Климов Александр Николаевич

Венецiанская утопленница

Глава первая

Вниз и вверх!

1

Чёрное дно глаз. Бледные мазки щёк. Невеста в фамильных шелках.

Зубы сжимают страх…

Ведьма,

напротив,

с поникшим лицом.

Волосы длинные, тушью расписаны – тянутся нитями…

Вниз…

Грязной тиной,

сырой паутиной —

плетут век окно,

что разделило их,

но…

Холст обрывается, грубо обрезанный.

Старый рисунок, давно часом съеденный, – служит теперь ширмой в комнате, где слишком много бывает мужчин.

Тлеет на сердце невесты.

Ведьма горит с нею вместе.

Тень дует в пламя

– ночь обращает в день.

Тлен…

2

Ночь над Чемульпо разрывает девичий визг.

Корабли на приколе отвечают долгим гудком пожарной тревоги.

Лай откормленных собак будит корейский порт.

Цветник госпожи Дома Пионов покидает заведение в спешке. На землю сыплются лепестки пламени.

Аромат пожара приманивает жужжащих тележками мародёров.

Шлюхи с зарёванным гримом тянут копченый скарб на горбу. Под светом газового фонаря утончённые бутоны Дома Пионов распускаются придорожными сорняками.

Алая роза расцветает над городом – вспыхивает черепица на кровле пагоды.

Треск!

Жар.

Вой госпожи, потерявшей бордель, – лучший из худших в Азии. Злые шутки посетителей на всех европейских языках.

Звон каланчи.

Пожарная команда тянет брезентовые рукава и любуется заревом.

На землю ложится тень чернее вороньего крыла —

на крыше, объятой пламенем, стоит человек —

моряк российского военного флота —

Чай Готтофф,

тщетно пытается раскурить китайскую трубку от тлеющего рукава.

Он, очевидно, пьян, но факт игнорирует.

Ветер треплет его фигуру. Огненный шторм рисует ему кроваво-золотые крылья за спиной. Люцифер в аду грызёт ногти от зависти.

Моряк возносится одним шагом в пустоту, в которой отчётливо видит трап в небо, и летит вниз.

Девушки на земле визжат и широко открывают глаза, чтобы впитать каждый миг падения русского.

Земля свистит в лицо Готтоффу. Он всё ещё пытается раскурить трубку.

После полуденного ливня земля мягка, ровно настолько, чтобы моряк не умер от удара сразу.

– Живой! – слышит Готтофф свой собственный голос и через мгновение глохнет от хруста коленных суставов.

Зрители не спешат на помощь. Хозяйка указывает на Готтоффа полицейским как на поджигателя.

3

Готтофф на операционном столе. Керосиновые лампы качаются под потолком. Черти пляшут вокруг стола с ножами и пилами. Лица прячут за белыми масками. Один из них наклоняется к лицу моряка и медленно выцеживает по слогам:

– Служить хотите? Дальше? На флоте?

– Нет, – шепчет ему Готтофф, не имея сил лгать.

– Ну-с…

Доктор терзает ноги ланцетом, как чайка раненую нерпу клювом.

Чай хотел что-то спросить, но это что-то куда-то пропало… и он заглянул под стол в его поисках, но там было только море, бескрайнее синее-синее, чёрное море…

Готтофф уснул первый раз на этой неделе тихим сном.

4

Пять дней спустя Чай выслушал приказ о своей демобилизации, затем подтянул одеяло до подбородка и нашёл свои ноги там же, где и всегда, в бинтах и гипсе.

– Я в детстве тоже всегда коленки бил.

Унтер, зачитавший приказ, поддержал разговор:

– Хотели отнять ноги, да доктор молодой настоял оставить. Ты подумай, надо они тебе?

– Подумаю, – пообещал Готтофф.

Унтер наклонился и вытянул из-под койки, на которой лежал Чай, деревянную тачку без бортов, на низком ходу, с каучуковыми колёсами.

– Езжай домой. Более ты не ходок. Ноги у тебя теперь только для формы, содержания в них никакого. Сам потом попросишь отрезать, да только с тебя уже тогда меньше десяти рублей не возьмут.

5

Крейсер ушёл с утренним приливом в море.

Не занятые на вахте моряки стояли на корме, сплёвывали за борт и дразнили акул.

С пристани им отчаянно махал бескозыркой Готтофф. Моряки кричали ему вдохновляющие ругательства, а он утирал глаза и жевал губы, чтобы не расхохотаться от радости возвращения домой.

6

Необъятна Россия. А ещё более велика она, когда преодолеваешь её без копейки в кармане да на инвалидной тачке. Миллионы вшей успели вывести своё потомство, умереть и вновь родиться в складках бушлата моряка.

Родное Междуречье – город N. Старинные бейшлоты сдерживают пять рек, как обручальные кольца блудливые пальцы. Город в ладони Водяного – живёт посреди почерченной реками низины.

От воды в город по утрам заходит туман, залезает детишкам под одеяло и сводит животики уличным холодом. Детишки кутаются в одеяло и в школу идти не хотят.

Вотчина встретила Готтоффа негодующе. Его никто не ждал, а он явился.

Невеста уже давно променяла белую фату на чёрное платье вдовы и законно спала на печи с его младшим братом.

Демобилизованному моряку показали первенца, сладко спящего в люльке, выдали пятак на водку и пригрозили топором, если он, такой дурак, ещё раз завернёт к родному дому.

Чай пятак взял. Невесту проклял шёпотом, чтобы, не дай бог, не услышала. Брату ткнул дулю в физиономию и долго-долго так её держал, а потом быстро-быстро покатил свою тележку прочь. С его уходом всем стало легче дышать в доме, а ребёнок разорался, как сглазили.

7

Тележка тарахтела и подпрыгивала на булыжниках мостовой, проваливалась в вымытые дождями ямы, облаивалась злыми псами и, в конце концов, грозилась рассыпаться в щепы, только бы не возвращаться обратно в Корею.

Старый город. Торговые ряды. Собор. Сквер. Берёзы белые…

Оркестр в кованой беседке играл мелодию, не вызывавшую желания вальсировать барышню, зато идеально подходившую к пьянству или драке.

Чай пил мелкими глотками содержимое фанфурика и выбирал противника себе по росту. Кроме таксы жены почтмейстера, подходящих спарринг-партнёров не находилось.

– Позвольте!

Сапоги городового (постового полицейского, стоящего на пересечении дорог памятником тишины и порядка и выглядывающего на четыре стороны своих коллег в точно такой же позе, за тем же самым занятием) преградили обзор Готтоффу. Сам полицейский возвышался над моряком восклицательным знаком. Глазами, усами и золотым зубом требовал паспорт.

В начищенных детским трудом голенищах сапог отражалось карикатурное изображение Чая. Городовой аккуратно отодвинул ногой от себя тележку с калекой и стал читать паспорт.

– В городском саду не положено попрошайничать! – внушал постовой, разглаживая усы. – Здесь господа изволят прогуливать благородных животных, а ты у них между ног болтаешься…

Полицейский осёкся, перечитывая одно и то же слово в казённой бумаге. Сначала он стал явно шевелить губами. Затем читал слово по слогам, помогая себе, как указкой, указательным пальцем, и наконец, сорвал с головы фуражку, рванул ворот мундира и всхлипнул. Тележка с моряком подпрыгнула в воздух на целый локоть. Это городовой бухнулся на колени перед моряком:

– Прости Христа ради! Прости!

Тут же собралась толпа зевак. Постовой мгновенно встал, наглухо застегнулся, одним взглядом по сторонам выжег все воспоминания о свое секундной слабости у окружающих. Но как пуговица, не желавшая более лезть в петлицу, а оборвавшаяся, упала долу, так и голос городового сорвался:

– Значит, из наших мест приходитесь, а ранение от японских нехристей приняли. Знаем, читали… Как же! «Варяг»!

Вороны сорвались с деревьев и, каркая: «Варяг! Варяг!», разлетелись по городу.

Кто-то грянул: «Виват!». Возглас подхватили. Чая подняли на руки вместе с каталкой и подбросили в небо так высоко, как могли летать только орлы и древнегреческие герои, пока солнце не сжигало дотла их крылья.

8

Дирижёр дрожал, и палочка в его руке, как жало бешеной пчелы, нашла покой бы только в смерти. Трубачи надували щёки, как тропические лягушки в брачный период. Скрипачи пилили скрипки и осыпали свои волосы стальными стружками струн. Барабанщик бил в барабан, как привык на кузне битку молотом плющить! Спазм лицевого нерва случался у дирижёра каждый раз, когда вступал фальшивый альт.

Грянувший хор церковных певчих заглушил оркестр. Дирижёр облегчённо улыбнулся и обернулся на одно мгновение. Герой «Варяга» одобрительно улыбался. Слёзы брызнули из глаз дирижёра, и он с зашкалившим пульсом возвратился к оркестру, обещая себе, что непременно отдаст альтиста в рекруты на Кавказ или лучше даже набьёт ему морду.

Стихийно возник митинг. Выступали преимущественно студенты и один анархист, чью персону взял на заметку городовой.

Готтоффа подняли на сцену к оркестру и обложили сорванными тут же на клумбе цветами. Фотограф установил треногу своей камеры, навёл объектив на героя и попросил его минут двадцать не двигаться. Гимназистки хихикали и краснели, глядя, как потеет моряк в неестественной позе.

Соблюдались приличия, пока один проезжий купец не выкатил бочку пива за свой счёт…

Откуда ни возьмись, собралась большая толпа из жителей окраин.

Они шли семьями, артелями, бандами и поодиночке. Не улыбались. Много пили. Совсем не ели. Окружили Чая с шутками, но узнав, что он босяк без роду и племени, – пожимали ему руку и угощали табаком про запас. Привели его брата и бывшую невесту. Заставили публично каяться в грехе. Готтофф вступился за родную кровь, и предателей отпустили домой.

Постовой вполголоса предложил найти моряку невесту по статусу. Купец выставил вторую бочку. Идея городового была поддержана публичным тостом:

Так и сказали:

– Мы тебе такую невесту поднесём…э-эх!!!

Чай краснел. На него наступали незнакомые люди и наваливались с объятиями.

Дирижёр размахивал пюпитром над головой несчастного альтиста:

– А если её отец не даст согласие, то мы ему в морду!

И сотня кулаков взмыла в небо – угрожая всем и вся. Готтофф слова против не сказал.

9

Следственная комиссия явилась в дом губернатора в седьмом часу утра в воскресенье, и застали его сиятельство в постели.

Слуги перепрятывали ворованные салфетки и столовые приборы, а губернатор напротив – имел прекрасный аппетит. Он обильно позавтракал в присутствии столичных дознавателей, не вставая с кровати и не приглашая разделить с ним трапезу.

Затем вслух читал утреннюю корреспонденцию и пил кофе. Прочёл газету от государственных реляций до брачных объявлений. На все попытки заговорить с ним – приподнимал бровь и учтиво заключал:

– Одно только дельце завершу и весь к вашим услугам. Со вчерашнего дня намечено было.

Дела его были следующие: кормление щенков борзой собаки искусственной соской; чистка заброшенного скворечника; лечение ушибленной ноги кучера народным заговором; покраска старого тарантаса совместно с местным кустарём-импрессионистом и прочее, прочее, прочее…

Так прошёл день.

Депутаты от следственного комитета Государственной Думы безропотно, но настойчиво гурьбой следовали за губернатором. А он, отобрав у вздрагивающего мелкой дрожью садовника ножницы, грубо корнал розовый куст, придавая ему форму коряги:

– Мне Россия верит, как себе самой! А вы про какие-то деньги спрашиваете…

Местный начальник полиции, привлечённый комиссией к данному делу, – мёрз, несмотря на душный вечер. Понятые вообще держались в тени и старались никак не афишировать свои лица.

Его сиятельство говорил один за всех. Кусты гнулись под его дыханием:

– Да вы кто есть такие? Вы в какой стране живёте?!

Старший следователь протянул исписанный лист гербовой бумаги:

– Имеется предписание произвести тщательное дознание по делу масштабных хищений губернской казны и совершить розыск прямых фактов преступления, в том числе в бумагах вашего сиятельства…

Губернатор выхватил приказ и с шумом высморкался в него. Начальник полиции пожалел, что не ушёл в отставку в прошлом году:

– Так, ваше сиятельство, не годится, бумага всё-таки официальная… Спрос будет.

– Фальшивка! – парировал губернатор. – Печать не в том месте. Подпись не разборчива. Смысл не ясен!

Депутаты строчили о происходящем в протоколы. Свидетели нехотя подписывали. Его сиятельство тыкал пальцем в подписавшихся, мол, знаем, сукины дети, где кто живёт. Самые малокровные из понятых теряли сознание под взглядом губернатора, и их приходилось отливать водой под водокачкой. Боже, сколько луж развели в тот вечер!

– Вы мне работать мешаете, – жаловался губернатор громовым голосом. – Россия простаивает.

Избранник из учителей неловко брякнул:

– Мы здесь волею народа…

– Народа? – Губернатор расхохотался – левая рука повисла плетью, шею свело, и голову скрючило набок. Его сиятельство присел просто в клумбу и беззвучно зашептал колкости.

Когда…

В конце улицы показалось факельное шествие. Нет. Вначале донесся рёв толпы, больше напоминавший рёв зрителей, требующих свои деньги назад, а потом вечернее небо озарилось сотней огней и в воздухе запахло предгрозовым перегаром. Толпа из слободы несла к дому губернатора героя. Пролетарий скандировал:

– У вас товар, у нас купец!

– А если нет?! То мы ему – в морду! – дирижёр задавал тон дерзким фальцетом.

Губернатор, решивший вначале, что это вся преисподняя явилась по его душу, – воспрянул, отдышался, оттолкнул прочь руки, желавшие ему помочь, и встал сам:

– Ко мне народ идёт… Святое!

Начальник полиции, деликатно отлучившись, вызвал конный отряд жандармов к дому его сиятельства.

10

– Ваше сиятельство, радость-то какая! – щебетал дирижер, раскачиваясь на полусогнутых ногах перед решёткой ворот. – Герой «Варяга» вернулся в родные пенаты! Чаёк, наш местный, Готтофф, – здесь он икнул неприлично. – В невесте нуждается по причине инвалидности. То есть не ходит он. Не то чтобы под себя, а так просто…

– Дело говори! – подтолкнули его мрачные лица ропотом.

– За такого только святая пойдёт! – пел дирижёр и кончил. – Чем ваша дочь ему не пара?

– Пара! Пара! – толпа имела чётко сформированное мнение по этому поводу.

За спиной губернатора собралась чёрная туча. Она подплыла к самому затылку его сиятельства и тогда материализовалась в человеческую фигуру. Криволап – безликий секретарь, носящий вечный траур, что-то быстро зашептал на ухо своему хозяину.

– Дети мои! – губернатор пустил слезу. – В тяжёлое время вы пришли ко мне. Дочь моя без пяти минут сирота. Наговорили на меня.

Слободские забурчали. Депутаты поспешили укрыться в доме. Начальник полиции несколько раз подряд посмотрел на часы, рассчитывая, какой дорогой – в объезд или через центр – будет двигаться кавалерия.

– А кто нашего отца обидит, то мы такому – в морду!!! – Знакомая уже сотня кулаков взмыла вверх.

Губернатор поднял замаранные перегноем ладони и обратился к следователям и в частности к бывшему учителю, выглядывающему из-за оконных занавесок:

– Вот видите, господа! Или погром, или свадьба…

До самого рассвета под домом губернатора продолжалось народное гулянье.

Депутатов, с утра голодных и на нервах, – накормили, напоили, пригласили на будущую свадьбу, и они, растаяв от признательности, смотрели в рот его сиятельства.

– Устрою дочь за честного человека и тогда весь к вашим услугам, – обещал им губернатор.

А в это время в кабинете его сиятельства Криволап топил камин отчётными бумагами.

Дым, поднимающийся из трубы, шёл, конечно, из кухни, где жарили поросят, рассудили следователи и уснули за столом, сладко посапывая пятачками.

Утром явился с манёвров конный отряд и разогнал шашками перепивших сватов. Заодно и депутатам досталось, якобы случайно.

Глава вторая

Сахарная барышня

1

Солнечные блики на воде в пасмурный день. Это стайка плотвы нервничает перед грозой.

Крыса выглядывает меж гранитных валунов, нюхает воздух и прячется до хороших времён.

Два селезня напали на третьего. В воздухе медленно кружит тополиный и гусиный пух.

Ивы моют свои ветви в сточной воде канала.

Тут же слободские дети прыгают с моста в чёрную непроглядную глубину.

Крик!

Ребёнок исчезает в темноте. Круги расходятся до обоих берегов…

Тишина.

Долго и страшно ничего не происходит, а затем из воды показываются кончики посиневших пальцев… И тут же пацан выпрыгивает из воды весь – отдуваясь полной грудью и счастливо матерясь.

Кучер кряхтит о вреде российских дорог для позвоночника.

– Тише! Нелёгкая! – старый слуга осаживает лошадь, учуявшую свежий овёс в кормушке за версту. – Раньше люди водой путешествовали. Куда река течёт, туда и люди шли. Города по высоким берегам ставили. А у нас…

– Развлекать меня не надо. – Анастасия отвернулась от детей и спрятала глаза за переплётом скучного французского романа.

Купаться вместе с городскими детьми ей не разрешал отец. Дети любят повторять за взрослыми столовые беседы. Поэтому его дочь купалась в одиночестве на Девичьем источнике, куда никто не смел являться. Кроме одной тихой девочки…

2

Чугунная решётка ворот открывается навстречу экипажу с ворчливым скрипом. Сторож кланяется в пояс, ломая спину.

Дом возвышается над городом большой черепахой, усеянной, как наростами, фигурами химер. Он велик, как Тадж-Махал, но если там почивает принцесса, то под особняком губернатора могут только гнить кости болотной ведьмы.

Путь к дому выложен чёрным мрамором. Крупные капли дождя разбиваются об него насмерть.

Окна вылизаны лакеями до блеска и теперь пялятся барышне в вырез платья.

Туфелька Анастасии зависает в воздухе, прежде чем ступить на мокрую дорожку.

Золотая дубовая дверь распахивается и наружу вырываются…

… ароматы зраз из зайца с лапшой, кулебяки с вязигой и чуть уловимая нотка пудинга из саго с фисташками.

Старая ослепшая кормилица целует ей руку. Анастасия неуверенно прижимается к ней телом и рассеянно смотрит по сторонам.

Слуги вносят дорожные чемоданы в дом. Она скоро следует за ними по длинным нескончаемым коридорам и поворотам и скоро остаётся одна. Со стены её угольными глазами разглядывают почерневшие в своей строгости портреты предков. Жарче всех глядит она сама с детского портрета работы неизвестного голландца.

Анастасия трогает рукой идеально гладкую кожу лица.

«Как глупо… Зачем эта родинка над верхней губой? Без родинки значительно лучше».

3

Обед отца с дочерью. Сквозняк катает по комнате букетик сухих цветов. Толстая сытая муха устало облетает сервированный стол. Губернатор расстилает салфетку на коленях и сквозь улыбку сообщает свои требования наследнице:

– Вы должны выйти замуж за некоего господина Готтоффа. Он болен. Кажется, выпивает. Вам будет с ним трудно.

Барышня крошит булочку в тарелку с бульоном. Крошка за крошкой скрывает её отражение и, набухнув, тонет в растопленном курином жиру. Отец смотрит на родинку над её губой. Даже с его места видно, что она наведена химическим карандашом.

– Я бы хотела вернуться обратно к мадам, в пансион.

– Нет. Хватит к мадам. Я уже написал ей, чтобы вашу комнату не держали за вами.

– Как вам будет угодно.

– Мне угодно, чтобы вы пели, танцевали и были счастливы. У вашей покойницы матушки есть апартаменты в Венеции. Они входят в ваше наследство. Документы на недвижимость и ваши деньги лежат в сейфе поверенного адвоката. Вы получите свободу, как только выйдете замуж.

Губернатор первым встал из-за стола и вышел из комнаты, не оглядываясь. За его сиятельством хлопнула дверь. И ещё раз. И ещё… Сквозняк аплодировал дверью.

4

Стук молотков на Девичьем источнике. Строят ночью. Освещают факелами. Мат рабочих перекрывает мат бригадира. Лаются не по-русски. Люди всё пришлые. Сегодня здесь, завтра из России долой. Свидетелей стройки не останется. Если кто из строителей и захочет остаться, так работу получит только в урановом руднике, лошадям воду подавать. Плотина растёт из земли грибом поганкою.

В трактире «Козье болото» тоже стук и грохот. Здесь мат уже, как от матери родной. Люди всё добрые. Пиво губернаторское. Бесплатное. Обмывают морячка. Сам он уже давно не дышит. Его изредка будят, чтобы показать вновь пришедшим как достопримечательность. Пыль с него сдувают и обратно спать под стол отпускают.

Чай Готтофф спит и похрапывает, сквозь щёлку век следя за происходящим вокруг.

– Ты японцев видел? – Один из депутатов лезет к моряку обниматься. Оба пахнут, как фиалки, намалёванные на ночном горшке.

– Видел. – Моряк широко зевает. – Жёлтые, как лимоны. Глазки узенькие!!! Ножки кривые, и бегают они ими очень быстро – курицу могут в чистом поле поймать.

– Правду! – ревёт городовой, который тут же в гражданском платье сильно пошатывается над чуть-чуть початой бутылкой безалкогольного пива и карандашом на салфетке замечает людей. – Правду рассказывай!!!

– Да, – Готтофф на руках, по крабьи, лезет на стол. – Маленькие они, черти. Пузатенькие. Как пуля в такого попадёт, так и лопается он. Только шум и вонь вокруг. Рыбу они заживо едят, потому не любят наши ребята с ними в рукопашную сходиться. Очень уж эти азиаты смердят!

– Вот так! – городовой строчит карандашом, слюнявя грифель розовым языком. – Вот это правда!

– А ещё они как окружили наш «Варяг» всем своим флотом и кричат нам сдаваться…

– По-русски? – удивляется депутат и читает одновременно фронтовую сводку в газете.

– Нет. По-обезьяньи. – Чая несёт. – По-русски у них язык заплетается.

– Потому что маленький! – городовой отбирает у депутата газету, почитать на досуге в уборной.

Трактирщик стоит тут же и с беспрестанной улыбкой вытирает руки грязным полотенцем.

– Ихняя Япония в зале на втором этаже на карте имеется. Очень, знаете, мелкая область. Мухе сесть негде, – дополняет халдей рассказчика.

– Негде!!! – соглашаются все присутствующие, а депутат просит принести ему карту. Он как раз поймал одну муху для опытов.

Готтофф делает хороший глоток и рассказывает дальше…

Как в них стреляли из всех орудий, а они смеялись в ответ. Как сожгли два, нет – четыре или пять крейсеров неприятеля. Как японцы уже молили о пощаде, но вдруг закончились боеприпасы…

– А!!! Япона мать!!! – ревут окружающие.

– Но мы не сдаёмся. Открываю кингстоны вот этой самой рукой и… идём на дно, – тихой улыбкой светится Готтофф.

– Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»! – песня разрывает пространство.

Поют все.

Кто спал – проснулся.

Городовой поёт, держа невидимую фуражку в руках.

Трактирщик поёт и дебет с кредитом на счётах сводит.

Депутаты поют надрывно, ещё и успевают по сторонам смотреть – все ли на них смотрят.

Совсем не так поёт рабочий и битый каторгой люд. У них за каждым словом свой смысл имеется.

Один Чай Готтофф не знаком с текстом и только рот открывает.

5

Секретарь пишет стихотворение, которое его сиятельство собираются прочесть на свадьбе своей дочери. Криволап пунцового цвета утверждает, что пишет поэзию математически, сочленяя рифмы в цепь логических рассуждений.

Сам губернатор стоит у портрета императора на стене и сравнивает свои и царевы колготы.

– Я говорил вам, как люблю нашего дорогого государя.

Криволап встаёт со стула уже согнутым в поклоне.

– Готов цитировать вас, если понадобится.

– Нет. Не сейчас. Надеюсь, никогда не понадобится.

Губернатор ведёт пальцем вдоль линии монарших сапог.

– Мысль, что государь проявит мелочность при чтении отчёта вверенной мне губернии, – нехороша. Это унизительно для такого великого человека. Какие прекрасные сапоги он носит!

– Его величество сами себе сапоги изволили пошить. Вам угодно заказать пару парадных сапог у государя?

– Упаси бог! – Губернатор бледнеет от одной мысли вступить в царских сапогах во что-нибудь непечатное. – Готова моя ода, Ломоносов?

Поэма исполнена на двух языках. На латыни и на русском. Она будет напечатана в губернской и столичной газете и выделена штрих-рамкой для удобства вырезания. Клочок газетного листа будет висеть в каждом доме – над креслом старой бабушки, над колыбелью безграмотного ребёнка, в спальне молодожёнов, как наставление…

Губернатор размашисто подписывает поэму, ставит на рукописи высокохудожественные кляксы, марает в них пальцы и тщательно обтирает их о бумагу. Потомки не должны сомневаться в авторстве данных строк. Слёзы набегают на глаза его сиятельства. Грустно пишет Криволап. И ведь далеко не бедный человек! Есть чему радоваться.

Секретарь тем временем раскрывает затёртый портфель:

– При вашем предшественнике в городскую управу инкогнито пришли пакет с чертежами и сопроводительная записка от некоего господина N., под которым скрывались великий князь Кирилл Владимирович. Они желали, чтобы по данным чертежам за казённый счёт была сооружена плотина…

– Этот… ваш наклон в прописи…

– Да. – Криволап перебит и весь во внимании к интересу губернатора.

– Вы так смешно буквы ставите. Право. Я сейчас без очков, и всё равно смешно. Вы фамилию по почерку носите?

– Нет, по отцу, ваше сиятельство! «Кривой» не совсем корень нашей фамилии, скорее, это…

– Так что сочинил великий князь? – губернатор откладывает рукопись и принимает благосклонную позу.

Криволап разворачивает на столе чертежи. Пыль и мумии моли поднимаются в воздух. Губернатор вникает в дело – лоб сползает на подбородок. Подан чай для удобства восприятия материала.

– Покойный губернатор прямо не отклонял проект великого князя…

Нынешний губернатор качает головой, мол, как можно!

– До самой отставки чертежи лежали на его рабочем столе. Всегда на виду. Всегда! – Криволап потряс перстом в воздухе, отвернул лицо в сторону и зашёлся нервным кашлем.

– Какое было время! Какие люди! Какая преданность монаршему дому! – губернатор похлопал по спине секретаря пресс-папье. Громадный дог вскочил с лежанки у двери и хватанул зубами ногу Криволапа.

– Какая умница! – умиляется его сиятельство. – Решил, что мы ссоримся, и стал нас разнимать!

И Криволап поощряет пса поглаживаниями, так как губернатор лично брезгует за чаепитием собак гладить.

– В северной части города расположен Девичий источник. Он в вашей собственности. В том году на источнике неизвестные курень поставили. Стали крепкую водку гнать, но в городе быстро их указали, – секретарь говорит, а пёс тиранит беззлобно его ногу.

– Припоминаю что-то…

– Вы принимали самое живое участие в поимке преступников. Дважды выстрелили из браунинга. Имеете медаль. Было сообщение в газете.

– Я был ранен?

– Нет… Но можно об этом известить общественность задним числом.

– Да ну… – супится губернатор. – Когда мне теперь хромать? Да и люди не так сочувствуют старым шрамам, как свежей крови.

– Вы правы. Очень жаль. Это моя вина. В следующий раз вас непременно ранят, – делает запись в блокнот секретарь, прежде чем потерять сознание.

– И пусть куда-нибудь в лицо! – уже слабо слышит Криволап сквозь возникшую вату в ушах. – Бисмарк, пошёл вон в будку!

Губернатор меряет свою талию и окружность одноглазого адмирала Нельсона на портрете в окружении фрегатов британского флота.

– Девичий источник запрудить… – мурлычет губернатор.

– Проект тем менее не рентабелен. В чертежах множество грубых ошибок. А сама плотина обойдётся казне в 100 000 рублей золотом.

Губернатор презрительно хмыкает.

– Наполеон не считал 100 000 цифрой. Вы читали об этом?

– Сейчас прочту!

Криволап снимает с полки историческую монографию. Водружает на нос очки. Читает вслух воспоминания маршала Мюрата о расточительности императора Франции. Губернатор слушает и удивляется. Он так давно это знает, что имеет право забыть.

– Есть мнение, – Криволап ставит книгу на полку, – что строительство плотины вполне объяснило бы самым подозрительным и мелочным писарям-счетоводам, на что израсходованы крупные казённые средства.

– Так и не возникло бы разговоров… – Губернатору нравится идея, но не нравится, что она не его.

– Только положительного толка. – Криволап быстро отыскивает нужное ему место в заранее подготовленном томе. – «Рвение приветствуется в слуге государевом!» – дальше говорит от себя: – Будет отмечена скромность исполнителя в том, что он – не афишируя своих трудностей, приступил к сложнейшему строительству и при этом был вынужден терпеть нападки клеветников и завистников. Так, кажется, вы всегда мне внушали…

– Чувствуется исторический момент. Напишите мне об этом.

Подчинённый записывает умные мысли руководителя. Тщательно выводит каждую букву, следит за наклоном.

Губернатор у окна. Рисует на стекле рожицы. Решает следующее:

– Строить – нужны деньги.

– Строить нет нужды, – секретарь обволакивает губернатора. – Достаточно будет декорировать Девичий источник бутафориями и доложить в Петербург о готовом строительстве. А к донесению фотографии и финансовый отчёт.

Губернатор поднимает стакан с горячим чаем ко рту. Стекло стучит по зубам. Ощущение, будто бы в пищеводе обильный снегопад вулканическими головешками.

– Отныне пусть чертежи лежат на моём столе.

Криволап сгибается подобострастно в три погибели и выходит из кабинета спиной вперёд. Он безошибочно маневрирует среди мебели и дремлющего Бисмарка. Треск ткани слышен – так сильно выпирает позвоночник из сюртука. Секретарь не сказал губернатору, что работы на Девичьем источнике начаты два дня тому.

6

– В трактир!

Извозчик обмирает и становится похож на собственную лошадь.

– Что вы, барышня…

– Немедленно! – приказывает барышня и показывает серебряный рубль.

Вид денег отрезвляет извозчика и его лошадь.

– В какой?

– В какой? – переспрашивает барышня.

«Боже, как глупо! Ведь это совершенно чужой мне человек. И он, наверное, будет думать, что у меня к нему чувства! Будет целовать мне руки, колоть их усами! Но Венеция… Знать бы ещё, чем она так хороша…»

Час тому Анастасия подслушала не касавшийся её разговор. Сделала она это очень профессионально, как умели делать все воспитанницы мадам в пансионе. Секретарь её отца оплачивал счета моряка в трактире и вдруг спросил у невидимого собеседника:

– А нельзя ли, чтобы его пьяные случайно зарезали?

– Что вы! У нас архиерей обедает. Как можно!

– Добавляйте ему в коньяк с этого дня по чайной ложке мышьяк. Очень полезно в некоторых случаях.

– В каких случаях?

В ответ зашелестели казначейские облигации.

– Будет исполнено! Слушаю-с! – щёлкнули каблуки невидимки.

– Простите, барышня… Вы ехать будете? – извозчик со страхом поглядывает на окна особняка. Губернатор такой человек, что может на всю жизнь обидеть без причины, а за разговор с дочерью ещё и лошади достанется.

– Вы знаете, где варяг сейчас? – барышня краснеет.

– А кто же не знает! – извозчик улыбается всеми зубами, а их у него на пару с лошадью тридцать три. – Вас с ветерком, с бубенчиками доставить?

– С ветерком, – барышня проворно поднимается в коляску, – но без бубенчиков.

Лошадь понимающе кивает.

7

Санкт-Петербург ждёт добрых вестей. Хмурые недовольные лица преобладают в обществе. Светлых улыбающихся прохожих задерживает полиция и долго беседует с ними о причинах хорошего настроения.

Государь прекратил ежевечерние прогулки в парке – опасаясь бомбы под ноги. Начальник караула уговаривал его посещать балкон хоть изредка. Но он не хочет вообще никуда выходить, ссылаясь на общую занятость и слабое недомогание. Статистов, прогуливающихся под балконом и изображающих преданный народ, пока отпустили играть в театре французских люмпенов.

Министр иностранных дел говорит о необходимости мира с Японией. Государь плавит оконное стекло взглядом. Министр финансов монотонно читает отчёт, изредка он прерывается, чтобы прочистить горло, и возобновляет чтение с неприятной государю настойчивостью.

В саду играют дети. Два мальчика. Один из них его сын. Он не знает, кто точно. Отличная работа гримёра. Государь взмахивает рукой. И тут же мысленно казнит себя за это. Скрещивает руки за спиной и отступает от окна за стену. Генерал, прибывший с театра военных событий в Корее, читает с листа бесконечные столбцы цифр. Убитые. Раненые. Пропавшие без вести. Цифры! Государь оборачивает к командующему романовское лицо.

Цифры государь не любит больше всего. Есть перечень, чего не любит государь. Он хранится у начальника секретной полиции. Цифры – первые в списке.

Командующий читает во взгляде государя, что его доклад внимательно оценен императором России, проанализирован, и единственно верная в текущей ситуации реакция явится в точное время.

– У вас красивый почерк? – государь указывает командующему на его место.

Генерал скромничает и разглядывает почерк адъютанта в своих бумагах. Государь заглядывает в бумагу и удовлетворённо кивает.

– Возьмите чистый лист и начинайте с абзаца: «Дорогой кузен Вилли!». Написали?

Командующий ставит кляксу и ищет пистолет, чтобы выстрелить себе в голову. Государь протягивает ему новый лист.

– Ну что вы! Это же не поле сражения. Попробуйте ещё раз. «Дорогой мой кузен Вилли!»

Генерал пишет и боится от усердия проткнуть пером бумагу. На его боку нервно звенит сабля в ножнах. Государь диктует:

«Дорогой кузен Вилли, помнишь, ты говорил, что Костик взял твои чертежи и не вернул…»

8

Отец Никанор помнил безошибочно дни рождения своих внуков, знал их вес, рост, цвет глаз, запах и привычки. Имена иногда путал.

Самый младший назван в честь деда – Никанором. Это маленький дерзкий воробей с самомнением сокола. По рождению считался недоношенным, и дед всё ещё считает его половинкой от нормального человека.

Батюшка забрал внука у золовки ещё до того, как она очнулась от двухдневных родов. Вытирал ребёнка своей рубахой, пока нёс в церковь. Мальчик был синий и слабо, но методично мяукал.

Дед люльку с внуком качал – в стенку билась. Штукатурка оббивалась. На стене с той поры вмятина, которую в большой семье заделать некому. Люлька была перевешена в деревянную комнату. Шума стало больше. Младший Никанор быстро научился ногами удар тормозить.

Отец Никанор воспринял это как должное и завёл внуку кота с дурной привычкой воровать из тарелки. В августе мальчик сам ловил мух на лету и заставлял кота их есть.

Тогда дедушка купил мальчику серого волчонка. Зверёныш гонял Никанорку по комнате и кусал за лодыжки, если тот ленился перепрыгивать через табуретки. В два года человеческий детёныш научился усыплять волка взглядом.

Кормил священник внука всё это время тремя продуктами – мёдом, молоком и маком.

Весь день Никаноры вместе. Дома и на пасеке, в саду и на реке. И в городе их на любой улице встретить можно.

Прогуливается дед с внуком под руку вдвоём и тихо беседуют. Прохожим нравится улыбаться им. Отец Никанор благословляет прохожих. Он знает достаточно о каждом, чтобы взять его душу. Насущной надобности нет. Ни раю, ни аду святой отец не служит.

Отец Никанор верный пёс клана Кога – поклявшийся вечно служить императору Японии.

Раз в месяц он выпускает белого голубя из клетки. На лапке птицы нефритовое кольцо. В кольце письмо. В письме отчёт о жизни города и его тайнах – военных, светских и мирских.

Пятьдесят один год отец Никанор отправляет сообщения в пустоту.

За все эти годы он ни разу не получил ответ. Птицы улетали, чтобы никогда не возвращаться. Наверное, они возвращались в голубятню своего первого хозяина, или их убивали царские соколы.

Священник разуверился, что существует Страна восходящего солнца и что она не явилась его детским бредом.

Слава богу, началась война.

9

Пьяные начали попадаться ещё за два квартала до трактира. Извозчик привычно лавировал лошадью между качающимися телами. Мужик в треухе ухватил лошадь под уздцы и был протащен ей три метра. Животное чуть не задохнулось от дыхания человека.

Лица местных женщин были ярче, чем самцы уток мандаринок в брачный период. Многие показывали ноги и грудь прохожим. И то и другое было грязным, но демонстрировались они не ради куска мыла.

Барышня закрылась воротом пальто от посторонних взглядов, и всё равно в её адрес долетело несколько предложений со всеми анатомическими подробностями. Извозчик поднял откидной верх и намекнул, что за безопасность пятак надо будет добавить.

За квартал до цели изменился дух города. Здесь он был горячий, гнилостно-сладкий. Буквально лип к телу.

Стены лачуг были покрыты зелёной слизью, медленно стекающей и увлекающей за собой мёртвых насекомых.

Мостовая собирала на себя все нечистоты и манила спившихся, как постель клопов.

Песня летела из окон трактира – герои знают, что скоро умрут, и наплясаться не могут.

В «Козье болото» беспрерывно кто-то входил. Выходили очень редко, и то на мгновение – заорать дурным голосом, упасть лицом вниз и полежать, получить или дать в морду, чаще и то и другое.

Барышня вошла в легендарный трактир «Козье болото». Вокруг, избегая её света, пустился в пляс гармонист, но быстро сбился, споткнулся и не посмел играть дальше.

Анастасия до сегодняшнего вечера пьяных видела только однажды. Учитель сольфеджо месье Жан позволил себе за обедом неразбавленный бокал вина и тихо напел первый куплет «Марсельезы» в присутствии самой мадам директрисы, вынужденной закрыться веером от смущения. Скандал был по меркам пансиона грандиозный.

Нынче же мадам директриса заклеила бы себе глаза лейкопластырем, а уши воском закапала.

Трактирщик наполнял кружку пойлом и толкал в темноту, которой заканчивалась буфетная стойка. Куча полуголых тел копошилась на полу, сражаясь за выпивку. Победителю доставалась пара глотков, больше половины становилось лужей, из которой не брезговали пить проигравшие.

– Я ищу господина Готтоффа. – Анастасия не поняла – произнесла она это вслух или только громко подумала.

Трактирщик окаменел.

Во тьме буфета тоже всё стихло.

Городовой возник трезвым и в форме. Он разметал всех по углам одними усами и замер, ожидая приказа. На его глазах выступили слёзы искреннего смущения.

Барышня повторила вопрос чуть-чуть громче.

Её провели во второй зал…

Здесь две пожилые цыганки лет двадцати – катали по полу моряка на колёсиках. Тележка жалобно скрипела. Чай Готтофф спал. Его голова болталась из стороны в сторону с чуть слышным хрустом.

Анастасия замерла при входе, как когда-то на пороге кунсткамеры с уродцами. Студёный сквозняк ударил ей в грудь. Сердце остановилось без предупреждения.

Цыганка обернулась на барышню, и тележка с инвалидом врезалась в стену.

Бух!

Стена стоит.

Моряк и барышня – оба лежат без сознания, с первого взгляда.

Его просто подняли, а над ней совет держали и всё же прикасаться не решились.

Готтофф, проснувшись, объехал совет на своей колымаге и плеснул в лицо барышни воды.

Визг выбил стёкла в окнах ближайших домов.

Анастасия вскочила, как кошка. Она зашипела и выпустила когти от ненавистной воды.

Когда об её водобоязни узнали в пансионе – Анастасию насильно окунули в бассейн. Она не сопротивлялась, не вырывалась. Просто по окончанию водных процедур слегла и два месяца умирала в своей комнате. Фрукты гнили в её корзинке. Цветы усохли. Насекомые ушли искать здоровой атмосферы.

Мадам директриса приказала её одноклассницам повторить процедуру.

Утром никто из принимавших участие в экзекуции не смог встать с кровати – Анастасия привязала девочек их собственными волосами к спинкам кроватей и запустила в спальню крысу.

Директриса избежала расправы только потому, что носила парик. Он был публично сорван Анастасией, чтобы доказать всем воспитанницам, что если бы у мадам были волосы – она от мести не ушла бы. Два раза! На бис она сорвала парик, когда мадам сломала об её пальчики указку и послала дворника за розгами. Ведьма плешивая… На стене пансиона появилась надпись об этом и ниже подпись барышни.…

Почтальон принёс очередной чек от господина губернатора, и Анастасию оставили в покое.

Девочки шептались, что она купается до восхода солнца росой в траве, а зимой ловит голой кожей снежинки.

– Коньяк! У неё шок, – Готтофф обернулся к стойке.

– Коньяк? – Трактирщик напрягся каждой мышцей.

Барышня заметно побледнела, но нашла в себе силы утвердительно кивнуть.

– Я слышала, у вас отменный коньяк. Будьте любезны!

Трактирщик взял бутыль, предназначавшуюся для моряка, и по капле стал цедить яд в рюмку. Тихо звенело гранёное стекло – руки дрожали. Он ухватился рукой за стойку с бутылками, и она опасно накренилась… Бутылки посыпались с полок, как первый снег в ноябре. Стойка рухнула. Стекло и капли вина изукрасили довольное лицо трактирщика. Он искренне перекрестился и, еле скрывая радость в голосе, пропел:

– Прошу извинить, барышня, всё вино вышло!

Обвёл руками трактир и трагично добавил:

– Трактир закрывается. Прошу всех на выход!

И тут началась настоящая драка.

10

Во рту собирается грязная жижа. Страшно слово сказать. Она смотрит на него и не падает в обморок. Храбрая девушка. Одним его присутствием можно прокоптить килограмм скумбрии. Он глядит на неё снизу вверх и хочет, чтобы так выглядела его смерть.

В воздухе летают обломки мебели и ошмётки одежды.

Кто-то бросил балалаечника – тот летит и музицирует.

Городовой одним ударом укладывает человека спать. Полицейский счастлив, когда чувствует себя при деле.

Трактирщик стоически переносит погром. Бояться нечего, и он провоцирует дерущихся своим невозмутимым видом. Он уже посчитал в уме все расходы и понял, что при любом раскладе остаётся в плюсе, в отличие от страховой компании.

Депутаты покидают помещение гуськом. Их прикрывают портфели и провожают тёмные личности, и непонятно они будут их защищать или грабить.

Были и сознательные. Они грозились позвать попа, про муки адовы беснующимся рассказывать. Побежал было один к отцу Никанору. Да попал под лошадь. Извозчик поставил её у входа в трактир, и она у всех прохожих спрашивала овса, а кто не отвечал или иначе как грубил, то она копытом била по темени.

11

Чёрный шрифт дороги марает душу путника. Готтофф выгребал через лужи, мимо мостков, лавировал среди нокаутированных тел.

Анастасия шла немного впереди. Её влёк чистый воздух.

За поворотом открылась река, и это её чистое дыхание сдуло трактирную вонь.

Барышня обратилась наконец-то к Готтоффу.

– Нам надо с вами объясниться.

Чай Готтофф по-дворняжьи крутился под деревом, ища себе незаметного места. Было стыдно за свой вид, а она ещё на «вы» к нему обратилась…

Все мужчины смотрят на неё. Уставятся и губами шевелят, причмокивая. К ней ни одно слово не может приклеиться. Смиренна, как монахиня, и грустна глазами, но когда ходит – танцует бёдрами. За таких женщин в древности города вырезали.

Рядом с ней каждый метр – испытание силы духа. А какими камнями можно украсить серьги, чтобы они хоть не сильно врали при чистоте её глаз!

Готтофф хотел умереть. Трагично. Просто сейчас. Что-нибудь из Шекспира, например, кровь горлом или шальная пуля – наповал. Только бы сию минуту, пока она рядом, второго шанса может и не быть.

Он кашлянул. На губе капля крови. Ещё кашлянул. И ещё капля. Она подала ему СВОЙ платок. Чай зажал платок в руке и следующий порыв кашля сдержал.

– Это у вас от мышьяка. Вы слабы. И наверное, умрёте.

Барышня присела на скамью и начала вдоветь.

– И вы хотели, чтобы я вышла за вас замуж? За негритянского зомби? Зачем вы мне мёртвый? Странная честь – быть невестой мёртвого героя.

Готтофф вытер лицо незаметно от барышни рукавом, а платок спрятал, прежде украдкой понюхав.

– Отец даёт мне в приданое дом в Венеции. Вы даже не представляете, где это!

– Отчего же! – Моряк первый раз после Кореи блеснул глазами. – Были мы в Венеции. Сырой городишко.

– Что?! – Барышня отнесла эти слова к лживой дерзости и мысленно пожелала Готтоффу крысу в пижаму.

– Крейсер наш дважды заходил в их порт.

– Кому это интересно?

Чай не знал, кому.

– Вы вообще понимаете, о чём идёт речь? Меня выдают за калеку, только чтобы народ полюбил моего папа.

– Противно…

– Да нет, – Анастасия пожала плечами. – Я стану независимой. Матушка завещала мне процент в горной металлургии. Я тут же уеду.

– В Венецию?

– На чёрта мне сдалась ваша Венеция?! Я ненавижу воду. – Она закинула ногу на ногу. – Дайте папиросу!

Готтофф замялся.

– Я не курю…

Девушка, сдерживая злобный смех, взглянула на него и исколола речью:

– Говорили бы про вас: нету ног, зато дымит, как пароход!

Моряк перехотел умирать при ней.

– Наш боцман говорил, что курят только те барышни…

Анастасия вспыхнула.

– Я вас оставлю, если только вы посмеете произнести это вслух!

Варяг разозлился и берегов не видел.

– Так вот. Только те барышни, что себя продают!

Она встала и быстрым шагом пошла прочь. Готтофф погнался за ней, лопоча извинения и божась. Барышня побежала. Чай чувствовал, как теряет кожу на ладонях в погоне за девушкой.

За углом блеснула река. Анастасия резко отвернулась от воды с еле сдерживаемой дрожью ужаса.

– Я не девка. Просто если я останусь здесь, то точно умру.

Подумала и добавила:

– Или утону, или растаю.

12

Свадьбе быть. Она назвала ему своё имя, но запретила к ней так обращаться и вообще запретила ему первому с ней заговаривать. По исполнении своих церковных обязанностей они едут в Венецию. Она получает контроль над мамиными капиталами, а он даёт ей развод без претензий. Готтофф клянётся тут же на месте. Барышня требует, чтобы он ел землю, но потом сходится на мысли, что нотариус будет надёжнее.

Это так новомодно – в духе эмансипированных парижанок. Готтофф окончательно трезвеет и от всех переживаний хочет укрыться в своей казённой квартирке при трактире и поспать.

Барышня делает большие глаза, когда узнаёт, что он устал.

– Устали пить всю ночь? – она явно ему не сочувствует.

– Общее недомогание. Сон поможет. – Готтофф старается говорить чётко, но апломб не удаётся. Собственный голос слышится из параллельной вселенной.

– Вы нуждаетесь в кардиоупражнениях.

– Чего?

– Вы знакомы с гимнастикой?

– Канат, что ли, перетягивать?

– Что вы мелете? Вы можете подтягиваться на турнике? Отжиматься? Бегать трусцой?

Готтофф глядит на барышню, как на блаженную.

– Инвалид я, барышня. Извольте отметить это.

Она и отметила – поджала губки, мол, если всё так плохо, то о чём мне с вами разговаривать…

13

Лодку сильно отнесло к противоположному берегу.

Стук сердца заглушал колокольный звон. Во рту издох язык, распух и вывалился наружу. Чайки дерзко смеялись над гребцом, не признавая в нём спортсмена.

Чай умылся забортной водой. Лодка находилась в получасе гребли до водной станции. Для Готтоффа это было всё равно что в другом полушарии. Лучше бы он согласился делать гимнастику под командованием барышни!

Калеченые ноги ожгло холодом. В лодке вода. Много воды. Поискал ковш. Нет его. Попробовал вычерпывать руками. Не с его здоровьем и не его ладошками! Течь была явна не одна. Лодочник давно не конопатил днище, но с чистой совестью сдавал в аренду сие сито.

Готтофф тоскливо огляделся вокруг. Лодка шла на дно. Моряк перекинул своё тело за борт и по-собачьи поплыл к берегу. Вода вцепилась в него и потянула вниз. Чай зацепил одну мысль в мозгу, что платить за лодку не будет…

Лес окрасился в чёрный цвет. Солнце утонуло в речке. Чай выгреб на берег и дерзко забросал набегающие волны ракушками.

14

Ветер песню несёт.

Тень в страхе на четыре стороны света разбегается. С обрыва в реку летят колёса огня.

Ноги босые. Сердца юные. Пары сквозь костёр вместе прыгают. Он – в неё влюблён. Она – в другого.

Вода бурлит. От тел чернит. Гвалт стоит – лес не спит. Река течёт – семя несёт. На какой берег завернёт, там сад произрастёт.

Ночь Купальная.

Варяг с другого берега глядит. Жаба душу выжимает. Через реку девушки белой грудью светятся. Чай Готтоффу невесть что мерещится. Его с войны только губернатор целовал, остальные в воздух подбрасывали. Точно то, что он не мужчина, раз калека. В кабаке пятаки теперь до гроба выпрашивать. Героем на колёсиках в полицейском регистре значиться… Раз в год моряк плачет – на то ему в календаре Водяного день красным отмечен.

Плывут венки по воде. Свечи в цветах тихо светят. Ветер шалит – тушит мечты девичьи. Девушки смеются и тут же целуют счастливых парней наперекор поверью.

Ветер налетел на него. Выдул всю дурь из головы. Чай кожей почувствовал, как звёзды разглядывают его на берегу. Здорово до жути. Достал кресало из кожаного мешка на груди и высек искру на сухую листву. Ещё. И ещё.

Огонь ярко вспыхнул, сжигая всё вокруг себя, и осветил поднимающуюся из воды голову утопленницы. Русалка протягивала моряку свадебный венок, сплетённый из канатов затонувших кораблей.

Глава третья

Из огня, да в полымя

1

Губернатор утолял ночной аппетит кусочком французского сыра рокфор, ломтиком в полпальца толщины ярославской ветчины, и всё это на корке подсоленного житного хлеба.

Его сиятельство разбудил правительственный курьер. На конверте прибывшим скорым поездом из Петербурга красовался царский вензель. Курьер нагло улыбнулся, глядя, как у них дрогнули губы. Чаевые он в результате не получил.

Губернатор выбрил лицо, одел вицмундир. Сделал себе бутерброд, зная, что в случае хороших вестей будет много пить шампанского вина, а это вредно натощак. А в случае дурных вестей – потеряет аппетит на несколько дней.

Его сиятельство тщательно прожёвывает каждый кусок. Хрустят желваки. Трутся зубы. Слюны во рту нет. Жуётся с трудом. Охота выплюнуть. Положение не позволяет.

Долго и тщательно губернатор вытирает пальцы салфеткой, смоченной одеколоном. Пульс нитевидный.

Аккуратно вскрывает конверт ножом. Читает письмо с конца. Текст послания решительно краток:

«Хочу взглянуть лично. Николай II».

В предыдущем содержании письма государь советовал принимать его скромно, без излишеств.

Губернатора стошнило непереваренным бутербродом.

2

Девичий источник полон рабочих людей. Местные подрядчики с безработными строителями глухо ропщут, почему понаехавшие исполняют государственный заказ, когда они сделают в два раза дешевле, лучше и деньги тут же оставят. На месте составляется петиция губернатору. Видно, что людям нечего делать и никуда они не торопятся.

Криволап пожалел, что рекомендовал в этом году губернатору не приглашать цирк в город.

Гастарбайтеры развлекают публику, как могут: заливают фундамент без подошвы в сырую землю на глубину в полштыка; опоры вытёсывают из ракушечника, и каждая вторая идёт в строительство уже с трещинами; щиты для запора воды сбивают то ли из фанеры, то ли из картона…

Подрядчики стали проталкиваться ближе к бейшлоту, чтобы рассмотреть всё в подробностях.

Криволап выслал им навстречу сторожей, и завязалась словесная перепалка на тему свободы совести.

К источнику подлетела на полном ходу карета его сиятельства. Лошади от скорой езды в хлопьях мыла. Губернатор выпрыгнул из кареты чуть не на ходу и сразу к стройке. Схватил молоток и стал прибивать случайную доску наугад. Вторым же ударом он травмировал себе палец и очень расстроился. Растрощил доску в щепы голыми руками.

– Гниль! – орал он.

Заставил с помощью переводчика трамбовать грунт ногами. Гастарбайтеры и тут насмешили, разбились по парам и взялись за руки. Его сиятельство кричит:

– Топайте!

Они вальсируют и хлюпают ногами в разжиженной водою почве.

В среде подрядчиков пошли разговоры, что, может, оно и лучше, что заказ не получили, – и порвали петицию от греха подальше.

Секретарь возник возле губернатора, когда тот взялся осушать Девичий источник насосом. Его сиятельство махал перед носом письмом государя.

– Надо всё переделывать! Срочно!

Криволап письмо даже не читал. Фотограф осветил его сиятельство магниевой вспышкой – губернатор профессионально улыбнулся, а секретарь растворился во тьме, откуда зашептал персонально для посвящённых ушей:

– Накануне прибытия государя имеется точная информация – террористы бросят бомбу в плотину. Останутся только обломки, фотографии, очевидцы, – он указал на местных рабочих и подрядчиков, – и… расходные книги.

Губернатор толкнул ногой насос, вообразив теракт.

– Террористы ни перед чем не останавливаются. Столько труда! Деньги какие! Страшно! – Его сиятельство отрепетировал лицо праведного негодования. – Все беды России от них. Государь как слышит, что где-то террориста видели, так сразу печалится. И все вокруг печалятся. Страшно подумать, что на земле делается! Я бы нам орден дал за переживания.

Криволап поклонился, как бы говоря: «Это ваша замечательная идея!»

Его сиятельство отряхнул мундир для будущего ордена и больше на строительство не являлся.

3

Сахарная барышня когда-то плавала лучше всех в городе. Это было ещё до отъезда в пансион. Ей, конечно, не с кем было соревноваться. Но она всегда знала, что плавает лучше всех.

Она часами ловила ладошками юрких мальков, строила замки из грязи и ила, караулила стрекоз под водой или просто лежала на спине и смотрела, как солнце катит по небосводу. Всё было скучно. Мальки сбегали, недостроенные замки размывались волнами, а стрекозы улетали на солнце и откладывали там яйца. Барышня скучала, переворачивалась набок и, нахлебавшись воды, долго отплёвывалась, посинев, на берегу.

Тут-то и появилась ОНА. Девочка с кошачьими глазами. Представилась дочерью мелкого чиновника. Кашляла чаще барышни и не выговаривала множество букв.

Анастасия очень жалела свою подружку. Таскала для неё пироги с кухни. Но неизменно обнаруживала, что девочка их не ела сама, а скармливала рыбам. Даже рыбные пироги она отдавала плотве. Этого уже барышня понять не могла. Разве могут рыбы есть рыбу, звери зверей, а человек человека? «Могут!» – авторитетно было напечатано в энциклопедии под редакцией профессора Южакова. Смотри ст. «Каннибализм».

Чайки близко к подругам не подлетали – хохота боялись. К тому же девочка кошечка показала мастерство, когда выпрыгнула из воды и на лету вырвала у птицы перо из хвоста. Трофей она подарила барышне, и та писала им примеры по арифметике.

Была, правда, у девчонки одна неприятная привычка – любила она кусаться в воде. Ещё хуже было то, что она топила барышню как бы в шутку, когда той было уже не до игр.

Однажды Анастасия сильно разозлилась на подругу. Они стояли на берегу и прощались, когда мещанка, целуя, укусила барышню за щёку. Капелька крови капнула в воду. Вода мелкой рябью покрылась.

Анастасия в отместку окунула хищницу в воду.

Вода закипела ровно на мгновение.

Она видела, как подруга смотрит на неё из воды и беззвучно смеётся. Видела, как со дна поднялся взбаламученный ил и голубая вода стала чёрной.

Анастасия, как была в мокром платье, прибежала домой и в тот же вечер уехала в пансион на долгие десять лет.

4

Земля – это огромный моток шерстяных ниток, разматывающийся в бесконечности.

По нитям, связанным в ковёр, ходят короли. Намотав нить на шею, прощаются с миром бедные поэты. Нить стягивает корсет куртизанки. Нить держит муху за лапку на потребу гимназиста-садиста.

Нить может быть связана из нервов, льна или стали. Может быть в палец толщиной, а может быть и не видна вовсе. Вот не видно её, и хоть монокль наводи, хоть микроскопом орудуй – не разглядишь.

И снаружи, и внутри их полно. Сложно не запутаться. Легко оборвать.

Чудо, что к каждому человеку и его жизни тянется нить. Можно размотать так по нитке любое дело. А можно, наоборот, смотать, и следа не останется.

Если правильно ухватить нить – дёрнуть, а она привязана к чьему-то рукаву, то у этого кого-то рука дёрнется – апельсин украдёт, например.

* * *

Сорок четыре года назад.

Стоит посреди городской площади громадный чёрный ящик. В нём куклы дерутся, любятся, опять дерутся – без перерыва на обед и сон.

Публика в восторге. Свист стоит над площадью.

Шпана плачет, глядя, как заплетаются нити красавицы куклы, прежде чем ей выпить пузырёк яда и затихнуть на дне ящика.

Вторая кукла – солдат на одной ноге. Подходит вприпрыжку, в состоянии качки, к мёртвой кукле и долго-долго трясёт головой. Из его глаз сыпется серебряная стружка.

Баба, выторговавшая тут же на площади за рубль гуся, не спешит идти домой, а смотрит трагедию и семечки патетически на брусчатку сплёвывает:

– Сейчас убиваться будет!

На неё смотрят недовольно 99 пар глаз.

«Надо же, она уже видела!».

Пацаны воруют у зрителей платки и гроши из карманов и успевают критически заметить:

– Найдёт себе другую.

Солдат колотит фарфоровой головой по дну деревянного ящика. Барабанная дробь призывает третью куклу – размалёванную до безобразия. Она танцует вокруг убивающегося. Её бёдра задевают его при каждом движении. Как их нити не перепутались – осталось одной из больших загадок города N.

Публика ропщет.

– Что за танцы? У человека горе. Дайте ему поболеть.

Баба с гусем окидывает всех снисходительным взглядом.

– Он уже вляпался!

По публике пробегает шумок, что если она не прекратит предвосхищать события, то надо будет её на гуся оштрафовать.

Солдат танцует с новой вульгарной куклой. Некоторые, особенно присутствующие здесь монашки, считают, что куклы не танцуют, а греху предаются. Публика в едином порыве крестится и придвигается ближе к ящику.

Куклы беснуются.

Мёртвая красавица кукла забыта… Нити утягивают её прочь, в чёрный угол…

И тогда солдат останавливается. Это происходит так внезапно, что размалёванная врезается в него с размаху… А он даже не шелохнётся в ответ. Он вращает головой и голосом флейты зовёт ту, что сгинула в чёрном углу. Тишина в ответ.

Так тихо, что слышно часы в кармане у одного фраера, и пацаны отправляют Малого прощупать его. Малый никого не слышит. Он весь во внимании и не хочет пропустить тот момент, когда появится хоть какой-то намёк на то – куда тянутся нити?

Солдат сидит на дне. Размалёванная кукла кладёт к его ногам шарики золотой фольги. Ему и дела нет. Она водружает ему на голову бумажную корону. Он трусит головой. Корона падает и загорается…

На мгновение Малому показалось, что искры высветили лицо во тьме чёрного ящика – лицо Бога.

Размалёванная танцует, и на голову герою льётся вода красного цвета.

В публике снова спор. Что это может быть: кровь или вино? Спорщики с надеждой смотрят на бабу с гусем, как на авторитета. Оказывается, она не всё знает и врёт что-то про мистический смысл.

Размалёванная бросается солдату на шею. Их нити переплетаются и натягиваются, как струны испанской гитары.

– Сейчас развязка будет! – оглашает площадь баба с гусем. Гусь гогочет, призывая зрителей к вниманию.

В руке размалёванной куклы тускло светится нож…

Публика ахает. У господина увели серебряные швейцарские часы. Новость дня. Пацаны исчезают с площади. Полиция хватает Малого за руку. Потерпевший бьёт его по лицу. Мальчишку вытряхивают из одежды, при обыске при нём находят часы. Ему выкручивают руки. Он герой часа. Публика смотрит только на него… А Малый не обращает внимания на обыск и побои. Он единственный на площади видел, что было дальше…

Размалёванная кукла не бьёт солдата ножом в спину. И не колет себя в грудь. И не отбрасывает его, поддавшись вечному сияния любви… Нет. Она перерезает солдату нити. Все до одной. И он падает на дно ящика. И всё. Глухой стук и тихий шелест – ветер играет обрезанными нитями. История окончена.

Баба заспешила домой резать гуся. Гусь никуда не торопится и посмотрел бы ещё. Например, как публика дразнит неудавшегося вора – криволапым…

Чёрный ящик сложился, и из него вылез маленький чёрный человечек в затасканном пальто и стал цинично вымогать мелочь у публики под предлогом оплаты сеанса. Его высмеяли, денег не дали, а полиция разломала его театр и потребовала убираться из города.

Сорок четыре года спустя Криволап всё ещё верит истине, открывшейся ему в тот день:

– Хочешь быть Богом – оставайся в тени.

Титулы и золото ему даром не надо – дай ему в руки нить от человека, а он уже сплетёт из неё кружева.

5

Чай Готтофф сдержал слово и больше алкоголь не употреблял. Не сразу, правда. Сразу не получилось. Обстоятельства мешали. То городовой коллекционным коньяком угощал, то депутаты за флот тост подняли, то ещё кто-то что-то… Нет, всё не упомнишь, что происходило, и слава богу, никто не записывал.

Вчера он был у губернатора. Вечер тет-а-тет.

Чай ранее такой красоты, как у губернатора, не видел даже в кают-компании. Картины, вазы, гобелены, антикварная мебель, манерная прислуга – нисколечко не волновали хозяина дома, и это ещё больше поражало Готтоффа. Он долго не решался переползти из каталки в предложенное ему венецианское кресло. А когда пересел, то боялся шелохнуться, чтобы не измарать обивочную ткань.

Губернатор угостил моряка сигарами. Готтофф определил по вкусу, что это подделка, но всё равно был благодарен. Вспомнилось, как-то раз он удумал попросить табачку у боцмана. Бедный боцман пережил микроинфаркт от такой невиданной наглости.

Пили за столом шампанское «Вдова Клико». На вкус Чая, кисло. Но губернатор явно находил своё удовольствие в этом напитке. Он пил долгими глотками и улыбался при этом. Глаза его покоились на госте, отчего самому гостю было очень непокойно и он ёрзал, забыв об обещании самому себе – не портить хозяйскую мебель.

Подали горячее блюдо – макароны по-флотски. Макароны были начинены свининой и говядиной. Кориандр давал основной тон блюда. Готтофф немного разочаровался. Он ожидал какого-то изыска из французской кухни, а данные макароны ничем не отличались от тех, что готовил им кок по праздникам. Удивление наступило потом, когда губернатор объявил, что рецепт блюда шеф-повар уточнял в адмиралтействе.

Уважение к будущему тестю и его возможностям у Готтоффа развилось в собственную заносчивость. После второго бокала он в шутку назвал губернатора папой. Тот долго хохотал. Так долго, что личный доктор вынужден был сделать ему укол успокоительного лекарства. Его сиятельство, отдышавшись, попросил моряка так называть его только на людях.

«Странный дом», – решил про себя Готтофф. И ещё он подумал, что если его не будут провожать до дверей, то можно будет взять серебряный подсвечник с собой насовсем.

Губернатор полвечера говорил с Чаем о политике, в которой тот понимал только, что наше дело правое и мы победим. Затем разговор перешёл на погоду. От неё опять на политику. И наконец, о свадьбе, но как-то издалека, только намёками. Перед этим его сиятельство выждал небольшую паузу, а затем констатировал факт:

– Я – отец.

Моряк безусловно согласился.

– Отец, у которого одна-единственная дочь. Общество смотрит на меня. Смотрят, как и за кого я выдаю её замуж. Это политика не меньше, чем наши интересы в Манчжурии. Жених, молодой человек – герой России. Это замечательно. Но что он может дать моей дочери кроме орденов? Которых, кстати, я не наблюдаю…

Готтофф побледнел. Вопрос о его орденах уже неоднократно поднимался в трактире. Варяг в такие моменты делал особенное выражение лица, и все понимали, что он их не носит по причине врождённой скромности.

Чай изобразил скромность, закатив глаза к лепнине на потолке. Губернатор всплеснул руками.

– Ну, конечно, жених моей дочери скромен. Хорошее качество для молодого человека.

Готтофф покраснел. Его сиятельство подошел к нему, положил руку на плечо и просто, по-дружески порекомендовал:

– И всё же впредь являйтесь ко мне, да и на люди вообще, при параде. Вы ведь лицо общественное. На вас дети смотрят.

Губернатор убрал руку с плеча моряка и принял картинную позу:

– Стране нужны герои!

Его сиятельство улыбнулся одними губами и далее повел речь о перспективах моряка…

– Вас ожидает прекрасное будущее, если вы всецело будете прислушиваться к советам старших людей, желающих, несомненно, вам только добра, – плёл он паутину из слов, одновременно настраивая у окна телескоп. – Вот, взгляните!

Готтофф подкатил к окну и попробовал заглянуть в любезно предложенный губернатором окуляр телескопа. Не дотянулся. Извинился и по шторе, как по канату, вскарабкался на подоконник.

В телескоп было видно пасторальную картину – заходящее солнце над бескрайним лугом и пасущихся на нём рабочих лошадок.

– Извозчичьи луга. Через несколько дней мы их затопим. К сожалению, не все понимают важность данного дела и ведут возмутительные речи в собрании.

Моряк недоверчиво взглянул на губернатора. Тот истолковал это должным образом:

– Да-да, возмущаются открыто. А надо сказать. По большому секрету, конечно. Но вам как моему будущему зятю это знать полагается, – будущий тесть перешёл на театральный шёпот, – мы ожидаем приезд нашего государя. В самое ближайшее время.

Готтоффу показалось, что в комнату внесли ещё с десяток свечей и вроде как где-то в углу грянул ранее скрывавший свой присутствие духовой оркестр.

– Да-с, государь к нам едет.

Оркестр в ушах Чая ещё раз отыграл «Боже, царя храни!».

Вернулись к застолью. Губернатор собственноручно разлил шампанское и провозгласил тост за здоровье государя. Выпили. Его сиятельство грохнул бокал об паркет. На счастье. А Готтофф не решился бить посуду в чужом доме и поставил свой бокал обратно на стол.

– Бей! Богемское стекло. Червонец золотом за пару отдал. Долгие лета государю-самодержцу!

Чай нерешительно столкнул бокал со стола на пол. Казалось, что стекло выдержало, когда вдруг с тонким звуком отпала ножка. Губернатор довольно улыбнулся. Готтофф втайне надеялся, что бокал ещё можно склеить.

– Надо поговорить с извозчиками, – робко произнёс он свою самую длинную фразу в этот вечер.

– Вот именно! – Его сиятельство расцвел сиренью. – Поговорить и объяснить ситуацию.

– Тут бы авторитетно с ними надо… – продолжал моряк, радуясь, что его слушают и не требуют закрыть рот, как это обычно бывало на флоте.

– Именно, авторитетно! – пел хозяин…

И вот уже новые бокалы на столе возникли, и теперь в них льётся, нет, даже тянется ледяная водка.

– Да, всю правду им выложить! Усовестить. Или, наконец, в морду по хозяйски дать! – Готтофф почувствовал себя окончательно раскрепощённым, настолько, что решился ещё раз назвать губернатора папой.

– Светлый ум, – нахваливал его папа, – герой воистину! Я ведь им, этим извозчикам, и встречу назначил сегодня.

– Ага, – поддакивал сынок, – рубить такое дело надо. Нечего путать!

– Вот и поезжай к ним. И чтобы они у тебя пикнуть против не посмели! – Губернатор поставил в разговоре точку, вытер губы салфеткой, как бы стирая с себя звание папы, тестя и хлебосольного хозяина. Скомканная салфетка ещё кружила в воздухе, а его сиятельство уже покинул комнату.

Вечер окончен.

Вошедшие слуги затушили свечи. Моряк ещё не понял, какая важная дипломатическая миссия свалилась на него, а его уже снесли вниз, заперли в карете и галопом доставили на извозчичьи луга, где к тому времени собралось около сотни недовольных, озлобленных мужиков, половина из которых на встречу с губернатором на всякий случай взяли ножи и топоры.

6

– Водяной! Водяной!! Выходи!!! – ревёт буря людского гнева.

Кучер остановил карету задолго до разъярённой толпы. Это всё одно не спасло его от расправы. Чьи-то руки сорвали его с козел, и он растворился во тьме. Долго ещё выделялось в общем хоре голосов его жалобное: «Мама! Мамочка!! Мамуля!!!».

В экипаж полетели камни и экскременты.

Карета качнулась, будто на высокой волне.

– Водяной, выходи!!!

Из-под кожаного сиденья выглянул заржавленный браунинг. Чай быстро затолкал его обратно – с пистолетом в руках его точно убьют, а безоружного только потолкают.

– Толкайте разом, братцы!!!

Рыдван кувыркнулся несколько раз кряду. Чай ударился головой о потолок, пол, сиденье, ещё раз потолок, ещё раз сиденье…

Толпа счастливо заорала.

Готтофф вывалился наружу. Извозчики подхватили его под руки и потащили к огромному полыхающему костру.

– Моряк! Это же моряк, братцы! Убили…

Штиль. При свете огня Чая опознали…

Он ругал их, всё ещё заикаясь от страха. Извозчики понурили головы. Все. Кроме одноглазого Фильки.

– Нечего нас шпынять! Каждая козявка в начальники лезет.

Чай Готтофф взглянул на Фильку и вздрогнул. Кошмар из школьного детства за эти годы поправился на десяток пудов, зарос чёрной бородой до самого глаза и перешёл на тёмную сторону силы.

– А, это ты… Филя… – протянул как бы равнодушно Чай. – Здравствуй!

– Ну я. – Филька навис над Готтоффом и показательно сжал кулак в астраханский арбуз. – Поговорить хочешь?!

Извозчики попробовали образумить его:

– Что ты, Филимон, это же герой – «Варяг»!

– Что я, не вижу… – Филька смачно харкнул через моряка, прищурив глаз, отчего на мгновение ослеп.

– Простите, братцы! – Готтофф обращался к тем, кто постарше и благообразней. – Дурные вести я вам привёз от господина губернатора…

– От Водяного!!! – молодые извозчики показательно дерзили. – Водяной он. А не господин!

– Ситуация в державе такая, что нужно пожертвовать…

Костёр высветил стальной лес ножей и топорищ. Извозчики мрачно заскрежетали железными зубами.

Готтофф покатил между ними, дёргая их за рукава и натыкаясь на остроты.

– Ради России надо, а это же мы… Да что упираться-то? Не дома же затопят, в самом деле. Благое дело. Мне их сиятельство объяснил всё складно… Вам бы послушать!

– Слушай, моряк, ты за кого? – староста из извозчиков ожёг Чая взглядом. – Ты вот хозяйскими щами сыт и катить силы имеешь. А лошадка, если не поест, то за державу телегу тащить не будет – издохнет, а с места не сойдёт. Царя имей в голове, и будет с тобой разговор.

Лицо старосты хранило три буквы царского клейма: «К.А.Т.» Старик жизнь на каторге оставил по ложному обвинению. Выл он в казематах, да не услышали его.

Трудно говорить с таким человеком, а с сотней невозможно. Так моряк им и сказал:

– Трудно мне с вами.

– Да ну… – ответили разом извозчики.

Филька заржал и ещё раз плюнул. Капли слюны обрызгали лицо моряка.

Чай утёрся. Никто не вступился за него.

– Вам бы царю всё рассказать. Что мне? – Готтофф ударил из всех орудий сразу. – Он собирался закатить к нам – плотину окрестить. Да, видимо, придётся отказать.

Эффект глубоководной бомбы.

Услышали все. Из задних рядов попросили говорить громче – боялись, что ослышались.

Готтофф загудел, подражая пароходной трубе:

– Казённая бумага поступила, что государь император прибывает с инспекцией. Вот вам крест!

Староста и все извозчики, Филька в том числе, ошалели от такой новости и перекрестились следом за моряком.

– Ну это славно… – обсудили они наскоро промеж себя. – Если сам государь наше дело рассмотрит, да без препон Водяного, то оно, конечно, всё по справедливости будет, и ради державы не жаль лугов. Чёрт с ними!

– Верно рассуждаете. По огороду каждый получит за службу от государя. Он своих детей не обижает. А будете артачиться, так в Сибири луга казённые – им счёта нет! Ставьте подписи под дарственной, кто неграмотный – рисуйте крест! – ковал дипломатическую победу Чай.

– Так-то оно так! – порешило собрание и начало редеть – семейные извозчики поспешили в трактир, а холостые туда же, только им спешить не приходится.

Филька подписываться отказался.

– Надо будет ещё этому моряку в физиономию дать, что вместо губернатора приехал.

– Как тебе не стыдно? – его хотели усовестить. Кто то даже песню затянул, чтобы пробудить в Фильке нужные чувства. Без толку. Если Филька уже сжал кулак, то без драки не уснёт – всю ночь будет беспокойно ворочаться и скрипеть пружинами кровати.

– Драку давай!

Готтофф напомнил, что он не трус, но инвалид.

– И я инвалид! – Филька указал на свой единственный глаз, телескопом вращающийся в черепе.

– Охолонись, Филимон! – староста указал забияке на реку.

– Безногий в меня пистолетом из кареты целил, – одноглазый поднял над головой пистолет, – все свидетели, как я его в таратайке нашёл. Я такое не спущу.

7

По справедливости решено было, что река уравняет шансы дуэлянтов. Биться им повелели подальше от берега, где Фильке ногами до дна не достать.

Извозчик быстро разделся, оставшись в одном наперсном кресте. Его единственный глаз не упускал из виду ни одного движения моряка. Чай тянул время, медленно снимая сорочку и пробуя температуру воды локтем. Филька забурчал самоваром и первый раз ударил Готтоффа, как только набежавшая волны коснулась щиколоток.

Чай ослеп, но сознание сохранил. Он нырнул в воду и, извиваясь телом, как выдра понёсся за течением прочь от следующего удара. Кулак Фильки обрушился в воду и никого не нашёл. Извозчик зарычал и побежал, высоко задирая колени. Брызги скрыли от зрителей происходящую драму.

Варяг вынырнул глотнуть воздуха. Филька был далеко позади. Его глаз лучом маяка отыскал моряка, глотка угрозами разразилась. Чай знал, что если они ещё раз сблизятся, то у него будет возможность только два раза ударить, а потом его самого разорвут. Он повёл Фильку на поле водорослей и дал себя догнать.

Филька смеялся от счастья – моряк запутался и плывёт с трудом. Он прицелился, но в последний миг варяг нырнул глубже в заросли. Извозчик, преодолевая брезгливость, вплыл в лианы зелёной травы. Длинные склизкие растения проползли по всему его телу, оставляя химические ожоги. Готтофф, кажется, качался на месте. Филька сделал широкий гребок, и водоросли окружили его со всех сторон и медленно оплели корпус. Нательный крест якорем зацепился за корни во тьме вод. Он загрёб ещё раз, и внезапно дыхание перехватило. Шею удавом стянула цепь креста. Филька дёрнул рукой за цепь, но она только сильнее натянулась, и он посинел от жажды кислорода. В глазу потемнело, а когда прояснилось – он увидел, что прямо перед ним скромного размера кулак моряка камнем выбивает ему ряд зубов и они золотыми рыбками усеивают речное дно.

На берегу откачанный Филька божился, что моряку помогла нечистая сила, и в доказательство демонстрировал оборванную цепь без распятия. Крест, по его словам, сорвала русалка. Многие уверовали в его слова, тех, кто засомневался, – Филька вогнал по колено в землю оплеухами.

8

Губернатор налил Чаю полную рюмку бренди. Моряк отказался. Его сиятельство в недоумении поднял левую бровь.

– Больше не пью, – вздохнул Готтофф.

– Как так? – губернатор задрал левую бровь до невозможности.

– Здоровье… – Чай замялся. – А то ещё до свадьбы не доживу.

Губернатор выплеснул бренди в камин.

– Уважаю.

Готтофф передал дарственную на луга извозчиков, и его дольше не задерживали.

Как только моряк покинул дом, губернатор вызвал секретаря и спросил, что тот себе думает, неужели этот подлец и вправду собирается жениться на его дочери? Поверенный заверил, что утром он предложит, как можно безболезненно удалить жениха из данной истории.

Его сиятельство тут же отправился спать, чтобы скорее наступило утро.

Спал он легко, как каждый плохой человек, и во сне видел покойную супругу, которая молча стояла у изголовья его кровати, как будто хотела что-то сказать, а что, и сама не помнила.

Глава четвёртая

Да минует чаша сия!

1

Отец Никанор отслужил вечернюю службу в почти пустом храме. Одна фигура стояла у столба и рьяно крестилась после каждого слова проповеди. Человек был незнаком священнику. По платью можно было судить, что это военный. Во внешности угадывалась азиатская кровь, но для русского офицера в этом не было ничего необычного.

Военный приблизился к священнику и отрекомендовался:

– Штабс-капитан Рыбников! Имею душевное желание исповедаться. Как? Верно говорю?

Движения у него были комичные, что выдавало недавнюю контузию.

Отец Никанор покрыл смоляную голову капитана епитрахилью и прочёл молитву.

– Се чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое…

Первые слова штабс-капитана священник не понял. Он так давно не слышал японской речи, что просто не узнал её.

Ему было приказано убить русского царя немецкими руками и исчезнуть. Куда исчезнуть? Домой… Домой? В Японию.

Отец Никанор, оставшись один, закрыл храм, и помолился на двух языках сразу – на русском благодарил Спасителя вслух за мир в семье, и на японском – умолял богиню Канон, чтобы миновала его чаша сия.

2

Рано утром губернатора ожидал полноценный завтрак, состоящий из свиных биточков, гречневой каши, травяного чая с молоком и столичной хрустящей газеты.

Интересующее его сиятельство в прессе было аккуратно очерчено химическим карандашом на второй полосе. Здесь помещалась статья о молодом талантливом хирурге, блестяще проявившем себя на театре военных действий и теперь экспериментировавшем в одной из престижнейших столичных клиник. Впрочем, тон статьи был скорее критичным, так как методы, которыми пользовался доктор, – вызывали нарекания со стороны Академии наук, и хотя и считались в Европе новаторскими, тем не менее, ещё не были отработаны на живом материале достаточно, чтобы материал выздоравливал, а не пополнял морозильные полки прозекторской.

Его сиятельство помахал в воздухе колокольчиком. На зов явился Криволап с уже готовым письмом к столичному доктору. Губернатор размашисто подписал письмо.

– Пообещайте доктору солидный гонорар, и пусть не о чём не волнуется.

Секретарь позаботился вперёд прямого указания. Губернатор подумал ещё и ничего больше не сказал. Это потому что он очень хорошо подумал.

Тем же утром письмо было отправлено скорым поездом в Санкт-Петербург.

Его сиятельство очень хорошо помнил, как чуть не отдал богу душу в прошлом году, когда под действием эфира согласился вырвать себе зуб мудрости.

Цирюльник брил его и слушал, как он мурлычет романс без начала и конца. Губернатор мечтал: «Нет, положительно – операция его убьёт. Только бы он согласился!» Брадобрей невольно заслушался чужих мыслей и царапнул хозяйскую шею. Капелька крови выступила на коже. Его сиятельство милостиво потрепал помертвевшего парикмахера за щёку.

– Ну-ну, с кем не бывает?

3

Отец Никанор поднялся на колокольню с пневматической винтовкой Жиффара в руках. Из потайного кармана рясы вынул жестяную коробочку. Открыл её бережно. Внутри лежали маленькие чёрные мумии африканских пчёл, распространённые в немецких колониях. Священник внимательно оглядел их все до одной, перещупал, стараясь не касаться жала, и выбрал ту, что была поплоше, – зарядил ей ружьё. Приладив ствол к ограде, он поставил ногу в петлю ремня, раскачивающего вал с колоколом.

Мимо церкви шатался пьяный мужичок в грязном засаленном тряпье и пел дурным голосом о своей ненависти к миру. Отец Никанор остановил на нём прицел и одновременно нажал ногой ремень.

Бом!

Звук выстрела растворился в ударе колокола.

Мужичок почесал шею, да так и рухнул лицом в землю. Судороги несколько секунд сотрясали его, и вскоре он уже затих.

Колокольный звон плыл над городом, созывая прихожан на службу.

4

Городовой в свой выходной день наслаждался колокольным перезвоном и рыбалкой. Он закинул удочку на середину канала, после этого удобно расположился в складном стуле, обмакнул перо в походную чернильницу и начал просто на колене писать шефу полиции докладную записку:

«Имею донести до Вашего сведения, что во вверенном Вам городе происходят разные недопустимые странности. А именно, массовое помутнение разума в связи с охватившей горожан жаждой охоты на некую деву, подозреваемую в том, что она русалка.

Многие уважаемые отцы семейств наняли лодки с рыбаками и оккупировали всю городскую акваторию. Рыбачить толком не могут, а только пьянствуют на воде, шампанское за борт льют без меры. Сетями перегородили все каналы и реки, так что никакой возможности баржам с товаром пройти нет. От этого казна убыток имеет.

Типографские служащие мошенничают и продают по пятаку за штуку карты города, где крестами якобы отмечены места обитания русалки. После проведённого нашим ведомством тщательного расследования стало известно, что по данным координатам клёв отсутствует напрочь – нечем коту разговеться.

Вчера цыгане на ярмарке торговали живую русалку, оказавшуюся девицей из их племени с накладным хвостом и сплошь облепленную чешуёй. Цыгане из города выдворены. Девица задержана. Первое время до проведения экспертизы содержалась оная в колодце, где простудилась, и на одно лекарство было израсходовано три рубля казённых денег.

Трактиры и постоялые дворы переименовываются в «Русалку», «Три русалки» и «Русалочьи хвосты». Хозяева безбожно врут, что раньше русалка служила у них – то ли горничной, то ли уборщицей, а затем утонула от несчастной любви, и теперь они в честь неё вывеску сменили, что само по себе ложь, поскольку всех горничных полиция знает наперечёт как девушек чёрствых и к чистой любви неспособных…»

Городовой отложил бумагу в сторону, так как поплавок заплясал на воде. Полицейский мигом вспотел и, чуть дыша, стал подтягивать леску. Кто-то крупный заглатывал наживку. Городовой подсёк, и под водой кто-то обречённо задёргался. Дрожа от возбуждения, он принялся вытягивать добычу и на всякий случай расстегнул кобуру пистолета.

Из воды показалось стальная сферическая голова. Городовой открыл огонь на поражение. Все пули ушли мимо.

На берег выбрался водолаз. За его костюм зацепился крючок и теперь доставлял ему неудобства. Акванавт и полицейский сказали друг другу много неприятных слов, приводить которые в тексте считается неприличным. Из воды за ними следили два зелёных глаза, но они были слишком заняты ловлей русалки, чтобы обращать на что-либо внимание.

5

Чай Готтофф лежал в белой палате губернской больницы наедине с тихим ужасом. Иногда с вежливым стуком заглядывали журналисты. Они задавали один-два вопроса о самочувствии, планах и надеждах. Готтофф старался отшучиваться, но глаза его при этом были печальны. Предстоящая операция заранее отзывалась болью во всём теле.

Ещё вчера моряк курсировал по каналам на паровом катере и ни о чём таком не помышлял. В лицо ему дул западный ветер. Чайки оглушительно кричали и гадили на палубу. Настроение было просто чудесным, пока не причалили…

На пристани его ждал знакомый экипаж губернатора, и битая улыбка кучера не предвещала ничего хорошего. Готтофф очень не хотел спускаться на берег и крикнул через борт, что у него ещё много дел на катере… Но капитан лично спустил его с трапа во избежание конфликта с властью.

Чай подкатил к экипажу и сказал как можно громче, что пить не будет и вообще хотел бы домой. Лакей как не слышал. Уже через час Готтофф был в кабинете губернатора, и тот с отеческой заботой сообщил ему, что специально для него из Петербурга прибыл доктор и ему предстоит сложнейшая восьмичасовая операция, в течение которой его сиятельство молиться будет за его здоровье. Отказаться было бы крайне неудобно.

В тот же вечер моряка доставили в больницу под конвоем, тщательно вымыли, одели в чистое бельё и дали Писание читать, как перед смертным боем.

Всю ночь он не мог сомкнуть глаз. Свеча капала на пол с оглушительным звуком. Чай вытирал лицо и боялся, что плакать по собственной судьбе у него может войти в привычку.

Утром сразу после гигиенических процедур его навестила барышня. Она деловито осведомилась о его самочувствии. Сразу дала понять, что если он умрёт на операционном столе, то она ему это никогда не простит.

Медсёстры с трудом уговорили её покинуть отделение и не присутствовать на операции. Барышня успела сообщить, тем не менее, Чаю, что хирург, который берётся вернуть ему ноги, слывёт за большого чудака с повадками лондонского Джека Потрошителя.

В обед явился губернатор. Приехал он с оркестром. Играли, конечно, «Врагу не сдаётся…». Альт всё так же фальшивил. Дирижёр рассекал палочкой воздух, тренируя мышцы руки для грядущего удара в физиономию глухого музыканта.

Почётный караул под госпиталем прокричал трёхкратное ура. Фотограф запечатлел, как в палату героя внесли множество блюд с деликатесами морской кухни – их держали навытяжку официанты средиземноморского ресторана. Они встали полукругом у кровати Готтоффа, и его стошнило от аромата морской капусты.

Губернатор светился, как самовар. Репортёры строчили за ним в свои блокноты каждое слово. Грифели карандашей скрипели, ломались, сыпались и вновь затачивались. Его сиятельство осыпал подданных жемчугом красноречия, тщательно подобранным на одну нить доклада скромным секретарём.

Присутствующий тут же депутат следственной комиссии – бывший учитель – заметил, что воспоминание о попытке недавнего обыска в доме губернатора вызывает в его памяти стыд. Его сиятельство одарил в ответ незлобивой улыбкой.

Нарушил идиллию хирург. Готтофф мгновенно узнал демона из военного госпиталя в Корее. Они смотрели друг на друга, и если врач улыбнулся, то Чай очень даже нет.

Хирург попросил немедленно очистить помещение. Вышли все, за исключением губернатора. Доктор показал, что его власть не меньше, просто вытолкнув его сиятельство за дверь. Сделано это было очень мягко и внушительно, как будто доктору неважен предстоящий гонорар. В коридоре никто ничего не заметил, и тем не менее губернатор ещё долго наигранно улыбался и шутил, внутренне сгорая от бешенства.

Врач взял моряка за руку и сосчитал его пульс, посмотрел зрачки.

– Готовы лечь на стол?

– Нет. – Искренность в присутствии врача стала для Готтоффа нормой.

– Сейчас поправим. – Доктор вкатил ему в вену дозу морфия, и моряк закачался на набежавшей из ниоткуда волне.

6

Анастасия медленно приблизилась к реке, стесняясь своего душевного кошмара.

Клёва нет. Рыбаков нет. Вода холодная – купаться никого не затянешь. Пустынный берег – деревья разговаривают сами с собой.

Далеко по течению баба половики стирает. Но она на барышню не смотрит, так как целиком в своих мыслях о загубленной молодости, сопливых ребятишках и что там ещё у бабы может быть на уме, когда в ледяной воде руками брязгаешь.

Девушка краем глаза скользнула по водной глади.

Прудовик важно тащит на своей спине дом, который по наследству достанется водяным блохам.

Стайки рыбок снуют – в солдат на плацу играют.

Со дна к солнцу тянутся водоросли, похожие на нечесаные волосы заспанной девчонки.

Анастасия увидела отражение собственного лица и невольно вскрикнула. Крепко зажмурилась. Заставила силой себя взглянуть вновь. Из воды на неё таращилась испуганная до смерти утопленница.

Девушка крепко сжала веер в руке и спиной вперёд начала отступать. Она точно знала, что если отвернётся от реки, то водяница с её лицом вонзит свои щучины зубы ей в затылок. Будь проклят Фрейд вместе с Юнгом, чтобы она ещё раз пошла на рыбалку!

Вечером барышня сидела за столом, как будто весь день по магазинам гуляла, и выдала своё настроение, только когда официант положил перед ней огромную голову варёного судака. Она ткнула в слепой чёрный глаз рыбы вилкой и пробила суповую тарелку насквозь. Губернатор даже не вздрогнул, но чуть заметно улыбнулся и завёл свой любимый при Анастасии разговор о холерном климате Венеции.

7

Под церковью сидело, укрывшись от ураганного ветра, честное собрание – попрошайки, калеки, нефартовые воры и некрасивые проститутки. Выпивали здесь нечто мрачное, отчего обыватели запросто помирают. Городовой всю эту братию знал в лицо, но конвоировать в участок брезговал.

Между утренней и вечерней службами нищие делили по праву силы выручку и сообщали друг другу жизненно важную информацию – об ангелах, грядущем конце света, какие молитвы нынче в моде и всё в таком же духе. С недавних пор их взволновало удивительное стечение обстоятельств – как в храме колокол звонит, так из их братии кто-то непременно Богу душу отдаёт.

– За грехи Бог карает! – орала зубатая Матрёна.

– Ежели бы за грехи, так все бы уже там были. – Слепой Петя оглядел всех, мол, кто возразить посмеет.

– Не верю я в грех, – с вызовом налил себе больше, чем остальным, одноглазый Филька.

– Хвастовство одно, – чуть слышно проронил солдат с маленькой собачкой.

Филька навёл глаз на солдата, и тот, стушевавшись, принялся дрессировать свою питомицу, как будто ему до разговора и дела нет.

– Слышал, ангел по городу летает… – подмигнул собранию Петя.

– Не ангел, а русалка! – Матрёна всегда знала больше остальных. – Ты же ничего не видишь!

– Русалка не летает. Она – рыба! – Солдат снисходительно поправил единственную в обществе женщину.

Дама ткнула ветерана в плечо, и тот рухнул на спину.

– Не спорь с женщиной! – веско заявила ему Матрёна. Все согласно закивали. Действительно, чему их только генералы учат.

– Так точно, – миролюбиво закивал головой солдат, видя, что его решили обносить водкой.

– Полежи и подумай, – Матрёна выпила сама, стакан передала Фильке, показывая жестами, что отставник ещё не исправился и рано ему наливать.

– Я двадцать копеек от себя добавлял… – захныкал солдат.

Собачонка посмотрела на него с сочувствием и цапнула за палец, мстя за дрессуру. Мизинец у солдата был деревянный, и он позволил собачке погрызть его, сам дёргая животное за хвост, забавляясь про себя её раздражённым визгом.

– А я ни во что не верю, – гнул свою линию Филька.

– И в Бога не веришь? – компания испугалась за его бессмертную душу.

– Не верю, – пускал Филька чертей одним глазом.

– А в сатану веришь? – Петя на всякий случай отодвинулся подальше.

– Я сам сатана! – заревел Филька и совершил нечто страшное, никак не укладывающееся в голове его сотоварищей.

Он встал во весь свой рост, отпихнул Матрёну и тут же просто из горла выпил полведра казённой водки за несколько жадных глотков.

Бом! Колокол констатировал наступление вечера.

Бом! Бим! Бом! Бом!

– Побойся Бога, – зашептал солдат. Собачка грустно завыла.

Бом!

Филька вылил последние капли из бутыли себе на бороду и зашвырнул её далеко в канал.

– Вот же ж нехристь! – Матрёна проводила взглядом бутылку до самого дна.

Извозчик самодовольно захохотал.

В этот миг в воздухе прожужжала чёрная пчела. Филька хлопнул себя по щеке и рухнул срубленным деревом на солдата.

Когда его перевернули, оказалось, что извозчик уже не дышит. Нищие перекрестились и отступили от тела на несколько шагов. Матрёна сама себе дала слово, что уходит на богомолье по святым местам. Солдат поклялся себе к цирку пристать, если будет такая возможность. Слепой Петя никому ничего не обещал. Он выпучил карие глаза и огласил пространство истошным криком:

– Есть Бог на земле! Чтоб мне издохнуть!

И побежал в храм грехи замаливать. За ним следом понёсся солдат. За солдатом Матрёна. За Матрёной пыль заклубилась и следы занесла.

Собачка обнюхала тело Фильки, лизнула его в обветренные губы и бросилась догонять хозяина.

В этот день отец Никанор впервые промахнулся. Он целил в солдата, так как терпеть не мог, когда животных мучат.

8

Солнце печёт макушки горожан. Большая толпа под лазаретом стоит, задрав головы. Ждут доктора.

Есть слух, что моряка зарезали. Волнение в толпе. Кто говорит, мол, так и знал, иначе это и не могло закончиться. Бабушки вспоминают вслух, какой моряк был красивый. Студенты ходят группами и вступают во всякие разговоры, чтобы тут же конфликтовать и спорить. Городовой затыкает рты взглядом, но и он изредка бросает нежный взгляд в сторону больничного окна.

На столе в операционной горит стерильным светом хирургический инструмент – молоток, пила, ланцет. Хирург спит на полу, укрывшись окровавленным халатом. Семнадцать с четвертью часов операции позади. Приказано не будить доктора до завтрашнего дня. Дежурная нянька моет пол вокруг него и шипит на кошку, пришедшую из трактира на запах спирта и хлора спросить чего-нибудь поесть.

Кошка гуляет сама по себе вдоль больничного коридора. В послеоперационной палате шуршит мышонок. Уши хищницы ловят сигнал жертвы. Охотница входит внутрь – медленно переставляя лапы, но добыча быстро юркает в щель. Кошка нюхает лазейку и жалобно зовёт грызуна вернуться. Её зов остаётся без отклика. Мышонок не вчера родился, чтобы верить кошачьим слезам.

Киска прыгает на новую жертву. Готтофф отходит от наркоза, находясь между сном, реальностью, тумбочкой и белой стеной. Мурка кружит на его груди, ища место для сна. Чай синеет лицом, не приходя в сознание. Полосатая душегубка безнаказанно пускает когти в грудь больного.

Готтофф всасывает острым носом воздух в раздавленные лёгкие. Кошечка закрывает глаза от блаженства и дремлет. Чай холодеет и уверенно проваливается во тьму. Тень отделяется от стены. Шерсть на загривке кошки встаёт дыбом.

Нянька тащит ведро по кошачьему маршруту. Вода красная. Ведро тяжёлое. Женщина не в духе. Денег нет. Муж не пьёт, но и не работает. Воздушный шар клеит. Хочет мир смотреть, а на неё лет десять уже как не смотрит. Мать молится за неё, так каждый день и говорит. А что молиться? От этого дети не родятся…

Ведро раскачивается. Капли летят на пол. Придётся перемывать пол. Приезжий доктор бредит гигиеной и даже моет руки перед операцией, как если бы собирался обедать.

Грязные следы кошки ведут в палату моряка. Дежурная тихо толкает дверь. Палата заперта на ключ. В щёлку ничего не видно, но слышно, как из человека выходит дух. Нянька шарит в кармане. Рука чувствует носовой платок, несколько монеток, жестяную баночку с пилюлями… Ключа нет.

Вахта, потерявшая пациента, штрафуется главврачом на рубль. Ощутимый удар по бюджету. Нянька бдит наяву и во сне. На её смене мёртвые из гробов встают и живы – ещё день до следующей смены, но и следующая дежурная не даст помереть спокойно. Штрафной рубль сильнее смерти будет.

Тело моряка больше не содрогается. Киса недовольно ёрзает на холодеющей груди Готтоффа – ища место, где не мёрзли бы её лапки.

Тень снимает кошку с груди моряка. Солнце заглядывает в окошко. Чай розовеет. Лучи освещают барышню с кошечкой на руках. Она открывает дверь ключом, похищенным с вахты, и бросает напоследок бессознательному жениху:

– Какой вы нелепый… Котик вас как мышку задавил!

9

Вопреки ожиданиям губернатора моряк не умер. Он открыл глаза, посмотрел в потолок и сразу уснул. Через день Готтофф проснулся вновь и на этот раз долго лежал без сна – целых полчаса. Сестра милосердия склонила к нему лицо, и он тихо прошептал ей:

– Ноги болят.

Сестра обрадовалась и убежала. Чай провалился в сон без сновидений под топот её каблучков.

Когда он в очередной раз пришёл в себя, доктор находился тут же и внимательно рассматривал его ноги, как будто у него не такие или он вообще никогда чужие ноги не видел.

– Как чувствуете себя? – хирург сжал левую ногу Готтоффа ледяными пальцами. Моряк коротко взвизгнул.

– Замечательно! – сам себе ответил доктор, запахнул пациента одеялом и, мурлыча модный напев, удалился прочь. Чай, оставшись один, ущипнул себя за икру. Боль пронзила позвоночник.

– Замечательно…

Глава пятая

Королева речного дна

1

Крючья кровавые вкривь косят, наискось. Мшистый рассвет.

С ивы спускается в воду по прутику девичья грусть.

Белым…

Туман явно соткан ей в царстве теней.

Изморозь выдохом – спутником траурным, следует с ней.

Дева в течение ложится нагою. Волнами скрою. Раскрою.

Стала рука её речкой одною.

Озером стала её голова.

А что родник – то скрывает молва.

Смотрит со дна – в небеса хладна дева раскосая.

Губы в улыбке. Блестят перламутром клыки.

Страшно блестят. Будто шепчут о страсти неистово.

Рыбы разносят слова. То слова о любви.

Шторм. Судна кренятся. Ветер меняется. В Бога всем верится…

Кто помянёт, – на ночь глядя, любовь, – себя не узнает с утра.

Смолкла.

Кристаллы со дна её глаз уплывают к поверхности.

Дева одна холодна.

То – зима.

2

Так с февраля, месяц лютый был, Каток обрёл магическую силу.

Лезвия коньков высекали автографы фигуристов на льду, под восторженные возгласы девиц с мягким пушистым мехом ресниц. Как можно не влюбиться? Щёки сияют глазированными яблоками. Губы тянутся отведать. Только зубы беречь приходится. Безответная любовь сплошь случается. Намедни кошка трактирщика, шляющаяся по всему городу, была безответно облизана дворняжкой солдата. Конфуз и скандал.

После операции Готтофф стал совершенно беспомощен. Боли в заново сломанных ногах его страшно беспокоили. Спал он мало. Сны видел по большей части кошмарные. Доктор периодически наезжал из Петербурга и очень радовался его состоянию. Утверждал, что всё идёт своим чередом. Чай не имел сил с ним спорить. Он хотел как-то исподволь выяснить – знает ли хирург, что тогда случилось в корейском порту, и если знает, то утаит ли? Но врач имел цельное алебастровое лицо, и что оно выражает, не смог бы определить самый опытный физиономист.

Анастасия по настоянию отца показательно возила Готтоффа в кресле на колёсиках по городу. Несколько раз он отпускал замечания относительно погоды, один раз попросил барышню подоткнуть ему одеяло, и когда она наклонилась к нему, то он почувствовал прикосновение её локона. Температура поднялась на несколько градусов, и доктор впоследствии решил, что Чай простыл, и на некоторое время запретил прогулки. Вот тогда моряк действительно заболел. Выздоровел, как только девушка навестила его и принесла сушёной ромашки к чаю.

Анастасия приходила каждое утро после завтрака. Одевалась она строго, как сестра милосердия. Сидела на стуле с прямой спиной. Разговоры не вела. Чай не пила. На икону в углу комнаты не крестилась. С доктором она общалась исключительно по-французски при моряке, не зная, что тот понимал почти все европейские языки и несколько азиатских.

На очередной прогулке она внезапно заговорила, как бы сама с собой, но всё-таки с ним.

– Я хочу вам кое-что сказать, – начала барышня, – будьте вы прокляты, если засмеётесь!

Готтофф клятвенно побожился. Девушка нервно рассмеялась.

– Я не люблю воду.

Чай уточнил детали. Какую именно воду не любит барышня? С микробами? Или солёную? Родниковую или кипяченую? Оказалось – любую. Тогда Готтофф спросил её про пар. Ведь это тоже вода. Нет, пара она не боялась. И тумана тоже. А вот роса и дождь ей неприятны. Готтофф, задавая вопросы, прихвастнул своим образованием:

– В третьем классе мы читали с учителем за физику…

Барышня по-босяцки присвистнула, что Чай принял за комплимент.

– А твёрдую воду вы тоже не любите?

Ветер швырнул в неё алмазными снежинками. Соболья шубка на барышне побледнела мгновенно. Готтофф попросил сегодня совершить поездку на Каток.

Анастасия остановила коляску метрах в двадцати ото льда и дальше идти не собиралась. Дыхание вырывалось белым паром и летело в свинцовое небо к тусклому немытому солнцу.

– Надо бы ближе, – уверенно заметил Готтофф.

К ним заскользил мальчонка – младший внук отца Никанора. Готтофф бросил мальчишке пятак, и тот с проворностью обезьяны оказался у ног барышни с готовым к шнуровке ботиночком.

– Не извольте беспокоиться, барышня! Лёд толстый. Не проломится.

Девушка скользнула на матовый лёд. Закружилась очарованно. Шубка раздулась, и миллиарды зеркальных отражений красавицы разметались вокруг на зависть духам озёрным. Поплыла Анастасия по льду чёрным лебедем.

Обернулась к Готтоффу, замерла на миг и отблагодарила его чистой улыбкой, вскинула руки, как раненая птица крылья, и ушла в мгновение ока под лёд. Со сводящим с ума треском побежали трещины во все стороны по Катку, и одна из них остановилась только у колёс инвалидной коляски.

Чай заорал на помощь. Звук вышел простуженным хрипом. Каток был пуст. Ни души. Даже Никанорки нигде не было видно. Серая щемящая пустота одиночества, и кроме – ничего нет.

Вороны на голых деревьях рассматривали орущего инвалида и целились в него отточенными клювами.

Готтофф раскачался и перевернул коляску. Снег с размаху ударил его в лицо. Чай пополз по потрескавшемуся льду, оставляя за собой полосу крови, быстро стынущую на морозе.

Анастасия губами собирала пузырьки воздуха, собиравшиеся у поверхности. Ногти бешено царапали лёд.

«Только бы жить!» – одна мысль пульсировала в её голове.

На спине она чувствовала дикарку из детства, и та кусала её за шею, за щёки, за ноги маленькими, острыми, ледяными зубками, число которым легион.

Анастасия стащила с себя шубу, и та медленно ушла во тьму.

Сом, зарывшийся в ил на зиму, присосался к соболиному рукаву и потянул смоктать добычу в своё логово.

Готтофф на четвереньках, как верный пёс, бежал к полынье. Прямо под ним проплыла барышня. Боль в коленях оглушала его. Он сорвал шапку с головы и скинул тулуп, чтобы мороз не дал ему потерять сознание. Медленно встал и переставил ноги. Раз. Ещё раз. Покачнулся и рухнул на лёд. Пополз. И снова встал. Сделал два шага подряд, и лёд проломился под ним.

Чай плыл в абсолютной тьме с закрытыми глазами и считал удары сердца. Руки его ухватили Анастасию на двадцать восьмом счёту. Она вцепилась в него, и они оба пошли на дно, превратившись в одну целую глыбу льда.

Багор вонзился в плечо Готтоффа и рванул его прочь из воды…

Пожарные не смогли растянуть сразу тела утопленников. Пришлось использовать древко багра как рычаг, чтобы разжать объятия барышни.

Анастасию отвезли в дом губернатора на тройке лошадей, служивших в пожарной части.

А моряка до лазарета довёз сам мальчик на своих санках. Улицы были пустынны, некому было помочь. Но Никанорка бежал, как умел – быстрее ветра.

Готтофф провёл неделю в горячке, а потом сам встал и дошёл до больничной кухни воды напиться и только тогда заметил, что вновь может ходить прямо, как человек.

Анастасия была без сознания вдвое больше времени. Отец Никанор её соборовал, так как никто не верил, что она будет жить.

Губернатор изредка заглядывал к дочери. Садился на край постели и внимательно вслушивался в её бред. Волосы Анастасии разметались по подушке и более напоминали водоросли. Изредка она открывала глаза, но при этом не видела ничего, кроме глубинного дна.

Когда к дому губернатора привезли свежий дубовый гроб, барышне стало лучше и она пошла на поправку. Его сиятельство приказал оставить его на всякий случай и покрыть двумя слоями лака, для пущей сохранности.

Анастасия пришла в абсолютное сознание на шестнадцатый день после потопления. С трудом одевшись, спустилась во двор, нашла на конюшне гроб и разрубила его в щепы топором.

На небе в тот день совсем не было видно солнца, но она знала и без светила, что теперь будет жить вечно.

3

Чай Готтофф шёл по улице, жонглируя тростью и только изредка опираясь на неё. Ботинки на каучуковой подошве колоритно вминали снег. Тело обнимал новенький шерстяной костюм в клетку и ромбики, ни разу не кусанный молью, и такое же свежее пальто. На шею был повязан лиловый шарф в зелёный горошек. Голову моряка украшали чёрный цилиндр и покрасневшие от мороза уши.

Костюм ему сшил потомственный портной, известный тем, что как-то лично штопал чулки одной известной особе из императорского дома. Бельё на моряке было тоньше, чем у французских барышень, разве что без кружев и бантиков.

Побрил Чая цирюльник из-за Канавы, ради такой чести с утра наточивший бритву острее, чем тёщин язык. Волосы под цилиндром были уложены так же тщательно, как кирпичи в кремлёвской стене. Благоухал варяг сиренью на спирту.

Чай любовался святочными гирляндами на окнах домов сквозь стекло цейссовского монокля. За сотню шагов он видел, как городовой вытянулся в струнку. Не хватало только, чтобы жандарм отсалютовал ему. Городовой, уловив мысли моряка, щёлкнул каблуками на заграничный манер, выхватил из ножен саблю и ткнул ей в небо. Вышло очень мило. Готтофф помахал в ответ над головой тростью.

Босяки, семенившие за ним, как апостолы за Спасителем, пели ему хвалебные частушки и гнали от него прочь любопытных собак. Чай угощал их бубликами, а собакам крошил пирог с требухой.

Мимо пролетело несколько троек, запряжённых холёными лошадьми.

Извозчики круто развернули сани и наперебой стали звать моряка прокатиться. Один нахваливал новые колокольчики с нижегородской ярмарки, другой презентовал своих рысаков, а третий молча откинул лежавшую сзади медвежью шкуру и продемонстрировал сонную цыганку, готовую петь и танцевать по первому требованию. Готтофф, не желая никого обидеть, похвалил колокольчики, потрепал гриву пристяжного серо-пегого и поцеловал смуглую цыганку в губы…

Но ехать отказался. Приятно было пройтись пешком.

Дом губернатора встал перед Готтоффом уже в сумерках. Свечи горели во всех окнах, кроме кабинета его сиятельства.

Ноты хрустальной музыки парили в пространстве.

У ограды в большом количестве расположились кареты и сани и два автомобиля. Кучера грелись у костра, а шофёры с видом явного превосходства стояли отдельно в кожаных пальто и таких же перчатках, втайне мечтая прижаться к тёплому крупу лошади, только бы чуть-чуть оттаять.

Привратник открыл перед моряком калитку и склонился ниже, чем перед самим хозяином дома. В ответ Готтофф расцеловался с ним, чем привёл старика в самое тёплое расположение чувств, необходимое для профилактики остеохондроза.

Двери особняка распахнулись перед моряком.

Из дома пахнуло жаром блюд и ароматом духов. Чай поправил тростью цилиндр на голове и шагнул в высший свет города N с правой ноги.

4

Его сиятельство, с руками, готовыми к объятьям крейсерским ходом, прорезал собрание разряженных и напомаженных первых лиц города.

Господа навели на героического зятя лорнеты, монокли, пенсне и бинокли. Благосклонно заурчали их желудки. Дамы присели и продемонстрировали свои прелести лично для него. Варяг смотрел сквозь них, вызывая острое желание завладеть своей персоной.

Губернатор сжал его до хруста. Вспыхнуло сразу несколько магниевых фотовспышек.

– Штрафную!

Лакей подал громадную стопку водки на серебряном подносе. Чай выпил – не мигнув и не закашлявшись, по-царски отказался от канапе с чёрной икрой, впрочем, как и от второй рюмки.

И тут он увидел ЕЁ…

Снежную королеву…

И тогда закашлялся, сконфузился и расколол монокль взглядом.

5

Она стояла на витой лозой парадной лестнице.

Одна её ножка уже опустилась на ступеньку, и открылась бирюзовая туфелька на длинном тонком каблучке из горного хрусталя.

Платье было соткано из тончайших снежинок и закручивалось вокруг её тела шёлковой вьюгой.

В волосах спряталась маленькая корона, усыпанная бриллиантами и изумрудами, а лицо наполовину скрывала драгоценная венецианская маска.

Руку она держала на безобразной голове смешливого чёрта, служившего балясиной в доме губернатора.

Она смотрела прямо на него. «Странно, – думала барышня, – он выше отца». И совсем не похож на безвесёльного пьяницу, как она называла его за глаза. И не похож на морскую болячку, как она называла его, глядя ему прямо в лицо. Ей захотелось курить, чего не было с ней уже более месяца.

Анастасия невольно улыбнулась, а он покраснел так сильно, что пришлось выхватить у ближайшего лакея фужер с сельтерской водой и выпить его, давясь и пуская газы носом, за что выслушать множество шуток от будущего тестя.

Чай не придумал большего, чем отвернуться от Анастасии и сделать вид, что не видел её.

– Ангел мой, душенька! Ну обнимите же невесту! – губернатор развернул Готтоффа лёгким движением руки. Чай, потупив глаза, поклонился барышне. Она в ответ начала флиртовать с каким-то штабным офицером.

– Добрый вечер! – Готтофф коротко поклонился девушке.

Офицер холодно взглянул на него и продолжил одаривать Анастасию змеиными улыбками.

– Как ваши ноги? – Она смотрела Чаю прямо в глаза.

– Ходят. А как ваше здоровье? – Готтофф с трудом выговаривал слова.

– Благодарю.

Офицер смотрел попеременно то на Готтоффа, то на Анастасию и нервно потирал побелевший от напряжения кулак.

– Вы знаете… – продолжал он как можно развязней.

– Нет, не знаю, – Анастасия даже не взглянула на него. – Оставьте меня, пожалуйста, мне надо многое обсудить с моим…

Воцарилась пауза.

– Женихом, – сказала она прямо в лицо офицеру. Тот зашипел удивлённо и уполз молниеносно в тень, где тут же спарился с себе подобной особью из городских сплетниц.

– Хороший парень, – неискренне соврал Чай.

– Ой, оставьте! – барышня махнула нетерпеливо рукой.

– Нет, правда, – продолжал нести чушь Готтофф от робости.

– Он бы ударил вас по лицу, если бы не я, – засмеялась Анастасия.

– Не посмел бы… – моряк обиделся.

Он уже сто раз пожалел, что пришёл сегодня на бал к губернатору.

Чай решительно схватил бокал с шампанским. Барышня легко перехватила бокал из его руки и вылила содержимое в кадку с пальмой.

– Идёмте со мной.

Она взяла Готтоффа под руку и…

Лакеи по команде потушили одновременно все свечи в зале.

Воцарилась полная тьма.

Его сиятельство повернул тумблер на стене, и зал залил яркий электрический свет. Эффект был так неожидан, что главный полицмейстер, по случаю темноты набивавший карманы закусками, был пойман с поличным и громче всех смеялся губернаторской шутке.

Анастасии и Чая в зале уже не было.

6

Барышня демонстрировала моряку литографии с изображением Венеции.

– Огородов не видно, – сомневался в правильности выбора Чай.

– Какой вы, право, наивный! – Анастасия листала страницы, отыскивая заинтересовавший её ранее дом.

– Как же без хозяйства? – настаивал Готтофф.

Она нашла то, что искала. Дом был похож на огромную медузу и, огорода при нём не было.

– Ну, не знаю… – затянул Чай.

– Вам там не жить! – успокоила его барышня.

Чай отвлёкся на детские игрушки, разбросанные по комнате. Со столика на него таращился клоун с вытаращенными кровавыми глазами и спрашивал детское сердце протянутой клешнёй.

– На боцмана похож, – усмехнулся моряк.

Он взял клоуна в руки, повертел, подёргал его за конечности и оторвал одну.

– Бросьте!

– Ещё можно исправить… Он, наверное, вам дорог.

– Нет. Я совсем не помню его.

– Жалко…

– Мне здесь ничего не жалко. Я ничего не узнаю в своей комнате. Мне кажется порой, что здесь жила совсем другая девочка, а не я, так мне всё чужим видится.

Барышня открыла шкаф и высыпала целый ворох кукол, петрушек, оловянных солдатиков, плюшевых зверей и кожаных мячей.

– Это всё чужое!

Готтофф в детстве имел всего одну игрушку – деревянный чурбан, который начал вытачивать в некое подобие бобра его отец, а до этого его дед, а до него его прадед, и так несколько поколений, и никто дальше зубов не продвинулся.

– У меня был бобёр деревянный, – похвастал Чай.

Анастасия подала ему дорогую французскую копию Кота в сапогах. Шкура его была из чёрного меха крота, а сапожки из сафьяна, шпага из чистого серебра.

– Дарю!

Готтофф помотал головой.

– Не, не надо. Мой был лучше.

Девушка присела на диван. Она вспомнила, что у неё тоже был простой деревянный щелкунчик – белка. Где же она? Грызёт ли ещё орехи, или её саму загрызли крысы?

– Помогите мне найти…

– Конечно… – Чай медленно-медленно опустился на жалобно заскрипевшие колени.

– Ищите белку!

Они вдвоём перерыли весь ворох игрушек не один раз. Нежный аромат Анастасии смущал Чая. На флоте ему доводилось слышать близко только амбре из кишечника кашалота.

Белки нигде не было. Ни в целом, ни в разобранном виде.

– Простите, мне на мгновение показалось, что мы её найдём…

– Давайте ещё поищем!

– Нет, – Анастасия расстроилась. – Не было никогда её. Я всё придумала.

В дверь отрывисто постучали и тут же открыли.

На пороге стоял секретарь губернатора. Не глядя на Анастасию, он обратился к Готтоффу.

– Его сиятельство просят вас в свой кабинет.

Анастасия пошла было с Готтоффом к двери. Но секретарь заискивающе улыбнулся ей и добавил:

– Вам его сиятельство просили передать, чтобы вы гостями занялись.

Готтофф в дверях обернулся и спросил на равных у Анастасии.

– Может, я зайду ещё?

Она в ответ пожала плечами.

7

Губернатор что-то быстро писал, сидя за огромным дубовым столом. Он не взглянул на Готтоффа и на вежливое покашливание ответил монотонным скрипом пера.

– Я вас любил как сына, – холодно произнёс губернатор, не отрывая глаз от бумаг.

Секретарь протянул моряку письмо, пришедшее этим днём по почте. Готтофф взглянул на адресата и похолодел от ужаса. Через мгновение князя втоптали обратно в грязь.

– Я тоже был молод. И совершал разные… – губернатор задумался, то ли подыскивая правильное слово, то ли вспомнив молодость. – Но ни-когда! Слышите? Никогда! Не врал так подло и бесстыдно, как вы!

Письмо было из Чемульпо от хозяйки дома Пионов. Она требовала деньги с моряка за сожжённый бордель и благословляла его на свадьбу, могущую снабдить его достаточными средствами для погашения долга.

Доктор ничего не сказал губернатору о прошлом Чая, но написал корейской госпоже о его будущем.

– Покиньте немедленно город. Надеюсь больше никогда о вас не услышать.

Готтофф уставился на носки своих туфель.

– Можно попрощаться с Анастасией?

Тысяча осколков стекла разлетелась по комнате. На стене чуть левее головы Готтоффа расползалось чернильное пятно.

– Вон!!!

Чай Готтофф кивнул и вышел прочь из кабинета. Когда его шаги смолкли окончательно, Криволап тихонько зааплодировал губернатору.

8

Моряк брёл, не поднимая ног. В снегу оставалась глубокая петлистая колея. Пальто на его груди было распахнуто, но ветер не мог охладить полыхающее сердце.

За спиной послышался цокот копыт и свист кнута. Чай не обернулся и искренне возжелал, чтобы лошади затоптали его насмерть.

Карета обогнула его и остановилась. Из неё выпрыгнули два охотника с отмороженными лицами и, подхватив Готтоффа под локти, – бросили его в экипаж. Трость осталась лежать в снегу.

В тени кареты сидел секретарь его сиятельства Криволап и беззвучно шевелил губами. Он то ли молился, то ли проклинал.

Кучер взмахнул бичом, и карета полетела, почти не касаясь полозьями снега. Охотники вскочили на ступени по обеим сторонам кареты и намертво зафиксировали своими телами двери.

За каретой некоторое время гнались бродячие собаки, учуявшие щедрого моряка, но им было не угнаться за дьяволом, вселившимся в губернаторских лошадей. и они, отстав, взвыли в унисон с чёрными мыслями Готтоффа.

9

Поседевший от снега погост. Месяц в облаке прячет свой лик.

Тихий хруст. Сапоги – восемь пар ищут путь сквозь могилы и прут напролом.

На холме стоит храм нелюдим. С высоты колокольни, уж месяц без сна, на процессию смотрит в прицел поп – отец Никанор.

Его внук крепко спит. Вымыл мальчик алтарь и устал. Каждый день свечи тают, и капает воск – кто-то должен его оттирать. Больше некому, только ему.

Спит малец – видит сон, будто люди Христа тянут прочь от врагов, он же сам лезет в бой. Только нет у него ни секиры, ни пушки, ни даже ножа, только слово, и то не понять – очень чуждый акцент, не по-русски, и всё. Хочет мальчик кричать: «Убегай! Что тебе до людей?!». Но не слышит Иисус, знай, идёт всё вперёд. Суицид, так сказать. Мальчик бледен, потеет и стонет во сне.

Городская стена. Дальше – ночь, темнота, метров сто пустыря, а за ним лишь река. Красота! Просто рай для чертят.

– Подпишите вот здесь, что претензии нет. Его сиятельство-свет, денег дали на билет.

«Я, урождённый русский, православного вероисповедания Готтофф Чай, будучи завербован японской агентурой, решился на подрыв плотины. Дабы невинными жертвами и разрушением заслужить похвалу японского микадо».

И моряк не читая, подписал – Готтофф Чай…

10

Как только Готтофф поставил точку, на его шею сзади набросили верёвку, а в бок ударили ножом. Лезвие попало Чаю в ребро и согнулось пополам.

Он рухнул на колени. Горло разрывалось тошнотой и холодом. В глазах потухла вселенная. Скулы покрылись подкожным инеем.

Один охотник исступлённо бил его ногами по голове, целясь носком сапога в висок.

Второй душил моряка медленно и искусно. Кровь закапала на белый снег – верёвка порезала кожу на шее. Криволап припорошил пятна и тут же отошёл в сторону, в тень.

Первый охотник оскользнулся, упал и расхохотался. Смех разнёсся над могилами. Дремавшие вороны вспорхнули и недовольно каркнули известные им одним ругательства. Душитель суеверно перекрестился и на миг ослабил удавку. Чай захрипел сквозь снег, облепивший лицо.

– Снимите с него одежду, – приказал Криволап.

Готтоффа быстро раздели донага. Хохочущий охотник аккуратно сложил всю одежду, проверил инициалы на белье и упаковал вещи в непромокаемый мешок.

– Мне тело целым не нужно, – отдал последнее распоряжение Криволап и пошёл прочь с кладбища, на ходу заметая свои следы еловой веткой. Прежде чем покинуть некрополь, он заглянул к склепу покойной жены губернатора и оставил на пороге корзинку с пирожными эклер.

Охотники постелили на снег плотную парусину и переложили на неё Готтоффа. Достали разделочные ножи…

– Не беспокойтесь, ваша светлость, – забурчал Хохотун. – Не замараетесь.

11

Свежий могильный холм всколыхнулся. Крест затрещал, заваливаясь набок.

Душитель нервно огляделся, выставив перед собой нож.

Хохотун крепко сжал ногу Готтоффа и весь обратился в слух.

С могилы медленно сползал снег. Заледеневшие почерневшие цветы рассыпались с тихим звоном.

– Матерь Божья – святая заступница! – заверещал Хохотун и взмыл в воздух.

Луна ярко осветила оживший холм. Из него на свет тянулись жирные упитанные червеобразные пальцы.

В три прыжка Хохотун был у кладбищенской стены и крепко вжался в неё спиной. Деревья вцепились в него ветвями, и он брызнул каплю мочи в исподнее.

Душитель напротив – подкрался к могиле и с размаху резанул ножом по загробным пальцам. Он занёс секач ещё раз и обмер, увидев, что к нему – шатаясь и опираясь на крест, как на костыль, – идёт побирушка Николка в грязном саване, которого он лично неделю назад проводил в последний путь на этом самом кладбище.

– Николка! – взвизгнул Душитель.

Побирушка уставился в него невидящими глазами, вытянул чёрную руку и глухо прошептал:

– Дай хлеба!

Душитель швырнул свой нож в восставшего мертвеца. Рука охотника состарилась до срока, и мышцы одрябли, поражённые страхом. Нож вонзился в землю в аршине от его собственных сапог.

– Дай хлеба! – хныкал Николка и тянулся к Душителю. Тот отступил на шаг назад, и его ухватила за штанину рука без двух пальцев, прорывающая себе путь из промёрзлой земли…

Хохотун перемахнул через забор и упал за оградой на сваленные в кучу венки. Ему померещилось, что его уже хоронят заживо, и он обделался повторно, да так неудачно, если, конечно, это можно сделать удачно – не снимая штанов, что дурной дух встревожил лошадей, и они испуганно заржали и сорвали с места карету с дремлющим внутри Криволапом.

Секретарь высунул голову из кареты. Лошади неслись, не разбирая пути.

Переднее колесо налетело на камень и затрещало. Экипаж закрутило вокруг своей оси. Чёрный жеребец испуганно заржал и укусил правого пристяжного.

Криволапа швырнуло в распахнувшуюся дверь, и он упал на дорогу, прежде чем карета завалилась набок.

12

Отец Никанор следил в оптический прицел, как из свежих могил выползают изорванные мертвецы – Николка, бабка Параска, сопливый Столяр, Анафема и кучер Филька.

Священник спустился с колокольни в свою келью. Достал с полки готический фолиант и, разбирая немецкие слова, утвердился в своих подозрениях, что яд чёрной пчелы вводит жертву в летаргический сон, из которого человека может вывести резкий перепад температуры, что теперь наблюдалось на ртутном столбце, ползущем живо вверх. Природа в очередной раз показала, кто в России хозяин.

13

Готтофф полз по снегу, марая его своей кровью. Смерть шагала с ним рядом и клацала его зубами.

На востоке заалел рассвет, не обещающий никому жизни. Воздух быстро нагревался.

Хохотун, обезумев от ужаса, потерял всякие ориентиры. Каждый раз, когда его ноги проваливались, – он считал, что это навсегда, и пальцы-черви не отпустят его, не содрав с него кожу себе на перчатки.

Криволап, прихрамывая, ковылял, избегая прямых лучей светила.

У ворот кладбища он увидел сидящего в забытье Душителя. Тот бредил и не реагировал на пощёчины, шантаж и наличные деньги. Секретарь оставил его больным и бедным, сходить с ума в одиночестве. Больше всего его занимал Готтофф, чей труп должен был сыграть важную роль в грядущем теракте неопровержимым доказательством вины.

В разгар банкета, аккурат перед подачей десерта, губернатор постучал вилочкой по фужеру и объявил о свадьбе своей дочери и варяга. Гости сделали вид, будто бы первый раз слышат об этом. Посыпались поздравления. По залу пустили корзину для пожертвований. Искали счастливого молодого. Больше всех переживал губернатор. Он даже достал из кармана платок и промокнул лоб от беспокойства. Решено было, что Готтофф ещё недостаточно здоров и по-английски покинул общество. Слуги внесли мороженое с фисташками и подали кофе. Разговоры велись о политике, террористах и ценах на пшеницу и лён в будущем году.

Криволап взобрался на колокольню церкви, обогнав солнце за горизонтом, и споткнулся о пневматическую винтовку с оптическим прицелом, что намекало на её способность бить далее обычных десяти метров.

Чай, шатаясь, спустился к реке. Рукой он разбил лёд и стал смывать кровь с лица, читая по памяти бабушкин заговор:

– На море, на океане, на острове, на Буяне, лежит бел-горюч камень Алатырь. На том камне, Алатыре, сидит красная девица, швея-мастерица, держит иглу булатную, вдевает нитку шёлковую, руда жёлтую, зашивает раны кровавые. Заговаривая я раба Божьего Чая от порезу. Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань.

Секретарь поймал моряка в прицел и спустил курок.

Чай ойкнул и рухнул срубленным деревом. Вода обхватила Готтоффа и медленно потащила под лёд. Его губы в розовой пене шептали:

– На море, на океане…

Криволап обследовал весь берег реки, но тело моряка не обнаружил. Он прошёл несколько раз вдоль и поперёк, пока солнце не рухнуло обратно за горизонт. Жаль было потерянного до спектакля варяга, но в городе оставалось ещё много других кукол, нити к которым он всегда держал намотанными на пальцы.

Глава шестая

Да омоют воды души моей

1

Трактир. Из самоваров пьют чай и водку. Балалаечник тихонько наигрывает на расстроенном инструменте мелодии своего детства, дозволенные цензурой. Хозяин-трактирщик за прилавком протирает стаканы тёмно-бурым рушником. Людей в зале немного. Пьют тихо. Не слышно ни споров, ни веселья.

Мужик пришёл из деревни пешком за двадцать вёрст – лошадь торговать. Цыгане продали ему крашеного козла со спиленными рогами, и теперь они, как два брата несчастных родителей, сидят у одного стола и делят тарелку квашеной капусты.

Цыгане неподалёку оккупировали бильярдный стол и подсчитывают на нём мелочь, периодически они поглядывают в сторону скупо обедающего под портретом государя городового.

– Какой, однако, мерзавец – господин губернатор! – нарушает тишину трактирщик.

Большая новость! Посетители улыбаются, каждый имея что добавить к объявленной новости.

Городовой скучнеет. Он не приглашён на свадьбу и громко жуёт, глуша вокруг себя любые посторонние звуки. Снимает фуражку, кладёт её на стол, и весь его вид становится сугубо штатским. Жгучая обида травит ему душу.

Это он первый встретил героя «Варяга».

Это он следил, чтобы депутаты дальше постоялого двора не показывались и следствие саботировали.

Купцы и торгаши платят губернатору, подарки делают на именины и государственные праздники… Кто им напоминает? Кто окна бьёт забывчивым господам? Он один. Другой бы шпану нанял для хулиганских действий, а он экономит бюджетные средства.

Губернатор давно обходит его. Вот вчера был приём с объявлением помолвки. Весь город съехался к губернаторскому дому. Погода лютая. Публика дерзкая. Полицейский следил за маневрами саней и экипажей, а всей благодарности от начальства – один фужер прокисшего шампанского, и за бакенбард, как мальчишку, потрепали.

– Шампанского! – заревел служивый, отбросив ложку с опостылевшими щами.

Цыган рассыпал в испуге мелочь. Монеты золотыми цыплятами разбежались в разные стороны и спрятались в лузы.

Половой побежал через зал, извиваясь всем телом. Мягкий перезвон бокалов сопровождал движение бутылки.

Трактирщик отметил в толстом гроссбухе и продолжил вещать в народ:

– Казнокрад и пьяница наш губернатор. Я вам верно говорю. Вы все меня знаете. Я врать не буду.

Городовой выбил пробку и из горла высушил бутылку в несколько глотков, крепко высморкался и потребовал ещё.

– Дорог в городе нет. У меня вчера свинья ногу сломала, перебегая улицу. Гипс обошёлся в три рубля. А если бы все четыре ноги поломала? Это какой убыток? – пальцы свиновода заиграли на костяшках счётов. – Пятнадцать рублей!

Крестьянин с козлом зажмурился, мечтая о трёх рублях.

Бурлаки заволновались по углам и забурчали насуплено:

– Вот он плотину строит. Это зачем? Чтобы царю пыль в глаза пустить! Я вам говорю! Это – фикция!

– Шампанского!!! – Полицейский встал во весь рост и упёрся затылком в потолок. – Шампанского, человек!!!

Взмыленный официант пронёсся мимо группы воров и убийц, заглянувших в трактир на огонёк и теперь сомневающихся в правильности своего выбора.

– В городе мусор с позапрошлого года лежит. Я не говорю, что это плохо. Это пахнет. Весна. Затем лето будет. Я вам говорю. Будет вонь.

Крестьянин толкнул козлиную морду прочь от миски. Козёл обиделся, пригрозил пеньками рогов, затряс бородой и пожевал зубами нестиранную скатерть.

– Бандитов сколько. Страшно на улицу выйти! – Трактирщик примирительно огляделся. – Прошу прощения! Я вам говорю.

Уголовная публика милостиво кивнула в ответ.

– И опять же – плотина. За наши деньги. Я вам говорю. Вы посчитайте, как я считаю. Ему благодарность будет…

– Не будет! – Городовой грохнул пустую бутылку об стол, и тот с перепуга сложился на полу в поленницу.

– Как же не будет? – удивился трактирщик, – Куда же он денется?

– А мы ему в морду! – пискнул дирижёрский голос из тёмного угла.

Полицейский оглянулся и никого не увидел.

– Шампанского!!! – ненасытно взревел он. Половой подбежал, но на подносе вместо бутылки шампанского стоял графин с водкой и маленький-маленький бутерброд с маслом.

– Что же? – городовой взял двумя пальцами бутерброд и осмотрел его со всех сторон. – Не хочу. Не буду.

Бутерброд ушёл козлу под одобрительное блеяние. Крестьянин в край расстроился, видя, что явится домой и без коня, и похоже, козёл тоже в полицию уйдёт. Что же? Там лучше. Там кормят. Опять же уважение к форме будет иметь.

– Не хочу… – протянул служивый и медленно, аккуратно наполнил рюмку водкой. – Не хочу, чтобы командовали тут всякие!

Полицейский покачивался и смотрел только внутрь себя. Трактирщик вышел из-за стойки.

– А что сделать можно? – огляделся он. – Ничего. Я вам говорю. Вот и свадьба в его доме будет. За чей счёт? Вы посмотрите.

Городовой грохнул кулаком по стене – образовалось новое окно с видом на набережную, натянул на уши фуражку до треска, затянул ремень покрепче и сдавленным голосом постановил:

– Наведу порядок!

2

Сегодня с утра в храме было полно народу. Негде свечу поставить. Виной тому не то утренний холод, не то глубокая вера.

Деревянный пол скрипел и прогибался под каблуками, коленями, лбами…

Мальчик-служка весело пробежал через зал, подбрасывая и вращая в руках корзину для пожертвований. Грошик долу не упал.

В церковном киоске бойко торговали платками, календарями на будущий год с изображением овец и Богородицы с младенцем.

Купил мужик свечу за копейку. Сказал душевное «благодарю», но в ответ не услышал даже вздоха. Мужик постоял, позевал, перекрестил лоб – ушёл лошадь торговать, с твёрдой верой, что теперь ему Бог должен.

Поп прошёл с кадилом сквозь ряды прихожан. Обмахал всех, кто преклонил голову, а кто стоял и смотрел на него невозмутимо – того обкурил со всех сторон, так что чертям тошно стало.

В храме кипит мирская жизнь. Голоса звучат явственно, никто и не думает шептать. Темы разговоров обыденные – политика, погода, конец света. Святые с икон приглядываются к людям – душу рассмотреть не в силах живописными очами.

– Грешна я, батюшка!

Отец Никанор помог Анастасии встать.

– Нет такого греха, чтобы не простили. Не простят люди – простит Бог.

Анастасия с сомнением взглянула в раскосые глаза духовника. Ей стало очень неудобно, что стояла на коленях перед мужчиной, пусть даже и духовного сана. Она покачала головой.

– Вы бы убили человека?

Священник не ответил. Он молча перекрестил её и протянул два пальца для поцелуя. Анастасия посмотрела за плечо попа и вздрогнула.

Никанор-младший и Николка-побирушка вели к храму под руки воскресшего извозчика. Филька нёс замотанные в носовой платок отрубленные пальцы и плакался на свою жизнь клятую.

– Клятым нигде места нету! – прокомментировала зубатая Матрёна явление вестников светопреставления.

3

Слобода. Мещанские домики-гномики. Крыши, продавленные лапками голубей. Заборы, поддерживаемые лежащими под ними хозяевами. Дорога поворачивает вспять, давая понять, что сюда хода нет. Для тех, кто не понял сразу, посреди тракта лежит валун, об который немало людей споткнулось да мало поднялось.

Барышня безошибочно находит нужную ей трущобу.

Спускается по чёрной лестнице в полуподвал. Пахнет бедностью и долгами, ещё капустой и клопами. С площадки второго этажа выглядывает всклокоченная голова и льёт на ступени помои, а вместе с ними и купающегося в них ребёнка. Мальчонка закричал и побежал нагишом на улицу по лужам прыгать.

Нужная дверь обита драной клеёнкой. Робкий стук. Долгая невыносимая тишина. Она стучит кулаком. Слышны шаркающие шаги и кашель. Дверь слегка приоткрывается. За ней поблёскивают стёкла битых очков. Больной голос грубо интересуется, кого надо. Барышня представляется. Ей открывают с нерешительным скрипом.

На пороге чахоточный старец лет семидесяти или тридцати, когда-то на нём пахали, а теперь он служит вешалкой собственным вещам. Из-за его спины выглядывают мышиные глазки супруги. Она скачет, чтобы разглядеть барышню. Половицы скрипят и готовы рассыпаться под её условной тяжестью.

Анастасия знает их квартиру от своей детской подруги. Она рассказывает это всё. И даже больше. Она признаёт, что последняя видела её. Десять лет уж прошло… Она просит прощения.

Хозяин гнёт перед барышней спину, а за ним и его жена. Они смотрят в пол и уверяют, что у них никогда не было детей. Она проверяет их адрес. Уточняет фамилию. Да, всё верно. Они живут здесь, сколько помнят себя. Но у них никогда, запомните это, барышня! Никогда не было детей! Зато их кошка задавила соседского цыплёнка, и сегодня у них на обед бульон. Они готовы накормить барышню, если, конечно, она голодна…

Анастасия просит прощение и уходит. Они долго смотрят ей вслед и любуются ею. За закрытой дверью обнимают друг друга. Целуются впервые за множество лет. И он говорит ей в самое ухо, что это лучшее, что могло случиться с ними и с ней. Жена соглашается. И в этот вечер за праздничным бульоном они счастливее всех королей и плутов – без дополнительных слов, под понятные им одним улыбки.

4

Улетают к свету последние воздуха пузыри. Глаза закрывают листья подводной травы.

От тоски.…

Нет желания плыть. Нет желания жить. Хорошо спать в течении реки.

Моряки знают толк, как зарыться в пески,

будто якорь на дне встать и стоять

– чуть качаясь,

кривляясь в рассеянном свете луны.

Рыбаки!

Ваши братья на дне ждут, когда вы придёте одни.

На пиры.

На застолье, где пища одна лишь вода.

Да и та – холодна,

и горька,

и слезами полна.

Умерли.

Всё.

Больше нет никого…

Готтофф в мире один.

В голове тихий звон.

Руки, ноги, спина и живот – ничего больше нет. Не живёт.

– Вот везёт! – веселится моряк.

Чувствует, что душа его – та же вода, и смешавшись с рекой, с океаном морей, – он сильней, чем когда-либо, стал.

Хочет – буря на море погубит весь флот.

Хочет – брызнет слезой, и в пустыне цветок расцветёт.

Хочет…

Всё, что захочет, – всё во власти его.

Только нет ничего.

Снится, верно, и всё.

Погружаясь во тьму.

Опускаясь на дно.

Он становится просто – никто и ничто.

Дева вкуса солёной воды улыбается томно и щерит клыки.

Кружит возле несчастного.

Чешуя – лепестки.

Тянет парня на дно. Для неё свет везде. Ей, бессмертной, тепло.

Сом огромный, как сам батискаф.

Пузо белое, в шрамах.

И жемчуг в усах.

Служит деве он.

Проклят навек.

Возит мёртвых с сего – на тот свет.

Обнимает девица рукой моряка.

И целует в уста.

И щекочет бока.

Он смеётся от боли, от страсти…

Она

– закипает вода

– уж давно как хотела познать жениха.

Сом несёт их двоих. Глубина дорога.

Корабли на боку видят сны и дома.

Барки, лодки, фрегаты…

Вот крейсер с дырой.

За подводной горой обрели здесь покой

– все флотилии, что бороздили моря и считали, что им поклонится земля.

Всё покоится здесь,

покрываясь навек,

будто патиной,

– илом,

исчадием рек.

За русалкой приданое – золото, мех.

Серебро и шитьё.

Пушки, флаги, литьё.

Древесина, рабы…

Всё истлело…

Смотри!

Одеяло песка поднимает русалка обломком весла.

Всё отдаст моряку. За один поцелуй!

И потом – рот мальками набьёт.

И зашьёт.

Нить сплетёт – ламинария сойдёт.

Пусть безмолвно моряк служит ей, как и сом.

А за то будет рад

и несчётно наград

– обретёт он, как только умрёт…

Выдох только один в лёгких есть моряка.

Скажет: «Да!»

Навсегда он русалке жених и слуга.

Скажет: «Нет»…

Будет рыбам обед.

Отречётся и дева тогда…

Пусть года протекут – он в проклятии дрейфа. Покоя не знать никогда!

Обглодают, и всё… Больше нет моряка.

Ну, решай.

Не спеши.

Впереди есть века.

Грудь у девы мягка. Огромны глаза. В глубине этих глаз живёт бирюза.

Как девица мила, и стройна, и хвостом бередит по дну

– черепа.

Сладко шепчет на ухо – постыдны слова.…

Черепа.

Кости.

Зубы…

Белым-бело.

Будто здесь, под водою, снег намело.

Он согласно кивает.

Жить – так царём.

Проклят будет.

Так что же? Все мы с грехом.

Дева вмиг оплетает его.

Вот и всё.

Выдыхает последний он воздух в неё.

Человеческой силой,

духом твёрдой земли

наполняется дева.

Всплывают венки

– всех невест,

что молились и ждали мужей,

но состарились раньше своих матерей.

Лёд расколот.

Веселье и треск.

От реки пар поднялся до самых небес

и, смутив там Всевышнего,

– брызнул дождём.

Гром!

Гроза!

Знайте, смертные, нынче, что свадьба морского царя

– моряка и утопленницы.

То весна!

5

Первый улов рыбаков-артельщиков весной 1905 года был утопленник и полведра пескарей.

Мужики рассмотрели труп с ног до головы и не признали в нём местного.

Положили мертвеца на телегу и повезли в церковь. Дьяка на месте не оказалось. У того разболелся зуб, и он уехал в губернский город к фельдшеру терпеть хирургию. Ожидали священнослужителя никак не раньше, чем через два-три дня.

В селе гостил у своего помещика-дядюшки студент медицинской академии. Из любопытства и чтобы произвести впечатление на местных барышень, молодой человек осмотрел выловленное тело и, к всеобщему ужасу, объявил отсутствие каких-либо признаков разложения.

Утопленника срочно перенесли в избу старосты, уложили на печь, предварительно растерев водкой и укутав в пуховой платок.

Студенту пришло время возвращаться в кампус. Он уговорил дядюшку отправить вместе с ним выловленное тело для научных опытов.

Возражений не было – утопленника беспокоили дети, а старухи по углам шептались, что от мертвеца жди беды и дождливого лета. Некоторое сомнение имел дьяк, втайне мечтавший использовать выловленного несчастного нетленными мощами святого праведника.

В университете труп стал проявлять признаки беспокойства после опытов с применением гальванических ванн и электрического тока. Он вскочил с прозекторского стола в анатомическом театре и попытался сбежать. Профессор рухнул в беспамятстве. Студенты разочаровались в науке и уверовали в Бога. Утопленник страшно сердился и пообещал якорь в глотку всему научному собранию, если ему немедленно не вернут одежду.

В тот же день в его палату прибыла делегация моряков с крейсера «Варяг».

Какое-то время все сидели молча – курили, глядя в никуда, откуда только вчера вернулся Готтофф.

Тишину нарушил боцман:

– Так ты будешь жениться, или мы зря на подарок скидывались?

6

В походе волной смыло корабельного пса портовой породы.

Готтофф привязал к телу канат и сиганул за борт. Его понесло под винты. Канат обрезало. Он выплыл чудом. Спас пёс.

Собака ухватила Чая за тельняшку и так держала, пока моряки не спустили шлюпку на воду и не подобрали утопающих.

Старпом приговорил обоих к неделе дежурства на камбузе.

Готтофф сдружился с собакой, и каждый раз, когда старший помощник капитана исполнял романс в кают-компании, пёс по команде товарища подвывал дурным голосом.

Капитан попросил своего заместителя впредь не музицировать, а потом и вовсе перевёл на другое судно.

Корабельный поп наложил на Готтоффа епитимью – тысячу раз «Отче наш» прочесть и изобразить живописно библейский сюжет или святое семейство.

Чай в церкви нечасто бывал – иконопись, по рассказам сослуживцев, познавал. Сколько людей – столько мнений, в одном все сходились, что краше Богородицы – девушки никто не встречал.

Лик девы Марии зачаровал моряка, и он задался амбициозным планом воссоздать его на первой корабельной иконе.

Экипаж пережил катарсис благодаря искусству Готтоффа и модели выбранной на роль Божьей матери – мадемуазель Джинет, прекрасной негритянки с белой кожей, владелице лучшей таверны для моряков в Новом Орлеане.

Произведение искусства Готтоффа было отмечено поркой шомполами по приказу старпома.

Поп хотел предать Чая анафеме, чтобы тот безапелляционно сгорел в аду, но капитан защитил художника – оставив взамен икону себе. Правда, он попросил Чая дорисовать младенца на руках Богородицы, для этого он снял с груди медальон, в котором хранил два дагерротипа – мадемуазель Джинет и их общего сына, рождение которого мать выдавала за чудо – не имея возможности законно выйти замуж за любимого мужчину.

Воспоминание о первых двух подвигах опечалили Чая, а вот третий эпизод умиротворил его с самим собой, и он был очень благодарен боцману за то, что тот пересказал его шёпотом, выставив вахту у дверей палаты, на случай, если кто из полицейских чинов вздумает подслушивать.

На Николу-угодника Готтофф пронёс на борт крейсера в медицинской грелке пять литров рисовой водки.

В тот день прибыл с проверкой сам генерал-лейтенант, комендант Порт Артура Анатолий Михайлович Стессель – страстный любитель больших экзекуций по маленьким провинностям. Он остановил моряка наугад, что-то захотев сказать поучительное по случаю праздника, и во время своей речи похлопал деревянным стеком с серебряным набалдашником по лицу вытянувшегося во фронт Чая.

Готтофф с разбитым лицом дошёл до кубрика, передал водку боевым товарищам. После прошёл в камбуз и выволок чан с помоями на палубу к артиллерийскому орудию, заряженному холостым снарядом для праздничного салюта.

Генерал-лейтенант Стессель пережил в присутствии офицеров и личного состава два сильнейших унижения в своей жизни, помимо сдачи Порт-Артура. Говорят, даже адмирал Того – командующий японским флотом – сочувствовал втайне ему…

Первый удар Стессель получил взрывной волной рыбьих голов под аккомпанемент государственного гимна, залпов орудий и хохота моряков. Второй удар – когда, учуявшая запах рыбы, на него спикировала боевая эскадрилья голодных чаек. Стек с серебряным набалдашником не очень помог в сражении с птицами, и комендант потерял, как говорят японцы, своё лицо.

Готтоффа от виселицы спас японский флот, вышедший полным составом из нейтральных вод и испугавший коменданта почти так же, как чайки.

Братишки погутарили и порешили, что с таким послужным списком Готтоффу не зазорно будет венчаться с губернаторской дочкой. Чай весь внутренне сжался, опасаясь дурной шутки от моряков. Но они смотрели на него печально, завидовать никто не думал.

7

Храм свежо побелили от ступеней до купола. Постелили персидские ковры и теперь смотрели, чтобы по ним не ходили. Хотелось произвести на государя благоприятное впечатление.

Никанорка побежал за кубками для молодожёнов в ризницу и застал здесь своего деда за бинтованием живота. Мальчик попятился назад на носочках – на спине священника шевелились гигантские карпы и драконы.

Отец Никанор увидел тень мальчика на стене слишком поздно и, не оборачиваясь, приказал внуку помочь с облачением.

Никанорка вошёл, стараясь не глядеть на деда, достал из шкафа рясу и робко спросил:

– А почему мы никогда не молимся за победу нашего оружия?

– Убивать – грешно. – Отец Никанор расправил подризник когтистыми пальцами на своём закрученном сухожилиями дубовом теле.

– Даже врагов? – мальчик повязал деду пояс.

– Врагов прощать надо.

– Даже японцев? – набросил Никанорка фелонь.

– За них молиться нужно, – вынырнул из ризы готовый ответ внуку.

– А когда мы за русских будем молиться?

Священник обернулся к внуку и склонил голову. Никанорка надел на его шею крест.

– А разве можно рисовать такое на теле? Грех!

– Грех… – вздохнул поп.

– Боязно! – затрясся мальчик.

– Не бойся, крольчонка. – Дедушка мягко обнял мальчика и вытащил за его спиной из своей седой бороды длинную тонкую серебряную иглу.

– Дедушка? – позвал Никанорка, сам зарывшись носом в подмышку, пахнущую потом и ладаном.

– Что?

Кончик иглы мягко вошёл в основание черепа мальчика. Никанорка с трудом сдержал зевок.

– Спать хочется…

– Спи. Время есть.

Кот, спящий в кресле, открыл один глаз и проследил, как игла всё глубже и дальше проникает в череп ребёнка. Зевнул, не находя в этом ничего необычного.

– Дедушка… – глаза Никанорки закрылись, и он мягко опустился на пол, поддерживаемый священником.

– Спи…

– А почему… глаза раскосые… И у меня… Глаза… – мальчик крепко уснул.

Отец Никанор положил внука на лежанку лицом вниз и аккуратно извлёк иглу из его затылка. Пальцем поп отодвинул волосы мальчика. След от укола ещё виднелся. Он надавил большим пальцем на образовавшуюся шишечку на затылке и растёр её, а заодно и брови, уши, лимфатические узлы на шее…

Мальчик медленно просыпался.

– И долго ты спать намерен? Храм не метен, пол не мыт!

Отец Никанор стряхнул его на пол. Никанорка приземлился на носочки достойным учеником кота, потянулся всем позвоночником и улыбкой безгрешного чёртика смягчил дедушку.

– Сон видел. Царю расскажу!

– Спаси и сохрани, – внутренне напрягся дедушка. Игла непостижимым уму образом вернулась в его пальцы.

Мальчик умывался. Набрав пригоршню ледяной воды, он замер…

– Что наш город потоп!

– Божья воля, – перекрестился священник. Игла исчезла в его бороде до следующего раза. За текущий месяц поп пользовался ей уже четырнадцать раз.

Никанорка на лету подхватил метлу и, забежав на стену метра на три в высоту, кувырком скрылся в притвор.

Паникадило полно новых свечей. Пол блестит. Где господа ступать будут – ковры постелены.

Кот трётся о ноги. Божественная атмосфера и полная гармония.

Никанорка решил, что дедушка опять провёл его – сам всё сделал, пока он спал.

Мальчик влетел на колокольню. Голуби спорхнули с перил в свободное падение на головы полицейским. Один пернатый остался биться в руке Никанорки, пойманный про запас – волчку с котиком до каши.

Под ногами сгрудился город, с неба мнящийся оком. Никанорка что-то вспомнил, но страница с воспоминанием была засалена, закопчена и закапана воском, как старинный Псалтырь; от усилия прочесть болела голова, свербело в затылке.

Он дёрнул за веревку и раскачал колокол.

Бом-м-м-м-м!

Галки слетели с креста и полетели над погостом, и дальше над городом – крича и созывая горожан на венчание губернаторской наследницы и безродного моряка.

Бом-м-м-м-м-м-м-м-м-м…

8

Поезд российского государя состоял из паровоза и четырёх вагонов немецкого качества. Вместе с ним инкогнито планировал прибыть в город N и его кузен – император Германской империи.

Императоры находились в особом бронированном вагоне, окружённые со всех сторон мягкой мебелью без острых углов, и проводили время за игрой в карты. Друг друга они именовали по-родственному – Ники и Вилли.

Ники – российский самодержец – был одет в мундир офицера, а Вилли – властелин Германии – в костюм зажиточного лавочника. Оба много пили чай и какао, курили папиросы и смеялись над политическими убийствами и народными волнениями. Смех был нервным и солидарным. Никто, как эти двое мужчин, не знал, что такое быть на вечном прицеле недовольных народных масс.

– Если возможно, я бы садил на германский трон кота, – заявил Вилли.

– Почему не собаку? – всерьёз принял Ники.

– Собака плохо. Собака лает. Кусает. Никакой разницы с Бисмарком.

– И всё же?

– Кошек все любят. В витрине магазина висит портрет кота. Розовый бант на шее. Магазин имеет хорошие продажи колбасы, масла, дамских лифчиков. Половина клиентов магазина будут террористы. Они любят. Что? Бомбы кидать и кошек гладить.

– Я тоже люблю кошек. У меня есть кот – Васька.

– Посади его на трон России, и у тебя не будет революций.

– Да… – Николай II вспомнил, с каким милым сердцу урчанием котик вбегает в царские покои мимо ног гренадёров. Усатые телохранители тают, когда Васька трётся об их сапоги, пропитанные вражеской кровью.

– Церковь будет против, – рассудил, обдумав предложение, русский царь.

– К чёрту церковь! – махнул рукой немец.

– Да ну, тебя к чёрту! – поперхнулся чаем государь. – Скажешь такое к ночи. Вы, лютеране, – безбожники сплошные.

– Откуда знаешь?

– Мне жена сказала, – бойко ответил самодержец и добавил: – Что я по ней не вижу? Ходит на службу, только чтобы Богу нервы выматывать. Детей жалко. Давно бы развёлся.

– Как? – поднял бровь кайзер.

– Как-как! – распалялся царь. – По-русски. В монастырь бы сослал. На Соловки. Или шарфом задушил…

– Ники… – во рту Вилли блеснул золотом зуб. – Я не знал, что так плохо.

– Да… просто какой-то! – Ники выплеснул чай на ковёр. Налил в стакан водки и, не предлагая кузену, выпил одним глотком. Не закусил. Закашлялся.

Кайзер протянул родственнику свой стакан с шоколадным напитком. Николай II покрутил головой – отказываясь. Новый приступ кашля согнул его пополам.

В салон вбежал личный казак государя и наотмашь хлопнул его ладонью по спине. Император России покраснел, но ему явно стало легче. Телохранитель ещё два раза хлопнул царя, но уже значительно слабее.

– Отставить! – выдохнул государь. – Свободен.

– Рад стараться! – оглушительно отсалютовал казак и убежал прочь, гремя шпорами.

Ники сел возле Вилли и обнял его за плечи левой рукой, второй рукой он массировал грудную мышцу.

– Одна радость – дети. Только чтобы не болели, – русский император улыбнулся. – И Васька.

Германский коллега решил сменить тему.

– По моему чертежу строили бейшлот? Это – фантастика. Править страной может кухарка. Чертёж рисовать – трудно… – заалел германец ложной скромностью.

Ники чмокнул кузена в мохнатые баки.

– Завидую я тебе. По-доброму.

– А я тебе – нет.

Оба загрустили и вернулись к картам.

Вилли проиграл Ники Польшу и теперь поставил на карту африканские колонии, надеясь отыграться.

Паровоз свистел во тьме ночи и нёс братьев по бескрайним просторам. Было в этом что-то великое, масштабное, историческое, на что было откровенно наплевать мечтающей выспаться охране императоров. Они жались в тамбуре друг против друга, ожидая провокаций, но если бы внимательно присмотрелись к своим и чужим рукам, то увидели бы, что всё это руки простого рабочего люда – слесарей и пахарей, просто поставленных в стеснённые обстоятельства на голодно урчащий желудок.

9

Готтофф не хотел жениться. Страха не выказывал – одно упрямство.

– Я ей жизнь испорчу! – противился Готтофф.

– Так-то оно так, – соглашались братишки.

– Ты – сопли не распускай. Мы тебя знаем. Не проведёшь, – забурчал паровой машиной боцман. – Ты думай, что ты можешь ей дать.

Моряки оглядели всё имущество Чая – казённая простынь и такая же пижама.

– Я в широком смысле, – вздохнул боцман.

– Ну если в широком! – Готтофф протянул так, как будто давно знал ответ и только ждал, когда его спросят.

– Ну и? – боцман взглянул на часы. Варягов сегодня ещё ждал ужин в благотворительном собрании агрессивно настроенных феминисток.

Чай вскочил с постели и сразу ухватился за спинку кровати, качнувшись под 60 градусов.

– Штаны одолжите.

Боцман покачал головой, выскользнул из палаты и через несколько минут вернулся обратно, держа в руках брюки, пиджак и сорочку одного с Чаем размера. За спиной командира одно мгновение было видно обнажённого профессора, мучавшего труп Готтоффа электричеством.

Чай очень скоро стал похож если не на жениха, то на приличного студента.

– Дом на меня губернатор оформил в Венеции, – признался Готтофф. – Барышне сгодится. Без меня ей ключи не дадут. Очень отец её в строгости держит, вроде как неродной.

– Что земли там? Много? – заинтересовались моряки.

– Нет. Сплошная сырость. Вода, и только.

– Рыбалка, значит, будет. Как-нибудь прокормится, – постановил боцман. – Действуй. Барышня надеется, поди.

10

Анастасия проснулась, когда ещё было темно на улице. Только слышно, как дворник двор метёт, да за окном воркует чёрный ворон с перепуганной насмерть синичкой.

Заря встаёт.

Ночь тает медленно и всё ещё грозит сном, сотканным из кошмарных видений.

Капли росы блестят на оконном стекле и собираются в ехидно смеющуюся русалочью рожицу.

Лёгкий ветерок бесстыдно отодвигает занавеску и заглядывает в девичью спальню. Перелистывает страницы в недочитанной книге. Звенит колокольчиком. Холодно целует девушку в висок и тут же ныряет к ней под одеяло.

Робкий стук в дверь.

На пороге кормилица с заплаканными глазами. Женщина в образе. Не имея собственных детей – она страдает за свою воспитанницу. Впечатление, что барышня не замуж выходит, а на фронт едет, причём безоружная.

Анастасия не помнит вкуса её молока. Не помнит нежности её глаз, тепла её рук. Она видит женщину с распухшими ногами, красными глазами и руками, покрытыми шрамами от расчёсов. Не хочется её ни обнимать, ни говорить с ней. От кормилицы пахнет кухней, где всю ночь ощипывали кур. В носу щиплет в её присутствие.

Женщина вздыхает и охает. В руках её поднос с чашкой бульона.

Суп дрожит и булькает. Первым глотком расплавленного золота жира Анастасия обжигает нёбо. Ночь уходит окончательно. Новый день начинается с боли.

Кормилица льёт воду в таз и приглашает барышню умыться.

Вода отражает ночной кошмар – лицо бедной девочки, заточённой в решётку собственного безумия. Девушка отталкивает кувшин прочь – он разбивается на тысячу осколков и, каждый из них глядит в сторону Анастасии острым концом.

Небо затягивается свинцовым занавесом. Глухо урчит первый в этом году гром. Шквал ветра проверяет оконную раму на прочность.

Ворон скачет по подоконнику и бьёт клювом в стекло – просясь в дом на постой.

С далёкой колокольни долетает звон колокола.

Венчальный звон кормилица принимает за похоронный набат.

– Горе-то какое! – воет не к месту старуха. – Для того ли я тебя растила!

– Подай платье и пропади пропадом! – Анастасия решительно распахивает окно. – Я выйду замуж, даже если сегодня мир перевернётся!

Ворон не решается войти внутрь – люто сверкают очи девушки.

11

Город просыпался под аккомпанемент битого стекла.

Люди выглядывали из окон и от увиденного маскарада спешили закрыться накрепко ставнями.

Разношерстная толпа с платками на лицах крушила всё на своём пути – скручивали фонарные столбы и выковыривали брусчатку из мостовой. Но самое жуткое – это было предводительство колонны погромщиков городовым.

Мрачные мысли приходили горожанам на ум, что наступила всеобщая мобилизация, или эвакуация, или японская кавалерия входит в город, и всё это с разрешения городских властей.

Полицейский рыскал взглядом по сторонам, отыскивая приметы деятельности губернатора и находя их – жёстко вытравливал, приговаривая в усы:

– Наведём порядок. Для того и поставлены.

Два дня он травил душу алкоголем и обидами. За этот срок зарос чёрной щетиной по самые глаза и оброс знакомыми, ненавидящими его за глаза.

Сброд вандалов замыкали дети и собаки. Они больше всех шумели, подбрасывали мусор над головой, качались в грязи и неподдельно радовались.

Сторож бейшлота дал два предупредительных свистка и дёру с охраняемого объекта. Вслед ему понеслись мотивирующие к быстрому бегу булыжники.

Толпа, как вода, запрудила гидросооружение и стала подтачивать силой своей природы каждый доступный механизм.

Бандиты покрепче перевернули лебёдку в реку. Вооружённые топорами босяки стали рубить деревянные перила. Самые отчаянные прыгнули в воду и, доплыв до замков, – принялись их крушить голыми руками.

Никто не обратил внимания, как легко бейшлот превращался в груду обломков. Каменные быки, держащие остов, оказались исполненными из крупнопористого ракушечника и крошились при одном взгляде на них. Древесина замков была сплошь источена червём и рассыпалась в труху от лёгких прикосновений. Подъёмные блоки только нарисованы на холстинах и пришпилены к общей конструкции.

Магниевая вспышка из прибрежных кустов фиксировала каждый шаг погромщиков. На пластинах неопровержимым доказательством запечатлелся факт бытия и крах бейшлота.

Городовой керосином поливал гидросооружение.

Вспыхнуло пламя.

Толпа заревела восторгом. Отступать некуда.

Взрыв!

Бейшлот взбрыкнул под ногами. Люди полетели в ледяную воду с удивлёнными лицами, не успев ни испугаться, ни помолиться. Оставшиеся в сухих погромщики бегом спасались на высокий берег. За пятки их лизало пламя, плавя дёготь на сапогах.

Полыхающий бейшлот остудила вода, и она же снесла прочь по течению его останки, а сама, глотая пламя на земле, пошла вверх по склону на людей. Когда отступать уже было некуда, разве только на небо, – наводнение прекратилось. Погромщики скакали на обрыве и грозили Водяному расправой.

И тут раздались сразу два взрыва в разных частях города. Со стороны севера – Западной и Восточной плотины – поднялся чёрный столб дыма.

Вода продолжила наступление на берег с новой, стократ усиленной мощью. Пресные слёзы Девичьего источника рёвом смыли всё на своём пути – и землю, и небо. Люди карабкались друг на друга, по головам убегая от воды, но берег становился с каждым мгновением всё ниже, и арьергард неуклонно валился в бурлящие мутные волны водоворота городской истории.

12

Вода, прорвавшись сквозь блок-посты плотин, в мгновение ока затопила нижние слободские улицы и повела наступление на ремесленные районы.

Уличные канавы возомнили себя гордыми горными реками и запросто сбивали с ног взрослых мужчин.

Как будто этого было мало – небо затянуло тучами, зарядил мелкий дождь, с каждой минутой набиравший сил. Теперь вода прибывала со всех четырёх сторон.

Торговая улица экстренно эвакуировалась. Купцы предлагали извозчикам до сотни рублей за вывоз товара из города. Биндюжники безбожно набивали цену, но уже через четверть часа подступившая вода снесла их телеги, и на вес золота стали считать лодки.

Крысы, кошки и собаки забыли о вековой вражде и выбирались на суходол единой группой – вплавь и на хозяйской мебели. Предводительствовала дрессированная дворняга солдата. С высоко поднятым хвостом она плыла посередине улицы и лаем созывала домашних питомцев к эвакуации. Замыкал караван Бисмарк, не желавший плыть рядом с беспородными.

Довольны текущими обстоятельствами только утки, плавающие над крестьянскими огородами и щипающие неведомый им ранее деликатес – речную капусту и придонный горох.

13

Собор выстроен на самом высоком холме, сюда очень скоро стали прибывать беженцы.

О свадьбе губернаторской дочери многие забыли в грянувшем бедствии и теперь дивились белой невесте, встречающей их на паперти.

Люди крестились и собирались у её ног, как у святой защитницы-покровительницы. Женщины протягивали к ней плачущих детей. А мужики со Слободки, потерявшие то немногое, что было у них, в её присутствии смирялись духом, снимали шапки долой и не смели сквернословить.

Святого дедушку за рукав дёрнул внук:

– Деда, это Пришествие?

Отец Никанор покачал головой:

– Дурь человеческая!

Внук прыснул смехом, но тут же посерьёзнел:

– Деда, а можно я у тебя кое-что спрошу, только ты не сердись и иглами меня не коли.

Священник сделал вид, что не расслышал всё.

– Деда, – начал Никанорка, – я знаю, что ты шпион. Но никому не скажу. Только спаси нас. Попроси тётю Канон, пусть она Богородице поможет.

Поп положил руку на плечо мальчика. Его большой палец легонько надавил ребёнку на яремную вену.

– Что ты, Никанорушка?

По щеке внука медленно проложила борозду слеза.

– Я твоего голубя сцапал.

Священник вздрогнул. Внук его поспешил успокоить.

– Живой он, деда. Я ему крылышко перебинтовал.

– И что? – голос священника дрогнул, и в нём заслышался гортанный акцент.

– Выздоровел!

Поп улыбнулся.

– Ну и слава богу!

Отец Никанор отпустил внука. Нет, он никогда не сделал бы ему больно. Даже если бы и убил. Мальчонка видел письмо, исписанное мелкими значками, в которых никто не узнает ни букв, ни символов, – нет такого криптографа в секретной службе, чтобы разобрать внутренний код клана Кога.

– Не выдумывай. Грех это! – остерёг он Никанорку, – Бесовское ты что-то видел.

– Нет, – внук взглянул на деда горящими ведовским огнём глазищами, – это код. И он значит, сколько в городе солдат да офицеров. И в каких чинах они. И что за оружие имеют. И много ещё другого.

Священник испытывал два острых чувства одновременно. Чувство долга – холодное, мрачное. И тёплое, светлое чувство гордости ренегата за ум и проницательность внука.

– А они тебя в гимназию не хотели посылать. – Отец Никанор погрозил кулаком своим детям – родителям Никанорки, считающим мальчика не способным к жизни.

14

Никаких идей. Сквозняк в черепной коробке.

Скрип колеса. Цокот копыт. Унылое бормотание извозчика.

В небе парит коршун, высматривая лёгкую добычу.

Тень бежит и не может угнаться за телегой по дороге.

Глаза полуприкрыты. Болезнь ещё держит в цепких лапках и клюёт сердце. Долг тянет вперёд. Подвиги ждут. Живот сводит от волнения. Пирожки с ливером поедаются один за другим и делают только более несчастным. Глоток воды. И ещё. Хочется чего-то покрепче, но ум протестует. Храбрости, конечно, прибавится, а вот ума ни на толику.

Готтофф периодически спрыгивает и шествует рядом с телегой – разминая ноги.

Вдоль дороги в колее талая вода. С каждым шагом он видит, что воды прибывает, и версты через полторы – она уже заливает дорогу, превращая её в непроходимую грязь.

– Вон оно! – тычет мужик кнутом в горизонт.

Готтофф щурится – ничего не видит.

– Туча-то какая, мать! – у извозчика зрение, как у коршуна. – Светопреставление, однако.

На горизонте огромная чёрно-бурая туча опустилась на город. Скрылись в её теле купола и маковки церквей, крыши особняков и голубятен. Жёлто-красные сполохи разорвали небо в клочья.

– Дальше не поеду. – Мужик развернул телегу и покатил прочь.

Готтофф зашагал прямой дорогой в ад. Колени не гнутся. Позвоночник прям как палка. Руки машут вразнобой.

Грянул гром, а с ним долетел и городской набат.

Чай остановился на миг, только для того, чтобы затянуть шнурки на ботинках крепче, и распрямившись, зашагал вперёд всё быстрее и быстрее и скоро уже перешёл на бег. А чтобы не потерять дыхание, он запел по кругу две строки из песни, что слышал когда-то в детстве, но так тихо, что не расслышали ни ветер, ни коршун в небе.

15

Губернатор пакует вещи. Берёт только самое необходимое – наличные деньги. Замки дорожных сундуков с трудом защёлкиваются.

Криволап застаёт его светлость в полной готовности, в какой обычно ждут землетрясение – сидя верхом на чемодане.

– Как дела? – как бы между прочим интересуется губернатор.

– Спасибо, – кланяется секретарь, – для меня была большая честь служить вашей светлости.

– Ой, оставьте! – прибедняется светлость.

Криволап склоняется ещё ниже в почтении. Кажется, что он готов простоять так вечность, но на самом деле его мозг отсчитывает секунды и суммирует их в минуты. Вода прибывает, и через тринадцать минут из особняка сможет выйти только подводная лодка или утка – всех остальных смоет волна.

– Какой день! – губернатор говорит это так, как будто это новость. – Свадьба!

– Мои поздравления вашей светлости. – Секретарь будто бы первый раз это слышит. – Где же её светлость?

– А, там! – машет губернатор рукой в неопределённом направлении. Он уже насиделся на дорожку, встаёт и, вскинув чемодан на плечо, спускается по лестнице к выходу. Криволап спешит за ним.

– Послать за её светлостью?

– Зачем?

Секретарь так долго думает над ответом, что губернатор успевает погрузить чемодан в автомобиль на переднее сидение, а сам устраивается за баранкой, потягивается со скрипом в кожаном кресле.

– Но ваша дочь… – выдаёт запоздалый ответ секретарь.

– Чья? – губернатор одаривает Криволапа первой за его карьеру улыбкой.

Секретарь бледнеет. Он хватается невольно за борт авто, чтобы не рухнуть. Хронометр в его голове останавливается.

– Позвольте… – шепчут его губы.

Губернатор заводит авто.

– Это ваша дочь, сударь. Всегда была и будет, – авто медленно трогается с места, и его сиятельство говорит, постепенно повышая голос: – Ваша и моей супруги! Если бы вы не были таким исполнительным, то я бы приказал похоронить вас с ней рядом в один день и в одном гробу! Запишите это. А лучше запомните!

Авто набирает ход и, тарахтя и раскачиваясь, убегает прочь по улице, медленно превращающейся в реку.

Уровень воды значительно увеличивается, когда в неё капают первые слёзы Криволапа.

16

Из-под венца русалки мил жених ушёл.

К другой пошёл.

Другая – краше, и богаче, и жива.

И в церкви ждёт,

неблагодарный смертный к ней спешит туда.

Даром дева водяная целовала моряка.

Его земля всё одно к себе тянет.

Зло на дне озера буянит.

Клянётся дева, что не будет гостей на свадьбе моряка.

Клянётся, что не даст он в церкви клятву – набьёт ему в рот песка.

Клянётся, что потопит весь милый ему свет,

что и не сыщет он – ни отчий дом, ни тестя хлеб.

Клянётся, что утопит всех, кто знает имя моряка.

Клянётся страшной клятвой.

Бурлит вода!

Клянётся, и слова её пугают стаи рыб.

Скелеты зарываются в песок.

Один лишь миг, и Водяная мать, услышав дочки рёв, – встаёт из глубины…

Колышется покров.

Вода – мать всем и вся,

обиды не тая

– за слёзы дочери своей смывает города.

Нет места, где укрыться можно от её очей.

Она всегда, везде

– в стакане,

и в реке…

В бассейне,

и в глазах,

в бутылке,

в озере,

в колодце

и в пруду,

в тарелке,

в миске,

в шайке – я везде её найду.

И даже если кажется, что где-то место есть, где власти её нет, – перечитай от первой строчки до последней точки – везде её найдёшь. Поймёшь.

Она внутри нас всех.

И если солнце нас сожжёт.

Земля взорвётся и умрёт.

То лишь вода одна уйдёт искать в других планетах берега,

где разольётся вновь на долгие века.

И кошки об этом знают лучше президента русского физико-химического общества господина Менделеева.

Оттого они как заворожённые могут часами следить за струйкой воды из крана.

Именно поэтому они так безумно боятся купаться, зная, что это не просто погружение в жидкость, а переход из мира живых в вечное царство бессмертных.

Вода – душа.

Вода – есть жизнь.

Вода на радость нам дана.

Но за русалочьи мольбы погибелью будет она.

Последняя глава

Мать моя, вода

1

Рыбы проникали вслед за речной водой в комнаты нижних этажей и теперь плавали среди затонувшей чугунной мебели, печей – любовались картинами и литографиями земной жизни. Обои отслаивались от стен и медленно сползали на дно комнат, обнажая чёрные доски. Рыбки хватали беззубыми ртами древесных жучков. Караси и лещи лакомились новым для них яством – домашними рыжими тараканами.

Огромный сом замер перед портретом государя, и теперь они пучили друг на друга свои глаза. Масляные краски на портрете расплылись, и сом был готов поклясться, что в золочёной раме портрет его столетней бабушки.

Раки спустились задом в затопленный трактир – «Козье болото», о котором им рассказывали их папы и мамы, как о чистилище, куда попадают любопытные и зелёные. Членистоногие вращали своими телескопами по окружности, но ничего жуткого не находили. Зато они с удовольствием полакомились салом и пирожками с горохом, слипшимися в один огромный ком.

Ползая по затушенной печи, раки наткнулись на ещё совсем свежих родственников, освободили их из кастрюли и радостно братались, соприкасаясь усиками и пуча глазики.

Пальма в кадушке и герань в горшке качались в подводном течении в новом для себя образе водорослей. Плотва пробовала листья пальмы на вкус, но находила, что тараканы куда вкуснее и сочнее. Зато герань им понравилась, и они обглодали её с жадностью пираний.

Краб прокрался боком по клавишам пианино. Инструмент выдал вместо нот пузыри для увеселения подводной публики. Музыка вод зачаровала омытые стены трактира и сквозь распахнутые потоками окна вместе с битым стеклом понеслась дальше вдоль фарватера улицы.

Пыль и грязь, осколки и обломки кружили в водовороте встретившихся на перекрёстке Соборной площади рек.

Реки ворвались в здание Губернского банка и разметали казначейские билеты в кассе, облигации и деловые бумаги на полках. Гроши с копейками рыбьей чешуёй кружились в крахе финансовой системы. Бронзовые львы, стоявшие на страже капиталов последние сто лет, лениво зевали, взирая на ограбление. Звонок сигнализации звенел и пугал мелких рыбёшек. Но вскоре в банк вплыл сиятельный сом, обнаруживший своё сходство с императором, а его сопровождали верные эмиссары – электрические угри. Они присосались к проводам с переменным током, как корсары к туземным красавицам. Обесточенный звонок умолк. Губернский банк погрузился в темноту и тишину непросушенного банкротства.

Театральная тумба у входа в банк медленно оторвалась от дна, вращаясь вокруг собственной оси и облезая афишами несбывшихся премьер. Когда она всплыла на поверхность, её крышу оккупировали чайки и голуби. Между птицами завязалась словесная перепалка за право собственности. В войне за тумбу победили вороны, прогнавшие и первых и вторых пернатых скандалистов с видом истинных театралов, единственно достойных наблюдать величественное зрелище наводнения с самых лучших мест.

Город исчезал под водой быстро и навек. Менее чем за полчаса реки, объединившись в единый фронт с городскими каналами, захватили Торговую и Садовую улицы, поднялись до Купеческого квартала – смыли его новомодные оцинкованные крыши и продолжили наступление на усадьбу губернатора.

«Черепаху» его сиятельства омыло волнами к полудню. Первыми пали винные погреба. Бочки с выдержанным вином скатились со своих насестов и были разбиты волнами о гранитные стены. Вода окрасилась в рубиновый цвет. Рыбы захмелели, глотая разбавленный алкоголь, и стали плавать кверху пузом.

Река прошла по коридорам – смывая ковры с полов и картины со стен, поднялась по лестнице и через дымоход на второй этаж, чердак и крышу – свернула флюгер с розой ветров долой, и – город окончательно исчез под водой.

В комнате барышни раки и крабы растащили по углам куколок, а течение закружило юлу на потеху плотве.

И с каждым оборотом волчка река намывала на кварталы города толщу песка, ниже спускались к воде облака —

русалка смеялась и плакала,

зла.

Платья примерила,

ленты развеяла,

туфельки-лодочки…

Ноженьки босые всё истоптали, в неистовстве бросивши.

Быть королевой! Была бы жива…

2

Плеск волн коснулся рельсов, остудив колёса поезда его императорского величества, пронёсшегося мимо и не признавшего во тьме бури города N.

Царь лично сверился с планом, но, как ни убеждали его координаты и компас, – он видел из окна вагона только бескрайнее расстилающееся у железнодорожной насыпи море, которое картографы не успели нанести на карту. Кайзер предложил продолжить путь на малой скорости и высматривать город казакам в бинокль.

Императоры вернулись к картам. Игра шла вяло. Оба чувствовали, что движутся в неправильном направлении, но не могли сознаться в этом ни себе, ни тем более своим людям.

3

Скрыт стал град.

Сам не рад.

Во стократ зелёно – голубой диамант.

Бьёт набат.

Славит город нов наряд.

Помирать…

Двери плачем не сдержать…

Вода-мать в двери ломится.

Грешный люд Богу молится.

Лик обмоется.

Мир накроется.

4

Анастасия спиной вперёд отступала в глубь храма. Люди расступались, давая ей дорогу, а она ослепла и оглохла от силы разлитых рек.

У алтаря она почувствовала, что Она не посмеет. И в этот момент из купели вынырнула русалка, схватила барышню за косу и выдернула вслед за собой в бездонный свет серебряной чаши водосвятной.

5

Дождь прекратился. Из-за туч испуганно выглянуло солнце и отразилось в линзе Водяного разлива, способного затушить небесное светило своей массой.

Московский тракт, выложенный булыжником с верстовыми столбами по обочинам, спускался прямиком в озеро.

Моряк, как ни пытался, не мог разглядеть, есть ли что на другом берегу или только марево уходящей бури чертит ему маршрут вспышками электрического огня.

Он вернулся назад, решив, что забыл вовремя свернуть на обходную тропу слева или справа.

След от телеги ещё виднелся дымящимся лошадиным навозом.

Дорога была одна, и вела она на дно.

Чай пошёл на восток вокруг озера, проламываясь сквозь кустарник и бурелом, и наткнулся на свисающую с дерева шлюпку. Невдалеке торчало воткнутое копьём весло. Он потянул за него и вытянул вместе с ним из песка руку утопленника.

6

Полицейский выблевал ведро воды пополам с шампанским вином просто под ноги Готтоффа.

– Никогда больше пить не буду-у-у… – протянул городовой утробным голосом. Его вновь душевно вырвало.

Чай подал полицейскому платок. Тот отмахнулся презрительно и сплюнул малька на землю. Рыбка была жива и извивалась всем телом, пытаясь добраться до воды. Городовой взял её за хвост двумя пальцами и зашвырнул далеко в озеро.

– Крест батя мой в 89-м году отливал… – прошептал городовой.

Готтофф приложил ладонь козырьком к глазам и долго ничего не видел.

Посреди разлива возвышался золотой крест. Он горел огненным факелом и манил к себе, как свеча мотыльков.

– Помянем, моряк, души грешные! – городовой качался и молился нараспев.

Готтофф сдёрнул с ветвей ивы ял, и он рухнул вниз, так что Чай едва успел отскочить в сторону.

– Оставь, – махнул рукой городовой.

Моряк вцепился двумя руками за буртик и потащил шлюпку по песку, оставляя за собой прорытую килем канаву, которую немедля заполняла вода.

– Оставь, я тебе говорю, – полицейский вытер слёзы.

Пот застилал Готтоффу глаза. Лодка зацепилась килем за вывороченный корень и забуксовала на месте.

– Утонешь! – городовой озлился на упёртого моряка и нашёл в себе силы, чтобы встать.

– Помоги, – кликнул полицейского Чай.

Служака упёрся грудью в корму и, славя мать, Родину и батюшку-царя, затолкал шлюпку вместе с корнем в воду.

Готтофф подобрал полицейскую портупею и планшет и наскоро смастерил из них перо руля и сорлинь. Из полицейской шашки получился удобный румпель. Городовой смотрел на дело с грустью.

– Свечу поставлю за тебя. Не видишь, что ли, что всё кончено. Потопли все…

– Будем здоровы! – Готтофф оттолкнулся от берега веслом. Оно тут же хрустнуло и сломалось пополам. Набежавшая волна вышвырнула ял обратно на берег. Городовой огласил пространство криком возмущённой чайки. Килем ему раздавило ступню.

Моряк срастил сломанное весло и обмотал ремнём. Полицейский обиженно массировал ногу.

– У меня, наверное, тоже перелом.

– Слышите?

Готтофф упал на грудь и приложил ухо к песку. Городовой плюхнулся рядом. Муравей, бегущий по своим делам, замер на мгновение у уха Чая, прислушиваясь к общему интересу всем телом.

– Звонит, – возбуждённо зашептал полицейский. – Мать моя женщина! Звонит!

– Тише! – цыкнул на него Готтофф. Он и сам отлично слышал.

Сквозь толщу песка доносился глухой, едва уловимый колокольный звон.

Готтофф и городовой с трудом преодолели прибрежные волны и поплыли навстречу распятию. Моряк грёб обломком весла, а полицейский просто ладонями.

Малёк леща любовался ими из воды и думал, что если вырастет таким же упёртым, то непременно станет карпом, штурмующим водопады.

7

Мужчины гребли изо всех сил. Сиплое дыхание полицейского перекрывалось периодическим кашлем моряка. Лодку беспрестанно разворачивало вправо. Городовой, будучи сухопутным по профессии, отказывался ритмично загребать. Берег находился всё так же близко, а крест был всё так же недостижим.

Планшет быстро размок в воде и с должностью пера руля не справлялся. Чай раздражённо отвязал его и выбросил далеко прочь, а сам взамен подобрал в воде дрейфующую балалайку.

– Стой! – Полицейский перемахнул через борт и поплыл по-собачьи спасать свою собственность. Его лицо чуть-чуть возвышалось над водой, и он глотал её, как умирающий от жажды.

– Чёрт с ним… – неуверенно протянул Чай и тут же прыгнул вслед за товарищем в воду.

Городовой тонул быстрее планшета. Готтофф ухватил его за шею и вытянул на поверхность, за что получил резкий удар в зубы.

– Планшет спасай! – орал городовой.

Готтофф отпустил утопающего самостоятельно бороться за жизнь и нырнул за планшетом. Чайки кружили над ним в надежде, что он плохой пловец.

Моряк в три гребка оказался на поверхности с добычей в руках. Лодку отнесло уже далеко в сторону. Из воды, как неугомонный поплавок, выныривала и снова ныряла голова полицейского:

– Спа…си! Хри…ста! Ра…! – не закончил полицейский фразу, наполненную религиозным ужасом.

Чай зажал в зубах планшет и поспешил к городовому, тот не стал дожидаться, пока его будут спасать, и сам вцепился двумя руками в Готтоффа, увлекая последнего вслед за собой на дно. Пришла очередь моряка врезать полицейскому по зубам…

Спустя целую вечность они лежали вдвоём на дне дрейфующей шлюпки и пускали изо рта кровавые пузыри. Городовой прижимал к груди планшет и выдавал по слову в минуту:

– Бумаги там. Про грехи все. Водяного. Не выпутается! Я его. В Сибирь. Заморожу!

Он открыл планшет. Изнутри вылилась вода, выпрыгнул старый знакомый малёк. Шлёпнулся на банку кисель бумаг чернильного цвета.

Чай занял своё место на банке у уключины с веслом.

– Раньше думать надо было, – буркнул он себе под нос, так, чтобы полицейский не услышал и не обиделся.

– Раньше меня совесть заедала, бывало! – вскипел полицейский. – Раньше я собирался!

– А теперь смелым стали? – Готтоффу неудобно было грести одному, пока служитель закона горячился над раскисшим компроматом.

– Я, может, на крейсере не горел, но пуль и ножей с десяток своим задом поймал! А?! Видел?! – Городовой показал Чаю свой заслуженный зад ветерана.

– Будет вам… – Готтофф не желал смотреть, не желал ссориться.

Солнце пекло голову.

Чайки гнусно орали.

Обшивка дала течь, и вода постоянно прибывала, угрожая товарищам отобрать их ял с концами.

Шлюпка с трудом шла, раздвигая форштевнем плавающие по поверхности разлива стулья, телеги, кровати, садовые оградки, перины, книги, картины, брёвна, вёдра, дранку и все те обломки жизни, к которой они так отчаянно стремились.

А затем и человеческие тела…

Много тел.

Мужских и женских.

8

Тонет в купели грешная девочка.

Тянут за волосы, требуя платы,

– пальцы иссиня-зелёные,

хладные,

скользкие,

цепкие,

крепкие.

Девочке страшно на помощь позвать.

Вдруг кто услышит?

Увидит вторую,

ту,

что скрежещет зубами во тьме.

Ту, на кого наступая ногою, —

– в воде

чувствуешь

и внутренне млеешь.

Пусть говорят, что там нет никого —

– чудится всё.

Встретились сёстры спустя десять лет страха.

Время смывать с себя краски и ложь.

Девочка Настя глядит на русалку.

Взгляд у утопленницы острый как нож.

Бедная девочка Настя… Имя родное не вспомнить никак…

Тянет русалка на дно,

где опухшие

– вечность уж спят,

а проснувшись

– грозят.

Вспомнить бы имя.

Минуты…

Мгновения…

Сотни и тысячи жаждут отмстить.

Что им одна?

Им надо немыслимо —

Душ,

Утопить.

Загубить.

Залюбить.

Жарко!

Вода – кипяток.

Серебрится дно. Искрится.

Трупы вздуваются. Всплыли бы, если б могли.

Тина желтеет и варится в извести.

В слизи цветы. Загнили одни.

Серой запахло.

Рыбы на берег ушли далеко…

Проклято лето пришло!

9

Давным-давно…

Она видела барышню каждый солнечный день.

Анастасия плавала одна.

Очень грустная девочка. Очень богатая девочка.

На берегу барышню поджидала корзинка с пирожными, конфетами, мармеладом и шербетом. А она даже и не глядела на десерт, и он неизменно становился достоянием пчёл, муравьёв, воробьёв или дерзких слуг, если она разрешала им присутствовать при своём купании, чего почти никогда не случалось.

Однажды она набралась смелости и кротко подошла к барышне, чтобы тут же склониться перед ней.

Анастасия была очень вздорной, злой, привыкла кричать даже, если просто благодарила.

Она представилась ей верной слугой, если будет так позволено.

Барышня разрешила ей присутствовать при своём купании, только вот в воду не пускала её. Брезговала.

Она улыбалась в ответ на каждую снисходительную колкость.

Она мило показывала барышне свои перламутровые зубки и готова была получать по ним веером с размаху, если это забавляло Анастасию.

Она с радостью принимала от неё любые подачки. Даже старое бельё приняла, которое барышня вручила ей, с её слов, от жалости.

Такая вот дружба.

Так вот, приняла бельё и аккуратно заштопала.

Барышня взяла её по случаю к себе домой.

Такой роскоши она не видела даже на книжных иллюстрациях.

Отец Анастасии безразличен к дочери, одаривает её не глядя, как другие подкармливают любимую гончую собаку костями со своего стола.

Матери нет. Вместо неё горшочек с пеплом на каминной полке. Анастасия в шутку ставит в урну цветы и признаётся, что там уже давно вместо праха молотый бразильский кофе.

Она была в её детской комнате.

Анастасия нашла для неё подходящую игрушку – плюшевую белку с одним глазом и заржавевшим механизмом нижней челюсти. Когда-то белка лузгала орешки, а теперь, лёжа под кроватью, пугает случайно забредших мышей.

Живых животных в доме нет. Их здесь никто не любит – ни хозяева, ни слуги. Тараканы вынуждены ходить на цыпочках, чтобы не раздражать жильцов своим присутствием.

Она смотрит на всё это, прижимая к себе ущербную белку, и хочет поменяться жизнями с барышней навсегда.

Анастасия приглашает её за стол. Сама накрывает тарелки с дичью, сырами, маслинами, грибами, сёмгой и камбалой, крабами и омарами, мороженым и пирожными…

Она ничего подобного не ела. Знакома только с квашеной капустой. Здесь её не едят. Здесь ей не пахнет.

В комнате барышни даже после сытного обеда пахнет французским парфюмом. Даже от чучела медведя пахнет духами.

А сама её светлость тонко смердит. Просто нонсенс какой-то.

Она почти ничего не ела в тот день. Не отрывала глаз от Анастасии. Ловила каждое её слово. Впитывала каждый её жест. До потери собственного самосознания.

Дома она забралась на чердак, опуталась в паутину и бредила светской жизнью. При лунном свете ходила Анастасией, её манерами и речью восторгала пауков.

Когда её позвали стирать принесённые дворником скатерти из трактира, она не спустилась вниз. Отец умолял, мать кричала, но она уже не узнавала их. Она ответила им по-французски, что они не знакомы. Родители не поняли ни слова и позвали бы доктора, будь у них деньги.

Прошёл лихорадочный август – месяц.

Дружба барышни и нищенки подходила к концу.

Анастасию ждало путешествие в привилегированный пансион для девочек, а после – замужество с богатым наследником старинного рода и жизнь где-то в Европе, с ежегодным доходом в тридцать тысяч золотом от одного только приданого.

А она должна была ехать в промышленный центр на краю Сибири. На хлопчатобумажной фабрике ей ссучить голыми руками шерстяную нить по шестнадцать часов в сутки. Если, конечно, отец уговорит управляющего взять её на оклад в три рубля в месяц, за что она из благодарности будет в свободное время кухаркой и прачкой в хозяйском доме.

В тот день было очень солнечно. Вода бриллиантовая. Анастасия плавала на боку и придумывала ей смешные, оскорбительные прозвища. Хохот барышни обжигал жарче полуденного солнца, до красных пятен на лице.

Она посмела войти в воду. Анастасия брезгливо заверещала и вцепилась ей в лицо ногтями, гоня прочь.

Они ушли под воду вдвоём. Их так долго не было на поверхности, что круги на воде разошлись до берегов – оттолкнулись от гранитных стен, вновь сошлись в исходной точке и исчезли. И ещё прошла долгая минута… И только затем она вынырнула. Одна.

Вышла на берег, ни разу не обернувшись. Накинула купальный халат. Скрыла волосы под капюшоном.

Войдя в дом, она незамеченно поднялась в детскую комнату. Надела дорожное платье и села у окна ждать. Сердце билось ровно.

Карета прибыла ровно в указанное заранее время. Слуги вынесли и уложили её багаж. Она спустилась следом.

Уже в дверях её окликнул отец. Вошла к нему в кабинет – не заговаривая и не поднимая глаз. Он, не отрывая взора от деловых бумаг, напомнил о величии их фамилии, потребовал соблюдать приличия в будущем и отпустил её на долгие годы, небрежно перекрестив перьевой ручкой.

Когда она покидала дом, он посмотрел на неё из окна. В его взгляде ничего не было. Он смотрел на неё, как смотрят на пустой графин тонкого стекла – насквозь и дальше.

Кони домчали её до пансиона мадам в каких-то два дня.

Она только вошла в гостиную, а её тут же полюбили все живущие здесь девочки за красоту, манеры, ласку, доброту… Отчасти потому, что от неё очень вкусно пахло – водяной лилией и орхидеей. Одно её присутствие в классе освежало его на целый день.

Была в ней только одна странность, до поры никого не смущавшая и не возбуждавшая злого любопытства, – в её комнате не было зеркал, а сама она страшно боялась воды. Или, точнее, своего отражения в ней.

10

Шлюпка завязла, окружённая со всех сторон десятками человеческих тел. Мужчины и женщины. Молодые, красивые тела, как опавшая в воды канала листва, тихим плеском качались безропотно.

– Что же это они… голые все? – прошептал городовой. – Не узнаю лиц…

Он дотянулся до плеча мертвеца, перекрестившись, перевернул молодого мужчину и тут же отпрянул от ужаса, так что шлюпка поднялась одним бортом из воды на девяносто градусов, и моряк вынужден был вцепиться в планширь, чтобы не полететь за борт.

Из воды на них глядело улыбающееся восковое лицо красавца с закрученными чёрными усиками по последней моде.

– Чтоб тебе! – обрадовался городовой, всё ещё коченея позвоночником от недавно пережитого ужаса.

Готтофф не сдержался и нервно хохотнул, а затем и просто расхохотался.

Так они и сотрясали дуэтом небеса – моряк хохотал, валяясь на рыбине, а полицейский ёрзал по банке и поддерживал басом.

– Это из магазина готового платья! – объяснял себе ситуацию городовой. – Видел я их раньше! Видел бы ты свою физиономию! – добавил он уже с насмешкой Готтоффу и хлопнул его ладонью по плечу.

Деревянный манекен с лицом, вылепленным из воска, продолжил курсировать среди человекоподобных поплавков.

Моряк оторвал манекену ногу. Получилось весло – шест для полицейского. Шлюпка пошла быстрее. Настроение, с грехом пополам, веселее…

Зоркий глаз Готтоффа – левый – зацепился за мечущуюся фигуру кошки на огромных напольных часах, то ныряющих, то поднимающихся из воды.

Когда-то два с половиной килограмма её веса чуть не отправили его на тот свет. Кошка трактирщика!

Мурка сделала вид, что они не знакомы. Может быть, потому что выглядела она не лучшим образом – мокрая шерсть слиплась в стога колтунов, голос осип от беспрерывного ора, и на передней правой лапе утерян коготь. Но хуже всего, что у неё обломались усы, а без них она чувствовала себя, как фрегат в океане без компаса.

– Загребайте правее, – попросил Готтофф.

Городовой послушался моряка и стал загребать левее.

– Да в другую сторону, что вы, право! – критически заметил Чай.

– Право. Я и гребу вправо! – Полицейский барышень никогда не катал на лодках.

– Нет. Вы не вправо, а влево! – Моряк стал показывать, как надо.

Полицейский потряс в воздухе ногой манекена, рассыпая капли воды.

– Я не могу ногой грести!

Кошка, устав ждать, пока её спасут, сама прыгнула в воду и поплыла к лодке.

Чай, как маленькому, объяснял полицейскому, как надо работать веслом, чтобы совершать манёвр.

– Знаю всё и без вас! – бурчал обиженно городовой.

– Я же не нарочно вас третирую, – оправдывался Готтофф.

Кошка плыла, высоко задрав голову и простуженно мяукая – помогите!

Рябью за ней двигался столетний сом, почуявший в хвостатой пловчихе лёгкую добычу. Сом хватанул мурку за заднюю лапу толстыми склизкими губами.

Воздух огласился брезгливым кошачьим воплем.

Городовой и Готтофф заработали вёслами с такой частотой, что вода вокруг лодки забурлила и сама она развила скорость не ниже скорости парохода, курсирующего по Волге от Сызрани до Казани.

Очередная атака сома увенчалась успехом. Кошка скрылась под водой, увлекаемая вакуумным засосом рыбины.

Мурка отчаянно сопротивлялась. Её лапы вонзили когти в усатую морду рыбы. Сом только крепче сжал щётками жертву. Блеснули рыболовные крючки, на век оставшиеся на его губах…

Кошка с хорошей памятью, помнила, как трактирщик брал её ещё котёнком на рыбалку. Если попадалась мелюзга, то он жаловал их ей. Если попадалась крупная рыба, то он тоже делил её со своей любимой кошечкой. Одну общность в обоих случаях уяснила для себя Мурка – кошачий факт: если у рыбы крючок во рту, то это рыба съедобная и кошке её есть. Никогда наоборот. Замурчать и съесть!

– Прыгай! Ведь утонет! – вопил городовой Готтоффу.

Моряк не успел сигануть в разлив, как из воды в шлюпку выпрыгнул громадный сом, спасаясь от когтей вцепившейся в него кошки. Мурка распласталась на склизкой спине рыбины, отчаянно пытаясь загрызть чудище.

– Как бы она и нас не сожрала опосля, анафема моченая! – Полицейского задавило рыбьим брюхом, а Готтофф отчаянно балансировал на задравшейся к небу корме.

Сом сшиб кошку хвостом под кормовую кницу и выбросился обратно в озеро, оставив в зубах хищницы один плавник, которого вполне бы хватило на уху для семи персон. Мурка зашипела, пресекая любые попытки дележа.

11

Железнодорожное расписание перекрыли.

Ушли на запасные пути скорые и почтовые поезда, отвели в депо пассажирские, на забытых богом путях простаивали грузовые составы с богатством России – лесом и нефтью, каторжанами и солдатами.

Императорский поезд ездил по кругу Николаевской дороги.

Государь каждые десять минут лично справлялся у машиниста, виден ли город.

Машинист при каждом звонке по внутреннему телефону вытягивался и массировал промасленную робу в районе сердца:

– Никак нет! Так точно, глядим в оба!

Кузены по инерции продолжали игру, но германскому императору сегодня положительно не везло, и он беспрестанно брюзжал:

– В Германии железные дороги имеют конечную цель, а в России все дороги кольцевые.

Ники опять плохо сдал ему. Вилли демонстративно бросил карты на столик и закурил страшно вонючую кубинскую сигару.

– Отыгрываться не будешь? – Русский государь оценил свой расклад – три туза и дама червей.

– Я не проиграл! – сложил руки на груди тевтонец.

– А как же колонии в Южной Америке?

– Они мои.

– Нет, ты проиграл их час назад и вот теперь – капризничаешь.

– Я не мальчишка! – налился краской Вилли.

– А я не девочка, – пошутил Ники, и ещё раз взглянул на даму червей. «Надо же, какое сходство с императрицей!»

– Ты – жулик!

Германская охрана в тамбуре напряглась. Русские коллеги поняли по тону инородного императора, что игра перешла на личности, и так же проверили в карманах револьверы.

– Где город? Где мой бейшлот?! – вопрошал Вилли у Ники с чудовищным акцентом, воспроизвести который не в состоянии орешковые чернила историографов.

– Скоро там будем, – успокаивал его Ники, раздражая этим ещё более.

Сегодня Николай II выиграл для русского мира – Чехию, Померанию, южно-американские колонии и заодно отыграл спущенную на прошлой неделе в домино восточную Польшу.

– Это ложь! Темно. Ничего не видно. Мы едем по кругу!

– Ты повторяешься, дорогой кузен, – улыбался Ники.

Германец решительно отдёрнул занавеску с окна и указал на панораму бескрайнего моря.

– Мы здесь были. Я помню эту воду!

– Что с того, – не удивился русский царь. – У нас в России такие расстояния, что можно неделю мимо одной лужи ехать, и всё один вид из окна – садики, прудики, мужики на лошадках.

Вилли погрозил пальцем кузену и медленно сел в кресло.

– Я понял. Бисмарк предупреждал меня о твоём коварстве, византиец. – Вильгельм II деланно расхохотался. – Ты меня заманил!

– Зачем? – польщенно поинтересовался царь, изображая абсолютное равнодушие.

– Чтобы я выступил с тобой против Японии и кузена Георга!

Николай II покраснел.

– Никогда мы не думали об этом.

Немец захлопал в ладоши:

– Правда! Правда! Ты красный, как… Как кто? – не смог он подобрать удачное сравнение, а вертевшееся на языке слово грозило оборвать все отношения с Россией на ближайшие четверть века.

– Ну и женись на своём Бисмарке! – российский император закурил папиросу и постарался скрыть волнение за дымом.

– Женюсь! – веселился германец. – Если воскреснет! Куда ему до твоего Распутина! Целуйся с ним…

Николай II вскочил с дивана и рванул стоп-кран.

От резкого толчка охрана в тамбуре полетела на пол, и всё смешалось в один ком – русские и немецкие коленки, головы, ноги, пистолеты и ругань.

– Поворачивай в Петроград! – орал в телефон государь.

Машинист твердил обречённо, что локомотив не может развернуться на месте. Кочегар дёргал его за рукав неистово и указывал на крест в море.

– В Сибири жить будешь! – прогнозировал император судьбу машиниста, и тот соглашался, что конечно, иначе и нельзя.

Паровоз дал задний ход и так и пошёл 300 вёрст до столицы.

Кузены разошлись в разные концы вагона и смотрели исподлобья, как в детстве, когда объелись без спросу малиновым вареньем в гостях у бабушки, принцессы Луизы Нидерландской, и валили вину друг на друга, только бы не учить 95 латинских тезисов Мартина Лютера на память.

Подъезжая к Санкт-Петербургу, кузены помирились от скуки и крепкой медовухи. Вилли взял обратно свои слова о Распутине, а Ники миролюбиво проиграл ему Чехию и африканские колонии, где водятся богомерзкие чёрные пчёлы, не несущие мёд, и ещё обещал дать шанс отыграть Померанию в бильярд.

На вокзале их встречали августейшие супруги и августейшие наследники, графы, князья и герцоги, жандармы, народ и террористы с бомбами.

В своей короткой речи перед встречающими поданными император Всероссийский указал на террористов как на виновных в исчезновении целого города с карты России. Общественность была повергнута в шок. Но более всех удивились сами господа террористы.

12

Готтофф подобрал дрейфующее ведро и положил его под кормовое сиденье, пропустив два гребка городового без ответного взмаха веслом.

Шлюпка, казалось, движется на шаг вперёд и на два отступает.

Столько-то часу назад городовой объявил: «Дошли… В грудь мне дышло!» Ему мнилось, что колокольня в десятке-другом сильных гребков весла, точнее ноги… и вот они гребли с тех пор уже целую вечность, а на метр не приблизились к цели.

Моряк опять перегнулся и выловил ещё одно крепко просмоленное ведро, осмотрел его и прибрал к первому. И тут же выглядел сразу два кружащихся на волнах вёдрышка; со знающим толк видом – приказал забирать левее.

У полицейского лопнула мозоль.

– Черпать море не буду! У меня болезнь. Я контуженный. Меня уже тошнит!

Чай не ответил, ведя внутренний счёт и шевеля цифры на губах шёпотом.

Первое из высмотренных вёдер было пожарное, с не усечённым конусом дна, и он его выбросил обратно, а второе, с прогнившим дном, – моряк добавил к остальным, годным, по его мнению.

Городовой проверил температуру товарища.

– Симулируешь блажь. Я же чувствую – лоб холодный.

Живот полицейского подтолкнул мысли Готтоффа.

Городовой был из рода тех богатырей, что одной шириной талии врагов побивали, а в городе он слыл за мужчину, соразмерного занимаемой должности. Были и действительно неохватные личности, не в пример ему, средней дубовой конституции.

Моряк раскидал вёдра прочь за борт. Одно оставил про запас.

– Смотрите бочки! – отдавал он тут же приказание старшему по званию унтер-офицеру, – Нам нужно много бочек! Много-много! Без дна и без крышки!

13

Шлюпка тянула за собой караван из дюжины связанных между собой бочек. Птицы безбилетными пассажирами набились в них и коротали рейс, подбирая ошмётки сельди, клочки капусты, вдыхая пары вина и кваса и поглядывая хитрыми глазками на деланно равнодушную Мурку в недалёком соседстве.

Скрипели жилы у мужчин, громче весла в уключине.

Мурчала кошка на припёке.

Галдели чайки с набитыми клювами.

Ял трещал по швам, продираясь сквозь гущу лома. Ледокол – окрестил лодку Бог.

Течь удалось заделать благодаря всплывшей по правому борту телеге с грузом дёгтя и смолы. Конопатили просто на ходу. Огонь развели в ведре и топили смолу. Чёрным дымом окутали шлюпку, как черти, замазались сами. Братья-вороны приняли их за своих, провожали всей стаей.

– Пар-ра-ход! – чайки с бочек дразнили.

Преграждавшие путь плавучие брёвна – смытых срубов, погибших деревьев – форштевень разбили, нервы озлили в край.

Варяг пёр напролом. Стиснув зубы, вдвоём загребали на звон колокольный, надеясь.

Взмах весла. Лодка сдвинулась чуть, как завязла в мути.

Плеск!

Хруст!

Удар в борт шкафом, за течением вод покинувшим дом. Мат. Молитва.

Весло и нога – новый взмах, новый метр – преграда взята.

Крест в финале пути. Тело в боли. Варяг не сойдёт.

За полицией столько грехов, что скорее умрёт, чем оставит пропащее дело.

Бочки движутся стадом в ватерлинии бота. Адова работа! Как зажали в сто первый их раз плавунов корни, выкорчеванные якоря – моряк вплавь растащил, рёбра сам не щадя.

Солнце пятки макнуло в воду. Дело шло к закату.

14

– Суши вёсла!

Шлюпка упёрлась бушпритом в яблоко распятия, венчающее маковку колокольни, а полицейский и не думал останавливаться, так его достало всё на этом свете, что он переплыл бы за горизонт, не держи моряк руль в своих руках.

Вода под лодкой ожила. Волна отхлынула прибитый мусор от креста. Утробно охнул колокол.

Бом-м-м-м!

Городовой тяжело уронил голову на грудь и бессчётное количество раз всхрапнул, выдыхая и отхаркивая накопившуюся во всем теле усталость.

– Вода… колокол… болтает, – выдал свои опасения полицейский.

Чай опустил голову под воду и ничего не увидел. Он позвал. Никто не услышал его ор пузырями.

Городовой ребёнком качался на банке и пел оду собственной глупости.

Готтофф пришвартовал шлюпку к маковке, дождался нового удара и в паузе ударил по медному кресту веслом два раза. Колокол ударил в свой час, никак не показывая, что кто-то там глубоко на дне слышит моряка.

– Думают, что это ветер, или вода балует. Не верят. – Полицейский не засчитал Готтоффу кощунственное действо.

Набат разбавлялся в паузе выбивкой Чая по маковке дробью сигналов – коротких три, длинный один. Пауза в миг. Коротких два. Пауза вновь. Короткий один. Длинных два. Вновь подождал. Длинный один. Короткий один. Длинных два. И ещё два коротких, два длинных, два коротких… Всё. Тишина. Колокол мерно сквозь толщу воды глухо молвит: «Мертвы!»

Варяг не верит и пробивает настойчиво азбукой Морзе вопрос: «Живы? Живы? Живы?».

…_.. _ _ _._.._ _..

Бом-м-м-м-м!

…_.. _ _ _._.._ _..

Бом-м-м-м-м!!!

Колокол ровно звонит без ответа.

Солнце по пояс в воде… Скоро кончится лето.

15

В колокольню заплывали рыбины, опасливо шарахаясь старинного била и безошибочно исчезая прочь за миг до рождения звона.

К валу с колоколом крепился шест – очеп. От него тянулся кожаный ремень и исчезал в узком пазе в крышке кованого люка, зацементированного в пол колокольни. Чай потянул за кольцо изо всех сил. Лаз герметично закрыт изнутри – на ощупь ни шва, ни стыка. Он забарабанил пятками по люку, но никто не ответил ему. Тогда он перехватил ремень двумя руками и застопорил набат. Отпустил и долго ждал в тишине реакции. Колокол внезапно ожил и продолжил звонить всё в том же монотонном ритме. Моряк схватился ещё раз за ремень, и в глазах потемнело. Он поплыл и рассчитал расстояние от люка до поверхности.

– Девять метров! – хватил Чай воздух ртом.

Солнце зашипело остужено, спускаясь с головой в волны нового моря.

16

Готтофф плёл упряжь для бочек, ловко переплетая концы верёвок крючками-пальцами. Полицейский не принимал участие в вязании по природной неспособности к труду. Занятие ему досталось по душе и физическим данным – надо было бочкам днище выбивать. Кулак законника крепче форштевня – управился в несколько минут.

Бочки соединили между собой, накрепко скрепив их упряжью и сделав перемычки для всей конструкции из брезента. Получилась гибкая труба метров в десять. Точнее, туннель, как объяснил моряк свой замысел. Швы между бочками и брезент промазали смолой, чтобы исключить попадание внутрь воды. К полуночи управились.

Готтофф нагрузил крайнюю бочку балластом из всего, что только было у них в шлюпке тяжёлого, но успеха не добился. Вода выталкивала лёгкую трубу на поверхность при каждой попытке погружения.

17

Тьма могильная.

Грудь раздавлена. Руки спутаны. Ноги в ил вросли.

Сердце бьёт пока.

Покаяние.

«Ты прости меня, смерть – сестра моя…»

«Я простила бы, только поздно мне.

Я не чувствую.

Я не ведаю.

Я – не я давно.

Яд – я. Горечь – соль воды.

Не сестра тебе. Не родни меня».

«Больно, милая.…

Отпусти меня.

Хочешь, волосы расчешу тебе?»

«Не распутать их.

Гребень не берёт.

Зло моё одно в волосах живёт».

«Я смогу. Позволь…

Дай дотронуться».

«Чем дотронешься?

Ты же мёртвая».

«Знать, сестра тебе.

Мы покойницы.

Будем плыть в волнах. Петь и ссориться.

Расчешу тебя – образумимся».

То не волосы, то трава одна.

В них и ракушки, и песок речной.

Густо спутаны.

Крепко связаны.

Всё завязано на тоске одной.

Уберёт с лица – чёрны волосы. Кожа бледная! Снег, и тот темней.

«Спой, сестрица, мне.

Спой про солнце мне.

Я соскучилась.

Очень холодно».

«Подожди, сперва расчешу тебя».

«Не томи меня. Песни хочется!»

«Подожди чуть-чуть. В деле скорая. Расчешу тебя и спою я в срок».

Говорит она, а сама плетёт —

из волос канат

– крепче стали он.

«Спой мне! Спать хочу».

«Спи, сестра, усни.

Мы с тобой навек.

Буду петь тебе про любовь,

про смерть.

Солнце, как встаёт,

как его лучи

– будят мир и с ним

новые мечты».

Креп на лик.

Русалка спит.

С ней сестра на дне сидит.

Песнь поёт.

И песня та тянет в море моряка…

18

Они сидели спина к спине и молчали. Шлюпка качалась то в сторону безысходности, то – ложной надежды. Чай совершил двадцать одно погружение. Ноздри и ушные раковины его запеклись кровью.

– Закурим? – городовой вытащил из-под банки промокший рыбацкий кисет.

– Не имею привычки. – Готтофф вспомнил барышню, и что-то в его сердце надорвалось раз и навсегда с такой адской болью, что он растёр грудь рукой, но легче не стало.

– Ах вы сукины дети! – умилился городовой.

Готтофф сжал зубы, но они всё одно скрипели. Очень не хотелось говорить с полицейским, даже если он и понимает что-то.

– Я говорю, собачьи дети – эти наши рыбаки, – городовой находил забавным своё замечание.

– Что же? – Чай украдкой вытер слёзы и повернулся к компаньону.

– Вы поглядите, что они возят с собой, антихристы, – полицейский протягивал моряку брусок, залепленный серой вощеной бумагой.

– Динамит, – узнал Готтофф.

– Дознаюсь, кто хозяин лодки, – под суд отдам, – заключил городовой. Тут же он вспомнил, что владелец, скорее всего, сгинул на дне, и настроение в край испортилось. – Да нет, отпустил бы с богом…

Варяг ухватился за динамитную шашку.

– Вот она-то мне и надо. Рвану крест с места. Отличный балласт будет…

– Что ты мелешь?! Крест святой вот рядом, а ты такое мелешь! Перекрестись! – полицейский в испуге перекрестил себя и моряка и попытался отнять взрывчатку.

– Вы что, оглохли? – по лицу Готтоффа откровенно стекала слеза, а руки его накрепко прижимали динамит к остановившемуся сердцу. – Колокол больше не звонит.

Тишь да гладь…

19

Собор всех сограждан без различия в вере, достатке и положении принял спасения ради. Люди смотрели вверх и видели, как море стало небом. Свет под сводом сменился тёмно-зелёной тьмой.

Молитва, плач, проклятия, сведение счётов и безумное бормотание, анекдоты, песни, истерика, хохот и рёв – глухо зазвучали, будто медведь своей тушей привалил улей с рассерженными пчёлами.

Духота сморила погибельная. От жара человеческих тел воздух накалился и обжигал лёгкие при вдохе. Пот смывал фрески со стен храма.

Свечи затушили. Оставили только перед ликом Богородицы и Николаем-угодником.

Колокол звонил по славному граду. Мрачным набатом воду клял.

По полу побежали тонкие ручейки ледяной воды. Как пальцы Водяного, они касались людей, доводя их до исступления, до судорог в мышцах. Горожане разминали воск свечной в руках и замазывали щели.

Обезумевшая Матрёна бросилась отворять двери, чтобы разом всё покончить. Её насилу скрутили. Она рвала зубами верёвки, и одноглазого Фильку усадили подле неё, чтобы она не повторила попытку. Матрёна шептала извозчику жуткие пророчества. Он закрыл её рот калеченой ладонью и стал в голос молиться о своём разуме.

Отец Никанор, стоя на амвоне, слово подбирал прощальное. Не мог вымолвить. Шевелил губами. Перебирал камни во рту. Всё не то.

Склонился священник над купелью, зачерпнул ладонями воды и вздрогнул. Со дна на него смотрели, не мигая, – огромные глаза светлой барышни Анастасии.

20

Чешет девочка ведьме волосы.

Седина-то в них.

То могильный блеск.

Померещилось, будто люди есть.

Будто есть земля, не вода одна.

На земле на той, живёт суженый.

Милый – ясный, сокол стреляный…

Всё привиделось.

Здесь, на дне морском, только волосы густо стелются.

Лишь ладони кровью сочатся.

Чешет волосы гребень каменный.

Спит русалка окаянная.

Ей поёт мечты Настя девочка,

при родителях кругла сиротка.

Что наделала…

Память добрая всё развеяла, всё похерила.

Только час прошёл – счёт представили.

Чем платить теперь? Златом? Камнями?

Или душами…

Пусть всё сбудется.

Всё развеется…

Всё забудется.

21

Священник рванул из воды прочь утопленницу. Вода, не желая отпускать свою жертву, плеснулась ввысь и залила мстительно свечи, окунув церковь в пучину ужаса.

Никанорка вынул ногу из колокольной петли, и набат остановился. Мальчишка зажёг свет в храме, осветил утонувшую невесту.

Отец Никанор положил тело барышни перед алтарём. Надавил руками ей на грудь. Изо рта брызнула чистая вода. Анастасия открыла незрячие глаза и зажурчала неземным голосом:

– Отпустите грехи мне.

– Живи! Чего ты удумала? – священник вытер ей лицо.

По залу зашелестело: «Барышня представилась. Совсем обезумела».

– Что вам до барышни? Кто она вам? – шептала Анастасия, упираясь локтями и поднимая голову. Эхо вторило ей из всех уголков храма. – Она била меня. Она кусала меня. Она топила меня за то, что платьице на мне было ношенное-переношенное, а на ней шёлковое, нежное. Она плевала мне в лицо, а я улыбалась ей. Она в воду ушла, а я вам госпожа!

– Замолчи! – поп приставил распятие к губам Анастасии. Она вскрикнула и скошенной травой легла у его ног.

– Вот тварь! – прошипела Матрёна из своего угла. – За неё нас Бог карает. Это верно! Русалка мстит за неё нам, безвинным. Отдайте её речной ведьме! Убейте её!

Толпа забурчала, и пошла рвать на части барышню – затаптывая собственных детей в сутолоке.

– Остановитесь! – призывал отец Никанор. – Не судите!

Но Анастасию уже схватили за руки и ноги безликие убийцы и стащили с амвона на расправу.

Священник сорвал распятие с груди, намотал свободный конец цепи на руку и, управляясь крестом как кистенем, выбил проносным ударом зубы первому нападавшему. Размотал цепь над головой и по секущей нанёс второму линчевателю удар по ключице. Хруст кости и вопль беззубого палача подействовали. Люди отступили назад.

Анастасию бросили лежать лицом вниз. Кровью крашено, подвенечное платье изодрано. Пол бриллианты усыпали.

– Рвите её!!! – визжала Матрёна.

Отец Никанор выступил перед Анастасией, бросил под ноги распятие и сорвал с себя рясу, обнажая татуированный демонами торс.

– Меня бейте, а дитя не троньте!

Храм вздрогнул каждым камнем своим.

22

Готтофф снял с шеи нательный крест на шнуре-гайтане и нарезал им, как ножом колбаску, динамитную шашку. Извлёк из кармана патрон. Разгрыз его зубами. Порох по крупинке всыпал в полость шнурка. Затем из съестных припасов, дарованных в путь братишками-варягами, достал бутерброд с сиротским куском масла и тщательно смазал им гайтан до тех пор, пока вода не стала скатываться по нему, как прохожий по гололёду. Полученный таким образом бикфордов шнур он заправил в кружочек динамита.

– Крест демонтируем на наши нужды. Проведём трубопровод. Люк откроем. И вот мы уже внутри… А завтра я в Венеции буду. Огород на крыше там заведу. Барышня, опять же, сердиться не будет…

Городовой, наблюдая за действиями моряка, не проронил ни слова. Он был зол на себя за то, что боится. Глядя, как блестят глаза варяга с бомбой в руках, трудно было не нервничать. Государь бы его понял и не осудил.

К колокольному кресту моряк примотал канат, а под его яблоком поместил миниатюрную бомбу чуть больше пятака.

Полицейский отдал единственный коробок с пятью спичками.

Первые три оказались сырыми, четвёртая горелая, а пятая, чуть чиркнув, – подпалила бикфордов шнур. Побежал огонёк резво первый перст, а затем пламя зафыркало и потухло.

Чай дунул на шнур, раздувая искорку, и гайтан вспыхнул синим пламенем.

– Полундра!!! – отпрянул от огня Готтофф.

Раздался хлопок взрыва. Крест, как аэростат Циолковского, взмыл, озаряя ночное небо, и не долетев до стратосферы, рухнул в озеро. Канат бешено разматывающейся бухты дёрнулся и замер.

Чай повернул к оглушённому городовому обожжённое лицо без бровей и засмеялся белоснежными зубами.

– А вы не верили, что у нас получится!

Полицейский в сердцах плюнул на ладони и потянул крест за канат из воды:

– Много песен слыхал я в родной стороне!

От взрыва он оглох и не понял ни слова из сказанного ему. На голове у него шапкой-ушанкой сжалась ошалевшая Мурка с распушенным хвостом.

– И на Волге-реке, утопая в песке,

Мы ломаем и ноги, и спину,

Надрываем там грудь и, чтоб легче тянуть,

Мы поем про родную дубину.

Припев они грянули вдвоём, по футу выбирая канат с балластом:

– Эх, дубинушка, ухнем!

Эх, зеленая, сама пойдет!

Подернем, подернем,

Да ух!

Просто возле них лопнул гигантский пузырь зловонного воздуха, а из него на поверхность разлива выпрыгнул полусгнивший гроб.

– Свят! Свят! Свят! – полицейский выкатил глаза и боялся зажмуриться.

Чай целовал нательный крест, суеверно и деланно смеялся.

– Видимо, кладбище размыло наводнением…

– Согрешили мы, крест осквернив… – изрёк фатально городовой и кивнул: да, мол, теперь всё, всё…

Вода вокруг них забурлила и покрылась пузырями, лопавшимися с разъедающим глаза смрадом. Десятки гробов вырвались из земли и субмаринами поднялись из мрака к жёлтому свету щербатой луны.

Товарищи вцепились друг за друга и визжали, нимало не стесняясь. Выпущенная из рук верёвка заскользила обратно в воду.

– Господи! Господи! Господи! – кричал полицейский.

– Твою в бога душу мать!!! – вторил ему варяг.

Всплывшие гробы свободно маневрировали вокруг шлюпки и не отплывали дальше, как будто здесь находился невидимый, но явный магнетический центр. Мертвецы вели себя как положено – молча скалились безгубыми ртами долгому сну и подмигивали звёздам медными пятаками с глаз.

– Господин губернатор. Прежний, – указал полицейский на импозантный серебряный гроб со съехавшей крышкой, в котором лежал маленький скелет с огромным черепом и подвязанной платком челюстью, облачённый в лохмотья парадного мундира.

Готтофф несколько раз громко выдохнул дрожь, ухватил гроб за декоративную кисть и подтянул к себе.

– Брось! Брось его немедленно, крестная сила! – запричитал городовой.

– Нет. – Чай пыхтел от усилия. – Он мне нужен. Помогите!

Полицейский вытащил из потайного кармана флягу с дарственной надписью «За мужество!» и отхлебнул из неё. Подумал. И ещё хлебнул. Моряку возбуждающее питьё предлагать не стал. Другое дело, имей он при себе настойку валерианы, то силой влил бы Чаю в глотку.

23

Они связали гробы в гигантский паром, и в страшном сне не ходивший водами Стикса. Городовой в личине Харона клялся возить людей с того на этот свет, если будет от них ответ… А пока нет. Полицейский признался, что готов умереть, только не встанет на гроб ногой, и точка.

Мертвецы на волнах стучали костьми в домовинах, призывая живых к покою.

Готтофф оставил городового, сам перелез на плот.

Зубов скрежетание встретило его. Чай, извиняясь и испрашивая разрешение, снял с гроба с покойным соборным старостой крышку и попробовал ей управляться, как веслом. Плот послушно поплыл в указанном направлении, но уже через несколько метров плохо связанная полицейским флотилия начала расходиться в разные стороны, и мареман засуетился, закрепляя слабые концы. Только и слышно было:

– Простите меня, пожалуйста. Помогите нам, пожалуйста. Родные, земляки, вынесите, будьте добреньки…

24

Была уже глубокая ночь, когда они вытянули взорванный крест на плот, а вместе с ним и причину его неимоверной тяжести – водолаза в свинцовых доспехах, в нагрузку. Конец креста оставил большую вмятину на шлеме.

Готтофф осторожно освободил акванавта от костюма и поразился иронии божьего промысла – перед ним лежал секретарь его сиятельства господин Криволап.

Полицейский влил в горло раненого остатки алкоголя из своей фляги. Тот сделал несколько судорожных глотков и выплюнул ром долой.

– Я не располагаю временем… У вас есть вопросы? Запишитесь на приём. Там… – бредил Криволап, – поднять ворот надо… Согласно инструкции. Повернуть рычаг направо и выпустить воду. Там… – снова ткнул рукой секретарь, – у меня дочь замуж выходит!

– Ясное дело. Мозги отбило, – соглашался со всем полицейский.

– Где рычаг? – допытывался Чай.

– На дне… – указал точное местоположение секретарь.

Он заговорился сухими цифрами и потерял сознание. Готтофф растормошил его, но Криволап упорно стоял на полной занятости в расписании его светлости.

– Жалко его… – с сомнением заключил Чай.

Они положили бессознательного секретаря в гроб к усопшему губернатору, рассудив по справедливости, что при начальстве Криволапу привычней будет находиться. Хотели ещё кошку устроить у него на груди, но Мурка заартачилась. Выпустив когти, она зашипела на секретаря и полоснула его лапой, как только её опустили в домовину. Чай гуманно отдёрнул кошку прочь. В когтях хищницы остался лоскут сюртука и клочок бумаги.

– А табака у него нет? – поинтересовался полицейский. – Постойте, я его обыщу.

В карманах нашлись пистолет модели браунинг, грязный носовой платок, фотография покойной супруги его сиятельства – матери Анастасии, пилюли желчегонные и нераспечатанная пачка голландского табака.

– Золотой души! – нахваливал табак служака. – Не чета нам с вами. Вкус, однако, какой!

Полицейский довольно пыхтел самокруткой, совершенно забыв, что сидит ночью посреди разлива на чужом гробу в компании безбожного варяга и полусотни мертвецов.

– Какая ночь! – выпустил облако дыма в лунный лик ветеран. – Я, знаете, стихи сочинял. Как там его… «Ты пришла ко мне ночью… Косматою?» Тьфу, чёрт, забыл…

– Вы где бумагу взяли? – голос Готтоффа задрожал. Он рассмотрел клочок листа, вырванный кошкой.

– У этого, – махнул на секретаря полицейский.

Чай вырвал изо рта товарища сигарету, обжигаясь и ругаясь, затушил её голыми руками.

– Нет, это уже чёрт знает что такое! – бросился на него с кулаками городовой. – Нападение на представителя власти! Это как на самого отца-государя замах сделать! Да я не посмотрю…

Посмотрел и увидел. Готтофф ткнул ему в лицо два фрагмента карты. Один из лап кошки, второй только что был самокруткой. План гидросооружений города от Северных взорванных плотин до южных границ, имеющих шлюз-слив где то в районе кладбища. Более точно сказать нельзя было, так как этот участок карты скурил полицейский.

– Прошу простить меня, – сконфузился городовой. – Но выдирать изо рта всё же не годится. А ну как все начнут драть, то и зубов не останется. А у меня золотой. За него деньги большие плачены.

25

– Не троньте деда, людоеды!

Никанорка щерился на людей, не скрывая слёз, и готов был сжечь горючим маслом из кадильницы любого агрессора.

– Пятьдесят лет живу среди вас чужим, – выставлял священник драконов напоказ. – Николая Романова должен был убить сегодня. Богиня Канон – Богородица отвела… Слышите?! Иосацу – имя моё, верный пёс клана Кога.

– Кто? – переспросил депутат из учителей.

– Японец, – грустно улыбнулся отец Никанор и сощурил для убедительности глаза.

Первым пришёл в себя Филька.

– Братцы! – воскликнул он. – Я всё понял. Батюшка наш – святой человек. В жертву решил себя нам принести. Понимаете? Понимаете, как озверели мы? Что старый человек такое про себя говорит.

– Но эти рисунки… Гм… Простите, татуировки? – уточнял для себя учитель.

– Много вы там, в Думе, понимаете, – рванул ворот рубахи Филька, обнажая татуированную русалками и орлами грудь. – Просто у отче жизнь была трудная.

И бухнулся на колени перед японским ниндзя, разглядев одним глазом в нём русскую душу.

– Охолонись, Филя, – выступил извозчичий староста. – Что такое шпион, все понимают. Народ грамотный. Отец Никанор, конечно, свят, но и грех-то какой замышлял! Подумать только, царя убить собрался! Такое простить нельзя просто так…

– Трагедия просто… – прошептал в своём углу трактирщик, поглаживая любовно шапку и думая, как там Мурка? Жива ли?

– Это он утопил нас! Поп проклятый! И девка эта! – визгом зажгла ненависть в сердцах Матрёна.

Одноглазый Филька встал с колен, подошёл грозный и прямой к Матрёне, склонился и горячо поцеловал бабу в губы. Матрёна заткнулась и закатила глаза бесчувственно. Извозчик оторвался, утёр рот и сказал так, чтобы все слышали:

– Свадьбу играть с Матрёной… Как тебя по батюшке? – вернул на землю он воспарившую молодку.

– Елисеевна, – птичкой пропела розовая Матрёна.

– Так вот! – продолжил Филя. – Мы с Матрёной Елисеевной сочетаться, значит, будем. А вы все наши гости. Отец Никанор обвенчает сейчас же. А если кто посмотрит на него косо… Простите, батюшка! – дал себе по губам за обмолвку жених. – То я тому или тем головы пооткручиваю. Вы меня знаете! Я с того света приду и пооткручиваю. Не в первый раз.

Народ взволновался.

Дирижёр требовал, чтобы от него отошли на шаг все в сторону, так сильно он людьми недоволен, что сам за себя не отвечает и скоро даст альтисту в морду.

Трактирщик раздавал бесплатно карамельки. Говорил, что сам не любит сладкое, но хранил для случая.

Начальник полиции шёпотом, чтобы никто не слышал, признался, что берёт взятки на службе и подделал документы сына, а мальчик абсолютно здоров – весит семь пудов и уже дважды сватался к перезревшей дочери столоначальника, стало быть, годен к воинской службе.

Мужик с козлом бил себя в грудь, кляня свою тупость и желание по средам бить жену. Его супруга тут же показывала всем ребёнка на руках и клялась, что украла его у сестры, после того как своего родного сыночка продала на ярмарке циркачам за червонец.

Матери вспомнили про своих детей и дали им молока. Зазвучали сказки нежными голосами.

Господа обменивались замечаниями по поводу некоего delirium tremens, накатившего на всех по причине отсутствия кислорода, и всё в таком духе.

Мужики говорили, что всё от голода, а девка ничего, зря, мол, её рвать собрались, спасибо батюшке – вразумил.

Отец Никанор хотел доказать, что он единственный здесь враг, но не мог подобрать нужных ни японских, ни русских слов. Всё забыл. На языке вертелось одно слово – «банзай», никак не подходившее к ситуации.

Никанорка пробрался к нему и протянул распятие.

– Деда, я не отпущу тебя!

Священник встретился с ним глазами и часто-часто заморгал, не позволяя ни одной слезинке скользнуть по жёлтой пергаментной коже лица.

По мозаичному полу, будто волосы красавицы, разлилась чёрная вода. Река проникла в храм…

И с купола вроде как капала вода. Вот так:

Кап – кап – кап – кааап.

Кап – кап.

Кап – каап – кааап.

Кааап – кап – кааап.

Кап – кап – кааап – кааап – кап – кап!

26

Скафандр Rouquairol Denayrouze имел обрывок кислородного шланга и ранец сжатого воздуха. Чай измерил шланг и получил приблизительно одиннадцать метров воздухопровода.

Он стал ещё более энергичен, чем ранее. Городовой заметил, что у него не прекращается кровотечение из носа. Когда они закрепляли балласт на крайней бочке, то моряк зашатался и упал на одно колено, но тут же выпрямился и высмеял себя с головы до ног. Полицейский недоверчиво ухмыльнулся, и они продолжили работу. Однако ещё несколько раз Готтоффа рвало, взгляд его постепенно терялся в дебрях разума.

– Помогите мне надеть скафандр, – попросил он городового.

– Слушайте, – остановил его служивый. – Говорю прямо. Смотрю я на вас, и диво меня берёт, когда вас кондратий уже хватит.

– А что такого? – равнодушно спросил Чай, не ожидая ответа и примеривая шлем.

– Да оставьте его в покое! – рассердился полицейский на него, как на маленького, и отобрал новую игрушку.

– Отдайте! Мне надо!

– Мне! Мне! – перекривил его городовой и усадил слушать свои замечания хлопком по плечу.

Чай внимательно рухнул.

– Кровь хлещет – не останавливается. Температура такая, что мне жарко рядом стоять, – перечислял полицейский приметы болезни Готтоффа. – Заговариваетесь и с головой не в ладах…

Моряк на всё согласно кивал, зная по опыту, что со старшими надо всегда соглашаться, если хочешь получить желаемое.

– В таком состоянии погружаться, говорю по слогам: само – убийство!

– Да, да, – вздыхал Готтофф. Глаза его сомкнулись, и он увидел короткий дурной сон, проспав большую часть речи городового.

Прошло девять секунд.

Чай резко проснулся. Сердце отчаянно колотилось. Он вскочил и стал торопить полицейского к погружению.

– Да вы не слушали меня!

Варяг взглянул ему ясно в глаза, и прежде чем мозг запылал, произнёс:

– Вы не влезете в скафандр.

Городовой двумя руками насадил себе на макушку шлем, но не смог натянуть его дальше кустистых бровей.

– А!!! – закричал он в бешенстве и замахнулся им…

Остановился. Одумался. Отдышался. И помог моряку надеть скафандр. Завинтил его шлем. Протёр ласково рукавом стёкла.

– Ухожу под горизонт! – тускло мелькнула улыбка варяга в иллюминаторе.

27

Держась за стену, моряк слишком быстро погружался. Сверху на него давил крест и тонны воды. Кирпичная кладка посыпалась под свинцовыми подошвами ботинок. Готтофф сорвался в чёрную пропасть, едва успев ухватиться одной рукой за кованую ограду смотровой площадки. В шлем ударило распятие, и в голове зазвенело, так что Чай забыл надолго, зачем он висит в чернильной пустоте на колокольне в водолазном костюме.

Городовой места себе не находил на плоту и то молился, то ссорился с мертвецами, то грозил поубивать всех, то тихо плакал, то порывался нырнуть на помощь… Успокоила его кошка, замурчав, что всё в конце концов обойдётся, и он выбрал поверить ей.

В скафандре скопилось много углекислого газа. Без воздухонагнетательного прибора шланг, оставшийся на поверхности, был бесполезен и служил только успокоением полицейского, мало что понимавшего в водолазном деле. Чай медленно задыхался. Самое трудное было позади, самое невозможное впереди.

Жерло бочкопровода, утяжелённое медным крестом, поглотило лаз колокольни. Он протянулся своим хвостом до плота и извивался в воде, как морской чудовищный змей со средневековой карты мира.

…_.. _ _ _._.._ _.. – выбивал моряк запрос ботинком, призывая живых к ответу.

«Живы? Живы? Живы?»

Воздуха должно было хватить ещё на целую минуту жизни.

Чудо-рыба сом подплыл тихо сзади, въелся в скафандр зубами-щётками и страшной силы рывком сорвал варяга в бездну.

Колокол ожил и зазвонил понятный моряку мотив:

Бом-бом-бом-бомммм!

Бом-бом!

Бом-боммм-боммм!

Боммм-бом-боммм!

Бом-бом-боммм-боммм!

«Живы!»

Чай открыл грудной клапан и стремительно всплыл – выдыхая оставшийся воздух в лёгких. Скорость его была выше пузырей воздуха.

Лёгкие лопались, как зрелый гранат под копытом ослика. Шлем наполнился кровью. Декомпрессионная болезнь – чума подводного мира – сгубила варяга у самого плота.

Моряк потерял сознание и начал тонуть.

Сом подхватил его и уволок в своё логово. Сегодня чудище ожидала на ужин консервированная человечина.

28

Никанорка съехал по колокольному канату к ожидавшим его людям.

– Это азбука Морзе! Сейчас замолчали, а то всё стучали-стучали! А вы тут галдели…

Добровольцы – трактирщик, депутат из учителей и одноглазый Филька – поднялись вслед за мальчиком на колокольню. Никанорка по приставной лестнице взобрался к люку, ведущему на колокольную площадку и сейчас наглухо задраенному, и повторил слышимый им сигнал. Никто не отозвался. Он попробовал ещё. Вновь тишина.

Трактирщик заволновался.

– Нет там никого!

– Иллюзия, – постановил учитель.

– Да погодите вы! – закрыл диспут Филя. – Давай ещё, малой! Звони в колокол!

Никанорка выдал азбуку Морзе колокольным звоном.

Вода брала штурмом церковь. Дверь должна была вскорости пасть под силой давления извне. Родители подняли детей на руки и отступали к амвону. Отец Никанор причащал прихожан в долгий путь долиной Смерти…

– Да не убоюсь я! – спорил его голос с рёвом воды.

– Надо открыть люк. Если что, на себя грех возьму! – рвался в бой извозчик.

– Постой!!! – закричали все разом, кроме по возрасту промолчавшего Никанорки.

Филя уже всё решил для себя и за всех. Он отдёрнул засов, и… люк под тяжестью воды распахнулся вниз. Поток снёс его вместе с лестницей прямо на учителя и, завертев ими, как соломинками, сбил на пол пытавшегося скрыться в церковь трактирщика. Один Никанорка запрыгнул на стену и уцепился за невидимые глазу расщелины.

Внезапно потоп иссяк. Ещё бежали струйки воды, но они были не страшнее дождевых подтёков.

– Чувствуете? – потянул воздух носом трактирщик.

– Мне, кажется, ногу сломали! – прислушался к ощущениям учитель.

– Пиво! – узнал запах Филька.

Никанорка, цепляясь, как крыса, добрался до люка и всунул в него голову.

– Здесь бочка!

Городовой вздрогнул от неожиданности, ему показалось, что секретарь замогильным голосом простонал: «Дочка!». Или «точка»? А может, «кочка»?

Криволап лежал без движения. Губы его склеились. Глаза закатились. Никаких признаков болтливости.

Из-под воды пробасили: «Пиво-о-о-о-о!!!»

Полицейский заглянул в тубу. Ничего не видно. Но и воды в бочках больше нет.

– Там есть кто? – позвал он тихо. Прокашлялся и рявкнул так, что себя испугал: – Унтер-офицер полицейского ведомства Тихон Яковлевич Лютый здесь! Потрудитесь доложить о своей персоне!

– Городовой… – прошептал Филька.

– Городовой!!! – расцвёл трактирщик.

Услышав знакомый голос, Мурка вскочила, засуетилась, запрыгнула на бортик бочки и призывно завыла. Полицейский еле удержал её от прыжка вниз по туннелю.

– Мурочка!!! Кошечка моя… – трактирщик разволновался и, не скрывая чувств, засуетился приставлять лестницу. – Я иду! Иду уже!!!

Кошка места себе не находила, мурчала, как мурчит океан после прошедшего стороной шторма.

Городовой чинно застегнулся на все пуговицы, пригладил усы и приготовился принимать потерпевших от наводнения.

Заалел восток.

Заря-девица.

На плоту ребятишки, женщины – места честно делятся.

Лютый – страж закона подводного города. Крёстным отцом стал горожанам ныне как. Принимает городовой сквозь бочки из собора детей поднявшихся. И целует каждого, и слёз не стесняется.

Эпилог

Спит царица морей, дремлют волны притихшие.

Слуги тянут вразброд вод богатство неистово.

В чёрном логове вывелся сом, четверть выкушав черти в нём.

Кожа склизкая, усы жирные, а в глазах муть под тиною.

Сто крючков во рту. В шрамах до хвоста,

От сетей рыбацких – память на века.

Молча

тянет вор —

под плотину,

в сор,

душу – тело орла,

что снесла Мать Земля.

Легка та добыча рыбище, да с чёртовой силищей!

«Как же вы спасали «Варяг»?

– Открыли кингстоны и затопили коробочку.

– Так можно?

– В особом случае.

Барышня недоверчиво улыбнулась, укрывшись за веером.

– И вам не было страшно?

Готтофф помолчал и ответил:

– Нет.

– Я вас боюсь! – она хлопнула Чая по носу веером и рассмеялась…»

Боль сломанного носа вернула сознание моряка. Всё текущее мировоззрение Готтоффа составляло маленькое запотевшее оконце иллюминатора.

Туман судорожного дыхания искажает силуэты дюн собранного течением топляка и за ним циклопические ворота Южной плотины, удерживающие всю эту массу от выноса в дельты рек. Сигнальным красным фонарём горит центр управления.

Сом зарыл моряка в своём логове и растворился во тьме.

«Какой же вы нелепый, вас рыбка съест!» – в голове Готтоффа зазвенел смех барышни.

Чай на четвереньках, превозмогая сопротивление воды, пополз на огонёк:

– Прощайте, товарищи! С Богом, ура!

Кипящее море над нами!

Не думали, братцы, мы с вами вчера,

Что нынче умрем под волнами!

Не скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу…

«Мало того, что вы выглядите, как черепашка, так вы ещё и двигаетесь не в ту сторону!» – перед иллюминатором мелькнул призрак хохочущей Анастасии.

Готтофф помотал головой в шлеме. Огонёк был за его спиной. Он слепо полз не в том направлении, заблудившись во взбаламученном иле.

«Идите ко мне…» – барышня в подвенечном платье стояла у алтаря и держала в поднятой руке красный мигающий фонарь. Белизна фаты растворялась в воде, окрашивая течение молочным светом.

Чай встал на ноги, и река опрокинула его навзничь.

«Тише… Ведьму разбудите!»

Он перевернулся на живот и встал на колени.

– Я иду! Иду! – и, нагнув голову, штурмовал машинное отделение плотины. Щепы разбитой двери закружились стайками рыбок вокруг него.

Между ним и Анастасией осталась одна преграда – зубчатое колесо во весь дом, которое он должен был сдвинуть, если бы был цел рычаг. На ум пришёл бред Криволапа. Голова заныла, моряк затряс ей болезненно, и Она взяла его лицо в свои руки, как будто бы нет на нём свинцового шлема, и прошептала, обдав ароматом предгрозовой розы:

«Забудь обо мне. Я уже мертва…»

– Нет!!! – Чай Готтофф, варяг российского флота, отсёк себе левую руку и, вставив её в паз бывшего рычага, сдвинул костью зажим колеса. Оно разбежалось по часовой стрелке, выбирая цепь и поднимая дубовые ворота. Вода хлынула свободно вдаль, снимая осаду с города.

Ведьма со сна дёрнулась, а привязана!

Её волосы густо смазаны.

Кровью склеены, крепко сплетены.

За коряги деревьев сведены

и завязаны сотнями узлов,

запечатаны сотней ярых слов.

Бьётся – поймана.

Рвёт волос канат,

только крепкий он – свитый во стократ.

«Отпусти меня, ты раба моя! Отвяжи меня, я сожру тебя!»

Настя – девочка, безымянная,

уплывает вдаль, окаянная…

Больно ей,

как русалке в неводе,

А вода уходит, будто не было…

P.S.

Губернатор, находясь в лазарете инкогнито, выпивал мандариновый ликёр из тонкой рюмочки и любовался зрелищем умирающего лакея, как любуются призывники пожаром генерального штаба или предприниматели – взрывом налогового отделения.

Его сиятельство склонился над секретарём и даровал ему в путь последнюю тайну:

– Ваша настоящая дочь исчезла десять лет назад, а девица Анастасия – самозванка. Каков поворот! Признайтесь, вы в замешательстве!

– У меня есть… – удивился Криволап первый раз в жизни, и его сердце разорвалось. Из коченеющей лапки чёрного ворона выскользнули тысячи верёвочек, тянущихся к прошлому жителей города N., но они ещё не знали этого и продолжали жить в безмолвном отчаянии марионетками.

P.P.S.

Кузены Вилли и Ники опять поругались. На этот раз из-за австрийского родича Франца Фердинанда по наущению английского братца Георга и положили 11 с половиной миллионов своих поданных в землю в разобранном и продырявленном виде.

P.P.P.S.

Есть такой город в России – Северная Венеция. Конечно, это не официальное название – по документам город значится как город N.

Вместо улиц в этом городе каналы, и по ним горожане на лодках добираются на службу, а со службы в трактир, или домой, или в театр. Окна зданий все как один выглядывают на озёрца, пруды и заводи. Чтят там, в первую очередь, святого Николая, как покровителя моряков, воров и неприкаянных депутатов.

Когда-то был в этом городе славный губернатор, но теперь его и след простыл. Хотя в газетах пишут, что живёт он в городе Саратове – имеет прядильную фабрику и миллионами ворочает, а недавно его избрали в городской совет и теперь ждут от него большой пользы краю.

Самый добрый человек в городе N – городовой. Он как домовой, только территория значительнее. Сам ничуть не меньше театральной тумбы, а нежности в нём и того более. Если кто загуляет или нахулиганит, то полицейский такого гражданина самолично домой отнесёт и если побьёт дорогой, то по-отцовски, опять же ласково. Как, например, в деле «Альтист против дирижёра».

Интересен ещё город тем, что проживают в нём кошки необычной водолюбивой породы. Прародительницей почитается кошка трактирщика. Он – человек набожный, скрещивал кошачью масть с молитвой в сердце, оттого все котята как на подбор крепкие и ловкие. Разве что привидений могут видеть, но да они помалкивают об этом.

Никанорка из города уехал. Говорят, что мальчишка нашёл призвание к тайной полиции. Батюшка на такие вопросы отмахивается кадилом. По вечерам он шлёт внуку письма с голубиной почтой содержания самого удивительного, только прочесть нет возможности – всё сплошь одни иероглифы.

Одноглазый Филька служит кладбищенским сторожем. Матрёна, поразмыслив на досуге, отказала ему в своём сердце и осталась в девицах. По ночам Филя делает обход вверенного ему некрополя и завсегда кланяется лично известным ему могилкам. Особенно часто он навещает могилу бывшего секретаря Криволапа. На ней растут самые красивые в городе цветы. Филька плетёт венки для юных невест, и та девушка, что его примет, – непременно замуж выйдет и счастлива будет. Уж, почему так происходит, одному Богу ведомо.

А по радуге в море-океане девичьи ножки бегут.

Колясочка инвалидная плывёт.

Морячок правой рукой солнце начищает, а из левого рукава на землю дождь капает.

Невеста его за ним идёт следом и луной из колодца улыбается.

Волосы у неё

чёрные-чёрные,

изумрудно-зелёные

и острижены…

коротко-коротко…

чисто обрезаны…

КОНЕЦ

18 октября 2015 года.

* * *

В оформлении обложки использован одноимённый рисунок Дарии Герасимовой.

gfx post production – azzimov.

Content

Климов Александр Николаевич Венецiанская утопленница

Глава первая Вниз и вверх!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава вторая Сахарная барышня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава третья Из огня, да в полымя

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава четвёртая Да минует чаша сия!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава пятая Королева речного дна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава шестая Да омоют воды души моей

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Последняя глава Мать моя, вода

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Эпилог

P.S.

P.P.S.

P.P.P.S.