Тарасун Василий Сергеевич

ВиRUS пOSTмодерна (Вирус постмодерна)

Автор спешит дезинформировать читателей, что все совпадения не случайны и преднамеренны.

Аутless

Мы сидели с Максом в рюмочной. Пил только он. Ну, как… Я тянул что-то сладко-безалкогольное. Макс настороженно смотрел исподлобья и закусывал вторую. Может быть, третью. Или четвёртую…

На сцене, в углу зала, бесновался местный бард. Тряс чёрной гривой, рвал гитарные струны и орал: «Х…й на рыло!..». Несло перегаром и недожаренными чебуреками. Макс отвёл взгляд и замер, найдя что-то интересное на дне рюмки.

– Макс. Макс!..

– А?.. что?.. – Он вяло встрепенулся. – Я слушаю.

– Как там твоя пьеса? Ты говорил ещё месяц назад, помнится…

– Плохо… – икнул Макс. – Творческий кризис.

Драматург рубанул рукой воздух, опрокинув бутылку:

– Да и ладно, всё равно пустая… В общем, пьеса – гимн заведениям быстрого питания. Сюжет такой: качки приходят в «Макдоналдс» закинуться калориями перед тренировкой…

– Макс, они ж вроде добавки всякие пьют. А «Мак» – как-то…

– Не знаю, не силён в этой области. Один раз штангу на себя уронил – мне хватило. Так что не по адресу претензии… Идея эта вообще не моя. Купил у нашего общего знакомого. По случаю… Ты понял, короче.

– Ну-ну!.. – подбодрил я товарища.

– Ща… Расклад такой: они приходят в «Мак». На выдаче происходит конфликт с работниками…

– Из-за чего конфликт? Наггетсов им не доложили, что ли?..

– Не знаю, – угрюмо пробурчал Макс, не оценив юмора. – Действие происходит в девяностые. Качки ещё и братки. При оружии, все дела. Короче, они достают стволы и берут заложников…

– А требования какие выдвигают? Мотивация же у них должна быть?

– Должна, – согласился драматург. – Но сюжеты с мотивацией стоят дороже…

Помолчали.

– Может… того… ещё по маленькой, а? – Надежда блеснула в глазах Макса.

– Макс, я ж не пью.

– Знаю, да денег нету… – товарищ сокрушённо развёл руками. – Мне б пивка только, залакировать…

– Макс, тебя ж «вынесет»…

«Х…й на рыло!» – в очередной раз крикнул со сцены бард.

– Всё будет окей, – заверил Макс.

Он таки выпросил у меня на пиво и вернулся с двумя пол-литровыми кружками. Сел за столик, отхлебнул пену:

– Так на чём мы остановились?..

– На тупике в сюжете.

– Плевать. Я тебе вот что скажу… Качки в «Макдоналдсе» – дрянь. Я это кому-нибудь перепродам. Но! Внимание! У меня есть история – пальчики оближешь… Я б её сам взял, но «неформат»…

– Валяй, – соблаговолил я.

– Э, не!.. Ты у меня её купи. У тебя ж одни рассказики да миниатюры какие-то. Это – повесть как минимум. Может, роман. «Нацбест» – как два пальца. А то гляди, так и будешь всю жизнь в журнале «Юный графоманъ» публиковаться.

– Макс, ты сейчас не в том положении, чтобы ставить условия. Вот когда будешь пить за свой счёт…

– Понял. Молчу. Рассказываю то есть… – Макс преобразился, словно стряхнув с себя опьянение. – Кратенько, без развёрнутых эпитетов, так сказать. Эпиграф должен быть такой: «Чёрная смерть их взяла и лишила сияния солнца»… Красиво. Не помню только откуда… А теперь представь: довольно крупный российский город, опять же девяностые. Центральный район держит авторитет по кличке Вида́к. Прозвище такое, потому что с видеосалонов начинал. Сам он ударение делает на первом слоге – под заграничный манер. У молодёжи там, понятно, перспектив немного. Парни – в пехоту братков, девки – на панель. Ну и Видак гарем периодически пополняет, куда без этого. В общем, катается как сыр в масле. Только вот местная братва им недовольна – насолил чем-то. Короче, не по понятиям живёт. Законники нанимают киллера Зверя, недавно вернувшегося из отпуска. Зверь тщательно готовится к выполнению заказа. Но, как говорится, земля слухами полнится. Видак уже знает, что киллер остановится в девяносто третьем номере гостиницы «Новая Россия». Окна выходят точно на здание офиса «Инвест-банка», куда авторитет приезжает каждую субботу для переговоров с партнёрами…

– Что ж они там, в банке, шаббат не соблюдают?

– Кхе!.. – подавился Макс. – Не в то горло пошло…

Драматург откашлялся, глотнул «жидкого хлеба», выдохнул:

– Ты так больше не шути…

– Ага. Ну, и что там?..

– Итак, в продолжение темы… Зверь рассчитывает убрать Видака, когда тот будет выходить из автомобиля. Дистанция короткая. По такому случаю Зверь обзавёлся бесшумным спецназовским «Винторезом»… Вечер пятницы. Гостиничный номер киллера. Чемодан с разобранной винтовкой лежит под кроватью. Зверь готовится отходить ко сну, когда внезапно раздаётся стук в дверь… Убивец достаёт из-под подушки пистолет с глушителем… Аккуратно подходит к двери, приоткрывает, держа вооружённую руку за спиной… – Макс продемонстрировал сказанное, воспользовавшись пивной кружкой вместо пистолета (немного пролил на штаны). – И видит на пороге умопомрачительную бабищу…

Драматург попытался жестами изобразить степень умопомрачительности, но плюнул на это дело и продолжил:

– Откровенно говоря, у него сразу…

– Подробности опустим, – попросил я.

– Ладно… Бабу эту подослал Видак. Нужные люди, те, что слили инфу про покушение, нашептали авторитету об эротомании Зверя. А кто не без греха?.. Значит, поддавшись зову плоти, Зверь проводит с красоткой «медовую» неделю в гостиничном номере. После этого киллер почти забывает «куда и зачем». Блудница… ну, то есть баба, приводит Зверя в логово Видака. Там убийца, наконец, приходит в себя. Мишень стоит буквально на расстоянии вытянутой руки, но повсюду охрана. Криминальный авторитет и киллер пару минут играют в суровые мужские гляделки, а потом Видак отсылает охрану, приказав не входить ни при каких обстоятельствах. Мишень и стрелок остаются один на один. Никто не знает, что происходит за закрытыми дверями. Слышатся лишь невнятные вскрики и шум борьбы. Вскоре появляется Видак с рассечённой бровью и изрядно помятый Зверь. Они обнимаются…

– Вот так вот просто?.. – перебиваю. – Где логика?

– Что ты вечно свою логику везде суёшь… – пьяно обиделся Макс. – Да, обнимаются. И никакой «голубизны», между прочим!.. Зверь становится лучшим другом Видака. А тот его потом ещё и с мамой знакомит… В общем, теперь Зверь работает на Видака. Но в качестве телохранителя. Так что стреляет Зверь мало, да и то, в основном, в подвальном тире. Бывший киллер скучает и чахнет на глазах. Видак решает встряхнуть друга… Э-э-м… Ну, на территории, подконтрольной Видаку, объявляется кавказец Хум… Хам… Хабиб, короче. Он отмывал «чёрный нал» через местную деревообрабатывающую компанию и теперь собирается завершить дела в городе и перебраться в столицу. Но отступные платить не хочет. Видак решает устроить показательную казнь и берётся за дело сам, не без помощи друга и пары проверенных бойцов, естественно…

– Надо отдать тебе должное, Макс, – прервал я рассказ. – Даже с «залитыми баками» ты не изменяешь правильной литературной речи. Уважаю!

Драматург польщёно кивнул:

– Стараемся… Видак, Зверь и все-все-все основательно вооружаются: стволы там, «броники», гранаты, разве что рожу под тигра не красят, как в «Коммандо». Ранним утром они подбираются к загородной резиденции Хабиба. Тихо снимают охрану. Но кто-то всё-таки успевает поднять тревогу. Начинается стрельба, взрывы… Кровь, расчленёнка. Завязывается бой внутри здания. Телохранители Видака погибают, но сам он с напарником жив. Друзья пробиваются сквозь заслон врагов и, в конце концов, настигают Хабиба, который хотел улизнуть под шумок. Видак без лишних слов и голливудских штампов продырявливает его из охотничьей «Сайги»…

– Я лежу убитый… Пу-ле-юу-у-у в живот!.. – под гитарный перезвон и рёв фанатов донеслось откуда-то со стороны сцены.

– Во-во, точно. И… Зверь добивает Хабиба выстрелом в голову. После всех перипетий друзья бухают на хате у Видака. Разговоры за жизнь, все дела. Тут звонит телефон. Нежданно-негаданно объявилась какая-то шмара из прошлой «видеосалонной» жизни авторитета. Вроде бы неплохо устроилась в жизни. Хочет повидаться со старым… кхм… знакомым. О его теперешнем положении бывшая зазноба не в курсе. Видак её, конечно, посылает куда подальше. Оскорблённая в лучших чувствах женщина отправляет одного из своих «быков» хорошенько проучить гада. И вот, в самый разгар пьянки, в квартиру вламывается двухметровый «бык» в кожанке. Видак со Зверем, понятное дело, миндальничать не привыкли. Вдвоём они «быка», как бы это культурнее выразиться… угандошивают. Ух!.. – Макс нервно сглотнул.

Кто-то из зрителей крикнул на весь зал:

– Дайте танк!

– Все танки в Нижнем Тагиле! – взревел другой.

– Что… всё? – Я скрестил руки на груди.

– Обижаешь!.. Проходит время. Как оказалось, шмара эта была со связями. За мочилово «быка» (плюс за Хабиба, выясняется, тоже есть кому спросить) Видаку кидают серьёзные предъявы. Только расправиться решают не с ним, а с его лучшим другом. Видак усиливает охрану, но, видно, среди своих оказывается предатель. За обедом Зверя отравляют. Кто-то успевает вызвать скорую. Видак бежит вслед за носилками. Осенний ветер треплет его волосы… Серая «буханка» с цифрами «03» на дверце несётся вдоль пустых улиц. Следом спешит охрана. Врачи пытаются оказать первую помощь. Видак держит Зверя за руку. Скорая почти добирается до городской больницы…

– Слушай, наверняка ж у бандосов свои контакты с эскулапами были. Вряд ли бы они стали «неотложку» вызывать…

– Ну, ёпрст! Самый момент обломал!.. – прогундел Макс. – …Они добираются до больницы… но… Зверь умирает, не приходя в сознание. Видак подавлен. Он ждёт, что всё это страшный сон и вот-вот наступит пробуждение. Только реальность полна разочарований. Авторитет понимает, что следующим будет он. Видак боится смерти. До дрожи, до ледяного ужаса. Не дожидаясь, пока ненавистники разберутся с ним самим, Видак приводит в порядок дела и исчезает, будто его и не было… Стоп! И снова это не всё!.. «Авторская камера» плавно меняет ракурс. Прошло несколько лет, двое бывших братков сидят в баре. Один из них – рассказчик этой истории. «Что с Видаком стало, точно неизвестно, – подытоживает он. – Говорили, будто принял постриг и до сих пор «поклоны бьёт» в северном монастыре. Кто-то вроде бы видел его на спиритических сеансах в СПб – пытался вызвать дух Зверя. А может, он уже и сам давно покойный – вышиб себе мозги из двух револьверов…»

– Да, прямо бунинский финал, – усмехнулся я. – Теперь-то всё?..

– Угу, – напрягся Макс. – Покупаешь?..

– Как тебе сказать, дружище. Комкано всё, нелогично. Я, конечно, понимаю, что это только «рыба»…

– И-и-и?..

– Но даже при такой «локализации»… «Эпос о Гильгамеше» изо всех щелей прёт. Макс, ты меня за кого принимаешь?.. «Видак» – «Всё видавший»…

Тут произошло то, чего я опасался. То ли «ёрш наконец доплыл», то ли мои слова оказались чересчур хлёсткими… Макс зашатался на табурете и рухнул под стол.

– Макс!..

Драматург лежал, растянувшись на заплёванном полу, и не подавал признаков жизни.

– Эй, вставай, поднимайся, рабочий народ!..

– Х-ы-ы-ы… – пуская слюну, захрипел Макс, но таки начал шевелиться.

– А я ведь говорил, что «вынесет»? Говорил. Теперь мне тебя выносить придётся…

Наверное, со стороны это выглядело забавно, как борьба нанайских мальчиков. Мне же было отнюдь не смешно. Кое-как я приподнял Макса и взвалил на спину:

– Поехали…

Мы протиснулись через узкий коридорчик и оказались на улице. Было раннее утро. Изо рта валил пар. Красно-розовый лоскут неба едва показался из-за крыш панельных хрущёвок. В кармане у Макса запел мобильник:

Окончен бал, и ты упал лицом в салат.

А за окном привычно вянет листопад…

Через карман джинсов я нащупал кнопку сброса звонка. Стало тихо.

– Н-е-е-е-т, Макс, уф!.. – отдышавшись, произнёс я. – «Эпос о Гильгамеше»… это да. Это не твоя вина…

– Ы-ы-ы-ы-х…

– Спокойно, Макс. До дома всего километр. Вытяну…

Над пустой улицей висела туманная дымка. Дворники в оранжевых жилетах ходили с воздуходувками и разгоняли опавшие листья.

– Проблема, Макс… Ой, что ж тяжело-то так… Проблема в отсутствии аутентичности.

– А-а… А-а-а… Аутless! – на-гора выдал Макс.

– Именно… Взял мифологический сюжет, завёл блатную шарманку и вот тебе культурный код… Как говорится, не всё то фикса, что блестит…

– Даёшь русский народный шумерский эпос! – вскинулся драматург и снова поник.

Макса я всё-таки дотащил. Сдал его с рук на руки заспанной жене. Попрощался. Спустился по лестнице. Толкнул дверь подъезда. Прошёл вдоль припаркованных автомобилей. Остановился. Тщеславие боролось со здравым смыслом.

– Эх, Макс-Макс… «Пальчики оближешь», «Нацбест»… А может и правда – того?.. Сработает?.. В тёмном логосе, говорят, черти водятся…

Потом достал телефон и отправил драматургу короткое сообщение: «Беру. Присылай черновик». Несмотря на своё состояние, Макс ответил почти мгновенно: «Ок вечером есть еще похожая обработка илиады гомера про так ловелас жену увел у мужика а тот с друганами пришел к нему дверь в хате выламывать ну увидишь». «Хорошо, жду» – ответил я, а вслух вырвалось:

– Аутless!..

Новогоднее меню

Человек упрямо шёл вперёд – к огню уличного фонаря. Снег хрустел в такт шагам и сыпался за голенища ботинок. Человек был нетрезв – ровно в той степени, когда походка уже лишена механической точности, но выглядит это ещё вполне благопристойно.

Зажатый у него под мышкой свёрток, наскоро перетянутый бечёвкой, вдруг развязался. Наружу выпала коробка с детским конструктором. Внутри, тоненько лязгая, пересыпались металлические детальки. От неожиданности человек вздрогнул. Сделав шаг назад, он неуклюже пошатнулся. Пальцы, сжимавшие ручку объёмного цветастого пакета, инстинктивно разжались. Взмахнув руками, точно дирижёр в Большом театре, человек рухнул на свою ношу. Раздался звон бьющейся посуды.

Человек пролежал так около минуты, глядя на танец снежинок в ночном небе. Наконец оглушённый алкоголем мозг отправил сигнал. Человек заворочался, героически пытаясь встать. Дело шло медленно, но верно. Окажись рядом Международный олимпийский комитет, не миновать бы бедняге медали «За волю к победе». Впрочем, вряд ли олимпийцы бродят сегодня вечером по московским переулкам.

Стоя на четвереньках, человек поднял мятую картонную упаковку. Звездопадом посыпались осколки фарфора. Человек начал судорожно хватать разбитые чашки-блюдца и засовывать обратно в коробку. Но, осознав бессмысленность своих действий, он отбросил безвременно почивший сервиз и глянул на циферблат наручных часов. До новогоднего боя курантов оставалась всего пара делений.

Хватаясь за последнюю надежду, человек стал выворачивать карманы. В ходе ожесточённых поисков нашлось старенькое кожаное портмоне – подарок жены. Дрожащими руками человек щёлкнул кнопочной застёжкой. Кошелёк был издевательски пуст.

Человек обречённо взвыл и привалился спиной к мусорному контейнеру. По щеке скатилась долгая пьяная слеза. Человек сунул руку во внутренний карман куртки и достал залежалую сигарету. Обещал жене и сыну бросить. Да много чего обещал…

Чиркнув зажигалкой, он прикурил. В ночном полумраке ярко вспыхнула алая точка. Человек жадно затянулся и выпустил дымную струю. Его затуманенный взгляд блуждал по окнам соседнего дома. Где-то мелькали женские силуэты, несущие салатницы к праздничному столу, и мужские – развешивающие гирлянды (как всегда – в последний момент). Где-то мерцал голубой экран телевизора. Где-то наглухо задёргивали шторы.

Человек понял, что надо идти домой. Он выкинул бычок, бережно поднял и очистил от снега конструктор для сына, вновь заковылял вперёд – к свету.

Если бы человек глянул в этот момент под ноги, то очень бы удивился. А может быть, и не очень. Нужно принять во внимание, что человек всё-таки порядком набрался и вдобавок усиленно (как ему казалось) пытался размышлять о жизни. Возможно, эти размышления к чему-то приведут. А может быть, и нет. Кто знает…

Один из жителей панельного дома, усталый, но гордый, возвращался из магазина. Уже открывая дверь подъезда, он услышал приглушённое грозное рычание. Владелец двухкомнатной квартиры настороженно обернулся, предполагая увидеть злую, голодную бездомную дворнягу. Раздался облегчённый выдох, когда он убедился, что, заваленный сугробами, переулок безжизнен. «Наверное, «В мире животных» показывают», – решил мужчина, списав всё на телевизор глуховатого соседа с первого этажа. Дверь закрылась.

Между тем снег в переулке был испещрён когтистыми следами. Принадлежали они не каким-нибудь неизвестным особям, а вполне конкретным обитателям зоопарка, сбежавшим оттуда накануне…

Сугробы зашевелились, став крупными белыми медведями. Тот, что был старше и опытнее, имел кличку Маркс; тот, что моложе – Энгельс. Маркс с достоинством отряхнулся и сказал товарищу:

– Отбой тревоги. Нас чуть не нашли. Из-за тебя.

– Окурок прилип. Горячий, – повинился Энгельс и добавил сердито: – Зря отпустили того, кто бросил.

– Ты же знаешь, нельзя отступать от «меню». Тем более ради такого… Я рассказывал, как в прошлогоднем «меню» оказался наркоман?

– Сотню раз.

– Ну вот. От пьяного послевкусие будет слабее, но ничем не лучше. Идём. Пора начинать.

Мягко перебирая лапами, они двинулись в путь. Погода сегодня благоволила. Разыгралась метель. Морозный ветер гнал по воздуху тучи снега, закрашивая всё белым. Медведи беспрепятственно вышли из переулка на оживлённую улицу. Распоров тишину по швам, к ним прорвался гул автомобилей, голоса и топот прохожих. Мимо, вибрируя, проехал трамвай. Слишком много шума. Энгельс поморщился и тихо зарычал.

– Спокойно. Опять ты за своё? – прошептал Маркс. – Нас услышат.

– Извини, первый раз выхожу на охоту. Никак не привыкну, – так же приглушённо ответил Энгельс.

Через снежный туман мерцали фары и прямоугольники витрин. Щурясь, Маркс отыскал светофор. Когда загорелся зелёный глаз, старый медведь подтолкнул неопытного товарища:

– Вперёд!

С новым порывом вихря они перешли дорогу, едва не угодив в толпу горожан, спешащих домой к праздничному столу. Маркс оттёр Энгельса в сторону. Медведи спешно потрусили вдоль тротуара. Снежная буря стонала и выла.

– Город – такая же большая клетка в зоопарке, – говорил Энгельс, петляя вдоль припаркованных автомобилей, занесённых снегом. – Только людям не нравится об этом думать. Поэтому они ходят смотреть на нас. Жалость к «бедненьким мишкам» вселяет в них чувство кармического облегчения и одновременно даёт им ложную уверенность в собственной свободе.

– Ты много и непонятно говоришь, – тяжело произнёс Энгельс, уставший от непривычно длинной прогулки. – Слишком много для медведя.

– Ты ещё молод и глуп, Энгельс. Люди пытаются доказать, что они умнее, сильнее и поэтому могут тебя контролировать. Это не так. Ты поймёшь. Скоро меня переведут в клетку напротив твоей, и мы сможем продолжить обучение. Только не раньше, чем умрёт старый глупый медведь, живущий в ней. Он вырос в неволе, как и ты, но глух к медвежьему зову. Люди искалечили его.

Маркс остановился. Сквозь белую пелену едва виднелось мерцание рубиновых звёзд:

– Мы на месте.

Медведи прошли ещё несколько десятков шагов и зарылись в сугроб.

– Сегодня на закуску будут консервы с мигалкой. Мясо в них на редкость жирное и сочное. Вот что ты должен делать…

Спустя несколько минут на Красной площади появился чёрный лимузин в сопровождении «Мерседеса Гелендвагена» с охраной. Пассажир на заднем сиденье, как и многие в этот вечер, думал о чём-то своём. Он даже не взглянул через пуленепробиваемое тонированное стекло, когда, казалось, из ниоткуда появились огромные полярные медведи и, упёршись задними лапами, перевернули джип охраны. Корпус лимузина сотряс удар, а затем бронированную обшивку вспороли два десятка острых когтей. Пассажир не успел даже испугаться, растворившись в мириадах красных снежинок.

– Ням, – рыкнул Энгельс.

– Главное впереди!.. – предвосхитил наставник. – Все наши давно там. Пиршество началось.

Медведи двинулись к Кремлю.

Гравицапа

Эх, разгулялось чисто поле! Картошки-то сколько! Картошки! Знай – лунки делай да картофелину туда. Люблю я, знаете, это дело – картофелины в ямки совать. Но не дают! Трактор, говорят, твоя забота. Паши, мол.

А кругом раздолье!.. Трактором правишь и думаешь – союзникам-то сейчас несладко, поди. Сидят по квартирам да поют: «Широка кровать моя родная». У нас же, стало быть, никаких карантинов да самоизоляциев проклятых. Работа не волк!..

Трактор мой, «Белорус», фырчит, землю приспособой окаянной вздыбливает. Хорошо идёт! Трактор – он ить всему голова, коли картошку садишь. Без трактора не жизнь, а так – баловство одно.

В общем, хорошо всё было, даже слишком. Да только на второй половинке поля «Белорус» мой как чихнёт! И стал вкопанный. Я из кабины – кулдык! – и к нему, родимому, коню моему стальному. И так его, и эдак… под хвост к нему заглянул, то есть, звиняюсь, в моторный отсек. Овса задал… в смысле, соляры залил. Не заводится!

– Саныча звать надо, – предлагает кто-то.

– Точно, Саныч – голова, – соглашается с ним другой.

Сбегали за Санычем. Тот пришёл, покрутился вокруг, спрашивает:

– Ты «вприкус» заводить пробовал?

– Пробовал.

– А «впригляд»?

– Тоже.

– Ну, а «внаклад»?

– Век воли не видать.

– Тады, значит, гравицапу менять надо, – снимает шапку Саныч.

– Какую, к ебеням, гравицапу?! – кричу. – Галактики перепутал?

– Не скажи. Скрипач-то маску снял и надышал. Сказал – гравицапу, значит – гравицапу.

Я тут совсем приуныл:

– Где ж её взять-то?

– А у Евсеича. Смотри, без чекушки к нему не суйся!

– Знаю.

Знать – знаю, а где взять? Я по этому делу не специалист. Но всё равно – ноги в руки. Полсела обегал, пока добрые люди не подсказали:

– Нюрку Капитонову знаешь? У неё и возьми.

Где изба Капитоновых – это каждый показать сможет. Только с пустыми руками соваться негоже… Нарвал по пути одуванчиков, тех, что покрупнее да покрасившее.

У порога грязь с сапог обстучал, вошёл в дом:

– Доброго здоровьица, тёть Нюр, букет вам принёс!.. Верите, до зарезу чекушка нужна! Не сойти вот с этого места!

– Да уж знаю вас соколов, – морщинисто улыбается Капитонова.

Тётя Нюра шторку в сенях отдёргивает, а там у неё – мать честная! – целый «Нюрнбергский процесс». Бурлит что-то в змеевике и бутыли мутные стоят на полочке. Ну, я цветы, так сказать, вручил, чекушку хвать и к Евсеичу. От Капитоновых путь не близкий – на край села…

Пришёл. Евсеич как раз дрова колол. Он мужик пожилой, но крепкий, точно дуб столетний. Размахнётся – «ать!» Только щепки летят.

– Уважь, – говорю, – Евсеич. Гравицапа нужна…

А сам чекушку на пенёк скромно так базирую. Вижу, что алчет Евсеич ядрёной водицы, но держится, порядок знает:

– Погоди, странник. Отгадай сначала мою загадку: как монарх между молотом и наковальней, так и он между презервативом и презрением… Думай, пока дрова в сарай буду складывать.

Евсеич уходит, а я – молнией в библиотеку, она-то рядом, слава богу! Словарь «Живого Великорусского» нахожу. В чём соль загадки я скумекал, но, слово подобрать не получается. Листаю, листаю… «Президент» что ли? Больше нечего… Никогда не слыхал даже от старого люда. С чем едят, интересно, этого «президента»?..

– Истину глаголешь, – кивает Евсеич, когда я называю отгадку. – Теперь испей чарку со мной, по обычаю.

И испил я, чтоб вы думали! Сразу лёгкость такая головокружительная появилась…

Пришли мы с Евсеичем на поле уже затемно.

– Ты меня уважаешь? – спрашивает он, покачиваясь.

– Ещё бы, – обнимаю его. – Горжусь!.. Смотри-ка, без меня перекопали!.. И ладно, и пускай. Без гравицапы всё равно никуда… Евсеич, ты гравицапу с собой взял?

– Какую гравицапу?

– Обычную. Трактор чинить. Я ж к тебе за ней шёл.

– Не знаю я никакой гравицапы.

– Но Саныч же говорил…

– Мало ли, что твой Саныч. Эцих с гвоздями по нему давно плачет…

– А чекушка, а загадка тогда зачем нужна?..

– Так для хорошего настроения.

Мы садимся на холодную землю, привалившись спинами к колесу «Белоруса». Евсеич пихает меня локтем:

– Не боись, трактор твой починим и без всяких гравицап…

– Точно?

– Как два пальца.

Я успокаиваюсь. Хорошо так сидеть. Ночь, свежо. Лягушки на реке квакают. Соловьи заливаются. Да слышно, как там, за границей, пацаки в клетках поют: «Широка-а кровать моя родна-а-я»…

«Виrus пostмодерна»

Утро. Борис Графский вдыхает тёплый летний воздух. Где-то невдалеке лают собаки. Рычит мотоциклетный двигатель. Жарко. К полудню город растает как пломбир.

Графский – невысокий темноволосый господин в элегантном костюме цвета маренго. Зауженные брюки едва достают ему до щиколотки. Из-под брючин сверкают белоснежные носки. Некогда ослепительно-светлая рубашка теперь имеет землистый оттенок, побывав в химчистке, но всё ещё смотрится эффектно. Туфли – кораблеобразной формы с металлическими подковками, при ходьбе издают звук наподобие «свинг-свинг!». Графскому нравится ассоциация с джазовым, или боксёрским свингом, но он не на шутку обижается, когда гогочущие собратья по перу называют его свингером.

Борис гладко выбрит 24/7. Однажды в юности, после очередной имитации бритья, Графский решил отращивать бороду, в которую мечтал снисходительно усмехаться. Поначалу всё шло хорошо – скулы приобрели иссиня-серый оттенок, наружу лезла мужественная щетина. Борис щупал перед зеркалом физиономию, предвкушая будущую импозантность. Но ничего не получалось. Щёки всего лишь покрывались бесформенным пухом, и на этом всё прекратилось. Он с радостью повиновался, когда мать накануне выпускного заставила избавиться от «этого недоразумения на лице».

И, естественно, Графского ни в коем случае нельзя представить без кожаного портфеля, в котором он несёт рукопись романа «Достоевский FM».

На автобусной остановке уже ждёт трудяга-пазик. Надо поторапливаться. Графский ускоряет шаг.

Ручка портфеля трепыхнулась журавлём в небе… Или синицей в руке. Не важно. Графский должен успеть.

– Ещё немного… Ещё чуть-чуть… Рывок последний – он трудный самый… Я на автобус… Успеть хочу… Я так давно…

Двери почти захлопнулись у него перед носом. Почти. Борис протиснулся в салон автобуса. Упал на свободное сиденье. Отдышался. Стал оглядываться по сторонам. Пассажиры в этот раз попались какие-то нетипичные – они возбуждённо тыкали пальцами в урбанистический натюрморт, а некоторые даже щёлкали фотоаппаратами «Nikon».

– «Nikon»: патриарх в мире фотоРаппопортов… – процедил Графский.

Ничего необычного вокруг не происходило. Пазик спокойно катил по трассе, вклинившись в поток легковушек. Оживлённо переговаривавшиеся пассажиры вдруг смолкли.

– …Это сейчас в Берцах открыли производство одноимённой армейской обуви. А тогда город, что называется, потерялся в заМКАДье, – раздался дикторский женский голос. – Слабо развитая инфраструктура, перебои со снабжением. Берцы можно было найти далеко не на каждой карте… В один прекрасный ноябрьский день тысяча девятьсот шестьдесят шестого года литературный поезд с молодыми писателями и поэтами возвращался из всесоюзного турне в Москву. Как это у нас часто бывает, несколько вагонов подцепили к товарняку, следовавшему в другом направлении… [смех в салоне]. Так молодые литераторы, не обременённые семейными узами и большинством прочих забот, оказались в уездном городе. Едва поезд остановился, они сошли на перрон и увидели картину, совершенно далёкую от высококультурной жизни столицы. Гостей кое-как разместили на постой. Опустим подробности бумажной волокиты и скандала, разгоревшегося вокруг ошибки железнодорожников… Когда виновные «получили по шапке» и для москвичей организовали транспортировку, оказалось, что многие деятели искусства решительно против возвращения домой. На дворе стояла «оттепель», литература поднималась в гору. Они хотели изменить мир к лучшему…

– Нет, это не урок истории в необычной обстановке, – сам для себя отметил Графский. – Это я – дурак. Сел в экскурсионный автобус. Наверняка ведь снаружи была табличка…

– …В мгновение ока родился Третий Рим культурной России… Третья литературная столица…

– Третий Рим, третий мир…

– Сегодня множество отечественных авторов живёт и работает в нашем городе…

Женщина-экскурсовод оборвала рассказ, заметив беспокойное ёрзанье Бориса, и прищурилась из-под очков:

– А вы разве из нашей группы?

– Нижайше просим прощения! – делано повинился Графский. – Спешил, попутал!.. Подбросьте до центра, а там уж…

– Внимательнее надо быть, гражданин.

– Я оплачу, – и спел тихо: – Я пла́-а-ачу и плачу́-у-у…

– Вот ещё! – фыркнула женщина-экскурсовод.

Графский сошёл на Центральной площади. Следом гурьбой высыпали экскурсанты – фотографироваться на фоне бронзовой статуи Ленина.

– Бег’итесь за бг’евно товаг’ищи! – выкрикнул кто-то, грассируя.

– Иногда бревно – это просто бревно, – заметил Графский.

Миновав пару сотен метров, Графский очутился у дореволюционного купеческого дома, некогда принадлежащего «Меценату г-ну Гексогенову», как гласила табличка. Дом несколько раз восстанавливали. В том числе – после взрыва.

Рядом возвышалась пятиэтажка издательства «Старая гвардия». Туда-то Графский и направился.

– Раз ступенька, два ступенька… Ну, что ты теперь скажешь, Мамоныч?.. Три ступенька… Говоришь, романы у меня «фашистские»?.. Четыре… Тоже мне, критик нашёлся…

Вот она – обитая потрескавшейся кожей дверь. В центре растеклось горбачёвообразное пятно. Графский, напевая «До свиданья, мой ласковый Мишка», постучался. На двери с горбачёвообразным пятном висела табличка: «Главный редактор». Борис постучался. Не дождавшись ответа, заглянул внутрь…

– …Это невозможно читать! – в отчаянии крикнул редактор и швырнул рукопись в мусорное ведро.

Аяксов всплеснул руками:

– Разве ж так можно, Пётр Мамоныч?! По-моему, очень даже толково написано…

– Аяксов, вы кто – редактор или корректор?

– Ну, корректор…

– Вот и корректируйте то, что дают. Рукописи для публикации я, с вашего позволения, буду отбирать сам.

– Пётр Мамоныч… – Аяксов виновато достал из ведра кипу мятых листов и вернул на редакторский стол. – Ну, я очень ему обещал, что вы посмотрите…

– А я посмотрел, – ответил редактор. – И ещё раз заявляю: это невозможно читать!

– Пётр Ма-мо-ныч! Автор – мой хороший друг… Пётр Мамоныч, помните, вы ведь тогда пообещали, что в долгу не останетесь…

Редактор слегка покраснел:

– А я… и не отказываюсь. Дисклеймер любопытный, ничего не имею против: «Спешу уведомить, что роман мой не своевременный, не актуальный и не может представлять какого-либо интереса для нынешнего читателя». Да и начинается вполне себе бодренько: широко известный богемный художник, потомок русских эмигрантов времён гражданской. Ясное дело, творческий кризис вкупе с кризисом среднего возраста. Ну, кокаином, понятное дело, балуется – в меру. С женой нелады. Брачный контракт, опять же, довлеет. Потерял смысл жизни, бедолага. Что делать? Всем близко, всем знакомо. Рецепт бестселлера. Дальше лучше – за завтраком, цитирую: «рука, державшая бокал, дрогнула, и ярко-алая капля коллекционного «Шато Марго» кровавым озером растеклась по белоснежной ткани скатерти». Каково? А вечером, на персональной выставке, чувствуя вселенское отвращение от происходящего, художник вдруг встречает прелестную девушку, почитательницу его картин. И она так точно, так непосредственно интерпретирует изображённое на полотнах, прямо-таки формулирует его собственное творческое дао, что художник вновь ощущает биение жизни – он не один! Слово за слово, хлопает дверца лимузина, шикарные апартаменты, шампанское, ну и, как это обычно бывает, спальня. И на супружеском ложе (жена, естественно, в деловой поездке) художник познаёт деву в библейском смысле. Эдакий променад по девственному лесу… Оценили метафору с пятном на скатерти? Блестяще, снимаю шляпу. Короче, любовь кипит, камыш шумит, деревья гнутся. Начинаются серьёзные отношения. Но… через недельку возвращается жена, узнав о супружеской неверности, мир-то не без добрых людей. В общем, развод с конфискацией. Узнав, что художник скоро останется почти нищим, бывшая дева устраивает сцену и даёт ему отставку. Накануне судебного процесса художник просыпается ночью. Он спускается в мастерскую, где, окружённый неоконченными картинами, останавливается напротив своего последнего наброска. Даже не наброска – так, пары акварельных клякс. Отлично, супер, пальчики оближешь! Премию «Русский букмэйкер» в студию. Но это только половина романа!.. О-о!.. Вторая часть целиком состоит из рефлексирования по поводу этих самых акварельных пятен! Странные ассоциации, довольно банальная философия, поток сознания, обрывки мыслей, нравоучения какие-то… Непрерывно – целых сто пятьдесят страниц! Вы понимаете?! Я даже цитировать не буду. Это же невозможно читать! Был текст, и нет текста. Никакого вывода, ни намёка на эпилог или дальнейшее развитие сюжета…

Редактор прервал свою пламенную речь. Аяксов стоял перед ним, не шевелясь, и даже не моргал. Лишь болезненно дёргалось правое веко. Пётр Мамоныч смягчился:

– Ну, не принимайте так близко к сердцу. Вы лучше другу посоветуйте, чтобы он вторую часть рукописи выкинул, а лучше сжёг. И пусть накатает что-нибудь в духе «Робинзона» – мол, с голой задницей, но не со сломленным духом. Вот тогда будет ему и публикация, и тиражи…

– Невозможно… – поник Аяксов. – Конец. Я писал этот роман пять лет. Это были лучшие пять лет в моей никчёмной жизни. Я ничего не буду переписывать. Прощайте, Пётр Мамоныч…

Аяксов рванул на себя раму окна и, легко перекинув тело через преграду, спрыгнул…

– Был витальный, стал летальный… Так это его писанина… – покачал головой редактор. – Дру-у-гу обещал. До последнего ведь не признавался проходимец, а я – голова, два уха – и не сообразил. Как это теперь говорится… пацан к успеху шёл.

Грузный Пётр Мамоныч с трудом выбрался из раковины офисного кресла и облокотился на подоконник:

– Слушай, Аяксов. Знаешь, чем падение с пятого этажа отличается от падения с первого? Не знаешь? С пятого: «А-а-а-а-а… Бум!», а с первого: «Бум!.. А-а-а-а-а!..»

Аяксов понимающе хныкнул где-то внизу. Пётр Мамоныч забеспокоился:

– Ничего не сломал-то?.. Потому я и заседаю на первом… Вижу, Аяксов, осточертело тебе в корректорах. Творить хочешь! Талант, знаешь, у тебя имеется. Считай – это проба пера… Так что, будешь переписывать свой опус? Текст упростим, мужской пресс на обложку приляпаем – в момент разойдётся!..

– Не буду! – прогундел Аяксов.

– Ну, дело хозяйское. Тут, кстати, Быков заходил недавно – соавторов ищет… Ты, как? Интересуешься?..

Графский, отчаявшийся ждать финала этой сцены, кашлянул:

– Пётр Мамоныч, можно вас?

– Подожди-ка, Аяксов, – насторожился редактор. – Его величество граф Оманский… Вот же принесла нелёгкая…

– И вам не хворать, Пётр Мамоныч, – ухмыльнулся Графский, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить.

– Очередную «нетленку» принесли?

– Принёс.

– Четвёртый раз, Графский. Четвёртый! Опять у вас там…

– Никакого фашизма, честное благородное слово! И в печатном виде. Вот…

Графский достал из портфеля коричневую папку. Развязал тесёмки.

– Что в печатном – это хорошо, – одобрил редактор «Старой гвардии». – А то нынче прибегут с флешкой и кричат, что вот, дескать, пляшите – моё гениальное творение…

Пётр Мамоныч нацепил очки и прочёл вслух название:

– «Достоевский FM»… Интересно-интересно, Графский. Как неожиданно… Вот что, смело оставляйте рукопись. Непременно прочту в ближайшее время! А сейчас разрешите откланяться – дела!..

– Ах, Пётр Мамоныч, право, вы меня обнадёжили! – мгновенно воспрянул Борис. – Не прощаюсь!

Под редакторскими окнами Графский встретил ковыляющего Аяксова.

– Будь героем! – сказал он корректору. – И жизнь хороша, и жить хорошо! Смело критикуйте недостатки в работе!

– Воспитаем поколение, беззаветно преданное делу коммунизма. Болтун – находка для врага, – сплюнул Аяксов и ушёл.

Графский проводил его взглядом и направился в кофейню «Зерновъ & Co». Звякнул колокольчик над дверью. Борис раскланялся с барменом и заказал чашку эспрессо.

– Какие у вас исключительные усики, – похвалил Графский. – Ни за что с ними не расставайтесь.

– Ах, мерси-мерси, – смутился бармен. – Пожалуйте, ваш кофий.

– Благодарю… Странная сегодня погода, не находите? Жарко. Что-то происходит такое в атмосфере.

– Определённо.

Бармен не спеша протирал стойку, ещё медленнее Графский прихлёбывал кофе.

– Право, исключительная картина! – сказал кто-то из посетителей, глядя на улицу.

Мимо кофейни пробежал пятнистый кот, а за ним странный господин во фраке. Преследователь то и дело останавливался, переводя дыхание:

– Держите вора!.. На нём моя манишка!.. Он украл мою манишку!..

Графский расплатился, попрощался с барменом и вышел на улицу. Вокруг господина во фраке, который уже не бежал, а полз на четвереньках, стала образовываться толпа. Борис хотел подойти ближе, чтобы разглядеть его, но почувствовал, что не может двигаться. Две пары крепких рук держали Графского.

– Пройдёмте, Борис Леонидович.

– Куда «пройдёмте»?!.. – шёпотом вскрикнул Графский, пытаясь вырваться. – Никуда я с вами не пройду. Я сейчас полицию позову!..

– Спокойно, Графский. Работает «ЛитБез». Майор Грехов, – сказал один сурово.

– Сержант Смехов! – сказал другой весело и показал документы.

– Чем же обязан?.. – натянуто улыбнулся Борис, перестав сопротивляться. – Никогда не слышал ни про какой «ЛитБез»…

– «Литературная безопасность», – расшифровал Грехов. – Идёмте-идёмте.

На углу ждала чёрная «Волга». Невысокий, подвижный Смехов распахнул заднюю дверцу. «Свинг-свинг»!.. Широкоплечий Грехов помог Борису очутиться внутри. Стиснув Графского по бокам, в салон забрались сами «литбезовцы». Обивка сиденья пахла человеческим страхом…

Водитель повернул ключ зажигания, и воронок рванул с места. Грехов достал телефон:

– Операцию прикрытия «Манишка» завершайте. Приём.

– Какие хлопоты – целая операция! – усмехнулся Графский, надеясь, что это розыгрыш кого-то из знакомых. – Что же вы не могли вызвать меня повесткой, товарищ майор? Я – арестован?..

– Борис Леонидович, пока… – Грехов сделал акцент, – мы просто побеседуем. Ваш текст ещё на психолингвистической экспертизе. И молитесь, чтобы худшие опасения не подтвердились…

Автомобиль свернул на загородную дорогу. Происходящее нравилось Графскому всё меньше и меньше, а точнее, не нравилось совсем:

– Какая экспертиза?! Какой текст?!..

– Ну, «Достоевский FM» же, Борис Леонидович! – подключился Смехов.

– Да я ж его час назад отнёс в издательство! Откуда…

– Мы работаем оперативно, – перебил Грехов. – Редактор сигнализировал сразу, не приступая к чтению…

– Мамоныч! Гадина! – Графский аж подпрыгнул на месте, ударившись затылком. – Ой!.. Я как чувствовал!.. Вы не верьте, что он про фашизм наплёл! Нет там ничего!..

– Спокойно, Борис Леонидович. Он действовал по инструкции. Если бы было подозрению на «graphomanию», мы бы так не спешили. «Graphomanов» много, с ними в рабочем порядке… Ваш же текст несёт потенциальную угрозу иного уровня. Фашизм тут ни при чём. Слышали о «вирусе постмодерна»?

– Вся эта дребедень про «мир, размонтированный до состояния кладбища» и «кризис литературы»?.. – скривился Борис.

– Хех, не совсем!.. – покачал головой Смехов. – Ваше счастье, Борис Леонидович… что отказались от «нобелевки»!.. Ха-ха-ха!.. Простите, шутка. Вот вы про «ЛитБез» наш не знаете ничего. Значит, хорошо работаем! С тридцать третьего года, между прочим… прошлого века, конечно. Проект минкульта и госбеза. Столько угроз отразили – не сосчитать! От страны бы камня на камне давно не осталось!.. Но «вирус постмодерна» – это, знаете, омега культурного кода… Соколов с Битовым не шибко делов наделали – вылечили. Грустно, что Ерофеева сначала проворонили… До сих пор последствия икаются… Сорокин и Пелевин звери крупные были, долго уходили от нас. Обоих нашли и изолировали в двухтысячном. Тоже вылечили. Внешняя-то форма у текстов осталась, но теперь без смертельного заряда…

– Зачем же вы всё это мне рассказываете? – жалобно произнёс Графский.

– Ох, Борис Леонидович. Работаем с литературой ведь. Въелись штампы в подкорку. Спасу нет – прям вторая натура!..

Пока сержант разбазаривал секретные сведения, Грехову пришло сообщение. Майор прищурился, читая на экране микроскопические буквы: «100 % соответствие диагнозу». Графский заглянул через майорское плечо и побелел как бумага:

– К-как э-т-то т-так?..

– Спокойно, Борис Леонидович, не теряйте сознание, – Грехов спрятал мобильник и обратился к водителю: – Маршрут прежний.

Спустя какое-то время воронок достиг пункта назначения. Мелькнула вывеска: «Клиника экспериментальной психиатрии пр. Неврозова». «Волга» остановилась. «Литбезопасники» в штатском извлекли Графского наружу. Тот выстукивал зубами нервную чечётку.

– Не волнуйтесь вы так, Борис Леонидович. Вот вы, естественно, не слышали, а у нас есть ещё «паранормальный» отдел. Дышите глубже. Точно говорю! Они что откопали!.. Пушкина-то, оказывается, Онегин застрелил, Лермонтова – Печорин, Есенина задушил Чёрный человек, Маяковский сошёл с ума, увидев Облако в штанах…

Двухэтажный корпус хранил молчание. Зловещее молчание, как выразился бы Графский-прозаик. Смехов и Грехов буквально тащили Бориса вверх по ступеням.

– А Льва Николаевича… Не поверите – его ведь на самом деле поезд переехал. Тот самый… Вы, Борис Леонидович, не волнуйтесь, «вирус постмодерна» очень даже лечится. Не падайте духом!

Графского передали на руки санитарам, которые тут же сделали укол. В полубессознательном состоянии Бориса доставили в одноместную палату. Положили на кровать. Сняли с него ботинки, накрыли одеялом. Графский забылся тяжёлым сном…

* * *

– Борис, ты что, спишь? Борис!..

Графский дёрнулся во сне. Очнулся. Сквозь решётку на окнах пробивались солнечные лучи. Стрелка настенных часов едва приблизилась к восьми.

– Целые сутки проспал, – осоловело пробормотал писатель.

За дверью снова раздался женский голос:

– Борис, так ты проснёшься или мне тут до второго пришествия стоять? А?..

Графский выбрался из кровати, обнаружив, что одет в больничную пижаму. Дождался, пока «червячки» уплывут по своим делам. Открыл. На пороге стояла девчушка лет четырнадцати с виду. Борис пару минут изучал её коротко стриженные розовые волосы, пирсинг над верхней губой и татуировки – майка-алкоголичка обзору ничем не препятствовала. Графский отчего-то вспомнил юношескую глупость собственного сочинения: препятствие, встреченное на пути к городу Припять, следует писать через «и» – припятствие, во всех остальных случаях – «е»…

– Ах, при виде меня все теряют дар речи, – ядовито усмехнулась визитёрша, но тут же сменила тон. – Борис, ты откроешь мне банку?

– Чего?.. – оторопел Графский.

– Бан-ку. Понимаешь? – с собой у неё действительно была пол-литровая закатка с огурцами. – У тебя ведь есть сильные мужские руки, или что это растёт из туловища?

– Попробую…

Пока Борис воевал с банкой, девчушка разулась и села на кровать. Крышка характерно «чпокнула».

– Вот, держите свои огурцы.

– Боря, ты прелесть!

– Ага… – Графский насупился. – Мы разве знакомы?

– Почти. Я тебя знаю, а ты меня нет. Здорово, правда? Мне вчера соседки по палате говорят: «Бориса Графского привезли». Я спрашиваю: «Какого Графского?» Они: «Того Графского-Графоманского, которого никто публиковать не хочет из-за фашистских подтекстов».

– Да устал уже всем повторять, что нет у меня никаких подтекстов! – раздражённо отмахнулся Борис. – Это всё из-за «Старой гвардии». Ноги бы моей там не было, но другие уже и на порог не пускают… Не стоит и говорить… Вас как по имени-отчеству, барышня?

– Брось, дорогуша!.. – Девушка выудила огурец из мутного рассола и откусила. – М-м, прелесть!.. Скажи, Борис, к чему эти скучные формальности? Зови меня просто… – Огурчик.

– Огурчик?

– Ну да. Тебя что-то смущает? Скажи.

– Нет, всё нормально.

Огурчик, довольная собой, прикрыла глаза:

– А ты мне нравишься, Графский. Давай дружить?

– Дружить?.. – переспросил Борис.

– Ну да. У тебя ведь есть друзья?

– Были когда-то, в детстве, наверное. Если только коллеги…

– У каждого должны быть друзья, Борис!

– Что ж, давай попробуем.

– Попробуем что? – уточнила Огурчик.

– Дружить… Слушай, это ведь дурка какая-то, да?

– Не дурка, а клиника экспериментальной психиатрии, дорогуша. Дай угадаю, что у тебя – «graphomanия»?.. Угадала?!

– «Вирус постмодерна».

– Что-то новенькое. Никогда не слышала. А у меня депрессия. Представляешь? Всё нормально-нормально, потом – бах! Лежу – пошевелиться не могу – и плачу. А как отпустит, хватаю телефончик и начинаю всякие посты строчить с хэштегом «#грустныезвёзды». Ну, знаешь, в стиле там «трек, из-за которого я бросила своего парня» и всё такое… У меня это с двадцати пяти…

– Так сколько же тебе лет? – выпучился Графский.

– Тридцать, – кокетливо стрельнула глазками Огурчик. – А вообще-то невежливо спрашивать у девушки про её возраст… Розовые волосы и прочее – это всё часть терапии.

Она грустно вздохнула. В глазах блеснули слёзы:

– Борис, скажи честно, я тебя раздражаю? Тебе неприятно со мной общаться?..

– Ты чего? – отодвинулся Графский.

– Начинается, кажется, – Огурчик легла на подушку и заревела.

– Прекращай, давай, – неуверенно попросил Борис.

– Вроде отпустило, – размазывая по лицу тушь, поднялась Огурчик спустя полминуты. – Эх, Графский, не умеешь ты обращаться с женщинами! Нельзя же быть таким чёрствым… Кстати, сейчас завтрак. Не опаздывай. Столовая на первом этаже…

Огурчик ещё раз всхлипнула и ушла, хлопнув дверью. Борис вышел следом. Миновал пустой коридор. Спустился на первый этаж. По пути ему несколько раз встретились санитары. Они молча косились и проходили мимо.

Ориентируясь на звук множества голосов, Борис, наконец, обнаружил столовую – просторное, светлое помещение, отделанное белым кафелем. К раздаче тянулась довольно длинная очередь в одинаковых полосатых пижамах.

– Кто последний? – неуверенно спросил Графский.

– Последний?.. – обернулся полноватый лысый мужчина, – Легче отыскать треуголку в стоке Сены, чем последнего… А если вас интересует крайний, то вот он я. Разрешите представиться, голубчик.

– Да-да! – выжидающе кивнул Борис.

– Нет, вы не поняли. Голубчик – это не вы, это – я. Фамилия такая. Никто не понимает с первого раза. Юнги нашего корабля коллективные, но бессознательные…

– А, прошу прощения. Очень приятно. Графский.

– У вас что? – поинтересовался Голубчик. – В смысле диагноза.

– «Вирус постмодерна».

– Знаете, да мы с вами товарищи по несчастью!.. Ну и мурыжат, доложу вам, нашего брата… Были уже у профессора?

– Нет ещё.

– Что ж, не буду особо предвосхищать. Ну от чего нас лечить – вдумайтесь! Кругом один постмодерн! А они там, в своих министерствах, лелеют светлые идеалы соцреализма!.. Гальванизируют, так сказать. Но всё это ширма… Меня-то за что формально взяли? Пара безобидных вещиц – «Бриджит Бардо в бардовых бриджах» и «Васисуалий Лоханкин глазами эксцентрика». А на самом деле?..

Графский вопросительно поднял брови.

– А на самом деле – за другой рассказик… История там нехитрая: сын, дочь, отец, мать пропала без вести. Отец днём пропадает на работе, вечером запирается в кабинете – доделывает работу на дому и водку глушит… Там тоже можно придраться, что водка марок «Гоголевка» и «Шинель 0,5», но не в этом суть… Дети страдают от отцовского невнимания и устраивают бунт. Отец начинает вести с ними настоящую войну. В конце концов отца лишают родительских прав за жестокое обращение с детьми. Сына и дочь увозит социальная служба. Последнее, что видит отец – две пары детских глаз, испуганно смотрящих сквозь запотевшее стекло. Какая мораль?

– Какая?

– Отец – это президент. Дети – народ. Хотя это всего лишь красивая метафора… у президента ведь есть дети? Настоящие дети.

– Кажется, да, только они уже взрослые, – сказал Графский.

– Дети – это дети. Какая разница, сколько им лет…

Графский не стал ничего говорить про репутацию фашиста, но для себя отметил. «Псы режима не дремлют. Всё как в старые добрые времена», – подумал Борис и вздрогнул от собственной патетичности.

– Голубчик, скажите, а здесь все пациенты по ведомству «ЛитБеза»?

– Что вы. Наоборот. Кроме нас с вами – никого. Как говорится, плюньте на протухающую падаль. Но все культурные так или иначе, – иронически пояснил Голубчик. – Наша очередь. Берите кефир. Берите-берите, Графский. Тут не ресторан «Астория». Сервелата «Понтий» не ждите. Завтрак – кефир, обед – кефир, а на ужин, представьте себе, кефир!

– Серьёзно?!

– Ещё как! Не забалуешь… Сядем у окна. Пейте. Приятного аппетита! Так вот. Есть художник – созерцатель потолка. Целыми днями лежит и смотрит на него. Говорит, мол, должен запомнить каждую трещинку, чтобы отразить бесконечность потолка в динамике. Второй месяц уже запоминает… Есть Критик-в-шкафу. Вон его санитары заносят как раз. Он из шкафа никогда не вылазит.

Графский осторожно посмотрел через гранёное стекло, заляпанное остатками кефира:

– А что ему не могли в палату?..

– Нет, здесь же, повторюсь, не ресторан. Такие, понимаете, казусы… Критик-то этот, говорят, был образцовым советским литератором. Пока в его статьях не усмотрели «низкопоклонство перед западом». А он и не отрицал. Даже политического убежища добился своеобразным способом – залез в шкаф, который везли в американское посольство. Шкафом никто не пользовался. Днём критик прятался, ночью выходил наружу. Так и привык. А потом шкаф как-то решили передвинуть и уронили… Короче, у него что-то вроде клаустрофобии наоборот. Вы не знаете, как такое называется?..

– Нет, – пожал плечами Графский.

– Неврозову на сеансах приходится к нему в шкаф залазить. Умора. Критику-то скучно, поди, сидеть одному. Кроме кефира и критиковать нечего!.. Ещё тут лечат двух старых шахматистов. Вообразили себя тайным обществом – «Свидетели Гарри Каспарова»! Якобы играли с ним один раз… А вон за тем столом – поэт Пирожков, кодируется от токсикомании. Послушайте-послушайте его…

Пирожков толковал окружающим:

– Поэзия есть субстанция метафизическая, а следовательно, существует в невысказанной форме, проза же рождается только при прочтении. Какой из этого вывод?..

– Что поэзия никому не нужна, – ехидничал кто-то.

– Дурачьё! Что поэзия – истинное искусство! – крутил у виска Пирожков и твердил, словно в трансе: – Эх, злато-серебро, Злата в Сербии… Мера временна, время меренно… Бремя временных, время Бременских… Ешьте, бюргеры, ваши бургеры… А политики – паралитики… Как в загоне – в плацкартном вагоне… Бородатые иранцы носят нефтяные сланцы…

Поэт рванул ворот пижамы и вскочил на стол, перевернув несколько стаканов:

– Душно мне!.. Резал вены из-за Лены… Или страсти все по Насте?.. Подле ног девчонки Леры полегли все тамплиеры… Расскажи, подруга Галя, кто же отравил Скрипаля?.. Покажите мне тех дам, что спалили Нотр-Дам!..

– Вы животное, животное! – закричали его соседи.

– Назад, пигмеи!.. Вы все мните себя столпами, ве-ли-чи-на-ми!.. Можете повеситься, застрелиться, или вас задушит собственная жена… Можете отрезать ухо, впрочем, это из другой оперы… Но вам никогда не стать властителями человеческих душ…

Полный трагического ощущения, Пирожков оттолкнулся и прыгнул на подбегающих санитаров. Один из них не растерялся и встретил поэта ударом в челюсть. Под весом отлетевшего Пирожкова стол треснул и развалился пополам. В Графского прилетели несколько щепок.

– Обычно он мирный, расчувствовался просто, – сказал Голубчик, потирая лысину.

– Дурдом, – ошарашенно подытожил Борис.

Завтрак подошёл к концу. На выходе из столовой Графского остановили:

– Борис Леонидович, у вас сеанс. Пожалуйте к профессору!

Кабинет Неврозова находился здесь же, на первом этаже. Графскому велели ждать…

Профессор Неврозов оказался благообразным старичком, седым как лунь и похожим на Деда Мороза. Он нервно теребил бороду и ходил по комнате туда-сюда:

– Это очень хорошо, что ваш текст попал ко мне вовремя, Борис Леонидович. Очень хорошо! Никто не успел вкусить гнилой плод, так сказать… Я как раз завершил чтение… Не удивляйтесь – метод продольно-поперечно-горизонтального скорочтения! Очень советую!.. «Вирус постмодерна» отравляет ум и душу человека нашей ментальности. Вплоть до афазии! Скоро наше читающее поколение будет общаться идиомой: «Ты читал книгу Автора «Название»?» Декодирование культуры, философия нигилизма!

– Коды декодированы, декаденты эксгумированы, – хмыкнул Борис и осёкся.

– Видите, Борис Леонидович!.. – вскричал Неврозов. – Жало уже глубоко проникло в ваш мозг, а яд выливается на страницы! И ведь не сразу обнаружишь угрозу! Я как раз заканчиваю научную монографию в двух частях: «Жизнь тараканов» и «Гуси мои». Там я предлагаю новое написание термина «вирус постмодерна» – «виRUS пOSTмодерна». Сие значит, что вирус содержит «русский оригинальный саундтрек», потому так приживается, но саундтрек этот дан в идеологически чуждой обработке!..

– Профессор, – хотел было перебить Графский.

– Слушайте, Борис Леонидович, внимательно слушайте! – топнул ногой профессор. – Хотя нет, подойдите к компьютеру. Откройте текстовый редактор. Открыли? Печатайте: «чики-брык». Посмотрим, что у вас получилось… Естественно, не переключили на русский регистр и «капс» оставили. Это первичные симптомы вируса… А получилась у вас формула, на которой базируется моя теория «виRUSа пOSTмодерна»: XBRB-<HSR. Аббревиатура «XB» означает – «ex bonus», то есть – без права на бесплатное получение акций…

– А не «Христос воскресе»?

– Молчите, Борис Леонидович! Молчите! «RB» – «read backward», чтение назад. «HSR» – «hidden surface removal», удаление невидимых поверхностей. И получается, что чтение назад без права на бесплатное получение акций меньше или равно удалению невидимых поверхностей. Понятно?

– Галиматья какая-то, – развёл руками Графский.

– Ничего, поймёте со временем. По ней легко вычислить даже то, что авторы учебника по истории СССР делали отсылки к «Властелину колец» Толкиена! Рождаются такие алогичные вещи, как синкретический плюрализм! Но отвлечёмся ненадолго. Вот возьмём мы сейчас качественную деревенскую прозу, «Зорька ясная», – профессор достал какой-то потрёпанный журнал без обложки. – Читайте. Последние абзацы.

Борис взял текст и стал водить пальцем по строчкам:

«Ночью вернулся её муж. Фёдор. Он разулся в сенях, нетвёрдой походкой добрался до кровати, на которой спала Авдотья. Смоляков с полминуты рассматривал её изработанное, но всё ещё хранящее след былой красоты лицо той весёлой девки, ставшей женщиной на сеновале за отцовским домом… Фёдор растолкал жену и, не дав опомниться, навалился на Авдотью всей дурной массой, задрав расшитый затейливым орнаментом сарафан. Фёдор выдохнул перегаром и сунул в неё свой кривой и огромный, как оглобля, уд. Из груди Авдотьи вырвался тяжёлый стон…

Утром Авдотья проснулась с первыми петухами. Через ставенную щель светило ярко-алое солнце. В сенях она подобрала сапоги мужа, разбросанные им ночью, и поставила к притолоке. Авдотья нацепила вёдра на коромысло и пошла по воду. Начинался новый день».

– Вот пример здоровой литературы! – Неврозов схватил Бориса за грудки. – Постмодернизм – это симулякр! Его не существует – пшик! Разве нормальный человек сочинит сюжет, как в вашем «Достоевском FM»? Я даже законспектировал, чтобы не путаться:

«Городской паренёк приезжает в деревенскую глухомань – на каникулы к деду с бабкой, которых никогда и не видел. Находит их покосившийся домишко. Встречает внука только дед. Бабка, говорит, померла прошлым летом. Пареньку что. Хотя бы дед остался, да только странный какой-то. Не разговаривает почти. Каждое утро уходит из дому с магнитофоном. Вечером возвращается. Однажды паренёк тайком включает катушечный агрегат, пока дед спит, а там крутится одна и та же запись его хриплого голоса: «Я – Бобок, Бобок, румяный бок, ты от дедушки ушёл, и от бабушки ушёл, от волка ушёл, от медведя ушёл, от лисицы ушёл, а от меня не уйдёшь…». На следующее утро деда, как всегда, нет. Парень идёт гулять по деревне и понимает, что не слышит людских голосов. Начинает заглядывать в окна: везде пусто. Он возвращается к дедовскому дому. А дед во дворе расчленяет чьё-то тело на огромном пне. Рядом стоит магнитофон и крутит всё ту же запись: «Я – Бобок, Бобок…». Паренёк в ужасе убегает. Находит местного участкового. Милиционер ему не верит, но всё же решает убедиться. Едва тот переступает порог, как топор раскраивает ему затылок вместе с фуражкой. Дед подрезает «внуку» сухожилия на ногах и кидает его в подпол. Пока парень истекает кровью, маньяк сообщает ему, что настоящих деда с бабкой зарезал прошлой весной. А сам он – бывший учитель литературы. Оказавшись в чьём-нибудь доме, «дед» под любым предлогом просит показать школьный дневник и смотрит оценки по своему предмету. Всех, кроме отличников, ждёт мучительная смерть под запись «Я – Бобок, Бобок». Маньяк оставляет работающий магнитофон и уходит… Прошло много лет. Первое сентября в подмосковной школе. Среди родителей – мужчина на инвалидной коляске. Это тот самый паренёк, который чудом выжил и смог вернуться к нормальной жизни. Среди учителей он узнаёт изверга, сделавшего его калекой. Начинается погоня, составляющая большую часть текста. Волею судьбы бывший «паренёк» настигает злодея в студии радиоканала «Достоевский FM» во время прямого эфира. Маньяк, бормоча: «Я – Бобок, Бобок», падает, зацепившись за провод от микрофона. Колесо инвалидной коляски с хрустом переезжает ему горло. Конец».

– На фабуле мы ещё остановимся, – пообещал Неврозов. – Непосредственно же в тексте, помимо названия, выделяется множество деконструкционных цепочек: [Чайник, свистящий, как паровоз – Паровозы – Платонов – Платон off – Плат on/off], [Гесиод «Труды и дни» – Гесиодов «Трудодни» – Соцреализм – «Кто не работает – тот не ест»], что является попыткой синтезировать советский эллинизм. Так же [Подкидной – переводной – разводной – заводной – апельсин]… Можно продолжать и продолжать. И мы с вами со временем разберём каждую деталь этого многогранного, но очень вредного произведения… Будем встречаться с вами каждый день. Полтора часа на чтение деревенской прозы, полезной уму и сердцу, полтора на разбор. Думаю, через годик вы станете абсолютно здоровым писателем. Мой метод: деревенская проза и кефир, кефир и деревенская проза!..

– Профессор, как же так! – У Бориса закружилась голова. – Целый год?!

– Именно, батенька. За свои поступки надо отвечать!

– Профессор, – Графский зажмурился. – Я столько здесь не выдержу! Отпустите меня. Я… Дело в том, что это не мой роман.

– Как это не ваш, Борис Леонидович?.. Когда вот оно – ваше имя на титульном листе. Глупо отпираться.

Графский дрожащими руками пригладил волосы:

– Я работал тогда в издательстве-однодневке… Не помню даже, как оно называлось. Молодой писатель публиковал у нас роман «Достоевский FM». Опытную партию напечатали, но в типографии случился пожар. Издательство обанкротилось и перешло новому владельцу. Писателя я больше никогда не видел… В редакционных материалах я обнаружил рукопись книги и забрал её. Публиковал какие-то куски текста, когда написанное мной совершенно отказывались печатать… Ошибкой было приносить текст целиком… Я украл чужой роман, профессор. Но у меня нет никакого «виRUSа пOSTмодерна»…

– Естественно нет, потому что я его сам выдумал. – Неврозов с хищной улыбкой отклеил бороду и снял парик, превращаясь в Голубчика. – Что ж, благодарю вас. Всё сказанное задокументировано скрытой камерой. Давайте, посмотрите в объектив! Зрителям потом будет казаться, будто вы глядите им в глаза…

– Что происходит?.. – попятился Графский.

– Я – тот самый «молодой» писатель… Естественно, вы меня не узнали. Где уж там… Факт кражи я обнаружил давно, когда вы только решились по крупицам публиковать мой «Достоевский FM». Но доказательств не было… Вы не «постмодернист», а обычный плагиатор, Графский… Способны только на фашистские пасквили, которые тоже, наверное, украли. «ЛитБеза» на вас нет.

– Так всё это было спектаклем?.. – Графский закрыл лицо руками. – Чтобы выудить из меня признание?..

– Именно, Борис Леонидович. Видели бы своё лицо. Какая неподдельная эмоция! Думаю, потраченные средства того стоили – занимательное кино получилось…

– Вы будете подавать в суд?..

– Что вы, Борис Леонидович. Всего лишь выложу отснятый материал в сеть. Держу пари, ваша литературная деятельность на этом прервётся… Да её почти и не было. Вы – творческий инвалид, Графский. Кризис вдохновения похож на пепельницу с истлевшими окурками. Живите с этим.

В кабинет потихоньку стали подтягиваться фальшивые больные и санитары.

– Уму непостижимо!.. Да я сам вас всех засужу!.. Паразиты… – Графский метнулся к окну и ударил кулаком по решётке. – Паразиты!!!

Наполнив всё здание, звук его голоса пронёсся вдоль пустых лестничных пролётов и вернулся гулким эхом:

– И ты!.. И ты!.. И ты!..

* * *

Графский очнулся, стряхнув липкую дрёму. Он сидел в приёмной редактора «Молодой гвардии». Под мышкой была зажата папка с романом «Достоевский-66» про пионеров, которые находят неизвестные дневники Фёдора Михайловича и относят их своему учителю литературы. А тот оказывается скрытым диссидентом и хочет сбежать с рукописями за рубеж – сначала в Африку, а дальше по обстоятельствам. Пионеры активно помогают милиции в поисках и поимке преступника.

Борис сладко потянулся, хрустнув шеей, и замер, не веря собственным глазам. В полу образовался светящийся провал, и оттуда, улыбаясь, возник человек небольшого роста:

– Борис Леонидович, моё почтение! Сержант Смехов. Помните?.. Впрочем, это ж как бы не совсем вы… Но да всё равно. Меня-то в «паранормальный» отдел перевели. Звание обещали повысить… Интересная, доложу, штука – параллельные реальности. Но – к делу. Текст-то «Достоевского» вашего сочинения на этот раз? Ни у кого не спёрли?

– Н-нет… – Графский на всякий случай, крепче сжал папку.

– Славно. Учтите, вам в Москве ничего не светит. Езжайте в Берцы. Слышали про такой город? Скоро услышите. Мне пора. Удачи!.. – Смехов исчез, не оставив и следа.

Графский почесал затылок:

– Дела-а… Берцы? Что за Берцы?.. Провинция какая-нибудь, наверное… А чего бы и нет?.. Буду жить тихо, спокойно. Писать деревенскую прозу. Кефирчик свежий пить. Я его страсть как люблю!

Борис не стал дожидаться, пока редактор его примет, и вышел. Путь домой он решил срезать через стройку. Гудели бетономешалки, грохотало железо, бился в агонии перфоратор. Солнце переливалось на огромном стальном каркасе. Графский упрямо лавировал между грудами стройматериалов. Впереди мелькнула тощая нескладная фигура школьнега с портфелем. Лицо было скрыто тенью капюшона. Школьнег писал на заборе огрызком мела: «Па фсем постмадернистским кононам, ф канцэ праизвидения на голаву аффтару падаит керпич».

Рабочие что-то кричали с верхотуры – на кране оборвался трос, и с перевернувшейся в воздухе платформы вниз летели кирпичи. Графский остановился, не подозревая об опасности, и хлопнул себя по лбу:

– Ай! Надо Голубчику вернуть рукопись «Достоевского»! Я ж «только почитать» взял…

Он развернулся. Перешагивая через мешок с цементом, Борис ощутил, что только сейчас начинает понимать смутную прелесть жизни…

Один из кирпичей упал на голову школьнегу. Школьнег взвыл, инстинктивно расправив плечи, отчего узенькая куртка разошлась по швам.

– Ходи за ними… Контролируй… Рискуй собственной башкой… – процедил майор Грехов. – Завтра же перевожусь от этих «параненормальных»…

Мишенька

Сначала я подумал, что бабушка смотрит на дяденьку военного. Он стоял впереди, повернувшись к очереди широкой спиной, и блестел погонами. У меня тоже такие есть. Дома. Только они картонные. И фуражка тоже есть. Почти настоящая. Только маленькая. Не налазит на голову. А когда-то налазила. Ну вот, отвлёкся. О чём я говорил? Ах да! Бабушка. Просто чья-то бабушка. Не моя. Моя умерла уже давно. Помню, когда шёл оранжевый дождь, бабушка говорила мне: «Дурачок, это не дождь. Листопад. Осень ведь…» Голос у неё был ласковый. Я не обижался на «дурачка». Дурачок – это Костик, с которым мы раньше играли во дворе. Теперь он каждое утро зачем-то одевается в чёрный костюм, выходит из подъезда и садится в большой автомобиль. Какой-то дядька его увозит. Наверное, в школу. А вы думали, раз в костюме, так сам за рулём? Ха! Кто же детей-то за руль пускает?.. Из школы Костика привозят поздно. Наверное, после уроков оставляют за плохое поведение. Я, кстати, тоже ходил в школу, в первый класс, а потом перестал. Так что, я знал – бабушка про меня это не всерьёз. Какой же я дурачок? Бабушку я во всём слушался. Только всё равно продолжал говорить «оранжевый дождь» вместо «листопад». И когда её хоронили, шёл оранжевый дождь. Бабушка лежала в деревянном ящике и не двигалась. Все люди вокруг были в чёрных костюмах, почти как у Костика. Мама плакала. Сначала она целовала бабушку в лоб, а потом я. Я специально задержался ненадолго. Смотрел – пошевелится бабушка или нет. Не пошевелилась. Видно, крепко спала. Потом бабушкин ящик накрыли крышкой. Мрачные дяденьки решили, что это музыкальная шкатулка. Они вставили четыре ключа и стали поворачивать. Но музыка не заиграла. Внутри всего лишь лежала бабушка, и не было никаких пружин и шестерёнок. Больше я бабушку не видел. Только на фотографиях… В общем, теперь незнакомая бабушка смотрит на меня. Лицо у неё старое, сморщенное. Мне даже неудобно стало, что у меня «вся жизнь впереди», а она – вон какая. Я отвернулся. Но чувствовал, что она продолжает смотреть. Дяденька-военный уже подошёл к кассе и что-то говорит тётеньке-продавщице. Меня кто-то дёрнул за рукав. Это бабушка. Она прошла через пол-очереди и теперь стояла рядом со мной. На неё недовольно шикают. Она ещё раз внимательно оглядывает меня:

– У тебя какой размер ноги?

– Сорок шестой, – говорю я. Я это точно знаю.

– А маму твою зовут Анна Васильевна?

Странная какая. Маму так и зовут. Мама. Но старшим отвечать «нет» нельзя.

– Наверное, – говорю.

– Нашёлся-таки! – вздохнула бабушка, улыбаясь. – А ты что тут делал? Она тебя обыскалась. Весь дом на ноги подняла.

– Я на минутку зашёл. Мороженое купить. У меня и деньги есть. Вот.

– Какие же это деньги, дурачок! Это пуговицы да стекляшки. Пойдём, я тебя домой отведу. Сейчас…

Бабушка расплатилась с тётенькой-продавщицей и дала мне мороженое. Пломбир в вафельном стаканчике. Обожаю! Она берёт меня за руку, и мы выходим на улицу. Бабушка всё что-то говорит, говорит, говорит… Я не слушаю. Мне холодно и сладко. Зубы покалывает. Они добрые, эти взрослые. Только говорят много и непонятно. Тот, в белом халате и очках, тоже много-много бормотал, тряс бородой и спрашивал: «Ну-с, Мишенька, так, сколько же нам лет?» «Не знаю, – честно отвечал я. – Но лично мне семь с половиной»… Мы с бабушкой дошли до нашего дома. Ребят во дворе нет. Мы поднимаемся по ступенькам и заходим в лифт. Хорошо кататься на лифте – аж дух захватывает! Жалко только, что потолок низкий. Наверное, это лифт для совсем маленьких детей… Вокруг всё гудит. Мы едем!.. Четвёртый этаж. Двери расползаются. Наша квартира. Бабушка жмёт на кнопку. Раздаётся звонок. Выходит мама – вся зарёванная. Сразу бросается меня обнимать. Ну, не плачь, мама! Не плачь! Вот он я.

– Мишенька, Мишенька… нашёлся, сынок… – шепчет она.

– В продуктовом, в очереди стоял, – смеётся бабушка.

– Спасибо, Валентина Петровна!.. По гроб жизни!..

– Ну, полноте вам. Всё хорошо, что хорошо кончается.

Мама с бабушкой ещё долго стоят в коридоре и болтают меж собой. Я иду в комнату. Включаю компьютер. Вспыхивает экран загрузки. Ввожу пароль. Подключаюсь к сети. Запускаю «Танчики» – мою любимую. Недавно мне аккаунт взломали какие-то нехорошие бяки. Но сейчас всё в порядке. Нажимаю «в бой!». Ту-ту-у!.. Даже и не заметил, как время пролетело. Бабушка ушла. Мама стоит на пороге. Улыбается. Глаза красные. Она протягивает руку и гладит меня по голове.

– Ты ж мой дурачок. Больше не убегай без спроса… Гляди-ка, как уже зарос. Мишенька, пойдём бриться?

– Конечно, мам. Сейчас. Доиграю только.

Venus obesity

Вечер пятницы. Артём Кронов возвращался с работы, еле волоча от усталости ноги. Серый город зажигал огни. Андрею хотелось выпить. И закусить по возможности. Но искать собутыльников, чтобы «раздавить» бутылку в подворотне возле винно-водочного ларька, не хотелось. Противно. Вот в своей тёплой квартире – с приятелями… Но дома Венера. Нельзя. Артём был не то чтобы подкаблучник. Жену он, в некоторой степени, любил. Даже уважал. И в той же некоторой степени побаивался. Ведь женился Артём на симпатичной миниатюрной девушке, которая млела от стихов его собственного сочинения, а теперь жизнь протекала в одиночной камере с домработницей, завхозом и прокурором в одном лице. Если быть честным, Артём питал чувства к старой фотографии, не имеющей ничего общего с действительностью. Наверное, эта тихая, внутренняя любовь была попыткой искупить вину внезапного мужского бессилия, когда-то едва не ставшего причиной семейной катастрофы. Но прошло время, жена смирилась с тем, что детей у неё не будет. Простила, кажется.

«Она ж просила в магазин зайти!» – вспомнил Артём, нашарив в кармане список продуктов…

По пути из гастронома он, неожиданно для самого себя, свернул не направо, как обычно, а налево – к видеопрокату. В помещении царил полумрак. Бормотал телевизор. Сквозь рябящие разноцветные полосы на экране иногда виднелась макушка недавно избранного преемника Ельцина. На полках рядами выстроились кассеты с голливудскими блокбастерами: «Рэмбо», «Полицейская академия», «Кошмар на улице Вязов», «Робокоп», «Терминатор», «Коммандо». Всё это Артём уже видел и не один раз. Он безнадёжно провёл пальцем по картонным корешкам с логотипом «Лазер-Видео». Но тут его взгляд упал на тёмно-серую коробку без опознавательных знаков, выбивающуюся из пёстрого ряда. Кассета была подписана фломастером: «Venus obesity» – «Ожирение Венеры». «Ожирение… obesity! Хорошее слово, – подумал Андрей. – Сочное». Название, конечно, могло смутить его одноимённую и отнюдь не стройную супругу. Впрочем, в школе она учила немецкий – не поймёт.

Дома, сдав жене авоську с продуктами, Артём нетерпеливо метнулся в комнату. «Видик» сжевал кассету. Пошли титры. Развалившись на диване, Артём ждал разнузданную американскую комедию, но ошибся. Фильм был документальный – о древней статуэтке Венере Виллендорфской времён Палеолита, которая представляла собой женскую фигуру с весьма пышными формами. Похожая была в «13-м воине».

Кронов вполуха слушал болтовню о спорах по поводу датировки, о культе Богини-матери, о жертвоприношениях, об австрийской коммуне Виллендорф. Пока шёл фильм, на экране неоднократно возникало изображение примитивной, вульгарной статуэтки. «Памятник архиматриархату, как сказал бы дедушка Ленин», – зло усмехнулся про себя Артём. Заскучав, он перевёл взгляд на столик жены, заставленный различными сувенирами, привезёнными роднёй из загранпоездки. Среди ракушек, минералов, чёток и нефритовых нэнцке Кронов с удивлением обнаружил миниатюрную копию Виллендорфской Венеры.

Взяв её в руки, он со смешанными чувствами стал вертеть изваяние монолитной бабы. В какой-то момент, задумавшись насчёт явного сходства его Венеры с Венерой Виллендорфской, Артём выронил статуэтку. Раздался глухой удар. Виллендорфское изваяние раскололось на несколько частей. В комнату ворвалась жена. Глядя на её расширенные от ужаса глаза, Артём сам испугался и начал путано извиняться.

Венера ничего не ответила. Монотонными движениями она собрала осколки статуэтки и, неуклюже переваливаясь, ушла на кухню. Хлопнула дверь. Жена кому-то звонила. Видимо, матери – жаловаться на жизнь и мужа, идиота полорукого.

Раздосадованный Артём достал кассету. Выключил телек. Снова лёг на диван. Уснул. Приснилась ему дикая ерунда: в комнату, где он спал, вошли жена и тёща. Венера стянула с мужа штаны. Её мамаша достала из сумочки римский зажим для кастрации и прочую операционную утварь. Произошедшее следом заставило Кронова усомниться в превалировании гуманистических ценностей. Артём вскрикнул от острой боли, словно наяву пронзившей тело, и очнулся.

Он по-прежнему лежит на диване. Из-за кухонной двери слышатся голоса. Горит свет. Ощущая странную воздушность, Кронов поднялся на ноги. Тихо подошёл к двери. Приоткрыл: Венера и её такая же грузная мамаша сидели за обеденным столом. Едва Артём появился в проёме, женщины разом вскинули головы. От их мутного, немигающего взгляда Кронову стало не по себе. Артём инстинктивно отвернулся. То, что он увидел дальше, ему совсем не понравилось: в раковине стоял эмалированный таз, полный ярко-алой воды. На подоконнике сушился вымытый зажим.

Артём в ужасе отпрянул. Дрожащей рукой он полез в штаны и нащупал там лишь ровную, гладкую поверхность. «Невыносимая лёгкость бытия», – подумал Кронов. Прежде чем Артём потерял сознание, он успел прошептать еле слышно:

– Винус абизити…

На столе стояла тщательно склеенная статуэтка Богини-матери. Венера Виллендорфская.

«Инглишмэн»

Сквозь ставни забрезжил рассвет. Кричали петухи. Татьяна сноровисто заправила постель и, зевнув, накинула вязаную шаль. В сенях она нашла две кадушки для воды и толкнула входную дверь. В лёгкие ворвался морозный осенний воздух. Татьяна прошла мимо покосившейся сараюшки с хозяйственной утварью, мимо будки, где сладко похрапывал кобель Малыш…

Паша сидел на краю колодца, листая затрёпанный учебник английского, и бормотал под нос:

– Вэ а йу фром? Вот из э мэн?..

– Опять, с утра пораньше, – с ненавистью бросила Таня. – Муженёк. Лучше бы пил как все, инглишмэн несчастный…

– Ай донт лайк дринк водка. Бат йу лайк ит вери мач! – выкрикнул Паша и, довольный, расхохотался.

– Stop talking, please!

Паша покорно замолчал, сосредоточенно водя глазами по строчкам…

Он встретил Таню семь лет назад на кухне одного из московских общежитий. По стенам бегали тараканы, в кастрюле варились макароны, а в душе Паши копилась онтологическая скорбь. Достав из холодильника несвежий творог, Паша, как обычно, хотел удалиться к своему койко-месту, но что-то его остановило. Вернее, кто-то.

Девушка в крепдешиновом платье курила, сидя на подоконнике, и изящно стряхивала пепел в открытую форточку. Незнакомка сладко затянулась и, выпустив кольцо дыма, остановилась на Паше своим долгим, немигающим взглядом. Паша замер с пакетом творога в руке. Булькали разваренные макароны.

– Хай! Хау а йу? Май нэйм ис Паша. Уот из йо нэйм? – спросил Паша, не надеясь быть понятым.

– Hello. I’m fine. My name is Tanya, – не смутившись, ответила она.

Таня училась в педагогическом на учителя иностранного и тайком увлекалась драматургией, а Паша нигде не учился, перебиваясь случайными заработками, и всецело посвящал время изучению английского. Теория давалась ему относительно легко, произношение же оставляло желать лучшего. Голубой мечтой Паши было выучить язык чопорных дэнди и уехать туда, где «большая вода». Таня начала давать новому знакомому платные уроки. Паша отстёгивал символическую «сотку» в час и был доволен тем, что начал глубже постигать английский.

Таня была поражена фанатичной целеустремлённостью Паши. В те минуты, когда учитель английского уступал место драматургу, она клялась себе, что станет автором гениальной пьесы. Прототипом главного героя, конечно же, будет Паша. Она даже успела написать нечто вроде либретто. Таня оканчивала третий курс. Нежданно-негаданно в Москву приехала её старая школьная подруга. Жизнь забурлила долгими спорами о смысле существования, религии, любви и литературе. «Люблю читать, – говорила бывшая одноклассница, – читаю запоем, а запой я тоже очень люблю»…

Таня и опомниться не успела, как вылетела из института.

Паша, всё это время терпеливо ждавший, когда учительница остепенится, понял, что Таню надо спасать. «Йу маст эскейп фром сити», – безапелляционно отрезал Паша. Наступив на горло собственной мечте о загранице, он позвонил родным, подробно разузнав всё о тёткином домике в деревне. Тётка не так давно переехала к родне – в соседний город Берцы, оставив пустовать обжитой дом. Охотников на недвижимость в их глуши не нашлось. Изумлённым родителям Паша заявил: «Ай вилл лив ин зе кантри виз май вайф». Тане он всё сообщил, что называется, постфактум. Возражать та не осмелилась. «Была не была!» – махнула рукой Таня, которой терять было нечего. Через месяц их странные отношения узаконил один из районных ЗАГСов. Так началась семейная жизнь Паши и Тани. Дом, хозяйство, летом по грибы да по ягоды. Семь долгих лет. Семь мгновений…

Охнув, Таня сняла с колодезного журавля кадушку, полную воды. Паша неподвижно сидел на срубе.

– Помог бы хоть, «инглишмэн». Видишь, одна корячусь!

– Ай донт синк, зэт ю рили нид хэлп, май диа вайф.

– Вот параз-з-зит!..

Таня подхватила тяжёлые кадушки и поплелась к дому. Паша остался у колодца, шелестя страницами. Он пришёл только к обеду:

– Поразительно. От английского просыпается такой эппитайт…

Жена не ответила.

Вечером пришли Танины подруги – разновозрастные деревенские бабы. Они традиционно грустили, пили мутный самогон и смородиновую настойку. Таня, как обычно, рассказывала одну и ту же историю – повесть о своей нелёгкой судьбе:

– …Первые-то года ещё ничего было. Скучно жили, но дружно. Может, это и было счастье. Не знаю. Паша и забыл уже вроде свои английские штучки… Тут тётка его из города приехала с хозяйством помочь. Книжки с собой привезла на иностранном. И опять всё пошло-поехало. Я поначалу их прятала, сжечь хотела, а Паша находил. Всё забросил, целыми днями бубнил и бубнил… Меня по старой памяти донимал, дескать, ему уроки давай… В Лондон, говорит, уедет, «инглишмэн» недоразвитый…

Таня закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Оф кос! – отозвался Паша со своей лежанки. – Я уеду в Лондон и буду жить под мостом! Лив анде зе бридж… Или неплохо бы варить мыло, как Тайлер Дёрдэн ин «Файт клаб»!..

Гости ушли. Паша читал «Бойцовский клуб». Таня нетвёрдой рукой вымыла стаканы и легла спать. Тикали часы-ходики…

Посреди ночи её разбудил странный шум. Таня поднялась, накинула шаль. Вышла из комнаты…

Паша бегал по дому с открытой канистрой бензина и зажигалкой.

– Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу!.. – на чистом русском безумно выкрикнул Паша. – Файр ин зэ холл!..

За секунду до того как вспыхнули кружевные занавески, Таня поняла, что ещё одного дня в компании супруга она просто не выдержит…

Имя биоробота Кузнецова

Мать Кузнецова – Гертруда (сокращённое «Герой Труда») ненавидела мужчин и вообще испытывала отвращение ко всем фаллическим символам. Её бросало в дрожь, когда по телевизору шли репортажи с космодрома: мужик, защищённый скафандром (своеобразной родовой плёнкой), лез внутрь гигантского рудиментарного органа и улетал в неизведанные дали вселенной, как бы рождаясь обратно через мужское начало. В такие моменты у Гертруды прихватывало сердце, и она судорожно искала валидол.

С мужем у Гертруды отношения были прохладные. То есть их не было совсем. Даже фамилия у неё осталась своя – Кузнецова. Она и замуж-то вышла лишь для того, чтобы не казаться чужеродным социуму элементом. А советский человек с необычным именем Базилевс Олимпийский, считавший такое положение вещей более чем удобным, неделями пропадал в эротических турне. Все дети Олимпийского были внебрачными.

Гертруда же страстно желала иметь потомство. Но мужское участие в процессе зачатия её совсем не вдохновляло. Однажды после космического репортажа показывали сюжет об искусственном оплодотворении. Гертруда замерла перед экраном, и в голове её созрело решение…

Кузнецов, ослеплённый светом лампы, родился на закате советской эпохи. Жизнь сыграла с ним злую шутку. Младенец оказался настолько уродливым, что даже акушер содрогнулся.

Неизвестно, как бы сложилась судьба Кузнецова, если бы в ситуацию не вмешался Базилевс Олимпийский. По адресу прописки он захаживал едва ли раз в неделю, наблюдая стремительно растущий живот Гертруды. Поначалу Олимпийский счёл это забавным, но чем ближе подкрадывался девятый месяц, тем чаще его стали одолевать разные мысли…

Дождавшись, когда жену положат в роддом, Базилевс дал на лапу местному персоналу, и после родов Кузнецовой сообщили, что младенец оказался мертворождённым. Гертруда посчитала, что это знак, и ещё больше тронулась умом от горя. Некрасивый же пищащий комок, которого формально не существовало, оказался в полной власти Олимпийского. Базилевс позаботился, чтобы Гертруду упекли в сумасшедший дом. И тогда уже, в освободившейся квартире, он занялся ребёнком. Давать ему имя Олимпийский не стал, решив, что фамилии такому исчадию хватит за глаза.

– Имя надо заслужить, – пояснял он.

Воспитание Кузнецов получил самое что ни на есть спартанское. Базилевс поил его антифризом, спать укладывал на открытом балконе, а однажды даже выкинул в форточку. Кузнецов оказался необычайно живучим, хоть и остался хромым на обе ноги. Испугавшись собственной жестокости, Олимпийский выбежал на улицу, думая, что убил его. Кузнецов же спокойно ползал по асфальту. За это время он успел смастерить жуткую игрушку из обрезка металлической трубы, куска проволоки и ржавого гвоздя.

Благодаря травме, Кузнецов стал более усидчивым. Сделав ревизию окрестных мусорок, он свалил найденный хлам в коридоре и принялся за конструирование. Что-то он ремонтировал, что-то собирал с нуля, из скуднейшего, казалось, набора деталей. Олимпийский уволился с работы и начал продавать чудеса инженерной мысли хромоногого пасынка. Это приносило хороший доход. У Базилевса появилось много свободного времени, и он увлёкся конспирологией, мистикой, эзотерикой и всем подобным.

– Ты – биоробот, Кузнецов, – говорил ему Олимпийский, пока мальчик ковырялся с отвёрткой.

– Что такое «биоробот», папа? – поднимал голову Кузнецов.

– Сколько раз повторять? Не папа я тебе!.. Рождённый ты от мёртвого семени. Ненастоящий человек. Скажи спасибо маменьке своей… Да, патологическая женщина… Хотя ей-то за что. Спасибо мне надо говорить. Выросло бы из тебя не пойми что. Ты, впрочем, тоже… Принёс мне какое-то умиротворение, что ли… Крутишься в этом проклятом ритме жизни и не понимаешь, какую малую часть реальности мы видим. Дом – работа – любовница – дом – работа… Никакой духовности, никакой культуры. Видишь только непосредственное начальство и думаешь, что свет клином на нём сошёлся. А за начальством ещё начальство. Министры всякие… Президенты… Над президентами олигархи, над олигархами масоны и разные «Приораты Сиона»… Тайное правительство, рептилоиды. Только и знай – трудись на сатанинский эгрегор…

– Кто такие рептилоиды? – интересовался Кузнецов.

– Ну, это… Как сказать… Это… – Олимпийский злился оттого, что сам не имеет внятного представления. – Короче, такие… с чешуёй.

– Крокодилы?

– Вроде того.

Базилевс раздражённо включал телевизор, где шла какая-нибудь разоблачительная передача с участием ведущего, исследователя-эксперта и обязательно очевидцев:

Ведущий: [соединив пальцы треугольником]…Так что же на самом деле произошло 28 мая 1987 года, когда самолёт Матиаса Руста сел на Красной площади? Почему все кадры с места инцидента – подделка, и что говорят очевидцы?.. Все разгадки этой тайны после рекламы. Не переключайтесь!..

Реклама: «Ку-ку-ру-ку» – это чудо! Мама, папа, поскорее… покупайте «Кукуруку»!

Ведущий: Слово нашему сегодняшнему эксперту!

Эксперт: [поправляя очки] Спасибо. Итак, для начала вашему вниманию подлинное фото с места событий: видите, вот он – самолёт, на корпусе закреплён радужный флаг; пилота уже нет в кабине, территория оцеплена агентами госбезопасности в штатском…

Ведущий: Сейчас вы услышите Тамару Павловну – очевидицу тех загадочных событий…

Очевидица: Чаво?.. А-а, самолёт таво… был. Тряпка на ём болталась какая-то разноцветная и гэбешники шныряли. Потом оцепили всё, а с тех, кто рядом оказался, подписку брали. О неразглашении, значит.

Ведущий: Пилот самолёта – восемнадцатилетний Матиас Руст являлся адептом германского оккультного общества «Туле». К самолёту был пристёгнут флаг так называемого ЛГБТ-движения. Он беспрепятственно облетел вокруг Красной площади тринадцать раз, против часовой стрелки. Больше похоже не на политическую акцию, а на санкционированную магическую атаку, не правда ли?.. КГБ не знало всех подробностей, но приказ «не мешать и всячески содействовать» поступил с самого верха. Очень скоро открыто начали процветать движения разного рода извращенцев. Происходящее было частью многоходового плана по развалу СССР…

– Включи ужастик какой-нить! – ныл Кузнецов.

– Где я тебе его возьму? – сердился Базилевс. – Винти, давай, не отвлекайся.

– На кассете. Ты приносил.

– Да у тебя в зеркале ужастик каждый день. Мультики будешь смотреть, как нормальные дети. – Олимпийский переключал канал. – Биоробот…

Шло время. Кузнецов рос, совершенствуясь в своих умениях. Однажды, когда Базилевс уехал на пару дней, заперев квартиру, ему наскучило конструировать мирные приспособления. Кузнецов сделал оружие – самострел, предназначенный для стрельбы подшипниками…

Олимпийский едва успел открыть дверь, как что-то твёрдое и круглое прилетело ему в лоб. Ослеплённый яростью, Базилевс избил пасынка до полусмерти. Кузнецов же, мужественно сносивший побои, объяснял, что это было не покушение, а всего лишь испытательный выстрел.

Базилевс поостыл немного и смекнул – продажа оружия увеличит доходы минимум на порядок. Давняя мечта о домике в Греции могла стать реальностью. Он обеспечил Кузнецова необходимыми материалами. Подросток стал изготавливать примитивные «волыны», рассчитанные на один выстрел. Олимпийский заимел нужные связи и начал торговлю самопалами.

Жизнь их странного семейства не поменялась. Кузнецов по-прежнему трудился за верстаком, а Олимпийский давал наставления:

– Смысл твоего существования, Кузнецов, в преодолении дурной наследственности. Труд из обезьяны человека не делал – аннунаки постарались, но из биоробота может и сделает…

В тот год, когда Кузнецову исполнилось восемнадцать, герметичность их мира дала трещину. Кузнецов был дома один, когда услышал трель дверного звонка. Базилевс, отлучаясь, уже не запирал квартиру на ключ. Юноша прильнул к глазку и увидел сморщенное женское лицо. Лицо матери. Он никогда не видел её, но узнал, поняв это каким-то шестым чувством…

Кузнецов приковал Гертруду самодельными наручниками к батарее. Отстранился. Замер. Ощущение родства с этой полубезумной женщиной вызывало в нём лишь неприятие и раздражение.

– Кто ты?.. – шептала она. – Ты похож на моего неродившегося сына… Ты жесток… Никогда не знал ласки… Я бы вырастила из тебя милую девочку. Милую, добрую девочку…

Мать ещё что-то говорила и говорила. Кузнецов не слушал. Вернулся Олимпийский, не на шутку испугавшись такому визиту. Бывшая жена была явно невменяема. Базилевс позвонил, чтобы проверить свою догадку. Выяснилось, что Гертруда действительно сбежала из психушки. Её забрали приехавшие санитары. Теперь уже навсегда.

– Вот что, – решил Базилевс, когда остался с Кузнецовым один на один. – Мастерскую из квартиры надо убирать. Опасно.

Олимпийский купил за бесценок гараж на окраине города. Там Кузнецов продолжил собирать оружие. Это были уже не «пугачи», но полноценные автоматические винтовки. Кузнецов отвозил их Базилевсу в разобранном виде, а тот занимался реализацией. Каждый образец был всё совершеннее и совершеннее. Базилевс требовал от пасынка: «Я хочу, чтобы ты сделал идеальное оружие». И Кузнецов был близок к этому. Но пришли тяжёлые времена…

Торговля Олимпийского давно уже мозолила глаза серьёзным людям. Очередная сделка сорвалась. Партию автоматов забрали подъехавшие ребята в спортивных костюмах. «Хочешь делать бизнес – плати, – сказали Базилевсу. – Будешь отстёгивать половину всего навара, иначе – “гудбай, май лав”». И Олимпийский стал платить, понимая: образ греческого домика отдаляется стремительными темпами.

Кузнецов видел, что отец (а он продолжал хотя бы мысленно называть так Базилевса) резко сдал. Из-за этого работа не приносила ему былого удовлетворения. Два чемодана с разобранными «стволами» казались всё тяжелее…

Был поздний вечер. Кузнецов закрыл гараж. Вышел к дороге, поймал такси. Убрал чемоданы в багажник. Сел рядом с водителем. Назвал адрес.

– Вах, пулей дамчу! – пообещал таксист.

– Пулей не надо, – напрягся Кузнецов.

Других машин почти не встречалось. Кузнецов незаметно задремал. На какие-то секунды он «выключился», а когда пришёл в сознание, увидел огни фар в зеркале заднего вида. Автомобиль держался в отдалении, но шёл с постоянной скоростью тем же маршрутом.

– «Хвост», кажется, – Кузнецов потряс таксиста за плечо.

– А што, ест прэцэдэнты?

– Вроде того.

– Билят!.. – выругался кавказец. – Прэдупрэждать нада… Папробую атарвацца!

– Не отстают.

– Сэйчас-сэйчас!.. Атарвёмся. У мэня нэ «Жыгули» – арёл!

– Всё равно. Странно, фары, кажется больше стали…

– Слюшай, эта ж нэ машина, эта – энэло.

– Чего?

– Нэапознанные лэтающие абъекты. Людэй пахищают. У нас в гарах их харошый стрэлок из ружья можэт сбить.

Светящиеся круги разделились и стали зажимать автомобиль в клинья. «Отец бы оценил», – подумал Кузнецов и спросил у таксиста:

– Оружие есть?

– Нэт канешна!

– Врёшь.

– Абижаеш, дарагой.

– А под сиденьем что?

– Гдэ?.. А! Абрэз.

– Говоришь – «нету»… Заряжен?

– Как иначе.

Кузнецов взвёл курки, высунулся из окна. Цель маячила буквально в нескольких метрах. Он выстрелил дуплетом. НЛО качнулось, меняя траекторию полёта. Заряд ушёл «в молоко».

– Патроны где?

– В бардачке. Мала.

Кузнецов переломил обрез, вставил патроны двенадцатого калибра. Щелчок. Выстрел. Мимо. НЛО вплотную подошли к «Жигулям». Кузнецов зажмурился от яркого света…

– Эй, ты жывой?!. – таксист бил его по щекам.

– Да-да. – Кузнецов приподнял голову, он лежал на заднем сиденье. – Что произошло?..

– Нэ знаю. Свэт бил, а потом – как обрэзало. Сам нэдавно ачнулся. Я за рулём, машына стаит, ты лежиш. Ныкаких энэло… Ночь ужэ. Слюшай, што-то забил я, куда вёз тэбя. Адрэс помниш?

– Помню, – нахмурился Кузнецов. – Я теперь много что помню.

В мыслях была предельная ясность. Оказавшись дома, он сразу метнулся к антресолям, где хранилась вся техническая «лабуда», как выражался отец.

– Почему так поздно? Ты где пропадал? – ходил вокруг него Базилевс. – Я боялся, думал, что-то случилось.

– Не надо… Больше ничего не надо бояться. Всё теперь будет… и домик в Греции тоже. Когда с ними рассчитываешься?

– Через три дня.

– Хорошо. Только учти – деньги больше не нужны… Сейчас ни о чём не спрашивай. Я успею…

Кузнецов три дня пропадал в гараже и вернулся с двумя браслетами, перевитыми нитями проводков. На внешней стороне каждого был выгравирован Кетцалькоатль.

– Отец… Я сделал.

– Что? Что сделал?..

– Совершенное оружие. Я назвал его в твою честь – «Молнии Базилевса»… Смотри…

– Сынок… – на глазах Базилевса выступили слёзы. – Я знал. Ты создал его – оружие богов… Такое под силу не ремесленнику, но мастеру.

– Мастер не должен оставаться безымянным, – напомнил Кузнецов.

– И не останется. – Взгляд Олимпийского упал на кухонную печь марки «Gefest». – Кажется, я знаю его имя…

Базилевс явился в назначенное место к назначенному сроку. Там ждала вишнёвая «девятка-“зубило”». Из машины вылезли два лысых братка – один в спортивке, другой – в кожанке. «Спортсмен» держал палец на спусковом крючке укороченного «АКС-74».

– Всё окей? – ощерился «кожаный».

– Хоккей.

Олимпийский поднял вытянутые руки. Сжал кулаки. Из браслетов вырвались голубые молнии. Братков несколько раз тряхнуло, словно они взялись за оголённый кабель. А потом тела «кожаного» и «спортсмена» сгорели дотла быстрее тополиного пуха. Пепел осел на капоте «девятки». Базилевс подождал чего-то, словно давая время неизвестному фокуснику выйти и разоблачить свою иллюзию. Тот не вышел.

Фонарик

Из-за туч выглянула полная луна.

– Т-с-с… тише, – прошептал Колька и для наглядности приложил палец к губам.

– Понял, – так же шёпотом отозвался Славка.

Пригнувшись, ребята крались вдоль бетонного забора. Ночной ветер шевелил кусты. Казалось, будто кто-то идёт за ними по пятам. Славка оборачивался, мучительно вглядываясь в темноту, но никого там не находил. Где-то далеко горели окна пятиэтажек. У него из головы до сих пор не шла история, рассказанная Колькой.

В их тихом городке кривая преступности была самой низкой по стране: мелкие кражи, бытовуха. Бандитский разгул девяностых прошёл стороной. Даже банальное членовредительство считалось чем-то из ряда вон выходящим. Последний случай официально зафиксировали несколько лет назад, когда жена в кампании со своей матерью оскопила мужа. Но люди периодически пропадали. То влюблённая пара не вернётся с прогулки, то рабочий, топавший на вечернюю смену, исчезнет без всякого следа.

– Их потом, конечно, находили, – говорил Колька. – На заброшенном складе, на окраине города. Мёртвых и расчленённых!.. А рядом всегда лежал лавровый венок и чьи-то волосы…

В советское время отец Кольки работал в милиции и был свидетелем таинственных событий. За рабочую версию взяли маньяка. Впрочем, никаких зацепок не было. Расследование ни к чему не привело. На складе безрезультатно ставили засады. Трупы продолжали появляться. Дело передали в спецотдел КГБ. Все обстоятельства были строго засекречены. С сотрудников милиции взяли подписку о неразглашении. Но Колькин отец по пьяни как-то проговорился: «Ну, что, сынище?.. Дело-то не раскрыли, а трупы до сих пор находят. Я знаю… Никакой это не маньяк. Чикатило и того поймали и пломбу в затылок поставили… На месте этого склада в древности было капище бога Аполлона. Алтарь давно погребён под землёй, но служители культа существуют по сей день. Аполлон – бог солнца… Но жертву сегодня можно безбоязненно умертвить лишь ночью, при свете луны. И поэтому… Во время жертвоприношения… Все они надевают солнечные очки… Их много… По всей стране… Каждый день, в каждом городе приносят жертву Аполлону… То, что происходит на этом складе – лишь капля в море крови…» Потом Колькин отец и вовсе начинал бормотать бессвязную ерунду, раскачиваясь из стороны в сторону. Вскоре он окончательно спился и январским вечером замёрз в подворотне…

Славка ещё раз боязливо обернулся и дёрнул Кольку за рукав:

– Слушай, но ведь это же всё неправда?.. А?

– Вот сейчас и узнаем.

Колька нашел, наконец, брешь в ограждении. С трудом протиснувшись, ребята оказались на территории склада. Одиноко чернели несколько хозпостроек и полуразрушенный главный корпус. Колька достал из кармана фонарик и щёлкнул тумблером. Темноту разрезал тусклый голубоватый луч света. Друзья осторожно переступили балку, лежащую на пути. В главном корпусе царило запустение: изъеденные временем кирпичи, кучи мусора и обломков, заросших травой. Колька на ходу шарил лучом по стенам, Славка держался рядом, не отставая ни на шаг. Сердце бешено стучало, подкатывая к самому горлу.

Впереди вдруг что-то завозилось, зашуршало, и огромная тень мелькнула в круге света. Кто-то заорал:

– Ай, бля!.. Я те щас посвечу! Я те, бля, так посвечу…

По полу катался оборванец в старом ватнике и неистово тёр глаза. Вокруг клочкастой бороды танцевали вереницы пылинок. Славик что есть духу припустил к выходу, Колька за ним. Вслед ещё долго неслось: «Посвечу, бля!.. Я те!..»

Славик остановился, переводя дыхание:

– Ну, вот… Аполлон, жертвоприношения… Фигня. Никого тут нет, кроме бомжей.

Колька не ответил. Его фонарик, мерцая, лежал на земле. Хозяин исчез. Едва успокоившееся сердце Славика вновь споткнулось. Дрожащей рукой он поднял фонарик и позвал:

– Колька… Колька!..

Славка молился, чтобы в луче света появилось криво ухмыляющееся лицо друга. Господи, да что угодно, только не лунный зайчик на матовых стёклах чёрных солнечных очков…

«Подснежник»

Таких как я называют «подснежниками» (что по-французски звучит как загадочное perce-neige). Делается это с целью: а) унизить; б) высмеять; в) и то и другое вместе. Чаще всего – последний вариант. Подумаешь, нет у человека времени зимой в тренажёрку ходить. Ну, нету! Только весна и остаётся!..

Летом-то, на пляже, всем хочется «кубиками» играть. Не теми пластмассовыми, как в детстве, а прессом рельефным…

В общем, не любят нашего брата. И всё же, несмотря ни на что, я пришёл сегодня в этот зал. В компанию потных, накачанных мужиков. Чтобы ощутить совместную радость поднятия тяжестей и пустить скупую слезу зависти, глядя на чудовищные бицепсы-трицепсы, перевитые канатами вен…

С чего бы такого начать? «С гантелек» – снисходительно улыбнутся адепты забитых мышц и порванных связок. Гантельки? Ха-ха (два раза)! Они не достойны рукопожатий брутального мужчины, заявляю вам с уверенностью! Думаю, старина Фрейд согласился бы со мной, попутно усмотрев в этих занятиях много новых смыслов…

Штанга и только штанга! Изобретение банального колеса меркнет перед величием мысли, нанизавшей «блины» на монолитный ребристый гриф!..

Надеюсь, меня не сдует ветром с жимовой скамьи – недобор массы всё-таки не шутка. Но это – ерунда и вздор! Главное – помнить совет Александра Невского (бодибилдера, а не великого полководца). Того самого, который, попав в западный кинематограф, убедил американцев, что есть вещи пострашнее ракетного комплекса «Сатана».

Это даже не совет, а заповедь для тех, кто хочет по капле выдавить из себя слабака! А заключается она в сочетании трёх простых слов. Произносятся они для того, чтобы ты, секунду назад чувствовавший, что не вытянешь, торжествовал над презренным железом, как малогабаритный Давид, сразивший здоровенного Голиафа!..

Нет, «сочетание трёх слов» – это не признание в любви штанге и даже не идиоматическое указание направления движения. Это нечто простое, но звучащее мощнее вагнеровского «Полёта валькирий»: «Вот так вот!».

– Вот так вот! – заявляете вы и жмёте от груди аж тридцать килограмм.

– Вот так вот, – не соглашается ваш тренер и выжимает в три раза больше.

– Вот так вот!.. – ору я, придавленный штангой.

– Вот так вот… – качает головой свидетель моего неудачного самоубийства.

Наконец звучит гонг. Нас со штангой растаскивают по разным углам ринга. Похоже, мне засчитали техническое поражение…

Разойдясь со штангой по идейным соображениям, я иду к пузатым гирям – любимому снаряду силачей старой школы. Самое сложное здесь – правильный выбор. Кандидат «8 кг» – несерьёзно, только массовость создаёт. «16 кг» – уже весомей, вызывает симпатию у 20–30 % избирателей. «24 кг» – тяжеловес, бесспорный лидер однопартийных выборов.

Мысленно поставив галочку в бюллетене, я расталкиваю сгрудившихся вокруг культуристов и без пошлых прелюдий перехожу к делу.

Воспаривший снаряд бодро тянется к потолку… но, истощённый за зиму организм не выдерживает. С пронзительным свистом гиря проламывает голову (не мою), проламывает пол и устремляется в свободный полёт.

Так она и застревает, где-то между городской канализацией и царством Аида, пока не окажется в руках заблудившегося Паниковского с Балагановым, или хотя бы самого обыкновенного диггера…

Финита ля комедия! Раздражённые повелители силовых тренажёров гонят меня прочь. Да я и сам ни минуты не останусь в вашем жалком подвальчике! Без рук, пожалуйста! Не вынесет душа поэта позора мелочных обид!..

В раздевалке царят удушливые ароматы средневекового Парижа. Вдохнуть Париж и умереть. Романтика…

Снедающее чувство обиды растворяется где-то в районе желудка. Всё-таки я отходчивый малый! Дружески хлопаю по плечу собрата качка, сидящего на деревянной скамье. Рука его судорожно дёргается, и шприц, наполненный синтолом, протыкает вместо бицепса совсем другую мышцу. Ох уж эти «химики»!..

Меня, естественно, вышвыривают на улицу вместе с вещами. Как всегда! С достоинством отряхнувшись, иду в соседний тренажёрный зал… А как вы думали? Создание красивого тела требует известной доли упорства и дисциплины. Как говорил кто-то из персонажей драматурга Островского: «Всё высокое и всё прекрасное найдёт себе оценку!»

Вот так вот, mon ami!

Электорат

Сыпал мелкий противный дождик. Хрюкин стоял на открытой сцене, спрятав голову под распечаткой своей программы. Вся команда давно разбежалась по ближайшим кафешкам. Электорат сидел дома и смотрел телевизор.

Хрюкин прикусил губу. Обнажил залысины, поднеся к глазам мокрые листы. Буквы расплылись нефтью на грязно-серой бумаге. Хрюкин размахнулся, и пачка листов, спикировав на асфальт, угодила в ближайшую лужу.

Хрюкин наклонился к микрофону:

– Кто здесь власть?..

Его передёрнуло от собственного неуверенного голоса.

– Мы здесь власть… – тихо пробормотал Хрюкин.

Никого не было.

Хрюкин с досадой пнул микрофонную стойку. В колонках раздался противный скрип. Хрюкин поморщился и махнул рукой, отгоняя рой невесёлых мыслей. Замер, глядя в пустоту перед сценой. Он простоял так минут пять. А когда поднял взгляд, увидел худосочного человечка в телогрейке, армейской ушанке с красной звездой, ватных штанах и берцах. В зубах человечек держал сигарету, в руке – цинковое ведро.

На мгновение Хрюкин перестал дышать. Неужели – избиратель? Электорат?!.

– Здоров, чилипиздрик! – Электорат выплюнул потухшую сигарету и поставил ведро на землю. По дну забарабанили капли. – Ты бурёнку мою не видел?!

– К-какую бурёнку? – уточнил Хрюкин.

– Корову. Рогатую такую, – человечек продемонстрировал указательные пальцы. – «Му!» – говорит. Полведра только успел сдоить, потом сбёгла…

В ведре плескалось молоко, пополам с дождевой водой. Хрюкин нервно сглотнул и пожал плечами.

– Ясно, что ничего не ясно… А ты чё тут делаешь-то вообще?

– Я… – задумался Пинеточкин. – Агитирую.

– Да ладно. Агитатор-плагиатор-вариатор-махинатор-узарпатор-виб… Кхм. Ну, вот он я. Можешь агитировать. Разрешаю.

– В общем, – откашлялся Хрюкин. – Кто здесь власть?!

– Мы здесь власть, – лениво ответил Электорат. – Знаем – проходили. Дальше.

– Значит, долой православие!..

– Чего-о-о?!..

– Ой, тьфу ты, не то!.. Долой самодержавие! Счастье для всех даром, и пусть никто не уйдёт обиженный! Бери больше, кидай дальше! За красным восходом – коричневый закат! Кто здесь шагает правой?!..

– Ну-ну, харэ! Тише едешь – едешь дальше будешь.

Хрюкин тяжело дышал. Лицо его покраснело, а на лбу, вперемешку с дождинками, выступил пот. Человечек достал откуда-то баян и, сам себе подыгрывая, запел:

– Государь император сегодня поутру расстрелян… Эх! Завершай, короче, агитацию. Недосуг мне – бурёнка-то сама не отыщется. Давай чё-нить такое прям, чтобы как залп «Авроры»!..

Хрюкин напрягся и выдал:

– Кто здесь вор?!

– Ты здесь вор, – неожиданно спокойно сказал Электорат. – Нажрал, понимаешь, репу за казённый счёт! Щёки, щёки-то! А пузо – глянь! Из штанов вываливается уже. Пузо-арбузо! Кабздык тебе щас будет за такое дело. Постим, значит, твою фотку, хэштег «I hope that you will not wake up». Усё! Тыща лайков и репостов дофига. Молись, атеист, блин.

Электорат медленно поднял ведро. Хрюкин попытался закричать, но в горле словно образовался ком. Электорат стал подниматься на сцену, стуча берцами по ступенькам.

– Товарищ, одумайтесь!..

– Бессмертный полк тебе товарищ.

Хрюкин обречённо закрыл глаза.

– Надеюсь, что ты не проснёшься, – оскалился Электорат и вылил на Хрюкина водно-молочную смесь…

Но Хрюкин проснулся, ещё долго не веря, что всё закончилось.

– Кошмар, – выдохнул он. – Просто кошмар…

А потом Хрюкин увидел пятно на одеяле и понял, что обмочился.

«Бритва Оккама»

Люба и Драбаданов ввалились в квартиру. Люба сразу же заперлась в ванной.

– Любка, трубы горят! – крикнул Драбаданов.

– На кухне, в шкафчике, – донеслось из-за закрытой двери.

Драбаданов рывком достал бутылку, свинтил крышку. Сделал пару отчаянных глотков. Расслабив надоевший галстук, лёг на диван. Прикрыл глаза. Клонило в сон.

Вышла Люба и начала тормошить гостя:

– Петрович, ты чего развалился? Всё – кина не будет?..

В это время за стенкой, в соседской квартире, скрипнула кровать, тоненько пискнул девичий голосок…

– Соседи вон уже развлекается, – с досадой произнесла Люба.

– Звукоизоляция ни к чёрту, – Драбаданов стал прислушиваться, ощущая заветное томление.

– Что, вспомнил молодость? Давай-давай!.. – Люба стянула с Драбаданова брюки и стала развязывать пояс халата.

– Я красивый? – спросил Драбаданов, вяло расстёгивая пуговицы на рубашке.

– Уже по мозгам долбануло, да? Ты свой подбородок видел? Им же заколоть можно до смерти! У кого любовные трегольники, а у кого треугольные любовники…

– Очень смешно… – Драбаданов ощупал свой кинжально-острый подбородок. – А ты не боишься, что муж узнает?

– Муж? Муж объелся груш. Не бойся, он у меня далеко и надолго…

– Ну, тогда достаю «бритву Оккама»…

– Чего?.. – скривилась Люба. – Какую ещё «бритву Оккама»? В штанах которая?..

– Я ей про нежность, она мне – «промежность»… Тёмная ты женщина! «Бритва Оккама», а иными – «изделие номер два», работающее по принципу: «не множь сущности без необходимости». Поняла?.. Чувство юмора на улице выронила?

– Юмори-и-ст хренов, – закипая, протянула Люба.

Раздался телефонный звонок. Люба метнулась к трубке. Драбаданов, уже надорвавший краешек упаковки, тихо ругнулся и стал ждать. Его прекрасные порывы сходили на нет… Люба довольно быстро закончила разговор. Вернулась. Скинула халат, опустилась перед Драбадановым на колени:

– Петрович, ты, конечно, половой гигант. Уже и одеть сам не в состоянии…

– Надеть, – поправил Драбаданов.

– Ага…Стоп! Который час?..

– Половина девятого… – насторожился Драбаданов.

– «Раскалённая любовь» сейчас начнётся! Включай телевизор скорей!

Драбаданов повиновался, и Люба, забыв про него, замерла перед экраном. Прошло несколько томительных минут. Драбаданов кашлянул.

– Ой, блин, забыла!.. – спохватилась Люба. – Давай – приятное с полезным…

Не отрываясь от экрана, она стянула халат.

– Поздно… – Драбаданов поднялся с дивана, скрипнули пружины.

– Петрович?.. Обиделся? Ты же знаешь, что я ни одного выпуска не пропустила. Иди, реклама начинается!.. Аль не хочешь?..

Драбаданов стоял на балконе, печально глядя в небо. Мерцали звёзды.

– Хочу, – сказал он. – Но не могу.

– Отчего же грустный вид?.. – раздалось в телевизоре. – Что, парниша, не стоит?.. Видно пил ты протеин, но поможет «Героин»! Будь героем! Не является лекарственным средством…

– Так и знала, – сокрушённо покивала Люба. – Вспыхнуло и погасло пламя страсти. Бракованный… Вон, для тебя как раз, средство от мужского бессилия рекламируют… Аптека за углом.

– Мне не нужно, – буркнул Драбаданов.

– Не нужно?!.. Катись тогда отсюда, раз не нужно! И мусор подбери за собой! Вон… на полу твоя… «бритва Оккама» валяется.

Главная роль

«Нацисты» курили. «Нацисты» шутили. «Нацисты» смеялись. «Нацисты» плевали под ноги, растирая землю сапогами. «Нацисты» поглаживали воронёную сталь автоматов. Их было трое: Игорь, Алекс и Глеб. Белобрысые Игорь с Глебом больше походили на истинных арийцев, нежели темноволосый Алекс. Но никто по этому поводу не беспокоился. В кадр они попадут только со спины. Да и то – мельком.

Алекс по знакомству подвязался на непыльную халтурку – надо было сыграть в массовке военного фильма. С собой он притащил приятеля Игоря, имевшего неоконченное актёрское образование, и Глеба, в виде бесплатного приложения. Глеб нерешительно мялся на месте, плохо понимая, что надо делать.

«Нацисты» нервно докуривали. Из барака гурьбой выходили актёры в арестантских робах и выстраивались вдоль стены.

– Вас ис дас шлафанзуг пати?.. (Что это за пижамная вечеринка?) – хохотнул Алекс.

Оператор уже выстроил камеру. Нацисты сделали последнюю затяжку, отбросили окурки, расправляя складки бутафорской униформы. Мегафон рявкнул: «Мотор!» Трое нацистов вскинули автоматы МР-40 (при этом только Глеб держал оружие правильно – за цевьё, а не за основание магазина). Три указательных пальца надавили на спусковые крючки. Раздались три холостых очереди. Актёры-заключённые, изображая нечеловеческие страдания, корчились геморройными стариками и падали на землю, конвульсивно подрагивая. Не дождавшись команды: «Стоп! Снято!», нацисты прекратили стрельбу – кончились патроны. Клубами стелился пороховой дым. «Убитые» вповалку лежали сломанными куклами. Глеб, не поворачиваясь в сторону оператора, спросил шёпотом:

– Уже всё?

– Не знаю, – так же тихо ответил Алекс.

Вязко тянулись секунды. Гора «трупов» вдруг зашевелилась. Люди, перемазанные кровью, а точнее краской из взрывпакетов, встали и, завывая, пошли на нацистов стеной с оскаленными, перекошенными лицами. Первым из ступора вышел Игорь. Бросив автомат, он рванулся прочь, не разбирая дороги. Где-то сзади лавина озверевших актёров массовки смяла Алекса с Глебом. Игорь бежал, бежал, что есть сил. Пот застил глаза. Он преодолел где-то с полкилометра и, судорожно втягивая воздух, рухнул на траву.

Игорь пролежал так минут пятнадцать, пока небо не закрыла чья-то тень:

– Чего разлёгся?! Съёмочный день не закончен!

Игорь с удивлением узнал режиссёра, которого до этого видел лишь издали. Игорь приподнялся на локте, оглядываясь. Вокруг шумели деревья.

– Что это сейчас было?

– В смысле, что было? – не понял режиссёр.

– Ну, эти массовщики… Они как с ума посходили.

– Да нет, всё по сценарию, – режиссёр пожал плечами. – Вас что, не предупредили? Ах, нехорошие люди! Ничего, я разберусь… Министерство обороны финансирование обрезало, мы теперь зомби-хоррор снимаем. Так вот. С актёрами, кстати, напряжёнка. Тебя на главную роль утверждают, готовься…

Услышав «главная роль», Игорь окончательно поборол оцепенение. Он вскочил, оловянным солдатиком вытянувшись перед режиссёром. Наконец-то его талант признан и оценён по достоинству. Бывший мастер из театрального, этот тупоголовый ортодокс, ещё услышит о том, кого заклеймил «профнепригодным»!..

– А почему именно я? – с затаённой гордостью поинтересовался Игорь.

Режиссёр оценивающе оглядел его и, устало вздохнув, пояснил:

– На Сашу Петрова похож.

Муравейник

…И полыхал адский огонь, и разверзалась геенна огненная. Мохнатые черти вылезали из-под половиц, хватали Демьяна за бороду, выдирая клочья спутанных чёрных волос, и тут же исчезали, провалившись сквозь землю. Демьян страшно кричал, забившись к изголовью кровати, и замирал так в беспокойном сне…

Утром его скрючило в приступе мучительного, раздирающего лёгкие кашля. Демьяна словно переломило пополам. Вонзив пальцы в белоснежное тело подушки, он стал харкать кровью. Слёзы хлынули двумя солёными потоками. Приступ длился около минуты. Демьяна, наконец, перестало трясти. Сквозь зашторенное окно пробивался лучик света. В комнату неслышно вошла бабка Авдотья.

– Помираешь никак, батюшко?.. – прошамкала она.

– Помираю… – прохрипел Демьян.

– Накось, вот… – бабка Авдотья поднесла больному стакан с бледно-янтарным напитком. – Водка с мёдом.

Демьян приподнялся на кровати, принял из морщинистых рук лекарство и выпил одним залпом, намочив бороду. Грудь обожгло изнутри. Демьян снова закашлялся. Бабка Авдотья раздёрнула шторы и укоризненно покачала головой, глядя на улицу:

– Идут и идут…

Под моросящим осенним дождём, как грибы, росла очередь, тянущаяся к вывеске «Ломбардъ». Хмурые закладчики стояли, молча обхватив свёртки с утварью. Иногда чьи-то ноги в залатанных сапогах разъезжались по мокрому земляному месиву, и человек падал лицом в грязь. Бедолагу тут же подхватывали за руки и поднимали. Его матерные возгласы ещё долго облетали окрестности, а сам он ползал на корточках, подбирая рассыпавшиеся вещи…

– Опять вчера ходил, батюшко?.. – нахмурилась бабка Авдотья.

– Ходил… – покорно согласился Демьян. – Часа четыре простоял. Гроши заплатили, ростовщики поганые. А что делать?.. Быстрей так с голоду помрёшь, чем от чахотки…

Демьян собрался с силами и встал с кровати. Он опять увидел толпу униженных и обречённых, которые шли, растаптывая последнее человеческое достоинство…

– Муравейник…

– Муравейник?.. – встрепенулась бабка Авдотья. – Что ж ты раньше, батюшко, не вспомнил!.. Есть средство народное от твоей хвори…

Демьян недоверчиво обернулся.

– Есть-есть, батюшко. Не сумневайся. Знающие люди рассказывали… Надобно заранее, без больного, отыскать в лесу муравьиную кучу и в середину воткнуть прут заострённым концом. Как три дня минуло, главное – чтобы не на субботу, или воскресенье выпало, так надо идти с хворым в лес. Да примечать – не закаркает ли ворона… Коли не закаркала – всё в порядке. Хворый сам прут тот должен выдернуть и сказать: "Я сей прут забираю, а вам болезнь оставляю. А вы, муравьи, болезнь берите и меж собой её делите". С этими словами он должен домой идти, а сзади ему надо в спину двенадцать раз произнести: «Бери, вари, пей и живи». Теперь останется больному обмыть прут, поломать и после заката заварить им воду. Эту воду в три дня выпить. И хворь – как рукой снимет!..

– Полноте вам, бабка Авдотья, – раздражённо отмахнулся Демьян. – С малых лет я сказками сыт по горло… Оставьте меня, ради бога!..

В который раз Демьяна скрутил приступ невыносимого кашля. Бабка Авдотья, ни слова не сказав, тихо вышла из комнаты. Упёршись рукой в раму окна, Демьян вытер кровь с губ. Очередь в ломбард застыла неподвижным серым изваянием. Демьян прислонился лбом к холодному стеклу, окровавленным пальцем начертил крест и как слова молитвы зашептал:

– Я сей прут забираю, а вам болезнь оставляю. А вы, муравьи, болезнь берите и меж собой её делите…

«Орден девяти кругов»

Человек, интересующийся современной теософией, хоть раз слышал имя Луциллия Никаноровича Степанова. Поначалу из него делали одиозную фигуру борца с РПЦ. Иеромонах-расстрига покинул лоно церкви и основал «Орден девяти кругов». Его обвиняли в подражании «угловатым» сатанистам, инкриминировали сектанство на фоне рассмотрения нового законопроекта. В какой-то момент Степанов оказался на острие информационной войны. Он не щадил бывших единоверцев, раскрывая самые тёмные секреты служителей креста и кадила. А потом про него неожиданно забыли. Орден пришёл в упадок. Практически всеми покинутого Степанова застрелили на его подмосковной даче. Убийство повесили на ближайшего сподвижника и друга, признав того невменяемым.

Мне посчастливилось застать его живым и полным сил. В ту пору я работал корреспондентом одного интернет-журнала, о котором сейчас вспоминать не принято. Разговор происходил на даче Степанова, в его кабинете, обставленном барочной мебелью. На стенах висели картины, изображавшие жизнь после смерти.

Времени дали минут десять. С собой у меня был только блокнот – использовать всяческие гаджеты строжайше запретили…

Интервью это так никуда и не попало. Блокнот я самым глупейшим образом забыл в электричке, когда возвращался от Степанова. А по памяти восстановить ход беседы не представлялось возможным…

И лишь недавно, разбирая немногочисленную почту, я обнаружил конверт без обратного адреса. Внутри лежал мой блокнот. Через столько лет… Кто, каким образом?.. Маленькой тайне суждено остаться не разгаданной.

Здесь я привожу полный текст интервью, надеясь, что кто-нибудь из просвещённых и неравнодушных людей по достоинству оценит этот документ эпохи:

ЛС: Снимай одежду всяк сюда входящий.

Я: Здравствуйте, Луциллий Никанорович. Огромное спасибо, что нашли время для беседы.

ЛС: В Бога веришь?

Я: Трудно дать однозначный ответ…

ЛС: Да шучу я. Раньше вообще не было такого понятия – «верить в Бога». Говорили – «верить Богу».

Я: Действительно любопытно… Луциллий Никанорович, правда ли, что вы прокляли «Фонд кино» и «Голливуд»? Как вы вообще относитесь к современному кинематографу?

ЛС: Истину глаголешь. Так и есть. Чтобы им всем пусто было! К синематографу современному никак не отношусь. Вот «Прибытие поезда» или там «Стенька Разин» – без спору искусство. А всё остальное – говно какое-то! Про поливальщика ещё люблю и про броненосец «Потёмкин». Я сам иногда себя чувствую кронштадтским матросом из старого фильма – хочется революцию сделать, а вокруг всё черно-белое, без единого проблеска, и бутафорская винтовка в руках. Выкручивайся как хочешь.

Я: Луциллий Никанорович, а что вы за движение всё время производите такое… мухоприхлопывательное?

ЛС: Бесов давлю. Мне от них вреда нет, конечно, бесы липнут к людям испорченным. Но всё равно неприятно.

Я: Испорченным?.. Что вы вкладываете в это понятие?

ЛС: Так. Каждый испорчен в меру своей понятливости. Ясно как день. Тут и говорить больше не о чем.

Я: Луциллий Степанович, как вы смотрите на сложившуюся политическую ситуацию?

ЛС: Плохо. Электричество в стране надо отключать. Поотрубаем ЛЭПы, и будет у нашего Отечества независимость от англосаксов. А пока – всё хуже некуда.

Я: Отдельные религиозные деятели ненавидят вас за громкие разоблачения. Но почему церковь в целом отрицательно относится к деятельности вашего «Ордена»? Какова вообще основная идея организации?

ЛС: Церковь запугивает паству картинами ада. Вера основана на страхе… У Крылова есть басня «Ворона и лисица», где диалектично преломляется сюжет грехопадения. Дана картина изгнания из рая. Но где возвращение?.. Гоголь показал в первом томе «Мёртвых душ» ад, во фрагменте второго – чистилище. Рая снова нет и не было… «Орден девяти кругов» даёт людям зримый образ рая. Это своего рода антиконцепция Данте. Кто жарится в первом круге ада?

Я: Некрещёные младенцы и нехристиане, кажется?..

ЛС: Точно. Значит в первом круге рая блаженствуют крещёные младенцы и истовые христиане. Дальше по аналогии. Во втором круге вместо блудников – однолюбы. В третьем обжор заменяют постники. В четвёртом на месте скупцов – филантропы. Пятый круг, где были гневные и ленивые, занимают добряки и трудоголики. Еретиков и лжеучителей шестого круга сменяют праведные служители веры и истинные педагоги. Седьмой круг с насильниками, тиранами, разбойниками, самоубийцами и богохульниками отдаём пацифистам, жизнелюбам и праведникам. Восьмой круг был прибежищем колдунов и взяточников, теперь там учёные-просветители и антикоррупционеры. Наконец, девятый круг рая сменяет предателей, Люцифера, Иуду и прочих на верных сподвижников, апостолов и самого Иисуса.

Я: Неожиданная трактовка… А сами вы верите, что попадёте в рай?

ЛС: Я даю веру людям. Что есть рай? Буфер для души, которая готовится к новому воплощению. Я помню другого себя, другое имя. Помню прошлую жизнь, отягощённую грехами, которая быстро оборвалась из-за чахотки. Душа моя бессмертная угодила в адские бездны… Оттуда тоже возвращаются, но никому не пожелал бы… Бог даст, на этот раз карма моя не перевесит перо Маат… Точка. Вопросы ещё будут? А то недосуг мне.

Я: Очень красноречиво. Что ж, благодарю за эту короткую, но столь содержательную беседу. Что бы вы напоследок пожелали нашим читателям?

ЛС: Почему же напоследок? Ещё жить да жить, как говорится… А пожелаю… готовиться к нашествию инопланетян… Шучу-шучу! Желаю, чтоб круги были только в раю, а не под глазами. Вот, собственно, и всё.

День Посейдона

– Тишина в зале! – судья грохнул молотком. – Подсудимый Кузькин!..

Подсудимый Кузькин поднялся и скрестил за спиной руки:

– Граждане судьи, – произнёс он. – Моему поступку нет и не может быть оправдания…

Тот день, пятнадцатое июля, начинался как нельзя благополучно. Кузькин освободился из колонии, где провёл два года, и теперь возвращался домой. Как говорится, исправленному верить. Кузькин купил билет на поезд. В первом вагоне он нашёл место «23», закинул на багажную полку свои скромные пожитки и… Впрочем, больше он ничего сделать не успел. Следом за ним ввалились кустодиевские купчихи с баулами китайского ширпотреба и Кузькину пришлось оправдывать свою гендерную идентичность, услышав сакральное «Мужчина, помогите!». Кузькин пособил дамам с багажом и тогда уже спокойно разлёгся на верхней шконке. Всю дорогу Кузькин ворочался с боку на бок. «Купчихи» громогласно хохотали.

Он вышел на своей станции глубоким вечером. На перроне он нашёл телефон-автомат, опустил монету и дрожащей рукой набрал домашний номер. Раздались длинные гудки. Сердце Кузькина ёкнуло, когда, полминуты спустя, в трубке возник усталый голос жены:

– Алло…

– Люба, Любочка… это я – Кузькин! – дав петуха, выкрикнул бывший осу́жденный. – Я возвращаюсь…

Кузькин взглянул на автобусное расписание:

– Буду завтра к вечеру!

– Ладно, – холодно бросила жена и повесила трубку.

Накрапывал дождик. Вокзал оказался закрытым. До ближайшего рейса было часов семь. Кузькин в нерешительности постоял на месте и решил идти к дороге. Где-то вдалеке мелькали огни фар.

Одиноко бредущего Кузькина подобрал мужичок на старом «Москвиче». Водитель сам был приблатнённого вида – с наколотыми перстнями. Хмурая рожа Кузькина его не смутила. Договорились о цене. Дальше разговор не клеился. Кузькин сразу уснул…

В город приехали рано утром. Кузькин расплатился и, хлопнув дверцей автомобиля, шагнул навстречу багровому восходу. Город постепенно просыпался. На улицах появлялись пешеходы.

Сразу идти домой Кузькин не решился. Он примостился на одной из скамеечек в тихом уголке парка и прикрыл глаза, наслаждаясь шелестом деревьев.

– Добрый день!..

– Ась?.. – встрепенулся Кузькин.

Рядом с ним на скамейке сидел мужчина средних лет. Несмотря на жару, голова его была прикрыта вязаной шапочкой.

– Меня зовут Андрей, – не дожидаясь реакции, незнакомец пожал Кузькину руку. – У вас карма сегодня в порядке?.. Не отвечайте, вижу, что выглядите хорошо. Сегодня ведь праздник – день Посейдона…

– День Нептуна может, – нерешительно произнёс Кузькин, вспомнив, что уже шестнадцатое июля. Сквозь рябь времени в голове его возникла картинка из лагерного детства, когда слово «лагерь» ещё было для него синонимом весёлой жизни…

– День Посейдона, – упрямо надавил Андрей. – Мы сегодня бесплатно раздаём нашу литературу…

Кузькин откашлялся:

– И вот, граждане судьи, он протянул мне книгу с золотым трезубцем на обложке. Прежде чем я успел открыть хотя бы первую страницу, он перехватил мою руку и сказал, что надо дать взамен хотя бы копеечку. Денег у меня оставалось мало. «Ничего нет», – сказал я. Видно было, что он очень расстроился. Андрей забрал книгу и ушёл не попрощавшись. А я отправился домой. Жену я решил не будить. Возле входной двери, в щели рядом с порогом, я нашёл свой экземпляр ключей, которые пролежали там два года, и зашёл в квартиру. Меня сразу смутили странные звуки, доносящиеся из нашей спальни… Там я с поличным застал гражданина Драбаданова Петра Петровича, сволочь такую, и свою жену, разоблачённую во многих смыслах… То, что произошло дальше – всем вам известно. Моему поступку нет и не может быть оправдания, но в содеянном я не раскаиваюсь. Трупы никто бы не нашёл, и если б я не забыл отметиться у участкового в трёхдневный срок, никто бы не начал мои поиски… Но знаете, граждане судьи, одна мысль не даёт мне покоя. Как бы повернулся тот день, если б наша встреча с Андреем закончилась по-другому?.. Почему-то мне кажется…

– Суд удаляется для вынесения приговора!..

Кузькин вернулся на своё место. Сидящие в зале с осуждением смотрели на убийцу. Кузькин коротко мазнул взглядом по каменным лицам и с удивлением остановился на одном – светлом, всепрощающем. Точно с иконы.

– Андрей! – вскрикнул Кузькин. – Андрей! Я здесь! Я…

– Кто-нибудь, врача, скорее!..

Несколько пар рук подхватили падающего Кузькина, но тот уже не двигался. Лицо исказилось в мучительной полуулыбке.

– Отмучился… – произнёс кто-то тихо. – Заседание закрыто… Глядите, да он ведь захлебнулся!.. Вода-то откуда?..

А Кузькин, совсем ещё юный, бежал вдоль безлюдного пляжного берега. Солнце бликовало на его загорелой спине. Кузькин смеялся. Раскалённые камни нежно щекотали пятки. Кузькин жмурился и не смотрел вперёд. Едва не упав, он налетел на худого мужчину, который зачем-то прогуливался по жаркому пляжу в вязаной шапке. Незнакомец обернулся и протянул свою руку:

– Я ждал тебя. Пора уходить.

– Знаю.

Мерно покачивалась водная гладь. Кузькин шёл всё дальше и дальше, сжимая твёрдую шершавую ладонь. Он не чувствовал страха.

Михалыч

Банк – вся моя жизнь. Я пришёл сюда почти мальчишкой, когда только-только заговорили о «перестройке», созрел в лихие годы тотальной «прихватизации» и начал медленно стареть во времена «стабильности». Тридцать с гаком лет за одной и той же кассой…

Инкассатора Михалыча я помню ещё с конца восьмидесятых – бравый парень, ветеран Афгана. Для него с тех пор тоже не многое поменялось. Разве что с отечественной «Волги» пересел на «Фольксваген». А в остальном – такой же нафталиновый динозавр. Впрочем, ему хотя бы есть что вспомнить…

– Зажали нас с ребятами в ущелье, – начнёт, бывало, Михалыч, пока я принимаю денежки и вожусь с документацией. – Впереди «духи». Сзади «духи». Сверху «духи». «Вертушки» подлететь не могут – у бородатых пиндосовские «стингеры». Лежу, уткнувшись в песок, как страус, и думаю: «Песец тебе приснился, Михалыч»…

Так было и в тот раз. Молодой напарник дежурил возле инкассаторского фургона, а Михалыч таскал мешки с цветными бумажками, попутно развлекая меня историями из славного боевого прошлого. Между прочим, за тридцать лет ни одной одинаковой! Кажется, по числу взрывоопасных похождений зверюга Михалыч многократно превзошёл хвалёного Джона Рэмбо (глядел когда-то на видике, было дело).

Так вот, Михалыч травит очередную байку, я вожусь с дензнаками, а Жанночка всё пошагово конспектирует и лезет с глупыми вопросами. Жанночка – это наша новая сотрудница. Я, конечно, всё понимаю – сам был «желторотым», но чему же их, чёрт побери, в институтах сейчас учат?!..

– Подвешивают за ноги вниз головой, – продолжил Михалыч, когда Жанночка на секунду замолкла, – и сдирают кожу. Называется «красный тюльпан»…

– Жуть какая!.. – вздрагивает Жанночка и убегает на обеденный перерыв.

Михалыч доволен. Он любит шокировать слушателей. Особенно женщин…

В этот момент перед входом в банк раздаются выстрелы. Через прозрачную дверь видно, как раненый напарник Михалыча сбитой кеглей валится на асфальт. Неизвестный хватает сумку с деньгами и несётся что есть мочи…

Михалыч реагирует мгновенно. Он выхватывает на бегу табельный пистолет. Ногой распахивает дверь. Падает рядом с напарником и открывает огонь…

Палит бывший афганец в белый свет как в копеечку – и всё мимо! Тут только я вижу, что Михалыч забыл свои очки. Прямо на кассе. Эх, Михалыч, Михалыч, ну кто же виноват!..

Бережно взявшись за дужку оправы, я семеню на помощь Михалычу. Здоровье уже не то, что прежде. Сердце покалывает. Одышка. Да ещё такой стресс…

Вот я почти у выхода!.. Ноги начинают скользить и разъезжаются в разные стороны. Пол-то недавно помыли! Чистота – залог здоровья, хотя, как известно, деньги не пахнут.

Оглушительно хлопнула дверь. Пытаясь удержать равновесие, я вывалился из здания.

Подслеповато щурясь, Михалыч разворачивается в мою сторону и вскидывает оружие. «Не видишь – стреляй на звук!» – как он частенько поговаривает. Проклятые рефлексы!..

Повернувшись к Михалычу беззащитной спиной, я пытаюсь открыть дверь. Но что-то заклинило внутри механизма. Не поддаётся. Очки выскальзывают и медленно летят вниз. Одновременно со звоном бьющихся стёкол раскатисто громыхнул выстрел. Я почувствовал острое жжение, и сознание меня покинуло…

Слава богу, всё кончилось благополучно. Пуля прошла по касательной и, стыдно признаться, лишь «повредила мягкие ткани»…

Михалыч меня теперь частенько навещает в больнице. Каждый раз извиняется и оставляет на прикроватной тумбочке авоську с фруктами и цветы. Будто я барышня какая, честное слово!..

Свои истории Михалыч рассказывает по-прежнему. Теперь не только об Афгане, а ещё про то, как скучно, оказывается, жить на пенсии. Про стариков, забивающих во дворе «козла», про мамаш с колясками, про телевидение…

– Там «за речкой» я всякого повидал, – сообщил Михалыч, после просмотра какого-то популярного ток-шоу, – но чтоб такое!..

– То ли ещё будет, Михалыч, – говорю я.

Когда время посещения подходит к концу, Михалыч грустнеет. Морщины повисают на лице жалобными бульдожьими складками.

– Ты поправляйся… – желает теперь уже бывший инкассатор.

– «Айболиты» говорят – скоро на выписку.

– Где болит? – участливо интересуется Михалыч.

– Нигде, Михалыч. Нигде.

– Где наша не пропадала – это точно! – бодро отзывается афганец.

– Твоя правда, Михалыч…

После той стрельбы у Михалыча, вдобавок ко всему, начались проблемы со слухом. Носить аппарат он наотрез отказался. Как говорится, глухой хирург не использует наркоз…

Похоронная свадьба

Холодным октябрьским утром 1983 года хоронили жениха и невесту. По дороге в ЗАГС их «Волгу» на полном ходу протаранил тяжёлый грузовик. Белый капот оказался смят гармошкой и забрызган кровью. От тряпичной куклы мало что осталось, как, впрочем, и от водителя. Тела же неудавшихся новобрачных, странным образом, уцелели. Их так и хоронили – в свадебных костюмах. Жених и невеста лежали с закрытыми глазами, скрестив руки на груди – неподвижные и мёртвые.

Когда процессия подъехала к кладбищу, двенадцать мужчин в тёмных костюмах вытащили гробы из катафалка и взвалили на плечи. Заиграл похоронный оркестр.

Совершая пассы руками, дирижёр косился на трубача Некромантова, который, как всегда, явился подшофе. Его раскрасневшееся лицо едва ли выражало хоть толику раскаяния. Некромантов механически извлекал нужные звуки и шнырял взглядом по хмурым лицам, словно в поисках опохмела. В поле зрения трубача попали открытые гробы. Некромантов прищурился, удивлённо фыркнул, точно чихающий кот, и заиграл марш Мендельсона.

С ужасом увидев, как жених дёрнулся в своём гробу и выпал наружу, дирижёр с размаху пнул Некромантова по коленной чашечке, отчего тот обиженно взвыл, роняя инструмент. Траурный марш кое-как доиграли без трубы. Жениха положили обратно в гроб, и дальнейшие похороны прошли как по маслу.

Отыграв, оркестранты начали складывать инструменты. Дирижёр угрожающе двинулся к Некромантову. Впрочем, под напускной суровостью маскировался неподдельный страх:

– Ещё раз придёшь подшофе!.. Ты меня понял. Мне того раза хватило…

Трубач сменился в их оркестре недавно. Буквально неделю назад они играли на похоронах ветерана Великой Отечественной. Пьяный Некромантов ни с того ни с сего грянул «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой» Лебедева-Кумача. Тогда дирижёр не сразу остановил Некромантова, и старик-ветеран успел поднятья в гробу и даже хищно осклабиться, повергнув вдову в глубокий обморок. Этому нашли умное медицинское объяснение, и инцидент за пределы кладбища не вышел…

– Понял, – зловеще пробурчал Некромантов.

Через несколько дней их свадебно-похоронный оркестр играет на торжестве бракосочетания. Некромантов придёт абсолютно трезвым. Сыграет для приличия, пару тактов из марша Мендельсона, как сегодня, а уж траурный исполнит без запинки, от начала до конца. Слушатели будут смертельно довольны.

Примерка

Лежу я в своей комнате, в общаге. Шарюсь, как обычно, по «Авите». Попадается одна муть. Машинки всякие да фигурки тыщ по тридцать. Плакатики с автографами, книжки жанра «популярная макулатура». «Продам диски blu-ray, dvd – 1 р.». Как же, рубль… Держи карман шире. В объявления зайдёшь, а там…

Скучно. Только хотел было выходить, появляется в рекомендациях: «Кофточки любого размера». Кликаю.

– О-х-х, какая ж-жэнщина! – восклицаю, глядя на фотографию.

Кофточку тут ещё разглядеть надо. Читаю описание: «Кофточки из нежной ткани, любого размера. В стоимость входит: быстрая примерка – 15 минут (1000 р.), обычная примерка – час (2500 р.), кофточка напрокат (цена договорная)». Пять звёзд у объявления. Отзывы: «кофточка – огонь, советую!», «давно таких кофточек не мерил», «честный продавец, очень рекомендую».

Я прям заволновался. Захотелось, понимаете, острых ощущений. Читаю: «Продавец предпочитает звонки». Звоню:

– Алло… Здравствуйте. Я по объявлению «Кофточки любого размера»…

– Слушаю, – раздаётся грудной женский голос.

– Я ведь правильно понимаю… Это ведь – это самое, да? – чувствую, что краснею.

– Что тебя интересует, дорогой?

– Быстрая примерка…

Дрожащей рукой записываю адрес. Беру «птицу-тройку», кладу «косарь» в карман. Дверь не закрываю, сосед должен вот-вот вернуться.

Спускаюсь в метро. Двери вагона захлопнулись перед самым носом. Несколько минут жду следующего. Захожу в «ВК». Одно-единственное сообщение от Люськи: «Не пиши мне больше. Пока». Заблокировала. «Дик пик» ей уже прислать нельзя… Что ж, плакать не будем. Выплеснем как-нибудь скопившуюся любовь…

Пассажиров немного. Пять-шесть человек. Примерно столько же в соседних вагонах. Кто-то, сонно щурясь, смотрит в экран телефона. Кто-то свернулся калачиком на жёстком сиденье. Гудят рельсы…

Выбираюсь на поверхность. От горящей «М» двигаюсь к спальному району. Нахожу дом по «гисовской» карте. Обычная девятиэтажка. Домофон.

– Кофточку мерить, – говорю.

Дверь открывается. Я добираюсь до нужной квартиры. Стучусь. Нет ответа. Поворачиваю ручку. Не заперто. В полумраке прихожей разуваюсь. Курток каких-то понавешано…

Гляжу, а на куртке-то шеврон «полиция». Приплыли. Позору сейчас будет! Надо ж было клюнуть, дурья башка!.. Бежать надо сейчас же!.. А может нет, может это охрана такая у «кофточек»?. Снаружи кто-то запирает дверь. Щёлкает замок.

Приближаются мужские голоса. Два силуэта:

– Прикольная штука эти голосовые фильтры!

– И не говори. Теперь и Клаву больше просить не надо…

Вляпался так вляпался…

– Дяденьки, – лепечу я, видя фуражки на головах. – Я больше не буду. Отпустите. Не надо в институт сообщать!.. Я деньги дам!

Достаю мятую «тысячу».

– А никто и не будет сообщать, красавчик, – заверяет полицейский. – Гляди, ещё и сам деньги даёт…

Зажигается свет. Только сейчас я вижу, что кроме фуражек на них ничего нет. Тот, что с огромным пивным животом, держит наручники и дубинку. Другой, костлявый, спрашивает:

– Сразу берём или примерим?..

Всё обойдётся

Ночью Аня не могла заснуть: ворочалась с боку на бок, подтягивала одеяло. Кольца панцирной сетки ощущались даже через двойной матрас. Кровать плакала и скрипела.

Тело Ани, покрытое красноватой сыпью, чесалось уже несколько дней. Она перерыла интернет, забивая в поисковик симптомы, меняла одежду несколько раз на дню. Забросила институт. В поликлинике врач промямлил что-то невразумительное насчёт аллергии, выписал мазь. Аллергией Аня отродясь не страдала. Мазь не помогла. Ане становилось всё хуже и хуже. Зуд был почти невыносимым.

Соседка по комнате, которая тоже стала замечать подобие мелких укусов на руках, назвала последнюю возможную причину: клопы. Аня уцепилась за эту ниточку и уже не отпускала. Девушки выволокли потрёпанные общажные матрасы с подушками и одеялами на мусорку. Купили всё новое в «Икее». Аня прокеросинила комнату от пола до потолка. Состригла волосы и, наконец, успокоилась.

Первый раз за долгое время Аня забылась безмятежным сном. Пару минут ей виделся зелёный луг, по которому скакали блеющие овечки. Овечки щипали травку и радовались жизни. Но вскоре луг накрыла туча, задул ветер, и сразу стало неуютно. Овечки сбились в плотную творожно-белую массу. Шерсть их расползлась, а из образовавшихся отверстий стали вырастать членистоногие конечности…

Аня судорожно дёрнулась и проснулась. Холодный пот струился по спине. Рядом мирно храпела соседка. Выдохнув, девушка откинула голову на подушку. В комнате было тихо. Лишь монотонно гудел холодильник. Понемногу Аня вновь задремала.

Снова луг… Овечки… Шорохи… Тени…

Она открыла глаза: лунная дорога стелется по полу. Из дверной щели выползают тёмные точки и строем движутся к кровати соседки. Аня хочет ущипнуть себя.

По кроватной ножке струится несколько десятков тараканов. Соседка переворачивается на другой бок. Откидывает руку. Видны следы маленьких укусов. Тараканы обволакивают её конечность. Лапками раздвигают повреждённые участки кожи. Шевелящиеся усики исчезают внутри…

Аня хочет крикнуть, но в горле застыл ком. Тараканы копошатся под кожей, вгрызаясь глубже и глубже. Соседка не просыпается. Из ступора Аню выводит прикосновение насекомого. Таракан уже добрался до шеи.

Обезумев от страха, Аня вскочила с кровати, в последний момент выдернув коричневое тельце. Голосовые связки дрогнули, и крик, наконец, вырвался наружу. Аня судорожно нацепила шлёпанцы. Раздавив пару насекомых, добралась до двери. Рванула на себя. Коридор. Тусклые жёлтые лампы под потолком. Обшарпанные стены. Повсюду кишмя кишат тараканы. Душа Ани из солнечного сплетения уходит куда-то в пятки.

Аня залетает в комнату напротив. Парни-однокурсники, не двигаясь, лежат на кроватях. Тараканы кружатся по ним, заползая в ноздри и уши. Анин желудок скручивается тугим узлом. Звук падающих скрепок. На пол соскальзывает плакат: «Не беги! Умрёшь уставшим». Но Аня поступает наоборот.

Тараканы хрустят под ногами. Падают сверху и скатываются по спине. Девушка выбегает на лестничную клетку. Судорожно жмёт кнопку вызова лифта. Тараканов становится всё больше. Не дождавшись, Аня спускается по лестнице. Безмолвие мёртвой общаги нарушает лишь копошение насекомых. На ступеньках лежит изгрызенный труп заочника. Не смотреть!..

Аня минует ещё пару этажей. Шлёпанцы так и норовят соскользнуть. Хитиновые тельца застревают между пальцев и размалываются в кашу.

Пост охраны. Седой мужчина полусидит, уткнувшись лицом в разбитый монитор. Поборов брезгливость, Аня дотягивается до трубки телефона. Смахивает тараканов. Набирает сначала «01», потом «02». Захлёбываясь, пытается объяснить, что происходит. Её не слушают, говорят, что ошиблась на одну цифру: надо было «03»…

Таракан вгрызается в ногу. Аня вскрикивает, бьёт ладонью наотмашь. Таракан умирает. Телефонная книга. Дрожащими пальцами Аня перелистывает страницы. Номер коменданта…

– Сергей Иваныч! – орёт Аня в трубку. – Здесь полно тараканов! Они повсюду!..

Комендант обещает приехать и сбрасывает. Аня срывает ключи с пояса охранника. Открывает входную дверь. На улице холодно. Изо рта валит пар. Комендант добирается минут через сорок. Заглядывает внутрь и тут же звонит куда-то. Приезжает скорая и служба биологической защиты. Внутри исчезает отряд из пяти человек. Никто не возвращается.

Аня сидит в салоне медицинского фургона. Врач обрабатывает укусы. Ночную темноту озаряет блеск голубых и оранжевых мигалок.

Следом появляются военные с огнемётами. Они заходят в здание и начинают планомерно выжигать каждый сантиметр, кишащий членистоногой нечистью. Языки пламени вырываются из окон. Лопаются стёкла. Осколки падают на асфальт. Общага пылает как огромный карточный домик. Девушка безучастно наблюдает за происходящим. Она устала…

Аня всё-таки закончит институт, который в одночасье лишился половины студентов. В СМИ произошедшее выставят как пожар, трагическую случайность. Никаких исследований никто проводить не станет. Аня выйдет замуж. У неё родятся чудные сероглазые малыши. Ничто не будет напоминать о пережитом ужасе. Лишь однажды, когда на руке появится зудящийся красный укус, она возьмёт кухонный нож и вспорет кожу, чтобы убедиться, нет ли там таракана. Кровь брызнет на паркет. Муж уведёт детей в другую комнату и вызовет неотложку.

Но всё обойдётся. Раны заживут. Дети будут расти. Жизнь – продолжаться. Не правда ли, это прекрасно?..

Слепота

Дима и Толик разгружали машину, делая короткие передышки. Заведующая крутилась рядом и подгоняла:

– Быстрее! Что вы как раки варёные?

– А сраки-то не казённые, – в рифму огрызнулся Толик. – Умудохались мы. Сама бери-таскай, если горит.

– Поддерживаю, – вздохнул Дима. – С самого утра без продыху.

Заведующая сменила гнев на милость:

– Родненькие, вы уж поднатужьтесь, обед через пятнадцать минут.

Рабочие поднатужились. Дима выволок последний ящик. Толик закрыл дверцы, гулко хлопнул по кузову ладонью. Грузовик уехал.

– Всё, порядок, – заведующая пересчитала тары. – Побежала я.

– Не споткнись, – пожелал Толик. – Димыч, глянь, что там за отрава.

В ящиках звенели бутылки. Дима нагнулся:

– Водка. Только этикетки странные какие-то…

– Левак, – убеждённо сказал Толик. – Палево.

– Может, не будем тогда? Ну его, а?..

– Кто не рискует, тот пьёт «тройной» одеколон. Заноси!

Рабочие перетаскали ящики в подсобку. Толик аккуратно вскрыл один, выудив бутылку:

– Заколотим потом и – шито-крыто.

– Лады, – хмыкнул Дима, – стаканы есть?

– Зачем это?

– Да не хочу я из горла хлебать после кого-то.

– После «кого-то» – это после меня? – напрягся Толик.

– В данном случае.

– Чё, бля, брезгуешь? Тоже мне интеллигент…

На лице Димы возникла гримаса всепонимания и всепрощения:

– Причём тут, Толь. Негигиенично просто.

– Ладно-ладно. Профессор… Академии наук. «Не-ги-ги-е-ни-чно!»… Нету стаканов. Проще сделаем… – Толик открыл вторую бутылку и протянул Диме.

– Куда… Не выпью ж столько.

– Нормально всё, в самый раз… Хлеб, сало, картошка – бери. Полноценный обед трудящегося. За что пьём, товарищ поллитрук?

– Обязательно за что-то?

– Спрашиваешь! – подбоченился собутыльник, демонстрируя сильную жилистую руку. – В водке важен первый тост. Преподы вам не объясняли разве, хе-хе?

– Может, на втором курсе такие лекции читают, – улыбнулся Дима. – Не успел.

– Ничё, браток. Если в голове все дома, проживёшь и без диплома. Вот за это и выпьем… Кто – «за»? «Против» и «воздержавшихся» нет. Единогласно!

– Вздрогнули.

Грузчики сделали по глотку. Дима прослезился и судорожно закусил бутербродом. Толик сел на ящик, шмыгнул носом:

– Едучая-ебучая. Всё, что нас не убивает, делает нас пьянее…

Где-то рядом мяукнул кот.

– Васька, – позвал Толик. – Кис-кис! Иди ко мне.

Кот вынырнул из-за груды деревянных тар. Запрыгнул на колени к Толику. Выжидающе наклонил голову.

– Ва-а-аська! – погладил зверя Толик. – Сала хочешь? Оп! Держи-рубай.

– Он тут прямо живёт, что ли? – спросил Дима.

– Ну, не совсем уж тут. Василий у нас вольноопределяющийся. Хочу – прихожу, не хочу – идите все к едрени-матери. Правда, Васька?.. Молчишь. По второй, Димыч?

– Можно.

– Давай – за ясность в понимании жизни. Без водки тут никуда.

Грузчики чокнулись бутылками. Выпили. Дима лёг на ящики, зажмурился:

– Лепота…

– Во! Это тебе, Димыч, не башку забивать в универе… Стоп. Димыч!

– Чего?

– Только это… не волнуйся. Скажи, ты видишь чего-нибудь? Вот сейчас прямо.

Дима приподнялся. Перед глазами темно.

– Нет, а что?

– То-то и оно…

– Кажется, вижу… Блин, нет, не вижу! Ничего не вижу! Чернота…

– Вот и у меня – чернота, – озадаченно протянул Толик. – Неужели?..

– Я же говорил – не надо!.. Говорил?!. – взвизгнул Дима.

– Говорил-говорил, ты не кричи, Димыч.

– Не бывает же, чтобы вот так сразу?.. Не бывает?! Скажи!

– Не должно, наверное. А вообще, хрен его знает… Может, это временно? Посидим-подождём. Глядишь и пройдёт…

Мяукнул Васька. Опять стало тихо. Толик нервно усмехнулся:

– Кот Шрёдингера, ёпт. Не видно и не слышно.

– Да пошёл он нахер! – всхлипнул Дима. – Я же ослеп. Понимаешь ты?!.

– Всё нормально будет. – Толик поставил на пол бутылку, которую до сих пор сжимал в руках. – Не бзди. Из подсобки давай выбираться…

Дима пнул ногой ящик. Послышался звук разбивающегося стекла. Бывший студент взвыл от боли в мизинце:

– Блядь!.. Ни хера не будет нормально теперь! Всё! Пиздец, блядь! Конец света!.. Всё из-за тебя, сука! Знаешь, кто ты?..

– Кто?

– Конченый долбоёб! Мозги, блядь, пропил окончательно. Туда и дорога! И меня потащил!..

– Что ж теперь. Другой бы кто-то выпил. И ослеп, – укорил Толик.

– А мне похуй на других! Понял?!

– Вот как. Ты, интеллигент, оказывается, крепкого словца не чураешься…

– Да, бля, не чураюсь!.. «Интеллиге-е-ент»… Ты, идиот, даже не знаешь, как слово это пишется…

– Предположим, знаю, – спокойно парировал Толик. – Я диссертацию пишу по обсценной лексике. Фольклорная практика такая. До тебя напарник был, матерился, как пел! За полчаса ни одного повтора… Так что молчал бы, если не умеешь.

– Пиздишь ты всё! – сплюнул Дима. – Родился, наверное, сразу в этой подсобке… Мудак. Жизнь моя, где теперь? Где?!.. В пизде.

– П-ф-ф, от армии зато косить не придётся.

Дима сел на корточки, обхватив голову руками:

– Армия… хуйня. Отслужил бы. Верка ж бросит меня теперь. Куда я ей такой нужен… Хер даже собственный не вижу.

– Девка твоя?

– Моя… Ведь обратно к Петьке уйдёт… Или к Вовке…

– Предыдущие «члены кружка»?.. Конечно, уйдёт, – согласился Толик. – Она с ними и сейчас поёбывается, спорим? Поддерживает связь, так сказать. Растёкся из-за шлюхи какой-то… Тряпка ты, Димыч. Тряпка.

– Ах, так?! Щас пиздюлей отхватишь!

Дима вскочил. Ударил наугад. Мимо. Рука просвистела в воздухе.

– Размахался! – Толик отошёл подальше, держась за стенку. – Ветряная мельница. Вслепую бьёшь, салага.

– Урод! – Дима шагнул на голос, ударил, задев кулаком ящик. – Ай, бля!..

Он рухнул на колени, прищемив хвост Ваське. Кот зашипел и рванул прочь. Дима заплакал:

– Маме… х-х… маме-то как скажу… х-х… ослеп, скажу… х-х… сгорел на работе…

– Уёбище, – презрительно кинул Толик.

В дверь подсобки постучали. Пришла заведующая:

– Эй, есть там кто-нибудь?..

– Есть-есть, заходи, Борисовна. Принимай инвалидов.

– В каком смысле? – не поняла завмаг.

– Х-х… под суд пойдёшь! – всхлипнул Дима. – Ослепли мы, блядь, от твоего «палева»!..

– Не может быть, – голос заведующей дрогнул. – Водка «левая», конечно, но не палёная…

– Темноте в моих глазах это скажи!

– Поэт грёбаный, – скривился Толик. – Заходи-заходи, Борисовна. Не стесняйся.

– Так изнутри закрыто.

– Точно, забыл. Подожди…

Толик прошёл на ощупь вдоль стены. Холодный металл замка. Щелчок. На мгновение ему показалось, что пред глазами возник дверной проём и силуэт заведующей…

– Эк! – выпучился Толик.

– Ой, – икнул Дима.

– Дуралеи! – облегчённо выдохнула завмаг, клацая выключателем. – Лампочка перегорела. Тоже мне… слепцы. Водку прощаю. Но не думайте…

Дима стоял на месте, открыв рот. Толик обогнул его, подошёл к заведующей:

– Всё хорошо, что хорошо кончается, Борисовна. Только я что хотел сказать. Материалу пока маловато собрал. До конца лета поработал бы. Но учти, либо я, либо этот вон. Выбирай.

– А чего случилось? – завмаг нервно расстегнула пуговицу на воротнике. – Поссорились?

– Да так. Я с этим гражданином теперь и срать рядом не сяду.

Хаим & Абель

Шолом Алейхем, уважаемая публика! Ответ: «Алейхем Шолом». За столом собрались почтенные гости: играют в кости, перемывают кости, трясясь от злости, или в экстазе. Но речь не том. В своём рассказе я поведаю то, что произошло на самом деле…

Жили-были два брата-соавтора. У одного голова в форме яйца, у другого – курицы. Один смотрел «Брата-2», другой – фильмы Кустурицы. Один ходил на Болотную площадь, другой – садился на лошадь к Жукову, чтобы запечатлеться для вечности, пока её не убрали (лошадь ли, вечность ли – всё отражение сущего).

Один искал полифонию в фильмах Германа, другой – «камни бесконечности». Но, несмотря на несоответствия, кажущиеся преломлением света, или харамом неверного…

Они писали вместе. Первое без второго. Второе без первого. Одного звали Хаим, другого – Абель. Они были Мюллером и Штирлицем, сидящими в одной камере. Долго ли, коротко ли, несмотря на все препирательства…

«Массаракш!» – ругнулся Макс Каммерер. «Давайте роман!» – требует издательство. Саракташ – это такой посёлок в Оренбургской области – для тех, кто не знал, поясняет «Википедия». Вены бывшего наркомана Хаима раздулись «Британской энциклопедией». Он сочиняет название книги и два первых абзаца. Абель гадает, каким будет цвет форзаца их будущей книги. Солнце взошло над плантацией книггеров. А нашим братьям не нужен литературный эрзац. Они пишут сами, для премии «Большая книга».

Работа спорится, строчки бегут, ставя паралимпийские рекорды. Роман начали в сентябре. Уже зима. Ветер дует в приоткрытое окно «Word’а». «Барышня» подошла к «Смотрителю» на расстояние «Выстрела». «Гробовщик» идёт сквозь «Метель». «Постмодернистские высеры?» – спросите вы. «Эсеры не для того строили СССР, чтобы стучать молотком по лысине», – пишут Хаим и Абель в романе «Давид-звезда».

Неровными мазками Абель рисует любовный квадрат – две линии, четыре портрета на общем фоне. Хаим ломает «пятую стену» – потолок в квартире, кинув в него чем-то тяжёлым. «Не хочу любить, хочу страдать», – говорит он. Его разъярённо-грустное лицо так уморительно, что Абель лезет в карман: права водителя… ключи от квартиры… смартфон. Абель фотографирует брата. «Т» – текстовый редактор. Здравствуй, мем. Подпись: «Не хочу любить, хочу страдать». Мем мгновенно распространяется по интернету.

Хаим в гневе. Захлопнув ноутбук и взяв увесистый том Шолом Алейхема, он делает шаг по направлению к брату. Завязывается драка с летальным исходом. Новость гуляет по криминальным сводкам. Тело Абеля сжигают в крематории. Хаима сажают по 107-й Уголовного кодекса «Торы». Аванс выплачен, а книга застряла на середине.

Издательство трубит общий сбор. Акробаты пера! Виртуозы фарса! Шакалы ротационных машин! В общем, сказке конец. Они попали не в сказку. Роман дописал коллектив авторов. Гонорар поделили на семерых и пропили. Мир его праху!

На этом – конец. Кому что текло, а кому что попало…

Фрагмент калейдоскопа. Одна история. Это несоизмеримо мало по сравнению с тем, что таит мироздание…

Засим не прощаюсь. До свидания!

* * *

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.

Content

Тарасун Василий Сергеевич ВиRUS пOSTмодерна (Вирус постмодерна)

Аутless

Новогоднее меню

Гравицапа

«Виrus пostмодерна»

Мишенька

Venus obesity

«Инглишмэн»

Имя биоробота Кузнецова

Фонарик

«Подснежник»

Электорат

«Бритва Оккама»

Главная роль

Муравейник

«Орден девяти кругов»

День Посейдона

Михалыч

Похоронная свадьба

Примерка

Всё обойдётся

Слепота

Хаим & Абель