешнице, грохочет к краю и… падает в ее ладонь.

– Ух ты, – похоже, она сама в шоке от собственной реакции. Это только начало. Ты в кроличьей норе, Шерри, и впереди тебя ждет много необычного и странного.

– Прости, он сломался, – отломав грифель, метким движением бросает его в урну, не задумываясь, откуда она может знать ее расположение. Шерри не жаль в действительности. Девушка испытывает острую потребность продемонстрировать свой гнев и несогласие, внутренний протест, сопротивление, отчаянную смелость на грани истерии. Ее работающий на полную катушку разум говорит, что она сглупила, выбрав неправильную таблетку и ступив на порог Kanehousgarden, но Шерри будет до последнего спорить, искать оправдания, никогда не признает своих ошибок, потому что уверена в их отсутствии. Шерри не безумнее придурковатого шляпочника, а я для нее не менее реален, чем зависшая в воздухе улыбка кота для Алисы.

– Ты не против? – не оборачиваясь на меня, она крутит лампочку над столом ровно в ту сторону, в какую нужно, чтобы та загорелась. – Читать в темноте может только твой герой, а я не умею, – с наигранным легкомыслием поясняет свои действия.

– Умеешь, – отзываюсь бесстрастно, наблюдая, как схватив из стакана один из десяти идеально-остро оточенных карандашей, Шерри закусывает тупой деревянный кончик, изображая полную погруженность в чтение. Ее нездоровая страсть к карандашам напрягает, наводит на мысль. Мысль, что мы оба видим в этих простых предметах нечто большее, чем инструмент для письма, рисования и черчения.

Дышать становится сложнее, напряжение стягивает грудную клетку, легкие, забитые чужими микробами, бунтуют, отказываясь работать в полную силу. К потожировым следам добавляются частицы слюны и волос… Я физически ощущаю, как ворсинки махры и шерсти оседают на пол, сиденье кресла, гладкую столешницу. Облако из тысячи видов бактерий одновременно атакует мою стерильную территорию, вызывая нестерпимый зуд на коже. Почти забытое ощущение. Почти ностальгия. Почти улыбка дергает мышцы в области скул.

Я не позволяю трогать свои вещи. Никому. Никогда. Это железное правило, такое же нерушимое, как замки и двери, удерживающие внутри то, что выпускать не стоит. Оливер бы не посмел. Мои границы неприкосновенны, и каждый, кто нарушает их, автоматически распознается как угроза, а угрожать парню, запертому на чердаке, способен только безумец или самоубийца. Шерри не признает границы, не соблюдает правила. Ей можно все. Она не угроза, а жертва, которой я когда-то позволил выжить.

Мне тебя не хватало, Шерри. Мысль рождается спонтанно, но я не озвучиваю ее. Слишком рано для признаний. Физический дискомфорт и забитые легкие не умоляют моего триумфа. Она вернулась, и это все, что имеет значение.

– Вслух, Шерри, – прошу я, бесшумно приближаясь. Хрупкие плечи напрягаются на долю секунды, затраченной на осмысление моей просьбы.

– Находишь мой голос сексуальным? – еще один сломанный грифель летит в урну и за ним испорченный карандаш. Шерри упорно смотрит перед собой, на строки, оживающие в искалеченном подсознании. Это происходит независимо от ее желания. Сопротивление разума не способно остановить процесс. Время пришло.

– Хочу быть уверен, что ты не пропустишь ни слова, – терпеливо поясняю, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Она не спорит и к моему глубокому удовлетворению выполняет требование. Этому способствуют не азарт и любопытство, не страх наказания в случае отказа, а тщательно подавляемый интерес.

Ты когда-нибудь хотел уйти отсюда? – однажды спросила у меня девочка с янтарными глазами и белокурыми волосами. Она тоже умела видеть в темноте и не боялась в ней потеряться. Я сидел в углу, а ее голова покоилась на моих коленях. Лунные локоны светились серебром, и медленно пропуская их сквозь пальцы, я представлял, что касаюсь звезд. Она осветила мою тьму своими волосами?

Шерил читает без выражения, нарочито небрежно, глотая окончания и забывая делать паузы.

– Кажется, мы дошли до романтической части истории, – остановившись, комментирует с иронией. Моя ладонь зависает над струящимися по спине «лунными» локонами. Серебряные, словно гаснущие на рассвете звезды. Я не забыл. Все именно так, как описано. – Попахивает педофилией, тебе не кажется? – грубость вопроса заставляет меня одернуть руку.

– Разве? – холодная свежесть грейпфрута, сладко-приторный мед и горячая карамель, приправленная солоноватыми нотками тревоги и волнения – вот весь коктейль ароматов, распознанные моими обонятельными рецепторами, но есть еще один, ошибочный, преждевременный. Он усиливается, когда застигнутая врасплох близостью моего голоса Шерри резко оборачивается и, запрокинув голову, смотрит на меня. Черничная тьма разливается в огромных зрачках. Это не страх. Изумление, трепет, признание, смятение. Из открытых губ не доносится ни одного звука, только рваное дыхание, сопровождающее немигающий взгляд, застывший на моем лице. Снизу-вверх. Идеально. Так и должно быть. Всегда. Ты на своем месте, лунная девочка.

– А ты реально хорош, – потрясенно выдыхает она, подразумевая не внешние данные, а нечто иное, придуманное загнанным в ловушку разумом. Теперь, когда мое присутствие раскрыто и соблюдать осторожность бессмысленно, я зарываюсь ладонью в шелк сверкающих в отблесках искусственного освещения прядей.

– А ты именно такая, какой я запомнил тебя, Шерри, – склонив голову набок, произношу чистую правду. Другой для меня не существует. Правда может быть только чистой, а ложь – грязной. Я не выношу грязь и не лгу, никогда. Лгут те, кому не все равно. Люди глубоко ошибаются, что неисправимый лжец опасен и непредсказуем. В действительности все наоборот. Самый страшный человек тот, кто говорит исключительно правду, даже если она ранит… или убивает.

– За пару часов я вряд ли сильно изменилась, – она нащупывает новый способ дистанцироваться от дезориентирующих эмоций. – Зато ты преуспел. И что все это значит? Каковы правила? Поделись, если хочешь, чтобы я подыграла.

– Правило одно – делай то, что я прошу, – собрав целую горсть золотого руна, сжимаю в кулак у корней волос и несильно оттягиваю, возвращая ее голову в исходное положение. – Читай. Вслух.

– Окей, только без рук, – Шерил соглашается слишком быстро и слишком фальшиво, нервно передергивает плечами и наклоняется вперед, пытаясь освободиться от моих пальцев, перебирающих мягкие послушные локоны на затылке. Шерри вынуждает меня делать то, что я не хочу – причинять боль.

– Сиди спокойно, – усиливая хватку, оголяю линию шеи и стягиваю светлые волосы в узел, замечая, как бледная кожа покрывается мурашками. – Не бойся, Шерри. Читай.

– Послушай, ты мог принести мне эти страницы в библиотеку, – нечто в моем голосе или интонациях производит противоположный эффект. Ее ответная реакция до конца не распознана, всему виной сопротивление и нежелание принимать происходящее как естественный и логичный процесс. Она снова близка к панике. Шерил выдает язык. Он не может остановиться ни на секунду, когда она чего-то боится. – Я бы продолжила редактировать и точно бы не пропустила ни слова. Обещаю, что больше не буду задавать глупые вопросы, устраивать истерики и шататься по дому. Давай ты просто объяснишь, что я должна делать.

– Ты должна читать, Шерри, – спокойно повторяю я, дотрагиваюсь до круглого родимого пятна на тонкой шее, напоминающее своей формой и цветом спелую вишню. Она прячет его под волосами, как нечто постыдное, как ожог от первой выкуренной сигареты, носящий в себе свидетельство совершенной ошибки.

– Зачем тебе это нужно? – нервно спрашивает Шерри, когда я в очередной раз прихожу к выводу, что данное ей имя идеально отражает все, что она пытается скрыть. Я отпускаю шелковистые волосы, и они рассыпаются по плечам в искрящемся беспорядке. Девушка облегченно вздыхает, распрямляя плечи, готовясь морально к следующему раунду придуманной игры. Придуманной не мной.

– Это нужно тебе. Читай, Шерри, – мои ладони опускаются на столешницу, заключая девушку в капкан рук, хладнокровно и бескомпромиссно уничтожая личные границы. Я не жесток. То же самое она сделала с моими. Шерри сжимается, издав отчаянно-злой гортанный звук. Я чувствую, что она больше не будет спорить.

Сопротивление – самый быстрый способ распрощаться с жизнью, если находишься наедине с монстром. Однажды Шерри выжила, ее подсознание должно помнить правильную стратегию поведения. Устремив взгляд на лежащую перед ней страницу, ищет слова, на которых остановилась.

– Я могу это сделать в любой момент, – наклонившись, подсказываю я, задевая носом пряди белокурых волос на виске. Пульс бьется слишком интенсивно, усиливая искусственный аромат цитрусов. Как справляется ее сердце с подобными нагрузками?

– Я могу это сделать в любой момент, – подавленно и тихо повторяет Шерри. Покорность с привкусом злого бессилия. Горький шоколад и корица. Ее аромат меняется в зависимости от настроения. Одно остается неизменным: она – десерт. Я ненавидел сладкое, пока не появилась Шерри. Она заставила меня понять, что мимолетный эффект счастья может превратиться в одну из самых чудовищных зависимостей. Мои большие пальцы задевают ее мизинцы. Случайное прикосновение, побелевшие костяшки, дрожащий голос.

– Почему героиню зовут как меня? – я оставляю вопрос не отвеченным, накрывая полностью ледяные мизинцы.

– Дальше, Шерри, – требую уравновешенным сдержанным тоном, но она продолжает вздрагивать и заикаться, снова глотая буквы и окончания. Волнение нарастает и достигает финального аккорда на фразе: «Почитай мне, Дилан». После нее Шерил замолкает, не замечая, что мои ладони практически полностью накрыли ее тонкие пальцы. Тишина не звенит. В нашем случае она издает симфонию, сочетая в себе бьющийся пульс, гулкий стук сердца, взволнованное дыхание. Я не слышу себя, только Шерри.

– Твоего героя зовут Дилан? – решается она задать вопрос, застрявший в обескураженном сознании, как зудящая заноза.

– Нет, Шерри. Дилан зовут меня.

ШЕРРИ

Позволяю себе закрыть глаза буквально на пару секунд. Мне необходима передышка, чтобы собраться и заставить функционировать мозг в исправном режиме, но он отказывается подчиняться, не распознавая последнюю фразу: Дилан зовут меня…

Вряд ли Оливер имел в виду второе имя. Слова подразумевают конкретный смысл. Без всякого подтекста. И на мгновение… я верю. Да, верю. Все кажется логичным, объяснимым. Лишенное эмоций лицо, холодные бездушные интонации, плавность и сдержанность движений, уверенность в каждом жесте, стеклянный хладнокровный взгляд, совершенно другой стиль в одежде, подавляющая энергетика, стальные решетки, навесные замки, железные двери, пленница Шерри на страницах рукописи, умоляющая о помощи своего демонического тюремщика, или кем он там ей является.

«Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его».

Повторяющиеся неоднократно строки выписаны из романа Дефо не просто так. С их помощью он пытается донести нечто важное, но что?

«Ты поможешь мне вернуться домой, Дилан?»

Меня охватывает суеверный подсознательный ужас, проникает под кожу, растекается по венам, ядовитым жалом впивается в сердце. Я сопротивляюсь из последних сил, но на физическом уровне у меня нет шансов. Мужчины заведомо сильнее женщин. Оливер упирается подбородком в мою макушку, зажимает плечи стальными мышцами рук, удерживает мои пальцы распластанными на поверхности стола под горячими ладонями.

Ты вернешься, когда я позову. Да или нет?

Да или нет?

Боль пульсирует в висках с бешеной силой, я дергаюсь, как одержимая, но каждое мое движение блокируется без особых усилий. Капкан сильных рук неумолимо сжимается. Разряды тока прожигают кожу насквозь, удушающая боль лишает воли, а мучительное удовлетворение от собственного бессилия вызывает дикий ужас.

– Пожалуйста, – из горла вырывается хрип, и я вряд ли осознаю, о чем умоляю.

– Ты вернешься, когда я позову. Ты обещала. Время пришло.

Боже, он говорит это вслух. Тягучим низким голосом, от которого мурашки бегут по коже, подгибаются пальцы на ногах, леденеют ладони, останавливается сердце и наливается тяжелым напряжением низ живота. Мне кажется, я обезумела, сплю наяву или умерла и брежу. Максимально отклонившись вперед, опускаю голову, чтобы вцепиться зубами в удерживающие каменные мышцы и… меня отпускает.

Волна всеобъемлющего облегчения разливается по телу.

Я не сошла с ума. Не свихнулась.

На крупной мужской кисти намотан белый платок. Вчера в библиотеке я всадила карандаш в ладонь именно этому мужчине. И его имя Оливер Кейн.

Оливер Кейн.

Сукин сын. Гениальная актерская игра или безумие. Я еще не определилась, но чуть было не повелась.

– Когда боль невыносима, у нас есть только два способа справиться с ней, – от его шепота прямо в ухо моя кожа разогревается до температуры извергающейся магмы. – Бороться и выжить или сдаться и умереть. Помнишь, какой выбрала ты, Шерри?

Он внезапно отступает назад, освобождая мое сознание и тело от своего разрушающего воздействия. Жар сменяется ледяным ознобом, в голове вновь хаос разрозненных мыслей, но инстинкты срабатывают быстрее затуманенного мозга. Схватив один из заточенных карандашей, я зажимаю его в кулаке и, вскочив на ноги, быстро оборачиваюсь.

– Ты чокнутый, Кейн, абсолютно больной, – угрожающе замахиваюсь, давая понять, что настроена более чем серьезно. Не так давно я раздумывала, что ключ отлично бы смотрелся в синем красивом глазу Оливера. Правом или левом. Не имеет значения. А теперь я считаю, что будет справедливо заменить ключ любимым инструментом Кейна. Жирная кровавая клякса. Идеальный финал для его рукописи. Мировая известность и успех гарантированы.

Прислонившись спиной к стене, Оливер рассматривает меня с холодным любопытством. Ни один мускул не дергается на его лице. Невозмутимый, словно глыба арктического льда. Грудная клетка равномерно поднимается, линия губ расслаблена, пронизывающий взгляд темнеет из-под длинных ресниц, руки в карманах джинсов.

– Бороться и выжить, – вздернув подбородок, твердо озвучиваю я. – Это мой выбор. Тогда и сейчас.

– Нет, – едва заметны кивок головы и бескомпромиссная уверенность. Я недоверчиво вскидываю бровь, смело шагнув в его сторону.

– Нет? – карандаш в кулаке, как ни странно, придает мне уверенности. Как опытный втыкатель острозаточенной канцелярии в обнаглевших богатых ублюдков, я точно знаю, как бить правильно. Внезапно и решительно. – Я жива, а это прямое подтверждение моим словам.

– Ты выбрала третий способ, Шерри.

– Ты упоминал только два, – напоминаю, облизав пересохшие губы. Оливер согласно кивает.

– Все правильно, – парень не спорит, но уже следующая его фраза вызывает у меня волну беспричинного истеричного хохота. – Третий мы придумали вместе.

Я смеюсь, как полоумная, до колик в животе и боли под ребрами, до выступивших слез и нервной икоты. Не могу остановиться, задыхаюсь, кашляю, давлюсь собственными слюнями, из носа и глаз течет, и это уже ни грамма не смешно, а по-настоящему больно.

Оливер отстраненно наблюдает за моими мучениями. Выражение невозмутимости сменяется гримасой брезгливости на холеной смазливой роже – и это первая настоящая эмоция за все время моего присутствия в этом чертовом склепе. Меня охватывает дикий гнев, продирает до внутренностей. Я импульсивно, необдуманно и абсолютно по-идиотски бросаюсь на неподвижного противника.

Рывок, прыжок и… Заточенный грифель застывает в миллиметре от его лица, направленный туда, где мысленно я глубоко вонзила его и провернула пару раз для надежности. В действительности острый конец едва царапает кожу нижнего века не дрогнувшего Кейна. Парализованная жутко-спокойным взглядом, невольно сама обращаюсь в окаменевшую статую. Ровное биение сердца напротив моего, выламывающего ребра. У него даже дыхание не сбилось, а я доведена до предела.

– Злость и гнев выматывают, лишают сил, – нарушая тишину, произносит Кейн очередную бредовую муть убийственно-спокойным тоном, и я действительно чувствую смертельную усталость. – Они отвлекают. Не разбрасывайся эмоциями, Шерри. Это бессмысленная трата времени.

Он прав, черт бы его побрал. Из нас двоих я одна веду себя, как свихнувшаяся истеричка, хотя обещала удивить непредсказуемыми реакциями. Не удивила, а выставила себя травмированной бешеной дурой. Не понимаю, почему каждое его слово дергает нервные импульсы внутри, вскрывая бездну ярости.

Ларец с червями, кажется, я все-таки открыла его. Измученная улыбка дрожит на губах. Бросив карандаш, встаю рядом с Оливером, повторяя его позу.

– Ты хочешь заставить меня поверить в то, что был со мной в доме Хадсона? – запоздало пытаюсь наладить контакт и в очередной раз даю себе зарок не принимать в штыки все, что скажет Кейн, даже если это покажется мне чистым безумием.

– Официально он принадлежал его матери, – дежурным тоном поправил Кейн.

– Я в курсе, – киваю. – Тебя не могло там быть, Оливер. Уолтер Хадсон… ну, он был по девочкам. Взрослым девочкам. Меня он не тронул, – повернув голову, смотрю на правильный профиль Оливера. И когда этот сумасшедший поворачивает голову и впивается в меня своим вскрывающим словно скальпель взглядом, снова начинаю сомневаться в собственных словах.

Мне известен психологический прием, используемый Кейном, я знаю, как он работает (подразумевается одна из форм психологических манипуляций под названием газлайтинг, главная задача которого – заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности, тем самым выставив индивида ненормальным, «дефективным»). Двойные интонации, двойной смысл, двойная подача во всем, что он говорит или делает. Это намеренный эффект, чтобы впоследствии оспорить и перевернуть сказанное в удобном ему ключе. Оливер вдумчиво и методично сводит меня с ума. Противостоять сложно, даже если четко осознаешь что происходит, но я обязана попытаться.

– Я действительно ничего не помню. Ни боли, ни страха. Пустота. Сплошное темное пятно. Я была ребенком с не оформившейся психикой, когда в один страшный день очнулась в больнице, узнала, что побывала в аду и чудом вернулась оттуда, но потеряла там свою сестру. Зачем ты хочешь, чтобы я прошла через все это снова? – он смотрит на меня без всякого выражения, не считая нужным ответить на вопрос. Густая тьма из непроницаемых глаз вырывается наружу. Единственная лампочка гаснет, пару раз моргнув на прощание. Я опускаю ресницы, прячась от окружающего сюрреализма, и говорю то, что Оливер Кейн ожидает услышать от перепуганной до смерти жертвы.

– Не проходит ни дня, чтобы я не думала о Руби, о том, что могла спасти ее или облегчить страдания. Мне отчаянно хочется верить, что я попыталась… – набрав полные легкие кислорода, упираюсь затылком в прохладную цементную стену и продолжаю: – Не знаю, почему Хадсон похитил нас, как он это сделал, почему выбрал именно Руби и отпустил меня, не знаю, что происходило в течение двух месяцев плена, и как я оказалась в больнице. Не помню ничего из того, что говорил или делал этот монстр, каким образом убивал и пытал Руби. Впервые я увидела его лицо на фото во время допросов и после в новостях, и оно не вызвало во мне ни малейшего отклика.

– Я вызываю в тебе отклик, Шерри? – Оливер нарушает молчание, но на этот раз я готова. Вопрос звучит иначе, с новой вибрирующей вкрадчивой интонацией. – Что ты чувствуешь, когда смотришь на меня?

– Сейчас? – озадаченно уточняю я и получаю подтверждающий кивок. – Злость, по большей части, – неловко улыбаюсь, заправляя волосы за уши. – Хочется свернуть тебе шею, когда ты ведешь психодробительные игры. Согласись, все это, – обвожу взглядом темную комнату, – мало способствует откровенности и симпатии. Ночью мне казал…

– Я спрашиваю про сейчас, – он ненавязчиво останавливает меня. Это наводит на вполне определенные мысли. У парня серьезные проблемы с самооценкой и самоидентификацией. Как же, черт возьми, все это не вяжется с образом нежного и внимательного любовника, чутко настроенного на желания партнерши. Моя женская суть уверенно вопит, что парень, стоящий рядом со мной, на подобное не способен. Этот Оливер Кейн твердый и непробиваемый, как стена за нашими спинами.

– Я могу говорить предельно откровенно? – уточняю на случай возникновения неадекватных реакций. Напрасно. Эмоциональный фон Кейна перенастроен и наглухо закрыт.

– Можешь. Здесь нет никого кроме нас двоих. Все, что ты скажешь, останется внутри.

– Хорошо, – выдыхаю, собравшись с мыслями. – Ты не проявляешь агрессии, не угрожаешь физически, я уверена, что ты ничего мне не сделаешь. Во всяком случае, на данном этапе.

– И какова моя цель, по-твоему?

– Твоя? – переспрашиваю я и, дождавшись кивка, уточняю: – Мы сейчас не говорим о Гвен и ее мотивах, которые более чем прозрачны?

– Нет, мы не говорим о Гвендолен, – замечаю, что даже имя сестры в устах преобразившегося Оливера звучит иначе. Официально, бесчувственно. Еще вчера была стопроцентная уверенность, что они очень близки, и он по-своему балует Гвен, заботится и гордится ее успехами.

– До того, как я вошла сюда, мнение было другим, но сейчас считаю, что у тебя имеются определенные проблемы психологического плана. Ты не определен, не собран, находишься в поиске себя.

– Социопат, – подсказывает Кейн.

– Да, если одним словом. Социопат с навязчивыми фантазиями, – немного расширяю «диагноз». Чувствую себя по-идиотски, словно снова оказалась в кресле доктора Гилбер и обсуждаю нюансы маминого заболевания.

– Какого рода? – интересуется далеко «не безмолвный» пациент (отсылка к роману Алекса Михаэлидеса «Безмолвный пациент»). И я захожу издалека, чтобы плавно подойти к сути:

– Вся ситуация в целом, начиная с моего появления в доме, тщательно срежиссирована: загадочная рукопись, неизвестный автор, тайные послания, подброшенный ключ. Даже эта комната является идеальной декорацией к запланированной сцене, неоднократно проигранной в твоей голове. Согласен?

– Отчасти, – уклончиво отзывается Кейн.

– Ты не выносишь людей, но нуждаешься в их энергии. Не любой энергии, ты тщательно выбираешь объект для фантазий. Так же, как выбрал меня, – я могла бы выразиться объемнее, но для подачи моей позиции достаточно сказанного.

– Что в тебе могло привлечь социопата с фантазиями? – вопрос ставит меня в тупик своей неожиданностью. Повернув голову, я тщетно пытаюсь уловить скрытые мысли или эмоции на лице Оливера. На меня он больше не смотрит, взгляд устремлен вглубь погруженной в темноту комнаты.

– Ты иронизируешь?

– Нет, конкретизирую вопрос, – сначала отвечает, а только потом отрицательно качает головой. Несовпадение слов и жестов – тревожный симптом, но одного его недостаточно, чтобы строить выводы.

– Я думаю, в глубине души ты извращенец, но стыдишься этого и тщательно скрываешь, – стараюсь смягчить формулировку и, сделав небольшую паузу, сразу продолжаю мысль. – Согласись, фантазия о маленькой девочке, запертой наедине с серийным убийцей – не есть норма. Ты зациклен на моих воспоминаниях и делаешь все, чтобы я рассказала о том, что Хадсон делал или не делал со мной, попутно сочиняя собственную версию.

– Не соглашусь, – Оливер впервые открыто и категорично возражает мне. – В моей версии нет ни сексуальной подоплеки, ни описания страданий и смакования боли.

– Но ты занимался сексом со мной, – привожу главный аргумент в подтверждение своей правоты. – С девочкой, умоляющей о помощи на страницах рукописи.

– Не я, Шерил, – мы одновременно поворачиваем головы и встречаемся взглядами. Твердая уверенность в его словах не оставляет сомнений, что передо мной патологический лжец… Или сумасшедший. – И ты не девочка.

– Хорошо, что ты это понимаешь, – теряю нить мысли, заблудившись в черных кратерах внимательных глаз.

– Маниакально одержимый фантазиями социопат обязательно бы воплотил все, что возбуждает, будоражит и питает его воображение, – произносит Оливер, не отрывая взгляда. – В реальности, а не прибегая к фальшивым заменам. Его ничто не ограничивает, он бесстрашен, безжалостен и хладнокровен. Прямо сейчас ты бы лежала абсолютно голая на холодном полу, а его нож вскрывал бы одну за другой твои артерии. Возбуждаясь от вида крови, ужаса и беспомощности, он бы трахал тебя в луже крови под аккомпанемент твоих отчаянных воплей, наслаждаясь каждой секундой агонии, а после накладывал бы жгуты и приводил в сознание, – беспощадная уверенность в голосе Кейна зашкаливает. Я шокированно смотрю на него, не в состоянии поверить, что он действительно произносит все эти жуткие вещи, отлично осознавая, какую боль причиняет каждым новым словом.

– Ты слишком хороша, чтобы умереть быстро, – Оливер продолжает все тем же размеренным безмятежным тоном. – Наслаждение острее, пока сердце трепыхается и сражается за жизнь. Он бы держал тебя здесь неделями, месяцами, резал твои сухожилия, лишая подвижности и способности к сопротивлению, превратил в безвольную куклу для удовлетворения своих сексуальных извращенных фантазий. А наигравшись, перерезал бы глотку, уверенный, что освобождает тебя от мучений. Он бы тщательно спрятал твой труп, искренне скорбел и раскаивался до тех пор, пока не выбрал бы новую жертву.

Меня трясет мелкой дрожью, когда Кейн, наконец, замолкает. Веки горят, но слез нет, как и облегчения, которое они могут дать, пролившись. Оливер только что описал сценарий зверств Балтиморского маньяка – Уолтера Хадсона. Каким-то образом Кейн добрался до материалов дела. Подобных подробностей не было ни в прессе, ни в новостях.

– Хадсон не раскаивался и не фантазировал, – резюмирует Оливер, так и не дождавшись моей реакции. – Он вымещал свою ненависть и ущербность на тех, кто были заведомо слабее.

Господи, я совсем ничего не понимаю.

– А ты… Ты хочешь сделать все… это со мной? – голос дрожит, но я ничего не могу поделать, контроль снова в руках Кейна, и скорее всего, все время был у него.

– Шерри, – склонившись ко мне, произносит он, – сотни раз в сутки я представляю дикие вещи, от которых у большинства людей волосы встанут дыбом.

– Это не ответ, – дрожь усиливается, холодный пот струится по позвоночнику. – Ты хочешь убить меня?

– Нет, – он отрицательно качает головой и внезапно накрывает мои пальцы своими. Вместо облегчения от его признания меня пронзает дикое напряжение. – Тебя нет, – добавляет Кейн, ткнувшись носом в мою макушку и шумно втягивая мой запах. Точно так же, как тогда в саду. Под дожем. Один из самых чувственных моментов в моей жизни. Сердце обрывается, жутко хочется разрыдаться.

– А других? – я не хочу знать, но обязана спросить.

– Я думаю об этом, – крепко сплетая наши пальцы, Оливер сжимает их в замок. – Постоянно. Поэтому я здесь.

– А зачем я здесь?

– Ты вернулась, чтобы освободить меня, Шерри.

Глава 14

ОЛИВЕР

Я рассчитывал переговорить с Гвен в офисе или на нейтральной территории, подальше от посторонних ушей, чтобы вернуться домой с четкой, конкретной позицией. Но в обед Гвендолен позвонила, сообщив, что ее вылет задерживается. По итогу встретились с сестрой в аэропорту около семи вечера, и всю обратную дорогу до Kanehousgarden мы ожесточенно спорили.

– Это рискованно, Оли. Можешь считать меня параноиком, но я думаю, что Шерил Рэмси лучше уехать, – упрямо поджимая губы, Гвен смотрит на дорогу и периодически на меня. – Ни к чему хорошему это не приведет.

– Сбежать от проблем – позиция страуса. Ты сама не раз это повторяла, – напоминаю ненавязчиво и вполне миролюбиво. Опускаю стекло и прикуриваю от зажигалки. Гвендолен мгновенно вспыхивает, как огонек, поджигающий сигарету.

– Я же просила не курить в машине!

– В твоей, а это моя, – широко и беззлобно ухмыляюсь я. – Шерил останется, – добавляю непререкаемым тоном, выпуская в окно струйку дыма. – И мы расскажем ей все, как есть.

– Она мне не нравится, Оли, – демонстративно прикрывая нос ладошкой, морщится Гвен. – До ее появления все было спокойно. Ты был спокойнее, а сейчас словно помешался на этой… Шерри.

– Ты просто ревнуешь, – расплываюсь в улыбке, стараясь разрядить напряжение.

– Не смешно, – недовольно ворчит Гвен, не разделяя моего легкомысленного настроя. – Я давно говорю, что тебе нужно найти постоянную хорошую девушку без проблем и сложностей.

– А чем плоха Шерил Рэмси? – с искусственной небрежностью осведомляюсь, подмигивая оглянувшейся девушке из пролетевшего мимо кабриолета.

– Ты специально дразнишь меня или говоришь серьезно? – кожей чувствую, как Гвендолен препарирует меня наживую острым дотошным взглядом.

– Серьезно, Гвен, – постукивая пальцами правой руки по рулю, левой подношу к губам сигарету и глубоко затягиваюсь. – Между нами есть какая-то связь. Она не такая, как все. У нас все серьезно, понимаешь?

– Что у тебя с рукой? – Гвендолен резко меняет тему, переключая спектр внимания на унылый пейзаж за окном. Блеклые осенние краски не способствуют оптимистическому настроению. Гвен не умеет расслабляться, слишком много думает и работает.

– Поранился, – пожав плечами, отвечаю на заданный вопрос.

– Как?

– Гвен, да какая разница?

– Разница есть, – настаивает сестра.

– Порезался в кабинете канцелярским ножом.

– Ты не был сегодня в офисе, Оливер.

– Гвен, я звонил тебе с офисного телефона, – осторожно оспариваю я, бросив на сестру вопросительный взгляд. Она странно себя ведет сегодня, задает какие-то нелепые вопросы.

– Я звонила тебе на твой сотовый. Ты трахаешься с ней. В этом все дело? – с откровенной агрессией бросает Гвен, оборачиваясь ко мне.

– Что? С кем? – у меня случается когнитивный диссонанс от отсутствия связи и какой-либо логики в услышанных словах. Резко крутанув руль, съезжаю на обочину. – Ты в своем уме, Гвен? – вырубив двигатель, всем корпусом разворачиваюсь к сестре.

– В своем, – с вызовом кивает она, прострелив меня свирепым взглядом. Я сто лет не видел ее в такой ярости. Неужели у несчастной, страдающей комплексом вины девочки прорезались зубки и характер? Этот феномен нужно срочно изучить и подавить, пока ситуация не вышла из-под контроля. – А вот ты вряд ли. Тебя тянет на ненормальных, Оли.

– Что в твоем понятии «ненормальные»? – уточняю сквозь зубы, прикладывая максимум усилий, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Иногда Гвен бывает чересчур грубой и прямолинейной, но я знаю, что внутри она совсем другая. Ее агрессивные эмоции – это способ защиты. Гвен паникует, когда чувствует опасность, и реагирует. Обычно я терпим к случающимся припадкам. Обычно, но…

– Психически нестабильные больные нимфоманки. Твоя последняя подружка была такой же, – с отвращением выплевывает Гвен. Сегодня она явно перегибает.

– Прекрати! – приказываю командным тоном, который всегда действует безотказно.

– Тогда ты тоже ходил с блаженной улыбкой, с ног до головы исполосованный когтями, – вырвав недокуренную сигарету из моих пальцев, Гвен швыряет ее в окно. В индиговых глазах пляшут адские огни, губы кривятся в злой усмешке.

– Поверь, я взрослая девочка и знаю, как выглядят следы безумной страсти, – поднимает руки вверх и несколько раз сгибает указательные и безымянные пальцы, изображая кавычки. – Это были не они. Скажи мне, ты мазохист, Оли? Или тебя заводят девушки с придурью? Или ты бьешь их, а они защищаются? Черт… – она нервно смеется, осознав, какую ересь только что сказала. – Боже, я скоро сама свихнусь, – закрыв лицо ладонями, измученно бормочет Гвен. – Это невозможно, Оливер. Нельзя жить в постоянном страхе. Я устала.

– И что ты предлагаешь? – участливо спрашиваю я, исподлобья наблюдая за расклеившейся сестрой. Она шумно втягивает воздух, запуская пальцы в растрепавшиеся волосы.

– Давай избавимся от них обоих, – произносит на выдохе.

– Не понял… – озадаченно смотрю на нее. Понял, но поверить не могу, что у Гвен язык повернулся ляпнуть подобное.

– От этой Шерри и Дилана, – бесстрастно уточняет сестра. – Он хотел ее. Пусть забирает.

– Ты же не серьезно, – недоверчиво тряхнув головой, я тщетно ищу на лице Гвендолен следы притворства и неискренности. Да что, черт побери, с ней такое?

– Однажды ты позволил ему, – негромко бормочет она, намеренно ударяя по самому больному месту.

– Заткнись! Закрой свой чертов рот, Гвен, – рычу по слогам, срываясь на крик. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, Гвендолен замечает, что довела меня до ручки, и кривит губы в саркастической улыбке.

– Или что? Натравишь на меня своего личного цербера? Или его кошку? Я должна описаться от страха?

Резкая вспышка концентрированной боли в середине ладони отрезвляет, и я успокаиваюсь так же внезапно, как вскипел. Не могу, не хочу и не умею злиться на Гвен. Она – мой единственный маяк в этом *бнутом мире.

– К слову о кошке, – невозмутимо возвращаюсь к разговору. – Ее нет в комнате Дилана.

– Херовый признак, – мрачно и как-то слишком спокойно отзывается Гвендолен. – В доме тоже нет?

– Нет, я не нашел, – отрицательно качаю головой. – Но она оцарапала Шерил позапрошлой ночью.

– Супер, – отвернувшись, Гвен круговыми движениями потирает виски, прикрывая глаза длинными ресницами.

– Что это еще значит? – озадаченно спрашиваю, включая зажигание и трогаясь с места.

– Это значит, что я согласна поговорить с мисс Рэмси. Но сначала мне нужно принять душ, привести себя в порядок и поменять гортензии в вазах. Нарежь мне свежих, пожалуйста, пока я буду в ванной. Кстати, ты помнишь, почему я выращиваю именно гортензии?

– Твои любимые цветы? – предполагаю с улыбкой, которая мгновенно гаснет, стоит задеть взглядом побледневшее лицо Гвен.

– Я сказал что-то не то? – искренне недоумеваю, вопросительно глядя на сестру.

– Следи за дорогой, Оливер, – бесцветным тоном просит Гвен и до самого дома не произносит больше ни слова.

Особняк встречает нас тишиной и темными окнами. Прислуга разъехалась, и внешнее освещение только подчеркивает сумрачную пустоту внутри. Kanehousgarden выглядит необитаемым, отталкивающим и одиноким, но я знаю, что это далеко не так. Старые дома не любят посторонних глаз, у них сварливый характер, с ними сложно договориться, услышать, почувствовать. Мне удалось.

– Ненавижу это место, – зябко поежившись, бормочет Гвен. Звонко цокая каблуками по тротуарному покрытию, она кутается в длинный кремовый тренч и с опаской поглядывает на окна, взирающие на нее с не меньшим подозрением. Дом не любит Гвен, но терпит ради меня. Подняв голову вверх, я вдыхаю влажный прелый запах увядающей природы. Ощущение безмятежного спокойствия растекается по телу, стирая горький осадок, оставшийся после ссоры с сестрой. Ветер треплет мои волосы, приветственно шелестит в верхушках деревьев, щедро посыпая дорожки сухой листвой. – Уверен, что Шерил не сбежала?

– Она здесь, – утверждаю с блуждающей улыбкой, поднимаясь на парадное крыльцо.

В холле помогаю Гвен снять верхнюю одежду, и мы вместе проходим в гостиную. Свет включается автоматически, оснащенный датчиками движения.

– Не забудь про гортензии, – направляясь к лестнице с резными перилами, напоминает Гвендолен. – Можешь погреть ужин, если справишься быстрее, чем я спущусь. И подумай насчет круглосуточного персонала.

– Ты же понимаешь, что это невозможно. Мы не можем себе позволить подобный риск.

– Ничего невозможного не существует, Оли. Все зависит от твоего желания, – небрежно махнув рукой, Гвен сворачивает в коридор, оставляя меня наедине с увядшими в вазах гортензиями.

За час я успеваю справиться и с цветами, и с ужином, аккуратно и почти профессионально расставляю приборы на три персоны в гостиной за круглым столом. Я с детства привык обслуживать себя сам и не вижу смысла менять либо упрощать отработанный распорядок. Закончив, собираюсь подняться за Шерил, но она сама появляется на лестнице. Почти одновременно с Гвен. Сестру я практически не замечаю, сконцентрировав максимум внимания на Шерри. Она снова в тех же юбке и блузке, в которых я увидел ее в библиотеке пару дней назад. Сложно поверить, что мы знакомы так мало времени. Слишком много всего произошло после ее появления, она оживила что-то во мне, открыла с новой незнакомой стороны. Рядом с ней все мои эмоции и чувства кажутся правильными, естественными, знакомыми.

Наверное, со стороны я выгляжу, как полный идиот, влюбленно глазеющий на симпатичную девушку. Светлые волосы распущены по плечам, на лице ни грамма косметики. Вцепившись пальцами в перила, Шерри спускается с медлительной осторожностью, избегая встречаться со мной взглядом. Я списываю данный факт на смущение после проведенной вместе ночи, но меня тревожит ее внешний вид. Она выглядит заспанной, растерянной, болезненно бледной.

– Все в порядке? – обеспокоенно спрашиваю я, галантно отодвигая для девушки стул. Шерри коротко кивает, так и не взглянув на меня. Нахмурившись, перевожу взгляд на ехидно ухмыляющуюся сестру, и та выразительно выгибает брови. «Я же говорила, что она ненормальная», кричит ее взгляд. Мы рассаживаемся по своим местам в напряженном неловком молчании. Никто не решается начать даже с дежурной фразы. Гвен невозмутимо приступает к ужину, Шерри рассеянно елозит вилкой по тарелке с салатом, я разливаю вино в высокие бокалы.

– Как прошел день, Шерил? Оливер сообщил, что сегодня ты осталась без работы, – сестра не выдерживает первой. Изящно покачивая в пальцах ножку бокала, она устремляет на нашу гостью вежливо-холодный взгляд.

– Да, так и есть, – отложив вилку, нейтральным тоном подтверждает Шерил. – Есть вопросы, которые я хочу обсудить до того, как продолжу редактуру рукописи.

– Вот как, – промокнув губы салфеткой, Гвендолен снисходительно улыбается. – Тебя не устраивают условия? Или может не нравится дом? Или имеют место сексуальные домогательства мистера Кейна? – с откровенным вызовом перечисляет сестра.

– Гвен, хватит, – резко перебиваю, с беспокойством наблюдая за Шерри.

– Нет, все перечисленное не имеет отношения к сути проблемы, – не дрогнув, невозмутимо отвечает она. – При заключении трудового контракта, вы скрыли от меня важную деталь.

– Какую же? – сухо уточняет Гвен, продолжая вести себя, как снобистая высокомерная сука.

– Одно из ваших изданий не так давно выпустило статью о Балтиморском маньяке. И практически сразу после этого мне поступило предложение о вакансии.

– Если быть точной, Шерил, то анкета соискателя была отправлена тебе задолго до выхода статьи.

– Неважно. Принимая меня на работу, вы отлично знали, что моя старшая сестра была последней жертвой Уолтера Хадсона, а я тот ребенок, которому посчастливилось выжить.

– И что это меняет? – холодно уточняет Гвен. – Шерил, давай представим на минутку, что во время собеседования я в лоб выдаю тебе: эй, детка, я в курсе, что ты пережила, соболезную твоей утрате. Считаешь, что это было бы тактично, уместно и корректно?

– Это было бы справедливо и честно, – уверенно озвучивает свою точку зрения Шерил. – Вы умолчали важную информацию и не предупредили, что содержание рукописи напрямую связано с событиями из моего прошлого.

– Ты читала рукопись первой, – бесстрастно напоминает Гвен.

– Да, но вы знали, о чем она, – настаивает Шерри. – Не могли не знать. Меня интересует мотив.

– Хочу напомнить, что ты подписала соглашение…

– Гвен, остановись, – подняв руку, призываю сестру к молчанию и поворачиваюсь к Шерри, оценивая ее моральную готовность к откровенному разговору. Она выжидающе и спокойно смотрит на меня, но в то же время словно вскользь. Несмотря на дежурную вежливую улыбку, я физически ощущаю исходящие от Шерил настороженность и недоверие. Какой бы ни была причина, я хочу это исправить. Мне необходимо абсолютное доверие Шерри, и она сама в моей жизни.

– Шерил, я отвечу на все твои вопросы и очень надеюсь на понимание и правильную трактовку моих слов. Я рассчитываю, что в конечном итоге мотив, о котором ты говоришь, станет нашим общим делом, – начинаю максимально осторожно.

– А я рассчитываю, что полученная информация не выйдет за пределы этого дома, – предусмотрительно вставляет Гвен стервозным тоном.

– Если вы сомневаетесь, готова подписать дополнительные соглашения, – деловито предлагает Шерил.

– Дополнительные меры не помешают, – одобряет Гвен встречное предложение.

– Не нужно, – непререкаемым твердым тоном завершаю бессмысленную дискуссию. – Мы доверяем тебе, Шерил.

– Спасибо, – слегка нахмурившись, отзывается девушка, скользнув по мне недоверчивым взглядом. Гвен несогласно фыркает, но с этой секунды ее мнение не учитывается.

– Самое главное, что ты должна знать… – уверенно начинаю я, но почти сразу запинаюсь, заблудившись в темном сумраке настороженных глаз мисс Рэмси. – Это не самая приятная правда для тебя, Шерри, но я хочу, чтобы ты не делала преждевременных выводов и дослушала меня до конца, – продолжаю ходить кругами, не решаясь приступить к главному. Очередное фырканье сестры приводит меня в чувство. Промочив пересохшее горло глотком вина, делаю вторую попытку. Точнее, выдаю главный козырь в лоб и без подготовки.

– Уолтер Хадсон был нашим отцом, – и снова замолкаю, но исключительно для того, чтобы дать Шерил время принять и осмыслить мои слова. Пока она приходит в себя, я внимательно наблюдаю за ответной реакцией. Она не отводит взгляд, не дрожит, не кричит и не плачет, но я успеваю заметить недоумение и шок, мелькнувшие в распахнутых глазах. Шерри мертвенно бледнеет, сминая в кулаке бумажную салфетку. Повернув голову, напряженно смотрит на Гвен, словно требуя у нее подтверждения. Словно ей недостаточно моего слова. Не знаю почему, но меня это дико задевает.

– Папочка-монстр испоганил жизнь не только вашей семье и близким других убитых девушек, но и своим детям тоже, – ожесточенно бросает Гвендолен. Уголки кривящихся губ предательски дрожат. За ее агрессией скрывается боль, и это очевидно не только мне. Уронив взгляд в свою нетронутую тарелку, Шерил оставляет услышанную реплику без ответа.

– Никто из нас не был готов к тому, что произошло, Шерри, – продолжаю я, тщательно подбирая слова. – Эта трагедия причинила огромную боль многим и нам тоже. Последствия ударили по обеим сторонам. Когда имя отца попало в прессу, наша семья подвергалась вполне ожидаемым нападениям со стороны близких жертв Балтиморского маньяка. Думаю, тебе не стоит объяснять, как ожесточает боль от столь ужасной потери. Гнев, поиск виноватых, жажда мести ради восстановления справедливости. Разбитые окна, сожженные автомобили, плевки в лицо моей матери и бесконечные угрозы. Мы все это прочувствовали на себе. Очень сложно и опасно оставаться в городе, где каждый житель считает своим общественным долгом высказать жене и детям убийцы все, что не успели ему. По этой причине, как только закончились взаимодействия с полицией, наша семья покинула Балтимор, – ненадолго прерываюсь, чтобы перевести дыхание и глотнуть еще немного вина для храбрости. Шерил по-прежнему, не поднимая головы, рассматривает узоры в тарелке, и догадаться хотя бы примерно, что она думает по поводу всего сказанного, практически невозможно.

– В тяжелой ситуации нас поддержал Дэниэл Кейн, дед по материнской линии, помог финансово, позволил взять его фамилию, устроил наш переезд в Нью-Йорк. Так же он использовал свои широкие связи, чтобы стереть из нашей биографии факт родства с Уолтером Хадсоном. Это позволило нам попытаться начать новую жизнь с чистого листа. Я представляю, как это выглядит со стороны… Вместо тысячи несчастий и кары небес за преступления отца мы получили в наследство многомиллионное состояние и возможность купаться в роскоши, не оглядываясь назад.

– Но этого не произошло, – глухим тоном вступает в диалог Гвен. – К сожалению, мы не можем стереть и перезаписать память, – добавляет она с горечью. Первоначальная злость и несогласие улеглись. Сейчас Гвендолен с трудом пытается скрыть мучительную боль, но отягощающее чувство все равно проскальзывает в потерянном, отрешенном взгляде, в застывших чертах лица и побледневших покровах кожи.

– Считаете, что мне повезло больше, чем вам? – резко вскинув голову, Шерил полоснула по нам с сестрой холодным пронизывающим взглядом.

– Как думаешь, что страшнее: быть жертвой монстра или его отродьем? – проигнорировав вопрос, Гвендолен задает свой.

– Это не соревнования за место главного пострадавшего, Гвен, – накрываю ладонь сестры успокаивающим сдерживающим жестом.

– Я все еще не понимаю, что вам нужно от меня? – Шерри требовательно смотрит мне в глаза.

– Ты, я, Гвендолен и семьи погибших девушек имеют право знать правду, – глубоким твердым голосом говорю я.

– Какую? – с ожесточенным изумлением спрашивает Шерри. – Правда в том, что Уолтер Хадсон был хладнокровным, кровожадным убийцей. И он бы продолжил свои зверства, если бы его не остановил пожар.

– С меня хватит, – истерически кричит Гвен, закрывая уши ладонями. – Я же говорила, что она не поймет, – опрокинув бокал, сестра вскакивает с места. Стул с грохотом падает на пол. Гвендолен трясет мелкой дрожью, в глазах горят слезы, лихорадочный взгляд устремлен на разливающееся по белой скатерти красное вино.

– Гвен, прошу тебя, успокойся, – поднявшись из-за стола, решительно обхватываю сестру за плечи и привлекаю к себе. Вцепившись в лацканы моего пиджака, она поднимает на меня болезненно-яростный взгляд.

– Я просила тебя оставить прошлое там, где ему и место. В гребаном аду, вместе с нашим ублюдочным отцом. Я умоляла тебя об этом, – с упреком хрипло шепчет Гвен. – Остановись, пожалуйста, Оливер. Отпусти его. Позволь всем нам жить, – отчаянная мольба в глазах сестры стальными тисками сжимает сердце.

– Не могу, Гвен, – ласково погладив ее по щеке, с искренним сожалением отвечаю я. Уткнувшись лицом в мое плечо, Гвен позволят рыданиям прорваться наружу. Она плачет горько, почти беззвучно, пока я успокаивающе глажу ее волосы, глядя поверх темноволосой головы в шокированное лицо Шерил Рэмси.

– Уолтера Хадсона остановил не пожар, – уверенно сообщаю я. – Он умер до того, как загорелся дом.

– Хадсон совершил самоубийство, – Шерри озвучивает официальную версию, но есть подлинная, и она должна быть в курсе.

– Ты не читала материалы дела? – озадаченно спрашиваю, продолжая укачивать в объятиях рыдающую сестру. – Тебя же допрашивали, задавали вопросы?

– Допрашивали, – соглашается Шерил. – В присутствии детского психолога. Напомню, что я была ребенком, пережившим ужас и страдающим посттравматической амнезией. Ради моего психического здоровья некоторые факты не озвучивались.

– А потом?

– Я состояла на учете пару лет, но память так и не восстановилась. Меня оставили в покое. Врачи и полицейские, а вот журналисты преследовали нашу семью еще очень долго. Так что ничего удивительного, что я не горела желанием копаться в подробностях закрытого дела и даже мысленно возвращаться к случившемуся. В отличие от вас, у нашей семьи не было возможности начать жизнь с нового листа. Уехать из города и страдать, купаясь в роскоши, – Шерил пренебрежительно ухмыляется, с праведным гневом глядя мне в глаза. – Поверь, Оливер, меня меньше всего волнуют поиски правды. Мне плевать, слышишь? – ее голос вибрирует от ярости. – Абсолютно плевать, как умер ублюдок, убивший мою сестру. Я совершенно не хочу вспоминать, что происходило в течение двух месяцев, что он продержал меня в своем чистилище, и как мне удалось оттуда выбраться. Я выжила, а он нет – вот все, что имеет значение. Для меня, по крайней мере. А если ты хочешь знать подробности и детали, то придумай их сам. У тебя это неплохо получается, но не смей упоминать мое имя в своей бездарной шизофренической писанине.

– Шерил, ты имеешь право на злость… – с пониманием говорю я, но меня грубо перебивают.

– Да, я имею права: гражданские, юридические и общественные. Я воспользуюсь каждым, если вы не отвалите от меня по-хорошему, – с леденящим спокойствием угрожает Шерри.

– Пусть уходит, – внезапно успокоившись, сипло шепчет Гвендолен. – Она ничего никому не расскажет. Я бы на ее месте вела себя так же. Это нечестно. Неправильно и жестоко. Я говорила, что так и будет, Оли.

– Садись, Гвен, – подняв брошенный на пол стул, заботливо усаживаю сестру на место. Ставлю перед ней чистый бокал, наливаю наполовину. – Выпей, это поможет успокоиться.

– Эй, голубки, я могу идти? – раздраженно уточняет Шерил, махнув рукой, чтобы привлечь внимание.

– Это еще не все. Дослушай до конца, а потом я сам отвезу тебя в Балтимор, – прошу я, готовый умолять, если придется.

– Не боишься столкнуться с чертовой дюжиной призраков?

– Бояться надо не призраков, Шерри. Люди гораздо страшнее.

– Не могу не согласиться, – усмехнувшись, девушка опустошает половину бокала разом и впивается в меня непроницаемым взглядом. – Так что там у тебя за новая порция откровений?

– Хочу вернуться к моменту пожара. Две минуты, Шерил, – уговариваю я, прочитав на ее лице четкое желание послать меня подальше. – Позволь объяснить, почему мне не дает покоя версия с самоубийством Хадсона. Вне всякого сомнения, мой отец был чудовищем и заслужил смерть. Но умирать он не собирался.

– Почему я должна это слушать? – снова злится Шерил.

– Потому что ты была там, – уверенно озвучиваю свою позицию. – Ты одна видела, что произошло. Я знаю, что ты не помнишь, – подчеркиваю, предугадывая бурную реакцию. – Просто послушай, – дождавшись короткого кивка, я продолжаю: – В посмертной экспертизе черным по белому написано, что Уолтер Хадсон умер от проникающего ранения в сердце, нанесенным острым колющим предметом, который так и не был обнаружен. Следствие предположило, что он мог убить себя сам. Удар в сердце – мгновенная смерть, самый быстрый и безболезненный способ убийства. И все так. Я бы согласился, но… ударов было семь. Три в живот, один в шею, два в грудь.

– Пять, – глухо бросает Шерри, отстраненно глядя перед собой.

– Семь, – повторяю я. – У него были выколоты глаза. Ты все еще думаешь, что он сам это сделал?

– Я ни о чем не думаю, Оливер, – Шерил упрямо качает головой, уходя в отрицание. – И думать не собираюсь.

– В доме находились четверо, – настойчиво продолжаю я. – Кларисса Хадсон, твоя сестра, ты и сам Уолтер. Кларисса была парализована, твоя сестра мертва…

– Не вижу ничего странного в том, что себя он убил с не менее изощренной жестокостью, чем своих жертв, – не дав мне договорить, произносит Шерри. – Да будет тебе известно, что садизм часто базируется на скрытом или явном мазохизме.

– До начала пожара ты находилась в доме, – утверждаю, не уклоняясь от темы. – На твоей одежде были обнаружены следы гари, а значит, ты застала момент убийства Уолтера.

– Самоубийства, – поправляет Шерри, не отводя взгляда. – Или ты намекаешь на то, что я убила Балтиморского убийцу? Маленькая девочка заколола психопата, с которым не смогли справиться взрослые и сильные девушки?

– Он намекает на то, что в доме был кто-то еще, не установленный следствием, – холодно вставляет Гвен. – Этот кто-то убил Уолтера, вытащил тебя и поджег дом.

– И у вас есть предположения, кто это мог быть? – Шерил переводит вопросительный потемневший взгляд на Гвендолен.

– Я точно знаю, кто это, Шерил, – твердо заявляю я. Вздрогнув, Шерри возвращает фокус внимания на меня, растерянно открывает рот, но из него не вылетает ни слова. Какое-то время мы пристально и сосредоточенно изучаем друг друга.

– Кто? – справившись с эмоциями, сдержанно уточняет Шерри.

– Его зовут Дилан.

– Дилан… – сипло повторяет Шерил, отводя взгляд в сторону. Что-то в выражении ее лица неуловимо меняется.

– Да, – киваю я и, сунув руки в карманы, отхожу к окну. – Дилан – наш с Гвен единокровный брат. Он родился на минуту раньше меня. Мы близнецы.

– Что он делал в особняке Клариссы Хадсон? – резонно спрашивает Шерри.

– Отец держал его там взаперти с самого рождения, – нервно сглотнув, упираюсь лбом в холодное стекло, наблюдая за кружащимися по саду листьями. – Мы ничего не знали о его существовании.

– Как… когда вы узнали? – запнувшись, спрашивает Шерил.

– Уже после трагедии. Он нашел нас сам.

– И это он автор рукописи? – делает вывод Шерри. Она проницательна. Даже слишком. Ни одного лишнего вопроса.

– Совершенно верно, – подтверждаю я.

– Почему тогда Дилан не здесь, не за столом?

– Есть основания полагать, что он участвовал в убийствах, помогал отцу избавляться от тел.

– Значит он в тюрьме?

– Нет.

– В психушке?

– Нет.

– Почему?

– Причин множество, Шерил, – вздохнув, уклончиво отвечаю я.

– Назови хотя бы одну.

– Он никому не причинит вреда. Я об этом позаботился.

– Ладно, допустим. У вас есть свидетель, способный рассказать о том, что случилось пятнадцать лет назад и как это произошло. Поболтайте с Диланом. Зачем нужна я? – очередной логичный вопрос, заданный трезвым ровным голосом, но почему меня не покидает ощущение, что Шерил слишком спокойна, последовательна и конструктивна? Я рассматриваю три варианта. Она мне не верит, находится в шоке или считает сумасшедшим.

– Дилан не хочет говорить с нами, – оборачиваясь, обращаю внимательный взгляд на сосредоточенное невозмутимое лицо мисс Рэмси. – Со мной и Гвен, – прищурившись, уточняю я.

– Полагаю, что со мной Дилан поговорить согласен? – звучит вопрос-утверждение. – Можем сделать это прямо сейчас?

– Нет. Я уже говорил, что он может быть опасен, – резко возражаю я, приближаясь к столу и занимая место рядом с Гвен.

– Так надень на него наручники. В чем проблема?

– Исключено, – категорично отвечаю, встречая пристальный тяжелый взгляд Шерил. – Но он согласен написать все, что там произошло, – проговариваю я, выдерживая зрительную атаку. – С условием, что ты прочтешь первой его признание.

Последняя фраза тонет в гулкой напряженной тишине. Не отрывая от меня задумчивого взгляда, Шерил Рэмси машинально комкает в ладони истерзанную салфетку.

– Хорошо, – наконец, произносит она, повергая меня в недоумение скоростью принятия решения. Я готовился к миллиону дополнительных вопросов и долгим уговорам.

– Хорошо? – переспрашиваю для достоверности.

– Я останусь. После такой истории мне уже самой интересно, что за грандиозную тайну хранит Дилан, – Шерри искусственно улыбается уголками губ. – Извините, но у меня дико разболелась голова, и напрочь пропал аппетит. Вернусь к себе, отдохну, а завтра буду готова продолжить работу над рукописью, – с этими словами она резко встает.

– Я пойду, – вслед за Шерри поднимается Гвен.

Глава 15

ШЕРРИ

– Подожди минутку, надо поговорить, – я перехватываю Гвендолен Кейн в коридоре, остановив ее за локоть.

– Не здесь же! – скинув мои пальцы, Гвен оглядывается в сторону лестницы. – Иди за мной, – командует она, убедившись, что Оливер остался внизу.

Не переговариваясь, мы быстро добираемся до хозяйской спальни. Гвен открывает дверь ключ-картой (странно, от кого бы ей прятаться в собственном доме) и первой пропускает меня. После запирает замок изнутри.

– Говори, – холодно бросает Гвен, проходит к кровати. С усталым вздохом опустившись на покрывало, сбрасывает неудобные красивые туфли. Я присаживаюсь на стул с резными ножками возле туалетного столика, заставленным многочисленной косметикой.

– Давно ты знаешь? – без долгих вступлений напрямик спрашиваю я. Гвен поднимает на меня изучающий, внимательный взгляд. Какое-то время молчит, прочитывая что-то в своей голове. Но сомнения нет, она поняла, о чем именно я спрашиваю.

– Давно, – растирая лодыжки, негромко отзывается мисс Кейн. – Озвученные Оливером сроки совпадают с действительностью, – снова замолкает, рассматривая меня с каким-то новым неуловимым выражением. – Как ты поняла?

– Более бредовой версии я в жизни не слышала, – фальшиво улыбаясь, отвечаю на вопрос. – Он болен, Гвен, ему нужна помощь.

– Оливер помогает себе сам, – поджав губы, оспаривает Гвендолен. – И пока этот способ действует, я не собираюсь ему мешать.

– Ты не боишься?

– А должна? – надменно ухмыляется Гвен. – Он мой брат. Мне нечего бояться. В отличие от тебя.

– Что ты хочешь сказать? – настороженно уточняю я.

– У Оливера была девушка несколько лет назад. Не очередная однодневка, он по-настоящему влюбился, собирался жениться, купил квартиру, думал, что сможет там быть счастливым. Дилана подобный расклад не устроил.

– Дилана не существует, – напоминаю я, прилагая немало усилий, чтобы не реагировать на заносчивую манеру общения мисс Кейн. С самой первой минуты знакомства я почувствовала, что Гвен меня не выносит. Сейчас ее антипатия переросла в ненависть, истоки которой мне, увы, неизвестны.

– Для тебя, – усмехнувшись, кивает Гвен. – А для Оливера Дилан более чем реален.

– Что произошло? С девушкой? – я возвращаюсь к волнующему меня вопросу.

– Она исчезла из его жизни. Испарилась, – разводит руками Гвен без тени тревоги или сожаления.

– Так не бывает, – возражаю я. – Люди не исчезают без следа.

– Поговори об этом с Диланом. Можешь заодно спросить, как умерла наша мать… Боже, да не надо делать такое удивленное лицо, Шерри, – Гвен смеется, заметив мое изумление. – Я же не идиотка. Ты нашла Дилана. Я права?

– Оливер оставил мне ключ, – растерянно бормочу я.

– Думаешь? – скептически уточняет Гвен. – Ключ всегда один и хранится в месте, о котором знаем только я и Оли. Прямо сейчас он находится там. Но иногда… появляется второй, и кто-то обязательно умирает. Или исчезает, – она небрежно пожимает плечами.

– Ты пытаешься напугать меня?

– Нет, хочу, чтобы ты уехала.

– Я могу обратиться в полицию.

– И кто тебе поверит? Напугала, – закатывает глаза мисс Кейн. – Не забывай о подписанном соглашении. Сумма штрафа за распространение конфиденциальной информации в несколько раз превышает стоимость вашего сарая в Балтиморе.

– Скажи, почему ты такая сука, Гвен? – без обиняков спрашиваю я.

– Потому что люблю своего брата и буду защищать его, – с вызывающей искренностью отвечает она. – Ты жертва, Шерил, а ему нужна та, которая заставит Дилана заткнуться и свалить из нашей жизни.

Гвен – высокомерная избалованная братом стерва, но несмотря на то, что ее слова меня сильно задели, я не чувствую обиды, только жалость и сочувствие.

– Гвен, этого не случится, – с горькой улыбкой утверждаю я. – Дилан намного сильнее и опаснее, чем ты думаешь. Скорее он способен заставить свалить Оливера.

– Нет, – неуверенно тряхнула головой Гвендолен. – Этого не произойдет.

– Дилан сделает это, как только убедит Оливера в том, что его мир нереален. Моя мама… она сделала то же самое, чтобы облегчить боль от потери старшей дочери. Она поверила, что все, что ее окружает, ненастоящее, и осталась с ней, с Руби. Мама не видит меня, не помнит моего имени. Я для нее не существую, Гвен. И если ты действительно любишь Оливера, то сделаешь все, чтобы помочь. Ему необходима помощь профессионалов и правильно подобранное лечение.

– Пока ты не появилась, мой брат не нуждался в помощи, – упрямо говорит Гвен. – Он справлялся. Сам.

Я не вижу смысла продолжать дискуссию или бессмысленный спор. Не знаю, как назвать состоявшийся разговор между мной и Гвендолен Кейн. Она не видит очевидных вещей и даже не задумывается об их истоках. Я могла бы… попробовать, попытаться объяснить, но она не готова, не станет слушать. Гвен ошибается, полагая, что находится в безопасности, хотя я не верю в историю с исчезнувшей девушкой. Гвендолен погрязла в фантазиях брата, но она преследует вполне определенную цель, рассказывая мне их общие байки. По большому счету напыщенная стерва права. Мне надо уезжать. Надо… Но я не могу. Я должна разобраться, понять.

– Доброй ночи, Гвен, – прощаюсь я и торопливо выхожу из комнаты. Закрываю за собой дверь и застываю от неожиданности, заметив небрежно привалившегося к противоположной стене Оливера Кейна, сверлящего меня пристальным, изучающим взглядом. Он избавился от пиджака и сейчас стоит передо мной, скрестив руки на груди, слегка лохматый, в рубашке цвета индиго, повторяющей рельеф крепких мышц, и черных брюках, идеально сидящих на длинных мускулистых ногах и… улыбается так, что захватывает дух. Странно, но теперь, когда я знаю о его безумии, он кажется мне еще привлекательнее… Словно его красота является своего рода компенсацией за душевный недуг. Меня не пугает и не отталкивает то, что Оливер – родной сын монстра, исковеркавшего множество жизней. Напротив, я чувствую некую близость, схожесть в нашей общей агонии.

Мне хорошо знакомо чувство вины и беспомощности, когда хочешь, но не можешь ничего изменить. Я бы поменялась местами с Руби, умерла за нее, если бы это сделало маму здоровой, я бы убедила Руби остаться дома, если бы могла отмотать время назад… Я бы проткнула шины, если бы она не согласилась. Я бы много чего могла сделать, но у меня нет второго шанса.

Я знаю, теперь знаю, как появилась темная комната на чердаке и мрачно-загадочный узник. Это наказание. Оливер сам себя приговорил, сам создал тюрьму, сам назначил надзирателя, постепенно наделяя его демоническими чертами.

Я бы помог маленькой девочке выжить, если бы оказался рядом.

Я бы остановил монстра, сжег его логово и вынес ее на руках.

Разумеется, его никогда не было и не могло быть в доме Хадсона. Оливер все это придумал, чтобы справиться с разрушительным чувством вины. Зверства отца давят на его плечи, заставляя испытывать стыд, страх, ярость, гнев… Ответственность. Ему нужна не я, а прощение… освобождение.

Ты вернулась, чтобы выпустить меня, Шерри.

– О чем разговаривали? – с наигранной небрежностью спрашивает Оливер, вырывая меня из почти сформировавшейся мысленной схемы. Белых пятен еще слишком много, чтобы составить целостную картину, я и не уверена, что хочу заполнять их, не вижу в этом смысла. Я не психолог, не спаситель, а как правильно выразилась Гвен Кейн, жертва. Выжившая жертва.

– Ни о чем, – неопределенно передергиваю плечами. – Так, женская болтовня. Ничего интересного.

– Ты не передумала остаться? – шагнув ко мне, Оливер скользит по моему лицу задумчивым взглядом, задерживаясь на губах дольше, чем следует.

– А должна? – невольно отступив назад, вжимаюсь лопатками в стену. Сердце тревожно екает и неумолимо ускоряется. Прошедшая ночь теперь кажется далеким сном. Все-таки я дико невезучая. После стольких месяцев воздержания переспать с психом надо еще умудриться. А самое нелепое в том, что я догадывалась, чувствовала, что с этим парнем что-то не так. Иногда надо прислушиваться к тревожным звоночкам, а не идти на поводу у инстинкта размножения.

– Тебе ничего не угрожает, Шерри. Я позабочусь о твоей безопасности, – убедительным тоном обещает Оливер, приближаясь вплотную. Его тело, горячее и жесткое, вжимается в мое, слабое и безвольное. Сдавленно пискнув, я запрокидываю голову, больно ударяясь затылком. – Ты никогда не пожалеешь, что осталась, – низкий голос проникает в мое затуманенное сознание, вызывая горькую улыбку. Смело и самонадеянно, но Оливер верит, что контролирует ситуацию. Я, например, точно уверена, что ни хрена не контролирую. Ни свое тело, ни мысли, ни разыгравшееся либидо. По ходу мы на равных, Оли.

Его ладони упираются в стену, заключая меня в капкан стальных мышц. Он пахнет дождем, океаном и безумием. Опасный опьяняющий коктейль. Я должна бежать от него, биться в истерике, дрожать от ужаса, но продолжаю смотреть в разгорающиеся гиацинтовые глаза, испытывая чувство близкое к темному восхищению, запретному любованию, нездоровой жажде. Это чертовски странно, необъяснимо и жутко. Это до жути неправильно. Я схожу с ума точно так же, как прошлой ночью, переступаю черту. Безумие заразно… знаю, но впервые так греховно-сексуально. Выдернув рубашку из-под ремня, я забираюсь под нее ладонями, чтобы жадно скользить по пылающей коже, окаменевшим от напряжения мышцам и натянутым жгутам вен. Я пью его голодное тяжелое дыхание, погружаясь в потемневшие раскаленные ультрамарины, по собственной воле тону в чернильной космической мгле широких зрачков.

– Ты самая смелая женщина из всех женщин, что я знал, – хрипло шепчет Оливер, дотрагиваясь до моей щеки невесомым, осторожным касанием. – Я думал, ты возненавидишь меня.

– Вы должны были сразу мне сказать, – облизав пересохшие губы, взволнованно бормочу я. – Ты должен был.

Он туманно улыбается, убирая выбившийся локон мне за ухо, большим пальцем поглаживая пульсирующую сонную артерию.

– Ты бы сбежала, Шерри.

ОЛИВЕР

– А теперь слишком поздно. Я не отпущу тебя, – обещаю, наклоняясь к приоткрытым губам, и все причины, которые привели Шерил, становятся неважными, кроме только что принятого решения. Она принадлежит мне с этой минуты, и если понадобится… ради нее я сделаю то, что не решался долгие годы, сопротивляясь мольбам сестры и голосу разума.

– Это угроза? – моргнув, выдыхает Шерри. Ее дрожащее тело безотчетно и нетерпеливо льнет к моему, пробуждается, наливаясь обжигающим желанием. – Я не могу, – отчаянно шепчет она, чувствуя горячее прикосновение губ на своей шее. Языком я ловлю ее бешеный пульс, считывая совершенно иной ответ.

– Ты только что сказала «да», – лизнув уголок ее губ, я целую теплый податливый рот, пропуская сквозь себя беспомощный стон. Тонкие пальцы зарываются в мои волосы, несильно оттягивают назад. В расплавленных карамельных глазах застывает выражение, близкое к боли.

– Не могу, Оливер, – задыхаясь, повторяет она, но я отказываюсь верить отчаянной мольбе дрожащего голоса, жадно покрывая поцелуями ее шею, спускаясь ниже, расстегивая ряд маленьких пуговиц на блузке. Дергаю вниз кружевные чашечки бюстгальтера, приподнимая ладонями упругие налившиеся груди. Склонив голову, неторопливо очерчиваю по кругу твердый бутон, проделывая пальцами то же самое со вторым, несильно прикусываю зубами и снова слышу шумный вдох, преходящий в сдавленный стон. Скользнув рукой вниз, ласково веду пальцами по стройному бедру, медленно, чтобы ненароком не спугнуть, поднимаю подол узкой юбки, пока та не оказывается на уровне ягодиц.

– Господи… хватит… Гвен, она услышит, – царапнув острыми коготками мои плечи, едва различимо бормочет Шерил, вспомнив, что мы все еще находимся в коридоре, в полуметре от двери в спальню моей сестры, которая в любой момент может открыться.

– Она не посмеет выйти, Шерри, – обещаю я, задрав юбку Шерри до талии, и опускаюсь на колени. Моя рубашка уже несколько минут валяется на полу, а женские трусики насквозь мокрые. Подняв голову, я смотрю в распаленное розовое лицо Шерил, в ее ошалелые почерневшие глаза. Она самое сексуальное и чувственное создание, нереально прекрасное в своем откровенном желании. Волосы в беспорядке рассыпаны по плечам, блузка небрежно распахнута на груди, над стянутым до пояса бюстгальтером бурно вздымается красивая грудь с призывно торчащими сосками.

Властно сжимаю перемотанной рукой тугое полушарие и, не отпуская отчаянно-голодного взгляда Шерри, кружащими движениями потираю сосок шершавой поверхностью большого пальца. Она всхлипывает, кусая губы, прогибается навстречу ласке, непроизвольно сжимая стройные бедра. Я оглаживаю их свободной рукой, приручая, настраивая, испытывая. С мучительной неторопливой нежностью, не думая о собственном возбуждении, до предела натянувшем ширинку брюк.

Это наивысшая стадия удовольствия, наблюдать, как бархатная разгоряченная кожа Шерил покрывается мурашками, как она вздрагивает от каждой ласки, как глотает рвущиеся из груди стоны, как отчаянно сопротивляется своим желаниям.

Ее неотточенная бурным опытом выдержка трещит по швам, когда мои пальцы переключаются на внутреннюю часть бедра, плавно вырисовывая невидимые глазу узоры, вскользь задевая край трусиков, невесомо касаются влажного пятна по центру и сдвигаются выше, надавливая, растирая, пока приглушенные стоны не превращаются в умоляющие поскуливания. Я успокаивающе целую низ плоского живота, поглаживая губами полоску кожи над резинкой трусиков.

– Не спеши, милая, – эта изощренная пытка не только для Шерил. Это общая агония. Густой и пряный аромат женского возбуждения усиливается, вызывая очередной болезненный приток крови к окаменевшему в брюках органу. Минута промедления, и мы взорвемся до того, как дойдет до непосредственного процесса, а я слишком сильно хочу кончить, находясь глубоко внутри ее страстного тела. Оттянув пальцами край кружевной ткани, ритмично надавливаю на влажную разбухшую горошину и слышу первый полноценный стон. Он переходит в задушенный крик, когда пальцы заменяет мой жадный рот. Шерил широко раскрывает бедра, доверяя свою горящую плоть под удары моего языка, атакующего разбухший узелок. Густой сок на моих губах слаще карамели, я слизываю его и скользящим движением погружаюсь в тугую горячую промежность. Шерил содрогается всем телом, зажимая рот ладонью, хаотично насаживаясь на мой язык. Абсолютно бесстыдная в своем стремлении добраться до края. Невыносимо-прекрасная, сладко-жгучая и порочно-невинная.

– Нет, продолжай, – отчаянно бормочет Шерил, когда я останавливаюсь в секундах от желаемого взрыва. Отстраняюсь и встаю с колен, чтобы расстегнуть брюки и натянуть защиту.

– Тихо, милая, – шепотом успокаиваю я, разворачивая девушку спиной. Подняв подол юбки повыше, свободной рукой стаскиваю мокрые трусики до колен, сминаю ладонями упругие ягодицы, приподнимая и подстраивая под себя. Ее не нужно просить, Шерил тонко чувствует мои желания, сейчас они полностью совпадают с ее. Послушно расставив ноги, она упирается ладонями в стену и хрипло стонет, когда я вжимаюсь твердой эрекцией в нежную плоть. Бережно глажу дрожащие бедра, прежде чем впиться в них пальцами и глубоко вонзиться в скользкое узкое лоно. Замираю на долю секунды, чтобы справиться с мощной волной взрывного наслаждения, грозящего преждевременной потерей контроля.

– Давай же, – сипло шепчет Шерил, нетерпеливо двигая ягодицами. Хрипло рассмеявшись, зарываюсь лицом во влажные локоны на ее затылке, вдыхая их неповторимый медово-карамельный аромат, и даю то, что нужно нам обоим. Стирается все, что удерживало границы: смущение, сомнение, неподходящее место, осуждающе молчащие стены, стыдливо мерцающий полумрак. Остаемся только мы, задыхающиеся от страсти, только мощные сокрушительные толчки, порочные шлепки тел и разгоряченные несдержанные стоны, только безумный ослепляющий взрыв один на двоих и невыносимо яркое удовольствие, растекающееся по венам – тоже одно на двоих.

Никогда еще ночь не казалась мне такой темной, как сегодня. Безмолвно-спокойной и в то же время оглушительно-гулкой. С кровати я могу видеть уголок безлунного иссиня-черного неба, спрятавшим мерцающие звезды в плотной пепельной мгле. Шерил ворочается у меня под боком, жалуясь, что ей душно в моих объятиях, а потом виновато объясняет, что привыкла спать одна. Переворачивается на спину и тоже встревоженно смотрит в окно. Мне кажется, я догадываюсь, что ее беспокоит. Эта ночь недостаточно черна для Шерил Рэмси, и мысленно она считает оставшиеся часы до рассвета.

В моей спальне нет и никогда не было штор. Я люблю свет в отличие от своего чокнутого брата… и Шерри. Наверное, поэтому выбрал спальню с двумя широкими окнами, а вовсе не из-за того, что она находится как раз напротив толстой стальной двери. Некоторые люди одержимы тем, чего они больше всего боятся. Но это не обо мне. Самый главный мой страх – потерять тех, кто мне дорог. Список не велик, но недавно он пополнился еще одним именем. Повернув голову, смотрю на напряженный профиль Шерил Рэмси, ощущая, как в груди рождается солнце. Она вряд ли поймет, если я попробую объяснить, что это значит. Ее безмятежный покой охраняют черные драконы, и пока она не готова с ними расстаться. А я никогда не буду готов расстаться с ней. Я не допущу ошибки, совершенной однажды. Шерил будет только моей.

Протянув руку, я ласково провожу тыльной стороной пальцев по обнаженному предплечью девушки, с легкой улыбкой наблюдая, как вздрагивают длинные густые ресницы. Темный взгляд кофейных глаз застывает на моем лице.

– Миллион за твои мысли, – обхватив ее подбородок, всматриваюсь в манящие колодцы.

– Я думаю о том, почему ты один, – неожиданно произносит Шерил. Я ожидал чего угодно, но точно не этого. – Красивый, сексуальный, богатый и один?

– Один? – переспрашиваю с озадаченным видом. – Я не один. Ты со мной, Шерри.

– А до меня?

– Тебе зачитать список? Ты уверена, что хочешь знать каждое имя?

– Я имею в виду какую-то особенную девушку. С которой тебе хотелось большего. Дом, дети, семья. Ну, ты понимаешь…

– Нет, не понимаю, – нахмурившись, я потираю переносицу и, перевернувшись на спину, устремляю взгляд в потолок. – Я же не спрашиваю, был ли в твоей жизни особенный парень. И ты не должна.

– А если мне интересно, Оливер? Может, я хочу знать, что ты настроен ко мне серьезно, и я не исчезну из твоей жизни как закончу чертову рукопись. Или надоем еще раньше.

– Этого не случится, – улыбнувшись, я снова оборачиваюсь к Шерил, заключая девушку в объятия. – Ты не можешь мне надоесть, – склонив голову, нежно касаюсь алых губ.

– Почему ты так в этом уверен? – настаивает Шерил, уклонившись от поцелуя.

– Любимый человек надоесть не может, Шерри.

– Я твой любимый человек?

– Да, а ты против?

– Мы и недели не знакомы, Оливер, – хмуро произносит Шерри, и мне абсолютно не нравится ее реакция. – Не слишком ли ты спешишь?

– Не думай об этом так, – мягко уговариваю, дотронувшись ладонью до ее щеки. – Если тебе нужно больше времени, чтобы полюбить меня, я подожду, – она замирает, растерянно с проблеском недоверия глядя мне в глаза. – У нас впереди вечность, мисс Рэмси, – выражение лица напротив становится ошеломленным, и я смеюсь, опрокидываю трусливую девчонку на спину. – Но начнем любить друг друга прямо сейчас, – накрываю обнаженное тело своим, шепчу в теплые губы и бесконечно долго целую, пока все глупые мысли и лишние вопросы не вылетают из хорошенькой головы.

– Самое главное не пропустить рассвет, – шепчу в аккуратное ушко, вытягивая ее руки над головой и прижимая запястья к подушке.

– А что на рассвете? – с опозданием почти на минуту, дрогнувшим голосом уточняет Шерил.

– Сгорим, наверное, – отвечаю, неопределенно пожав плечами. Встаю на колени между ее разведенными ногами, чтобы натянуть очередной презерватив. – Если верить фильмам ужасов, – дополняю, заметив неподдельный испуг в распахнутых глазах, – дневной свет в обмен на вечность и все такое…

Глава 16

ШЕРРИ

Первые секунды своего пробуждения я полностью дезориентирована. Слеповато щурю глаза, высунув нос из-под теплого уютного одеяла. Яркий солнечный свет золотистым потоком льется через большие окна, не оставляя ни одного темного угла в просторной спальне. Чужой и абсолютно мужской спальне, идеально убранной, не считая смятой постели, в которой я лежу совершенно голая с бесстыдно ноющими мышцами в местах, не оставляющих полета фантазии. Кто-то опять всю ночь раздвигал ноги, очень активно и оглушительно громко. Ошибиться невозможно, запахом секса пропитано все вокруг, а тело до сих пор болезненно чувствительно. Раздраженные соски твердеют от соприкосновения с прохладным воздухом, между ног саднит и пульсирует, когда я касаюсь себя там. Низ живота напрягается в ответ на порочное движение пальцев. Фу, Шерри, ты очень плохая, испорченная девочка.

Пытаюсь вызвать волну стыда или смущения, но ничего не выходит. Зажмурив глаза, я раздвигаю ноги, повторяя пальцами все то, что делал со мной языком и губами Оливер прошлым вечером. Боже… я позволила ему поиметь меня прямо у двери его стервозной сестры, испытывая при этом нездоровое удовольствие. Может, я конченая извращенка, но такого оргазма у меня точно никогда не было. И мне абсолютно плевать, что подумает обо мне Гвендолен Кейн.

Мысленно перематываю время вперед, вспоминая, сколько раз на этой самой кровати… Хватит, Шерри, остановись. Черт, кажется, Оливер говорил мне что-то похожее уже под утро. Надеюсь, после этой ночи он не сойдет с ума окончательно. Это ни в коей мере не смешно и ни грамма не забавно.

Это страшно! Кажется, я подсела на секс с психом, что говорит только о наличии проблем у меня самой, но с проблемами я разберусь позже… Освобождение короткой вспышкой проходит по телу, и я закусываю губы, чтобы не закричать.

Потом я пару минут валяюсь поперек кровати, слепым взглядом уставившись в потолок. Почему-то отсутствие Оливера в постели меня нисколько не беспокоит, не удивляет и кажется совершенно естественным. Просто потому что я догадываюсь, где он может быть, и точно знаю, что найду его там, если решу оторвать, наконец, задницу от кровати. Было бы неплохо еще помыться, позавтракать и позвонить в больницу.

Лениво потянувшись, бросаю взгляд в окно, пытаясь определить который час. Около полудня – это точно. А погода сегодня отличная, обязательно надо прогуляться, пока небо снова не заволокло тучами.

От построения мысленных планов меня отвлекает знакомый рингтон телефона. Перекатившись на другую половину кровати, хватаю с тумбочки вибрирующий мобильник. Мой, ну надо же. Точно помню, что оставила его вчера в своей спальне.

– Да, – отвечаю, успев прочитать высветившееся «Оливер Кейн» на экране. Интересно, а у Дилана есть телефон? Хотя зачем он ему? Звонить самому себе – это за гранью даже для опытного шизофреника.

– Ты смеешься? – после секундного молчания сексуально-низким голосом спрашивает Кейн. – Хорошее настроение, Шерри?

– Неплохое, – смущенно признаюсь я. Пригладив растрепавшиеся волосы, сажусь, прислоняясь спиной к изголовью, скромно прикрываю колени одеялом. – Спасибо, что принес мой телефон.

– Я сделал это больше для себя. Знал, что ты проваляешься до обеда и доберешься до него не сразу, – искрящимся от улыбки голосом отвечает Оли.

– Ты хотел сказать мне что-то важное? – хитро уточняю я.

– Очень, – он хрипло смеется, снова будоража мое ненасытное тело. – Хотел спросить, что ты делала, когда проснулась, Шерри?

Что? Как он… Мое лицо мгновенно вспыхивает, и я машинально оглядываюсь по сторонам.

– У тебя камеры в комнате, – спрашиваю едва слышно, продолжая шарить взглядом по каждому углу спальни.

– Нет, но твой вопрос и интонация навели меня на мысль, что ты… думала обо мне. Да, Шерри? – чувственные вкрадчивые нотки в голосе вызывают бунт мурашек на горящей коже. Я что-то невнятное мычу в трубку. – Тебе понравилось? Хочешь, я приеду, и мы повторим вместе?

– А ты разве не дома? – ляпаю я, прежде чем успеваю подумать. Черт, ну ты идиотка. Так он и сказал тебе: Да. Детка, подмойся и загляни на чердак, поиграем в ролевые игры.

– Если бы я был дома, то вряд ли стал звонить, – очень искренне сожалеет Оливер. – Мы бы нашли чем заняться помимо разговоров, – и снова вздох, полный разочарования. – Но, увы, у меня через сорок минут встреча, которую никак нельзя пропустить.

– Важный партнер? – уточняю из вежливого любопытства.

– Нет, новый автор. Давно пытаемся переманить его из другого издательства, и, кажется, на этот раз все удастся, – деловитым тоном сообщает Оливер. Удивительно, как правдоподобно у него получается сочинять. А ведь даже не соврал. Действительно автор, действительно новый. И рукопись есть. Сорок минут, значит. Отлично. Время есть…

– А мне когда ждать новый материал для обработки? – придаю голосу серьезность, хотя так и тянет нервно хихикнуть.

– Давай прервемся на пару дней, а дальше решим, – после недолгой заминки отвечает Оливер.

– Что-то произошло… – сбиваюсь, кашляю и продолжаю. – С автором, то есть с Диланом возникли сложности?

– Нет, небольшое недопонимание.

– Ладно, – прикусив язык, чтобы не ляпнуть лишнего, киваю я. – Значит, буду бездельничать.

– Не забудь позавтракать. Я распорядился, чтобы повар приготовил тебе омлет с ветчиной и овощами. Ты очень мало ешь.

– А ты замечаешь, сколько я ем? – удивляюсь и прижимаю ладонь к заурчавшему животу. Как он интересно распорядился, если никто из прислуги не говорит по-английски?

– Я замечаю все, что касается тебя, Шерил, – понизив голос, низким тембром проговаривает Кейн, заставляя меня беспокойно ерзать. На заднем фоне раздается шум, похожий на хлопок двери. – Извини, милая, я позвоню тебе позже, – прощается он. Прежде чем в трубке раздаются гудки, я успеваю отчетливо услышать раздраженный женский голос и стремительный цокот каблуков о твердую поверхность. И то, и другое, без сомнения, принадлежит Гвендолен Кейн.

Он что, действительно в офисе? И почему, черт побери, мне так некомфортно от его ласково-интимного «милая».

Оставляю последние мысленные ребусы, благоразумно решив не тратить и без того измученные извилины на бессмысленный поиск ответов, а заняться чем-нибудь приятным. И начну, например, с горячего душа и желательно в своей комнате.

Спускаясь спустя некоторое время на кухню, я надеюсь заставить неуловимого повара, но настенные часы показывают час дня, а на столе меня ждет обещанный все еще теплый омлет, который предстоит съесть в одиночестве. Я не расстроена, разве что самую малость.

На протяжении нескольких лет каждое утро я готовила завтраки на две персоны: для себя и мамы. Она сидела напротив и ела все, что оказывалось в ее в тарелке, до последней крошки, потом мы пили кофе, пока я рассказывала, что у меня запланировано на день. При желании можно легко представить, что она сейчас здесь, рядом со мной. Я даже могу говорить с ней, делиться секретами, о которых скромные дочери молчат… ничего ровным счетом не изменится. Мама не ответит. Она не произнесет ни слова и будет смотреть в окно, выходящее на заросшую лужайку миссис Блум.

– Мэри жаловалась на днях, что ее триммер сломался, – скажет мама, поставив пустую чашку. Затем поднимется из-за стола и, не отрывая взгляд от злосчастной лужайки, составит тарелки в раковину и примется тщательно мыть. – Руби, как думаешь, будет удобно, если Бен поможет Мэри с газоном? – спросит знакомым до оскомины тоном, аккуратно вытирая посуду полотенцем.

– Миссис Блум будет рада помощи, – произнесу отрепетированную десятки раз реплику.

– Тогда забеги к ней перед занятиями, передай, что Бен зайдет в субботу. И не забудь сосиски для Сэма.

– Хорошо, мам, – каждое гребаное утро отвечаю я, глотая безмолвные слезы.

Нет, я не хочу представлять. Не хочу притворяться, что скучаю, и лгать себе, что мне не хватает этих завтраков в компании с отрешенным манекеном, отдаленно напоминающим мою мать.

Есть особая прелесть в настоящем, реальном одиночестве. Оно не причиняет боль и не несет разочарования, не отбирает надежду. Каждое утро… Каждое утро я жду, что мама изменит сценарий, хотя бы одну чертову фразу, или просто посмотрит на меня и увидит. Меня увидит. Меня.

Хватит, Шерри. Прекрати. Схватив пульт, включаю небольшую плазму и продолжаю есть, невидящим взглядом наблюдая за происходящим на экране. Я смотрю в телевизор так же, как мама – на газон миссис Блум. Мне вдруг становится дико страшно от возникшей ассоциации. Кусок омлета застревает в горле, и я запиваю его остывшим кофе. Составляю посуду в раковину и мою… тщательно вытираю, прежде чем убрать на место.

– Аномальное для начала ноября тепло задержится в Нью-Йорке еще на три дня, – радостно декламирует диктор погоды. – Нас ждет активное солнце при минимальной вероятности осадков. Отличное время для прогулок и загородных пикников. Если вы еще не знаете, где провести выходные, то мы предл… – одно нажатие кнопки, и улыбающаяся рафинированная физиономия исчезает с экрана.

Терпеть не могу рекламу, но в одном слащавый диктор прав – прогуляться и проветрить мозги не помешает.

Я выхожу из дома в тонком шелковом платье и удобных, но порядком изношенных кожаных сандалиях с кручеными ремешками, мягко обвивающими ступни. В первые секунды настороженно замираю, ожидая холодных порывов ветра, но ведущий выпуска погоды не обманул. Промозглая унылая осень на время отступила, позволив солнечным лучам поджарить дождевые тучи, не оставив от них даже белесых прозрачных облаков. Улыбнувшись насыщенной синеве неба, я смело шагаю по вымощенным плиткой дорожкам, петляя между старыми яблонями. Удивительно, как все, что пару дней назад пугало и заставляло замирать сердце от страха, сегодня без следа растворилось в золотистых лучах солнца. Окна дома улыбаются мне вслед и больше не сверлят спину тяжелым ледяным взглядом. Безветренный сад дремлет в умиротворяющем безмолвии, воздух пропитан теплом и горьковато-пряным запахом истлевших листьев и забродивших неубранных яблок. Задержавшись возле фонтанчика с ангелом, я какое-то время слушаю веселое журчание льющейся воды, рассеянно размышляя о том, что сверкающая между голыми ветками паутина напоминает тончайшее ажурное кружево, сотканное серебряной нитью.

Не знаю, что произошло… Может, все дело в солнечном свете, но я чувствую, что изменения необратимы. Это место, осенний сад, загадочный мрачный дом с его миллионом секретов признали меня, приняли под свою защиту, заслонив высоким забором, как щитом от…

– Доктор Гилбер, – не успев закончить мысль, быстро говорю я, дозвонившись, наконец, до больницы. – Здравствуйте. Это Шерил Рэмси.

– Добрый день, Шерил. У меня записан твой номер, – официально отвечает Дженнис.

– Я хотела узнать, есть ли улучшения в мамином состоянии? – спрашиваю с волнением, автоматически продвигаясь дальше по тропе. Прижав телефон плечом, снимаю с лица паутину, которой только что любовалась.

– Интенсивная терапия принесла положительные результаты, Шерил, – сухо сообщает психиатр. – С понедельника мы начнем постепенно снижать дозировку препаратов, которые принимает Дороти. И, возможно, к концу недели у тебя получится ее навестить.

– Это просто отличные новости. Спасибо, доктор, – обрадованно говорю, огибая гостевой дом. Приветливо машу рукой выскочившим на крыльцо двум одинаковым горничным, но те не замечают меня, торопливо убегая в сторону хозяйского особняка. Тропинка резко сужается, и крючковатые ветви разросшихся деревьев цепляются то за подол платья, то за распущенные волосы.

– Скажите, Дженнис, я могу обратиться к вам с просьбой?

– Конечно, Шерил, – вежливо, но без особого энтузиазма соглашается доктор Гилбер.

– Вы не порекомендуете мне хорошую опытную сиделку для мамы? Дело в том, что я очень хочу забрать Дороти домой, – стряхиваю с пальцев прилипшие нити паутины и торопливо продолжаю: – Я нашла работу и могу себе позволить расходы на уход за мамой.

– Хорошо, я очень рада, что твои дела складываются удачно, – формальным тоном произносит Дженнис. – К следующей нашей встрече я подготовлю список подходящих кандидатур.

– Спасибо, доктор, – благодарю я, набирая побольше воздуха в легкие перед следующим вопросом. – Мама… она спрашивала обо мне?

Доктор Гилбер молчит слишком долго и красноречиво, чтобы понять, каким будет ответ.

– Мне очень жаль, Шерил.

– Ничего… – приглушенно бормочу я, останавливаясь возле застекленной оранжереи. Раньше доктор Гилбер просила меня не отчаиваться, подбадривала и неоднократно давала надежду, что улучшение возможно. Нужно только дать маме чуть больше времени. Но за последний год я только и слышу: «Мне очень жаль, Шерил».

Черта с два тебе жаль, хладнокровная вампирша.

– Благодарю вас еще раз, Дженнис, – вежливо говорю вслух.

– Всего доброго. Я передам Дороти, что ты звонила.

Можете ей сказать, что я умерла, и эффект будет тем же, хочется прокричать в трубку, но я молчу, стиснув зубы и слушая короткие гудки. От моей истерики ничего ровным счетом не изменится.

– Все хорошо. Главное, что маме лучше, – как мантру повторяю я, до побелевших костяшек сжимая в руке мобильный телефон. Задушив на корню жалкое желание всплакнуть, с любопытством оглядываюсь по сторонам. И только сейчас замечаю, что первый раз забрела так далеко от дома. Взгляд задерживается на внушительных размерах теплице. Просторная конструкция с отражающими солнечный свет стеклами невольно навевает ассоциации с хрустальным дворцом, укрытым от посторонних глаз вековыми кленами. Высокие прозрачные стены венчает арочная крыша, а внутри густо насажены кустарники нежно-розовых гортензий.

Так вот откуда свежие букеты, расставленные по всему дому. Гвен, оказывается, любительница цветов. Уверена, что это ее епархия, личный замок отмороженной спящей стервы. Я обхожу теплицу по кругу в поисках двери. Из-за отсутствия ручки ее сложно заметить. Одна из стеклянных секций в некоторых местах мутнее остальных и покрыта отпечатками ладоней. Я прибавляю свой, толкая дверь вперед.

В нос ударяет медово-сладкий аромат, густой и интенсивный из-за обилия соцветий. Пушистые розовые головки покачиваются, разбуженные проникшим внутрь сквозняком. Я неторопливо продвигаюсь по проходу, любуясь невероятной красотой цветов, ласково касаясь кончиками пальцев нежных лепестков. Я знаю этот сорт – «ваниль фрайз», один из лучших, но здесь достаточно места, чтобы выращивать и другие. Существует множество оттенков. Почему именно розовые? Гвен, Гвен, это так банально. Я ожидала от тебя большей индивидуальности.

Мой ироничный настрой быстро улетучивается, когда в самом конце оранжереи я замечаю металлический круглый столик. Он ничем не примечателен, причина внезапно возникшего внутреннего напряжения отнюдь не в форме столешницы и высоте крученой ножки, а в том, что стоит на нем. В первые секунды мне кажется, что я наблюдаю мираж, надышавшись концентрированным ароматом гортензий. На открытом грунте или в вазах они почти не пахнут, но здесь… особые условия.

В несколько быстрых шагов оказываюсь возле столика и, протянув руку, дотрагиваюсь до стеклянной колбы. Я не ошиблась. В таких обычно хранят живые цветы по несколько месяцев. Идея позаимствована из сказки «Красавица и чудовище». Алая роза, спрятанная в саду. Заколдованный принц, разбитое сердце зверя…

Мои пальцы дрожат, а сердце тоже готово разбиться. Там… внутри, под стеклом вовсе не живой прекрасный цветок, а высохший полуистлевший букет гортензий и карточка, на которой выведено золотыми, отражающими солнечный свет буквами:

«С любовью, моей милой девочке».

Милая…

Подписи нет, но я и так знаю от кого они. Неизвестен только адресат.

«У Оливера была девушка несколько лет назад», – всплывает в памяти вчерашний разговор с Гвен. – «Она исчезла из его жизни. Испарилась». – «Так не бывает. Люди не исчезают без следа». – «Поговори об этом с Диланом».

Может я зря не поверила Гвендолен? Если цветы здесь, то та, кому они предназначались… не ушла отсюда.

Ты бы сбежала, Шерри. Теперь слишком поздно. Я не отпущу тебя.

Холодящий душу ужас скручивает внутренности, приторный запах вызывает удушающую тошноту. Я пячусь назад, шатаясь как пьяная, не отпуская взглядом злосчастную карточку, пока загадочно-поблескивающие буквы не начинают плясать перед глазами.

«У нас впереди вечность».

Он же не имел в виду…? Нет?

Боже, скажи, что мне все это снится? Что я вижу дурацкий пугающий сон. Я хочу проснуться. Прямо сейчас.

Хочу открыть глаза.

Глава 17

«Долгое время я жил во тьме. Я привыкал к ней, и, в конце концов, тьма стала моим миром».

Т/с Декстер

ДИЛАН

Мне незнакомо понятие «хорошее настроение» в том смысле, которое вкладывают в него люди. Если сравнивать мое эмоциональное состояние с кривой биения сердца, подключенного к монитору, то в девяноста девяти процентах из ста она покажет, что я мертв. Но существует оставшийся один процент, редкий, почти уникальный выброс энергии, как короткий скачок на идеально-ровной линии. Кто-то решит, что один процент – это слишком мало. Могу заверить, что это не так. Самые ценные моменты, самые эксклюзивные вещи и оригинальные в своей основе произведения искусства оцениваются гораздо выше и дороже, чем то, что мы видим, чувствуем и потребляем ежедневно. Это незыблемое правило, и мне нравится мысль, что я в какой-то мере являюсь его составляющей.

Сегодня тот самый день, когда один процент выбился из сотни, наполнив меня ощущением острого удовлетворения. Тот самый день, когда плотная сенильная тьма, сгущающаяся за спиной, отступает, приобретая прозрачный пепельно-графитовый оттенок, а пальцы рук, прижатые к стене, чувствуют крошечные трещинки, которые я давно перестал замечать.

Акустика закрытых помещений позволяет предугадать вторжение за несколько секунд до появления самого источника шума. Звуковые волны, неуловимое колебание воздуха, тонкие вибрации энергии… Я ждал ее.

Сегодня тот самый день, когда мое мироощущение видоизменяется ровно на один процент. Реакции острее, работа органов чувств и эмпатических возможностей на пределе. Я бы сравнил свое состояние с кратковременным озарением, откровением, приходящим извне… механическим щелчком замка, пугливым скрежетом открывающихся дверей, неуверенной поступью шагов, потрескивающим шелестом платья и статическими разрядами электричества. Шелк с примесью синтетики в темноте создает искры, подобные крошечным вспышкам. Шерри даже не догадывается, насколько огнеопасным на самом деле является мнимое удобство. Всего одна зажженная спичка способна превратить ее в пылающий факел. Облако микробов и бактерий оседает на пол и стены, забирается под тонкие слои моей одежды, оседая на сверхчувствительной коже.

Я медленно вдыхаю кислород, подготавливая легкие к неминуемой атаке. Продезинфицированный и лишенный любых запахов воздух наполняется удушающим букетом ароматов. Глубокое отчаяние, затаенный страх, боль, растерянность и подавленное возбуждение. Она занималась сексом этой ночью, но полученного удовольствия оказалось недостаточно, чтобы испытывать пресыщение.

Тепло солнечного света, перезревшие яблоки, мед, карамель и гортензии…

Шерри добралась до теплицы. А вот это гораздо интереснее.

Осторожные шаги задерживаются за стальной решеткой ровно настолько, сколько необходимо для ее открытия. Затем торопливо направляются в сторону стола. Погруженная в тревожные мысли, Шерри не ощущает моего присутствия или уверена, что я нахожусь в совершенно другом месте.

Не произнося ни слова, Шерил отвечает на каждый возникший вопрос в моем сознании. Выдвинув из-за стола кресло, она по-хозяйски усаживается в него, не подозревая о потенциальной опасности. Отрицательные эмоции заглушают инстинкт самосохранения.

Я же предупреждал.

– Посмотрим, что еще ты для меня подготовил, Оли, – отчетливо улавливаю шипящее от негодования бормотание. Не глядя на нее, с легкостью угадываю следующее движение незваной, но ожидаемой гостьи. Подняв руку, она нетерпеливо крутит лампочку над столом и та, тускло мигнув, все-таки вспыхивает, и в эту же секунду раздается испуганный женский вопль и злобное кошачье шипение. Высокая и низкая амплитуда звуков отражается от стен, ударяя по моим слуховым рецепторам. Глухой грохот, визг, утробное яростное урчание.

Шерил, Шерил, нельзя так опрометчиво и неосторожно вторгаться на чужую территорию…

– Ах ты, лохматая тварь, – срывающееся рычание принадлежит отнюдь не кошке, а другой хищнице, участвующей в сражении. Ее оппонентка свирепо шипит, издавая грудные предупреждающие звуки. Быть безмолвным наблюдателем становится чревато последствиями. Для обеих сторон. Развернувшись, я делаю шаг из своего пристанища. Увиденная картина заставляет меня пожалеть, что не вмешался раньше. Выгнувшая спину свирепо урчащая кошка, с прижатыми к морде ушами и стоящей дыбом шерстью наматывает круги вокруг не менее разъяренной и лохматой блондинки, прижимающей ладонь к расцарапанной шее.

– Шерри, – властно окликаю свою агрессивную всклоченную подружку, неотрывно глядя, как выступившие между тонкими женскими пальцами алые капли медленно сползают вниз по бледной коже, капают на светло-голубой лиф платья, оставляя темные круглые вишневые пятна. – Шерри, – мой голос звучит ниже. Они обе вопросительно смотрят на меня. Но только у одной из них так же возбужденно раздуваются ноздри, реагируя на солоноватый запах меди. Провокационно, соблазнительно, слишком опасно и неуместно.

Я облизываю губы и приседаю на корточки, устремляя немигающий взгляд на Шерри, гневно бьющей хвостом по полу. Сглатываю выступившую слюну и снова ласково зову кошку:

– Иди ко мне, девочка.

– Ты с кем сейчас разговариваешь? – звенящим от напряжения голосом спрашивает Шерил Рэмси. Последний раз рыкнув в ее сторону, воинственная хищница грациозно приближается ко мне и тычется пушистой мордочкой в протянутую перебинтованную ладонь. Бархатисто мурлычет, прикрыв свои торжествующие самодовольные янтарные глаза.

– Очевидно, что с ней, – непринужденно отвечаю на заданный вопрос, почесывая кошку за ухом.

– Она твоя?

– Да, – коротко киваю.

– И ее зовут Шерри? – концентрация негодования зашкаливает, заставляя голос оскорбленной гостьи звучать еще выше.

– Абсолютно верное замечание, – и снова я вынужден согласиться.

– Ты в курсе, что существует масса других имен, кроме моего? – вызывающе и все так же агрессивно осведомляется Шерил.

Мягко отодвинув кошку в покинутый угол, я медленно выпрямляюсь, фокусируя изучающий взгляд на белокурой фурии. Ее губы дрожат, в расширенных зрачках плещется бесконечная бездна эмоций.

– Мне нравится твое, Шерри, – шагнув вперед, ровным, спокойным голосом довожу до ее сведения очередную очевидную истину.

– Не подходи, – сипло шепчет озадаченная блондинка, в предупредительном жесте выкидывая вперед свободную руку, второй продолжая закрывать кровоточащие отметины. Игнорируя просьбу, я продолжаю неторопливо сокращать расстояние между нами. Глаза Шерил становятся огромными, как блюдца, от напряжения на лбу выступает испарина.

– Стой, где стоишь, – сдавленно требует она. Пепельное серебро ее волос рассыпается в беспорядке по плечам и вздымающейся груди.

– Дай я посмотрю, – вторгнувшись в зону ее личного комфорта, сдержанно прошу я, накрывая прилипшие к горлу пальцы своими. Отшатнувшись, Шерил с испуганным вскриком врезается в стол.

– Нет, – она дрожит, отчаянно мотая головой. Свободной рукой я упираюсь в столешницу за спиной Шерил, склоняясь над задыхающейся девушкой. Считанные миллиметры отделяют наши тела от физического контакта. Металлический запах крови и страха уничтожает для восприятия все остальные. Я поглаживаю побелевшие девичьи пальчики, невербально призывая к покорности.

– Почему нет? – невозмутимо уточняю я, неотрывно глядя в кофейные глаза и очень медленно отрывая хрупкую кисть от шеи. – Я всего лишь хочу убедиться, что Шерри не очень сильно навредила тебе.

– Ты специально натравил ее на меня! – в ответ на проявление заботы девушка бросается абсурдными обвинениями.

– Откуда такая уверенность?

– В первую ночь эта блохастая тварь набросилась на меня в моей собственной спальне, – Шерил демонстрирует расцарапанные запястья, но я смотрю только на ее окровавленное горло. Кошачьи когти вонзились довольно глубоко в кожу, прошли в опасной близости от сонной артерии. – Ты сказал, что в доме нет кошек, и намекнул, что я сама это с собой сделала, – всхлипнув, добавляет Шерри.

– Я бы не стал так глупо лгать, – мягко проговариваю я. – У моей кошки нет блох, и она агрессивна только к тем, кто угрожает ей.

– Считаешь, что я сама напросилась? – Шерил продолжает возмущаться в одностороннем порядке. Ее злость, негодование и стремление к вовлечению меня в словесное противостояние носят защитную функцию. Она боится ощущений. Слишком пугающих и противоречивых.

– А ты как считаешь? – спрашиваю я, осторожно обхватывая запястье Шерил и шумно вдыхая концентрированный солоновато-медный аромат, исходящий от запачканных пальцев.

– Ты нюхаешь меня, Оливер? Или Дилан? Может, оближешь для усиления эффекта? – очередная дерзкая провокация с уклоном в интимную зону.

– Ты хочешь, чтобы я облизал, – это не вопрос, а утверждение. Шерил обескураженно моргает.

– Ты абсолютно сумасшедший, Кейн, – снова пытается обороняться, совершая еще одну ошибку. Отрицание – лучшее топливо для костра соблазна.

– И тебя это заводит гораздо сильнее, чем ты готова признаться, – я не провоцирую, а хочу помочь Шерил принять себя такой, какая она есть.

– Ты мысли читаешь? – ядовито уточняет девушка.

– Нет, мысли не причем, – сообщаю, дотрагиваясь большим пальцем до упрямо вздернутого подбородка. – Широкие зрачки, ускоренный пульс, учащенное дыхание, – перечисляю красноречивые признаки, опускаю взгляд на полные губы, на бурые набухшие царапки на шее, следую еще ниже. – Грудь налилась, я вижу твои твердые соски. Ты возбуждена. Очень сильно. – Надавливаю рукой на низ живота, и Шерил дергается от неожиданности. – Здесь горячо, правда? – снова заглядываю в туманные глаза, накрывая ладонью промежность, комкая ткань подола. – А здесь влажно, – она беспомощно выдыхает, опуская ресницы. – Тебя это пугает, но со мной не нужно притворяться. Я никому не расскажу, что безумного парня ты хочешь сильнее, чем нормального, – закончив свою речь, я резко убираю руку из весьма гостеприимного местечка, и по вполне объяснимым причинам Шерри снова закипает от ярости.

– Ложь. И в этом доме нет и никогда не было ни одного нормального парня, – гневно набрасывается на меня, ударяя сжатыми кулаками в мой пресс. Осторожнее, вишневая девочка. Я тоже умею кусаться.

– Ты могла уехать десятки раз, – рассудительно констатирую я. – Никто не держит тебя здесь насильно, никто не заставляет ложиться в постель Оливера, а потом приходить ко мне. Ты остаешься, потому что чувствуешь, что принадлежишь этому месту. Оно создано для тебя, Шерри. Жуткие тайны, опасность, скелеты прошлого, безумие, затаившееся в каждом уголке – все это невероятно будоражит. Даже противостояние с Гвен… Ты испытала удовольствие, унизив ее вчера?

– Если ты не Оливер, как утверждаешь, то понятия не имеешь, что произошло вчера! – злым тоном бросает Шерил.

– Я не Оливер, Шерри, – удерживая взбешенный взгляд напротив, поднимаю руку, невесомо касаясь царапин на тонкой женской шее. – Мое имя Дилан, – настаиваю на отвергаемой истине.

– А я думаю, что у тебя просто больная фантазия о том, чтобы поиметь с братом одну девчонку. С братом, которого у тебя нет! – в сердцах восклицает Шерил.

– Ты мыслишь низменными инстинктами, Шерри, – терпеливо возражаю я. – Из нас двоих ты одна все время говоришь о сексе. И это доказывает, что тебя он интересует больше.

– Заткнись, замороженный девственник, – огрызается девушка. – Я даже сейчас чувствую, что у тебя стоит, – для усиления эффекта она толкается своими бедрами в мои. Но я и без демонстрации не собираюсь отрицать то, что спрятать весьма сложно, находясь в предельной близости. – Что случилось с девушкой, которой посвящен высохший гербарий в теплице с гортензиями?

Ну вот, она снова начала думать. Прогресс близок и одновременно далек.

– Откуда я могу знать, Шерри? – отступив, даю гостье выдохнуть и охладиться, а сам занимаю свое кресло.

– Гвен сказала, чтобы я спросила у Дилана. А значит, она имела основания подозревать, что ты в курсе.

– Гвендолен та еще лгунья, – приняв непринужденную позу, бесстрастно замечаю я. – Дай угадаю, она поддержала твою теорию о безумии брата? Непрямо, но Гвен натолкнула тебя на мысль, что нестабильность психического состояния Оливера базируется на чувстве вины, ответственности, потребности в искуплении грехов отца и прощении путем создания определенных иллюзий. Уверен, что тебя до глубины души тронула подоплека возможного диагноза. Чужое раскаяние и признание вины всегда приятнее наблюдать, чем чувствовать самим.

– Ты ведешь к тому, что Гвендолен солгала? Зачем? – логично недоумевает Шерил Рэмси.

– Кому нужны сумасшедшие парни? – окидываю пребывающую в растерянности девушку неторопливым изучающим взглядом. – Гвен хочет, чтобы ты ушла. Оливер влюблен, она напугана, чувствует, что теряет его.

– И чего же хочешь ты, Дилан? – предельно прямо спрашивает Шерил.

– Я уже говорил, – склоняю голову в легком кивке.

– Освободить тебя? – замахнувшись, Шерил швыряет в меня тяжелый ключ, но промахивается. Тот с грохотом ударяется о деревянную столешницу и падает на пол. – Дело же не в дверях. Я уверена, что ты выходишь отсюда, когда возникает такая необходимость. Так? – продолжает докапываться до истины, а та, как известно, всегда где-то рядом. Где-то, но не там, где нужно. – Это ты подсунул мне ключ? Запустил ко мне кошку? Чего ты добиваешься? Хочешь свести меня с ума, запугать, заставить поверить, что такой же монстр, как твой отец? Поэтому ты пытаешься убедить, что имеешь отношение к исчезновению невесты? Хочешь доказать, что я не последняя жертва? Для чего, Оливер? И что будет дальше?

– Все, что захочешь, Шерил. Мое имя Дилан. Мне неприятно, когда ты произносишь другое.

– Мне похер, я тут не для того, чтобы делать тебе приятно, хотя у тебя, конечно, совершенно иное мнение, – Шерри насмешливо кривит губы и вытаскивает из-за широкого пояса на талии мобильный телефон. – Если вас действительно двое, то ты не против, если я позвоню Оливеру и уточню, где он сейчас?

– Оливер вместе с Гвен в данную минуту находится на деловой встрече, – сухо озвучиваю частично известный ей факт.

– Удивительная осведомленность, но позволь не поверить. Точнее проверить, – она с триумфальным злорадством смотрит на меня. – Пригласим его присоединиться к нам. Обсудим ситуацию, как три самостоятельные, взрослые личности. – Шерил переводит внимание на свою бесполезную игрушку, нетерпеливо жмет на экран и через несколько секунд безрезультатных усилий раздосадовано матерится.

– Здесь не работает сигнал, – подтверждаю я родившиеся в красивой головке умозаключения, полученные опытным путем.

– Очень удобно, – фыркает Шерри. Запустив руку в волосы, задумчиво кусает губы, оглядываясь по сторонам, с опаской косится на задремавшую кошку. Отступает в сторону тахты и устало опускается на нее, упираясь локтями в колени и роняя лицо в раскрытые ладони. – Я видела записку. Возражать и изворачиваться бесполезно. Я узнала твой почерк.

– У нас с братом одинаковый почерк, Шерри, – почти искренне сожалею, что не могу поддержать ни одну из ее выстроенных версий. Нет ничего хуже самообмана. Мне ли не знать. Единственный путь к свободе – правда, голая, жестокая правда.

– Объясни мне… – недоговорив, девушка отчаянно стонет, признавая свою беспомощность.

– Ты знаешь, – твердо заверяю я. – Ты боишься не справиться и хочешь, чтобы я все сделал за тебя. Но это не моя война, Шерри. Если хочешь победить, то ты должна пройти весь путь сама.

– Не понимаю, о какой войне речь… Я не знаю, – она упрямо отрицает и верит в это. – Не знаю тебя. Дилан… Оливер. Кем бы ты ни был. Я не знаю.

– Ты знаешь, – повторяю сдержанно и бескомпромиссно. Я и так сказал ей более, чем достаточно. – Нас обоих.

– Есть хоть что-то, способное вывести тебя из себя? – подняв голову, она впивается в меня пронизывающим взглядом. – Стереть эту занудную маску отмороженного говнюка? Может, придушить твою кошку?

– А ты сможешь? – спокойно осведомляюсь, неспешно поднимаясь из кресла. Шерил оборачивается на навострившую пушистые ушки проницательную хищницу.

– Не знаю, – передергивает плечами, словно всерьез раздумывала над озвученной угрозой. – Ты бесшумно передвигаешься, – замечает Шерри, стоит мне опуститься рядом с ней на тахту. Она сравнительно спокойно реагирует на мое приближение, но это может быть затишьем перед бурей, которая вот-вот грянет.

– Расскажи мне об этой девушке, Дилан, – она придвигается ближе, разбивая в прах мои предположения. Нет, Шерри, меня не так легко обвести вокруг пальца. Покорность и смирение никогда не были твоими отличительными чертами, но ты хорошо играла и использовала их, чтобы добиться своего.

– Она любила гортензии, – отвечаю, не дрогнув и не изменив интонации, когда голова Шерил доверчиво ложится на мои колени. Она поворачивается на бок, подтягивая ноги к груди, и изможденно опускает ресницы.

– Это я поняла, – с деланным равнодушием кивает в мое бедро.

– А Оливер любил ее. Их чувства не были взаимными.

– Она его бросила?

– Можно и так сказать.

– Как ее звали?

– Я не знаю. Меня не интересуют имена.

– Только мое, – задумчиво произносит Шерил, и у меня нет повода возражать.

– Только твое.

– Мне приятно это слышать, – полуправда звучит гораздо искреннее, когда она заканчивает фразу. – Моя мать вычеркнула мое имя из памяти, как и мое лицо.

– Мы все порой хотим кого-то забыть, – глубокомысленно отзываюсь я, хотя Шерил наверняка рассчитывала на сочувствие. – Даже если это жестоко и неправильно.

– Кого забыл ты?

– Увы, я обречен помнить.

– Наверное, это страшное бремя?

– Я мало знаком со страхом, Шерри, – скулы сковывает напряжение от такого редкого желания улыбнуться. Эмоция мимолетна, но желание запустить пальцы в белокурые локоны остается, и я покоряюсь ему.

– Оливер не знает тебя так хорошо, как ты его, – внезапно приходит к проницательному выводу Шерил.

– Оливер сомневается даже в собственном существовании.

– Это и есть твоя цель? Уничтожить его с моей помощью? – Шерил приходит к поразительному умозаключению.

– Он сам это сделает, – бесстрастно озвучиваю свою личную теорию вероятности. – Ты не можешь повлиять на конечный результат. Даже если захочешь. Его уже не спасти.

Она и не планировала. Чтобы ни двигало Шерил Рэмси – это не желание спасать и помогать. И то, как легко она переводит тему, подтверждает мое мнение на ее счет.

– Невеста действительно существовала, или Оливер придумал ее?

– Как придумал меня? – продолжаю завуалированную мысль Шерил. – Ты не задумывалась, что не Оливер придумал меня, а наоборот?

– Зачем тебе это делать? – снова оказавшись в тупике, с неподдельным недоумением спрашивает она.

– Чтобы скрыть правду о себе, которую не хочу принимать.

– Но это не так?

– Не так, – позволяю себе подобие улыбки, ее слабую, кривую тень и, следуя правилам Шерри, резко меняю тему. – Девушка существовала.

Шерил замирает в напряженном неверии и, повернув голову, сморит на меня. Я – прямо перед собой, продолжая ненавязчиво и лениво массировать кожу ее головы, пропуская шелковистые локоны между пальцев.

– Она нашла тебя? – затаив дыхание, Шерил озвучивает единственный пришедший в голову вариант. Вполне логичный, надо признать, но лишь частично верный.

– Да. Не сразу, и, конечно, она не поверила. Как и ты. Сочла Оли современным прототипом Гамлета. Ты помнишь, кем был шекспировский Гамлет, Шерри?

– Он притворялся сумасшедшим, чтобы отомстить убийцам отца за его гибель, – удивительно, она помнит Гамлета, но забыла, как смогла выбраться живой из логова монстра. – Оливер выразил подозрение, что Уолтера Хадсона мог убить ты.

– А что ты об этом думаешь, Шерри?

– Он хочет, чтобы это был ты.

– Как сильная сторона его отколовшейся личности, – довожу до логического конца версию Шерил. – Спаситель невинной маленькой девочки, которую вынес из огня на руках. Но…

– Тебя там не было, – утверждает Шерри.

– Я был там, – спокойно говорю я. – Каждое слово, что ты прочитала, абсолютная правда.

– Но это же бред. Шизофрения в чистом виде, – восклицает Шерил. – Зачем Хадсону разделять сыновей? А его жена? Она разве не знала, что родила двоих? Я уже молчу про социальные службы, друзей, соседей, врачей, которые вели беременность.

– Что из вышеозвученного помогло твоей матери вспомнить, что ты жива? Соседи, друзья, социальные службы, психиатры?

– Мы говорим не о моей матери. Давай вернемся к пропавшей девушке, – Шерри снова выбирает бегство. Я могу надавить, но будет ли это верной стратегией? – Ты что-то сделал с ней, Дилан? – выдержав паузу, едва слышно спрашивает Шерил. Вздохнув, я встречаю ее настойчивый взгляд, умоляющий меня солгать. Но ложь – это грязь. И чем быстрее Шерил поймет, как опасно лгать в моем присутствии, тем быстрее мы сможем получить то, ради чего оказались здесь.

– Я много чего сделал с ней, Шерри, – спокойно отвечаю я, удерживая в ладонях лицо дернувшейся в панике девушки. – Что-то ей понравилось, но в основном привело в ужас. Она рассчитывала на несколько иной исход взаимоотношений с Оливером Кейном.

– Ты ее убил? – шепотом осмеливается спросить Шерри.

– Показал ее истинное лицо.

– Что это значит? – она цепляется в мое запястье, в тщетной попытке освободиться, но я продолжаю крепко удерживать ее, вжимая затылком в свои колени.

– Все мы играем, Шерри, – успокаивающе поглаживая заострившиеся скулы в противовес своим действиям, мягко отвечаю я. – Носим маски, словно дорогие, сшитые на заказ костюмы, следуем общепринятым играм. Кто-то ради развлечения, другие с целью извлечения выгоды и получения более высокого статуса, третьи, чтобы произвести ложное впечатление или заслужить доверие. А некоторые следуют правилам, чтобы выжить.

– Ты убил ее? – хрипло повторяет Шерил, отказываясь вникать в смысл моих слов.

– Она сделала это сама, – отвечаю с легким разочарованием. Ужас в ее распахнутых глазах сменяется растерянностью.

– Покончила с собой?

– С жизнью, – уточняю непринужденным тоном.

Глава 18

«Людям кажется, что притворяться монстром весело, а я всю жизнь притворяюсь, что я не монстр. Брат, друг, любовник – моя коллекция костюмов».

Т/с «Декстер»

Следующее утро

ОЛИВЕР

Я еще никогда не чувствовал в себе такого острого, непреодолимого желания – убить. Убить хладнокровно, предумышленно, с изощренной жестокостью. Сдавить горло и удерживать голыми руками, пока безумные глаза брата не потухнут, а лживый язык не вывалится из пасти.

Я открываю замок на железной решетке, а мои пальцы трясутся от нетерпения воплотить все то, что я прокрутил сотни раз в своей голове, пока поднимался на проклятый чердак.

Но как только бурлящая волна мрака обрушивается на меня стерильным смрадом, первоначальная ярость меркнет под неживым стеклянным взглядом Дилана, возникшего из иссиня-черного плотного тумана. Уверенность в собственных силах гаснет, словно свеча от холодного порыва ветра.

– Доброе утро, Оливер, – невыразительно приветствует меня близнец. – Я ждал тебя вчера вечером или ночью. Что тебя задержало?

– Темнота, – едко бросаю я. Дилан не удивляется. Нет ни малейшей необходимости пояснять, что означают мои слова. Ублюдок знает.

– Она не спит с тобой при свете. Да, Оли? Говорит, что в темноте чувствует себя в безопасности, и ты веришь. Она так убедительно лукавит. Гораздо лучше, чем ты.

– Заткнись! – прихожу в ярость, мгновенно вспоминая, зачем шел сюда. Я вернулся из офиса поздно. Шерри уже спала. Я не стал ее будить, а лег рядом и остался до утра, а потом… на рассвете увидел эти ужасные полосы на ее шее. Само собой, я потребовал объяснений и получил их.

– Хамство неуместно, Оливер. Ты явился ко мне, а не наоборот, – хладнокровно напоминает сукин сын. – Темнота помогает Шерил дорисовать желаемый образ. Но при свете дня он разрушается, и приходит неудовлетворенность, разочарование, злость. Запрети ей использовать себя для воплощения фантазий, Оли. Или все закончится, как в прошлый раз.

– Я, кажется, попросил тебя заткнуться, – предупреждающе рычу на брата, но тот абсолютно непрошибаем.

– Я решил, что твоя просьба не подлежит удовлетворению.

– Шерил снова поцарапала твоя кошка…

– Несуществующая кошка, – невозмутимо обрывает меня Дилан, срывая планку моего терпения и великодушия. До хруста сжав кулак, я замахиваюсь на брата, но тот уверенно перехватывает удар раскрытой ладонью.

– Кошка набросилась на Шерил, когда она спала, – разъяренно хриплю я. – В собственной постели. Вся подушка в крови, словно эта тварь драла ее на части.

– Это версия Шерри, Оли, – спокойно произносит Дилан. – Ты помнишь, каких девушек выбирал отец? Неудачливые суицидницы, маниакально-депрессивные наркоманки, психованные нимфоманки. Не видишь никакой связи?

– В прошлый раз ты говорил иначе. Что… он выбирал лучших, – взяв себя в руки, холодно напоминаю я.

– Из того сброда, который попадал в его кабинет, – дополняет свою версию Дилан. – Уолтер Хадсон убивал своих пациенток. Среди них не было здоровых.

– Шерри не была его пациенткой.

– Давай поговорим, почему она привлекает тебя сейчас.

– Я верю ей, Дилан, – бросаю несгибаемым твердым тоном.

– Это твое право. Не вини себя, когда в следующий раз найдешь ее раскачивающейся в петле. – Дилан хищно оскаливается, крепче сжимая пальцами мой кулак. Пару секунд с глухим изумлением наблюдаю за откровенно угрожающими эмоциями на лице брата. И только потом замечаю на его руке точно такую же повязку, как у меня. Проследив за направлением моего взгляда, ублюдок невозмутимо отступает назад.

– Какого хера? – спрашиваю требовательно, глядя в непроницаемое замороженное лицо подонка.

– Порезался, – небрежно передергивает плечами. – Когда точил карандаш.

– У тебя нет ножа, – утверждаю то, что знаю наверняка.

– А кто говорит о ноже, Оли? Я порезался о заточенный грифель. Ты тоже, да? Вот совпадение! Наводит на мысль, правда?

– Нет, – стиснув зубы, твердо отвечаю на очередную манипуляцию Дилана. – Я знаю, чего ты добиваешься.

– Чего же?

– Я решил не удовлетворять твое любопытство, – копируя недавнюю интонацию брата, парирую я. – Мне нужно продолжение рукописи, Дилан. Есть готовый материал?

– Снова противоречие? В прошлый раз ты утверждал, что тебе больше неинтересно.

– Я передумал, – признаюсь, но не отступаю. – Решил, что ты прав, Дилан. Мне пора научиться доводить начатое дело до конца.

– Кто-то отрастил яйца? – прищурив глаза, он с нечитаемым выражением пристально и дотошно рассматривает меня. Я самоуверенно ухмыляюсь:

– И пользуется ими по прямому назначению, в отличие от тебя, засранец. Можешь не провожать, я знаю, где выход, – триумфально заканчиваю я и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, направляюсь к решетке. Удовлетворенно улыбаюсь, ощущая сверлящий в спину яростный взгляд Дилана. Выкуси, недоумок.

ШЕРРИ

Меланхолично покачиваясь в кресле, я пью остывший кофе и рассеянно смотрю в сад. Голубое безоблачное небо обещает еще один солнечный день, и я решила начать его на уютном балкончике своей спальни. Так, как и представляла в самом начале, когда только увидела предоставленную мне комнату. Кресло-качалка, умиротворяющий пейзаж и интересная книга.

Теплый ветерок треплет шелковый шарф, обернутый вокруг шеи, чтобы не привлекать лишнего внимания к кошачьим царапкам. На моих коленях открытый том Дефо. На той самой странице с подчеркнутой строкой.

«Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его».

Как я не пыталась, так и не смогла продвинуться дальше. Что за смысл вложен в эту фразу? Ведь очевидно, что ни Оливер, ни Дилан, ни вместе, ни по отдельности не испытывают ко мне дружеских чувств. Неочевидно только то, почему я все еще здесь и ищу возможные решения к парадоксально неправильной задаче с двумя неизвестными.

Погрузившись в глубокую задумчивость, не сразу замечаю спустившуюся с крыльца Гвен. С достоинством королевы и звонко цокая острыми шпильками, она шествует по направлению к «мерседесу» Оливера. Вынуждена признать, что Гвендолен роскошно выглядит в стильном коралловом брючном костюме, небрежно прижимая локтем к точеной талии брендовую сумочку. Темные волосы собраны в безупречную, соответствующую деловому стилю прическу, и я уверена, что она дорого и фантастически приятно пахнет.

Почему я не поговорила с ней о теплице с гортензиями? Это было бы разумнее, чем требовать объяснений у сумасшедшего парня. Или он прав, и я неосознанно цепляюсь за любой повод, чтобы остаться?

– Шерил? Ищу тебя по всему дому, – первым мое уединение нарушает густой древесный мужской парфюм, а следом в открывшемся проеме балконной двери появляется Оливер Кейн. Фантастически красивый мужик в нереально круто сидящем на нем элегантном строгом костюме. Гиацинтовый воротничок сорочки под цвет глаз, графитовый стильный галстук, пиджак цвета мокрого асфальта, итальянская обувь, дизайнерские часы. Глядя на него, невозможно поверить, что он может быть болен хотя бы насморком.

– Я здесь, у себя. Где мне еще быть? – выжимаю из себя беспечную улыбку. – Ты уезжаешь?

– Да, – он с сожалением кивает и обеспокоенно хмурится. – Зашел попрощаться.

– Оливер, вылет через полтора часа, – заметив брата, кричит Гвен, демонстративно показывая на наручный браслет, поблескивающий стразами Сваровски.

– Везешь сестру в аэропорт? Заделался личным водителем? – сухо уточняю.

– Это совместная командировка. Срочная. Мы узнали пару часов назад…

– Ты оставляешь меня здесь одну? – ошарашенно восклицаю, вскакивая на ноги. Книга грохается с колен на пол… Бедный Дефо. Валять его становится традицией.

– Шерри, я знаю, что ты напугана, но меня не будет всего пару дней, – понимающим ласковым голосом произносит Оливер, мягко поглаживая мои плечи ладонями. – Как ты? Уверена, что не нужен доктор?

– Уверена, – небрежно отмахиваюсь. – Оли, я могу поехать домой на это время? – немного успокоившись, предлагаю на мой взгляд идеальный вариант.

– В библиотеке я оставил для тебя свежие страницы рукописи.

– Я могу взять их с собой…

– Нет, не можешь, – он отрицательно качает головой, привлекая меня к себе. – Рукопись нельзя выносить за пределы дома, – столкнув нас лбами, добавляет гораздо тише, словно через силу: – Мне нужно знать, что там, Шерри. И чем раньше, тем лучше.

«Ты знаешь, черт бы тебя побрал», – мысленно кричу я, глядя в его умоляющие глаза.

– Милая, я бы не просил, не будь это так важно, – говорит он, скользнув взглядом по шарфику на шее. – Если ты откажешься, я пойму.

– Я сделаю, – глухо отзываюсь, уставившись на его идеальный галстук.

Милая…

«С любовью, моей милой девочке», скрежещет у меня в голове.

«Я много чего сделал с ней, Шерри».

– Отправишь мне на мейл, как будет готово? Визитка там же, на столе, – поддев мой подбородок пальцами, вынуждает посмотреть в его изучающие глаза.

– Оливер! Время! – раздраженно вопит Гвен, растеряв всю свою надменную сдержанность.

– Я буду звонить каждую свободную минуту и дико скучать, – шепчет Оли, наклоняясь к моим губам. Я открываю свои, позволяя его языку проникнуть внутрь, и страстно отвечаю, прижимаясь к нему всем телом. Крупные ладони опускаются на заднюю точку, жадно мнут, голодный мужской рык вибрирует в горле, а в низ живота упирается красноречивое доказательство моей неотразимости в глазах данного экземпляра безупречной мужской привлекательности.

– Чертова кошка! Это утро могло начаться совершенно по-другому, – хрипло шепчет Оливер, отрываясь от моего рта.

Если бы проблема заключалась только в одной бешенной когтистой твари, с горечью думаю я.

– Иди, Гвен сейчас позеленеет от злости, – убрав несуществующие пылинки с лацканов пиджака, подталкиваю Оливера к выходу.

После я задумчиво наблюдаю, как они с Гвен поспешно садятся в черный «мерседес» и выезжают за территорию. Как только ворота со скрежетом закрываются, я понимаю, что меня колотит мелкой нервной дрожью. Львиные скалящиеся морды зловеще ухмыляются с массивных опорных столбов высокого забора, словно… Они знают. Этот дом видит меня насквозь.

Я до жути напугана, но не потому, что осталась одна в огромном столетнем особняке, полном скелетов прошлого и настоящего. И, разумеется, я ни на секунду не поверила, что Оливер действительно вынужден сопровождать Гвен в деловой поездке. Это Дилан освобождает время, чтобы побыть со мной наедине.

Меня приводит в ужас ощущение облегчения и предвкушения от мысли, что в течение двух дней нам с Диланом никто не помешает. Да, я осознаю, насколько странно это звучит, но какая-то неправильная, испорченная часть меня отчаянно стремится к темноте, олицетворяемой Диланом Кейном, несуществующим Диланом Кейном. Безумным отражением, отрицательным дублем Оливера, чья привлекательность в моих глазах возросла многократно с появлением его второго я.

Вдохнув воздух полной грудью, я улыбаюсь, как пьяная, и чувствую себя точно так же. Порывисто сдергиваю с шеи тонкий полупрозрачный шарф и швыряю его вниз. Ветер радостно подхватывает легкий лоскут ткани и уносит в сторону яблонь, чтобы украсить лысые ветви. Мой маленький вклад в убранство сада.

Впервые за проведенное время в Kanehousgarden я отказываюсь анализировать происходящее. Всего несколько дней изменили мою действительность до неузнаваемости, погрузив в пучину пугающих и запутанных, порой необъяснимых событий. Я с опрометчивым азартом вступаю в предложенную игру, следую ее не озвученным, но прозрачным правилам. Возможно, я ошибаюсь, и результат может стать для меня фатальным. Я никогда этого не узнаю, если не попробую.

– Ты хочешь, чтобы я прочла это? – спустившись в библиотеку, усаживаюсь за массивный стол из красного дерева и придвигаю к себе исписанные ровным почерком страницы.

Ты должна читать, Шерри, соглашается сдержанный уверенный голос, прозвучавший в моем подсознании.

Поразительно, как четко и дотошно Оливер следует своей вымышленной фантазии. Первые станицы содержат текст, с которым я уже имела возможность ознакомиться. Оли не знает, что я была на чердаке, разговаривала с Диланом.

Дважды!

Свихнуться можно. Кейн очень продуманный псих. Совершено уникальный в своей последовательности и скрупулезности. Подобный персонаж мог бы стать интересным пациентом для практикующего психиатра. Дженнис Гилбер точно была бы от него в неописуемом восторге.

И я тоже. В абсолютном, диком, неописуемом, абсурдном восторге.

Продолжая улыбаться, словно умалишенная, откладываю в сторону одну за другой прочитанные страницы рукописи, пока не добираюсь до новых, тех, что вижу впервые. Сердце взволнованно дергается, пульс подскакивает от предвкушения, а жадный взгляд пробегает по первым строчкам очередной порции безумных откровений Дилана.

Если бы я знала, что меня там ждет.

Если бы только знала…

Глава 19

«Вот мы и нашли друг друга. Кучка психопатов».

Т/с Ганнибал

Последний фрагмент рукописи

Это был наш последний день перед самой длительной ночью.

Время ответов на вечные вопросы: на что мы готовы, чтобы выжить, и что способны принести в жертву. И самое главное – для чего? Или кого?

Выжить ради жизни? Ради любимых? Самих себя?

Ради шанса искупить вину, исправить неисправимое, начать сначала, с нулевой отметки?

Зачем?

Стать кем-то другим или все-таки принять себя?

Испытания даются нам, чтобы извлекать уроки, или же они часть хаотично беспорядочных событий, которыми никто не управляет? Кроме нас самих, нашего восприятия, силы духа, желания придать смысла бессмысленному, жажды шагнуть дальше, чем другие?

Это был наш последний день перед самой длительной ночью.

Конечная точка, в которой схлестнулись слабость и сила, предательство и спасение, жизнь и смерть, конец и начало, страх и выбор… и тьма и свет, как бы пафосно это ни звучало.

Она знала, предчувствовала и не боялась. Страх исчезает перед лицом вечности, включая дарованные предками инстинкты, благодаря которым мы существуем до сих пор. Они сильнее социальных правил, норм морали, внутренних установок личности.

Я стал ее проводником в новый, неизведанный страшный мир. Он был не лучше прежнего, но и не хуже. Другой. Я открыл двери в новый дом, где она столкнулась с той стороной своей личности, которую предпочитала не замечать. Мы вошли туда вместе, и в первый момент она задохнулась от крика, от боли, пульсирующей в кровоточащих ранах, от предсмертной агонии. Не своей. Шерри было необходимо чуть больше времени, чтобы понять. Чуть больше, чем мне, и несоизмеримо меньше, чем тем, кто не выжил.

Мы оказались в самом сердце безумия, чудовищной вони и грязи, растекающейся по полу багровыми реками, густыми брызгами стекающей по стенам. Монстр оторвался от своей жертвы и посмотрел на нее. Ощерился, почувствовав отчаянный страх, вдыхал его раздувающимися ноздрями, пробовал, высунув свой раздвоенный язык. Он выжидал, оскалив клыки, насмехался, оценивал.

– Смотри, – сказал я, и она смотрела, цепляясь в мои ладони сломанными когтями, разрывая кожу до глубоких рытвин и хлещущей крови. – Скажи мне, что ты видишь?

– Дьявола, – ответила быстро, не сомневаясь.

– Еще?

– Я вижу Руби.

– Ты видишь хищника и жертву, Шерри, – возразил я. – Но кто ты?

– Я твой друг, – она жалобно всхлипнула, глядя на меня сквозь пелену багрового безумия, стоя в самом центре слияния багровых рек. Шерил была сердцем багрового тумана. – Ты говорил мне, что поможешь.

– Я помогаю, – заверил, удивляясь, что она сомневается, не угадав мой замысел. – Кто ты, Шерри? Заблудший котенок, обреченный стать жертвой, или хищник, достойный уважения и пощады такого же, как ты? Монстру нужен трофей, Шерри. Жизнь за жизнь. Ты готова?

– Я не могу, – она отчаянно затрясла головой.

– Освободи ее или ляг рядом.

– Я не сделаю этого, – Шерри схватила мои разорванные руки и целовала окровавленные пальцы, омывая своими слезами.

– Сделаешь, – произнес, словно клятву, и, раскрыв ее ладонь, вложил в нее оружие. Легкое, простое и меткое. Идеальное для новорожденной Шерри. – Это не больно. Начни с сердца. Я научу…

Она умоляла, просила, но я не мог сделать этого за нее. Некоторые сражения можно выиграть только в одиночку. Это была ее война. Я лишь взял за руку и показал путь. Я дал Шерри возможность выбора.

Я был единственным, кто мог понять. Я привел ее на пастбище и научил охоте. Стал другом, обретенным там, где она меньше всего ожидала его встретить.

Закрой глаза.

Не смотри.

Беги.

Но что получил от всего этого я?

Освобождение.

Ты обещала.

Время пришло.

Принято считать, что ад – это место, из которого не возвращаются, билет в один конец, последний выписанный жизнью счет за все, что мы успели наворотить. А если речь идет не о мифическом, а о реальном аде? Здесь, на земле, рядом с нами.

Возможно ли вернуться, выжить?

Да, но иногда выжить недостаточно, чтобы покинуть ад. Он преследует нас, прорастает внутри, овладевает. Порой мы сами забираем его с собой… или становимся тем, от кого отчаянно жаждали убежать, и создаем собственный ад на правах главного монстра.

Пора вернуться домой, Шерри.

Открой глаза…

Глава 20

ШЕРРИ

Каждый раз, когда я поднимаюсь в темное логово Дилана, замечаю новые детали в обстановке, которым не придавала значения ранее. Например, сегодня я вижу дверь на левой стене квадратного помещения. Она находится в непосредственной близости от зловещего темного угла, откуда Дилан любит так гротескно появляться. Волшебник из всем известной Страны Оз нервно курит за своей жалкой ширмой. Я имею дело с непревзойденным мастером манипуляций над человеческим сознанием, или хитрым и изворотливым психопатом, или потерявшимся безумцем, как и я ищущим свой путь, свой собственный путь к исцелению, свободе, избавлению от тяжкого бремени вины. Нет страшнее кары, чем та, на которую мы обрекаем себя сами.

Мне кажется, я понимаю, что Дилан хотел мне сказать… Или Оливер. Или они оба. Истина всегда многолика, к ней может вести множество окольных дорог, но только одна верная. Только одна настоящая.

Угол для «наказаний», впитавший в себя всю тьму комнаты, сегодня пуст. Бесшумно приближаюсь к загадочной двери и несильно толкаю ее от себя, потому что по традиции на ней нет ручки. Она на удивление легко поддается, словно меня ждали или хозяину неизученного пространства нечего скрывать. Я переступаю через несуществующий порог и оказываюсь внутри, в тусклом рубиновом полумраке и пронизывающей тишине, от которой закладывает уши.

Обалдеть, все-таки красная комната существует! Взрослые сказки не врут! Я так и знала!

Мой восторг длится недолго. Все приятные моменты в этой жизни несправедливо кратковременны. Дверь бесшумно захлопывается за мной, сквозняком обдавая взмокший от напряжения позвоночник. Сделав еще пару шагов на негнущихся ногах, застываю посреди прямоугольного помещения, окутанного слабыми красноватыми волнами рассеянного ультрафиолета, излучаемым установленными под потолком лампами из толстого черного стекла. Закономерный выбор, учитывая, что Дилан помешан на стерильности и дезинфекции. Насколько я помню из уроков физики, небезопасно находиться долго в замкнутом пространстве, где используется ультрафиолет. И специальные очки не помешали бы. Но откуда мне было знать, что Дилан настолько паталогически одержим чистотой? В любом случае, я не планирую задерживаться здесь надолго.

Пары секунд беглого осмотра комнаты оказывается достаточно, чтобы понять отсутствие какой-либо связи с извращенными сексуальными наклонностями владельца. Совру, если скажу, что меня это обрадовало.

Я внутри обычной комнаты. Почти нормальной, не считая отсутствия окон, стандартных дверей и освещения. Многофункциональное помещение с кухней, ванной и туалетом. М-да… Продумано до мелочей и малейших нюансов. Гениально-дикое и эстетически-красивое безумие.

Первоначальная тревожность рассеивается быстро. Я не чувствую опасности, нервного озноба и каких-либо неприятных ощущений. Алая полутьма не пугает, не раздражает зрительные рецепторы. Мне комфортно и интересно… Интересно понять, сколько времени у Оливера ушло, чтобы организовать это место, воссоздать по закрепившейся в голове картинке. Нужна нехилая смелость, максимальная сосредоточенность и определенные навыки, чтобы перенести образы из своего воображения в реальность.

Кто в здравом уме собственноручно будет строить себе тюрьму, даже если она максимально стерильна и приспособлена для проживания? Правильно, психически нестабильный человек с навязчивой маниакальной идеей.

Стеклянная душевая кабинка и туалет находятся в левом углу и отделены матовой ширмой от зоны отдыха, справа подобие компактной кухни с раковиной, парой шкафчиков, электрической панелью для приготовления еды и небольшим квадратным холодильником. Даже высокий барный стул имеется. Крутящийся, стильный, с красным кожаным сиденьем. Я пробую забраться на него, но получается не очень изящно. Присесть красиво и сексуально – это не про меня. Чувствую себя глупо и поспешно слезаю. Стул настроен под рост Дилана, а тот гораздо выше меня.

Окончательно осмелев, я поочередно заглядываю в ящики в поисках чего-нибудь этакого, запретного, дискредитирующего. Но увы… До тошноты скучно, и в то же время космически красиво, благодаря флуоресцентному эффекту; стерильно, судя по отсутствию световых неоднородных пятен. Консервные банки, пластиковые контейнеры, даже бутылки с маслом упакованы в термопакеты на молнии. Темнота в холодильнике светится всеми оттенками голубого. Отключен за ненадобностью или просто неисправен. Об алкоголе вообще речи нет. Криминалисты с их волшебными чемоданчиками, оказавшись здесь, точно впали бы в отчаяние. В комнате чище, чем в операционной, и пахнет лучше. Точнее ничем не пахнет.

И, разумеется, нет ни малейшей надежды наткнуться на аккуратно расчлененные и заботливо замаринованные части тела пропавшей невесты Оливера. В отличие от засохшего гербария в оранжерее, она с большей долей вероятности благополучно жива. Если только… Дилан не скормил ее своей дикой кошке. Может, поэтому она такая бешеная и бросается на меня не из-за личной неприязни, а как на потенциальную пищу.

Интересно, а эти лампы не излучают случайно наркотические вещества? Иначе откуда берутся мои бредовые идеи?

– Выпить бы не помешало, – бормочу под нос, закрывая последний освоенный ящик.

– Здесь не пьют. И не громыхают, – непринужденно доносится с конца комнаты. Я резко оборачиваюсь на звук голоса, чувствуя, как волосы на затылке приходят в движение. Там, в темной розовато-фиолетовой дымке у самой стены расположена кровать. Ну почему мне не пришло в голову, что Дилан может находиться внутри этого чудесного места? Где ему еще быть, если в другой комнате пусто? Это Оливер может слоняться по дому, как и где хочет, а Дилан живет здесь. И в его версии происходящего – всегда. Но! Если бы все так и обстояло, он бы давно умер от облучения.

– Да я уже поняла, что тоска смертная – твое любимое развлечение. Когда оно тебе надоедает, ты приступаешь к другому – стерильная чистота называется, – я пытаюсь иронизировать, чтобы скрыть волнение, но судя по возникшей тишине, получается коряво. – Если честно, то тут уютнее, чем там, – добавляю скрипучим голосом и нервно откашливаюсь.

– Там, это где? – бесстрастно уточняет Дилан. Низкие вибрации его голоса завораживают. Мое мнимое спокойствие раскачивается, как маятник, от испуга и хаоса к запретному предвкушению и нездоровому азарту. Всему виной тягучие, ленивые интонации расслабленного хищника, сытого и спокойного. Его незаинтересованность дарит ложное ощущение безопасности, усыпляет бдительность, но в глубине души я чувствую, что нахожусь в одной клетке со смертельно-опасным зверем, готовым в любой момент разорвать меня на части, но медлящим по известной одному ему причине.

– Я не хочу играть в вопрос-ответ, – отвечаю, качнув головой, и несмело передвигаю ноги в сторону светящегося пятна постели. Мне совершенно не приходило в голову, что Дилан может спать в кровати, что он вообще спит и справляет другие естественные обычному человеку нужды. Он же… ну, вроде как ненастоящий. Вымышленный узник и надзиратель самовозведенной тюрьмы Оливера Кейна. Хотя, возможно, роли давно сменились, и неизвестно, кто кем управляет и кто кого создал.

– Я устала, Дилан, – признаюсь, заправляя длинный локон за ухо. Теперь, когда знаю куда смотреть, я отчетливо его вижу.

– Тогда ложись и отдохни. Здесь тебе никто не помешает. Эти лампы безопасны, не волнуйся, – как-то слишком уверенно заявляет Кейн. Малоубедительно, но выбора то нет, придется поверить.

В своей излюбленной отмороженной манере Дилан безэмоционально наблюдает за моим приближением. Полуголый опасный и абсолютно ненормальный. Кейн расслабленно полулежит, опираясь спиной на мягкое кожаное изголовье, и светится голубым, как аватар (имеется в виду цвет кожи инопланетной расы из к/ф «Аватар»), настолько нереально инопланетный, что хочется протереть глаза, уточнить, из какой галактики он прибыл, или укусить… его. А лучше облизать. Кажется, в прошлый раз эта мысль его нехило взволновала. Еще бы определиться с чего начать. Обнаженный рельефный торс, широкие плечи, сильные руки. Бедра прикрыты одеялом, но я отлично помню, что находится под ним. Но почему-то начинать оттуда немного страшновато.

– Отдыхать в одной клетке с хищником весьма опрометчиво, – предельно честно озвучиваю свои опасения. Меня охватывает подозрение, что я наелась галлюциногенных препаратов, и поэтому все вокруг светится неоновыми оттенками. – Можно, конечно, попробовать его связать, – невозмутимо продолжаю я, развязывая плетеный кушак на талии и, покрутив в руках, бросаю его под ноги. – Но я не стану этого делать. Несправедливо связывать хищника на его территории.

– Хочешь, чтобы он тебя сожрал? – уголок мужских губ дергается, и я принимаю это мимолетное проявление эмоций за первую победу.

– Отдался инстинктам, – ободренная реакцией Дилана, улыбаюсь в ответ и вновь невольно напрягаюсь, заметив мелькнувшие в космической мерцающей темноте фосфорно-белые зубы. – Ведь именно этого хищник хочет от меня, – просунув руки за спину, неторопливо веду собачку молнии вниз и позволяю тонкому платью весьма эротично сползти по телу и темной лужицей растечься под ногами. Хотя бы здесь не облажалась. Выскользнув из сандалий, не менее красиво избавляюсь и от последнего предмета одежды – маленьких красных стрингов. Нет, я не готовилась. Инстинкты… Они всему виной, а еще этот галлюциногенный свет. Я в раю для наркоманов. – Как тебе такой путь к освобождению? – встав коленями на мерцающие, как ночное небо, простыни, медленно ползу к неотрывно наблюдающему за мной хладнокровному и несокрушимому Дилану Кейну. Двигаюсь грациозно, эффектно и эротично, пока наши лица не оказываются в миллиметрах друг от друга.

– Боюсь, что ты не совсем правильно меня поняла, – не моргнув, не вздрогнув и даже не изменив скорости и глубины дыхания, с леденящим спокойствием произносит Дилан. Ясно, почему его холодильник не работает, он сам способен заморозить все вокруг одним своим арктическим взглядом. Все, но не меня. Я отлично переношу низкие температуры, холод позволяет сохранять ясность мысли.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – приглушенно шепчу, обдавая горячим дыханием плотно сжатые мужские губы. Положив ладони на равномерно вздымающуюся грудную клетку, прижимаюсь набухшими сосками к каменному торсу. – Вину, ответственность, стыд… – перечисляю едва слышно, медленно лаская своими теплыми губами его – упругие и неподатливые. – Сожаление, что ничего не можешь изменить, исправить, повернуть время вспять, – вдохновенно продолжаю монолог, глядя в сумеречные разрастающиеся в диаметре неоновые зрачки. – Одиночество и беспомощность, – дерзко оседлав мускулистые бедра, запускаю пальцы в жесткие светящиеся фиолетовым волосы. Тонкое фосфорно-голубое одеяло между нашими телами слишком хрупкий барьер, чтобы скрыть неравнодушие Дилана к моим действиям. Его тело твердое, сильное и обжигающе возбужденное. Опасность и желание – тот еще адреналиновый микс. Эффект похлеще, чем от крепкого алкоголя. Шевельнувшийся в глубине подсознания страх испаряется, и я теряюсь в опрометчивом безотчетном стремлении прикоснуться к притаившемуся зверю, слиться с его темной энергией.

– Ты чувствуешь гнев и ярость. Тебя разрывает на части чувство несправедливости. Сковывает, не оставляя выхода, – я провожу кончиком языка по линии его нижней губы, оставляя люминесцентный след от слюны. – Ты наказываешь себя за таящуюся внутри злобу и считаешь, что заслуживаешь самой чудовищной кары. Ты перенес на себя личность монстра, взял ответственность за его преступления и создал себе тюрьму, назначил наказание и отбываешь срок, – моя ладонь соскальзывает на его каменные грудные мышцы, накрывая область сердца. Оно бьется там немыслимо ровно. – Но ты не он, не твой отец, Дилан. Ты не виноват. Мы не несем ответственность за совершенные другими людьми преступления, не должны винить себя за гнев, и не обязаны искупать чужие грехи, – я заставляю себя отстраниться, всматриваясь в блуждающие по застывшему лицу Дилана неоновые тени. Словно высеченные из мрамора черты лица неподвижны, в глазах арктическая пурга. – Мы не должны наказывать себя за то, что мы выжили, а они… нет, – мой голос рвется, как и бешено бьющееся сердце. – Я понимаю, Дилан, – хрипло бормочу, наклоняясь к его уху. – Никто другой… Никто кроме нас не способен почувствовать то, что пережили мы. Я знаю, я верю, что ты хотел бы спасти меня. И других… Спасти всех. Ты бы смог, будь у тебя шанс, – заключив его лицо в ладони, снова смотрю в немигающие фиолетовые глаза. – Частично мы оба все еще там… Во тьме. Но можем освободиться, если признаем, что нашей вины нет. Никто из нас не смог бы убить, – качнув головой, говорю я. – Мы другие, Дилан.

– Мы действительно другие, Шерри, – он внезапно нарушает молчание. Его голос звучит ниже, чем несколько минут назад. – Это единственная фраза, сказанная тобой, имеющая хоть какой-то смысл, – Дилан ненадолго прерывается, пока я насупившись пытаюсь вникнуть в смысл его слов. – Люди так устроены, Шерри, – бесстрастным тоном продолжает он. – В большинстве своем им приятнее слышать ложь и лицемерие. Они настолько привыкли к фальши и наигранности, что когда говоришь им правду, они вежливо улыбаются, начинают хохотать или корректно намекают, что шутка не удалась, но если ты настаиваешь, то они отворачиваются и перестают тебя замечать, решив, что ты сумасшедший.

– Для тебя твоя истина реальна, как и эта тюрьма, из которой ты можешь, но не хочешь выйти, – с сожалением говорю я, погладив его по щеке. Мое сердце болит и ноет. Не знаю, на что я рассчитывала, когда говорила все это. Надеялась помочь? Достучаться? Думала, что голые сиськи, на которые Дилан почти не взглянул, усилят терапевтический эффект?

– Как и ты, Шерри. Можешь, но не хочешь, – подняв руку, он запускает пятерню в мои волосы, властно обхватывает затылок, но не для того, чтобы жадно впиться в мои губы или опрокинуть на кровать и хищно надругаться. Дилан прижимает меня к своей груди, где все так же спокойно колотится сумасшедшее сердце. Он качает меня в опутанных стальными жгутами вен руках, словно маленького беспомощного заблудившегося котенка.

Меня вдруг пронизывает жуткая пугающая мысль. Что если Кейн не одинок в своем безумии, и где-то за стальными дверями моего разума тоже существует темная комната, окутанная чернильной мглой похороненных страхов, и я все еще заперта там, словно в клетке. Отчаявшаяся, ожесточенная, забытая… невыжившая.

Что, если все это – и Дилан, и Оливер, и таинственный дом, и живой сад – только иллюзия предсмертной агонии, последняя вспышка сознания, потерянная во времени и пространстве. Что, если я давно похоронена в саду Клариссы Хадсон, рядом с другими жертвами под цветущей оранжереей с гортензиями. Тринадцатая… Заблудшая душа в поисках выхода. Тьма или свет – выбор, который рано или поздно предстоит сделать каждому. Ангел и демон, Оливер и Дилан. Я должна пойти за одним из них. Ад или рай, Шерри. Выхода всего два.

Ты выбрала третий.

Освободи ее или ляг рядом.

– Я жива, – шепчу одними губами, запрокидывая лицо, чтобы посмотреть на своего безумца. След моего поцелуя все еще светится на его губах… так завораживающе красиво, кончики густых ресниц мерцают, придавая Дилану немного мультяшный вид.

– Конечно ты жива, Шерри, – он улыбается отстраненно, жутко. Его первая улыбка, тронувшая меня до слез. Она выворачивает меня наизнанку, заставляет говорить, о чем никогда не решалась даже думать.

– Я хотела, чтобы ее не стало… Хотела, чтобы она исчезла… – тяжелые страшные слова гулким эхом отражаются от стен и повисают в тишине. Напряжение мужского пресса под моей щекой и учащенное биение сердца говорят, что я попала в цель. Ультрафиолетовые искры вспыхивают в сверкающих черных зрачках Кейна. Он невыносимо медленно наклоняется и касается горячими губами моего лба.

Кажется, я впервые произнесла нечто, достойное его внимания, и заслужила поощрение. Боже, в чем же я должна признаться, чтобы этот непробиваемый восхитительно-сексуальный псих поцеловал меня по-настоящему?

ДИЛАН

– Это же не делает меня убийцей? – Шерри отводит взгляд и вытягивает ноги поперек моих. Она прячет лицо на моей груди, скрываясь от правды, которую так долго отрицала. – Это не преступление не любить кого-то, – продолжает сдавленым шепотом. – Даже если нелюбовь граничит с ненавистью.

– За что ты ненавидела Руби? – спрашиваю бесцветным тоном, перебирая рассыпавшиеся по моему прессу серебристые локоны. В люминесцентном освещении они сияют, как и бархатистая голубовато-неоновая кожа, покрывшаяся бледно-изумрудными крапинками холодной испарины. Неопровержимые доказательства искренности озвученных признаний красноречиво светятся в лучах ультрафиолета. Истина всегда оставляет следы в отличие от искусной лжи. Я ненавижу грязь и ложь. На моей территории есть место только правде и чистоте.

Грязное лицо, грязные мысли. Мой отец был чертовски прав. Но ничто его не возбуждало сильнее грязных лиц и грязных мыслей. Он отчищал с себя эту скверну кровью, а я убирал то, что оставалось от его преступлений. Мы были идеальной командой, и я по-своему любил его. До тех пор, пока он не посягнул на ту, что принадлежала мне.

– Она была лгуньей, – решается заговорить Шерри. Она обхватывает мой торс руками и сворачивается вокруг, словно кошка в поисках тепла и ласки. – Руби притворялась солнцем, она затмила собой наш маленький мир, заставила смотреть только на нее, любить только ее. Мы все верили ей, не задумываясь, почему рядом с солнечной девушкой вместо тепла мы чувствовали, как обугливалась кожа. Она разрушала нас, пока было что разрушать, а после сгорела сама.

– Как ты поняла, что она лжет?

– Когда Руби училась в старшей школе. Как-то вечером она не вернулась домой. Написала родителям, что останется у подруги, а на следующий день отец забрал ее из полиции. Сестру задержали во время облавы на притон. Там было много парней и девушек, все старше, все под кайфом. Папа привез ее в чужой одежде. Мы все были в ужасе, все, кроме Руби. Она смеялась, пока отец отмывал ее размалеванное лицо в ванной.

– В подростковом возрасте многие совершают ошибки, – философски замечаю я, поглаживая выступающие лопатки. Ее кожа теплая, нежная и очень тонкая, идеальная для моего замысла.

– Родители тоже так решили, – с горечью отвечает Шерил. – Они не хотели видеть… Видеть, какая она. Тот случай не стал исключением, а повторялся снова и снова. Будто что-то перещелкивало у Руби в голове, и улыбчивая талантливая умная дочка становилась настоящей оторвой. Она уходила из дома и исчезала на несколько дней, иногда недель, прогуливала занятия, употребляла наркотики, напивалась до невменяемого состояния, спала со всеми подряд. На нас стали показывать пальцем, но Руби было плевать. Она улыбалась в каждую презрительно сморщенную физиономию, сжимая за спиной комбинацию из трех пальцев.

– Характер у нее имелся, судя по всему, – отмечаю без тени иронии. Вывод напрашивается сам. Странно, что Шерри видит ситуацию иначе. – Может быть, Руби не хватало внимания?

– Смеешься? – обескураженно взглянув на меня, она недоверчиво хмурится.

– Думаешь, я умею? – приподняв брови, с легким интересом смотрю в сосредоточенное лицо девушки.

– Уверена, что никто не умеет так заразительно смеяться, как ты, – заявляет обнаженная гостья абсолютно серьезно, и мои скулы снова ноют от чуждого желания доказать, что она не ошибается. Не спеши, Шерри. Время настоящего веселья еще не пришло. – И возвращаясь к вопросу о Руби, – она разрывает зрительный контакт и уводит взгляд в сторону. – У нее было абсолютное внимание каждого, кто приближался к ней.

– Внимание бывает разным, Шерри, – позволяю своим пальцам скользнуть к ямочкам чуть ниже ее поясницы. – Люди сами не всегда осознают, какой реакции добиваются теми или иными действиями. У них есть неосознанная неконтролируемая потребность, и они удовлетворяют ее. Любым способом, даже самым спорным.

– А ты когда-нибудь нуждался во внимании? – неожиданно Шерил переводит тему на меня, доказывая, что даже мурлыкающая кошка готова в любую секунду выпустить коготки.

– Нуждался? – переспрашиваю, чтобы успеть немного поразмыслить над ответом. – Не уверен, что это слово подходит, Шерри. Пару раз мне доводилось встретиться с Элис.

– Элис? – озадаченно уточняет Шерри, не уловив логическую связь двух несвязанных на первый взгляд фраз.

– Элис Хадсон. Моя мать, – с нейтральным выражением отвечаю я, и Шерил замирает в напряжении. Ложь, которую она не осмеливается сказать вслух, сочится из ее пор, придавая коже изумрудный оттенок. Когда-нибудь Шерил поймет, что я не лгал ей ни разу с самой первой минуты нашей встречи, но сегодня она все еще блуждает в зарослях самообмана, выращенных на благодатной почве лжи и отрицания.

– Наша встреча состоялась в доме Клариссы Хадсон. Отец привез ее туда впервые. Элис была раздражена, осталась стоять в саду, так и не поднявшись в дом, а Оливер и Уолтер вошли внутрь.

– Ты подошел к ней? – Шерил перебивает меня. Ей всегда не хватало такта и правильного воспитания.

– Да, – отвечаю после непродолжительной паузы. – Я хотел, чтобы она увидела меня. Хотя бы раз. Я не нуждался, мне было интересно, поймет ли Элис, кто перед ней.

– И она поняла? – затаив дыхание, негромко спрашивает Шерри.

– Она почувствовала, что со мной что-то не так. В ее глазах был страх. На Оливера Элис смотрела иначе.

– С любовью?

– Наверное, – отвечаю неоднозначно. – Большинство матерей предпочитают видеть в своих отпрысках только хорошее, лучшее. И это естественно, учитывая, что дети отчасти являются отражением нас самих. Признавать собственное несовершенство всегда неприятно. Элис предпочла слепоту.

– Тебя это разозлило? – вопрос звучит неуверенно, выдавая неосознанный страх услышать ответ.

– Да, разозлило. Я взял камень и бросил в лобовое стекло автомобиля. Оно пролетело в нескольких миллиметрах от лица Элис. Разлетевшиеся осколки поранили ее щеку, – искренность моих слов порождает новую волну шока, но не отбивает у Шерил желание продолжать.

– Но ты же не целилс… – она заикается и замолкает, мысленно умоляя меня солгать.

– Я целился в нее, Шерил, – уверенно разбиваю еще одно хрупкое стекло надежды. – И промахнулся.

Шерил затихает на пару минут, тщетно стараясь принять и осмыслить услышанное. Ей страшно, но не потому, что она считает, что я монстр. Вовсе нет. Шерри страшно оттого, что она понимает, почему я это сделал.

– А второй раз? Ты говорил, что видел свою мать дважды, – ей удается взять расшатанные эмоции под контроль и обуздать острое желание сбежать, продиктованное инстинктом самосохранения. Она готова идти до конца. Я тоже. Сегодня наш особенный день, незабываемый, переломный. Шерил еще долго будет прокручивать его в своей памяти, анализировать, сходить с ума от ужаса и содрогания и жалеть… Жалеть, что никогда не сможет вернуться в это мгновение.

– Второй раз мы встретились с Элис здесь, – сдержанно отвечаю на заданный вопрос. – Я должен был быть уверен, что она не будет лгать, что не знала обо мне. Ультрафиолет всегда высвечивает ложь, он работает лучше, чем любой детектор.

– Она солгала? – едва дыша, уточняет Шерил.

– Нет, – отрицательно качаю головой. – Плакала и просила прощения.

– Прощения? – недоумевает Шерри, хотя речь идет об очевидных вещах. – Но за что?

– За то, что не помогла мне, но я не нуждался в помощи.

– Ты хотел, чтобы она тебя увидела, – с горьким пониманием выдыхает она.

– У нас много общего, правда Шерри? – уголок губ дернулся, но так и не поднялся. Шерил отрицательно тряхнула неоновыми волосами.

– Я никогда бы не бросила в свою мать камнем.

– Иногда это милосерднее и честнее.

– Ты же не убил ее?

– Она сделала это сама. Я не мешал. Когда Оливер нашел Элис, снотворное уже ее убило, но они с Гвен до сих пор считают, что я приложил руку.

– И я их понимаю…

– Не моя вина, что жена монстра вырастила еще двух, отказываясь замечать очевидное, – отвечаю невозмутимо и уверенно. – Ты считаешь, что твоя мать оказалась в психиатрической клинике, потому что выжила ты, а не Руби. Скажи, ты чувствуешь свою вину, Шерри?

– И не думала об этом так… – растерянно бормочет Шерил, не закончив мысль.

– Врешь, думала, – спокойно возражаю я. – Ты и сейчас так думаешь. Но не чувствуешь себя виноватой. Руби – твой монстр. Единственный. Другого ты не помнишь. Семья была разрушена до того, как Балтиморский маньяк добрался до вас с Руби.

– Это правда, – сдавленно признается Шерил, крепче сжимаясь вокруг моего тела. – Родители постоянно ругались. Сначала с ней, потом друг с другом. В семнадцать Руби загремела в психушку. Передозировка и попытка суицида. Находясь под кайфом, она порезала себе вены, но Руби не собиралась умирать, сама вызвала врачей, когда начала отключаться. Никто не мог понять, чего ей не хватало. Но что бы Руби не вытворяла, родители продолжали слепо видеть в ней ту очаровательную невинную девочку, которой их дочь была в детстве – невероятно талантливой, энергичной и умной. В ней было столько силы, очарования, уверенности, смелости… и отчаянного стремления к саморазрушению. Мы все помнили лучистую, светлую Руби и боготворили ее, – Шерил подавленно замолкает, невысказанные страдание и горечь витают между нами, сияют алыми искрами. Боль всегда светится красным. Как и любовь. И только смерть остается такой, какой является на самом деле – черной.

– Выходит, ты любила сестру?

– Любовь бывает такая разная, Дилан, – вздохнув, глубокомысленно произносит Шерри. – Иногда она настолько больна, что ты видишь только один способ излечиться и обрести покой – избавиться от нее.

– Думаешь, Руби любила тебя?

– Она умела любить только себя. К сожалению, мы слишком поздно это поняли.

– Люди, самозабвенно и эгоистично любящие себя, не причиняют вред своему телу, – позволяю себе осторожно усомниться в категоричной уверенности слов Шерил.

– Может быть, – она не настаивает, сдаваясь слишком быстро. – Я не знаю. В любом случае итог был предрешен.

– Кто так решил? Она или это твои личные выводы?

– Это решил ее последний психиатр, – с нажимом бросает Шерил. Злость покрывает нагое тело мерцающими обсидиановыми узорами. – Твой отец. И нет, Дилан, я не виню себя за то, что ненавидела ту Руби, которой она стала. Я и сейчас ее ненавижу. Ненавижу за то, что моя мать ослепла от горя. Я ненавижу ее за то, что отец бросил нас, вычеркнув из своей жизни. Я ненавижу Руби за то, что я оказалась там… За то, что мы сгорели… все. По ее вине! – выдохшись, она замолкает, глядя на меня искрящимися глазами. Глухая ярость, бесполезная злость, тлеющая ненависть. Ее личный колодец, наполненный ядом и гремучими змеями. Она вскрыла его, позволив взглянуть, и там, в черной зеркальной клоаке, я увидел отражение своего лица. Я неторопливо просеваю сквозь пальцы фосфорно-белые волосы, обвожу пальцами высокие красивые скулы, и она затихает, дыхание выравнивается, ресницы дрожат и обессиленно закрываются.

– Шерри, ты помнишь, куда вы с Руби ехали в тот день? – негромко спрашиваю я.

– Да, – она поспешно кивает, не открывая глаза. – К ее очередному бойфренду. У Руби тогда наступила стадия затяжного просветления. Она завязала с «торчками» и наркоторговцами, переключилась на обеспеченных парней, спонсирующих затраты на поддержание «рабочей» формы. Последний любовник Руби был особенно щедрым, купил ей машину, завалил подарками, цветами.

– Полиции удалось выяснить, кто это был?

– Не знаю, Дилан, – пожав плечами, отвечает Шерил. – Я не лезла в расследование. Какое этот парень имел значение? Он ни при чем, Руби так до него и не доехала. Убийца известен и давно мертв. Кстати, Оливер уверен, что ты убил Уолтера, после сжег дом, чтобы скрыть улики. А ты, по всей видимости, считаешь, что убила я, перед тем как укокошила сестренку, а после мы вместе сожгли дом, чтобы скрыть улики, – Шерри смеется, положив ладонь на мой пресс. – У вас безумная фантазия. Жаль применяете ее не там, где нужно, – резко смещает руку ниже, нырнув под одеяло. Милая, тебе повезло, что до сих пор ты не участвовала в наших фантазиях.

– Шерри, ты помнишь, какие цветы любила Руби? – спрашиваю абсолютно нейтральным тоном.

Она застывает и, вскинув голову, впивается в меня почерневшим взглядом. Зрачки становятся шире по мере того, как до нее доходит смысл заданного вопроса, и того, что скрывается между слов. Я невозмутимо дотрагиваюсь до ее щеки, получая эстетический кайф от того, как идеальная без изъянов кожа меняет десятки оттенков в секунду.

– Розовые гортензии. Сорт – «ваниль фрайс», – срывающимся шепотом отвечает Шерри. Отстранившись, она встает на колени, но я удерживаю ее ладонью за затылок.

– Мы часто становимся похожими на тех, кого ненавидим или боимся. Страх – это сила и власть. Никто не тратит свою ненависть на неудачников. Нашей ненависти достойны только матерые хищники – те, кто разрушают нас, моя приторно-сладкая девочка, – негромко проговариваю я, с легким любопытством наблюдая за нарастающим ужасом в мерцающих зрачках.

– Ты был там… Это ты, – хрипит Шерил, отталкивается от меня руками и отползает на край кровати.

– Вот теперь я хочу получить то, что ты предлагала в самом начале нашей беседы, – откидывая в сторону одеяло, я делаю стремительный выпад в сторону до одури напуганной гостьи, и прежде чем Шерил успевает среагировать, хватаю за тонкое запястье и резко дергаю на себя. – Ты же не передумала, Шерри? – разворачиваю и бросаю животом на матрас. Она кричит и бьется, с одержимым остервенением силясь вырваться из моих хладнокровно-целенаправленных рук, сверкая еще ярче, чем когда говорила правду. Звуконепроницаемые молчаливые стены множат и сохраняют отчаянный женский визг внутри, не выпуская наружу ни звука, ни вздоха…

– Очень громко, Шерри. Ты должна помнить, что я не выношу шум, – сцепив одной рукой ее запястья за спиной, впечатываю бьющуюся птичку лицом в подушку, из-под которой извлекаю особенный реквизит для нашей игры. Мало кто нашел бы его сексуальным. Но, как правильно недавно заметила Шерри, мы с ней другие. Абсолютно другие, не похожие ни на кого. Мы с Шерри уникальные.

Ей понравится. Я сохраню все доказательства ее любви нетронутыми. Самые уникальные улики. Они не высохнут в отличие от жалкого гербария Оливера.

– Различить все оттенки темноты возможно только удалив хрусталик из глаза. Ты только представь, каким бы мы видели этот мир, состоящий из сгустков черного света, – умиротворенно проговариваю я, сжимая в руке зеркально сверкнувший заостренным медным кончиком трофей.

– Знаешь, на что похож карандаш, который ты воткнула в ладонь Оли? Тонкий и легкий с острым грифелем, – вкрадчиво шепчу я в аккуратное ушко. Она невразумительно мычит в подушку, но я воспринимаю это как «да». – При желании им можно убить. Это просто сделать, если знаешь, куда наносить удар. Но гораздо сподручнее использовать металлический стилос, – кончик острого пера опускается на светящуюся кожу между судорожно сжатыми лопатками. Они похожи на отрезанные крылья ангела, но к этому увечью я не имею никакого отношения.

– Ты помнишь, как был убит Юлий Цезарь, Шерри? – я нажимаю, мягко проникая острием в плоть. Шерил дергается, флуоресцентно-оранжевые капли пота стекают по красивой спине. – Двадцать три ранения, нанесенные заговорщиками в здании римского сената. Их оружием стали стилосы, идентичные таким, как тот, что сейчас у меня в руке, – наклоняясь, шепчу во взмокший затылок, провожу губами по плечу, медленно опуская металлический стержень с наполовину утопленным в плоти пером глубже.

– Коллекционный экземпляр. Отец хотел бы умереть, как римский император, по его мнению, это придало бы сакральный смысл всему, что он сотворил. Но я считал, что отец не был достоин величия Цезаря, – мягко вывожу первую букву, завороженно наблюдая, как крупная капля, похожая на спелую вишню, медленно сползает вдоль выгнувшегося позвоночника. – Но он тоже был предан и убит, – распарывая кожу, кончик пера творит свою историю, оставляя после себя багровые реки боли и истины.

Кровь не светится, всегда остается темной, поглощая излучение. Черная как смерть. Я подношу лезвие к лицу, слизывая густой медный вкус. Провожу языком по губам, запоминая.

– Ты вкуснее шоколада, Шерри, – раздвинув коленом трясущиеся бедра, жестко и стремительно соединяю наши тела в единый агонизирующий пазл. Наша боль обоюдна и невыносимо прекрасна, мы сливаемся как две столкнувшиеся в черноте космоса кометы, создавая ослепительный поток мерцающих оттенков. Больно и прекрасно. Мой однопроцентный триумф рвет привычные границы. Она все делает ярче, даже непроглядную тьму, что клубится внутри нас.

– Это именно то, что тебе нужно, вишневая девочка? – мой вопрос носит риторический характер. Мы проникли друг в друга гораздо глубже и гораздо раньше, чем сейчас. Мы можем стать одним или погибнуть, но прежними уже не будем никогда. Шерри издает очередной задушенный вопль, тело дрожит и сверкает, усиливая голод. Это не насилие. Я делаю только то, что требует ее тело. Она пришла сюда не за нежными объятиями, а за болью и гневом. Она питается ими, чтобы жить дальше.

Ее тюрьма страшнее моей.

Я вбиваюсь в нее намеренно грубо, она корчится, мычит и сдается во власть победителя. Острый медный наконечник почти ласково и размеренно кружит по нежной податливой коже.

– Особый вид искусства, Шерри. Идеальный инструмент, чтобы выводить буквы, царапая бумагу, воск, камень… или кожу, – наклонившись, я слизываю солоноватые капли с ее спины, мощно вколачиваясь бедрами в подпрыгивающую упругую задницу. – Если бы ты была слепая, могла бы прочитать слова пальцами, языком… – мучительно-медленно провожу языком по только что выведенной букве. – Чувствуешь себя свободной? Я – да. А ты?

Ты все еще во тьме.

Глава 21

ШЕРРИ

Открой глаза!

Я слышу приказ. Он звенит, кричит, пульсирует в каждой капле крови.

Я повинуюсь стальному голосу. Делаю то, что он требует.

– Шерри, очнись, – кто-то хватает меня за плечи, отрывая от жесткой столешницы. Вокруг хаотично разбросаны страницы рукописи, насквозь пропитанные почерневшей кровью. Ни одной буквы нельзя прочитать. Он все уничтожил. Скрыл от самого себя.

Как и я, Оливер не хочет помнить.

– Что ты натворила, милая?

Меня разворачивают вместе с креслом, и я оказываюсь лицом к лицу с самым страшным своим кошмаром, но не менее реальным, чем тот, из которого я только что вернулась. Теплая струйка сочится из носа, попадая на губы, я слизываю ее, перекатывая на языке металлический вкус, судорожно сжимаю горящие бедра.

– Шерри, – обеспокоенным голосом бормочет Оливер Кейн, убирая от моего лица спутанные локоны, заправляя их за уши, его большие ладони в панике блуждают по моему телу в поисках источника обильного кровотечения и не находят. Короткий проблеск облегчения мелькает в потемневших глазах. Оливер выпрямляется, уверенным жестом запрокидывая мою голову. Взгляд пытливо мечется по моему лицу, задерживаясь в области шеи.

– Ты разодрала царапины на горле. Зачем? – сглотнув, хрипло спрашивает Кейн.

– Нос я тоже сама себе разбила? – шиплю я, автоматически дотрагиваясь до шеи и ощупывая вздувшиеся сочащиеся полосы.

– Он не разбит. Шерри… – в его глазах появляется выражение беспомощности и сожаления, окончательно сбивающее меня с толку. Нос действительно не разбит, но все остальное… Это не сон, сны не оставляют растекающуюся боль по всему телу. Вспышки ужасающих воспоминаний впиваются в мозг острыми осколками и рвут на части.

– Отойди от меня. Я знаю. Я все знаю. – Вскочив из кресла, я огибаю его и пячусь назад, в защитном жесте выставив перед собой руки.

– Может, врача вызвать. Девушка не в себе, – произносит незнакомый мужской голос. Я нахожу его взглядом на пороге в библиотеке и мгновенно узнаю. Альбинос из офиса «Пульс Холдинга». Фэнтезийный персонаж. Я видела его в день собеседования. Вместе с Оливером Кейном.

– Со мной все в порядке, – в истерическом припадке я готова наброситься на, возможно, единственного адекватного человека из присутствующих в библиотеке.

– Маркус, подожди в гостиной. Я улажу проблему и подойду, – обращение адресовано не мне, но я все равно взбешенно клацаю зубами:

– Это ты – одна сплошная свихнувшаяся проблема, Оливер.

– Как скажешь, Кейн, но я вообще-то тоже два дня дома не был, – сухо произносит альбинос Маркус, не взглянув в мою сторону, и удаляется, деликатно прикрыв за собой дверь. А по мне, лучше бы шарахнул со всей мочи. Потому как именно так я себя чувствую, словно мне с размаха вдарили дверью по лбу.

– Два дня? – хриплю я, растерянно глядя на Оливера, пробуя собрать кашу из мозгов в кучу. Безуспешная, провальная затея.

– А ты думала, сколько прошло времени? – нахмурившись, Оли осторожно приближается, всем своим видом демонстрируя, что не представляет для меня угрозы. Как бы ни так! Больше не куплюсь на его добренькую улыбку и обеспокоенный взгляд. Я наивно полагала, что Оливер разделил свою личность на две, чтобы спрятать все темное и нестабильное на чердаке за тремя дверями, но теперь не уверена, что светлая сторона, вообще, существует.

Не заметив бурного сопротивления с моей стороны, Кейн подходит вплотную и, обхватив мои скулы пальцами, медленно поворачивает из стороны в сторону, тщательно осматривая голову на наличие видимых травм. – Может, ты ударилась или упала? Не помнишь?

– Нет… – бормочу я, обескураженно наблюдая за заботливыми внимательными действиями Кейна и за ним самим. Отросшая щетина на подбородке, прорезавшиеся морщинки вокруг глаз, взлохмаченные волосы и печать усталости на лице. – Я не помню. Не помню, что происходило все эти два дня, – признаюсь потерянным голосом. – Признайся, Оливер, ты чем-то травишь меня? Добавляешь наркотики в еду? – вцепившись в лацканы его пиджака, я требую хоть каких-то объяснений.

– Шерил, я звонил. Постоянно звонил, но ты не отвечала, – он накрывает мои руки своими ладонями. Большими и горячими, до боли под ребрами, нежными и ласковыми. Этими же руками этот дьявол в человеческом обличии выводил узоры острием металлического стилоса на моей коже, слизывал кровь с моих ран, двигаясь внутри, как дикое животное… Это длилось бесконечно, насилие над моим телом, душой, сердцем, этот человек выпотрошил меня, свел с ума, а сейчас изображает взволнованного любовника. Я не могла придумать подобное безумие, и жжение под платьем доказывает реальность ощущений. Как же я ошибалась… Его совершенная внешность не компенсация за душевный недуг, это ловушка для таких идиоток, как я…

– Шерри, милая, ты слышишь, что я говорю?

– Чем ты накачал меня, Оли? – повторяю я по слогам, исподлобья глядя в красивое лицо.

– Я связывался с прислугой, они тоже не могли тебя найти, – продолжает он, словно не услышав моих слов. – Я отменил пару встреч, чтобы вылететь раньше.

– Я хочу уехать. Прямо сейчас, – отчеканиваю каждое слово, твердо озвучиваю свое единственное требование. – Я не останусь здесь ни на минуту.

– Что происходит, Шерри? – отпустив мои руки, Оливер отступает на шаг назад и с горечью, даже с какой-то затаенной обидой смотрит на меня. Запах его древесного парфюма дико раздражает, как и растерянное глуповатое выражение лица.

– Если бы я знала, – спрятав лицо в ладонях, я медленно сползаю вдоль книжной полки на пол. Кожа на спине горит и пульсирует. Если я сейчас разденусь и предъявлю ему доказательства совершенных им же зверств, он не поверит. Обвинит меня в том, что я сама нанесла себе повреждения. – Я сойду с ума, Оли, если останусь. Свихнусь вместе с тобой.

– Со мной? Я в порядке, – Кейн приседает напротив и поддевает мой подбородок пальцами. – Милая, я вернулся и смогу позаботиться о тебе. Никто тебя не обидит. Тебе нечего бояться. Слышишь меня?

Горько всхлипнув, я сдавленно киваю, позволяя ему обнять меня и прижать к своей груди. Совсем, как… Нет, я не буду об этом думать.

– Прошу, Оливер, позволь мне уехать, – спустя минуту, я поднимаю голову и с мольбой смотрю на него. Его взгляд темнеет, меняется, зрачок разрастается по ультрамариновой радужке с пугающей скоростью. Мышцы лица словно застывают, маска идеального любовника трещит по швам. – Всего на пару дней.

– Это слишком долго, – закрыв глаза, он мотает головой, и я с нарастающим ужасом наблюдаю его внутреннюю борьбу.

Оливер делает еще один шаг назад, убирая руки в карманы брюк. Сжимает их в кулаки, стискивает зубы. Боже, да его корежит, как во время ломки. Кадык нервно дергается, вены на висках и шее вздулись, капли пота выступили на лбу, бугрящиеся мышцы натянули застегнутый на все пуговицы пиджак, белки воспаленных сумасшедших глаз покраснели.

– Один день, Оливер. Я возьму кое-что из вещей, навещу маму, – вымученно и не менее безумно улыбаясь, тараторю я. – А завтра вечером вернусь.

– Обещаешь? Или лжешь, чтобы сбежать от меня? – смотрит требовательно, недоверчиво.

– Зачем мне сбегать от тебя? Ты же сказал, что у нас впереди вечность для того, чтобы любить друг друга. Что изменят какие-то сутки? – шагнув в его сторону, с замиранием сердца протягиваю руку и осторожно дотрагиваюсь до мужского плеча. Оливер не двигается, но взгляд, опущенный на ладонь, постепенно проясняется, светлеет. Набравшись храбрости, я продвигаюсь выше, касаюсь его щеки.

– Я вернусь, Оли, – кивком головы подтверждаю сказанное. Он шумно выдыхает, опуская ресницы, и прижимается щекой к моей ладони.

– Хорошо, я отвезу тебя, – сдается Кейн, и я тоже перевожу дыхание.

– Нет, вызови такси, или пусть твой друг отвезет.

– Друг? – недоумевает Кейн, словно я сказала какую-то дикую глупость.

– Ну этот… Маркус.

– Он тебе понравился? – снова мрачнеет Оливер, а я жалею, что вообще упомянула бедного парня. Не ровен час – в теплице Гвен и для него появится особый букет.

– Нет, просто… – запинаясь и нервничая, начинаю оправдываться. – Ну, он кажется безобидным.

– А я опасным? – хмурится Оливер. От ответа меня спасает громкий стук в дверь, которая через секунду открывается, и на пороге снова появляется альбинос Маркус.

– Кейн, давай ты отдашь мне документы, за которыми я приехал, и можешь дальше продолжать решать свои личные проблемы с милой девушкой, – нетерпеливо произносит он и посылает мне дежурную улыбку.

– Подожди здесь, я принесу, – раздраженно отвечает Оливер и, развернувшись, направляется к выходу.

– Маркус, у меня не совсем обычная просьба. Не могли бы вы отвезти меня в Балтимор? – спрашиваю я, не дождавшись, пока Кейн выйдет в коридор.

– Не мог, – агрессивно рявкает Оливер, резко оборачиваясь.

– Почему же? – невозмутимо возражает Маркус. – Я как раз туда еду. Удивительное совпадение, что нам с твоей гостьей по пути.

– Она поедет позже, – огрызается Кейн.

– Подожду, без проблем, – непринужденно отзывается здравомыслящий и приятный во всех отношениях Маркус. Я смотрю на него почти с любовью. Не зря он сразу мне приглянулся. К моему несказанному удивлению Оливер не продолжает спор, дав свое молчаливое согласие.

Он позволил мне уехать. Передал Маркусу папку с документами и даже проводил нас до дверей, официально и сдержанно попрощался, лишь в последнюю секунду задержав на мне пронзительный тяжелый взгляд.

– Завтра я жду тебя, – произнес негромко и, развернувшись, уверенной походкой пошел в сторону лестницы.

Провожая удаляющуюся подтянутую мужественную фигуру Кейна, я преждевременно решила, что обхитрила полоумного парня, обвела вокруг пальца, заставив поверить мне. Мысль о том, чем он намеревается заняться в тщетном ожидании меня, не приходила в голову и волновала крайне мало.

Пока я шла по вымощенной дорожке к прикованному «пежо» Маркуса, у меня ни разу не возникло желания обернуться, хотя я затылком и израненной спиной ощущала тяжелый осуждающий взгляд почерневших от злости окон. Я знаю, что Оливер находился в одном из них и смотрел мне вслед. Его ярость и боль висели в воздухе, проливались студеным дождем и яростно завывали в верхушках вековых деревьев. Я чувствовала лютую ненависть каждой клеточкой тела. Одержимый демонами особняк и высохший сад были на стороне своего монстроподобного хозяина. Ветер свирепо молотил лысыми кронами, пронизывал до костей и хлестал в лицо моросящим дождем. Казалось, что солнечные дни мне приснились, как и все остальное, что случилось в Kanehousgarden. Жуткий чудовищный кошмар, в который я никогда, ни за что не вернусь.

Удобно устроившись на заднем сиденье, я выезжаю за стальные ворота и все еще не до конца верю, что мне удалось вырваться из лап чудовища и покинуть его мрачный замок. В отличие от глупой красавицы, я не собираюсь выполнять обещание и возвращаться на закате, даже если чертов монстр подохнет от тоски. Пусть дохнет. Лучше он, чем я.

Опустив стекло, с жадностью вдыхаю влажный холодный воздух, прижав к груди единственное, что удалось забрать – маленькую сумочку. Многие вещи пришлось оставить, чтобы не вызвать подозрений Оливера, но я нисколько не сожалею по этому поводу… и по всем остальным поводам тоже. Ни малейшего сожаления, ни намека на грусть, лишь всеобъемлющее облегчение. Я выжила – это главное.

– Спасибо, что согласились помочь, – спохватившись, благодарю своего спасителя. Откинувшись на спинку заднего сиденья, встречаю в зеркале добродушный взгляд светлых глаз Маркуса.

– Ерунда. Мне действительно по пути, – непринужденно заверяет он. – Вы выглядели так, словно нуждались в срочной помощи. Оливер вас чем-то обидел?

– Он сумасшедший, – выдыхаю, нервно усмехнувшись.

– Иногда Оливер перегибает палку, – неожиданно соглашается Маркус. – Шоковая терапия и экспрессивный метод работает не со всеми и не всегда.

– Вы давно его знаете? – настороженно спрашиваю я, не совсем понимая, что подразумевает приятель Оливера под словами «шоковая терапия». Точнее понимаю, но как это может относиться непосредственно к Кейну?

– Достаточно, – кивает белобрысый затылок. – Я юрист холдинга и иногда занимаюсь личными делами Кейна. Сейчас, например, подбираю офис в Балтиморе.

Я напрягаюсь еще сильнее.

– Он собирается открыть новый филиал?

– Филиал? Нет, личный кабинет. Кейн – владелец «Пульса» только формально. Его сфера деятельности лежит в несколько иной области.

– Какой же?

– Странный вопрос, – с недоумением замечает Маркус, наши взгляды снова встречаются. – Вы же его пациентка? Или у вас личные…

– Пациентка? Оливер Кейн врач? – недоверчиво переспрашиваю, решив, что я ослышалась.

– Психолог. Временно отходил от дел, – как гром среди ясного неба звучит шокирующий ответ. – А сейчас вот планирует вернуться и продолжить частную практику. Со слов Оливера, у них это семейное. По отцовской линии. К сожалению, я не был знаком с его отцом.

– К счастью, – бормочу я едва слышно, ощущая полную, абсолютную беспомощность.

Я больше ничего не понимаю. Уничтожена морально и физически, эмоционально истощена и выпотрошена. А если продолжу думать о свалившейся на меня новости, то наверняка загремлю в самую настоящую психушку, надолго обоснуюсь в палате клиники, где содержат маму.

– К счастью? – не оценил черного юмора Маркус.

– Вам повезло, что вы не знали отца Оливера Кейна.

– А вы знали? – озадаченно спрашивает блондин. Обхватив плечи руками, я отрицательно мотаю головой и отворачиваюсь к окну. Разговор потерял для меня какой-либо смысл. Этот парень сказал все, что мог, отыграв свою короткую роль в моем бесконечном кошмаре.

– Сдается, что вы все-таки пациентка Оливера, – вздохнув, делает вывод Маркус. – Не волнуйтесь, он обязательно поможет вам, – я скептически ухмыляюсь, отказываясь как-либо комментировать «утешающие» слова Маркуса.

Глава 22

«Мы все сумасшедшие, каждый

в своей мере.

До края еще не дошедшие,

но живущие на пределе…»

Елена Александровна

Спокойная безмолвная тишина, еще неделю назад кажущаяся мне удручающей и нервирующей, сегодня воспринимается как настоящий дар небес. Я направляюсь в мамину спальню, пересилив желание сбросить мокрую одежду еще на пороге и отправиться прямиком в ванную, чтобы как следует отмокнуть и заодно оценить масштабы повреждений, оставленных острым металлическим пером психопата-психолога, предпочитающим выписывать рецепты на коже своих пациентов.

«Как думаешь, что страшнее – быть жертвой монстра или его отродьем?» всплывают в памяти слова Гвен.

«Его сыном», – ответила бы я ей сейчас. Не врет молва, яблоко от яблони…

Интересно, а Гвен Оливер тоже «лечил»? Или это созависимость такая, возникающая между мучителем и жертвой. Своего рода стокгольмский синдром. Или приспособишься, или тебя убьют. Она же не настолько слепа, чтобы не понимать, что происходит, не осознавать масштабы опасности. Иначе откуда замок на двери спальни Гвен?

Только замки не помогут, если Дилан вырвется на свободу. Или Оливер поймет, что Гвен угрожает сохранению его иллюзий.

Она обречена. Сейчас мне даже жаль ее. Гвендолен бросалась на меня и откровенно ненавидела не потому, что я угрожала стабильности Оливера, Гвен боялась за себя. Она абсолютно зависима от него. Если родной брат потеряет контроль, она погибнет первой или продолжит прятать за ним трупы и хранить букеты в своей оранжерее. Они достойны друг друга. Воистину дети своего отца.

Мамина комната все еще хранит аромат духов Руби, в котором проскальзывают легкие сладковатые нотки гортензии. Почему я сразу не сопоставила эти факты, впервые заметив расставленные по всему дому Кейнов вазы с любимыми цветами моей сестры? И что бы изменилось, если бы сопоставила?

Я ложусь на кровать прямо в мокрой одежде, скидываю туфли и вытягиваю ноги. Кошмар никуда не исчез, не растворился, но мне давно не было так спокойно. Здесь, в родных стенах, я чувствую уверенность, безопасность, даже если она мнимая и шаткая. В глубине души я хочу верить, что Оливер Кейн оставит меня в покое, что не осмелится угрожать мне в городе, где так сильно «наследил» его отец. Как бы ни скрывал Кейн свое настоящее имя и не переписывал биографию, правда рано или поздно вскроется. Кто-то из жителей наверняка помнит его лицо.

Мне стоит всерьез подумать над обращением в полицию. Необходимо все взвесить, продумать, чтобы мои слова не звучали как бред. Если у Оливера Кейна действительно есть диплом психолога и разрешение на частную практику, он вполне способен выставить умалишенной меня. Когда нужно, Кейн весьма изворотлив, умен и последователен. По большому счету у меня нет никаких улик против Оливера. Я сама приехала в их дом, существует подписанный трудовой контракт, а Гвен подтвердит, что странно вела себя я, а не собственный брат. И Маркус тоже… Еще есть соглашение о неразглашении и риск схлопотать огромный штраф.

Для обращения в полицию одних слов и моих версий недостаточно, даже если они имеют под собой логическую основу. Порезы на спине могут принять за самоповреждения в состоянии острого психоза. Доктор Гилбер с радостью и энтузиазмом возьмется меня лечить. Она всегда лелеяла надежду, что этот день настанет, и мы окажемся в одном кабинете как врач и пациент.

Оливер обложил меня со всех сторон, перекрыл все выходы. Хитрый, очень хитрый ублюдок. Возможно, у него вовсе нет и никогда не было никакого психического расстройства. А я для него очередной эксперимент для его психодробительных игр. Он дотошно и тщательно все спланировал, заманил меня в Kanehousgarden, подговорил Гвен, планомерно сводил с ума, очень правдоподобно разыгрывая раздвоение личности.

Смысл? Я больше не задумываюсь о смысле. Если Кейн психопат, то мне точно никогда не понять, что им движет.

И есть еще пара моментов, не дающих покоя. Некоторые кусочки мозаики никак не хотят складываться, как бы я ни пыталась крутить их между собой.

Во-первых, если, как я подозреваю, Оли действительно помогал отцу заманивать и убивать несчастных девушек, то начал этим заниматься в детском возрасте. Первая жертва погибла за десять лет до пожара. У безумия нет возраста, но этот факт никак не укладывается у меня в голове, хотя Дилан и пытался убедить в том, что я убила Руби в свои семь.

Во-вторых, зачем он убил отца, поджег дом, скрыл все улики и отпустил меня? На этот вопрос тоже нет ни одного логического предположения. Пожалел? А потом спустя пятнадцать лет передумал и решил добить, от души поиздевавшись? Вряд ли.

В-третьих, Гвендолен Кейн и сам Оливер, точнее Дилан, утверждали, что любительница гортензий являлась обожаемой невестой Оливера, но я не думаю, что Руби скрыла бы от семьи, что собирается замуж за богатого перспективного парня… Если конечно его отец не был против. Возможно… Возможно, разгадка таится где-то в этой области.

И последнее, Гвен, Дилан и Оливер всем своим ненормальным трио упоминали, что Руби, если речь действительно о ней, бывала в Kanehousgarden, а это полный абсурд. Кейны переехали в свой чудовищный особняк уже после обнаружения останков моей сестры, других девушек и гибели Уолтера Хадсона. И здесь напрашивается романтично-безумный вариант, что Руби действительно была дорога Оливеру, вследствие чего ее смерть окончательно повредила его и без того больную голову.

Поставив жирную точку (при помощи стилоса) в зверствах своего отца на моей сестре, он открыл собственный счет жертв. Букеты с гортензиями – часть ритуала. Он приводил в дом девушку, называл своей невестой, дарил ей чертовы цветы, знакомил с Диланом, и тот благополучно убивал бедняжек, позволяя Оливеру снова и снова оплакивать потерянную любовь. Злодеяние и наказание. Мазохизм, базированный на садизме. Отчасти я была права, когда выдвигала подобную теорию.

Но все это версии, предположения, возможные сценарии случившегося, а как все происходило на самом деле известно только Руби, но она уже никому ничего не расскажет, и Оливеру Кейну, а он намеренно прячет истину в голове вымышленного близнеца. Не знаю, какой из него вышел психолог, но психопат он весьма неординарный, эксклюзивный экземпляр, не лишенной обаяния и сексуальности. Я почти поверила в его страдания и чувство вины, и подсознательное стремление докопаться до правды. Я почти поверила в то, что нас связывает нечто большее, чем неплохой секс и взаимное притяжение. Я почти влюбилась… Не в Оливера. Нет.

В его запертого в клетке безумия близнеца. Понимаю, почему Оливер придумал его таким. Дилан – яркое, концентрированное отражение наших страхов и тайных желаний. Он тьма, живущая в каждом, спрятанная и наглухо запечатанная, чтобы мы сами никогда не столкнулись с ней лицом к лицу.

Некоторые тайны лучше никогда не раскрывать, спрятать подальше от любопытных глаз, замуровать за стальными дверями и заживо похоронить в кромешной темноте. Стеречь и охранять, словно сокровище, даже если внутри драгоценного черного ларца с секретами копошатся черви.

А те, кому не удается сохранить эту червоточину глубоко внутри, сходят с ума или становятся… Джеком Потрошителем, Уолтером Хадсоном или Оливером Кейном.

Самое ужасное, что он все это понимает. Если Оливер и безумен, то Дилан нет. Абсолютно нет. Он совершенный и изобретательный хищник.

Ты вернулась, чтобы освободить меня, Шерри.

Я никогда не смогла бы этого сделать. Чердак, двери, решетки, замки – все это пустая бутафория. Дилан Кейн свободнее нас всех. Не он узник темницы, и никогда не был. Узниками становятся все, кто попадают в Kanehousgarden.

Этот дом одержим своим самым страшным призраком.

И я не знаю, почему плачу, пропуская через себя все эти мысли, вспоминая его неподвижный спокойный взгляд, единственную подаренную улыбку и флюоресцирующий след моего поцелуя на его красивых губах. Слезы текут потоком не только из глаз, но и из сердца.

«Любовь бывает такая разная, Дилан. Иногда она настолько больна, что ты видишь только один способ излечиться и обрести покой – избавиться от нее».

Я сама это сказала, и тогда моя душа разрывалась на части так же мучительно, как сейчас. Словно в этой фразе хранится нечто больше, чем кажется или слышится. Такую же боль я испытываю, когда вспоминаю злосчастные строки Дефо.

«Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его».

Я словно нащупала закодированный ключ, но никак не могу найти дверь, которую он должен открыть.

Это именно то, что тебе нужно, вишневая девочка?

Вздрагиваю всем телом, когда в голове шелестят вкрадчивые слова Дилана, произнесенные перед тем, как он превратил мою спину в холст для кровавой росписи. В памяти мелькают жестокие сцены грубого животного секса и неторопливых пугающе-нежных прикосновений заостренного металлического пера. Он вспарывал мою кожу, но чувствовались только прикосновения его горячего языка к кровоточащим ранам. Я слушала его приглушенный шепот, произносящий дикие вещи, и кричала… Кричала не от боли.

Здесь, в тишине маминой спальни, наедине с собой я могу признаться.

Я хотела, чтобы он поцеловал меня по-настоящему.

И он поцеловал так, как умел, так, как был способен целовать только Дилан Кейн. Но он дал мне больше, чем поцелуй, и забрал все, что у меня осталось. Теперь я такая же безумная и пустая изнутри.

– Не смотри так на меня, – бормочу под нос, глядя на молчаливо взирающую на меня с фотографий Руби. Мне кажется, я вижу в сестринских глазах осуждение и укор.

– Ты тоже видела его. Должна понять… Я не собираюсь оправдываться. Только не перед тобой. Если бы не ты, ничего этого бы не было, – ожесточенно бросаю я.

– Он никогда тебя не любил, ты его вообще не знала. Никому не нужны обдолбанные наркоманки. Даже сумасшедшим. Считай, что тебе сделали одолжение, убив, пока ты не превратилась в полное ничтожество, – ядовитые слова сыплются одно за другим. Я адресую их поочередно каждому изображению Руби, глядя прямо в ее бесстыжие глаза. Снимки в рамках развешены как раз напротив кровати. Мамин неприкосновенный алтарь. Она смотрела на них часами, сутками.

Теперь смотрю я. Счастливая семья. Мама, папа и Руби. Все фотографии сделаны до того случая, о котором я рассказывала Дилану. Снимки сохранили самое лучшее, спрятав за кадром грязь и боль.

Тревожное щекочущее чувство вынуждает снова пробежаться по развешанным фотографиям. Потом еще и еще раз.

Руби в пеленках, на руках у счастливого отца.

Руби в обнимку с большой куклой рядом с родителями, хлопающими в ладоши. Руби дует на торт с одной свечкой. На всех троих забавные колпачки с нарисованными принцессами. Даже на папе.

Руби три, и она танцует в розовом платье на детском конкурсе. Тонкая и гибкая, грациозная уже тогда.

Вот повзрослевшая Руби идет в школу, держа маму за руку.

Руби лежит с книгой на траве, улыбаясь в камеру.

Руби посылает воздушный поцелуй из открытого окна папиного «пикапа».

Юная стройная Руби в коралловом купальнике выбегает из моря.

Руби, Руби, Руби…

Смеется, гримасничает, задумчиво смотрит вдаль, хвастается своей первой статьей из школьной газеты, примеряет мамины очки, плавает, рисует.

Повсюду только она. Руби.

Меня нет ни на одном снимке. Почему я раньше не обращала на это внимания? Почему, черт возьми, я позволила им вырезать себя, как ненужный элемент?

Злость и обида захлестывают с головой. Как в дурмане, поддавшись приступу неконтролируемого гнева, я вскакиваю с кровати и начинаю срывать одну за другой рамки со стены, и с остервенением швыряю на пол. Топчу ногами сложенный в гору алтарь, прыгаю сверху, рычу от ярости. Повсюду осколки рассыпаются хрустальным ковром, впиваются в ступни. Но я не чувствую боль, устроив дикую расправу над отравляющим мою жизнь призраком.

Стекла на некоторых рамках не поддаются, прячут от меня кусочки чужого счастья. Схватив пустой флакон из-под любимых духов Руби, я колочу им по стойким стеклам, пока те не разлетаются по комнате. Растерзав все, обессилено плюхаюсь на задницу, перевожу сбившееся дыхание. Сердце бешено колотится, пульс взрывается в венах. Я выпустила гнев, но легче не стало. Остались пустота и мрак, в которых заблудилась моя зараженная душа.

Откинувшись на стену, я протягиваю руку и поднимаю с пола клочок от цветной фотографии. Одной из последних. На нем можно различить только длинные красивые пальцы Руби и корешок книги.

– Нет, не смей. Это мое, – кричу я, как полоумная. Слезы снова неконтролируемо текут из глаз, капают с носа. – Мое, – сипло, отчаянно с надрывом бормочу, проводя дрожащими пальцами по буквам, словно вырезанными на сердце: Д. Дефо. «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо».

– Ах ты, поганая сука! – шмыгая носом, хрипло рычу я и срываюсь в истерический хохот.

Я просыпаюсь от холода и естественных позывов организма. Кровать, где я провела неизвестное количество часов, так же аккуратно заправлена. Я лежу в позе зародыша на покрывале. Абсолютно голая. Высохшая одежда валяется в ногах. Все тело ноет, каждая мышца болит от напряжения, пораненные осколками ступни адски дерет. Кожа на спине трескается, кровоточит, когда я заставляю себя сесть. В горле пересохло, желудок сводит от голода и вдобавок жутко хочется в туалет. И это далеко не полный список моих мучений.

Мутным взглядом обвожу учиненный в маминой спальне кавардак. Сквозь задернутые шторы пробивается утренний свет. Может полуденный. А может, я проспала не одни сутки, и день снова клонится к закату.

Спустив ноги на пол, сдергиваю покрывало и, закутавшись, шатаясь как пьяная, добираюсь до окна. В кулаке что-то зажато. Расслабив пальцы, я выпускаю скомканный кусочек фотографии, позволяю ему упасть. Сердце горит в груди, заглушая физические мучения тела. Раздвинув занавески, я щурюсь от непривычного яркого света и, прижимаясь пылающим лбом к прохладному влажному стеклу, жадно слизываю распухшим языком выступивший конденсат.

Окна маминой спальни выходят на тот самый многострадальный неухоженный газон Мэри Блум. Не понимаю, почему он не давал маме покоя. Она уделяла ему почти столько же внимания, сколько алтарю памяти старшей дочери. Прикрыв ресницы, я сглотнула горький комок. В памяти внезапно мелькнуло давнее размытое воспоминание.

Я совсем маленькая, в светлом платье и новых туфельках стою на лужайке миссис Блум и сосредоточенно рассматриваю шевелящийся в траве пушистый серый комок. Все вокруг в розоватой предзакатной дымке, теплый ветер шевелит мои белые кудряшки, я приседаю на корточки и протягиваю руку к мохнатому шарику, из которого появляется мордочка, слепо тычущаяся мне в ладонь. Комок противно пищит и с трудом передвигается. Я сжимаю пальцы вокруг его шеи, чтобы заглушить неприятные звуки.

Краем уха я слышу скрип покрышек притормозившего автомобиля, не обращаю на него внимания, сосредоточенная на другом раздражителе. Недавно скошенная трава шуршит под уверенными шагами, срезанные головки сорняковых цветов разлетаются в стороны. Кожаные черные мужские ботинки останавливаются в считанных сантиметрах от трепыхающегося комка. Задрав голову, я смотрю в темные линзы солнечных очков, скрывающих глаза незнакомца. Он коротко кивает мне, безмолвно поощряя, поддерживая, уголки губ приподнимаются в невесомой улыбке. Я уверенно сжимаю пальцы, и ботинки медленно удаляются, снова рычит мотор, скрипят покрышки.

Мое сердце на мгновение останавливается точно так же, как много лет назад остановилось сердце крошечного раненого животного. Я не убивала его в прямом смысле слова. У новорожденного котенка была объеденная лапа, и он истекал кровью. Собака или кто-то другой до меня обрек его на мучительную смерть. Я проявила милосердие, избавив от мучений, хотя, наверное, должна была попытаться помочь или позвать кого-то из взрослых.

Почему я поступила иначе?

Почему я вспоминаю об этом сейчас?

Могла ли мама видеть, что я сделала…

Если спрошу, она не ответит.

Каждый из нас хранит внутри темные пятна, которые хочется стереть, но они никогда не станут белыми, как бы мы ни старались.

Открыв глаза, я снова смотрю на газон миссис Блум. Где-то там, под пожухшей листвой, почва давно переработала и превратила останки котенка в удобрение. Если бы я была суеверной, то решила бы, что тогда мне был дан знак, сигнал свыше. На следующий день после этого неприятного инцидента мы с Руби поехали в наше с ней последнее путешествие, из которого вернулась только я.

Миссис Блум была единственной, кто проявлял ко мне участие все эти годы. Мэри и ее толстый добродушный пес Сэм. Может быть, это он покусал, но не добил несчастного котенка. Я сделала это за него. С трудом оторвав взгляд от места «преступления», с тоской на сердце замечаю закрытые ставнями окна и баннер «Продается», растянутый на фасадной стене. Дом миссис Блум кажется таким же обветшалым и забытым, как чертов газон.

– Вы с Сэмом тоже меня бросили, – с горечью говорю я и сама пугаюсь своего скрипучего сорванного голоса. – Может быть, вы и правы. Я все это заслужила.

Я не вздрагиваю, когда слышу шаги за спиной. Уверенные, твердые, пугающе-знакомые. Осколки беспомощно трещат под подошвами дорогих ботинок. По комнате плывет запах сигарет, лосьона после бритья, холодного ветра и осеннего дождя. Он дышит размеренно, спокойно прямо за моей спиной. Ладони в черных кожаных перчатках ложатся на мои ссутулившиеся плечи. Я не сжимаюсь, не кричу, не плачу, не зову на помощь.

У меня нет на это сил. И больше некого звать. Слишком устала сражаться, убегать, скрываться и выживать.

Я даже хотела, чтобы Оливер Кейн пришел.

– Шерри, – шепчет он, ткнувшись носом в мой затылок и глубоко вдыхая запах моей боли. Вряд ли сейчас я источаю сладкие ароматы ванили, меда и шоколада, но ему плевать. Возможно, Оливер единственный мужчина, которому действительно плевать, как я выгляжу и чем пахну.

Ему нужно от меня совсем другое.

– Твой запах не смыть и не запачкать, – угадав мои мысли, произносит Кейн, мягко сжимая мои плечи и привлекая к себе. От его пальто веет холодом и… домом. Домом, который почти принял меня, а я почти полюбила его.

– Ты должна знать, я буду любить тебя любой, – удивительно и странно, что именно Оливер произносит эти слова. – Чтобы ты не сделала, какой бы ужасной не считала себя. Все это неважно. Сердце выбирает по своим критериям. Нам никогда не понять, за что и почему мы любим. Любые теории бессмысленны. Мы должны принять этот дар без рассуждений или оставить для тех, кто способен оценить.

– Я не люблю тебя, Оли, – признание дается легко и искренне. Нет смысла лгать тому, кто все уже за тебя решил.

– Я знаю, – он медленно разворачивает меня к себе и смотрит с проникновенной нежностью. – Не люби. Но не оставляй одного.

– Ты не один, – возражаю, тряхнув головой. – У тебя есть Дилан и Гвен. Вас слишком много, и каждый по-своему безумен.

– У меня есть только ты, – твердо произносит Оливер. Я горько улыбаюсь, но не спорю. Спорить с сумасшедшими так же бессмысленно, как с психопатами говорить о любви. Первые видят только то, что им кажется, вторые только то, что хотят видеть. – Позволишь мне позаботиться о тебе?

– А у меня есть варианты? – спрашиваю слабым шепотом. Он нежно проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. Едкая соль капает с ресниц, вынуждая часто моргать.

– Боюсь, что нет, Шерри, – мягко надавив на мои скулы, отвечает Оливер Кейн. – Открой рот, милая, – уговаривает он, и когда я сдаюсь, кладет на мой язык безвкусную пилюлю.

– А теперь глотай, – в его глазах цвета индиго плещется бездна обожания. Мой разум и тело в сговоре с этим обаятельным безумцем.

– Умница, – ласково треплет мои волосы. – Тебе необходимо немного отдохнуть и не мешать мне делать то, что я должен.

– Красная таблетка? – растягивая немеющие губы, спрашиваю я. – Или синяя? – его лицо плывет, тьма широких зрачков поглощает меня, кружит алыми всполохами. Ультрафиолетовые сны возвращаются.

– Кроличья нора или скучная жизнь, Шерри? – он дотрагивается до моего лба губами. Странно… Совсем другой поцелуй. С ним я не хочу по-настоящему.

– Уверена, что ты уже написал ответ на моей спине, – я заливисто смеюсь, откидывая голову назад. Оливер успевает поймать ладонями мой затылок, не позволяя удариться о стекло.

– Я буду держать тебя, чтобы ты ни выбрала. Но это всего лишь диазепам.

Глава 23

«– Как же я была слепа.

– В твое оправдание скажу, что я очень старался ослепить тебя».

Т/с Ганнибал

ОЛИВЕР

Я везу заблудившуюся спящую красавицу домой, туда, где грязь и жестокость чудовищного мира не запятнают ее бледно-розовое шелковое платье. Облегающий верх с невинным вырезом, широкая лента пояса, струящийся длинный подол, открывающий изящные лодыжки, – идеальный наряд для идеальной девушки. Я бережно сохранил это платье, в нем я увидел Шерри впервые. И в нем же она была, когда мы прощались. Но прежде, чем надеть нашу общую реликвию, я позаботился о чистоте ее прекрасного тела: тщательно вымыл с кончиков ног до белокурой макушки, осторожно обработал многочисленные раны на шее, запястьях и спине. Высушил серебристые волосы, расчесав до зеркального блеска.

Я нес ее в автомобиль на руках, словно невесту. Белые туфли дополняли совершенный образ, а на заднем сиденье ждал букет из отборных гортензий.

Гвендолен помогала мне срезать лучшие для лучшей. Сестра пообещала, что цветы будут храниться дольше, чем те, что так напугали Шерри. А еще Гвен пообещала врезать замок в оранжерею.

Слишком поздно. Ее ошибка чуть не стоила мне любимой женщины. Мы все ошибаемся, но Гвен… Гвен совершила свою намеренно.

Я рассчитал прислугу, а потом сам врезал замок. Непробиваемое каленое стекло, идеальная влажность и фильтрация воздуха. Стремление Гвендолен к свету и красоте я удовлетворил полностью, как в свое время учел тягу Дилана к темноте.

Гвен… я любил ее, искренне, по-настоящему, заботился и оберегал, как полагается старшему брату, но она стала слишком непредсказуемой, неуправляемой и требовательной. Она перестала любить меня и понимать. Она забыла, что нет ничего важнее семьи.

Она все разрушила.

Мне пришлось усмирить ее.

Так же, как Дилана.

Пришло время освободиться от них обоих и построить новую семью.

– Ты полюбишь меня так же сильно, как я люблю тебя, Шерри, – нежно дотронувшись до светлого локона, упавшего на девичье плечо, произношу нашу первую клятву. Одну на двоих. Удовлетворение и предвкушение стирают пережитые волнения и несколько страшных часов, в течение которых я боялся, что потерял свою возлюбленную навсегда.

Нельзя отпускать любимых, даже если они умоляют об этом, даже если ты сам хочешь отпустить… Люди так часто заблуждаются в том, что касается их истинных желаний. Вечный конфликт сердца и разума, разрешить который способны единицы.

Я всегда четко представлял, какой будет моя жизнь и с кем она пройдет. Мечты сбываются, если прикладывать усилия и правильно просчитывать свои шаги. Если ты можешь что-то представить, значит, ты можешь этого добиться – довольно штамповый девиз, но тем не менее немногие способны его реализовать в полной мере. Я смог. Прямо сейчас белокурая красавица из моих грез безмятежно улыбается на соседнем сиденье. Она все еще пребывает в мире грез под воздействием препаратов. Густые ресницы трепещут, готовясь к пробуждению, а ее улыбка как обещание рая.

Когда Шерил откроет глаза, ее будет ждать новая счастливая жизнь.

Со мной.

Она будет благодарна за каждую минуту, проведенную вместе.

Говорят, что любовь способна творить чудеса, спасать, воскрешать и дарить крылья. Я познал другую сторону: темную, безжалостную, суровую и неотвратимую, как пуля, угодившая прямо в сердце. Она (убила) всех других женщин для меня. Пока не вернулась ко мне (снова). Странная, неуклюжая смешная девчонка вошла в мою жизнь. В мое сердце.

В мой дом.

Чтобы остаться здесь навсегда.

Вечность, чтобы любить друг друга.

Старые дома обладают собственной неповторимой атмосферой, я ощущаю внутренние изменения, как только мы въезжаем в ворота Kanehousgarden. Безмятежное спокойствие, шепчущая ветрами тишина, застывшие в ожидании стены, дышащий осенью сад, небо, плачущее дождями.

Ни современный внутренний ремонт, ни частичная реставрация и недавно окрашенный экстерьер не способны уничтожить налет почти вековой истории, написанной в каждой трещинке фасада, рассказанной шепотом скрипящих половиц и завываниями ветра в каменном дымоходе.

Я нахожу удивительное удовольствие в скрупулезном сохранении старинных деталей интерьера. Их немного, и от этого они еще ценнее для меня. Оригинальность в наши дни как редкое сокровище, нуждающееся в постоянном и кропотливом уходе. Оригинальность не требует огранки, она самодостаточна и уникальна. Она завораживает, вдохновляет, очаровывает.

ШЕРРИ

Он бережно несет меня на руках, уверенно поднимаясь по ступеням крыльца, игнорируя резные перила. С каждым его новым шагом у меня все сильнее пересыхает в горле. Оливер заходит в распахнутые двери, и я невольно щурюсь. Слишком много света и изобилия белого. Панорамные окна выходят на присмиревший, застывший сад, очарованный особенным моментом. Рассеянный взгляд цепляется за пустые вазы в гостиной. У меня есть шикарный букет для одной из них. Оливер подарил мне восхитительные розовые гортензии, прежде чем подхватить на руки из автомобиля. Я знаю, что там, среди нежных цветущих шапок, спрятана записка для меня, знаю ее содержание.

– Добро пожаловать в Kanehousgarden, – на этот раз мне не чудится, я действительно слышу, как эхо его слов отражается от высоких потолков и добавляет чуть тише, интимнее, только для моих ушей:

– Вот ты и дома, Шерри. Вот мы и дома…

Теперь я знаю, что все время слышала только его. Этот голос звучал у меня в голове в мгновения самого дикого ужаса. Мой личный монстр никогда не скрывался на чердаке, он притворился ласковым котенком и дышал мне в спину, он нежно целовал меня, занимался со мной любовью и заставил поверить, что его безумие надежно спрятано за тремя дверями.

Ларец с червями… Самая большая ложь.

На чердаке Оливер Кейн спрятал свой разум, погрузившись в организованное и контролируемое безумие. Клетка Оливера намного шире той, что он оставил Дилану.

Всегда доверяйте первому впечатлению. После того, как вы услышите голос, посмотрите в глаза, очаруетесь пленительной улыбкой и прочей отвлекающей мишурой, подсознанию будет сложно докричаться до затуманенного обманутого разума.

Встретив в коридорах «Пульс Холдинга» Оливера Кейна, я едва не грохнулась в обморок, а после списала случившееся на волнение. Впоследствии я упорно искала объяснения внутреннему напряжению, возникающему порой рядом со странным, загадочным владельцем Kanehousgarden, готова была поверить во что угодно, но не в то, что всегда находилось перед глазами.

Я понимаю теперь, почему Дилан бросил камень в Элис Хадсон и сожалел о том, что промахнулся. Она тоже была слепа, хотя он пытался докричаться и до нее тоже.

«Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его». Если речь о мифическом аде, то чтобы выбраться из него, дружить придется с самим дьяволом».

«Она не побоялась, уяснила правила, сделала свой выбор и выжила».

Нас было четверо в тот страшный день. Я, Руби и два монстра. Оливер и Уолтер Хадсоны. Матерый кровожадный зверь и обучающийся молодой хищник. А еще был тот, кто скрывался от творящегося кошмара во тьме, помешанный на чистоте, которая была невозможна в том месте, где он обитал. Только я могла говорить с ним. Только я его видела. И тот, кто его создал.

Как же он заставил его отпустить меня?

И сможет ли снова…

ОЛИВЕР

Опустив Шерри на ноги, я переплетаю наши пальцы и веду ее к празднично сервированному столу. Она мягко улыбается мне и ставит свой букет в вазу между двумя горящими свечами.

– С любовью, моей милой девочке, – без выражения читает она, вытащив записку. – Очень красивые цветы, Оли. И слова. Спасибо, – посылает мне еще одну благодарную улыбку и изящно опускается на отодвинутый для нее стул. – Гвен не присоединится к нам? – вежливо интересуется Шерил.

– За этим столом есть место только для двоих, – отвечаю с расслабленной улыбкой, разливая рубиновое вино по бокалам. – Как и в этом доме.

– Гвендолен уехала? – настороженно уточняет Шерри, прикладывая максимум усилий, чтобы скрыть волнение.

– Она оставила нас, – увиливаю от прямого ответа, который бы ей очень не понравился. Иногда маленькая ложь способна укрепить, а вовсе не разрушить зарождающие отношения.

– А Дилан? – озвученное имя повисает между нами, как выброшенный алый флаг. Перед мысленным взором всплывают три кровоточащих слова, нацарапанных на ее нежной коже. Прямо между лопатками.

– Не хочу говорить о нем сейчас, – сообщаю, не позволяя гневу вырваться наружу.

– Я настаиваю, Оливер, – с неожиданной твердостью в голосе требует Шерил, пригубив глоток и отставляя бокал в сторону.

– Он больше тебя не потревожит, Шерри, – вздохнув, медленно выговариваю каждое слово. – Никогда.

– Что ты сделал? – в распахнутых глазах плещется неподдельный испуг.

– Восстановил границы, которые он нарушил, – сдержанно отвечаю я. – И ты тоже, милая. Ты тоже нарушила границы. Это было недопустимо, но я прощаю тебя. Ты не ведала, что творила. Дилан обладает определенным влиянием на тех, кто заблуждается на его счет.

– Не думаю, что я заблуждалась, – Шерил отрицательно качает головой.

– Правда? – выгнув брови, я откидываюсь на спинку стула и устремляю на Шерил проницательный взгляд. – Ты была уверена, что его не существует.

– А это не так?

– Теперь – так, – небрежно киваю и тянусь за бокалом. Мне не нравится, что никто из нас до сих пор не притронулся к ужину. – Попробуй салат. Я заказал его в итальянском ресторане.

– Что Дилан вырезал на моей спине? – игнорируя мое предложение, Шерри задает очередной неприятный вопрос. – Я могу подойти к зеркалу и посмотреть сама, – холодно добавляет она, не дождавшись ответа.

– Вернись ко мне.

– Я уже здесь. Оли, не вынуж…

– Он нацарапал на твоей спине: «вернись ко мне».

Наши взгляды скрещиваются в молчаливой битве. Пауза затягивается, тишина начинает давить на барабанные перепонки. Ее взгляд такой же острый, как металлическое перо Дилана.

Почему в ней я готов любить все, что ненавидел в нем?

– И ты продолжаешь утверждать, что вас двое? – выдернув из шелковой салфетки приборы, она вытирает выступившую на лбу испарину.

– Шерри, тебе нельзя нервничать. Ты еще слишком слаба, – с тревогой замечаю я и, протянув руку, накрываю ее ледяные пальцы.

– Отвечай мне, Оливер. Ты готов доказать, что вас двое? – с нажимом настаивает Шерил, задерживая красноречивый взгляд на моей забинтованной ладони. – Двое братьев с одинаковыми ранами, – скептически смотрит мне в лицо. – Я была там, Оли. Я говорила с тобой. Это ты вырезал «вернись ко мне» на моей спине. Это твоя кошка гуляет везде, где ей вздумается, и ненавидит меня так же сильно, как твоя сестра. Гвен знает, что нет никакого Дилана, кроме того, что ты придумал сам. Когда ты убьешь меня… что ты скажешь следующей? Снова обвинишь во всем Дилана?

– Я никогда не причиню тебе зла, Шерри.

– Я не могу больше это слушать, – швырнув в меня салфеткой, она резко вскакивает на ноги, но я успеваю поймать ее за руку и с силой усаживаю себе на колени.

– Почему так сложно поверить мне?

– Потому что ты лжешь, – шипит любимая сквозь зубы, впиваясь когтями в мой трицепс, перехвативший ее за талию. – Твоя мать не могла не знать, что родила двоих сыновей.

– Ты не допускала мысль, что отец мог убедить ее отказаться от наблюдения врачей и настоять на домашних родах? – обнимаю хрупкую девушку обеими руками, блокируя чрезмерно-активные попытки вырваться. – Обеспечить ее бессознательное состояние в самый ответственный момент? – шепчу ей в ухо, дотрагиваясь до кожи губами. Она застывает в моих объятиях, и я начинаю говорить быстро, скороговоркой, чтобы успеть сказать все, не упустить ни одного фрагмента до того, как чеку сорвет и Шерил взорвется. – Ты не допускала мысль, что даже монстрам бывает одиноко, и они нуждаются в том, кто будет смотреть на них и говорить с ними… после?

– Не молчи, Шерри, – заклинаю, покрывая нежную кожу поцелуями. Но она неподвижна, как статуя, и так же холодна. – Уолтер выбрал Дилана, потому что чувствовал, что он такой же… – прерываюсь на мгновение, чувствуя, как ее затрясло мелкой дрожью. – Я видел его, когда был ребенком. Дилана и… отца. Видел, что он сделал, но ничего не предпринял. Это моя тюрьма, Шерри, – вина, которую уже не искупить. Мы можем забыть, начать сначала, – я улыбаюсь с туманной горечью, зарываясь лицом в шелковистые волосы. Мед и карамель, ваниль и шоколад. – Только ты и я. Больше никого.

– Где кошка, Оливер? – внезапно хрипло спрашивает Шерил. Какого черта ее интересует эта пантера?

– Она осталась с Диланом, – с отвращением отвечаю я.

– Отведи меня на чердак. Открой своими ключами, – озвучивает еще одно дикое требование.

– Зачем? – искренне недоумеваю я.

– Мои вы с Гвен наверняка уничтожили, – поясняет Шерил, но я спрашиваю о другом. Совсем о другом.

– Зачем ты хочешь подняться на чердак?

– Хочу доказать, что ты ошибаешься. Хочу столкнуть тебя с тем, кого не существует.

– Я замуровал двери, Шерри, – помолчав, отвечаю чистую правду. Я сделал то, о чем задумывался с первой минуты появления Дилана в этом доме.

– Придется разбить, Оли, – с фальшивым сожалением говорит Шерил. – Я поверю тебе в одном единственном случае, если своими глазами увижу, что Дилан Кейн настоящий.

– А если ошибаешься ты?

– Если ошибаюсь я, то один из вас останется там навсегда.

Глава 24

ШЕРРИ

Я стою у противоположной стены, наблюдая, как Оливер срезает болгаркой недавно спаянные швы по периметру замурованной двери. Грохот и рассыпающиеся огненные искры, тяжелый запах плавящегося металла. На вкус как кровь. Серый пепел пыльным облаком ложится на волосы, тлеет на белых туфлях, крошечные паленые дырочки от отлетевших окалин остаются на нежно-розовом подоле. В глазах рябит, прозрачный дым поднимается к потолку. Кашляю, чувствуя, как в горле собирается горечь. Оливер работает быстро, сосредоточенно, уверенно. Меня должно пугать, что он не сомневается, но не пугает.

Я отстраненно наблюдаю, как мужчина разрушает то, что с таким усердием строил. Скинув пиджак и засучив рукава. Элегантная небрежность. Ему даже идет. Белая рубашка взмокла от усердия и стала пепельно-серой от осевшего на нее металлического пепла, мышцы спины и плеч бугрятся под липнувшей к телу тканью. Я считаю минуты, оставшиеся до неминуемой метаморфозы, которая должна вот-вот наступить. Дилан будет в шоке, увидев себя таким грязным.

«Вернись ко мне».

Я чувствую, как горят навечно запечатленные, врезанные стальным пером слова на моей спине. Я верю только в них и до рези в животе боюсь, что опоздала, что Оливер успел уничтожить ту часть себя, которую я смогла рассмотреть сквозь плотные слои темноты, услышать и полюбить, вопреки его звериной сущности.

Нетерпеливо поддаюсь вперед, когда Оливер заканчивает. С помощью обломка железной арматуры с режущим слух скрежетом открывает дверь. Его фигура в образовавшемся черном проеме окутана грифельно-сизым дымом. Есть во всем происходящем нечто мифическое. Я на пути в преисподнюю в сопровождении одного из павших ангелов.

– Ты готова? – отбросив в сторону тяжелый прут, Оливер протягивает мне руку. Его взгляд сверлит меня насквозь, как только что вращающимся стальным диском резал металл. Он не спрашивает, уже нет. Спокоен и страшен.

В моей голове нет ни одной мысли о побеге и спасении. Инстинкт самосохранения уничтожен смертельным, ядовитым вирусом безумия. Я снова выбираю красную таблетку и слепо, без страховки, охваченная смертельным предвкушением, прыгаю прямиком в кроличью нору, в распахнутые сумрачные объятия неизвестности.

Двадцать четыре ступени до эпицентра, еще одна дверь, стальная решетка, два замка. Оливер открывает их играючи, легко. И мы ныряем в угольно-черную тьму, густую, холодную, неподвижную. Он сжимает мою руку в своей горячей живой ладони, и мы шагаем дальше, вглубь, в стерильную, безмятежную тишину, спокойную, мертвую, равнодушную. Тоскливые полутени, клубящиеся по углам, – единственные безмолвные обитатели. Они встречают нас с холодным, равнодушным любопытством.

– Никого нет, – пройдясь взглядом по знакомым очертаниям комнаты, озвучиваю то, что и так знала. Оборачиваюсь к Оливеру и выжидающе смотрю в мерцающие во тьме глаза. Я вижу его так же четко, как при свете дня. Каждую морщинку, движение век и оттенок сдерживаемых эмоций.

– Он здесь, – гулко отвечает Оливер. Его голос звучит неправильно. Иначе. Все иначе в вскрытой клетке без ее главного надзирателя и единственного узника.

– Конечно, он здесь, – отзываюсь с нарастающей злостью. Мне хочется кричать и плакать, требовать ответов, бросаться созревшими в голове обвинениями, но я, словно парализованная болью, скованная страхом, стою и смотрю на него, а хочу видеть совсем другого. – Он здесь, – негромко и твердо повторяю я. – Передо мной.

– Нет, Шерри, – Оливер отрицательно качает головой.

Собираюсь оспорить абсурдное утверждение, но непроизвольно вздрагиваю, когда позади раздается легкий шорох. Оцепенев и утратив способность мыслить, я чувствую, как все волоски на моем теле встают дыбом. Резко оглядываясь, концентрируюсь на мелькнувшей тени над заброшенным своим безумным автором столом.

Оливер опережает меня и оказывается там быстрее, чем я. Поворачивает лампочку, рассеивая черный сумрак. Впав в молчаливый транс, я безучастно смотрю на серую кошку, с бархатистым мурлыканьем трущуюся о раскрытую ладонь Оливера Кейна. Его пальцы мягко и ласково гладят маленькое чудовище по холке. Мохнатые ушки прижимаются к мордочке. Когда мой и кошачий взгляды встречаются, мурлыканье сменяется предупреждающим шипением.

– Почему она меня ненавидит, а тебя нет? – очнувшись от временной спячки, с раздражением спрашиваю я, непроизвольно почесывая заживающие царапины на запястьях.

– Кошки сами выбирают, кого любить, – отзывается Оливер, успокаивающе лаская наглую злобную тигрицу за ушком. – Как и люди.

– Ты собирался замуровать ее здесь. Это бесчеловечно, – холодно напоминаю, почему у глупой кошки нет ни малейшего повода любить его.

– Она сделала свой выбор, – обернувшись через плечо, невозмутимо отвечает Кейн.

Я медленно, с опаской приближаюсь к столу, настороженно наблюдая за непредсказуемым животным. Шерри заметно волнуется, бьет хвостом по столешнице, ненароком задевая страницу, и та слетает и прямиком мне под ноги.

– Тихо, Шерри, хорошая девочка, – Оли успокаивает дикарку обезоруживающе-нежным голосом. На кошек он воздействует благотворнее, чем на меня. Шипеть она прекращает, как и коситься в мою сторону. Наклонившись, я подбираю страницу, надеясь прочитать очередное путаное послание от Дилана, но лист девственно пуст, а я морально уничтожена.

«Если бы ты была слепая, могла бы прочитать слова пальцами», – вкрадчиво подсказывает голос моей памяти.

Опустив ресницы, дотрагиваюсь трясущимися подушечками пальцев до пустой страницы, медленно веду вверх-вниз, пока не нащупываю выпуклые неровности. Сердце оживает, усиленно бьется о ребра, и я жадно вдыхаю воздух одной грудью, чувствуя себя отчаянно живой и уничтоженной одновременно.

Дилан не солгал. Слова существуют, даже если их нельзя прочитать глазами.

«Вернись ко мне», – гласит выцарапанная надпись.

Я здесь, в самом центре его разума, но опоздала на целую жизнь.

– Нет, – отчаянный вопль рождается в груди и вырывается наружу. – Нет, – сминая лист в кулаке, я швыряю бумажный комок в лицо неумолимо надвигающегося Оливера Кейна. Его взгляд – отражение всех притаившихся теней рукотворной тюрьмы. Бежать бессмысленно. Он не отпустит. – Почему? Почему ты сдался? Это и есть твоя свобода? Проиграть, исчезнуть? – я пячусь назад, к невидимой взгляду двери в стене. Она не спасет меня, даже если удастся запереться изнутри. Только отсрочит мучительный конец. Оливер Кейн вырежет замки, а потом возьмется за меня.

Тьма сочится из немигающих глаз надвигающегося хищника, тьма плывет, клубится, уплотняется вокруг меня. Я не чувствую ног и собственного тела, меня окутывает аромат гортензий, навязчивый, приторно-сладкий. Мед и ваниль. Он похоронит меня там… под оранжереей.

– Я не хочу так, не хочу, – охрипшим голосом кричу снова и снова. Оливер приближается вплотную, он пахнет, как дьявол, серой и ржавчиной. Зашкаливающий адреналин отключает страх, и я бью его по стальной груди раскрытыми ладонями, оставляя кровавые борозды на ткани от своих когтей. – Ты мне не нужен, убирайся. Ты не мог победить, не мог. Ты слишком слаб, чтобы уничтожить его. Я знаю, Дилан где-то там, – вскинув руки, сжимаю ладонями его виски. – Выпусти его, – требовательно рычу я.

– Мне очень жаль, Шерри, – хрипло произносит Оливер, его взгляд устремляется сквозь меня и застывает, словно омертвев. – Я хотел уберечь тебя, – он неумолимой, властной силой отрывает мои запястья от своего лица, вытягивая их вдоль тела. – Я хотел любить тебя.

– Ты сумасшедший, Оливер! – взбешенно шиплю я, хотя отлично знаю правила выживания в одной клетке с потенциальным убийцей. – Ты такой же безумный хладнокровный монстр, как твой отец. Признай это хотя бы сейчас, глядя мне в глаза. Здесь нет никого кроме нас и бешеной кошки. Эта тварь предана тебе в любой ипостаси. Хищник чувствует хищника.

– Ты не понимаешь, что говоришь, – Оливер с бесконечным сожалением смотрит на меня. На резко осунувшемся лице отражается неприкрытая боль. Ему не надо говорить, я знаю, что меня ждет дальше. Я разделю участь своей сестры. Я сегодня умру, если не попытаюсь остановить, если не призову другого… Того, кто однажды услышал и помог. Того, кого видела только я.

– Ты знал Руби. Ты привел ее в логово своего отца, а потом напугался того, что натворил! Может быть, ты и правда любил ее… – я резко замолкаю, ощутив неуловимую вибрацию воздуха позади меня, раны на коже вспыхивают болью, легкие горят от недостатка кислорода… я истратила весь пыл на бесполезную истерику.

– Не ее, Шерри. Тебя. Ему была нужна ты, – разрезает агонизирующую тишину негромкий голос, который я уже отчаялась услышать. Медлительный, вкрадчивый, размеренно-спокойный, тягучий, как патока. Тяжелые ладони уверенно сжимают мои предплечья. Жар его гибкого хищного тела пронизывает насквозь, заполоняя, замещая мои атомы своими.

Оливер Кейн неподвижно стоит напротив, на лице заледеневшая маска скорби, в глазах, обращенных на меня, горькое сожаление, оставляющее приторно-медный вкус на языке.

– Всегда только ты, – касаясь кожи горячими губами, шепчет мне в ухо тот, кто стоит сзади. – Для него. Для меня. Для нас обоих.

Все мои версии рассыпаются пеплом, вгрызаясь в угасающий разум острыми клыками. Я стою между двумя живыми дышащими мужчинами, опасными безумцами и, возможно, убийцами.

Их двое.

Двое.

Я вижу их обоих.

«Не бойся. Я всегда рядом.

Я за твоей спиной.

Оглянись».

Но я не могу. Это слишком. Мое сознание разрывается, и он принимает решение за меня. Впервые. Я вздрагиваю, чувствуя обжигающее прикосновение ладоней к моим плечам, сильные руки медленно разворачивают, вынуждая взглянуть в его лицо.

«Ты боишься не справиться и хочешь, чтобы я все сделал за тебя. Но это не моя война, Шерри. Если хочешь победить, то ты должна пройти весь путь сама».

Мой невидимый демонический друг реален. Или безумна я, а не обитатели этого жуткого дома.

– Дилан, – выдыхаю одними губами въевшееся в сердце имя, послушно следуя за его руками. – Дилан, – повторяю беззвучным шепотом, потрясенно, ошалело и беспомощно глядя в проницательные спокойные глаза.

– Ты вернулась, Шерри, – мужские губы дергаются во второй за нашу историю улыбке. Часть меня ликует, а все остальные захлебываются кровью от дикой боли и запоздалого прозрения.

– Зачем ты так со мной? – слова срываются с губ, шелестят, словно истлевшая листва в саду, буквы совершенного преступления горят на моей спине, проникая глубже, отпечатываясь в сердце.

– Правда бывает жестокой, Шерри, – неторопливо отвечает Дилан. – Ты не хотела верить. Мне пришлось помочь.

– Это помощь? – моих слов почти не слышно, но он понимает, словно читает, видит, заглянув в самый черный угол моего подсознания. Я сама пустила его туда. Сама позволила.

– Да, – твердо и сосредоточенно кивает Дилан. – Это помощь.

– Как тогда? – спрашиваю я, забыв про существование еще одного участника сцены. – Я действительно ее убила?

Дилан снова кивает, разбивая меня на части, стирая, обнуляя и… открывая глаза на правду, которую я отказывалась видеть, не хотела помнить.

– Любовь бывает такая разная, Шерри. Иногда она настолько больна, что ты видишь только один способ излечиться и обрести покой – избавиться от нее, – он цитирует недавно сказанные мной слова, дотрагиваясь большим пальцем до моей нижней губы. – Я не смог. Позволил тебе выжить взамен на обещание.

– Я выполнила его, – сипло бормочу я.

– Еще нет, – подняв голову, Дилан смотрит через мое плечо на оцепеневшего Оливера. – Это честная победа. Она пришла сама, – обращается он к нему, но я не понимаю ни слова. Моя вселенная состоит из одного мужчины. Он передо мной. – Ты помнишь, что делать, – склонившись к моему лицу хрипловато шепчет Дилан, согревая дыханием мочку уха, горячая дрожь пронизывает меня насквозь. Не отпуская взгляд брата, Дилан вкладывает стилос в мою ладонь.

«Кто ты, Шерри? Заблудший котенок, обреченный стать жертвой, или хищник, достойный уважения и пощады такого же, как ты?»

– Я помню, – едва слышно шевелю губами, сжимая пальцы вокруг металлического стержня.

– Начни с сердца…

ДИЛАН

В комнате темно. Очень темно. Всегда темно. В этой комнате нет окон и всего одна дверь, запираемая не мной. Непроглядная тьма. Пугающая для тех, кто оказывался здесь впервые, и комфортная, безопасная для меня. В этой комнате всегда тихо, за исключением тех дней, когда у нас бывают гости. Я не люблю гостей, они громко кричат и всегда о чем-то просят. Мне это не нравится, меня это злит. Люди приносят с собой много шума, хаоса, грязи и вони, которую потом приходится смывать, соскабливать со стен и пола. Я люблю тишину, стерильность, темноту и одиночество.

Но сегодня мой покой нарушен. Моя нетронутая территория запятнана чужими следами, запахами, предсмертными булькающими звериными хрипами…

(Мы часто становимся похожими на тех, кого ненавидим или боимся.)

Страх – это сила и власть. Никто не тратит свою ненависть на неудачников. Нашей ненависти достойны только матерые хищники – те, кто разрушают нас, те, кто породили нас, те, кто маниакально ломал и перекраивал нас. Не все монстры прячутся на чердаках. Большинство из них ходят среди обычных людей, виртуозно маскируясь и сливаясь с толпой. И с первого взгляда невозможно распознать тревожные признаки, если ты не такой же. Своего монстра я знал в лицо, не задумываясь в самом начале, почему именно со мной он не скрывался. Я не хотел знать, я боялся, и он обратил этот страх во тьму, заставил увидеть, что делает меня жалким трусом и как я могу стать сильнее. Монстр воспитал монстра – закономерный финал.

Я по-своему любил его…

До тех пор, пока он не посягнул на ту, что принадлежала мне.

Монстр не заслужил милосердия. Он умирает быстро, без мучительной агонии и сопротивления. Слишком неожиданным был удар, наколовший черное сердце на медное перо. Семь проникающих решительных точных ударов, багровые реки на стерильном полу. Хищника убил самый первый. Остальные для нее. Она восстанавливает справедливость, утоляя голод, питаясь гневом и болью.

Ее тюрьма страшнее моей, но замки сорваны и двери открыты.

Чтобы выжить в аду, недостаточно заключить сделку с дьяволом. Ему нужна жертва – не душа, а самое ценное, что у нее есть. Она отдает долг прямо сейчас. Цена свободы имеет цвет запекшейся крови. Не лишенные глаз, мы единственные видим этот мир, состоящий из сгустков черного света. Он мерцает миллиардами оттенков и никогда не лжет.

Я ненавижу грязь и ложь. На моей территории есть место только правде и чистоте. Толкая потаенную дверь, я впускаю потоки розоватого ультрафиолета, позволяя флуоресцентным лучам осветить свершившееся воздаяние.

Она бесподобна, видит Бог, если он все-таки существует, я не встречал создания более отталкивающего внутри и прекрасного снаружи. Она совершенна, уникальна. Моя безумная невеста Франкенштейна.

Она отпускает усмиренного зверя и, откинув за спину мерцающие серебром волосы, грациозно ползет на коленях в мою сторону, а я неспешно двигаюсь ей навстречу. Сто процентов чистого счастья горят на моих губах. Я опускаюсь напротив, рухнув коленями в вязкую жижу, сглатываю, вдыхая тяжелый сладко-соленый металлический запах. Сердце бьется набатом, стоит взять ее запрокинутое лицо в ладони, медленно вбирая каждый миллиметр открытого взгляду совершенства. По фосфорно-белому платью стекают бурые ручьи, лениво капают с кончиков ее пальцев, с булькающим звуком впадая в чернильные разлившиеся озера, кипят на бирюзовой, неоновой коже черными кратерами.

Кровь не светится, всегда остается темной, поглощая излучение. Черная и честная, как смерть. Я знаю только один способ вернуть стерильность этим стенам.

Уничтожить их. Сжечь дотла.

Она отрывает мою левую ладонь от своего лица и, не разрывая глубокого слияния взглядов, неторопливо развязывает повязку и бросает в сторону.

– Ничего нет, – хрипло шепчет хищница, дотрагиваясь губами до моей чистой кожи, изощренно-медленно обводит языком извилистые линии и, резко отстранившись, вонзает металлическое перо в центр ладони. Кровь брызжет на ее лицо и мою футболку. Боль разрезает на части, пульсирует и обжигает.

– Теперь есть, – безмятежно улыбается Шерри, снова соединяя наши взгляды.

Я подношу ладонь к лицу, слизывая густой медный вкус и, раскинув руки, словно приглашая ее в свои объятия, оглушительно смеюсь. Смех отражается от стен, дрожит в воздухе, звенит в черных углах. Я слышу, как сумеречные обитатели смеются вместе со мной. Все громче и громче. Грохочущие звуки чистого триумфального веселья заполняют пространство. Шерри туманно улыбается, не сводя с меня взгляда, разрывает на части мою футболку, сдирая ее с тела лоскутами, и возвращает долг, выцарапывая на груди мое имя. Она увековечивает свой выбор, который не сможет забыть, что бы ни случилось.

Мой смех становится глуше. Я тронут этим бесхитростным проникновением под мою кожу. Снова взяв ангельское лицо в ладони, я глажу пальцами светящуюся кожу щек и скул. Шерри швыряет окровавленный стилос на пол и обнимает меня руками, вжимается, не оставляя ни одного атома пустого пространства между нашими телами.

– Я уже скучаю, – признаюсь, облизав ее соленые губы.

– Мы можем уйти вместе.

– Не можем, – я качаю головой, сталкивая нас лбами, тонкие пальцы жадно цепляются за вздувшиеся мышцы на моей спине. – Нельзя. Ты вернешься ко мне, когда я позову.

– Как я узнаю?

– Ты поймешь, – обещаю я.

Мы одновременно оборачиваемся, услышав мягкую поступь кошачьих лапок. Шерри направляется прямо к кромке расползающегося кровавого озера рядом с телом, охваченным тусклым неживым сиянием. Кошка наклоняет пушистую мордочку и начинает лакать, мурлыкая и щурясь от удовольствия.

– Закрой глаза, – приказываю я, заставляя Шерил отвернуться. – Не смотри.

– Нет, – она впивается когтями в мои плечи, пытаясь удержать, но уже слишком поздно. Пространство неумолимо меняется, наполняясь едким дымом, стены трещат и плавятся, жадно пожираемые пламенем. – Я не хочу сейчас, – полный отчаяния крик теряется в полыхающей тьме. Огонь очистит все, кроме мрака, который она унесет с собой.

– Беги…

Глава 25

«Все скрывают свою сущность хотя бы иногда. И бывает так, что ты прячешь ее настолько глубоко, что даже не вспомнишь о ней, пока тебе не напомнят. А иногда ты сам хочешь забыть, кто ты такой…»

©

Открой глаза…

Я бегу по лесу, запинаюсь, падаю, поднимаюсь, хватаясь за корявые ветки, и снова бегу. Холодный дождь хлещет в лицо, вытер пронизывает до костей. Мое платье разорвано и покрыто бурыми пятнами. Я пахну дымом и кровью. Не моей.

Я бегу на звук пожарных сирен, стуча зубами и не оглядываясь назад. Голые ступни онемели от холода. Мне страшно, что я могу наступить на змею и умереть так… глупо, нелепо. Стираю с щек капли дождя вперемешку со слезами, задыхаясь от боли и усталости, продолжаю двигаться вперед. Между жутко изогнутыми телами деревьев мелькает пятно света, слышится спасительный звук тяжелых шагов. Совсем близко. Я обессилено прислоняюсь к стволу дерева и сползаю, сдирая о кору болезненно пульсирующую спину.

– Мисс, вы слышите меня? – парень в полицейской форме наклоняется надо мной, светит в лицо фонариком. Коротко киваю, щурясь от яркого луча и прикрывая глаза ладонью.

– Я офицер полиции, – представляется спаситель, показывая мне значок, после чего сообщает кому-то по рации, что обнаружил девушку в одежде со следами крови и копоти. – Вы выбрались оттуда? – он указывает на дымящийся дом, вынуждая меня автоматически обернуться. Языки пламени уже не видны. Только столбы черного дыма взвиваются в беззвездное тяжелое нависшее над нами небо. Я снова киваю.

– Вы можете говорить? – строго спрашивает молодой офицер, и я повторяю движение головой. – Вы знаете, чей это дом?

– Да, – отвечаю я. – Он принадлежит Клариссе Хадсон.

– Что вы там делали?

– Мой психиатр попросил отвезти книгу его матери, почитать для нее. В терапевтических целях. Она парализованная старая беспомощная женщина. У нее не было шансов выбраться.

– Почему ваша одежда в крови? – внимательно осмотрев меня, сурово спрашивает коп.

– Я не… знаю, офицер, – отвечаю хриплым, измученным голосом. – Мне очень страшно. Вы отвезете меня домой? Мои родители, должно быть, сходят с ума от беспокойства. Последнее что я помню, это как села в свой автомобиль. Со мной была кошка. Кажется, она осталась где-то в доме… Если найдете ее…

– Вернем обязательно. Как вас зовут, мисс?

– Мое имя Руби Рэмси. Я единственная выжившая.

Часть II

Оглянись…

Глава 1

США, Мэриленд, Балтимор

НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ НАЗАД

– Ты помнишь момент, когда ты осознала, что ненавидишь себя? – доктор Уолтер Хадсон переложил заточенный карандаш из одной руки в другую, расслабленно восседая в своем королевском кресле. Руби без особого интереса проследила за этим движением и откинулась на спинку своего скромного стула, расправив затекшие плечи. В кабинете имелась кушетка. На ней было бы гораздо удобнее, но девушка предпочитала смотреть в глаза тому, кто задает вопросы, это позволяло сохранять ей ощущение контроля.

– В прошлый раз вы спрашивали, помню ли я, когда возненавидела своих родителей, – напомнила девушка, проводя пальцами по элегантной прическе. С очищенным от килограммов косметики лицом, в приличном платье, классических туфлях и с волосами без тонны лака и геля Руби Рэмси ощущала себя некомфортно, хотя тщательно пыталась скрыть свою нервозность. Ее выдавали жесты. Девушка часто прикасалась к волосам, одергивала и расправляла подол платья, чесала зудящую кожу над браслетом часов.

– И ты не смогла вспомнить, – продолжил доктор. – Значит, проблема не в них. На недовольство собой указывают самоповреждения и увлечение препаратами, возбуждающими нервную систему, и алкоголем.

– Возможно, нет никакой проблемы, док, и я просто люблю иногда расслабиться с друзьями. Считаете, что они тоже все больны? – вопрос на вопрос. Руби Рэмси из тех пациентов, которые угадывают правила выбранного доктором способа коммуникации и копируют их, отзеркаливают, тем самым уничтожая терапевтический эффект от встреч.

– У тебя присутствуют симптомы асоциального расстройства, Руби, – мягким ровным тоном озвучил доктор Хадсон. – В пубертатном периоде это распространенное нарушение. Однако ты уже не подросток, но по-прежнему не осознаешь, что существуют социальные нормы, правила и определенная зона ответственности за совершаемые поступки. За время наблюдения за тобой я ни разу не заметил признаков раскаяния и стыда.

– Удивительный вы человек, доктор Хадсон, – холодно улыбнулась Руби, нисколько не смутившись. – Вам ли не знать, что если дело сделано – сожалеть и каяться поздно. Как говорил Оскар Уайльд: «Чтобы избавиться от искушения грехом, надо поддаться ему».

– Он говорил немного иначе. «Единственный способ избавиться от искушения – поддаться ему». – С ноткой пафоса процитировал доктор. – Меня радует твоя увлеченность классической литературой, Руби, – нейтрально закончил он. На его сдержанном, лишенном каких-либо истинных эмоций лице мелькнуло подобие любопытства, в темно-серых, пепельных глазах зажегся тусклый огонек неподдельного интереса. Это взбодрило Руби и придало ей решимости.

– Как иначе? Я планирую стать всемирно известным журналистом, – сверкнув ровными красивыми зубами, сообщила мисс Рэмси.

– Амбиции – это похвально, – одобряюще кивнул психиатр. – Тебе необходим стимул, смысл, нечто масштабное, во что бы ты могла вложить все свои усилия и энергию.

Взгляд девушки возбужденно сверкнул. Она несмело, заискивающе улыбнулась и даже немного наклонилась вперед, выдерживая пристально-изучающий взгляд Уолтера.

Она вдруг заметила то, на что не обращала внимания раньше. Если забыть о своей неприязни, выстроенной на зависимости от решений доктора, стоит признать, что Хадсон достаточно привлекателен, несмотря на солидный возраст, всегда безукоризненно одет, чисто выбрит. Минимум морщин, густая темноволосая, посеребренная на висках шевелюра, аристократически-правильные черты лица. Он высок, явно не пренебрегает занятиями спортом, хорошо пахнет. Для пятидесяти лет Уолтер весьма неплохо сохранился и, наверное, благодаря внешним данным большинство женщин-коллег и пациенток Хадсона пели ему дифирамбы, восхищаясь профессиональными данными доктора. Руби всеобщего восторга применяемыми методиками Хадсона не разделяла. Отталкивающим его делал острый сканирующий взгляд, постоянно ощущаемый Руби. Она чувствовала себя препарируемой студентом-медиком лягушкой, чьи внутренности с любопытством рассматривают, предварительно вывалив на стол.

Тем временем доктор отложил карандаш в сторону, и тот скатился по столешнице в противоположную сторону и полетел на пол, но Руби ловко успела подхватить его и вернула Хадсону тупым концом вперед.

– Реакции отменные, Руби, – снова похвалил девушку Уолтер, бросив карандаш в стаканчик. Пациентка с любопытством уставилась на пустой лист, лежащий прямо перед ним. Доктор крайне редко оставлял какие-либо пометки во время сеансов. Да и зачем, если каждый раз с начала визита включался диктофон?

– Чтобы сделать первые шаги, мне не хватает заключения с вашей подписью о том, что я психически стабильна и не представляю опасности для окружающих, – осторожно произнесла девушка, наблюдая, как мужчина открывает первый ящик своего стола и выкладывает на столешницу затертый футляр продолговатой формы.

– Нет, Руби. Ты знаешь правила, – покачал головой доктор Хадсон, бесстрастно глядя в обманчиво невинные глаза пациентки. Теперь в его пальцах вместо карандаша обосновалась металлическая перьевая ручка. Стилос. Настоящий раритет. – Ты продолжишь посещать мои сеансы, пока я не буду уверен, что ты не причинишь вред ни себе, ни другим людям.

– Я не прошу отменить консультации…

– Мы занимаемся лечением, – не дав ей договорить, с нажимом уточнил доктор. – Обязательно-принудительным лечением, мисс Рэмси, – бескомпромиссно закончил он, четко выговаривая каждое слово. Как завороженная, Руби уставилась на кончик стального пера, со скрипом царапнувшего лист бумаги. Звук неприятно прошелся по ее нервным окончаниям, вызвав табун мурашек на оголенной коже рук и вдоль позвоночника.

– По результатам тестов меня приняли в университет Хопкинса, – пациентка снова вымученно улыбнулась, осмелившись закинуть ногу на ногу так, чтобы подол платья задрался повыше.

– Я поздравляю, Руби, – бесстрастно отозвался доктор, не взглянув на ее точеные колени.

– Мама говорит, что я сообразительная, – скромно улыбнулась девушка, резко меняя тактику и в очередной раз разглаживая несуществующие складки на платье.

– Правильно, – одобрил Уолтер. – Надо чаще прислушиваться к словам родителей.

– Мне необходим официальный документ, подтверждающий, что я могу получать образование вместе с остальными студентами, – Руби решила пойти ва-банк и выпалила все, как на духу.

– Ты не можешь, Руби, – отрицательно качнул головой доктор Хадсон. Мисс Рэмси проглотила яростный рык, продолжая дежурно улыбаться. Урод. Мог бы хотя бы изобразить сожаление.

– Но вы только что поздравили меня, – с деланной обидой напомнила девушка.

– Я лишь признал, что асоциальная модель поведения не повлияла на уровень твоего интеллекта, – лаконично ответил доктор на озвученную претензию.

– Вы хотите сломать мою жизнь? – театрально всхлипнула мисс Рэмси, натягивая подол на колени и прикладывая ладонь к плотно обтянутой шелком груди.

– Нет, Руби, – Уолтер Хадсон достаточно ровно отреагировал на бездарно разыгранное представление. – Ты сама ломаешь свою жизнь. Каждый раз, когда лжешь, сидя напротив меня в этом кресле. Ты сейчас под кайфом?

– Нет, – активно затрясла головой девушка, возмущенно хлопая ресницами. Однако увеличенные зрачки рассказывали совсем другую историю.

– Что ты приняла, Руби? – настаивал доктор.

– Я чиста, могу сдать кровь прямо сейчас, – огрызнулась она. Хадсон недоверчиво прищурился.

– Ты продолжаешь носить браслеты на руках, – заметил он. – Если мы их снимем, я увижу свежие шрамы на твоих запястьях?

– Мне нужно чертово заключение, – сквозь зубы процедила девушка. – Я должна получить образование. Вы сами говорили про смысл и стимул. У меня неплохо получается писать.

– И сочинять, – с легким кивком согласился Уолтер. – У тебя богатое воображение, Руби. Но я бы не советовал тебе выбирать профессию, связанную с журналистикой. Это очень стрессовая сфера деятельности.

– Я справлюсь, – совершенно неженственно рявкнула пациентка. – Мне уже лучше. Посмотрите на меня. Никакой косметики, приличное платье, и я целую неделю не ссорилась с родителями.

– Вчера мне звонил твой отец и сказал, что нашел в твоей сумке марихуану и гору презервативов, – вздохнув, сообщил психиатр. Руби тряхнула головой и отвела взгляд.

– Козел, – прошипела девушка, царапая кожу чуть выше браслета часов. Она задумчиво свела брови, кусая изнутри кожу щек. – Что я могу сделать, чтобы вы пошли мне навстречу?

– А что ты предлагаешь? – без особого интереса уточнил доктор.

– Все, что озвучивала, сидя в этом кресле, – многозначительно заулыбалась девушка, принимая призывную позу и немного разводя колени в стороны. – Поверьте, доктор Хадсон, я не лгала в большинстве случаев.

– То есть ты предлагаешь мне интимные услуги взамен на фальшивое заключение? – вежливо уточняет доктор, скрипнув заостренным пером по чистому листу бумаги. – Я правильно тебя понял?

Встав, девушка медленно обошла стол и села на край столешницы, вынуждая доктора сдвинуться вместе с большим кожаным креслом назад.

– Может, выключите свой диктофон, Уолтер? – мурлыкающим голосом спросила мисс Рэмси. Раздвинув бедра, она потянула вверх шелк платья, медленно перебирая пальцами. Однако взгляд Хадсона не опустился ниже ее глаз.

– Не хочу помять твое прекрасное платье, Руби, – протянув руку, мужчина таки выключил диктофон, и девушка триумфально улыбнулась.

– Тогда сделаем так, чтобы оно не пострадало, – заговорчески шепнула мисс Рэмси и медленно сползла под стол. Опустившись на колени, она ловко расстегнула ремень на брюках доктора. Мужчина не издал ни звука и ни разу не пошевелился, пока девушка пыталась привести его половой обмякший орган в боевое состояние. Спустя пару минут, осознав обреченность своей затеи, девушка отстранилась с тяжелым, разочарованным вздохом. Так и думала, что старый козел импотент. Только импотенты бывают такими нудными, дотошными и принципиальными. Подняв голову, Руби наткнулась на абсолютно бесстрастный и до жути пронизывающий холодный взгляд.

– Запей тем, что прячешь в своем рюкзаке, – посоветовал мужчина, вставая на ноги и застегивая брюки. – Вытрись, – пренебрежительно обронил мужчина, протягивая ей бумажные салфетки. Немного сконфуженная и слегка оскорбленная нестандартной реакцией доктора, Руби неуверенно поднялась.

– Спасибо, – она тщательно вытерла лицо, положив оставшиеся салфетки на стол. Потом достала из рюкзака бутылку ликера и, откупорив ее, сделала пару глотков. Присутствие доктора безнравственную пациентку больше не смущало. Вряд ли сейчас он станет читать ей лекции о вреде алкоголя. Взгляд упал на снимок в стеклянной рамке на столе. Синеглазый красавчик улыбался миру открытой и завораживающей улыбкой.

– Ваш сын? – потянувшись к рамке, чтобы получше рассмотреть, поинтересовалась девушка. – Симпатичный. На вас не похож.

– Не прикасайся, – резко бросил Хадсон, грубо отталкивая наглую блондинку в сторону.

– Хорошо, не буду, – недоуменно пожав плечами, она вернулась в кресло и выжидающе уставилась на доктора, пока тот сдувал пылинки со снимка сына. А мужик-то тоже с придурью. Не зря говорят, что никто просто так в эту профессию не идет.

– Оливер похож на меня, – внезапно произнес доктор Хадсон, не сводя взгляда с фотографии. – Слишком похож.

– А так вроде и не скажешь, – заметила Руби, чтобы поддержать разговор. По большому счету ей было плевать, кто там на кого похож в сраной семейке Хадсонов.

– Все так говорят, – кивнул доктор и, поставив рамку на место, опустился в кресло. – Наше время вышло, мисс Рэмси, – взглянув на настенные часы, официальным тоном сообщил Хадсон.

– А заключение? – нахмурившись, девушка растерянно посмотрела на невозмутимого врача.

– Какое заключение, Руби? – приподняв брови, он окинул свою подопечную равнодушным взглядом. – И не вздумай лгать, что я домогался твоего весьма потасканного тела, иначе мне придется рекомендовать тебе интенсивное лечение в клинике. Пары недель для снятия бредового состояния, думаю, хватит.

– Старый мерзкий козел, – разъяренно прошипела худенькая блондинка, ударив ладонью панели на стене лифта. Агрессивный грубый тон сильно резонировал с ангельской внешностью девушки и белокурыми кукольными локонами, красиво лежащими на хрупких плечах. Глаза цвета жженого кофе, отороченные густыми темными ресницами, пылали, словно горящие угли.

– Грязный уродливый извращенец, – взглянув на опешившую пожилую женщину, девушка просияла белозубой очаровательной улыбкой, осветившей ее миловидное лицо теплым светом. – Он предложил мне отсосать ему, можете себе представить? Ни хреновая терапия, правда? Вот скажите, мэм, вы тоже считаете, что я шлюха, отсасывающая старикашкам за гребаную бумажку с подписью? – наивно хлопнув ресницами, блондинка расправила широкий подол нежно-розового приталенного платья. Такие обычно надевают на выпускной или помолвку, но точно не для посещения медицинского центра.

– Уверен, что нет, – произнес глубокий низкий голос за спиной девушки. Подпрыгнув от неожиданности, она резко обернулась и наткнулась на высокого темноволосого мужчину в строгом деловом костюме и прозрачных очках в стильной оправе. Девушка нахмурилась в замешательстве, впившись пристальным взглядом в лицо незнакомца. Симпатичное, синеглазое и весьма молодое лицо, увиденное буквально пять минут назад в кабинете своего психиатра, когда поднималась с колен. На фото в рамке на столе. «Рафинированный самодовольный красавчик», промелькнуло тогда в голове, пока она вытирала рот вежливо предложенными салфетками.

– Зря, красавчик. Именно это я и сделала, – подняв изящное запястье, девушка бегло взглянула на часы с широким браслетом. – Старый козел продержался тридцать секунд. Готова поспорить, что ты сможешь дольше.

– Студентка актерского факультета? Проходила медицинский осмотр? – небрежно прислонившись плечом к зеркальной стене, поинтересовался брюнет. Невольная попутчица переговаривающейся парочки буквально вскипела от негодования, поочередно буровя их грозными взглядами.

– Так точно. Готовлюсь покорять просторы порноиндустрии, – под возмущенное бормотание заливисто рассмеялась блондинка. – А ты, красавчик?

– Готов излечить психотравму, нанесенную мерзким старикашкой, – склонив голову к плечу, молодой человек весьма откровенно и дотошно изучил дерзкую юную ангелоподобную нимфу с грязным язычком.

– На самом деле он не так уж и стар.

– Сукин сын действительно требовал с тебя минет? – с ноткой сомнения уточнил синеглазый брюнет.

– Ты не веришь, что я действительно его сделала? – блондинка облизала губы кончиком розового языка, подмигнула знакомому незнакомцу и вызывающе улыбнулась. – Ты на машине, красавчик?

– Цель вопроса? – с легким недоумением осведомился молодой человек.

– Хочу угостить тебя выпивкой, – невозмутимо заявила девушка и перевела взгляд на осуждающе причитающую женщину. – Бабуль, не нуди. Достала. – И снова вопросительно взглянула на высокого парня с глубокими внимательными глазами цвета маренго.

– Я за рулем, малышка, – с сожалением вздохнул брюнет.

– Отлично, – девушка оживленно улыбнулась. – Я знаю классное место.

Он должен был корректно отказать или из вежливости взять ее номер, это было бы естественно и правильно, учитывая нестандартные обстоятельства их встречи и нездоровую эксцентричность незнакомки. Ему стоило прислушаться к предостерегающему шепоту интуиции, говорящему, что бьющая через край нервная энергия сексуальной блондинки не доведет их обоих до добра, но юная красота, призывный блеск распахнутых вишневых глаз не оставили ни единого шанса устоять.

– Покажешь? – негромко спросил он, не отрывая горящего взгляда от гранатовых губ. Дерзкая блондинка сократила расстояние между ними до ширины ладони, обдав его одурманивающим медово-сладким ароматом с терпкими нотками шоколада и корицы. Девушка пахла десертом, самым вкусным и изысканным из всех, что ему доводилось пробовать в своей жизни.

– Если позволишь мне сесть за руль, – чувственно шепнула она, качнувшись вперед. Шелк ее светлого платья зашелестел вокруг его коленей, и он поймал себя на мысли, что жаждет прикоснуться к ней здесь и сейчас, и почти поддался зову в черных, как спелые маслины, зрачках, но блюстительница морали, прожигающая их обоих возмущенным взглядом, испортила момент очередным негодующим замечанием:

– Извращенцы! Совсем стыд и совесть потеряли.

– Чтобы что-то потерять, для начала это нужно иметь, – невозмутимо ответила девушка, поднесла руку к лицу и, подмигнув пожилой леди, медленно облизала средний палец, сжав остальные в кулак. От обморока женщину спасли открывшиеся дверцы лифта на ее этаже. Покраснев и бормоча под нос нечленораздельные ругательства, несчастная выскочила в коридор под оглушительный хохот двоих единомышленников. Кабинка двинулась вниз.

– Повеселимся, красавчик? – распутный взгляд впился в потемневшие кобальтово-синие глаза.

– Ты точно совершеннолетняя? – подозрительно прищурившись, уточнил брюнет.

– Тебя точно не посадят за секс со мной, – невозмутимо заверила собеседница без комплексов.

– Это радует, – ухмыльнулся он. – Почему мне кажется, что ты пьяная?

– Тебе не кажется, – легкомысленно улыбнувшись, девушка сняла с плеча увесистый рюкзак из черной кожи, резко диссонирующий грубостью фактуры с элегантно-воздушным нежным платьем, и протянула его новому знакомому.

– Загляни, – прозвучало почти как приказ. Он повиновался из чистого любопытства. Внутри оказалась неполная бутылка вишневого ликера.

– Cherry, – вслух прочитал название на этикетке.

– В твоих устах звучит непристойно, – усмехнулась блондинка. – Мне нравится. Если бы у меня была кошка, я бы назвала ее именно так. А так как у меня ее нет, ты можешь называть меня Cherry.

– А как тебя зовут на самом деле?

– Давай договоримся на берегу, красавчик. Никаких имен, номеров телефона и адресов, – серьезным тоном заявила резко повзрослевшая девушка. – Мне плевать, кто ты, откуда, как тебя зовут, есть ли подружка, жена, дети, и чем занимаешься по жизни. Ты не паришь меня своим дерьмом, а я тебя своим. Мы встречаемся исключительно для удовольствия. Я говорю место и время для следующей встречи, жду минуту и сваливаю. Если опоздал, твои проблемы.

– А кто сказал, что я захочу еще раз встретиться? – с значительной долей иронии поинтересовался он.

– Ты захочешь, – бескомпромиссно заверила легкомысленная обольстительница. – Все хотят, амиго. Как иначе? Я само совершенство.

– А, по-моему, ты чокнутая.

– Одно другого не исключает, правда?

– Наверное, – не ожидающий такого поворота событий парень неуверенно пожал запечатанными в строгий пиджак плечами, в котором вдруг стало невыносимо душно. Створки лифта снова расползлись, и парочка, взявшись за руки, нырнула в тусклый полумрак подземной парковки. Не переговариваясь, плотно переплетаясь пальцами и то и дело невзначай прижимаясь друг к другу телами, они торопливо добрались до автомобиля. Пискнула сигнализация, и взвизгнув от восторга, девушка запрыгнула в синий спорткар с открытой крышей.

– Держись крепче, красавчик, – игнорируя ремень безопасности, лихачка вжала педаль газа, и «кабриолет», скрипнув покрышками, резво рванул с паркинга.

– Крутая тачка, малыш. Мне нравится, – прокричала, тряхнув развивающимися на ветру волосами. – Она застрахована?

– Страховку не выплатят, если в крови водителя обнаружат алкоголь. У тебя, вообще, есть права? – сменив прозрачные очки на солнечные, напряженно осведомился почти двухметровый и атлетически сложенный «малыш».

– Не будь занудой, красавчик. Я же вижу, что ты не такой, как все эти пресные снобы. Расслабься. Мы уже веселимся.

Она гнала автомобиль со скоростью света и лихачила, как заправская гонщица. Стиснув зубы, парень в сотый раз задавался вопросом какого черта позволил безумной девчонке, нализавшейся вишневого ликера, сесть за руль, и когда в сотый раз не нашел в своем помутившемся сознании ни одного логического ответа, совершил то, чего точно делать не стоило. Достал из рюкзака початую бутылку и сделал несколько жадных глотков.

– Ты охрененно крут. Сделай так еще, – рассмеялась девушка, удерживая руль одной рукой, второй потянулась к ликеру. – Но сначала я, – вырвав алкоголь из пальцев попутчика, знатно приложилась и вернула обратно.

Жонглируя бутылкой, перекидываясь шутливыми фразами и хохоча до колик в животе, парочка незаметно пересекла границу города. Автомобиль съехал на пустынную грунтовую дорогу, петляющую между перелесками и зелеными полями с разбросанными разноцветными пятнами луговых цветов. Девушка притормозила и заглушила мотор возле заросшего камышом пруда. Не открывая дверцу, счастливая блондинка выпрыгнула из кабриолета в сочную траву и, раскинув руки, подставила лицо солнечным лучам.

– Классное место, да? – спросила не оборачиваясь. Ворчливо квакающие лягушки и болотистый запах не вызывали у молодого человека особого восторга.

– Ты часто здесь бываешь? – скинув наконец пиджак, он вышел из машины и подошел к нежащейся в солнечных лучах новой знакомой.

– Не-а, первый раз. Ехала наобум. Классные места находят меня сами.

– Сомнительное утверждение, – положив ладони на тонкую талию, он резко привлек ее к себе и склонившись, прошептал в белокурую макушку: – В сумерках мы могли бы не заметить пруд и въехать прямо в него. Мы могли утонуть, Шерри, – откинув голову на мужское плечо, девушка запрокинула лицо, взглянув в потемневшие синие глаза.

– Мы умрем не так, – безмятежно улыбнулась она. Он не удивился и не отвел взгляд.

– А как, Шерри? Как мы умрем? – его пальцы скользнули по точеным скулам, проследили линию чувственных губ.

Некоторые встречи и события называют судьбоносными, неслучайными или роковыми, но для этих двоих никогда не существовало общепринятых стандартов. Их знакомство не было ни судьбоносным, ни роковым и больше походило на смертоносное столкновение двух комет, одиноко вращающихся по орбите, или на разрушительный союз двух черных дыр, жадно поглощающих все на своем пути. Их соединение было подобно взрыву, выпустившее в космическую холодную мглу поток ослепительного света, слишком яркого, чтобы увидеть и не ослепнуть, и слишком ядовитого, чтобы почувствовать и не обгореть.

Наверное, мир был бы в большей безопасности, если бы они никогда не встретились, но миру не повезло…

Глава 2

«Память так коварна. Сначала она преподносит вам букет удовольствий. Трогательные родные запахи детства, волшебное сияние юности – всю эту мишуру… А потом ведет вас туда, куда вам совсем не хочется возвращаться. Туда, где холодно и темно, где в тумане бродят расплывчатые тени, которые, как вы надеялись, уже никогда не вернутся».

Алан Мур. «Бэтмен, Джокер»

– Руби, повторяю еще раз, – Бен Рэмси ворвался вслед за дочерью в ее комнату, с грохотом хлопнув дверью. – Ты никуда не выйдешь в таком виде, – мужчина подхватил со стула небрежно брошенный банный халат и кинул его в упирающуюся спиной в подоконник не менее разъяренную девушку. – Хватит позорить нас перед соседями. Оденься, ты похожа на трансвестита в этих… даже не знаю, что это на тебе, – заикаясь от гнева, Бен указал на ультракороткие шорты дочери, надетые поверх колготок в крупную сетку. Сверху красовался едва прикрывающий грудь топ в пайетках, а под ним, разумеется, ни малейшего намека на бюстгальтер. Венчали «оригинальный» наряд вульгарные лакированные ботфорты на высоченной платформе. Светлые волосы насупившейся девушки были собраны в высокий хвост, несколько прядей неравномерно выкрашены тушью в черный, на лице боевой раскрас – яркая помада, длинные стрелки до висков, вызывающие навязчивые ассоциации с клыкастыми невестами Дракулы.

– Пап, друзья меня пригласили на тематическую вечеринку, – поймав халат, Руби смяла его в комок и забросила на несобранную с утра кровать.

– До Хэллоуина еще три месяца, – мрачно напомнил Бен. – Видел я твоих друзей пару недель назад, когда забирал тебя из полиции.

– Пап, это другие друзья. И при чем тут Хэллоуин? Я вообще-то Клеопатра, – оскорбленно заявила Руби.

– Ты не выйдешь из дома, пока не умоешься и не переоденешься, – строго и бескомпромиссно пообещал Бен Рэмси. – Не думаю, что египетская царица носила пояс вместо юбки и дырявые чулки.

– Откуда ты знаешь, может именно в эти дырявые сети и угодил Цезарь, – легкомысленно усмехнулась Руби.

– Ты видишь в этом повод для шуток? – грозно спросил Бен, сунув руки в карманы брюк. Всего десяток лет назад, когда Руби была милой девчушкой с золотистыми кудряшками и ангельским личиком, он и подумать не мог, что настанет день, когда ему захочется выпороть дочь ремнем, а еще лучше – отправить в спецучреждение, где ей вправят на место мозги и помогут снова стать собой. Дороти, разумеется, не поддерживала идеи мужа, считая, что у дочери затянувшийся сложный возраст, и возлагала большие надежды на терапию доктора Хадсона. Бен считал иначе. Отчасти винил в происходящем слабохарактерность жены, неспособность дать отпор выходкам Руби. Как женщина и мать она должна была больше понимать, что творится с их дочерью, но та упорно отказывалась замечать, что грань дозволенного давно пройдена, и упорно ждала, что Руби в один прекрасный момент одумается и станет тем милым ребенком, являющимся гордостью родителей до определенного момента. Дороти не хотела верить, что ангельская девочка давно превратилась в неуправляемую бестию, поставившую себе цель довести их обоих до точки кипения. Бен полагал, что Руби психически не здорова, и готов был помочь, но вытворяемые дочерью поступки напрочь уничтожали на корню веру в то, что положительный результат лечения возможен.

– Дороти пожаловалась, что миссис Блум перестала с ней здороваться. Не знаешь почему? – требовательно спросил Бен, приблизившись к подозрительно притихшей дочери.

– Понятия не имею, – качнула головой Руби, с искренним недоумением взглянув на отца. Он не поверил. Виртуозно лгать его дочь научилась еще в пятнадцать.

– А если честно? – настойчиво уточнил Бен. – Мэри всегда была добра к тебе, несмотря на все твои последние «выступления». Что ты сделала, Руби?

– Ничего… – дернула плечами девушка, но Бен не намеревался сдаваться, не получив правдоподобного объяснения.

– Тогда почему она не здоровается?

Руби тяжело выдохнула в знак капитуляции и демонстративно закатила глаза к потолку. Вытащив жвачку изо рта, по привычке прилепила ее к подоконнику, но заметив грозный взгляд отца, поспешно отодрала и сжала в кулаке.

– Мэри сказала, что уезжает к дочери в Индию, и хотела оставить Сэма нам на время. Я предложила его усыпить.

– Усыпить? – изумленно переспросил Бэн. – Ты в своем уме? Сэму больше десяти лет. Этот пес все равно, что член семьи. Как ты могла такое сказать, Руби?

– Мэри так его раскормила, что Сэм вот-вот сам сдохнет от ожирения, – пояснила Руби свою спорную позицию. – По-моему, усыпить его милосерднее, чем залюбить до смерти.

– Это не твое дело, Руби, как и сколько Мэри кормит свою собаку, – категорично возразил отец.

– Это стало моим делом, когда она попыталась сплавить мне своего пса.

– Ты неблагодарная, Руби. Откуда в тебе столько жестокости и злобы? Что с тобой не так? – в ярости закричал Бен.

– Со мной все так, папа! – окинув отца холодным взглядом, огрызнулась девушка. – Я не изменилась, это вы забыли, что дети не обязаны вести себя и выглядеть так, как вы себе распланировали и навоображали. Если хотите себе идеальную послушную дочку, загляните в пару приютов, может, подберете подходящую.

– Закрой рот! – гневно рявкнул Бен. – Из-за тебя мать стыдится выходить из дома!

– Позор семьи воспитали вы, папа, – бесстрастно прокомментировала Руби. Побагровев от гнева, Бен Рэмси решил не углублять поднятую тему и вернулся к внешнему облику дочери.

– Ты переоденешься прямо сейчас, или я устрою тебе домашний арест, – стальным тоном отрезал он.

– Доктор Хадсон посоветовал использовать решительные меры? Ты выглядишь очень суровым, папа. Я очень боюсь, – она насмешливо скривила губы, примостившись задницей на подоконник.

– Нет, Руби. Твой психиатр настаивает, чтобы мы с мамой не ограничивали твои попытки самовыражения, если они не несут вреда тебе и окружающим, – в голосе отца прорываются усталые нотки. Ссоры с дочерью выматывали мужчину эмоционально и физически, поэтому давно появились подозрения, что это и является ее основной задачей – выжать их обоих. Просто так, без причины, из больного любопытства. Бен чувствовал себя уставшим, и чем сильнее применялись попытки исправить положение, тем отвратительнее вела себя Руби. Дороти была выпотрошена ситуацией с дочерью еще сильнее, чем Бен, и утраченную энергию мужчине приходилось пополнять в других местах. Его жена, если и подозревала неладное, то не озвучивала вслух, по привычке делая вид, что ничего ужасного в их семье не происходит. И только Бен знал наверняка, что никакой семьи больше нет.

– То, что на тебе надето сейчас, способно спровоцировать опасную ситуацию. И в первую очередь для тебя, – резко проговорил мужчина.

– Хорошо, – неожиданно согласилась Руби, обхватив себя руками и опуская взгляд. Он удивленно нахмурился, заподозрив подвох.

– Хорошо? – недоверчиво прищурившись, переспросил отец.

– Ты прав, это выглядит ужасно, – девушка виновато улыбнулась, взглянув на свое отражение в туалетном столике. – Позови маму, пожалуйста. Хочу, чтобы она помогла мне определиться с костюмом, – сложив ладони перед собой, девушка искренне хлопнула густо-накрашенными ресницами.

– Ладно, – сдвинув брови, озадаченно пробормотал Бен. – Позову. Умойся пока.

– Спасибо, пап. Сейчас умоюсь, – улыбка дочери напомнила ту, давно забытую, детскую, наивную и солнечную. В груди отца болезненно дрогнуло сердце. Так хотелось верить ей, несмотря ни на что. Протянув руки, он позволил Руби, как детстве, упасть в его объятия. – Я извинюсь перед Мэри, – пообещала девушка, и отец, взяв ее лицо в ладони, все еще не веря в удивительную метаморфозу, заглянул в распахнутые ласковые глаза Руби.

– Ты правда это сделаешь? – с надеждой спросил Бен Рэмси. Она кивнула, сморгнув заблестевшие слезы.

– Это очень хорошо, Руби. Я пойду за мамой, – нехотя отпустив дочь, мужчина попятился к двери.

– А я умываться, – беспечно воскликнула девушка, провожая отца сияющим любящим взглядом.

Когда спустя три минуты Бен Рэмси вместе с воодушевленной словами мужа Дороти вошли в спальню дочери, их встретил сквозняк, поднявшийся из-за распахнутого окна. Они застыли на пороге, растерянно переглянулись. Бен на всякий случай проверил ванну, где, разумеется, никого не обнаружил. В зеркале над раковиной яркой помадой, точно такой же, какая красовалась на губах дочери, было написано нецензурное слово.

– Бен, у тебя что-то на плече сзади, – пробормотала стоящая за спиной жена. Мужчина завел руку назад и нащупал на своей любимой рубашке приклеенную жвачку.

– Может быть она пошла извиниться перед Мэри? – предположила блаженная Дороти. Бен оставил ее реплику без ответа. Стиснув челюсти до хруста, окинул жену раздраженным уставшим взглядом и решительно вышел в коридор.

– Заночую сегодня в офисе, – сухо бросил жене, торопливо и бесшумно, словно привидение, следующей за ним по пятам.

– Бен… – беспомощно проговорила женщина, сжимая накинутый на плечи вязаный плед. Она постоянно мерзла, даже летом, даже в жару. Бена передернуло от раздражения.

– Ты возражаешь? – остановившись возле входной двери, взял ключи от машины и бросил холодный взгляд на жену. – Давай, я готов выслушать твои возражения. Выскажи мне все, Дороти.

– Бен, – растерянно выдохнула супруга, вздрагивая и кутаясь в плед. Опустив глаза, она так и не нашла подходящих слов и смелости, чтобы «высказать все».

– Мне очень жаль, Дори, – с неожиданной мягкостью в голосе произнес Бен и, подняв руку, ласково дотронулся до ее волос. – Но жить в этом доме стало невыносимо. Мы не справились. Точнее я не справился. Прости меня, Дори.

– Бен, – жена снова повторила его имя, с молчаливой мольбой вцепившись в крепкую мужскую руку.

– Я ухожу, Дороти, – с сожалением произнес Бен. – Насовсем. Собери мои вещи, завтра пришлю за ними кого-нибудь. Сам, наверное, не смогу. Не хочу ее видеть.

– А меня? – захлебываясь горькими слезами, спросила Дороти.

– И тебя. Извини, – вздохнув, мужчина выдернул руку из цепких пальцев плачущей жены. – Прощай, – и вышел в теплый летний вечер.

– Слабак, – фыркнула Руби, увидев с террасы соседского дома, как автомобиль отца резко выезжает с парковочного места. – Тряпка, – добавила с презрением, наблюдая, как рыдающая мать, словно пьяная, бредет к распахнутым воротам, как запирает их, стеная в голос и едва держась на ногах. – Плакса, – озвучила очередной вердикт, прежде чем сделать большой глоток остывшего чая.

– Ты жестока, Руби, – вздохнула расположившаяся напротив миссис Блум.

– Мэри, вкус просто бомбический, – блаженно протянула Руби и, опустив руку под стол, потрепала по холке ленивого бульдога Сэма. – Отец изменяет матери уже много лет, но смелости признаться хватило только сейчас, когда появился козел отпущения, на которого можно свалить свои грешки, – добавила девушка совершенно другим тоном.

– Руби, ты имеешь право злиться на них и отчасти права, – мягко проговорила миссис Блум. – Мы все часто бываем заняты собой, своими отношениями, работой, делами, бытовой рутиной, не замечая, что наши родные и близкие люди меняются, отдаляются, мы не видим сигналы, не слышим их безмолвный крик, а потом теряем навсегда. Конечная стадия самая страшная, потому что за ней не остается ни одного шанса вернуться назад и исправить.

– Вы говорите о своем муже? – осторожно спросила Руби, подкармливая сладкими крошками ненасытного толстяка Сэма.

– Да, и не только, – ответила женщина, глядя перед собой. – Я говорю обо всех людях, которых мы отпускаем, не успев сказать, как сильно они любимы. После смерти Стюарта многое во мне изменилось, хотя я всегда была уверена, что знаю себя очень хорошо. Увы, никто не знает себя даже на десять процентов. То, что видят твои родители, глядя на тебя, и то, что видишь ты, кардинально разные картинки. Поверь, девочка, многие родители склонны идеализировать своих детей, и нам становится очень страшно, когда вы вырастаете. Мы хотим, чтобы вы подольше оставались детьми, зависимыми от нас, ищущими нашего одобрения, нуждающимися в наших советах. Это эгоистично, знаю, но любовь очень часто базируется на эгоизме. Я до сих пор иногда упрекаю Клэр, что она бросила меня тут одну, укатив со своим индусом. Но ведь в действительности это не так. Меня никто не бросал. Просто моя малышка Клэр выросла, стала самостоятельной и нашла свой путь, не совпадающий с моими представлениями.

– Вы очень добрая, Мэри, – положив локти на стол, гостья опустила подбородок на переплетенные пальцы. На соседку она не смотрела. Слишком сложно притворяться рядом с такими особенными людьми, как миссис Блум. – И хорошая.

– Потому что я старая, – тепло улыбнулась женщина.

– Никакая вы не старая, миссис Блум, – рассмеялась Руби, тряхнув светлым хвостом, и виновато взглянула на соседку. – Простите меня за Сэма. Я позабочусь о нем, когда придет время.

– Брось, Руби, я же знала, что ты несерьезно, – женщина погладила девушку по плечу и придвинула к ней форму с пирогом. – Угощайся, твой любимый.

– Ммм, с корицей и шоколадом? – прихватив маленькой ложечкой небольшой кусочек, Руби положила его себе в рот и зажмурилась от удовольствия. – Божественно. Там есть что-то еще? Чувствую какой-то новый вкус.

– Да, угадала, – просияла миссис Блум, морщинки в уголках ее глаз разошлись лучами к вискам. Она стала бы очаровательной старушкой лет через десять, промелькнуло в голове Руби Рэмси, и стало немного грустно и горько на душе. – Яблоки, – Мэри триумфально озвучила рассекреченный ингредиент.

– Очень вкусно, – похвалила девушка.

– Расскажешь, куда ты собралась в таком экстравагантном образе? – плеснув гостье еще немного чаю, полюбопытствовала миссис Блум.

– На свидание, – таинственно улыбнулась Руби.

– Как всегда на первое? Вторых вроде у тебя не случается, – без осуждения заметила Мэри Блум.

– Не поверите, но на пятое, – хлебнув из кружки, девушка перевела взгляд на скорчившуюся на ступенях крыльца мать. Схватившись за перила, она сидела, прижав колени к груди и безвольно уронив на них голову. Неизменная шаль валялась у основания лестницы. Руби не сочувствовала ей, не испытывала желания подойти, обнять, закутать Дороти в залюбленный до дыр плед и увести в дом, чтобы напоить чаем и поговорить по душам. Напротив, девушка видела некую цельность в том, что они обе наконец-то прозрели. Сейчас, когда жизнь Руби обрела новые краски, родная мать осознала, что картонный домик, называемый семьей, сдуло ветром.

Жалость и сострадание – разрушительные чувства, они питают слабость в ищущем поддержки человеке. Протягиваешь руку помощи из добрых побуждений и в один прекрасный момент внезапно понимаешь, что на тебя взгромоздили весь ворох чужих проблем и переживаний. Попробуешь стряхнуть неподъемный груз, вернуть обратно, а тебя тут же объявляют врагом или бесчувственным эгоистом. Руби давно усвоила этот урок и предпочитала никого не жалеть сама и не вызывать жалости к себе.

– Он какой-то особенный? Этот парень? – заинтригованно поинтересовалась Мэри.

– Да. Он сын моего психиатра, – слишком резко рассмеялась девушка. – Но понятия не имеет, кто я.

– Он тебе нравится, – сделала выводы проницательная Мэри. – Как его зовут?

– Мы обходимся без имен.

– Ты затейница, Руби, – с мелькнувшей в глазах тревогой вздохнула миссис Блум.

– Мой психиатр редкостный мудак, – небрежно бросила разоткровенничавшаяся гостья. – Без его заключения мне могут отказать в зачислении в университет. Он считает меня опасной для общества.

– Думаешь то, что ты состоишь в хммм… близких отношениях с его сыном, заставит доктора изменить свое мнение? – с толикой сомнения оспорила Мэри.

– Вряд ли, – туманно отозвалась девушка. – Но разозлит не на шутку, – добавила с ожесточенной улыбкой. Миссис Блум выглядела все более встревоженной.

– Злой психиатр в моем понимании – это почти демоническое существо и всемогущее, так как знает твои секреты.

– Ничего он обо мне не знает, – раздраженно отозвалась блондинка.

– Это ты так думаешь, Руби, – покачала головой Мэри. – Мозгоправы – это зло, которое стоит обходить стороной. Так говорила Клэр… Может быть, мне стоило прислушаться к ней, но я хотела как лучше, – женщина внезапно сникла, словно все ее энергетические силы разом иссякли. Руби протянула руку и накрыла ладонью морщинистые бледные пальцы гостеприимной соседки. Она не знала, что стоит говорить в таких случаях, и поэтому молчала. – Я хотела помочь, исправить, – горько добавила миссис Блум и, подняв взгляд, с болью и тоской посмотрела на неподвижную Руби Рэмси. Лицо не выражало никаких эмоций. Абсолютно чистый холст. – Думаешь, я увижу ее, когда придет время?

– Если захотите, Мэри, – кивнула Руби. Она хотела добавить что-то еще, но их уединение грубо прервали. В террасу, хлопнув дверью, ворвалась взбешенная Дороти Рэмси. С опухшими от слез и лихорадочно горящими глазами она направилась прямо к столу.

– Так и знала, что ты отсиживаешься здесь. Общество полоумной старухи тебе приятнее, чем наше с отцом? – закричала Дороти на бесстрастно наблюдающую за ее приближением дочь. Сэм неуклюже выполз из-под ног Руби, пару раз нерешительно тявкнул, за что получил пинок под зад. Пес обиженно заскулил и спрятался, забившись под стул хозяйки.

– Дороти, успокойся. Руби зашла извиниться и попить со мной чаю, – миротворческим тоном произнесла «полоумная старуха», успокаивающе поглаживая своего жалобно хрюкающего пострадавшего питомца. – Ничего ужасного не случилось.

– Не случилось? – истерично рассмеявшись, Дороти заправила всклоченные волосы за уши и с яростью взглянула на молчаливую дочь. – Твой отец бросил нас.

– Тебя, мам, – холодно уточнила девушка. Лицо матери, отекшее от долгих рыданий, пошло красными пятнами, черты исказились, превратив ее в уродливую безумную истеричку.

– Повтори, дрянь? Что ты сказала? – прошипела Дороти Рэмси, опираясь ладонями на столешницу и склоняясь над дочерью.

– Отец бросил тебя, а не нас. – Невозмутимо проговорила Руби. – У него другая женщина. И ты давно знаешь об этом.

– А из-за кого она появилась? Почему Бену стало тошно возвращаться домой? – скинув со стола остатки пирога, Дороти швырнула кружку в стеклянную стену террасы, и та разлетелась на осколки.

– Боже, Дороти, оставь в покое ребенка. Она тут ни при чем, – вмешалась Мэри, пытаясь утихомирить разбушевавшуюся соседку.

– Ни при чем? Я устала оттирать надписи на заборе, сообщающие всей улице, что моя дочь шлюха и наркоманка. Словно я сама этого не знаю.

– Дороти, остановись. Ты сейчас говоришь страшные вещи, – миссис Блум попыталась усадить Дори Рэмси на свободный стул. – Давай я налью тебе чаю с травками?

– Бен боится приглашать гостей, потому что не знает, чего ждать от собственной дочурки, – не слыша и не замечая ничего вокруг, как в бреду разъяренно продолжила Дороти. – В прошлое Рождество ее застали в кладовой с двумя сыновьями его коллег. И они там не бутылку вина искали, чтобы выпить на троих. Ей было семнадцать, Мэри. Семнадцать! – женщина перевела на соседку воспаленный взгляд. – Я в этом возрасте и помыслить не могла… Бену пришлось сменить работу, чтобы не сгорать от стыда, сталкиваясь в офисе с отцами этих мальчиков. Скажи, за что она так с нами? Ты должна знать. Руби бегает к тебе чаще, чем ложится под каждого, кто улыбнется ей. О чем вы разговариваете? Ты поощряешь ее, да? Хочешь, чтобы мы с Беном повторили вашу со Стюартом судьбу? Угробила свою дочь, решила добраться до моей?

– Мама, хватит! – громко произнесла Руби, вскакивая на ноги и вставая между женщинами. Мэри смертельно побледнев, тяжело привалилась к краю стола. Она дышала прерывисто, хрипло, с перебоями, глядя сквозь расплывающееся лицо девушки.

– О чем она… – растерянно пробормотала миссис Блум, прижимая руку к колотящемуся сердцу. – О чем?

– Все хорошо, Мэри. Не волнуйся, мама просто не в себе. Она уже уходит. Я вызвала врача, побуду с тобой, пока он не приедет.

Над Вестминстерским кладбищем светила полная луна, небо было высоким, иссиня-черным и звездным. Где-то высоко и далеко кричали растревоженные птицы. Легкий теплый ветерок гнал шелестящую листву между аккуратных могил. Газонная трава приятно хрустела под лакированными носами высоких ботфортов Руби Рэмси, каблуки утопали в земле, но она не обращала ни малейшего внимания на мелкие неудобства. Ее внимание было приковано к широкоплечему силуэту молодого человека, пренебрежительно присевшего на каменный памятник. Его темные волосы в лунном свете отливали глянцевым блеском.

Высокий, элегантный и по-своему изящный, несмотря на атлетическое телосложение, одетый в черный обтягивающий джемпер и такого же цвета брюки он походил на восставший призрак похороненного под камнем известного мистика. В его руках девушка заметила букет розовых гортензий и толстую книгу. Так символично, она пожалела, что не взяла с собой телефон. Было бы здорово сфотографировать его сейчас, в профиль, застывшим в ожидании с задумчиво отстраненным выражением лица. Руби улыбнулась. Все-таки «классные места» и правда находят ее сами. Она знала, что выбранное для пятого свидания подойдет идеально.

– Ты опоздала, – не поворачивая головы произнес «призрак», услышав шаги рядом с собой. – На сорок минут, – без упрека добавил он, взглянув на наручные часы.

– Боялся, что я не приду? – встав перед ним, девушка забрала букет цветов и вдохнув аромат, посмотрела в глубокие сапфировые глаза.

– Да, – заждавшийся парень не стал увиливать, сказал, как есть. Руби всегда импонировало, когда люди отвечали откровенно, даже если им было немного неловко. – Здесь такая тишина, спокойствие, – протянув руку, молодой человек притянул ее к себе за талию, провел носом по ее шее, коснулся губами виска. – Корица и шоколад, – вздохнув, пробормотал он, опуская ладонь на обтянутую кожей задницу.

– Ваниль и мед. Приторно, – демонстративно понюхав гортензии, сморщилась Руби.

– Пахнешь, как ребенок, выглядишь, как шлюха, – усмехнувшись, он бесцеремонно просунул горячие пальцы за край шорт. – Каждый раз я гадаю, какой ты предстанешь передо мной.

– И как, получается? – девушка отстранилась и присев на корточки, начала руками выкапывать ямку перед надгробием. – Это для букета, – пояснила она. – Почтим призрак Эдгара свежими цветами.

– Даже с книгой не угадал, – проговорил безымянный любовник, с улыбкой наблюдая за действиями белокурой девушки.

– Не расстраивайся, – усердно ковыряя землю, утешила Руби. – Я не особо люблю его произведения. В них столько мрака и тоски. Жуткий был человек. Сложная жизнь, трагическая любовь, загадочная смерть.

– Нет одиночества страшнее, чем одиночество в толпе, – процитировал молодой человек одно из произведений По. – Думаю, с призраками ему было уютнее, чем среди людей, и он ушел к тем, кого понимал лучше.

– Или слишком тосковал по умершей от чахотки молодой жене.

– Когда выходил из затяжного запоя, – иронично дополнил полуночный кладбищенский гость.

– Ты так хорошо знаком с его биографией? – поставив букет гортензий в образовавшуюся лунку, Руби выровняла его и прикопала со всех сторон. Отряхнув руки, удовлетворенно осмотрела результат своих трудов. Ни девушка, ни ее спутник не заметили, что вопрос остался без ответа.

– Держи, – парень протянул ей белоснежный платок.

– Иногда твои манеры меня напрягают, – поднявшись, Руби вытерла ладони и небрежно бросила использованный платок за спину.

– А меня напрягает отсутствие твоих, – с улыбкой отпарировал молодой человек.

– Для того, ради чего мы встречаемся, манеры не нужны, сэр, – сморщив носик, усмехнулась Руби и выхватила из рук парня книгу. – Посмотрим, что ты мне принес. Это же не «Камасутра»? – не взглянув на обложку, девушка открыла книгу.

– Считаешь меня развратником? – вскинув бровь, с наигранным возмущением поинтересовался собеседник.

– Знаю, что так и есть, – сверкнув белоснежными зубами, приблизилась к восседавшему на памятнике парню и игриво провела кончиком языка по его нижней губе, прежде чем ощутимо прикусить ее и тут же отпрянуть, оставив темнеющий в ночи след от рубиновой помады. Почерневшие глаза возбужденно сверкнули, и ночной кавалер нетерпеливо потянулся к искусительнице, но Руби отступила еще дальше, погрозив разгоряченному любовнику пальцем.

– Проявим уважение к усопшему и избавим его от порнографического зрелища, – не сводя глаз с лица парня, девушка машинально листала страницы в раскрытой книге.

– Старина Эдгар лет сто подобного не видел. Уверен, он будет в восторге, – образовавшиеся на гладко выбритых щеках ямочки от открытой улыбки выбивали почву из-под ног очарованной Руби Рэмси.

– Ха. Смешно. Вообще-то, сто шестьдесят шесть, если быть точным, – напустив на себя серьезный вид, поправила девушка.

– Неизвестно, кто тут успел побывать до нас, – отпарировал он, сексуально улыбаясь. Руби фыркнула, покачав головой, и опустила взгляд в книгу.

– «Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его», – прочитала она первую попавшуюся на глаза строчку. – А ведь так и бывает, да? Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, – загнув уголок, девушка перевела любопытный взгляд на любовника. – Почему ты решил подарить мне книгу?

– Твоя речь, – продернув плечами, он наконец слез с памятника и направился к Руби.

– А что с ней не так? – озадаченно поинтересовалась она, непроизвольно отступая назад.

– Как раз все так, – заверил он. – То, как ты говоришь, даже когда пытаешься выглядеть грубой, выдает в тебе интеллектуально развитую и начитанную девушку.

– А ты у нас профайлер? Читаешь по лицам и жестам? – в темных глазах девушки мелькнуло настороженное выражение.

– Нет, я дипломированный психолог, – молодой человек непринужденно улыбнулся, неумолимо продолжая наступать, а Руби пятиться.

– Шутишь? – даже в полумраке было заметно, как побледнело девичье лицо.

– Нет. Тебя что-то смущает? – темные брови озадаченно сдвинулись.

– Терпеть не могу мозгоправов, – с неожиданной злостью бросила девушка. Он шагнул вперед, и на ее лице отразилась гримаса ненависти. – Отвали от меня. Не приближайся, – швырнув книгу на землю, Руби развернулась и быстро, не оглядываясь, побежала к выходу из кладбища. Парень догнал беглянку на половине пути и поймав за руку, резко развернул к себе.

– Что на тебя нашло? Ты в своем уме? – с искренним изумлением посмотрел в вишневые глаза, полные враждебного презрения.

– Не в своем, как и ты, раз таскаешься за мной, – агрессивно бросила девушка, пытаясь освободиться, и когда у нее не вышло, со всей накопившейся злостью набросилась на опешившего парня.

– Не прикасайся ко мне, не трогай, – с неконтролируемой яростью кричала она, пинаясь и царапаясь, оставляя полосы от ногтей на его руках. Он был вынужден отступить и отпустить дикарку, иначе она разорвала бы его на части, так и не объяснив, что за дьявол в нее вселился.

Дома Руби Рэмси встречала зловещая тишина. Нигде не горел свет, за исключением внешней подсветки. Щелкнув выключателем, девушка прошла в гостиную и выглянув в окно, с тоской взглянула на чернеющий осиротевший особняк Мэри Блум. Где-то там, запертый в кухне, скулил перепуганный Сэм. Завтра она заберет его, а сегодня… сегодня он должен отвыть свою панихиду в одиночестве. Сердце его хозяйки остановилось три часа назад, еще до того, как приехала карета скорой помощи. Острый инфаркт. Ничего нельзя было сделать. Женщина умерла, сжимая руку Руби и глядя ей в глаза.

– Ты тоже меня бросила, – прошептала девушка, уткнувшись лбом в холодное стекло. Позади раздалось шлепанье неуверенных шагов по полу.

– Она в лучшем мире, соединилась со своей дочерью и мужем, – прохладные пальцы матери коснулись опущенных плеч дочери.

– Откуда тебе знать. Ты там не была, – холодно отозвалась Руби. – Клэр так и не нашли. Может быть, она до сих пор жива, и Мэри никогда не встретит ее на берегу Индийского океана вместе с внуками и зятем.

– Прости меня, я не со зла… – пробормотала Дороти, погладив дочь по спине. – Но ты же понимаешь, что Мэри много лет живет в вымышленном мире. Нам всем было жаль ее, когда Клэр пропала, а поиски так ни к чему и не привели. Мы поддерживали Мэри как могли, но она сторонилась нас, замкнулась в себе, перестала выходить из дома. А потом умер Стю, и она совсем спятила. Прошло больше десяти лет, а Мэри до сих пор приглашает на чай, который прислала Клэр из Индии. Это безумие, Руби. Кто-то должен был сказать ей правду.

– Сначала научись говорить правду самой себе, мама, – обернувшись, девушка холодно взглянула в мутные от слез глаза Дороти Рэмси. – У миссис Блум был рак, опухоль с грецкий орех в мозгу, четвертая стадия. Мэри знала, что умрет, боли стали сильнее, она собиралась переехать в хоспис через пару недель. Путешествие в Индию… – Руби горько улыбнулась. – Последнее в ее жизни. Эта медленно растущая смертельная болезнь позволила ей прожить годы в вымышленном, как ты выразилась, мире, но если это делало ее счастливее и лишало боли и страданий, то кому нахрен нужна твоя правда, мама? Ты обокрала ее, понимаешь? – девушка решительно отстранила протянутые руки Дороти, на лице которой было написано немое потрясение, и почти бегом выскочила из гостиной.

Остаток ночи Руби провела без сна. Неподвижно лежа на спине на собранной кровати, рассматривая свои детские снимки, развешанные в рамках на противоположной стене, и слушая приглушенные рыдания матери, раздающиеся из соседней спальни. В комнате витал тонкий цветочный аромат любимых духов Руби, навевающие воспоминания о синеглазом парне, с сексуальной ухмылкой протягивающем ей букет розовых гортензий. Они пахли точно так же. Он выбрал их неслучайно, не угадал, попав пальцем в небо. Оливер Хадсон точно знал, какие цветы она предпочитает.

«Он похож на меня, – проговорил в памяти голос Уолтера Хадсона. – Слишком похож». И следом всплыл другой разговор, произошедший совсем недавно.

«– Злой психиатр в моем понимании – это почти демоническое существо и всемогущее, так как знает твои секреты.

– Ничего он обо мне не знает.

– Это ты так думаешь, Руби. Мозгоправы – это зло, которое стоит обходить стороной. Так говорила Клэр…»

Стоило прислушаться к последним словам доброй Мэри… Но в ту бессонную тяжелую для девушки ночь Руби еще не знала, что спустя всего несколько месяцев останки Клэр обнаружат в саду Клариссы Хадсон, рядом с остальными жертвами Балтиморского маньяка.

Руби была юна и отчаянно бесстрашна в силу отсутствия опыта и заниженного порога чувства опасности. Инстинкт сохранения пробудится в ней гораздо позже и не без посторонней помощи.

В то утро, встречая рассвет в своей небольшой одинокой спальне, она вдруг совершенно ясно и четко вспомнила лицо дочери миссис Блум. Голубые глаза и каштановые волосы, яркий макияж и вызывающая одежда. Красивая, потерянная девушка с печальной улыбкой. Она часто курила, сидя на крыльце дома, задумчиво глядя на дорогу, словно кого-то все время ждала…

Когда Блумы переехали из Вашингтона и поселились по соседству, Руби была совсем маленькой, но в памяти отложилось, что судачили о Клэр. Говорили много всего, но мало хорошего. Злые языки сплетниц разнесли по улице молву, что в Вашингтоне Клэр угодила в психушку после неудачного романа со своим репетитором по французскому. Ему за сорок, девушке семнадцать, он женат, а она его ученица.

Банальная история? Нет, ни капли. Когда репетитор бросил ее, Клэр вломилась в его дом и набросилась с ножом на жену любовника. Женщина выжила, а девушка, напугавшись того, что натворила, попыталась повеситься. Мэри успела вытащить дочь из петли, но спасти от принудительного лечения в психиатрической клинике Вашингтона не смогла. Когда скандал поутих, Блумы покинули город, переехав в небольшой провинциальный Балтимор. Они увезли дочь подальше от страшных воспоминаний, не подозревая, что те последуют за ней и настигнут в один злополучный день.

В тот момент, когда соседская белокурая маленькая девочка, склонившись над раненым слепым котенком, решит проявить милосердие, Клэр будет наблюдать сквозь затемненное окно автомобиля за приближающимся к ребенку высоким, худощавым, совсем еще юным парнем.

– Что он делает? – спросит Клэр у человека в строгом костюме, находящимся за рулем.

– Выбирает, – с гордостью ответит мужчина.

– Так же, как ты выбрал меня? – робко уточнит Клэр Блум.

– Да, милая.

Наверное, даже к лучшему, что добродушная и немного сумасшедшая Мэри не дожила до того дня, когда стало известно, для чего выбрали ее дочь, и где она нашла свой приют. Слишком далеко от берегов Индийского океана…

Глава 3

Семь ночей подряд Оливер Хадсон возвращался на Вестминстерское кладбище и часами просиживал на надгробии Эдгара Аллана По. Каждый раз он приносил с собой цветы и, уходя с алеющим рассветом, оставлял их рядом с первым букетом, неумолимо увядающим. Обнаружив ночного гостя, темнокожий кладбищенский сторож пытался его выгнать, но получив двадцатку, успокоился и даже провел краткий исторический ликбез по творческому пути всемирно известного мистика.

На восьмую ночь Оливер пришел без цветов, но с бутылкой вишневой наливки. Той самой, которой несколько недель назад угощала его Шерри. Первый глоток был сделан еще в машине, в очередной раз нарушив правила. Приторно-сладкое послевкусие пришлось закурить, что Оливер позволял себе в крайне редких случаях.

У кладбищенских ворот его встречал белозубо улыбающийся сторож, и, ухмыльнувшись, Хадсон вытащил из кармана брюк заготовленную двадцатку, но тот удивил его, отрицательно качнув головой.

– Ваша девушка приходила. Она знает об Эдгаре гораздо больше, чем вы. Кстати, прекрасная дама забрала цветы. Все, кроме засохшего. Выбросить? – спросил он.

– Нет, оставь, – остановившись, Оливер с широкой улыбкой протянул сторожу початую бутылку.

– А вот от этого я не откажусь, – обрадовался темнокожий поклонник Эдгара По. Он сказал что-то еще, но Оливер уже не слышал.

Он стремительно передвигался между могил, поднимая в воздух опавшую листву. Добравшись до надгробия с именем почившего почти два века назад писателя, запыхавшись, Оливер упал на колени и начал жадно шарить ладонями по земле. Маленький клочок бумаги нашелся на дне углубления, прямо под засохшим букетом. Грязными, дрожащими от волнения пальцами Оливер Хадсон развернул записку. Там, на белом фоне, аккуратным почерком были выведены координаты и время. С бешено бьющимся сердцем он взглянул на часы и рассмеялся от облегчения, поняв, что у него в запасе целых полчаса. Достав из кармана чистый платок, Оливер тщательно вытер руки и закурил, не прекращая по-идиотски улыбаться.

Где-то за спиной послышалось шуршание и тихое мяуканье. Он быстро обернулся, наткнувшись на янтарный внимательный кошачий взгляд.

– Привет, – протянув руку, Оливер погладил серую пушистую кошку, та потерлась о его ладонь с бархатистым мурлыканьем. – Мне кажется, я знаю, как тебя зовут. Пойдешь со мной, Шерри? – кошка мяукнула, преданно посмотрев в его глаза. Оливер воспринял ее ответ как согласие. – Тогда нам пора.

Через три минуты пьяный сторож махал на прощание рукой странному посетителю, одетому во все черное, с кошкой подмышкой и высохшим букетом гортензий в руках. И он не был уверен, что ему это не привиделось.

Уже на следующий день протрезвевший смотритель рассказывал своим кладбищенским коллегам, что его угостил выпивкой сам Эдгар По, а потом ушел в рассвет под ручку со своей прекрасной юной кузиной. Той самой, что вышла за писателя в возрасте тринадцати лет и скончалась после длительной болезни. Разумеется, потом сторожу-интеллектуалу пришлось долго объяснять друзьям, кто такой Э. А. По, и что за болезнь сгубила его супругу.

А пока смотритель Вестминстерского кладбища только начинал погружаться в свои мистические, созвучные творчеству Эдгара По фантазии, темно-синий «кабриолет» с ветерком нес улыбающегося звездному небу Оливера Хадсона на запад Балтимора.

Следуя забитым в навигатор координатам, он заехал в один из криминальных пустынных районов с огромным количеством обшарпанных заколоченных зданий, заваленные мусором улицы практически не освещались, и Оливер ехал почти вслепую.

– Вы на месте, – оповестил приятный голос навигатора, и молодой человек резко притормозил. Повернув голову, потрепал заснувшую на соседнем сиденье кошку.

– Слышала, Шерри? Мы на месте, – взяв пушистую соню на руки, Оливер вышел из автомобиля, осмотрелся по сторонам, мимоходом заметив горы мусора и гуляющих вдоль полуразрушенных зданий тощих крыс.

– Классное место, – ухмыльнулся Оли. – В стиле твоей будущей хозяйки.

Далее он направился прямиком к центральному входу заброшенной и, конечно же, никем не охраняемой мануфактуры из красного кирпича.

Козырек крыльца, как и сами ступени, давно обвалились, двери были распахнуты настежь. Угольно-темный мрак «приветливо» приглашал войти и познакомиться поближе, что Оливер Хадсон и сделал без тени опасения или тревоги. Дремлющая в его руках Шерри благодушно мурлыкала, не подавая признаков беспокойства. Значит, зловещих привидений, притаившихся в темных углах, остерегаться не нужно.

Внутри стояла безмятежная тишина, наполненная сумеречным неживым спокойствием и малоприятными запахами затхлости, сырой плесени, мышиных и человеческих экскрементов.

Напевая себе под нос, Оливер уверенно шел вперед по темным коридорам, мимо срезанных лестниц, огибая торчащие из бетонного пола ощетинившиеся иглы арматуры; под ногами скрипел песок, разбитые стекла и осыпавшиеся куски штукатурки, кое-где сквозь потрескавшийся бетон пробивалась трава, а над головой свисали обрывки ржавых вентиляционных труб. Из покосившихся деревянных ящиков, чудом держащихся на облупившихся стенах, выглядывали полуистлевшие корешки рабочих журналов. Сквозь дырявую крышу над высоким потолком сочился золотистый лунный свет, позволяя рассмотреть разбросанные отрезы выцветшей ткани, обломки мебели, пустые бутылки, банки, разбитую посуду и треснувшие горшки с высохшими цветами. Хадсон вспомнил о своих, оставленных в машине, и подумал, что здесь они пришлись бы к месту.

В поисках безумной выдумщицы Оливер поочередно заглядывал в пустынные залы, заваленные разнообразным хламом. Повсюду царил упадок и разруха. Раскуроченные ткацкие станки, сброшенные в отсыревшие горы бракованные ковры, разломанные шкафы и перевернутые столы с недостающими ножками, разбросанные папки с документами, рекламные плакаты, сорванные со стен, следы кострищ, которые жгли случайные гости, чтобы согреться.

– Классное место, – сворачивая направо, с блуждающей улыбкой повторил Оливер и резко остановился, поняв, что оказался в нужном месте и наконец-то нашел ту, что искал.

Обнаженная Шерри стояла у разбитого окна, когда-то давно и наспех заколоченного. Сквозь многочисленные щели между трухлявых досок и пробивших ненадежную преграду извилистых ветвей мертвого дерева рассеяно лился серебристый свет, бликующий сверкающими искрами в рассыпавшихся по хрупким плечам белокурых локонах. Гибкие, словно лиана, ветви крепко держали стройное тело в своих объятиях, лаская дрожащими корявыми отростками сияющую бархатистую кожу, трепетно трогали волосы…

Дерево было давно и безнадежно высохшим, его голые кроны Шерри украсила гортензиями из букетов, забранных с кладбища, с могилы великого мастера мистических историй. Светловолосая нимфа была восхитительна, нереальна. Ее руки сливались с изогнутыми ветвями, а белеющее в полумраке стройное тело казалось вылепленной из гипса статуей лесной богини. Зашипев, пробудившаяся кошка спрыгнула с рук Оливера, не оценив великолепие застывшей возле окна прекрасной дриады, превратившей мертвое дерево в живое, заставившей благоухать увядающие цветы.

Сладковатый медовый аромат достиг его обонятельных рецепторов и вытеснил все остальные. Глаза Оливера защипало от незнакомого острого чувства, в легких почти не осталось воздуха, сердце забилось так, как будто проживались последние минуты. Но именно так Оливер и ощущал себя, словно перед прыжком в ад, который, несомненно, заслужил.

Впервые за три прожитых десятка лет он наблюдал подобное совершенство. И нашел его не в окружении роскоши и богатства и не в стерильных комнатах своей квартиры, а здесь… Среди смрада, грязи и хаоса. Шерри светилась изнутри и смотрела на него абсолютно черными глазами, в глубинах которых клубилась такая знакомая и любимая мгла.

– Зачем ты приволок сюда кошку? – уголки губ порочной ночной нимфы дрогнули и, склонив голову к изящному предплечью, девушка туманно улыбнулась.

– Ее зовут Шерри, это мой подарок. Тебе, – шагнув к нагой красавице, ответил Оливер.

– Я подсадила тебя на вишневый ликер, – рассмеялась обнаженная обольстительница, беспечно тряхнув волосами, с заплетенными в них переливающимися звездными нитями.

– Ты подсадила меня на себя, – низким голосом ответил Оливер, стаскивая джемпер и бросая его на усыпанный осколками и мусором пол. – И вишневый ликер не имеет никакого отношения к настоящему шерри, – рубашка с вырванными пуговицами полетела следом. – Я угощу тебя коллекционным хересом из винного погреба моего деда, – звякнула пряжка ремня, и брюки с легким шелестом упали на бетон. – Я буду поливать им твое тело и слизывать, смакуя каждую каплю, – обхватив пальцами хрупкое, словно сотканное из лунного сияния, лицо девушки, Оливер целую вечность всматривался в распахнутые бездны обсидиановых глаз.

Медленно опустив одну руку, он провел тыльной стороной ладони по затвердевшим вишневым соскам, прошелся невесомой лаской по впалому животу, коснулся жаркой развилки между бедрами, ловя губами приглушенный стон. Оливер подхватил раскрытой ладонью голые ягодицы, и послушная дриада обвила его длинными стройными ногами.

– А если я тоже… – выдохнула она, разрывая неистовый жадный поцелуй. – Хочу попробовать, – за дрожащими ресницами пылала тьма, и возбужденный до предела парень тонул в ней, сгорая дотла.

– Попроси правильно, и сделаю все, что хочется тебе, Шерри, – хрипло пообещал он, врываясь в женское тело и вновь жадно воруя дыхание голодными губами.

Она откинула голову назад, неотрывно наблюдая сияющими полуночными глазами за его напряженным охваченным желанием лицом. Еще недавно ласковые ветки мертвого дерева теперь ревниво впивались в ее кожу, рвали волосы и оставляли на теле кровоточащие метки. Наверное, ей было больно, но эта боль была желанной. Она погружалась в нее с головой и плавилась, как исчезающие звезды в фиолетовом зареве рассвета, а потом взрывалась, подобно планетам далеких галактик, и падала… падала на землю россыпью перегоревших метеоритов, оставляя после себя выжженные кратеры.

После они лежали на расстеленном на полу плотном покрывале, прихваченном предусмотрительной фантазеркой с собой. По осыпавшимся с брошенного лесной колдуньей мертвого дерева увядшим бутонам гортензий пробирались розоватые лучи их первого совместного утра, а по потрескавшимся покрытым грибком и буро-зеленой плесенью стенам блуждали сливающиеся в хаотичном танце полутени, разглядевшие и узнавшие друг друга в кромешной мгле.

Сытые, уставшие и удовлетворенные любовники плотно прижимались друг к другу, переплетаясь руками и ногами. Утолив сексуальный голод, они нуждались в чувственной неспешной нежности, щедро даруемой друг другу. И никого из них не волновало, что сверху с дырявой крыши сыпалась труха, острые осколки от разбитых окон даже сквозь плотную ткань покрывала впивались в кожу, где-то совсем рядом копошились крысы, а в пыльно-сером углу за их головами шипела кошка.

– Она меня нервирует, – мягко касаясь губами век Оливера, прошептала девушка. Открыв глаза, парень хрипло рассмеялся, рассмотрев в углу два светящихся недовольных кошачьих глаза.

– Немного ревнует, а так она белая и пушистая, – тронув большим пальцем женский подбородок, шепнул он, оставляя горячий поцелуй в уголке ее припухших губ.

– В первые наши встречи подарки были весомее, – не поверив в милоту ворчливой хищницы, заметила девушка.

– Тогда я еще только пытался понять, чего ты хочешь на самом деле, – как всегда туманно ответил Оливер. Еще в момент знакомства белокурая красавица обратила внимание, что каждая произнесенная Хадсоном фраза несет двоякий смысл. И то, что сначала виделось загадочным и интригующим, теперь воспринималось совершенно иначе.

– И чего же? – заинтересованно спросила Шерри, приподнявшись на локте.

– Ты хочешь… – он провел пальцем по покрывшейся мурашками груди. На губах заиграла мальчишеская улыбка, Оливер несильно сжал узелок соска и с протяжным шипением выдохнул в истерзанные поцелуями губы: – Кошшшку.

– Балда, – девушка рассмеялась, легко шлепнув склонившегося над ней парня по щеке. – Я ненавижу кошек, – задержав руку, она очертила пальцами чувственный рисунок мужских губ. Взгляд девушки утратил веселость, став серьезным и сосредоточенным.

– Я помню, – кивнул он. – Ты рассказывала про котенка в саду соседки.

– Серьезно? Когда это? – она озадаченно нахмурилась.

– Ночь в музее, – широко улыбнулся Оливер. – Было слишком много ликера. Ты голая, животом на антикварном столе. Я сзади, потом ты на коленях…

– Фу, извращуга, – фыркнула девушка, щелкнув Оливера по носу.

– Сколько стоили закрытые глаза смотрителя на разнузданный беспредел, творящийся в историческом памятнике? – полюбопытствовал он.

– Нисколько, – легкомысленно пожала плечами девушка и откинулась на спину. – Я переспала с ним после того, как ты ушел, – добавила небрежным тоном.

– Ты врешь, – усмехнулся Оливер, стискивая пальцами девичье лицо и разворачивая к себе. Его острый взгляд пронзительно сверлил безмятежные посветлевшие до капуцинового оттенка глаза.

– Как докажешь? – невозмутимо спросила она.

– Я знаю, что ты этого не делала, – он нахмурился, напряжение заточило высокие окаменевшие скулы. Девушка неопределенно тряхнула головой.

– Неа, не знаешь, ты хочешь думать, что я этого не делала, – бесстрашно заявила провокаторша.

– Шерри! – его пальцы чуть сильнее впились в нежную кожу, в глазах полыхнуло опасное пламя.

– Ты сейчас ко мне или к кошке обращаешься? – обхватив его запястье, она царапнула кожу ноготками.

– К тебе, – теперь его голос походил на рычание взбешенного хищника, пальцы сжались стальным капканом, оставляя синяки на хрупких скулах.

– Эй, полегче, – всхлипнула девушка, испуганная холодной яростью, исказившей лицо любовника, и вздувшимися стальными мышцами прижатого к ней тела. – Мистер Говард – старый знакомый моей покойной соседки. Ему семьдесят. Он вряд ли бы смог…

Шумно выдохнув, Оливер расслабил хватку, ласково погладив Шерри по щеке, мужские теплые губы нежно коснулись ее покрывшегося холодной испариной лба. Его сердце колотилось так отчаянно быстро напротив ее, сбивающегося от безотчетного страха.

– Я буду хотеть тебя и в девяносто, – севшим шепотом пообещал он.

– Жаль мы не сможем узнать это наверняка, – снова не подумав, ляпнула девушка.

– Почему это?

– Сегодня наша последняя встреча, красавчик, – вымученно улыбнулась Шерри, глядя в напряженное лицо. – Мы и так задержались.

– Я тебе не нравлюсь? – недоверчиво спросил Оливер.

– Ты мне не подходишь, – соврала она.

– Кто это сказал?

– Точно не кошка.

– Прекрати, – рявкнул он, накрыв ее губы ладонью.

– Не кричи на меня, – прошипела в горячие властные пальцы. Оливер одернул руку.

– Я и не думал.

– Ты сделал, – она отстранилась и села, прижав к груди его джемпер.

Повисшая между ними гулкая тишина длилась бесконечные две минуты.

– Почему? – тихо спросил Оливер.

– Мне скучно с тобой.

– Ты снова врешь, – мотнув головой, уверенно опроверг он.

– Ты тоже, – она обняла свои колени, ткнувшись в них подбородком. И снова потекли минуты напряженного молчания.

– Я купил квартиру для нас, – Оливер заговорил первым, прижал девушку к своей обжигающей коже, окаменевшим мышцам, неровно бьющемуся сердцу. – Не здесь, в Нью-Йорке, – зарылся лицом в шелковистые спутанные волосы. – Шерри, я не хочу тебя отпускать. Я заберу тебя с собой, мы поженимся. Я богат, очень. У моей матери объявился отец, владелец медиахолдинга. Он при смерти, и все оставляет нам.

– Меня не интересуют твои деньги, – ее звонкий голос отрекошетил от стен гулким эхом. Она попыталась скинуть его руки со своих плеч.

– Я тебя люблю, Шерри, – он держал ее крепко, вжимая в свое тело, не позволяя сдвинуться и ускользнуть.

– Сумасшедший, – беспомощно пробормотала девушка. – Мне девятнадцать только через месяц. Ты меня совсем не знаешь.

– Позволь мне узнать. Я хочу этого. Очень сильно хочу, – горячо и страстно шептал он. Блондинка зажмурилась, удерживая слезы внутри. Боже, как же хотелось верить. Как мучительно, отчаянно, до боли хотелось верить, что ее можно любить… – Дело же не только в сексе. То, что мы чувствуем, это совсем другое. Ты понимаешь?

– Понимаю, – послушно кивнула она. – И поэтому говорю «нет».

– Я дам тебе время подумать, – пообещал Оливер, касаясь губами ее виска, целуя бешенный пульс, обнимая неистовее, крепче.

– Оно мне не понадобится. Больше никаких записок и встреч. Все зашло слишком далеко. С тобой я…

– Чувствуешь себя другой? – проникновенно-чувственным голосом подхватил Оливер.

– Ни то, ни другое, – она мотнула головой. – С тобой я теряю себя.

– Это неправда, – с внезапно вспыхнувшей яростью возразил он. – Ты теряешь себя, когда отказываешься от меня. Ты же этого не хочешь. Открой глаза, Шерри, посмотри на меня, – резко развернув ее в своих стальных объятиях, Оливер врезался в распахнутые глаза твердым уверенным взглядом. – Я тот, кто тебе нужен.

– Ошибаешься, – положив ладонь на его щеку, девушка мягко прикоснулась губами к его губам. – Ты не тот, кто мне нужен.

– У тебя неделя на то, чтобы передумать, – сжав в кулак шелковистые локоны на белокуром затылке, он с силой запрокинул ее голову. – Через семь дней я жду тебя на маяке форта Кэрролл, в полночь, – жестко чеканил слова, словно вырезая из стали. – «Классное место» на этот раз выбираю я. Ты же знаешь, где это?

– Знаю, но меня там не будет. Или еще хуже, я буду там не одна.

– Тогда кто-то умрет, – бескомпромиссный жесткий поцелуй обжег ее губы.

– А я говорила, что однажды ты захочешь меня убить.

– Умрем не мы, Шерри. Умрем не мы…

Глава 4

«Если хочешь сохранить секрет, надо скрывать его и от себя».

Джордж Оруэлл

Руби Рэмси без стука открыла дверь в кабинет доктора Хадсона. Она впервые пришла без опоздания, минута в минуту. Психиатр пригласил ее войти вежливым кивком, окинув изучающим взглядом хрупкую фигуру, облаченную в унылое бежевое строгое платье с рукавами три четверти и кожаные босоножки с закрытым носом без каблука. Сегодня ее волосы были заплетены в целомудренную косу, а на лице, как и в прошлый визит, полностью отсутствовала косметика. Пациентка бесшумно прошествовала к ожидающему ее креслу напротив стола доктора и грациозно опустилась на удобное сиденье.

– Здравствуйте, доктор, – выдавив из себя дежурную улыбку, поприветствовала молчаливо рассматривающего ее Хадсона. Она не ждала одобрения или каких-либо положительных комментариев об изменениях в собственной внешности, и все же отстраненно-наблюдательная позиция Уолтера вызывала раздражение, пробуждая бунтарское желание стереть снисходительную бесстрастную гримасу с холеной рожи врача.

– Ты пропустила сеанс на прошлой неделе, – констатировал он без малейшего упрека. – Я был вынужден занести этот факт в личное дело.

– Я сообщила вашему секретарю, что не смогу прийти, – положив на колени стильный клатч от известного бренда, сдержанно проговорила девушка. Ей дико хотелось заорать или швырнуть чем-нибудь в упивающегося своей властью стареющего ублюдка.

– Наши встречи носят обязательный характер, Руби, и ты не можешь отменять или переносить их без веской на то причины, – ровным тоном произнес Хадсон.

– Умерла моя соседка, – прикусив щеку изнутри, отозвалась пациентка.

– Я знаю, – кивнул доктор. – Твоя мама звонила, предупреждала, что ты сильно огорчена этим печальным событием, и попросила внимательнее присмотреться к твоему состоянию.

– Со мной все в порядке, – непринужденно улыбнулась Руби Рэмси, ее пальцы коснулись кожи над широким браслетом часов, но заметив пристальный взгляд Уолтера Хадсона, проследивший за этим движением, резко одернула руку.

– Правда? – недоверчиво уточнил доктор. Девушка поспешно кивнула, подозревая, что мама проболталась не только о смерти Мэри. – Расскажешь мне, что случилось с псом скончавшейся миссис Блум? Его, кажется, звали Сэм?

– Да, – проговорила Руби, выдерживая препарирующий взгляд Хадсона. – Французский бульдог с крайней стадией ожирения. Он был очень старым, доктор, и с трудом передвигался.

– Дороти говорила, что ты обещала миссис Блум позаботиться о ее любимой собаке.

– Именно это я и сделала, – с застывшей улыбкой ответила Руби.

– Похоронив следующим утром после смерти хозяйки на газоне ее дома, – это снова был не вопрос, не упрек и даже не осуждение. Сухая констатация доложенных доктору фактов. Однако он знал не все, как и Дороти Рэмси. Люди часто делают ложные выводы, исходя из неточных данных, трактуемых так, как им бы того хотелось. И пока людям хочется видеть в Руби Рэмси нестабильную социопатку с маниакальными отклонениями, они будут видеть ее именно такой.

– Твоя мать очень встревожена случившимся, – нейтральным тоном произнес доктор.

– Напрасно. Тревожиться больше не о чем. Сэм в лучшем мире, как и миссис Блум.

– Ты не расскажешь мне, что с ним случилось?

– Нет.

– Очень жаль, – с фальшивым огорчением покачал головой доктор, царапнув что-то на очередном пустом листке своей страшной перьевой ручкой. На долю секунды Руби пожалела, что у нее нет такой же, чтобы…

– Да, я знаю, вы вынуждены будете занести этот факт в личное дело, – с елейной улыбкой ответила блондинка, избавляясь от навязчивой картинки, как вонзает острое перо в грязную глотку несносного доктора.

– Вот видишь, ты все понимаешь, Руби, – Хадсон вздохнул, не сводя с нее цепкого острого взгляда. Пока что ей оставалось только фантазировать о мучительной расправе над психиатром. На фантомном уровне она ощущала, как острый наконечник жалит исключительно ее болевые точки, а нарцистичный докторишка кайфует, наблюдая за бесплодными кривляньями подопечной.

– Я отлично понимаю, что заключения о моей полной дееспособности мне не видать, как и зачисления в университет. Поэтому не вижу смысла притворяться, что ваши сеансы приносят какую-либо пользу.

– Ты забываешь, что Дороти Рэмси в данный момент является твоим попечителем. И от наших совместных решений зависит, как и где ты будешь проходить лечение, – бесстрастно напомнил Уолтер Хадсон.

– Чтобы упечь меня в психушку, доктор, похороненного во дворе Мэри Блум пса недостаточно, – парировала девушка.

– Дороти сообщила, что ты завела кошку, – сукин сын выложил на стол очередной козырь. – Она беспокоится, что несчастное животное скоро составит компанию Сэму.

– По-моему, у моей матери маниакальные идеи, – сквозь зубы процедила она, заправляя за ухо выбившийся локон, пальцы снова потянулись к наручным часам, и на этот раз остановиться не получилось. – Я думаю, что это связано с грядущим разводом. Мама не говорила вам, что Бен ушел к другой женщине?

– Ты называешь отца по имени? – осведомился Хадсон, пытливо изучая скованное напряжением лицо пациентки.

– Он называет меня шлюхой, – выплюнула девушка, расчесывая покрасневшую кожу. – Так что быть Беном лучше, чем козлом.

– Ты злишься на него? – участливо спросил доктор. Руби стоило титанических усилий, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

– Нет, доктор. Только на вас.

– На меня? – он вполне достоверно удивился. Вполне, но недостаточно, чтобы поверить. – Я всего лишь пытаюсь помочь.

– Куда делась рамка с фотографией вашего сына, доктор Хадсон? – Руби выразительным взглядом окинула пустующее место на столешнице из массива темного дуба. Внутри ее колотило от бешенства и злости, настойчиво требовавших выхода.

– А причем тут мой сын? – безразлично поинтересовался доктор. И эта его непробиваемая самоуверенность окончательно добила девушку.

– Несколько дней назад Оливер предложил мне выйти за него замуж, – триумфально заявила Руби, вызывающе глядя на недрогнувшего Уолтера Хадсона. Врач невозмутимо откинулся на спинку кресла и выжидающе уставился на пациентку, крутя в длинных пальцах свой опасный аксессуар. – Интересно, а я имею право заключить брак без одобрения моего попечителя? И почему мне кажется, что мама не откажется от столь выгодного для нашей семьи союза. Или против будете вы, доктор Хадсон? – Руби скривила губы в циничной усмешке. Ублюдок даже бровью не повел, делая вид, что крайне заинтересован эмоциональным монологом своей пациентки. – Как думаете, мне стоит честно признаться перед свадьбой жениху о неприятном инциденте, не так давно случившемся в этом кабинете?

– С чего ты взяла, что он тебе поверит, Руби? – бесстрастно поинтересовался доктор тем же тоном, что минуту назад спрашивал, что случилось с соседским бульдогом. – Вдруг ты станешь ему противна, если Оливер узнает, что его невеста психически больная, склонная к разного рода зависимостям, суицидальным наклонностям, нимфомании, проявлениям жестокости и агрессии?

– А вы не думаете, что именно эти чудесные качества его во мне и привлекают? – ощетинилась Руби.

Разумеется, на самом деле таких мыслей не было. Оливер Хадсон увлечен совершенно другой девушкой, к коей она, Руби Рэмси, не имеет никакого отношения. Молодой человек влюблен в образ, искусно созданный ею… Зачем? Она и сама не могла подобрать объективный ответ на этот вопрос. Руби многие поступки совершала спонтанно, поддавшись импульсу и внезапно проснувшемуся интересу. Она испытывала этот мир, а мир испытывал ее.

Однако Руби знала наверняка и со стопроцентной уверенностью, что все, кто считают ее чудовищем, абсолютно правы.

– Я так понимаю, вся твоя обличительная тирада имеет под собой определенную цель, – вкрадчиво заметил проницательный доктор Хадсон. – Ты хочешь предложить мне сделку? Заметь, я не упоминаю слово шантаж, хотя оно подходит больше.

– Так боитесь увидеть рядом со своим чистеньким сыночком озабоченную психопатку вроде меня? – насмешливо прошипела девушка, кожа на запястьях зудела все сильнее, оставленные на ней царапки начали кровоточить.

– Да, Руби. Чистота очень важна для меня и для Оливера, – спокойным тоном подтвердил доктор. Руби ухмыльнулась, вспомнив, что пять дней назад, когда Оливер трахал ее в заброшенной мануфактуре среди мышиного дерьма, окурков и мусора, его меньше всего заботило отсутствие санитарных условий. – Поэтому не стоит обольщаться и надеяться на то, что отмыв лицо и надев приличное платье, ты сможешь долго держать моего сына в заблуждении, – закончил Хадсон. Лицемерный козел. И его рафинированный гламурный сынок такой же.

– Разве как дипломированный психолог Оливер не должен был рассмотреть меня, как это сделали вы? – вопрос, как говорится, не в бровь, а в глаз. Ее и саму раздирало любопытство. Про гортензии он угадал…

– Ты и это знаешь, – прищурившись, ухмыльнулся Уолтер. – Кому-то рассказывала об Оливере? – поинтересовался с деланной небрежностью.

– Нет, – отрицательно дернула головой Руби, ощущая неприятное покалывание в области затылка. Обычно это служило сигналом нависшей опасности, но что по большому счету мог ей сделать доктор Хадсон? Запереть в психушке? Так она там была, и ничего, выжила. – Оливер тоже ничего обо мне не знает. Я изобретательна, если хочу что-то скрыть от окружающих.

– Знаю, милая, – он ласково улыбнулся, что вызвало у девушки новый приступ жжения под браслетом. – Что будем делать?

– Я могла бы называть вас папочкой, – Руби насмешливо улыбнулась. Мстительное удовлетворение от происходящего портило бесстрастное лицо Хадсона, а ей бы хотелось, чтобы он рвал и метал, сыпал угрозами и оскорблениями. Вот тогда они были бы на равных. А сейчас мозгоправ по-прежнему контролировал ситуацию. – Вы, наверное, очень гордитесь сыном. Пошел по вашим стопам… – она не могла уже отступить и намеренно продолжала дразнить зверя, не осознавая, в какую жуткую вступает игру. – Красивый, умный…

– Ты получишь заключение, и я подготовлю все необходимые документы о снятии с тебя ограничений и установленных ранее диагнозов, – обрывая на полуслове, быстро проговорил Хадсон. – Но с одним условием.

– Никаких сеансов даже в рекомендательных целях, – качнула головой Руби.

– Нет, это другое. Личное, – негромко отозвался доктор.

– Я не волшебница и поднять давно атрофированное не могу, – девушка красноречиво скользнула взглядом вниз, до уровня паха восседавшего в кресле Уолтера, точнее до того места, где начинался стол. И снова на лице невозмутимого психиатра не отразилось ни одной живой эмоции. – К тому же срок моего предложения истек и обстоятельства поменялись не в вашу пользу.

– Моя мать много лет прикована к постели, Руби, – никак не отреагировав на оскорбительные слова пациентки, доктор неожиданно перешел на откровенный, почти дружеский тон. – Она перенесла три инсульта и полностью парализована. Однако ее мозг жив. Представляешь, какое это мучение – день за днем смотреть в одну точку, в полной тишине, не в силах самостоятельно есть, пить, испражняться?

– Ужасно, – обескураженная переменой в поведении психиатра, кивнула Руби. Почему-то ей казалось, что в его голосе нет ни толики сочувствия или переживания, а скорее, смакование страданий матери.

– Я родился в обеспеченной, образованной семье, занимающей высокий социальный уровень. Мои родители увлекались разного рода духовными практиками, саморазвитием и благотворительностью, много путешествовали, собирали в своем доме влиятельных и известных людей с разных концов света. Я рассказываю об этом, чтобы ты понимала, насколько удручающе моя мать чувствует себя сейчас, – Уолтер тяжело и скорбно вздохнул.

– Ужасно, – повторила Руби, хотя по большому счету она, как и Хадсон, не испытывала в данную минуту ни малейшего сочувствия.

– Через два дня у моей матери день рождения, – продолжил доктор. – Обычно мы проводим его вместе. Мама любит, когда ей читают. Но увы, – сделав небольшую паузу, мужчина развел руками. Неискренний опечаленный тон он решил дополнить не менее фальшивыми жестами. – Послезавтра я должен улететь на конференцию, которую нельзя отменить или перенести. Это очень важно для моей карьеры и карьеры Оливера. Он летит со мной.

– Высокие отношения, – ухмыльнулась она. – Отец и сын – единая команда. Не считаете, что два психолога в семье – это уже не привилегия и показатель образованности, а скорее, диагноз.

– Не иронизируй, Руби. Я прошу тебя поехать к моей матери и почитать для нее.

– Я? – опешила девушка, округлив глаза. – С какой стати? У вас есть жена и дочь. Попросите их.

– Ты навела справки, – невозмутимо заметил Хадсон. – Приятно, что моя личная жизнь тебе интересна, хотя догадываюсь, что интересовал тебя больше Оливер.

– Неправда, – чрезмерно эмоционально возразила Руби. – Мы случайно встретились в лифте.

– Ничего случайного не бывает, Руби, – туманно улыбнулся доктор. – Ну так что? Ты сделаешь мне одолжение?

– Что мне за это будет? – задумчиво протянула девушка, смерив психиатра вопросительным взглядом.

– Я заплачу, – хитроумный мудила решил сыграть на ее меркантильном интересе, надо заметить, отсутствующим напрочь. – Пятьсот долларов хватит?

– Тысяча, – решила поторговаться Руби, цепляясь за возможность позлить доктора, вынудить с деспотичного тона перейти на просящий. – Вы оплатите мне такси. Я не обещаю быть милой, улыбаться и называть ее «бабулей». И я точно не буду сидеть у кровати старухи целый день. Максимум три часа, – закончив диктовать условия, принаглевшая пациентка перешла к вопросам: – Сиделка есть? Мне же не придется ее кормить, подмывать и прочее?

– Сиделка находится с Кларой с шести утра до шести вечера, – сухо сообщил док.

– Ну так может пусть она и почитает? – предложила девушка. Перспектива провести даже три часа у постели с парализованной женщиной, извергнувшей в этот мир Уолтера Хадсона, ее совершенно не прельщала.

– Руби, моя мать видит свою сиделку каждый день, – доктор привел очередной малоубедительный аргумент, а закончил откровенной лестью: – Одно и то же лицо. А ты ей понравишься. Я уверен. В юности Кларисса была такой же красавицей, как ты. У вас много общего, Руби.

– Добавьте еще тысячу, и я ее даже причешу, – широко улыбнулась Руби. Скулы заныли от усердных стараний, но она понимала, что на кону стоит ее будущее образование и полноценная жизнь без ограничений и дебильных сеансов.

– Отлично. Договорились, – Хадсон отъехал немного назад и достал из верхнего ящика бумажник, отсчитал оттуда несколько купюр и положил на середину стола. – Держи. Здесь тысяча, остальное получишь, когда придешь за своим заключением. Я должен быть уверен, что ты не обманешь, – пояснил он.

– Хорошо, – торопливо кивнула девушка. Хотелось поскорее покинуть ненавистный кабинет и его пижонисто-элегантного владельца с пронизывающим взглядом серийного убийцы. – А книга любая?

Уолтер отрицательно покачал головой и снова открыл ящик.

– Вот эта, – положив толстый том на стол в знакомой до рези в глазах обложкой, он двинул его в сторону напряженно застывшей девушки.

Д. Дефо. «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо».

Прочитав название на корешке, она облизала резко пересохшие губы и растерянно взглянула на невозмутимого Хадсона.

– Адрес найдешь внутри.

Ледяными пальцами Руби взяла книгу, и та открылась на странице с загнутым уголком, оттуда же вывалилась бумажка с адресом. Она автоматически сунула ее в сумку, даже не взглянув.

– Откуда у вас эта книга? – разглаживая излом пробормотала девушка.

– Взял из домашней библиотеки, – непринужденно отозвался доктор. – Мама любит романы о приключениях и путешествиях. В прошлый раз мы читали «Таинственный Остров» Жюля Верна.

– Можно мне карандаш или ручку пожалуйста? – вскинув взгляд на мужчину, севшим голосом попросила Руби. В ее голове промелькнула мысль, что жестокости в докторе Хадсоне намного больше, чем сострадания и любви к ближнему. Только бессердечный человек заставит слушать лишенную подвижности мать о приключениях и путешествиях, которые ей больше недоступны. Это не милосердие, а пытка, длящаяся годы.

– «Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его», – прочитала она вслух.

– Понравилась цитата? – вежливо поинтересовался доктор, протягивая ей свой остроконечный стилос. Она не успела ответить, Уолтера отвлек важный телефонный звонок.

Руби опустила взор на открытую страницу, быстро подчеркнула пару строчек, спрятала стилос в свою сумку и покинула кабинет прежде, чем доктор заметил пропажу.

Руби провела остаток дня в уличном кафе на берегу Чесапикский залива, наблюдая за слоняющимися туристами и прогуливающимися местными жителями, за большими торговыми судами и белоснежными лайнерами, прибывающими в порт и покидающими его. Она пила пиво, курила, отшивала прилипчивых ухажеров и читала Дефо, а потом снова рассеянно глазела по сторонам, игнорируя назойливые мужские взгляды. Красивая одинокая блондинка с пивом и сигаретой им казалась легкой добычей. Обычно так и было, но не сегодня. Сегодня Руби Рэмси хотела тишины.

Место было выбрано спонтанно, но неслучайно. Из кафе открывался обзор на многолюдные доки, красивые виды залива и… на заброшенный форт Кэрролл – рукотворный и совершенно бестолковый забытый остров с возвышающимся на нем маяком. Оливер угадал не только с выбором цветов, но и позаимствовал у нее страсть к «классным местам». Когда-нибудь он станет таким же мудилой-мозгоправом, как и его отец. Предпосылки у парня есть, и не плохие. Жаль… В образе загадочного призрака мертвого мистика Оливер ей нравился больше. Был ли он настоящим в тот момент и во все остальные или притворялся, играл по правилам, предложенным Руби.

И все-таки он сумасшедший. Говорить девушке, которую видел шесть раз в жизни, о любви и звать ее замуж – верх безумия и сумасбродства. Разве нет?

Хотелось ли ей согласиться, поверить, податься в авантюрное приключение с Оливером Хадсоном, пока тот не стал пафосным важным светилом психиатрии в стильных очках?

Нет, не хотелось. Абсолютно точно, категорично – нет.

Откровенно говоря, Оливер был для Руби такой же темной лошадкой, как и его отец. Обычно ее выбор падал на парней попроще, без амбиций, не замороченных и не особо умных. Тех, кого можно использовать, выбросить и забыть, не боясь последствий. Она не запоминала лиц, имен и других маловажных деталей о своих случайных любовниках, приятелей и приятельниц.

Зачем? В мире так много людей, какой смысл зацикливаться на ком-то конкретном?

Но… все же здесь Руби немного лукавила. Если другие проходили мимо, не оставляя ни малейшего следа в сердце и памяти девушки, то Оливер Хадсон сумел зацепиться.

О нем она думала.

Слишком часто, чтобы не осознавать исходящую от него опасность. Находясь на расстоянии, он все равно влиял на нее, на ее эмоции и чувства, и даже на ее мысли.

Например, сейчас его нет рядом, а Руби смотрит на чертов маяк и пытается представить, какой будет реакция Оливера, когда он осознает, что она не придет. Никогда не придет… и Оливер никогда не узнает, что в день рождения его бабушки Руби будет читать этой пожилой женщине книгу, которую он хотел подарить ей на Вестминстерском кладбище, а она швырнула ее на землю. В этот момент Оливер будет ждать Руби на маяке, все еще полный надежд и предвкушения…

Вот такая ирония. Может быть… Может быть, она оставит ему последнюю записку между страниц, когда будет уходить из дома Клариссы Хадсон. Может быть, Оливер никогда ее не найдет. Может быть, однажды Уолтер расскажет сыну правду. Может быть, тогда ему будет проще понять, почему свое окончательное решение Руби озвучила сразу, душно-пыльным утром на заброшенной фабрике.

«Тогда кто-то умрет», пообещал Оливер Хадсон. Безумно, нелепо, абсурдно, но Руби поверила. Он всегда говорил так, что не поверить было нельзя, а верить она не умела. Приблизив к губам стремительно пустеющий бокал, девушка опустила взгляд в книгу. Пока задумчивая блондинка пялилась на маяк, ветер перелистнул страницы к той самой, с подчеркнутыми строчками.

– Хватит, – громко произнесла Руби, захлопнув книгу и спугнув разгуливающих между столами чаек. Положив под дно бокала все купюры, полученные от Уолтера Хадсона, она почувствовала себя гораздо лучше. Вдохнув морской воздух полной грудью, девушка сунула книгу подмышку и бодрым шагом покинула кафе.

До дома она добралась уже в сумерках. Снова нигде не горел свет, в комнатах стояла гробовая тишина. Руби собиралась серьезно поговорить с матерью о ее «благих намерениях», «беспокойстве» и обострившемся синдроме гиперопеки, но решила отложить выяснение отношений до утра. На цыпочках она пробралась в свою спальню и, споткнувшись обо что-то мягкое, едва не растянулась на полу. Раздавшееся следом шипение и утробное рычание вызвало у девушки нервный смех.

– Брысь отсюда, Шерри, – вытолкнув ногой агрессивную кошку за дверь, она заперлась изнутри и, рухнув на постель, мгновенно вырубилась и проспала до самого утра.

Утром полная решимости Руби спустилась на кухню, откуда доносились звуки льющейся воды. Обычно она вставала раньше мамы и готовила завтрак. Так было заведено. Единственная обязанность, от которой Руби никогда не увиливала, но только потому, что ей нравился сам процесс. Шипящее масло, аромат кофе, румяные тосты, пышный омлет или блинчики. Состав менялся редко. Другие блюда Руби готовить умела, но не любила.

– Доброе утро, – хриплым спросонья голосом поздоровалась с матерью. Дороти сидела за столом, спиной к дочери, и смотрела в окно. Женщина не обернулась и не ответила на приветствие. Пожав плечами, Руби прошла к раковине и выключила воду.

– Можешь не разговаривать со мной, – произнесла девушка, доставая необходимую для приготовления посуду и ингредиенты. – А потом нажаловаться доктору Хадсону, что я игнорирую твои просьбы. Ты думаешь, что помогаешь мне, и, наверное, это так и есть, – обернувшись на неподвижно застывшую безучастную Дороти, Руби закатила глаза и продолжила чуть мягче, одновременно сбалтывая яйца.

– Уолтер, по сути, неплохой психиатр, лечение работает. Я делаю успехи, – вылив смесь на сковородку, заботливая дочка достала поджаренный хлеб из тостера и разложила на тарелки. – В общем, мы с доктором Хадсоном пришли к определенному консенсусу, и на следующей неделе он подпишет документ о снятии ограниченной дееспособности и длинного перечня диагнозов, а значит, я смогу смело подавать недостающие документы в университет, – замолчав, Руби снова взглянула через плечо на упорно хранящую молчание мать.

– Мам, я решила, что будет лучше для нас всех, если я перееду в общежитие, – выдохнула она, забирая из кофемашины кружки с дымящимся и ароматным напитком. – Понимаю, как это выглядит. Словно я бросаю тебя, как и папа, но я хочу попробовать жить самостоятельно, а ты сможешь отдохнуть от невыносимой дочери, – составив на поднос кофе, джем, порезанный сыр и масло, Руби перенесла его на стол и села напротив Дороти, загораживая ей обзор на окно. Девушку встревожило бы состояние матери, если бы та не была идеально причесана, стильно одета и даже аккуратно накрашена, словно ожидала важных гостей с минуты на минуту или, может, надеялась, что отец зайдет. Вещи-то он так и не забрал.

– Скажи что-нибудь, мам. Я пытаюсь быть откровенной и честной, – поставив матери кружку с кофе, и так и не дождавшись ответа, Руби с досадой вздохнула.

– Ты, вообще, слышишь, что я говорю? Черт, ну и кто из нас неуправляемый ребенок сейчас? – вспыхнув, раздраженно бросила девушка и, резко встав, вернулась к плите. Нервными движениями она порезала лопаткой готовый омлет на две части и прямо из сковородки добавила по куску в тарелки с тостами, и с грохотом поставила на стол.

– Может посмотришь на меня, мам? – махнув рукой перед стеклянными зелено-голубыми глазами Дороти, Руби снова попыталась привлечь к себе внимание. Стало немного жутко. Мама напомнила ей одну из зомби-домохозяек из фильма ужасов «Степфордские жены».

– Мэри жаловалась на днях, что ее триммер сломался, – внезапно произнесла Дороти, поставив пустую чашку. Затем поднялась из-за стола и, не отрывая взгляд от окна, отнесла посуду в раковину и включила воду. Девушка изумленно наблюдала за ее действиями, чувствуя, как волоски на затылке становятся дыбом.

– Руби, как думаешь, будет удобно, если Бен поможет Мэри с газоном? – тщательно намывая тарелки, спросила Дороти.

– Миссис Блум будет рада помощи, – хрипло пробормотала Руби, почти не дыша, сердце гулко забилось в груди, а на глазах выступили едкие слезы, зуд под браслетом часов становился навязчивее с каждой секундой.

– Тогда забеги к ней перед занятиями, передай, что Бен зайдет в субботу. И не забудь сосиски для Сэма.

– Хорошо, мам…

Глава 5

«Я отгородился от мира, чтобы он не увидел, насколько я невосприимчив».

Т/с Декстер

Руби Рэмси просидела на газоне Мэри Блум до самого вечера. Девушка расположилась прямо на траве, дымила сигаретой, пила приторный до тошноты вишневый ликер и смотрела на темнеющий в окне силуэт матери, а та смотрела на нее, но не видела. Руби ясно и четко осознавала, что сама подсказала Дороти секрет «счастливого» забвения, а та, будучи слишком слабой и восприимчивой, охотно прислушалась.

Догадывалась ли Руби, что ее откровенные и жестокие слова возымеют подобное действие?

Нет. Или да.

Что она чувствовала? Сожаление? Жалость? Вину? Желание помочь, исправить, позаботиться?

Нет, ничего подобного.

Внутри нее обитала завивающаяся кольцами ядовитая темнота. Руби не понимала, почему некоторые люди так чувствительны к боли и одержимы своими переживаниями и страданиями. Ее эмоциональный фон отличался всегда, с раннего детства. Она искренне пыталась найти пути взаимодействия с окружающим миром и обществом, но каждый раз заходила в тупик и неосознанно причиняла кому-то новую боль и страдания. Это происходило неспециально, ненамеренно. В своих помыслах Руби была предельно прямой и откровенной, и ее жестокость была такой же честной, как неспособность других понять, что она такое. Руби и сама не знала, хотела бы узнать, но пока находилась в постоянном поиске.

Глотнув из бутылки, девушка поморщилась и отвернулась, вытирая рот тыльной стороной ладони. Ее взгляд упал на свежий холмик, под которым несколько дней назад был похоронен соседский пес Сэм. Было безумно тяжело тащить его от дома Мэри сюда. Толстяк весил целый центнер, а желающих помочь не обнаружилось. Прохожие и соседи с ужасом наблюдали за девушкой, волокущей на покрывале мертвого бульдога. Некоторые шокировано замирали на месте, глядя, как она копает лопатой могилу для пса, а потом завернув огромную тушу в любимое покрывало его хозяйки, скидывает вниз.

Странно, что никто не вызвал полицию. Странно, что никто кроме доктора Хадсона не спросил, что случилось. Зевакам было проще придумать собственную жуткую версию событий. Городские байки и легенды должны пополняться новыми историями, иначе так скучно жить.

– Зато ты знатно поужинал в последний раз, – ухмыльнулась Руби, положив ладонь на землю, вспоминая, как пришла за Сэмом утром и нашла его уже окоченевшего на кухне перед открытым холодильником.

Полночи скорбно провыв по усопшей хозяйке, пес здорово проголодался и каким-то чудом открыл дверцу холодильника, и сожрал все съедобное содержимое, а Мэри была весьма запасливой женщиной. Наверное, не стоило запирать Сэма на кухне, но откуда Руби могла знать, что неповоротливый ленивый жирный бульдог исхитрится добраться до еды?

По большому счету, девушка сдержала обещание, данное Мэри Блум, и позаботилась о Сэме так, как сумела. Все остальное – цепь необратимых событий.

На улице уже стемнело, а Руби прилично опьянела, когда напротив ее дома, скрипя шинами, притормозил глянцевый черный «мерседес». Из открытых окон гремели ритмичные басы клубной музыки.

– Руби, давай к нам! – открыв дверцу, прокричал какой-то парень. Немного опьяненная алкоголем и печальными воспоминаниями блондинка не узнала ни его, ни голос, ни автомобиль. – Поехали, крошка, будет круто. Повеселимся, – вторил ему еще один. Такой же незнакомый, но, судя по всему, они оба отлично знали ее. Как и многие, в принципе.

В этом на самом деле не было ничего удивительного. Руби обладала свойством жить, не оглядываясь, не анализируя совершенных поступков, не упиваясь запоздалым и никому уже ненужным чувством вины и стыда, стирая ненужные лица, чего нельзя сказать о самих стертых лицах.

Людям сложно отказать себе в смаковании чужого несовершенства. Осуждение других позволяет им чувствовать себя лучше, чище, но по сути никакой разницы между Руби и презирающего ее общества нет, кроме той, что ей плевать, а обществу приятно.

Однажды все поменяется, и приятно будет ей, а обществу больно и страшно. Мы никогда не знаем, каков наш истинный потенциал, пока не появится кто-то, позволивший открыть нам и увидеть его во всей красе или мерзости.

Прихватив с земли свою сумку, Руби Рэмси направилась пошатывающейся походкой в сторону автомобиля, не подозревая, насколько близок этот особенный день и человек, который заставит ее открыть глаза на то, как чертовски глубока кроличья нора и насколько длительным и завораживающим может быть полет до сокрушительного дна.

Один из парней плюхнулся рядом с Руби на заднее сиденье и, наклонившись к ее лицу, обдал мятно-жевательным дыханием:

– У меня кое-что есть для тебя, крошка. Кайф просто улетный, – девушка иронично ухмыльнулась, сомневаясь, что выкрашенный в рыжий татуированный хвастун чем-то сможет ее удивить. Бесцеремонно положив ладонь с растопыренными пальцами на девичье бедро, едва прикрытое короткой юбкой, безликий афроамериканец вытащил из кармана модно-разорванных джинсов квадратный полиэтиленовый пакетик и помахал им перед носом девушки. Внутри просвечивалась россыпь цветных таблеток, утопающих в белом порошке.

Парни нехило подготовились к вечеринке и успели опробовать содержимое пакетика, судя по огромным смоляным зрачкам у обоих. Мотор взревел, и «мерседес», взвизгнув шинами, резво стартанул с места, клубняк заиграл громче, а в открытую ладонь Руби посыпался радужный град «волшебных» таблеток.

– Имя собственное забудешь, детка, – пообещал рыжий качок в драных джинсах. И как не странно, не соврал. – Эй, не все сразу, – попытался поймать ее запястье, но не успел. Руби проглотила целую горсть. – Хера ты отмороженная, – заржал парень, протягивая ей открытую бутылку с пивом. Белокурая пассажирка выпила ее залпом под одобрительное улюлюканье приятелей. Рыжий тоже глотнул парочку таблеток в знак солидарности. Его застывшая глупая улыбка вызвала у Руби приступ смеха, закончившегося так же быстро, как и начался. Через пару секунд она уже забыла, что так ее позабавило, нырнув в водоворот невероятных ощущений и эйфории.

После внушительной дозы ликера, употребленной в течение дня, действие таблеток не заставило себя долго ждать. Мир завращался с нарастающей силой, расцвел сотнями оттенков и ярким мерцанием встречных фар, ожил вибрирующими в воздухе музыкальными битами, приятный холодок потек по венам, лишая желания двигаться и думать. Растянув губы в блаженной улыбке, Руби откинулась назад, уставившись распахнутыми глазами в крышу авто, и ей казалось, что сквозь нее она видит целую Вселенную с миллиардами скрытых в звездных туманностях и серебряной пыли галактик. Танцующие под бьющиеся в голове басы мерцающие созвездия улыбались ей, завораживая своей космической красотой, манили пылающими хвостатыми кометами, шептали и пели, смеялись заливистым хрустальным смехом.

– Классно, да? – спросил кто-то совсем рядом. Повернув голову, Руби посмотрела в круглые черные зрачки, вытеснившие цвет радужки. Рыжий сидел в той же позе, что и она, откинув затылок на изголовье. Его волосы горели, как хвосты комет. Задрав ее футболку, он нагло тискал обнажившуюся грудь и тяжело дышал сквозь нелепо открытые мясистые губы. – Классные сиськи, крошка, – в наркотическом восторге проговорил парень и, поддавшись вперед, засунул в ее рот горячий язык, забираясь рукой в женские трусики. – И, вообще, ты такая классная, – оторвавшись от алых губ, он с не меньшим восторгом переключился на соски. – Никого не слушай, ты нереально кайфовая, – пробормотал не блещущий оригинальностью парень, заливая слюной ее грудь и грубо толкая в промежность толстые пальцы. Подняв свой накаченный зад, он суетливо стаскивал с себя джинсы свободной рукой. – Нереально классная, – видимо других определений в принципе не знал, зато хорошо изучил на практике из какого места появляются дети.

– Дерек, кинь в меня презиками, – крикнул рыжий своему приятелю. Дети явно не входили в его ближайшие планы.

– Ты охерел, Басс? Не дотерпеть что ли? Договаривались же, – недовольно проворчал водитель, но просьбу друга выполнил. – На, уебись, придурок, – он швырнул на заднее сиденье упаковку резинок.

– Бля, Дерек, вся ночь впереди. Никуда она не денется. Смотри, как ее накрыло, – заверил Бас, жадно оглядывая откинувшуюся на сиденье девушку в задранной юбке и футболке. – Мы едем в классное место, малышка. Будет… классно, – натягивая презерватив, пообещал красноречивый парень. – Давай раком, а? По-другому тут неудобно. Бля… какая классная задница.

Руби снова рассмеялась, упираясь ладонями и расплющенной грудью в запотевшее стекло окна, ее тело содрогалось от ударов мощных бедер любителя классных задниц, колени скользили взад-вперед по кожаному сиденью. Девушка задрала голову и перевела взгляд вверх, туда, где было гораздо интереснее, туда, где танцевали созвездия. А то, что у нее классная задница, она и так знала. Слишком часто и очень многие говорили ей об этом.

В какой-то момент созерцание закручивающихся в спирали галактик захватило ее настолько, что она вынырнула из своего тела и оказалась там, в самом центре звездного маскарада. Плавая в неоновых сгустках космической ночи, одурманенная химией блондинка держала в своих ладонях планеты, с восторгом рассматривая незнакомые миры, а потеряв интерес, сжимала пальцы, превращая их в серебряный дождь, который, подхваченный космическим вихрем, осыпался под ноги, проливался мерцающими слезами туда, где шумела вода, глухо тарахтел звук моторной лодки и кричали птицы. Туда, где сквозь звенящий смех, хриплые стоны и смрад животных запахов пробивался тонкий, едва уловимый медовый аромат ее любимых цветов, разбросанных по грязному полу, безжалостно раздавленных и увядающих под сплетающимися телами. Туда, где в наполненный шорохами полумрак ворвался обжигающий черный ветер. Его глаза сочились мглой, а руки чернели от крови.

«Это то, что тебе нужно, вишневая девочка?»

Говорят, что у людей с пустыней внутри нет чувств, но в тот момент, когда Руби Рэмси, выскользнув из галактического плена, распахнула глаза и посмотрела в искаженное пугающим выражением лицо, она почувствовала… что хочет умереть, исчезнуть, раствориться, как пыль взорвавшихся планет. Почувствовала, что не сможет пережить…

Он не должен был увидеть ее такой.

«Не смотри», – беззвучно прошелестел ее голос, ядовитая невыносимая боль пронзила легкие и ворвалась в сердце. Она напрасно считала себя невосприимчивой к боли. Руби не могла пережить и не могла исправить. Она хотела умереть прямо тогда и умерла. Она обратилась к мгле, что жила внутри нее, и та радостно откликнулась.

«Закрой глаза», жесткий приказ взорвался в одурманенной наркотиком туманом голове. А потом ее накрыла багряная тьма, сотканная из хриплых воплей и криков, ее поглотил мрак, которому было все равно, кого укачивать в своих ледяных равнодушных объятиях.

«Беги…»

Глава 6

«Задолго до нашей встречи у нас бывали одинаковые сны».

Набоков В. В. «Лолита»

Ей снилось, как она бежала по длинному задымленному коридору. Вокруг стояла кромешная тьма, ядовитый газ, черная копоть, жар, дышащий в спину. Она бежала наугад, хватаясь за горячие стены, задыхаясь, почти ничего не различая из-за черной пелены, и не оглядываясь, словно зная, что секунда промедления может стоить жизни. Жадные языки пламени, пожирающие все на своем пути, следовали за ней по пятам. Неумолимо приближались, настигали. Земля под голыми ступнями плавилась и пылала, оставляя ожоги на коже, легкие наполнились дымом, а в голове пульсировала только одна мысль – бежать, бежать, пока есть силы, пока еще жива.

Впереди мелькнуло пятно света, распахнутая дверь в цветущий сад, залитый солнечным предрассветным заревом. Сотни розовых гортензий покачивались на ветру пушистыми головками, приветствуя незваную гостью. Сладкий аромат, как олицетворение надежды, прорывался сквозь едкий смог.

Она ускорилась, и пылающая тьма расступилась, очищая путь к освобождению. Взрыв адреналина нес ее вперед, словно на невидимых крыльях, и в шаге от спасения она потеряла равновесие и рухнула на колени. Она слышала, как горели ее крылья. Она не оплакивала их, слишком поздно для слез, слишком поздно для сожалений. Огонь за спиной ликовал, подходил вплотную, обжигал плечи пылающими поцелуями. Огонь зализывал раны, подхватывал в дымовые объятия и выносил из адского пекла. Огонь не причинил ей боли, не уничтожил. Огонь не сжег заживо, не превратил в пепел. Огонь очистил и исцелил.

Огонь любил ее слишком сильно, чтобы убить.

Ее разбудили недовольное шипенье и боль в затекших мышцах. Открыв глаза, Руби встретила полный презрения кошачий взгляд Шерри, пристроившейся на прикроватной тумбочке. Злобная зверюга неотрывно смотрела на свою хозяйку, прижимая уши к пушистой мордочке, шерсть на загривке стояла дыбом, свисающий хвост грозно колошматил по ящикам, поднимая в воздух пыль.

– Пошла вон, – прохрипела Руби и не узнала собственный голос. Откинув одеяло, девушка медленно села, невольно издавая мучительный стон. Она не торопясь оглядела свое покрытое следами бурной ночи голое тело, потом скользнула взглядом по комнате в поисках одежды.

Не обнаружив искомое, Руби сползла на пол и заглянула под кровать. Шерри насмешливо мяукнула с тумбочки, за что получила подушкой. И без этой лохматой моралистки тошно. На полусогнутых ногах девушка поплелась в ванную, отчетливо чувствуя, как натягивается каждая мышца. Распухшие губы, тянущее жжение в промежности, синяки от пальцев на груди, бедрах и многочисленные засосы не оставляли сомнений, что повеселилась она знатно, но абсолютно не помнила деталей.

Наполнив ванную водой и пеной, она сняла часы с одной руки, платиновый браслет с другой, и, испытывая дикие муки, забралась внутрь. От волос пахло дымом, под ногтями забилась грязь, запястья были похожи на одну сплошную кровоточащую рану, а в голове стоп-кадр на том моменте, как она обдолбанная вхлам трахается на заднем сиденье с выкрашенным в рыжий темнокожим парнем.

Ни имен, ни лиц, ни дальнейших событий, ни как оказалась дома и куда пропали ее шмотки. Может это и к лучшему, но когда подобное случилось в последний раз, Руби очнулась не в собственной кровати, а на больничной койке в окружении капельниц и с перемотанными запястьями. И о собственных приключениях ей рассказывал полицейский с застывшим выражением нравственного вуайериста на жирной физиономии с масляными глазками. С помощью пострадавшей свидетельницы удалось восстановить картину происходящего, но Руби подозревала, что избитая ею девушка где-то смачно приврала.

Вообще все начиналось безобидно. Руби пригласили на вечеринку в одну печально-известную частыми визитами полиции квартирку. Несколько парней и девушек, много алкоголя, марихуана, музыка, танцы, беспорядочный секс. Ничего нового, стандартная программа. Кто-то принес тяжелую наркоту, а дальше сплошной мрак. Девчонка заявила, что Руби пыталась ее задушить, воткнула ей вилку в запястье, а потом закрылась в ванной и вскрыла себе вены.

На выдвинутые обвинения Руби нечего было возразить, кроме того, что у нее никогда не возникало мыслей о смерти, да еще такой глупой и нелепой. Да, она иногда расцарапывала в кровь запястья… Хорошо, пусть не иногда. Часто. Но виной всему постоянный зуд. Она даже к кожнику обращалась, но тот не нашел никаких паразитов на коже.

В общем, доблестные защитники общественного порядка посчитали Руби заядлой суицидницей, опасной для окружающих, и призвали на помощь доктора Уолтера Хадсона, который подтвердил их худшие опасения, вследствие чего девушке было назначено принудительное лечение. Сначала непродолжительный курс в клинике, потом амбулаторно под ответственность опекуна и наблюдающего психиатра. Для кого-то положение хуже некуда, но Руби искренне считала, что ей повезло. Все могло сложиться плачевнее, если бы она не успела к моменту той тусовки сдать экзамены в колледже и подать вступительные тесты в университет. И пострадавшей тоже повезло. Руби могла воткнуть вилку не в ладонь, а в глотку. Вот тогда был бы точно мрак. Могильный.

Перебрав в своей памяти остальные бурные вечеринки, Руби пришла к выводу, что и в этот раз она отделалась легким испугом. Синяки пройдут, к гинекологу на всякий случай сходит. Парни вряд ли появятся в обозримом будущем. Так что можно с легкой совестью забыть, перешагнуть и жить дальше.

Тщательно смыв с тела грязь прошедшей ночи, Руби почувствовала себя намного лучше. Девушка высушила волосы, накинула халат, обработала запястья, намотала тонкий бинт и сверху осторожно надела часы и браслет. Затем она спустилась на кухню, чтобы по привычке приготовить завтрак. Ворчливая, вечно недовольная кошка последовала за ней.

– Гордость и голод понятия несовместимые, да, Шерри? – усмехнулась Руби, насыпав в миску корм.

Дороти безмолвно сидела на своем месте за столом с собранными в идеальную прическу светлыми волосами и в длинном бирюзовом платье. Ее взгляд был устремлен за окно, где злосчастный газон покойной миссис Блум щедро поливал ливень, а в раковине снова шумела вода.

– Доброе утро, мама, – сказала Руби застывшей, как восковое изваяние, матери, закрутила кран и, включив телевизор, приступила к готовке. Омлет, тосты, кофе. Все, как обычно.

«А теперь к чрезвычайным происшествиям. Сегодня на маяке в заброшенном форте Кэрролл произошел пожар… – бодро сообщил диктор новостей и, почувствовав легкий укол в области сердца, девушка вскинула голову и взглянула на экран.

«Во время тушения пожарными были обнаружены сильно обгоревшие тела двух погибших. Их личности устанавливаются. В причинах пожара разбираются специалисты. И немного о погоде расскажет Кларк Бернард…»

Нож вывалился из ослабевших пальцев Руби и с грохотом упал на белый кафель. Дороти даже не вздрогнула, а Шерри, фыркнув, отскочила в сторону. Видишь, что ты натворила? – злобно насмехался кошачий взгляд.

«Аномальная жара вернется в Балтимор уже завтра, – декламировал диктор погоды. – Отличное время для прогулок и загородных пикников. Если вы еще не знаете, где провести выходные, то мы предл…»

Руби наклонилась за ножом. Стоило волосам упасть на лицо, как в памяти всплыло воспоминание, что еще несколько минут назад они пахли дымом. Но это невозможно… Нет. Зачем им ехать туда? Зачем Руби поджигать парней, искренне считавших ее «классной»?

«“Классное место” на этот раз выбираю я. Ты же знаешь, где это?»

«Знаю, но меня там не будет. Или еще хуже, я буду там не одна».

«Тогда кто-то умрет».

«А я говорила, что однажды ты захочешь меня убить».

«Умрем не мы, Шерри. Умрем не мы…»

«Мы едем в классное место, малышка. Будет… классно».

«Тебе нравится, детка? Хочешь еще? Выбирай. Красная или синяя? Ты классная, знаешь, да?»

«Эй, ты кто, бля, такой?»

«Парень, мы ничего… Она сама хотела. Эй, детка, давай, скажи ему… Что ты делаешь? Стой…»

Отголоски чужих голосов, испуганные вопли, крики, хрипы, мольбы пугающим калейдоскопом промелькнули в пульсирующей болью голове Руби. Судорожно вздохнув, она зажмурилась, силясь прогнать их, но они возвращались, намертво впиваясь в ее мозг заостренными осколками.

Швырнув нож в раковину, девушка выскочила в коридор и, схватив с вешалки свою сумку, достала оттуда книгу Дефо. Пролистав ее от корки до корки, отложила в сторону, закусив губу. Она не знала, не понимала, что ищет, действовала на голой интуиции.

Вывернула сумку вверх дном и снова протрясла книгу страницами вниз. На пол скользнула бумажка с адресом мамаши Уолтера Хадсона, та была сложена аккуратно, совсем не так, как привыкла Руби. Девушка осторожно и почти не дыша развернула ее, но ничего особенного не увидела, как не заметила, что стилос, украденный из кабинета доктора, бесследно исчез из ее сумки.

Руби отрешенно и неотрывно смотрела на неодушевленный клочок бумаги. Просто название трассы, улицы и дома.

Ты не тот, кто мне нужен…

Это то, что тебе нужно, вишневая девочка?

Заглушив ладонью немой вопль, девушка перевернула бумажку обратной стороной.

«Вернись ко мне», было там выцарапано засохшей черной кровью.

Она все-таки закричала. Громко, отчаянно и протяжно. Забившись в угол, Руби кричала снова и снова, пока не заглушила вопль кулаком, вонзая в него зубы. Страх, раньше неведомый, взорвал ее легкие выжигающей кислород болью.

Минутой спустя ошарашенная девушка слепо нашарила на полу выброшенный из сумки телефон и дрожащими кровоточащими пальцами набрала номер доктора Хадсона.

– Здравствуй, Руби, – вежливо ответил он, с третьего гудка взяв трубку.

– Я передумала, – прохрипела Руби.

– Насчет чего ты передумала? – сухо осведомился Уолтер.

– Я хочу продолжить лечение. Я… – запинаясь и глотая буквы, проговорила девушка. – Мне не нужна никакая справка.

– Очень хорошо, – спокойным тоном одобрил доктор. – Это правильное решение.

– Можно мне прийти на сеанс прямо сейчас? – всхлипнула Руби, ощущая во рту солоноватый, металлический привкус собственной крови.

– Извини, не получится. Меня нет в городе. Конференцию перенесли, я вылетел вчера вечером.

– А, ваш сын… он с вами? – с глупой надеждой в ноющем сердце спросила девушка.

– Нет. У него остались в Балтиморе неотложные дела. Так что Оливер сам навестит бабушку. Не утруждайся.

– Вы что-то рассказывали обо мне вашему сыну, доктор Хадсон? – сиплым голосом уточнила перепуганная блондинка, ее тело била нервная дрожь, вкус крови на языке отдавал медью.

– Разумеется нет. Это не в моих интересах, – холодно ответил Уолтер. – Ты же не собираешься встретиться с ним, Руби? Предупреждаю, что это очень плохая идея.

– Нет… Я просто спросила, – замотала головой, словно мужчина по ту сторону телефона мог увидеть.

– Хорошо, милая, – голос психиатра заметно потеплел. – Я жду тебя в назначенное время на следующей неделе. Постарайся ничего не натворить.

– Спасибо, доктор Хадсон, – всхлипнула девушка.

– До встречи, милая.

В трубке раздались короткие гудки. Выронив телефон, Руби спрятала пылающее лицо в ладонях и вздрогнула от испуга, когда в дверь позвонили. Она заставила себя подняться, колени тряслись, в голове раздавался гул. Почему-то казалось, что за дверью окажутся полицейские с ордером на арест, но это был всего лишь широко улыбающийся курьер.

– Мисс Рэмси? – торжественным тоном спросил он. Ни тени удивления не мелькнуло на натренированном улыбаться всегда и везде лице. Руби подавленно кивнула, а парень протянул ей какие-то бумаги и ручку. – Распишитесь за доставку, – радостно попросил он.

– Доставку чего? – оглядев его с головы до ног, озадаченно задала вопрос Руби.

– Подарка, – он улыбнулся еще шире и, повернувшись, показал на припаркованный возле обочины автомобиль. Черный «мерседес». Та же модель, на которой Руби уехала вчера.

– От кого? – громче чем обычно заговорила Руби, чувствуя, как бешено грохочет сердце.

– Заказчик предпочел остаться анонимным. Поздравляю, мэм, – курьер снова жизнерадостно улыбнулся и протянул ей ключи. – Хотите проверить автомобиль? Я могу показать, как все работает.

– Нет, спасибо… – качнула головой Руби, захлопнув дверь перед носом курьера и, зажав ключи от подарка в кулаке, вернулась на кухню.

Мама по-прежнему смотрела в окно и ждала свой завтрак, а Шерри сидела у нее на коленях и сыто мурлыкала.

Через полчаса накормив Дороти, пообещав зайти к Мэри насчет газона и оставив мать мыть посуду, Руби Рэмси надела то самое бледно-розовое платье, в котором была, когда впервые встретилась с Оливером Хадсоном. Прихватив с собой Шерри и сумку с толстым томом Дефо, она вышла на улицу, села в подаренный анонимом «мерседес» и поехала по скомканному в кулаке адресу. На заднем сиденье лежал свежий благоухающий букет гортензий, со спрятанной внутри карточкой, на которой золотыми буквами было написано: «С любовью, моей милой девочке».

Руби ехала вперед, не думая ни о чем, охваченная отчаянным стремлением к неизбежному, глотая немые слезы и истерический смех, она неслась, превышая скорость и отчаянно лихача прямиком в ад.

Дворники не справлялись с заливающей лобовое стекло водой, автомобиль заносило на поворотах, встречные машины гневно сигналили вихляющему по трассе черному «мерседесу». С неба падали струи дождя, оплакивая девичью горькую участь, а в воздухе пахло началом осени. Скоро все изменится, тучи разойдутся и выглянет солнце. Диктор погоды обещал, что завтра вернется лето.

Для всех, но не для Руби Рэмси, сумасшедшей девчонки, безжалостной к себе и беспощадной к остальным. Лето в ее жизнь вернется еще не скоро, а может быть, не вернется никогда.

Опустив стекло, Руби пригласила внутрь шепчущий дождь, и он хлестал ее по щекам, тщетно пытаясь привести в чувство. Свежий запах мокрой травы заполнил салон автомобиля, вытравливая сладковатый аромат гортензий. Тряхнув влажными волосами, закручивающимися в спирали, Руби громко рассмеялась, прикуривая мгновенно отсыревшую сигарету. Шерри угрожающе заурчала на заднем сиденье.

– Заткнись, – выбросив погасшую сигарету, крикнула Руби, но кошка сделала абсолютно противоположное. Перепрыгнув, она устроилась на соседнем сиденье и немигающим взглядом уставилась на свою хозяйку.

«Ты сама во всем виновата», – укоризненно светилось в ее золотисто-янтарных глазах.

– Я знаю, Шерри, – кивнула Руби и, протянув руку, впервые погладила кошку по пушистой холке.

Навигатор направил «пьяный» «мерседес» Руби Рэмси за пределы города. Ливень не утихал, деревья, вырастающие с обеих сторон трассы, гнулись под усиливающимися порывами ветра. Девушка потеряла счет поворотам, но внутренний ориентир и кривая на дисплее мобильного утверждали, что она на правильном пути.

Постепенно дорога стала уже, машин меньше. Руби свернула в последний раз и через пару минут оказалась в конечном пункте, притормозив у высокого кирпичного забора, из-за которого виднелась покрытая красной черепицей крыша и качающиеся на ветру кроны яблонь. Опорные столбы, с местами обвалившейся кирпичной кладкой, венчали оскалившиеся, умытые дождями львиные морды. Они тоже были частично разрушены, забор давно и настойчиво требовал ремонта. Через гостеприимно распахнутые проржавевшие ворота виднелась рыжая растрескавшаяся тротуарная плитка, сквозь которую проросли мох и папоротник.

Дорожка вела к огромному старому дому, выглядевшему не менее жутко, чем его заброшенная неухоженная территория. Штукатуренные стены, покрывшиеся плесенью, перекошенное крыльцо и зловещие чернеющие глазницы окон…

Руби выключила мотор, решительно закинула на плечо сумку и повернувшись, взглянула на притихшую кошку. Своенравная тигрица даже не ощерилась, когда девушка взяла ее на руки.

– Сдрейфила, Шерри? – ухмыльнулась Руби, хотя у самой тряслись поджилки. Блондинка понятия не имела, что и кто ее ждет внутри. Только одно она знала точно – сходить с ума от неизвестности в компании с погрузившейся в счастливые грезы матерью было еще страшнее. А еще она боялась, что сама ненароком пригласила монстра в свою постель, в свое сердце и в свой дом, и, если осталась бы там, он все равно бы пришел за ней и оставил за собой пепелище. Может быть позже… Неважно. Время не имеет значения, если ты знаешь, что финал предрешен и неизбежен.

«Я думаю, что Бог припас для меня что-то особенное… Просто не в этой жизни», – всплыли в памяти девушки слова Джии из одноименного фильма.

– А в этой я принимаю подарки от дьявола, – дополнила Руби тихим шепотом, открывая дверцу автомобиля, и с отчаянной обреченностью вышла под проливной дождь.

Глава 7

Она промокла до нитки, пока бежала по разбитой плитке к застывшему в мрачном предвкушении старому особняку. Схватившись за расшатанные перила, Руби нырнула под дырявый козырек крыльца с облупившейся краской. Ступеньки заскрипели под ногами, исполняя тоскливый реквием. Застыв у массивной деревянной двери, девушка занесла руку, чтобы постучать, но та зависла в нерешительности, не достигнув цели.

Руби понадобилась пара минут, чтобы выровнять дыхание и успокоить бешено колотящееся сердце. Шерри протестующе задергалась подмышкой, оставляя царапки на голых руках и впиваясь когтями в бок хозяйки. Выпустив озверевшую кошку, Руби на выдохе толкнула дверь, и та с тяжелым скрежещущим вздохом открылась, пропуская ее в неожиданно ярко-освещенный холл, переходящий в просторную гостиную с большими окнами и обилием белого в интерьере.

Запомнив, что в это время в доме должна находиться сиделка миссис Хадсон, Руби прокашлялась и прошла дальше, намеренно создавая больше шума, чем обычно.

– Добрый день, меня зовут Руби Рэмси, я приехала к Оливеру Хадсону, – громко представилась девушка. Взъерошенная Шерри выскользнула откуда-то сзади и, оставляя мокрые следы лап на светлом ламинате, скрылась за массивной лестницей, ведущей на верхние этажи.

Ответом Руби послужило уютное потрескивание дров в камине, рождающее ложное ощущение тепла и безопасности. В огромные окна стучал ливень, ветер царапал стекла ветками обступивших дом яблонь.

Скинув промокшую обувь, Руби ступила голыми ступнями на мягкий ковер и прошла к пылающему камину. Промокшее платье липло к телу, с волос стекала вода. Погреться ей точно не мешало. Еще бы выпить чего-нибудь крепкого для храбрости. Протянув ладони к огню, Руби придирчиво огляделась.

Если снаружи дом выглядел обветшалым и нежилым, то внутри это впечатление перечеркивалось напрочь. Классический дизайн, дорогая антикварная мебель, зеркала, картины, затопленный камин со столешницей из натурального камня. В центре под тяжелой бронзовой рожковой люстрой расположился круглый стол с резными ножками, а на нем фарфоровая ваза с розовыми гортензиями. И еще одна на камине, рядом с портретом привлекательной статной русоволосой женщины в стильном охотничьем костюме. Она холодно и бесстрастно смотрела с холста красивыми почти черными глазами. Глядя в них Руби снова почувствовала себя неуютно, по спине побежали мурашки. Охотница была изображена на портрете не одна. Рядом стоял супруг, держа на специальной перчатке сокола или ястреба, но мужчина совершенно не привлекал внимания, был абсолютной тенью своей ослепительной жены.

– Мои родители. Красивая пара, правда? – голос прозвучал совсем близко. Прямо за спиной. Она узнала его мгновенно. Мороз побежал по коже, надрывно сердце заколотилось в груди.

– Доктор Хадсон? – обернувшись, Руби вымученно улыбнулась сквозь обуявший тело ужас.

Заложив руки за спину, Уолтер стоял на расстоянии двух шагов и смотрел на нее точно такими же глазами, как женщина на портрете. Невозмутимый, высокий с генеральской выправкой и с аристократической выдержанностью на породистом лице, в строгом костюме табачного цвета с выглядывающим воротничком кофейной рубашки и идеально повязанным узлом галстуком. Руби десятки раз видела его в кабинете во время сеансов и никогда не испытывала к своему психиатру ни малейшей симпатии, но сейчас, абсолютно не изменившись внешне, Уолтер Хадсон вызывал голый, леденящий душу страх.

– Помимо благотворительности и путешествий они увлекались охотой, – непринужденно продолжил мужчина, проигнорировав изумленный возглас Руби Рэмси. Он прошел мимо напуганной гостьи и остановился напротив портрета. Теперь девушка видела только широкую спину и темноволосый затылок доктора.

– Этого сокола Кларе подарил арабский шейх, когда я был ребенком. Мужчины любили мою мать, а они любили ее, не стесняясь присутствия законного супруга. У отца не хватало смелости и характера, чтобы возразить. Иногда так бывает, Руби, – Хадсон неторопливо обернулся и окинул оторопевшую, промокшую под дождем гостью бесстрастным взглядом. – Пятьдесят лет назад этот дом и его территория выглядели совершенно иначе. Земли было гораздо больше, собственный пруд с лебедями и утками, конюшня и вольеры с гончими. До внезапной гибели отца резиденция процветала, а потом постепенно пришла в упадок. К сожалению, меня не было рядом с матерью, когда она столкнулась с финансовыми сложностями. Клара совершенно не умела считать деньги, только тратить. Материальной стороной всегда занимался отец. Первый инсульт случился с Кларой в самый пик женской красоты. Она мгновенно потеряла все: молодость, здоровье, влиятельных покровителей и большую часть имущества, которое пришлось распродать из-за накопленных долгов.

– Доктор Хадсон, разве вы не должны быть на конференции? – голос Руби предательски дрогнул, но слушать и дальше биографию семейства Хадсонов она не могла. Это было слишком странно. Девушка совершенно запуталась и ничего уже не понимала.

– А разве ты не должна быть дома, Руби? Со своей матерью, которой так сейчас нужна твоя забота? – невозмутимо спросил Уолтер и галантным жестом указал ей на кресло справа от себя. – Присаживайся. Ты выглядишь уставшей и замерзшей, – вежливо проговорил он. Девушка послушно села, потому что колени слишком сильно тряслись, а голова кружилась от потока хаотичных мыслей. Пугающий до жути хладнокровно-невозмутимый Уолтер Хадсон остался стоять на своем месте.

– Где Оливер, доктор? – подала голос Руби, растирая заледеневшие ладони друг о друга.

– Я же предупреждал, что искать встречи с моим сыном не стоит, – неодобрительно покачал головой Хадсон. Руби вжалась лопатками в мягкую спинку кресла, бледнея почти до синевы. – Здесь Оливер появляется не так часто, как я. Мы живем в городе и не в самом лучшем районе, но уже совсем скоро ситуация коренным образом изменится. Моя жена Элис обрела отца, которого никогда не знала, – Хадсон натянуто улыбнулся. – Удивительно, правда? Если бы мои родители знали, кто он и какое занимает положение в обществе, то приняли бы Элис в семью как родную дочь, но девушка-сирота не соответствовала их высоким вкусам. Они были жуткими снобами, Руби, – Уолтер неприязненно поморщился. – Считали, что брак должен заключаться только между равными классами, и верили в генетическую привилегированность аристократии. В генеалогическом древе моей матери немало титулованных английских фамилий, а тут какая-то безродная Элис на попечении тетки алкоголички. Отец и мать были в ужасе. «Только подумай, Уолтер, каких уродов тебе родит эта девушка», – говорили мне они.

– Доктор, я не понимаю, зачем вы все это рассказываете, – беспомощно и растерянно пробормотала Руби. Окоченев от испуга, она уже не скрывала нервного озноба.

– Я объясню, милая, – от зловещей холодной улыбки порядком напуганную блондинку буквально парализовало ужасом так, что улавливать смысл произносимых мужчиной слов получалось с трудом. – Оливер почти так же упрям, как и я, но ты напрасно считаешь, что можешь изменить то, что я так долго взращивал и воспитывал в нем, – давящий дымчато-черный взгляд припечатал Руби к креслу.

– Я всего лишь хотела вернуть машину… И кошку, – свистящим придушенным шепотом вырвалось у нее.

– Тебе не понравился мой подарок? – с наигранным огорчением спросил Хадсон. – Я был уверен, что ты оценишь.

– Это… – выпучив глаза, девушка схватилась руками за горло. Дышать стало невыносимо и больно.

– Ну, что же ты так разволновалась, – вздохнув, Уолтер прошел к минибару, налил в стакан воду из графина и вернулся к девушке, как истинный джентльмен, и протянул стакан. – Выпей, ты совсем расклеилась.

– Это вы прислали мне автомобиль? – скрипучим голосом уточнила Руби.

– И цветы, – сверкнув ледяной улыбкой, подтвердил Уолтер. – Неужели совсем не понравилось? Подарок ни к чему не обязывает. Я всего лишь хотел проявить внимание и, конечно же, предполагал, что ты не выдержишь и приедешь. Таких наглых беспринципных и распутных девиц мне еще встречать не приходилось, – последняя фраза была произнесена металлическим хлестким тоном.

– Мне нужно только поговорить с ним… – осушив почти все содержимое стакана, Руби испуганно смотрела на слегка расплывающийся силуэт доктора Хадсона. От нервного напряжения перед глазами плясали белые круги.

– Я отправил Оливера на конференцию вместо себя. Он вылетел в Сидней этим утром. Его не будет пару недель, но поверь, когда Оли вернется, ты вряд ли будешь рада его увидеть. Со своей стороны, я гарантирую, что сделаю все, чтобы мы тобой в его отсутствие не скучали.

– Мы? – хрипло переспросила Руби, холодея от ужаса.

– Чуть позже я покажу тебе свою детскую, Руби. Она находится на чердаке. Мама считала, что эта комната идеально подходит для моего правильного воспитания. Тебе она тоже понравится. Все мои гостьи были от нее в восторге…

– Доктор Хадсон, можно мне домой? – собрав оставшиеся силы, отчаянно воскликнула Руби. Она отрывисто поднялась из кресла, глядя на пугающе-спокойного мужчину сквозь пелену выступивших слез.

– Милая, ты уже дома, – с неожиданной мягкостью произнес он, сокращая расстояние между ними. Подняв руки, Уолтер взял ее лицо в ладони, уверенно привлек девушку к себе и ласково погладил по спине. – Не бойся, я позабочусь о тебе, Руби.

Одолеваемая разрастающимся испугом гостья беспомощно и обреченно всхлипнула, свет начал медленно угасать, тело теряло чувствительность, мышцы превращались в кисель. Его голос, спокойный, бескомпромиссный, размеренно-тягучий вкупе с медленными успокаивающими прикосновениями производил на нее гипнотическое действие, лишая способности мыслить, говорить, двигаться… Уолтер Хадсон не позволял Руби упасть, хотя она давно не чувствовала ног. Он крепко удерживал затихающую гостью в тисках своих властных рук, вырваться из которых не представлялось возможным. От него пахло серой, дождем и грядущими страданиями. От него пахло остывшим пеплом и могильным холодом.

– Прежде чем мы поднимемся наверх, чтобы немного поиграть в моей бывшей детской, я хочу кое-что рассказать тебе об Оливере, – неторопливым, журчащим ручьем заливался мужской плавный голос в ее меркнущее с каждой минутой сознание. – Ты когда-нибудь слышала о синдроме исчезающего близнеца? – у Руби не было сил даже кивнуть, но она хорошо знала, о чем толкует доктор. Как-то мама проговорилась, что в начале беременности врачи ставили двойню, но впоследствии эмбрион оказался всего один, и первое исследование посчитали ошибочным.

– Об этом феномене ходит множество слухов и домыслов, не имеющих под собой рационального основания, но кое-что иногда совпадает с действительностью, – продолжил доктор Хадсон. – Моей супруге врачи дважды подтверждали двухплодную беременность. Элис была на седьмом небе от радости и даже придумала имена сыновьям. Почему-то она была уверена, что непременно родятся мальчики. А на третьем ультразвуковом исследовании второй эмбрион уже не просматривался. Как человек, имеющий отношение к медицине, я объяснил расстроенной жене возможные причины и заверил, что не стоит придавать большое значение случившемуся. К тому же дальше беременность проходила вполне благополучно. Оливер родился в срок, абсолютно здоровый, без каких-либо внешних и внутренних отклонений, за исключением одной весьма редкой странности. Наш сын обладал двумя группами крови, иначе это называют кровяной химерой. Разумеется, я понимал причину подобного явления, но оно не было опасным для его жизни и здоровья. Напротив, наш сын родился уникальным, особенным, не таким, как все. Он и был таким. Активный, умный, рассудительный, лучший в спорте, лучший в учебе. Когда он учился в начальной школе, мы с Элис стали замечать, что Оливер иногда подолгу закрывается один в своей комнате. Из-за двери мы слышали голоса. Они звучали с разной интонацией. Это было странно, но все мы знаем, что такое вымышленный друг. Дети создают его, чтобы не чувствовать себя одинокими… или может быть тоскуют по потерянной в утробе половинке. Я убедил Элис, что вымышленный друг нашего сына – всего лишь дурачество, которое пройдет с возрастом, и она поверила. Хорошая жена всегда должна верить своему мужу. К тому же Оливер никогда не доставлял нам хлопот. Идеальный сын на гордость родителей. Но, как понимаешь, у этой истории есть оборотная сторона медали. Темная. Та, что Оливер мог унаследовать только от меня. Природа позаботилась, чтобы я не остался без последователя моих знаний и мировоззрений. Хочешь знать, как Элис хотела назвать второго сына, милая?

Балансируя на грани сознания, девушка едва заметно мотнула головой.

– Дилан, его имя должно было быть Дилан.

Последняя россыпь багряных точек пролетела перед опустившимися ресницами Руби Рэмси, и она безвольно обмякла в руках Уолтера Хадсона.

«– Однажды ты захочешь меня убить.

– Будет за что?

– Конечно, но ты не сможешь.

– Значит, сможет кто-то другой…»

Огонь любил ее слишком сильно, чтобы убить, но тьма… тьма была холодна и равнодушна. Одного Руби не могла знать на тот момент, когда ее разум утонул в агонии дикой боли и нечеловеческих страданий – именно тьма убедила огонь выбрать ее когда-то. Именно тьма позвала ее, когда от нее ничего не осталось, и она откликнулась…

Глава 8

«Я пущу тебя в свои сны, если ты мне покажешь свои».

Боб ДИЛАН

Звонок Уолтера Хадсона застал Оливера по дороге из аэропорта. Отец редко звонил без причины, и сын догадывался, что его ждет строгий выговор за безответственное отношение к выбранной профессии. Мог хотя бы дождаться, пока он доберется до дома. Да и к тому же это ему пришлось отдуваться за обоих, пока отец отсиживался в своем кабинете и разгромно критиковал отчеты по мероприятиям, отправляемых ему Оливером по электронной почте, как в детстве тыкая носом в малейшие ошибки.

– Конференция заканчивается через два дня. Не хочешь объяснить, почему ты прилетел раньше? – без приветствия потребовал ответа Уолтер.

– Я аннулировал свое участие в последних запланированных мероприятиях, – сдержанно проговорил Оливер, опуская окно и затягиваясь сигаретой. Подавляющий ровный тон отца всегда вызывал в нем острое желание покурить. Это напоминало о днях, когда Уолтер обнаруживал тщательно спрятанные заначки с сигаретами и заставлял его мыть рот и руки с мылом в течение получаса, наблюдая за процессом с гримасой отвращения на лице. Надо заметить, что младшую сестру Оливера ждала та же участь, когда она начала интересоваться косметикой. Вот только Гвен поняла с третьего раза и отказалась от украшательств своей внешности, а Оливер продолжил прятать сигареты, и с каждым разом ему удавалось это все лучше.

– Это не ответ на мой вопрос, – сухо отозвался Уолтер. – Почему ты поменял вылет?

– Я устал. Такой ответ принимается? – скрывая растущее раздражение под вежливым тоном, осведомился Хадсон-младший.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Оливер? У тебя не хватает смелости и терпения довести любое дело до конца. Ты слабый, бесполезный и беспомощный. И в глубине души понимаешь, что я прав, – Уолтер проговорил свою обличительную речь совершенно невозмутимым голосом. Точно так же он говорил матери, что хотел бы съесть на ужин. Он нисколько не сомневался в сказанных словах, и эта непререкаемая уверенность и убежденность заставляли верить и слушать других.

Зажав фильтр зубами, Оливер сбросил скорость и свернул на обочину. Побелевшие костяшки пальцев дрожали от ярости. Сколько раз он смотрел на свои руки и не понимал, какого черта не может совершить то, что сделало бы этот мир чище и лучше?

– Ты даже ответить не способен, – бесстрастно констатировал отец. – Сплошное разочарование. Скажи, ты сам не устал от вечной роли наказанного мальчика? Я хоть раз ударил тебя? Я был груб? Не давал тебе все, что ты хотел? Почему ты вырос бесхребетным, словно твоя тупая, как пробка, сестра?

Заглушив двигатель, Оливер глубоко затянулся, пальцы обжег горячий фильтр, но он не заметил. Его пожирал огонь гораздо более яростный и свирепый.

– Ты снова куришь, – сквозь сдержанные интонации проскользнуло презрение. – Даже здесь не можешь проявить характер.

– Ты хочешь, чтобы я вернулся в Сидней? – достав еще одну сигарету, негромко произнес Оливер.

– Ты не должен был уезжать, – отрезал Уолтер. – Аккуратность, осмысленность, взвешенность решений, ответственность за каждый сделанный шаг, предусмотрительность, терпение и последовательность в движении к цели – это то, что отличает человека от примата.

– Ты повторяешься, отец.

– Ты плохо слушаешь, – холодно ответил Хадсон. – Возвращайся обратно, Оливер. Я забронировал рейс на твое имя. Вылет через полтора часа. Твое имя в списках гостей на всех мероприятиях восстановлено.

– Нет, – выпустив в окно серое облако дыма, коротко, но не менее решительно, чем собственный отец, отрезал Оливер. Он не просто решил вернуться домой преждевременно. Оли привык доверять своей интуиции, мало когда подводившей его.

– Нет? – в голосе Уолтера не прозвучало недовольства, скорее наоборот. Он словно был удовлетворен упрямством сына.

– Я еду домой, отец, – настойчиво повторил свое решение Оливер. Выбросив сигарету, потянулся за пачкой стерильных влажных салфеток и тщательно вытер руки и губы.

– Дело же не в усталости, сын? – вкрадчиво поинтересовался Уолтер. Оливер мгновенно напрягся, ощущая, как невидимая ледяная петля обматывается вокруг горла. – На этот раз тебе даже прятать ничего не пришлось, Оли. Я всегда знал, где искать, и ждал, когда ты решишься выбраться из своего угла и сделать что-то собственноручно.

– Что ты натворил? – хрипло проговорил Оливер, упираясь лбом в зажатый на руле кулак. Он дышал тяжело и рвано, словно только что пробежал марафонский забег.

– То, на что ты так и не решился, Оли, – уверенно заявил Хадсон. – Но я дам тебе еще один шанс. Последний. Вздумаешь обмануть меня, присоединишься к своей подружке. И убери в комнате, от нее слишком много грязи. Грязнее была только Клэр. Не зря эти две сучки жили по соседству. Не забудь заглянуть к бабушке, найдешь на столе небольшой презент для тебя, чтобы ты не сомневался, что я не шучу. У тебя шестьдесят дней, а потом я приду и проверю, насколько ты готов стать сыном, которым я смогу гордиться. Время пошло, Оливер. Не разочаруй меня.

Он добрался до дома Клариссы Хадсон в течение получаса. Бросив автомобиль на подъездной дороге, вошел в незапертые ворота. Сердце отбойным молотком стучало в груди, виски взрывались от пульсирующей боли. В заросшем неухоженном саду пели птицы, а солнце светило так ярко, что приходилось щурить глаза. Теплый ласковый ветер доносил благоухание сочной зелени, золотистые лучи отражались в многочисленных окнах, в воздухе порхали стрекозы и бабочки. Безмятежное безмолвие, царящее вокруг, диссонировало с беснующимся ураганом в омытой осенними дождями омертвевшей душе Оливера Хадсона. Природа лжива и лицемерна. Сейчас он отдал бы все, чтобы оказаться в ледяной пустоши. Это было бы честнее. Но он знал также, что несправедливость мира заключается в его несоответствии нашим ожиданиям.

Оливер не чувствовал ног, поднимаясь по безмятежно поскрипывающим лестницам, и с каждым шагом ненавидел особняк все сильнее, но тот все равно любил его, с жестоким ликованием распахивая тяжелые двери. Он звал, торопил и злорадствовал, вышагивая по длинным коридорам. Старые стены, повидавшие на своем веку слишком много безумия, ненависти и страданий, взирали на любимого пленника с жадным голодным ожиданием. Они знали, что этот день настанет, и однажды Оливер Хадсон войдет сюда как хозяин. И где-то в глубине души он тоже это знал.

В комнате Клариссы Хадсон стоял специфический больничный запах. Окна открывались только в душные безветренные часы, чтобы старуха не простудилась. В последнее время Клара чувствовала себя все хуже, но упорно держалась за жизнь высохшими руками, исколотыми капельницами с дорогими лекарствами и покрытыми старческими пятнами. Она выглядела нелепо, карикатурно, утопая в кремовых кружевах шелковой сорочки, скрюченные пальцы вцепились в край белоснежного одеяла, седые волосы были аккуратно причесаны, взгляд подкрашенных тушью невидящих глаз обращен к потолку, узкие губы, обведенные алым карандашом, приоткрыты.

– Привет, Клара. Выглядишь ужасно, – негромко произнес Оливер, присаживаясь на стул возле надушенной постели. – Маникюр отменный, – добавил он, опустив взгляд на покрытые лаком ногти. – Это Уолтер постарался? Узнаю его работу. Тебе повезло с сыном, Клара. Особое воспитание всегда оправдывает себя, не так ли? Дети должны заботиться о своих родителях так же, как те когда-то заботились о них, – наклонившись, Оливер взглянул на восково-белое неподвижное лицо. Она давно не реагировала на внешние раздражители. Ее душа, если та у нее имелась, находилась где-то за пределами этой спальни. Но Уолтер предпочитал верить, что Клара все еще здесь, рядом с ним, полностью зависима от его воли, как когда-то он от ее.

– Видимо ты очень сильно его любила, когда он был маленьким, – устало вздохнув, Оливер убрал со лба женщины прозрачный локон. – Такую чудовищную любовь нужно суметь заслужить, – изучающий взгляд молодого человека медленно прошелся по парализованным чертам. Ни одного проблеска сознания. Грудная клетка едва поднималась под шелковой сорочкой. Словно живой издевательски украшенный труп.

– Прости, я пропустил твой день рождения, но ты наверняка не скучала, – отодвинувшись, Оливер достал из кармана белый платок и вытер руки. – Не волнуйся, Клара, твои похороны обязательно посещу. Плакать не обещаю. Хватит нам слез Уолтера. Как думаешь, он позволит вынести твой гроб из дома или сожжет прямо здесь, а прах развеет на своем чердаке, чтобы ты вечно могла гордиться своим сыном? Так, как он хочет гордиться мной, – проведя пальцами по своим волосам, Оли откинулся на спинку стула. – Ты же гордишься Уолтером, Клара?

Разумеется, она не ответила. Как и десятки раз до этого. Разговор мог длиться часами, но что бы Оливер ни говорил, ни пульс, ни дыхание старой женщины не менялись. Или она не слышала ни одного слова, либо ей было все равно.

У него не осталось ни времени, ни желания на бессмысленный односторонний диалог, но Оливер трусливо оттягивал момент, когда придется выйти из этой комнаты и подняться наверх. На этот раз не получится притвориться, что увиденное на чердаке ему померещилось, как не получалось на протяжении долгих лет после. Какое-то время ему удавалось дурачить отца, разыгрывая две роли одного себя, но это продлилось недолго, ровно до той минуты, как Оливер узнал, что Уолтер в тот страшный день оставил дверь открытой неслучайно. Это было приглашение…

Даже монстры испытывают одиночество и тоску, когда им не с кем поделиться своими «великими деяниями».

Клара не могла понять его, потому что была слишком больна, но оставался Оливер, кровь от крови. Уникальный ребенок. Как хороший психиатр Уолтер потрудился, чтобы в сыне зародились те особые черты и качества, присутствующие в нем самом. Многие родители поступают точно так же, но не многие родители похожи на Уолтера Хадсона.

С усилием воли Оливер заставил себя посмотреть на стол, заваленный лекарствами. Где-то там отец оставил для него презент. Он увидел его сразу и мгновенно узнал. Хотелось зажмуриться, закрыть ладонями глаза, как в детстве, но взгляд продолжал буравить потертый переплет дважды брошенного тома Дефо.

Есть только одно логическое объяснение, как книга, две недели назад спрятанная в углублении разбитого ограждения форта Кэрролл, оказалась здесь, в этой спальне, на столике с лекарствами Клары Хадсон. Он не был достаточно осторожен и вряд ли был способен трезво оценивать риски.

Ему стоило выбросить книгу в воды залива, но Оли не решился. Там, внутри, на заломленной странице, хранилось то, что он надеялся забрать или сжечь, глядя на почерневшие от пожара стены старого маяка. Оливер очистил это место единственным способом, который оказался доступным, но воспоминания сжечь нельзя.

Увы, он обречен помнить…

«Вернись ко мне», написанное кровью. Ее рука дрожала, когда она царапала эти строчки.

Оливер не убивал тех парней… и ни разу не обернулся, не оторвал от стены ладони.

Он не мешал.

И убрал все, что она натворила, а потом вынес на руках из огня.

Огонь не причинил ей боли, не убил, не сжег заживо, не превратил в пепел. Огонь очистил, защитил.

Огонь любил ее слишком сильно, чтобы убить.

Но был слишком гордым, чтобы остаться.

Огонь собирался уйти навсегда, он хотел отступить, потухнуть, сдаться.

«Вернись ко мне», с отчаянием нацарапала она на клочке с адресом.

«Закрой глаза», жесткий приказ, багряная тьма, сотканная из хриплых воплей и криков.

«Беги…»

«Огонь помог ей забыть…»

Теперь смятый клочок бумаги с адресом лежал сверху, рядом с железным ключом. Оливер получал его по особенным дням. Отец сделал дубликат, когда ему исполнилось пятнадцать. И каждый раз, когда ключ появлялся на столике в спальне парализованной старухи, кто-то бесследно исчезал.

Оливер забрал все презенты, оставленные отцом, и вышел из спальни изможденной узницы старого дома. Он медленно поднимался по ступеням, словно пьяный брел по бесконечному коридору тем же путем, что преодолевал десятки раз, но впервые каждый шаг отзывался глухой болью в застывшем сердце. Оливер знал, что увидит в абсолютной темноте, за тремя дверями, открываемыми одним ключом.

Он знал, но не был готов.

В лицо ударил густой тошнотворный запах крови, страха, отчаяния и боли. Он мгновенно пропитал его одежду, просочился в поры, забился в легкие. Задохнувшись, Оливер ощутил, как отравленная кожа горит под слоем ткани. Миллиарды бактерий, органических следов и физиологических выделений, и грязь, грязь повсюду.

Чернильные тени смеялись, сгустившись под потолком, плясали на стенах и тянули из темных углов свои длинные расплывчатые щупальца к бледной фигуре, неподвижно застывшей на полу.

Она сидела спиной к нему, поджав к груди колени и обхватив их руками. Некогда белое платье обрывками свисало со скрючившегося тела. В непроглядной мгле ее спутанные волосы казались землянисто-серыми. Превратившись в один стальной нерв, Оливер двинулся вперед. Его пугало, что он не слышал ее дыхания. Тишину нарушал только рев бешеного пульса в висках и мурлыканье довольной кошки, трущейся о джинсовые штанины. Он не заметил, когда и откуда она появилась. Его внимание было поглощено той, что пострадала гораздо больше. Пленница дернулась, почувствовав постороннее присутствие. Сжалась сильнее, опуская голову к коленям, невнятно зашептала бессвязные слова.

Медленно, стараясь не шуметь, Оливер опустился на колени позади нее. Она задрожала, качнулась вперед в инстинктивной попытке отстраниться, шепот сменился хриплыми отчаянными всхлипами, и каждый проходил электрическим разрядом сквозь него.

Мгла застыла в предвкушении, нависнув над ними, мгла жаждала крови и страданий, на протяжении многих лет питающей эти стены. Через рваное платье с чернеющими кляксами бледнели выступающие лопатки, изуродованные свежими шрамами.

– Прошу вас, я больше не выдержу, – измученным, осипшим от криков голосом взмолилась пленница. – Отпустите меня домой. Я хочу к маме, она ищет меня.

– Никто не ищет тебя, Шерри, – негромко проговорил Оливер, опуская ладони на трясущиеся плечи.

И это было правдой. Никто не искал Руби Рэмси ни тогда, ни через два месяца. Она начала исчезать не сразу, постепенно, по крупицам, с каждым новым промахом и проступком, ставящим в тупик ее родителей, с каждым новым разочарованием. Она перестала соответствовать… Процесс был запущен задолго до ее полного исчезновения.

Все началось, когда Дороти Рэмси предпочла закрыть глаза, заметив, как ее маленькая дочь задушила котенка на соседском газоне. И именно в тот момент кто-то другой, чудовищный, хладнокровный, жестокий, впервые увидел ее и сделал свой первый осознанный выбор, оставив для юной Руби Рэмси щедрых три варианта.

– Мне так жаль, Шерри, – судорожно вздохнув, он ткнулся лицом в грязные волосы. Его раздирала боль, какой Оливер никогда не знал прежде. Узница застыла, узнав его голос. Горький отчаянный плач оборвался, позволяя мертвенной тишине обнажить весь ужас, обрушившийся на нее в это мгновение.

Он понимал, как же хорошо он понимал все, что она чувствовала сейчас. Беспомощность, обреченность, бессильную ненависть. Сжав хрупкие предплечья, он развернул безвольное тело к себе. Она прерывисто часто дышала, низко склоняя голову и пряча лицо за сальными спутанными волосами. Жгуты на запястьях и чуть выше ступней не оставляли сомнений – Уолтер провел для особенной жертвы ускоренный курс «шоковой терапии». На этот раз он превзошел сам себя, лишив пленницу привилегий, которые были доступны остальным. Хадсон хотел, чтобы его сын испытал отвращение, увидев ее, доведенную до животного состояния. И он испытал. Оливер испытал не только отвращение, но и испепеляющую ненависть, но не к ней… Убрав грязные пряди с осунувшегося лица, он обхватил его пальцами, поднимая выше.

– Ты, – почти беззвучно сорвалось с изжеванных от страданий губ. Из черных погасших глаз на Оливера смотрела холодная пустота. – Он говорил, но я не верила, – ресницы дрогнули только один раз, сердце забилось медленнее, сдаваясь… Оливер слышал, как затихал его стук, как гасло дыхание в женской груди. Она умирала прямо сейчас, не от пыток и нечеловеческих мучений, с лихвой подаренных Уолтером Хадсоном, а от простого осторожного прикосновения мужской ладони к впалой щеке и разбитым губам. – Все-таки ты…

Боль бывает такой разной… Та, что испытывала измученная девушка сейчас, останавливала сердце и выключала все жизненно важные органы, отравленная душа падала прямо в ад на срезанных крыльях.

Оливер мог отпустить ее или лечь рядом и умереть, но тьма бесновалась, звала, шептала. Тьма подсказала третий вариант, позволивший выжить им обоим.

– Закрой глаза, – мужское теплое дыхание опалило ее кожу на висках.

Глава 9

«Может быть, вы найдете друга там, где меньше всего ожидаете встретить его».

Д. Дефо

В комнате темно. Очень темно. Всегда темно. В этой комнате нет окон и всего одна дверь, запираемая не мной. Непроглядная тьма. Пугающая для тех, кто оказывался здесь впервые, и комфортная, безопасная для меня. В этой комнате всегда тихо, за исключением тех дней, когда у нас бывают гости. Я не люблю гостей, они громко кричат и всегда о чем-то просят. Мне это не нравится, меня это злит. Люди приносят с собой много шума, хаоса, грязи и вони, которую потом приходится смывать, соскабливать со стен и пола. Я люблю тишину, стерильность, темноту и одиночество.

Но сегодня мой покой нарушен. Моя нетронутая территория запятнана чужими следами, запахами, слезами, раздражающими всхлипываниями, похожими на скулеж раненого животного.

Сегодня нас здесь двое.

– Как тебя зовут? – очередной неожиданный вопрос вынуждает меня впервые за много лет вслух назвать свое имя.

– Дилан.

– Ты поможешь мне вернуться домой, Дилан?

– А как же Руби? Ты вернешься домой без своей сестры?

– Ты же сам сказал, что Руби здесь нет.

– Она здесь, Шерри. Это ты не хочешь ее видеть. Ничего не бойся, я буду рядом, пока ты не решишься открыть глаза.

Часть III

Открой глаза

«Представляете, что вы вдруг узнаете, что люди и места, и самые важные моменты в вашей жизни не ушли в прошлое, не умерли.

Их просто никогда не было».

К/ф «Игры разума»

Пять лет спустя

THE PULSE OF LIFE: Громкое расследование по делу Балтиморского серийного убийцы зашло в тупик.

Пять лет назад полиция и пожарные были шокированы страшными находками, обнаруженными в ходе расследования на месте сгоревшего дома в пригороде Балтимора. На пепелище были найдены обгоревшие останки двух человек. Во время раскопок на заднем дворе также удалось отыскать еще одиннадцать останков женских тел.

Первое тело принадлежало Уолтеру Хадсону, практикующему психиатру, переехавшему вместе с семьей в Мэриленд из Пенсильвании. Вторые обнаруженные останки принадлежали парализованной матери Уолтера – Клариссе Хадсон.

Разоблачить самого кровожадного маньяка десятилетия удалось благодаря его последней выжившей жертве, девятнадцатилетней пациентке Уолтера Хадсона – Руби Тенеси (фамилия изменена). Ее обнаружили в нескольких милях от сгоревшего дома. Шокированная случившимся, измученная девушка сообщила, что была обманным путем заманена в дом Клариссы Хадсон, после чего подверглась нападению ее сына – своего лечащего психиатра. Уолтер Хадсон продержал Руби Тенеси взаперти в течение двух с половиной месяцев. Девушка утверждает, что не помнит, как ей удалось вырваться из логова маньяка, но смогла указать место захоронения других жертв Хадсона.

Напомним, что все двенадцать жертв (включая выжившую Руби Теннеси) врача-убийцы в разные периоды времени были его пациентками. Два-три месяца – это срок, в течение которого серийный маньяк держал девушек живыми, в изолированной комнате под самой крышей, находящейся через этаж над спальней матери. Возможно, парализованная Кларисса Хадсон до самой смерти слышала крики обреченных на смерть пленниц, но ничем не могла им помочь.

В связи с невозможностью допросить и провести психиатрическую экспертизу врача-маньяка, его мотивы совершенных злодеяний так и остались нераскрытыми.

В материалах дела зафиксировано, что за два с половиной месяца до случившегося Руби выехала из дома на своем автомобиле и перестала выходить на связь с близкими, но в розыск родители девушки не подавали, хотя возможно, это смогло бы навести следствие на ее след гораздо раньше.

После спасения девушка несколько дней провела без сознания, и придя в себя, она не смогла вспомнить, что с ней произошло. До настоящего момента неизвестно, что послужило причиной пожара в пристанище зверя, где Уолтер Хадсон хладнокровно и безжалостно расправлялся со своими жертвами. Одна из ключевых версий – он совершил самоубийство, упустив последнюю жертву, из страха наказания за содеянное.

В завершение хочется сказать: будем бдительны, друзья. Не стоит забывать, что психопаты могут скрываться в самых безобидных на первый взгляд людях. Они могут быть очаровательны, сексуальны, умны, талантливы, успешны, они могут быть харизматичны, гениальны и могут занимать высокие посты, и пользоваться уважением в обществе. Они могут десятилетиями жить рядом с вами или даже с вами, а вы не будете подозревать, что за безупречным обликом хорошо знакомого, или даже любимого, или близкого человека прячется кровожадный и хитроумный зверь.

РУБИ

– Мисс Рэмси? – женский голос в динамике звучит знакомо, словно эхо давно забытого сна. Я без особого труда могу воссоздать лицо звонившей, и даже ее имя смутно мелькает в подсознании неполным набором букв.

– Да, – сжимая плечом телефон, открываю дверь в смежную крошечную комнату, прохожу внутрь, тут же закрываю за собой.

– Меня зовут Гвендолен Кейн, я главный редактор PULSE Beauty journal. Университет Балтимора рекомендовал вашу кандидатуру по программе распределения для трудоустройства в нашем холдинге. Мы отправляли вам анкету, но до сих пор не дождались ответа.

– Все верно, мисс Кейн. Дело в том, что я планировала привезти анкету лично. Вы могли бы внести мое имя в график собеседований на ближайшее время? – спрашиваю официальным тоном и, не включая свет, приседаю на корточки и ставлю сдвоенную миску с кошачьей едой и питьем на пол перед стальной клеткой, из которой слышится грозный рык.

– Да, конечно, – собеседница на удивление быстро соглашается. – На следующей неделе вам удобно?

– Удобно, – киваю я, надевая на руки длинные перчатки из грубой кожи, и открываю засов на клетке.

– Тогда жду вас во вторник в два часа дня с заполненной анкетой и пакетом документов. Вам известно местонахождение офиса?

– Да, адрес был указан в письме, – вежливо отвечаю, отстраняясь на безопасное расстояние от урчащей хищницы, утоляющей голод. – Благодарю за звонок, мисс Кейн. С нетерпением жду нашей встречи, – я разрываю связь первой, нажав на кнопку завершения вызова.

В воцарившейся тишине звуки, издаваемые периодически шипящим в мою сторону животным, кажутся почти умиротворяющими и привычными. Шерри – весьма характерная кошка, но со временем нам удалось договориться и прийти к определенному консенсусу. Однако клетка – необходимость, которой нельзя пренебрегать.

Во время пожара Шерри сильно пострадала, перенесла стресс, полностью ослепла и утратила нюх. Она травмирована, но не больна и не безумна. Ветеринар после осмотра советовал мне усыпить животное, чтобы избавить от мучений и существовании в полной темноте и абсолютной тишине. Я отказалась. И дело вовсе не в жалости и привязанности, коих никогда не было между мной и Шерри.

Кошку мне подарил один сумасшедший парень с яркими синими глазами и сексуальной улыбкой. Увы, Шерри и я воспылали мгновенной антипатией друг к другу. И общая, случившаяся после трагедия нас нисколько не сблизила. Однако избавиться от навязанного питомца сейчас кажется мне немыслимым, преступным предательством.

Шерри – безмолвный незрячий свидетель страшных и не поддающихся объяснению событий, единственное существо, знающее, что с нами случилось в сгоревшем доме, но, как и я, вынуждена хранить жуткую тайну… в темноте.

– Мне нельзя ехать, – говорю вслух, прислоняясь спиной к закрытой двери. Шерри издает утробное рычание, и я воспринимаю его как согласие. – И не ехать нельзя, – противоречу сама себе. – Он позвал меня, понимаешь? – Кошка пренебрежительно фыркает, не поверив ни одному моему слову и демонстративно развернувшись ко мне пушистым заносчивым задом, возвращается в свою клетку.

– Вот только не надо делать вид, что не скучаешь по нему так же сильно, как я, – шумно раздражаюсь, опуская защелку на решетке, и мы обе замолкаем на несколько бесконечных минут. – Ты поедешь со мной, Шерри? – негромко спрашиваю я, на коленях приблизившись к клетке и хватаясь за прутья. Кошка ожидаемо шипит, выпуская когти и оставляя на кожаных перчатках свежие царапки.

– Я знала, что ты не сможешь мне отказать.

ОЛИВЕР

– Мне нужна ваша помощь, доктор. Мой брат в последнее время совершенно не хочет со мной разговаривать. Я всерьез подумываю о том, чтобы урезать его долю в семейном бизнесе, если он не начнет появляться в офисе хотя бы раз в неделю, – цокая высокими шпильками роскошная стройная брюнетка в элегантном темно-синем брючном костюме приближается к моему столу.

– Возможно, ваш брат занят более важными делами, чем подписание бесконечных договоров, – сдержано предполагаю я, откидываясь в кресле и с долей иронии наблюдая за девушкой.

– Да, – усмехнувшись кивает брюнетка. – Мой брат жутко занятой человек. А еще зануда, каких мало. Он психолог, как и вы, доктор О. Д. Кейн, – взяв табличку с моим именем, читает она, смешно растягивая буквы. Вернув обратно, проводит пальцем по столешнице, выразительно закатывает глаза. – Стерильно, как в операционной. Это место наводит на меня тоску.

– Радостные люди сюда заглядывают редко, – нейтрально замечаю я.

– Еще бы. Где ты видел счастливых психов? – пожав плечами, брюнетка отходит от стола, скользнув взглядом по позитивным картинам в рамках, развешанным на стенах. В основном это пейзажи, изображения воды, цветов, скал и голубого неба. Сюжеты изображений должны успокаивать и умиротворять. Я был весьма острожен в выборе элементов интерьера, сделав одно единственное исключение. Лично для себя.

– Не поверишь, Гвен, но большинство, как ты некорректно выразилась, психов намного счастливее нас, – с блуждающей улыбкой отвечаю я, глядя на остановившуюся возле напольного журчащего фонтанчика сестру. – Но ко мне обычно заглядывают банальные закомплексованные неудачники, перегоревшие менеджеры и дамочки в разводе, – она неопределенно качает головой и переходит к рассматриванию встроенного в стену аквариума с цветными рыбками.

– Полный релакс, Оли, – вздыхает Гвендолен. – Ты закончил реставрацию дома?

– Почему ты спрашиваешь? – выгнув бровь, осведомляюсь я.

– Сегодня у старика Кейна был бы девяностый день рождения. Юбилей. Мы могли бы отметить его в семейном гнезде Кейнов.

– Дед умер, Гвен. И мы его ни разу не видели, – сухо напоминаю я. – Потому что он этого не хотел. Было бы странно отмечать его юбилей при таком раскладе.

– Однако он оставил нам все, чем владел! – подняв вверх указательный палец, с улыбкой возражает Гвендолен. – К тому же его опасения вполне понятны.

– Кому? – ухмыляюсь, прищурив глаза.

– Мне, например, – передергивает плечами Гвен. – Наша мать родилась от кровосмесительной связи Дэниэла Кейна с родной племянницей. Жуткий грех, а наш дед был очень религиозным человеком. Вероятно, он считал, что часть его греха легла на родившуюся от запретного союза дочь, которую настигла кара в лице нашего маньячного папочки, а мы с тобой – просто ядерная концентрация демонических генов, – с деланной улыбкой сестра стучит кончиками пальцев по толстому стеклу аквариума, спугнув двух золотистых гуппи. – Мы его живое наказание, а наследство – это откуп, Оли. Очень не хотелось старику угодить в ад.

– Интересная позиция, – ухмыляюсь я.

– Ага, мне тоже нравится, – Гвен оборачивается и изучающе смотрит на меня. – Ты сам не свой в последнее время. Выглядишь загруженным и измотанным. – Плюхнувшись на кушетку у панамного окна, Гвен скидывает туфли и вытягивает ноги.

– Я закончил реконструкцию, – Гвендолен поворачивается на бок, опираясь на локоть, и какое-то время заинтересованно смотрит на меня.

– Давно?

– Пару недель назад, – пожав плечами, отвечаю я.

– Значит, юбилей не отменяется? Давай, Оли, обмоем кости старика, помолимся за его грешную душу в спальне, где он растлевал свою племянницу, – с энтузиазмом предлагает Гвен. – Вот же старый извращенец.

– Племянница была совершеннолетней, – не разделяя беспричинного веселья сестры, напоминаю я.

– Какая на хрен разница? Все равно он извращенец. Я, вообще, давно заметила, чем статуснее и пафоснее семья, тем жирнее тараканы и больше шкафы.

– Шкафы? – переспрашиваю, вопросительно взглянув на Гвен.

– Со скелетами, – поясняет она, расплываясь в задорной улыбке.

– У нас та еще семейка Адамсов. Досталось со всех сторон, – смеюсь я, впервые за долгое время почувствовав легкость.

– И не говори, – откидываясь на спину, тяжело вздыхает Гвен, уставившись в потолок с рисованным небосводом.

– Как Майя? – вежливо любопытствую, сменив тему разговора.

– Отлично, – как-то резко сникнув, отзывается Гвен. – На прошлой неделе переехала ко мне.

– Но? – проницательно подталкиваю я, уловив нотки неуверенности в голосе сестры.

– Нет, все нормально. Правда. Она милая, мы давно вместе, и она мне не мешает.

– Звучит необнадеживающе, Гвен. Может, все-таки дать шанс мужской половине человечества?

– Не начинай, а? – раздраженно стонет Гвендолен.

– Не все такие монстры, как наш отец, – напоминаю на всякий случай. Сестра бросает на меня тяжелый гневный взгляд и шумно вздыхает.

– Дело не в этом, Оли, – качнув головой, возвращается к облакам на потолке.

– А в чем?

– Мне кажется, мы обречены на одиночество, – подумав, Гвен озвучивает абсурдную и глупую версию. – Отец оказался серийным убийцей, потом мама не выдержала и сдалась. Дед был прав, и это своеобразная кара, и у нас тоже нет будущего…

– Стоп, – обрываю Гвендолен прежде, чем она начнет откровенно бредить. – Теперь я точно вижу, что проблема существует.

– Я серьезно, Оли, – подавленно вздыхает сестра.

– Гвен, наша мать не справилась, не смогла принять шокирующую правду, таков был ее выбор, но мы с тобой живы. Все твои выводы строятся на боязни отношений и недоверии к окружающему миру. Ты постоянно анализируешь свои чувства и чувства своих партнеров, ощущаешь себя недостойной счастья и радости, но, уверяю, это не так. Иногда надо просто расслабиться и получать удовольствие.

– Так себе совет, – скосив на меня глаза, ухмыляется Гвен. – Ты всем своим клиенткам предлагаешь расслабиться и получать удовольствие, пока они лежат на кушетке?

– Я не вступаю в интимные отношения с пациентками, это нарушение врачебной этики, – хмуро отвечаю, окидывая сестру укоряющим взглядом. – Так себе шутка, Гвен.

– Зануда, – фыркает она. – Хорошо, а что с тобой не так? Почему ты один?

– Жду, – задумчиво отвечаю я, передернув плечами.

– Вот и я жду, Оливер. Ту самую, особенную девушку.

– И это не Майя.

– Увы, нет, – обреченно признает Гвен.

– Когда ты скажешь ей об этом?

– Сейчас, – широко улыбнувшись, сестра вскакивает с кушетки и стремительно подходит ко мне. – Спасибо, ты всегда помогаешь мне увидеть правильное решение, – чмокнув меня в щеку, Гвен направляется к двери. – Увидимся вечером в Kanehousgarden?

– Да, в шесть, – подтверждаю кивком головы.

– Купить вина?

– Я заполнил бар, – сообщаю с улыбкой.

– Отлично, ты просто супербрат, – удовлетворенно кивает Гвен, взявшись за ручку двери, но в последний момент оборачивается. – Чуть не забыла, – несильно стукнув себя открытой ладонью по лбу, она натянуто улыбается.

– Я пришла не о Майе поговорить, – уклончиво начинает Гвен, возвращаясь к столу и усаживаясь в кресло напротив. – Утром мне случайно попалась анкета Руби Рэмси, – сестра взволнованно кусает губы, рассматривая что-то в окне за моей спиной.

– Я не занимаюсь подбором персонала, – пытаюсь пошутить, до побелевших костяшек сжимая случайно угодивший в пальцы карандаш. – И ты тоже, насколько помню.

– Ты знаешь, кто это, да? – пытливо глядя мне в лицо спрашивает сестра.

– Сложно забыть, – выдерживая ее взгляд, прямо отвечаю я. Она задумчиво молчит почти минуту и озвучивает сформировавшуюся мысль:

– Твой благотворительный фонд спонсирует Балтиморский университет и выбирает кандидатуры для трудоустройства.

– Намекаешь, что ты «не случайно» наткнулась на анкету мисс Рэмси? – сделанный вывод логично вытекает из вышесказанного.

– Утверждаю. Зачем тебе это, Оли? Хочешь помочь несчастной девушке, или здесь что-то другое? – требовательно спрашивает Гвен, продолжая прессовать меня острым взглядом.

– Другое, – невозмутимо отвечаю я. – Ты поможешь мне, не задавая вопросов?

– Что от меня требуется? – минуту спустя тихо спрашивает Гвен.

– Всего лишь сделать так, чтобы она получила работу и поселилась в Kanehousgarden.

Эпилог

«Единственный способ выжить в этом мире – это жить без правил».

К/ф «Темный рыцарь»

Время спустя

У вас бывали такие дни, которые казались чернее ночи? У меня – да. Постоянно. Много лет я не замечал рассветов, не видел лиц и улыбок, не дышал полной грудью, не испытывал удовлетворения, не ощущал дыхания ветра на своем лице и тепла солнечного света на коже. Все казалось пустым, холодным, пресным, мертвым. И я сам тоже был ходячим мертвецом, виртуозно изображающим живого. Мертвецом, помешанным на чистоте, но с гниющей клоакой внутри. Мой предел был пройден, границы нарушены, замки сорваны, но я все равно чувствовал давление прутьев клетки, до абсолютной свободы мне оставались считанные шаги, которые я не мог преодолеть в одиночестве.

Правы те, кто говорят, что любовь толкает нас на безумства, наполняет смыслом, окрыляет и дарует второе дыхание, но им вряд ли дано понять масштаб того, что вкладываю я в эти прописные истины. Все зависит от угла зрения, игры света и тени, добра и зла, наличия либо отсутствия социальных рамок. За многовековую историю религий к лику святых нередко причисляли закоренелых грешников, убийц и прелюбодеев, а несокрушимых победителей называли монстрами, наделяя их демоническими чертами, делая героями разнообразных мистификаций. К какой категории причисляю себя я? Ни к той, ни к другой. Мое становление пришлось на момент стремительного падения, и я завис где-то между.

– Странное место. Не очень люблю уединенные поместья. Есть в них что-то жутковатое, – высокая блондинка проходит вперед, позволяя моему взгляду оценить вид сзади. Она одета так, что простора для воображения практически нет. Короткое кричаще-красное платье, больше напоминающее топ, туфли на высокой шпильке, крохотная сумочка на цепочке через плечо. Светлые идеально-гладкие волосы струятся по узкой спине.

– Но здесь мне нравится, – бросив томный взгляд через плечо, неверная жена одного моего занудливого клиента задерживается возле фонтанчика с гипсовой фигуркой ангела в центре. Наклоняется, чтобы подчерпнуть ладошкой воду и ненавязчиво привлечь внимание к самой выдающейся части ее стройного тела. Другой рукой она прижимает к груди подаренный мной букет. Она так искренне благодарила меня в машине, что я едва не забыл про резинку.

– Мне тоже нравится то, что я вижу, – двусмысленно отзываюсь низким вибрирующим голосом. Блондинка оборачивается с кокетливой улыбкой и присаживается на мраморный бортик, ее платье задирается так, что я с расстояния пяти шагов вижу, что она забыла надеть нижнее белье, оставив его под сиденьем моего автомобиля. Чувствую укол раздражения и зуд в ладонях. Хочется вернуться к припаркованному на газоне кроссоверу и очистить его от лишнего хлама.

– У тебя такое лицо, на которое хочется смотреть, не отвлекаясь, – неожиданно девушка делает мне комплимент. Нет, она не первая, кто говорит приятные вещи о моей внешности, просто в конкретном случае меня удивил тон и сама фраза. – Хочу увидеть, как оно будет смотреться у меня между ног, – исправляется блондинка, и я с облегчением выдыхаю, поняв, что не ошибся в ней. Хочется ответить, что некоторые фантазии тем и хороши, что навсегда остаются нереализованными, но думаю, она расценит мои слова не совсем правильно.

– Для этого придется зайти в дом, Мадди, – чувственно и многообещающе улыбаюсь я, неспешно приближаясь. Женщина беззастенчиво рассматривает меня, подносит к лицу букет гортензий.

– Вряд ли кто-то нас здесь увидит, – блестящий похотливый взгляд скользит вниз по моему телу. Я неторопливо достаю сигареты из кармана и прикуриваю одну. Очень редкое удовольствие. Горький дым скапливается в горле, сизым облаком скользит между губ, медленно понимаясь вверх. Порыв ветра сбивает с сигареты разлетающиеся искры.

– Поделишься? – игриво спрашивает блондинка, протягивая руку. Я галантно отдаю ей сигарету. Она сексуально и глубоко затягивается, а я вспоминаю, как совсем недавно ее рыдающий муж-рогоносец заверял меня, что его жизнь без Мадди (так он называет ее, даже когда добавляет приставку шлюха) была бы куда счастливее и успешней. Он мог бы куда достойнее распорядиться своим потенциалом, уничтоженным и растоптанным «вероломной сукой Мадди».

Удивительно, но именно под этим псевдонимом я нашел ее в сети. Мне понадобились сутки, чтобы уговорить ее встретиться с фальшивым Антонио в безлюдном месте на набережной. Имя выбрано неслучайно. Мой клиент проговорился, что его жена – ярая поклонница Бандераса. И мне пришлось приврать, что я итальянец. Только для пользы дела. И Мадди клюнула. Наглость или глупость? Скорее склонность к риску и жадность до острых ощущений. Миссис Браун заводит опасность со всеми вытекающими. Ей, как и ее меланхоличному супругу, требуется терапия, хотя теперь уже слишком поздно для лечения. Браун убедил меня, что их отношения с женой безвозвратно загублены. Каждую прожитую минуту своей жизни он борется с желанием придушить изменщицу, но почему-то продолжает кривляться и жаловаться на свое бессилие под ее острым каблуком. Незавидная и печальная ситуация. Как хороший психолог я просто обязан помочь пациенту избавиться от проблемы.

– Или ты приготовил что-то особенное для меня? – игриво интересуется она, поправляя вываливающуюся из глубокого выреза грудь. Провожу пальцами по своим рассыпавшимся волосам и морщусь, ощущая стойкий запах никотина.

– Ты даже не представляешь, насколько особенное, милая.

На втором этаже я прошу Мадди остановиться, снимаю галстук и прошу гостью закрыть глаза. Она изображает фальшивое изумление, но в глубине порочных глаз мелькает совсем другое чувство – возбуждение, предвкушение, азарт. Удивляюсь, как Мадди до сих пор не нарвалась на неприятности с таким легкомысленным подходом к собственной безопасности?

– Хочу сохранить интригу, иначе сюрприз не получится, – улыбкой рассеиваю несуществующие сомнения. – Позволишь? – ласково спрашиваю я, и получив утвердительный кивок, завязываю ее глаза галстуком. Потом бережно беру за руку, переплетая наши пальцы, и уверенно веду за собой. Она спотыкается на крутой лестнице, но я вовремя успеваю ее поймать. Ненадолго привлекаю к себе, целуя в висок.

– Осторожнее, Мадди. Твои ножки еще пригодятся.

– Куда мы идем? – легкий оттенок тревоги проскальзывает в приглушенном голосе.

– Не бойся, – говорю шепотом, заметив, что ее пульс значительно участился. – Ничего из того, что ты не захочешь, не случится, – обещаю я и собираюсь его сдержать. Ложь недопустима там, куда мы заходим спустя буквально пару минут.

– Я могу снять? – она поднимает руки к повязке на глазах.

– Нет, – взяв тонкие запястья, властно отпускаю их вниз. Она возбужденно вздыхает, когда я толкаю ее лицом к стене. – Сними платье, покажи мне свое красивое тело.

Мадди послушно выполняет приказ. Расстегнув молнию сбоку, плавно виляет бедрами, и миниатюрный лоскут ткани с легким шорохом соскальзывает на пол. Теперь она абсолютно обнажена, не считая туфлей на высоких каблуках. Порозовевшая кожа покрывается мурашками предвкушения. Прижав ладони к стене, Мадди соблазнительно выпячивает задницу, прогибаясь в пояснице и разводя ноги в недвусмысленном приглашении.

Я поворачиваю голову в сторону застывшего в онемении мистера Брауна. Последний час мужчина провел здесь, страдая и мучась. Все это время у него был динамик в ухе, и он слышал каждое слово, что произносила его жена за наше с ней короткое знакомство. Распухшие веки убитого предательством раздавленного мужчины свидетельствуют о том, что он плакал, пока она кончала с визгами, прыгая на мне сверху. На ее спине остались красноречивые вмятины от вдавившегося в кожу руля. Глаза мистера Брауна болезненно воспалены, желваки напряжены до предела, мышцы окаменели от напряжения. Мужчина в агонии ненависти и гнева, его обезумевший взгляд высекает пока еще невидимые стигматы на доступном, дрожащем от похоти женском теле. Тем не менее он возбужден, несмотря на демонстрируемое негодование и отвращение. Лицемер и подкаблучник, упивающийся своей лживой болью. Следующая его жена будет точно такой же, как эта, но он никогда больше не почувствует и доли того, что испытывает сейчас.

– Мадди, – приблизившись, я ласково провожу пальцами по выступающему позвоночнику. – Ты не против, если к нам присоединится мой друг?

– Друг? – переспрашивает она с легким смятением.

– Если тебе не понравится, он остановится. Ты согласна?

– Мы так не договаривались, Антонио.

– Ты никогда не пробовала с двумя?

– Такие вещи оговариваются заранее, – она несильно упирается и очень быстро сдается. – Одновременно я не хочу. Только по очереди и с резинкой.

– Ну, разумеется, Мадди. Ничего плохого не случится. Все по обоюдному согласию и ради твоего удовольствия, – в последний раз ласково провожу ладонью по ее телу, сминая упругие ягодицы, и отступаю в угол, коротким кивком приглашая второго безмолвного участника. Мистер Браун суетливо снимает брюки и, натянув презерватив, вставляет гордо стоящий член в гостеприимно выставленную мокрую дырку. Он потеет и старается, двигаясь в диком темпе. Сколько Мадди продержала этого мазохиста без секса? Месяц, два? Год? Судя по исказившей его покрасневшее лицо болезненной гримасе, он не протянет и минуты. Поскуливания и стоны его супруги только усугубляют ситуацию. Мистер Браун кончает в бешенных конвульсиях на тридцатой секунде. Мадди издает разочарованный голодный стон.

– Антонио, я ждала большего от твоего друга, – хрипло смеется она, опуская одну ладонь между ног и бесстыдно лаская себя.

– Он просто очень впечатлился твоей красотой.

– Меньше болтовни, иди и закончи то, что этот впечатлительный не доделал, – я перевожу взгляд на побагровевшее от ярости лицо мистера Брауна. Заметив в покрасневших глазах вспышку злой похоти, я на короткий миг позволяю себе усомниться, что поставил ему верный диагноз. Он молчит, стиснув зубы, сжимая в руке длинный металлический предмет с заостренным наконечником. Его взгляд отрывается от подергивающейся в нетерпении задницы жены, откровенно ублажающей себя пальцами, и впивается в меня. Это что еще за нахер? Я не собираюсь участвовать в их извращенных играх, и снова трахать Мадди у меня нет никакого желания.

– Скажи, милая, ты бы хотела, чтобы твой муж сейчас оказался здесь и посмотрел, как ты возбуждаешь других мужчин? – хрипловатым полушепотом спрашиваю я.

– Этот неудачник способен только дрочить втихаря. И даже если бы он был сейчас тут, то ничего бы не сделал, – она смеется. – Расплакался бы, как девчонка, и кончил в штаны. Ничтожество, – с презрением выплевывает женщина и застывает от шока, услышав звериный вопль, вырвавшийся из груди мистера Брауна. Я отворачиваюсь к стене, удовлетворенно улыбаясь. Вот теперь он выпустит свою ярость на волю, позволит себе то, что лелеял в своих фантазиях годы унижений, прожитых в браке с женщиной, которую выбрал сам. В глубине души мужчина точно знал, что именно позволит ему очиститься от нее. Надо было только слегка подтолкнуть отвыкшего совершать самостоятельные поступки мистера Брауна к правильному решению. А когда оно было принято и закрепилось у него в мозгу, ничто уже не могло остановить неизбежное.

Я закрываю глаза, отгораживаясь от глухого звериного рычания, от сдавленных воплей и предсмертных криков миссис Браун. Улыбка растягивает мои губы до предела, превращаясь в хищный оскал.

Это было восхитительно, чудесно, возбуждающее, но очень и очень грязно. Я ненавижу грязь в своем доме. И я не убиваю своими руками, хотя иногда соблазн чертовски силен.

Мадди почти не сопротивлялась, не успела ничего понять. Повязка из моего галстука так и осталась на ее глазах. Мистер Браун в ярости сдернул ткань сам, уже с мертвой. Его накормленный гнев светился в люминесцентном освещении огромным многоцветием оттенков, и только кровь, растекающаяся по полу, оставалась черной. Он глухо стонал, стоя на коленях, закрывая лицо липкими ладонями. Серая кошка, причмокивая, лакала из густой вязкой лужи.

Мне снова предстоит генеральная уборка, а мистеру Брауну – жизнь, долгая жизнь, которая никогда не будет прежней. Спустя короткое время, когда триумф от совершенного акта отмщения и небывалый уровень адреналина окончательно схлынут, а похороненное в моем саду под цветущими гортензиями тело Мадди начнет постепенно разлагаться, он испытает чудовищное опустошение и будет проклинать себя за то, что убил любимого монстра, питающего его такими чистыми страданиями. Он будет скучать по своей Мадди и по той возбуждающей боли, что она так щедро причиняла ему.

Мистер Браун из тех пациентов, которых я считаю неизлечимыми. Но я делаю все, что в моих силах, чтобы помочь им понять себя лучше. Однако нет никакой гарантии, что, выпустив нечто глубоко сокрытое, они станут счастливее.

Мистер Браун обречен в любом случае. Мой долг избавить его от страданий.

Еще одно убийство? Нет, что вы. Всего лишь акт милосердия. И я доверю его совершить своей уникальной прекрасной молодой жене.

Она появляется бесшумно. Петли идеально смазаны. Миссис Кейн тщательно следит, чтобы наши гости не были лишены эффекта неожиданности. Она умеет произвести неизгладимое впечатление.

Сердце сжимается от темного предвкушения. Я улавливаю шелест ее белого платья, жадно вдыхаю нежный цветочный аромат. Почти божественная эйфория растекается по венам. Сражаясь с желанием обернуться, я дышу глубже, царапая ногтями стену.

– А ты еще кто такая? – восклицает мистер Браун. Я слышу, как он пытается встать с колен. Его вспотевшая туша воняет. Меня передергивает от отвращения.

– Что тебе нужно? Не подходи, – мой неизлечимый пациент поскальзывается, падает, отползает назад. – Кейн, кто она? – в голосе звучит неприкрытая паника. Мистер Браун упирается спиной в стену, хрипит, как загнанный пес. Если протяну руку, то смогу достать до его перекошенной от ужаса физиономии.

– Не бойся, я позабочусь о тебе, – ласково произносит мелодичный голос. Боковым зрением я вижу, как она приседает напротив трясущегося мужчины. Шелковый шелест заполняет пространство. Ароматы меда и ванили изгоняют смрад взмокшей туши мистера Брауна. Я понимаю его трепет и смятение. Выдержать сияние неонового прекрасного ангела смерти дано не каждому.

Она мягко касается его щеки, вторую руку удерживая за спиной.

– Закрой глаза, – раздается нежный шепот совсем близко, он обращен к нам обоим.

Мы с мистером Брауном одновременно сжимаем веки, но только мне суждено открыть их снова. Протяжный хрип разрывает звенящую тишину, отражается от стен, заглушает бешеный грохот пульса в моих висках… Акт милосердия. Он был обречен блуждать во тьме.

Ее пальцы пахнут медью, когда несколько минут спустя дьяволица в ангельском платье, забрызганном кровью, обхватывает мое лицо, разворачивая к себе. Целует теплыми солеными губами. Я обнимаю жену за талию, проталкивая язык в ее рот с голодным требовательным рыком. Ладонями сжимаю упругие ягодицы под покрытым бурыми пятнами платьем. Мы задыхаемся, вжимаясь друг в друга. Я открываю глаза, и наши взгляды сливаются в горячем поединке, беснующие тени ликуют, сытая слепая Шерри довольно мурлычет, задремав возле остывающих трупов.

Я улыбаюсь, чувствуя, как во мне горят сто процентов чистого счастья, омрачаемое внезапным жгучим ударом пощечины. Испепеляющие обсидиановые глаза смотрят на меня с неприкрытой яростью.

– Что опять не так, женщина? – с недоумением спрашиваю я, потирая горящую щеку.

– Я нашла трусы этой твари в нашей машине, – рычит взбешенная дьяволица, имея в виду покойную миссис Браун.

– Отличное удобрение для твоих гортензий, Руби, – я пытаюсь отшутиться. В прошлый раз сработало, но моя жена – самая непредсказуемая жена в мире.

– А может затолкать их твою глотку и заставить сожрать? – прищурившись, она впивается когтями в мой бицепс, оставляя кровавые борозды. Садизм в чистом виде.

– Лучше убей, – болезненно поморщившись, необдуманно бросаю я и затыкаюсь, наткнувшись на холодный многообещающий взгляд. А вдруг? – Прости, случайно вышло, – добавляю самым раскаивающимся тоном.

– Как-нибудь я случайно запру тебя здесь. На пару месяцев в качестве исправительного наказания, – Руби зловеще ухмыляется. Влепив еще одну воспитательную оплеуху, она резко тянет меня к себе, оставляет болезненный укус на нижней губе и так же стремительно отстраняется. Абсолютная психопатка.

– Вставай, любимый, у тебя много уборки, а мне еще ужин готовить. Через два часа Гвен нагрянет с очередной подружкой, – выпрямляясь в полный рост, она поворачивается ко мне спиной и грациозно направляется к выходу. – Как закончишь, срежь букет свежих гортензий и спустись в погреб. Бутылка твоего хваленного хереса не помешает, – будничным тоном опытной жены оглашает список поручений, а я как блаженный смотрю ей вслед, любуясь покачивающимися бедрами. Самая классная в мире задница. – Кстати, ты обещал, что мы скоро закончим с семейными посиделками. Твоя сестра мне жутко надоела, – оглянувшись в проеме, добавляет Руби.

А вот это уже проблема. Решаемая проблема. Самым проверенным и (милосердным) способом.

КОНЕЦ

В заключение хочу поделиться стихотворением к «Выжившей» от Елены Александровны. На мой взгляд, очень подходят строки:

Они считают себя праведными,

Так очищая мир от зла.

Вот только методы неправильные.

Для них убийство – чистота.

Они считают себя правящими,

Решают как, кого и где.

Не слышно криков затихающих

В зловеще-мрачной темноте.

И нет, на вид они совсем обычные.

Не дай Бог встретить на пути.

Для всех болезнь шизофреничная,

Для них – Амур, но на крови.

Content

Алекс Д
Выжившая

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть II Оглянись…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III Открой глаза

Эпилог