Влада Ольховская

Зеркальный паук

Зеркальный паук совсем не похож на хищника. Нет, скорее, он, с его изящным полупрозрачным тельцем и зеркальными чешуйками, напоминает крупную каплю росы, наполненную солнечным светом. И лишь в последнюю секунду жизни его жертва понимает, что убийца был рядом с самого начала.

Глава 1

Его сестра сидела на скамейке у дорожки, шагах в десяти от Яна.

Его сестра умерла четырнадцать лет назад.

Он никогда прежде не сталкивался с галлюцинациями. Ян и подумать не мог, что его это коснется! Он был сильным – и он был полицейским, он проходил проверку каждый год, и ни один специалист не сомневался в его психической устойчивости. Но тем страшнее ему становилось сейчас, когда призрак вдруг появился перед ним без предупреждения, без причины!

Да, ему было страшно, и это ослабляло. Ян уже и забыл, что такое настоящий страх, он, кажется, сто лет ничего подобного не испытывал. В прошлом году ему пришлось задержать сумасшедшего убийцу – психа, покрытого кровью, грязью, потерявшего человеческий облик. Ян хорошо запомнил момент, когда стоял там, напротив этого существа, смотрел в налитые кровью глаза и не чувствовал ровным счетом ничего. Его это не удивило, он намеренно научился не чувствовать, не бояться, не сомневаться. Наука была нелегкой, однако он справился.

Так почему же сейчас выдержка изменила ему, а все барьеры, которые он так долго возводил в своей душе, рассыпались? Почему сердце начало биться так быстро, что зашумело в ушах, а в груди стало больно, словно тот нож, который псих швырнул в него год назад, вдруг долетел до цели? Почему по телу, привыкшему к напряженным тренировкам и не знавшему усталости, вдруг прошла дрожь – верная спутница слабости?

Он не знал ответов. Он только и мог, что смотреть вперед, туда, где была она – и где ее не могло быть.

Если бы галлюцинация была менее реалистичной, Яну, пожалуй, было бы легче. Если бы он увидел темный лес, ревущее море, если бы вспомнил место, важное для него и сестры, он бы знал, что его сознание просто затеяло какую-то извращенную игру. Так нет же! Все вокруг него оставалось прежним. Ян бегал по этому парку не первый год, он изучил каждый маршрут, каждый изгиб дорожки, каждое дерево на своем пути. Все было, как раньше… кроме молодой женщины, мирно сидящей на скамейке.

Дорожка перед ним извивалась, чуть дальше она поворачивала направо, за ряды величественных старых каштанов. Слева раскинулось поле, поднимавшееся к пологому холму и заросшее высокой сочной травой – если в такую ступить, ноги скроются до самых щиколоток. Ночь была по-осеннему холодной, а день обещал баловать остатками летнего тепла, поэтому сейчас каждая травинка покрылась сотнями сияющих кристаллов росы, на которые светило утреннее солнце, белое и яркое, как прожектор. В воздухе пахло сухими листьями и мокрой землей. Поблизости никого не было… кроме нее.

Ему хватило секунды, мимолетного взгляда, чтобы узнать ее. Четырнадцать лет, как оказалось, значат не так много… Это все еще была она: худое, гибкое тело, смуглая кожа, точеное лицо с высокими скулами, легкая полуулыбка, которая в детстве так раздражала Яна. Как будто сестра что-то знает, что-то важное для него, но никогда не скажет! Ее длинные волосы были собраны в хвост на затылке, за лето они выгорели и теперь казались почти белыми, как взвесь утренней росы. Его волосы тоже стали бы такими, если бы он поменьше времени проводил в кабинете…

Но больше всего для Яна значили ее глаза. Светло-серые, выглядевшие почти нечеловеческими на ее смуглом лице. Глаза цвета платины, редкий оттенок, который природа дарит немногим. Точно такие же глаза, как у самого Яна. Из-за этого он не мог ошибиться или обознаться, перед ним сидела та, кто просто не мог прийти в парк! Его сестра умерла, она зарыта глубоко под землей, и после четырнадцати лет от нее, пожалуй, остались только кости. Но кто тогда сидит перед ним, смотрит на него, как будто ждет чего-то?..

Он не мог больше это выносить. Боль в груди стала слишком сильной, у него закружилась голова – он даже пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Все это было совсем на него не похоже! Он словно потерял внутреннюю точку опоры. Его разум привык не поддаваться плену страстей, а сразу же искать решение проблемы. Но сейчас решения не было – и Ян даже сомневался, что была проблема. Тому, что происходило с ним, нельзя было дать привычное название и объяснение. Он вдруг понял, что дышит часто, и вовсе не из-за тренировки. Он, человек, которого в полиции уважали даже старшие следователи, задыхался от волнения!

Нет, это не дело. Ему нужно было вернуть контроль – хотя бы отчасти. Поэтому Ян зажмурился, чтобы не видеть серые глаза, не видеть лицо, которое должны были стереть из его памяти годы. Он сосредоточился на правильном дыхании, он надеялся очистить сознание, устроить себе перезагрузку и этим спасти себя.

Но блаженная темнота помогала ему недолго. Его память будто обозлилась на него и теперь воспользовалась его уязвимостью, чтобы наполнить его сознание образами, от которых он так и не смог убежать. Его глаза оставались закрытыми – и все равно Ян видел…

Белый гроб, такой вызывающе светлый в этот пасмурный день… Букет из королевских лилий на закрытой крышке… Капли дождя бьют по гладкому дереву… Почему крышка закрыта?.. «Вам лучше не видеть». Все смотрят только на цветы. «Вам лучше не знать ее такой». Чуть дальше – венки и огромные букеты белых роз, но на крышке гроба – только лилии. Она их любила, это были ее цветы. «Вам лучше запомнить ее прежней, не смотрите…» Безликая толпа, серо-черное небо, белый гроб – запомни навсегда, ты все равно от этого не освободишься… В сыром воздухе аромат цветов, горький и сильный, расползается повсюду, и от лилий пахнет жизнью, а не смертью, и Ян будто снова слышит ее голос… «Почему это вы все тут рыдаете? Радуйтесь, ведь я вернулась к вам навсегда, вы же этого хотели!»

Он сделал глубокий вдох и открыл глаза. Ему все еще было больно, и он чувствовал себя усталым – будто его выпотрошили изнутри, и ничего уже не осталось. От этого, как ни странно, стало легче: страх отступил, и Ян готов был справиться с тем, что на него обрушилось.

Но справляться было не с чем. Парк перед ним был прежним, тихим и безлюдным. Солнце поднялось чуть выше и теперь казалось не белым, оно потеплело, наполнилось золотом. Роса только-только начала высыхать, и воздух стал совсем уж тяжелым. А молодая женщина исчезла… на скамейке больше никого не было.

Ян не знал, как это понимать. Как в полусне, он пошел вперед, у него уже не было сил бежать. Он пытался понять, что только что произошло. Галлюцинация была такой яркой, такой… настоящей! Это знак серьезной болезни, которую нельзя игнорировать. Но с чего вдруг? Раньше у него не было никаких симптомов!

А может, все не так уж страшно? Возможно, на скамейке действительно сидела девушка, похожая на его сестру, незнакомка, которой тоже захотелось побегать в парке с утра пораньше. Ян заметил ее боковым зрением – и накатили воспоминания, которые сделали все остальное. У нее не было полуулыбки его сестры и не было этих платиновых глаз, тут уж постаралось его воображение. Она просто была похожа на Александру – ту Александру, какой она стала бы в этом возрасте.

Он поддался наваждению и пялился, как последний дурак, на незнакомку. А каково было ей? Ян прекрасно знал, что выглядит далеко не безобидно. Так что для той девушки утро тоже не задалось: перед ней в безлюдном парке остановился какой-то бугай и уставился прямо на нее, не отводя глаза, а потом еще шататься начал – и наконец зажмурился! Естественно, она рванула от него при первой же возможности. Он держал глаза закрытыми достаточно долго, почти минуту, она успела бы сбежать, вот и все объяснение.

Страха больше не было, боль тоже отступила. Ян чувствовал себя пустым и безразличным ко всему, ему нужно было время, чтобы окончательно прийти в себя и притвориться, что этой встречи и всего этого утра не было.

Но если Ян хотел позабыть о мире, то мир точно не желал забыть о нем: в кармане толстовки запиликал телефон. Время было странное, слишком раннее для звонков по работе, да и любых других звонков. Достав телефон, Ян увидел на экране номер Церевина и понял, что спокойным это утро уже не будет.

Аркадия Андреевича Церевина он знал с детства – тот был протеже его отца. Прошли годы, и ситуация изменилась, теперь уже Церевин, желая вернуть долг, присматривал за Яном, помогая молодому следователю строить карьеру. Задача была несложной: Ян безо всякого покровительства быстро доказал, что выбрал правильную профессию. У него уже была собственная репутация, постепенно затмевавшая славу его отца.

Но при всей их старой дружбе, Церевин никогда не звонил просто так – в шесть утра. Значит, случилось что-то странное.

– Слушаю, – ответил Ян.

Голос звучал устало и хрипло, такого с ним раньше не случалось, но тут уж ничего не изменишь. Да если бы через него заряд тока пропустили, он бы и то чувствовал себя лучше! Церевин, естественно, все заметил.

– Ты что, бухал всю ночь? – недовольно поинтересовался он. – В ночь на понедельник? Ян, тебе уже не двадцать!

– Мне тридцать два, я помню. И я просто немного простыл.

– Да? Тогда заливай то, чем ты простыл, рассолом, или чем ты обычно лечишься, и марш на дело!

Он назвал адрес – и адрес был настолько странным, что отогнал остатки оцепенения, сковывавшего Яна изнутри. Да, так будет лучше. Нужно сосредоточиться на работе, это всегда отвлекает. Он был беспомощен, когда не знал, что происходит. Но Церевин только что предложил ему выход, пусть и ненамеренно: Ян должен был попасть в ситуацию, где придется думать много и быстро, ни на что не отвлекаясь.

А когда все закончится, он уже и не вспомнит, что напугало его в парке.

– Это в Подмосковье, – указал Ян. – Какого хрена я потерял в Подмосковье?

– Это дело особой важности, – голос Церевина звучал напряженно. – Его должен был расследовать я, но я не могу – как не могу и отстраниться.

– Почему?

– Не могу расследовать, потому что я в Калифорнии, а это чуть дальше Подмосковья и прямых электричек между пунктами А и Б нет. Не могу отстраниться, потому что дело действительно поганое, Ян, и сразу по многим причинам. Мне нужно, чтобы там был человек с мозгами, с чутьем, человек, который со мной на прямой связи… Ты – паршивый вариант, но ничего лучше у меня нет.

Ну, раз шутит, значит, еще не все потеряно… Хотя Ян все равно не расслаблялся. Он забыл о том, что Церевин укатил в США, но помнил, сколько там сейчас времени. Одного из лучших следователей подняли посреди ночи и заставили действовать, искать себе замену – да, это указывает на необычность ситуации.

Церевин дал ему контакты оперативника и судмедэксперта, работавших на месте, и завершил вызов, а Яну нужно было спешить. Он побежал к дому, ни разу не оглянувшись на парк. Наваждение исчезло, он снова стал прежним.

Он жил недалеко от парка и до дома добрался быстро. Ян принял душ и переоделся: даже если дело срочное, не стоит заявляться туда в пропотевшем спортивном костюме. Он уже не был новичком, однако все еще выглядел достаточно молодо, чтобы у некоторых возникали сомнения в его профессионализме. Если чужое мнение не могло ему помешать, Ян не обращал на него внимания. Но сейчас ему было нужно, чтобы все, кто находится на месте преступления, сразу же сообразили, кто здесь главный.

Не прошло и получаса, как он выехал со двора, надеясь миновать утренние пробки. Из машины Ян связался с оперативником и за тот час, что отняла у него дорога, выяснил все подробности, которые уже были известны по этому делу. Что ж, несложно догадаться, почему Церевин там на ушах бегает!

Преступление произошло в тихом дачном поселке, принимавшем последних гостей перед тем, как впасть в зимнюю спячку. Одна из местных жительниц оказалась даже более ранней пташкой, чем Ян с его утренними пробежками. В пять утра она отправилась побродить по пустынным улицам поселка с собакой. Тогда она и заметила, что у соседей открыта входная дверь, хотя внутри не видно света и не слышно голосов.

Постоянно в этом домике никто не жил, но на выходные как раз приехали москвичи – дорога была заставлена машинами. Соседка видела их раньше, знала, что компания безобидная и нешумная. Она не сочла открытую дверь дурным знаком – решила, что они просто забыли ее запереть. Поселок считался безопасным, одним из тех местечек, где все свои. Соседка вошла во двор скорее из любопытства, позвала хозяев, но ей никто не ответил. Конечно, все спали!

Она не собиралась будить их, хотела лишь закрыть дверь и идти своей дорогой. Но тут ее собачка, не считаясь с планами хозяйки, забежала внутрь. Женщина такого не ожидала, она звала любимицу, однако реакции не было. Сгорая от смущения, она все же вошла в чужой дом – и увидела то, что вряд ли уже забудет.

– Да меня самого чуть наизнанку не вывернуло, – признал оперативник в телефонном разговоре. – Участковый вообще хлопнулся в обморок. В обморок, мать его, мужик сорока лет! Хотя чему удивляться? Самым громким делом в его карьере было похищение курицы. Единственный, кому на все пофиг, – наш эксперт. Но эксперт дело не решит. Я позвонил, куда надо, мне сказали, что пришлют толкового следака, не дадут местным тут рыться.

– Видимо, толковый следак – это я, – отозвался Ян. – Скоро об этом прознают журналисты.

– Думаю, уже знают! Я им не сообщал, если что. Но я знаю всю их шакалью породу.

– Поэтому и нужно оцепление, чтобы туда никого не пускали.

– Уже делаем!

– Так сколько у нас трупов, еще раз?

– Четыре.

Четыре мертвые женщины, убитые с особой жестокостью, сцена преступления, похожая на кадр из фильма ужасов, да еще и одна из жертв – наследница влиятельной семьи… Не таким Ян представлял свой понедельник!

Дачный поселок был старый – из тех, что построили еще в советские времена. А потом земля здесь стала элитной, и вряд ли кто-то из прежних жителей задержался надолго. Впрочем, и однообразными коттеджами, символизирующими детскую мечту о личном замке, это место не заросло. Здесь, среди пышных волн зелени, проглядывали аккуратные деревянные домики, от которых сразу веяло уютом и воспоминаниями о детстве. Центральная дорога была ровной, покрытой свежим асфальтом, а вот от нее ветвями шли разномастные подъезды к воротам и гаражам: где плиточные, где гравиевые, а где и земляные.

Дом, в котором произошло преступление, располагался на окраине улицы и не относился к числу самых дорогих. Полиция уже провела здесь неплохую работу: выставили дежурных, за ограждение, обозначенное лентами, посторонних не пускали, но у Яна проблем не возникло, его уже ждали.

Он теперь был в своей стихии, к нему вернулась привычная уверенность. Болезненная усталость отступила, он чувствовал себя полным сил, мозг работал безупречно, отмечая все детали – даже те, что на первый взгляд казались неважными. Никогда не знаешь, что пригодится в решающий момент!

Итак, сам домик небольшой, старый, одноэтажный. Построен в семидесятых-восьмидесятых, модернизирован. Стены покрашены темно-синей краской не меньше двух лет назад, на крыше – темная черепица, на стенах – резные ставни, но определенно новодел, не подходивший домику. Вокруг дома – деревянный забор, невысокий, открытого типа, и можно рассмотреть, что происходит на участке. Гаража нет, судя по состоянию травы, машину ставили на площадке перед домом. Там и сейчас стоит автомобиль, еще два – перед воротами на улице, и это не считая служебные машины. А жертв четверо. Значит, кто-то приехал на чужой машине, эти женщины были не из тех, кто пользуется пыльными загородными автобусами.

Двор при домике небольшой, неухоженный, но в этом тоже есть свой шарм. Дизайнера к этому месту и близко не подпускали, сразу видно, и «свои грядочки» разбить не пытались. Трава очень высокая, не косили с августа, и она переплелась гибкими косами, тянувшимися во все стороны. У забора – три старые яблони, между ними – высокие золотые шары, цветы, которые в прошлом обожали в деревнях. Они уже растеряли все желтые лепестки и теперь казались ссохшимися и едва живыми.

Меньше всего травы было у ворот, где стояла машина. От калитки тянулась узенькая тропинка, засыпанная разноцветными камушками, но ее постепенно поглощали сорняки, и в следующем году наверняка пришлось бы делать новую. В центре двора тропинка разделялась, расходилась в разные стороны. По одной можно было пройти к добротному каменному мангалу, укрытому в кустах сирени, по другой – добраться до широкого деревянного крыльца. Входная дверь действительно хорошо просматривалась со стороны дороги, тут соседка не соврала. А вот заглянуть в комнаты было невозможно: окна надежно прикрывали ветки.

Оперативник, с которым Ян разговаривал по телефону, встречал его у крыльца, в дом они прошли уже вместе. Там все еще работали эксперты, не обратившие на следователя никакого внимания. Они вообще ничего не говорили, и такая звенящая тишина была редкостью на месте преступления – но она отлично сочеталась с тяжелым и густым запахом крови, заполнившим дачный домик.

– Сколько комнат? – уточнил Ян. Он не хотел понижать голос, это получилось само собой. Как будто он уже оказался в морге и каждое его слово разлетится тут насмешливым эхо.

– Три: гостиная и спальня здесь, на первом этаже, плюс жилой чердак.

– И тут хватило места для четверых?

– Можно было и больше поселить, если требования невелики, – пожал плечами оперативник.

Пока теория Яна подтверждалась: домик был небогатый, хотя и не из тех дач, что немногим лучше конуры. Если среди погибших и правда была богатая наследница, домик определенно принадлежал не ей. Но она согласилась приехать в такое место, значит, была не из снобов, брезгующих всем, что по цене уступает яхте. Ян знал, что подробности он выяснит потом, когда пройдет шок, когда начнут работать другие специалисты. Об этом можно пока не думать. Сейчас главное – место преступления, то, что скоро исчезнет, и никакие фотографии не воссоздадут его в полной мере. Поэтому он направился вперед, в гостиную, там запах крови был самым сильным, оттуда он разлетался по дому.

Уже оказавшись в дверях, он увидел сцену расправы – как, должно быть, увидела ее обнаружившая тела соседка. Интересно, как она отреагировала? Следов рвоты у порога нет, значит, сдержалась… Скорее всего, сразу рванула прочь, позабыв про собачку. А что собачка побывала на месте преступления – плохо. Но не критично. Критично тут другое…

Гостиная была самой большой комнатой в доме – и все равно не слишком просторной. В дальнем углу ютилась маленькая кухонька, возле которой снесли стены, чтобы получить еще немного пространства. А центральное место возле окон занимал большой дубовый стол, место для дружеских посиделок и разговоров по душам… Но это раньше. Теперь – место убийства.

Одна из жертв лежала на столе. Молодую женщину раздели, уложили на спину и вскрыли. Обо всем этом Ян думал без жалости, без страха, он анализировал и запоминал. Разрез один, от паха до начала грудной клетки, потом рану расширили, но, кажется, ничего не вырезали. Несчастную оставили ровно в центре стола, как букет цветов… или как главное блюдо.

Остальные жертвы сидели на высоких стульях у стола – старинных или удачно сделанных под старину. У стульев не было подлокотников, спинки поднимались под прямым углом, и мертвые тела не удержались бы на них, если бы убийца не привязал их. Ему было нужно, чтобы они даже после смерти сидели за столом и смотрели на свою мертвую подругу. Подойдя поближе, Ян обнаружил, что преступник использовал крепкую рыболовную леску. В домике не было никаких снастей, здесь собрались женщины, значит, леску он привез с собой: он готовился ко всему этому, он все продумал до мелочей.

Одна женщина сидела во главе стола, две – рядом с окнами, одно кресло осталось пустым, но чуть отодвинутым, словно ожидало кого-то. Вот только кого? Ту, что лежала на столе – или другую гостью? Или самого убийцу?

Яну не нужно было спрашивать о причинах смерти, пока все казалось очевидным. Выпотрошили только женщину на столе, всем остальным перерезали горло. Но вот что странно… Стараясь рассмотреть их залитые кровью тела, Ян не видел никаких следов борьбы: ни синяков, ни ссадин, ни сломанных ногтей. Похоже, они не сопротивлялись! Между тем леска не оставила на коже травм, ее, похоже, намотали посмертно, не чтобы связать жертв, а чтобы закрепить трупы в нужных положениях. Как убийца это проделал, если был один? А если был не один… неужели соседи упустили бы целую толпу чужаков? Москвичек, приехавших сюда, заметили сразу, в поселках, где все друг друга знают, обращают внимание на посторонних.

– Орудие убийства? – спросил Ян.

Оказавшись на месте преступления, он всегда отмерял слова очень скупо. Болтовня отвлекала его, мешала сосредоточиться, и он предпочел бы получать такие же лаконичные ответы. Он знал, что одни коллеги принимали его безучастное молчание за страх, другие – за бесчувственность. Ему было плевать. Когда он начинал работу, значение имело только одно: поймать убийцу как можно скорее.

– Не найдено, – отозвался оперативник. – Предположительно, очень острый нож.

– Скальпель?

– Нет, лезвие не меньше пятнадцати сантиметров. Это умник наш так сказал, можете с ним поговорить.

Но отвлекать судмедэксперта Ян сейчас не собирался, он видел, что в комнате много работы. Первые часы – самые важные, каждый должен составить свое впечатление, а время обменяться мнениями еще будет.

Ян подошел к столу, чтобы получше разглядеть жертв. Это тоже было первое впечатление: не знать имена, не знать возраст, не знать, кто из них та самая богатая наследница. Просто смотреть и видеть.

Та, что лежала на столе, была очень красивой. Убийца изуродовал ее тело, но лицо не тронул. Возможно, из уважения к этой красоте? Даже в смерти она выглядела спокойной, как спящая аристократка, а ее длинные угольно-черные волосы, волнами окружавшие голову, впитывали кровь, растекавшуюся от тела, не позволяли заметить ее. Ян еще не был уверен в этом, но ему казалось, что она не страдала.

Жертвы, изображавшие гостий на этом кровавом застолье, остались одетыми. Во главе стола сидела молодая женщина, худенькая, миниатюрная, казавшаяся подростком, но Ян умел замечать все, он знал, что ей около тридцати – как и всем им. Это логично, он бы удивился, если бы на такой девичник собрались представительницы совсем уж разных поколений. Светлые волосы девушки были подстрижены очень коротко, ей это шло – и позволяло разглядеть чудовищную рану на шее. Похоже, один удар, сильный, но уверенности пока не было.

Остальные двое были убиты так же, явно одной рукой. Если здесь и собралась банда психов, то убивал все равно лишь один из них. Девушка, сидящая справа, была крупной и полной, девушка слева отличалась обычным телосложением, средним, похоже, она активно занималась спортом и следила за собой – но это уже покажет осмотр без одежды. У обеих были длинные волосы, не позволявшие толком изучить раны на шее.

Ян еще не закончил осмотр, когда его внимание привлек шум в коридоре. Оперативник все это время стоял рядом с ним, но снаружи дежурили полицейские, так что ничего особенного произойти не могло, и все же произошло. Прежде чем Ян успел разобраться, что там за вопли начались, в залитую кровью комнату ворвался незнакомец.

Он на пару секунд замер на пороге, и этого следователю было достаточно, чтобы разглядеть его. Невысокий, но и не низкий – около метра семидесяти пяти, пожалуй. Кость широкая, однако сам он не полный, просто чуть одутловатый, мало двигается, много сидит. Молодой. Лицо с заметными отеками, черты непримечательные, запомнить сразу можно разве что большие, чуть навыкате глаза.

Такой тип не смог бы пробиться мимо дежурных силой, но его дорогой костюм намекал, что сила и не понадобилась. Его пропустили, потому что побоялись связываться с ним.

После недолгой паузы мужчина бросился вперед и обнял одну из девушек, привязанных к стульям.

– Лиза! – взвыл он, прижимаясь к ней, не обращая внимания на то, что кровь уже пропитывает его костюм.

Ян достаточно хорошо разбирался в людях, чтобы понять: этот тип не симулирует. Мужчину действительно трясло от шока, глаза были шальными, он даже не замечал, что плачет. Он задыхался от рыданий, он прижимался к погибшей, словно надеясь передать ей частичку собственной жизни. Его горе было настолько очевидным, настолько всеобъемлющим, что оно пульсировало в воздухе, поражая всех, кто находился рядом. Даже Ян, со всей его выдержкой, опомнился не сразу, однако все равно он был первым.

– Убрать его, – велел он подоспевшим дежурным.

Он умел отдавать приказы. Возможно, они знали этого мужчину и пропустили его сюда намеренно – из жалости или из опасений перед его возможностями. Но сейчас они четко поняли: в этой комнате нет для них большей угрозы, чем Ян. Поэтому они подскочили к незнакомцу и, стараясь не смотреть на стол, начали оттаскивать его в сторону.

Он сопротивлялся, но вяло, сонно, как будто не владел до конца собственным телом. Он больше не кричал, он всхлипывал и взглядом искал, к кому сейчас можно обратиться, кто его поймет.

– Вы не должны, вы не знаете… – причитал он. – Это моя сестра, Лиза, я ее знаю! Не забирайте меня от нее! Я – Григорий Давыдов, разве вы не понимаете?..

– Григорий, постарайтесь успокоиться, – холодно посоветовал Ян. Ему сейчас было не до сочувствия. – Я соболезную вашей утрате, но вы не должны находиться здесь.

– Вы не понимаете! Это моя сестра!

Моя сестра…

Белый гроб, белые лилии… Стук дождя и горький запах… Ее больше нет, меня больше нет…

Ян тряхнул головой, отгоняя наваждение. Да что ж это такое сегодня! Он разозлился на себя, а выместил эту злость на Давыдове, по-другому сейчас не получалось.

– Подождете вместе с остальными! – рявкнул он. – Вы уже испоганили место, где еще работают эксперты, не нужно все усугублять!

– Но я могу помочь!

– Вы сделали достаточно.

– Вы не понимаете! – Давыдов сумел вывернуться из рук дежурных, но обратно к сестре не бросился, словно хотел доказать Яну, что он владеет собой и действительно может быть полезен. Он только посмотрел на стол и указал на вскрытое тело. – Это все из-за нее! Я знаю, что здесь случилось и кто их убил!

Глава 2

– Я тебя ненавижу! Ненавижу всем сердцем, только тебя – одного во всем мире!

Нина Эйлер знала, что ее пациентке тридцать шесть лет. Но если бы не знала, предположила бы, что сорок пять, не меньше. Женщина, сжавшаяся в кресле перед ней, выглядела затравленной, уставшей настолько, что ей и столетие отдыха не поможет. Она рыдала так сильно, что ее худенькое тело сотрясалось, слова выливались из ее горла черным ядом. Вот только этого яда скопилось так много, что ни одна исповедь не выпустит его весь наружу. А хуже всего было то, что после окончания сеанса пациентка снова замыкалась в себе, мусолила одни и те же обиды, наполняясь ненавистью. Замкнутый круг.

Так что обычные методы ей не помогали, нужно было что-то новое, способное раз и навсегда вытолкнуть ее из кокона озлобленности на весь мир. Но Нина пока не придумала, что именно, да и пытаться не собиралась. Она слушала пациентку вполуха, кивала, однако смотреть предпочитала не на нее, а на букет садовых астр, стоящий на подоконнике.

Дивные цветы. Свободные, похожие на всполохи салюта в ночном небе – красные, белые и фиолетовые. Восхитительно неправильные в лохматой небрежности своих лепестков, очень яркие, пахнущие осенним садом и холодной ночью. Нина могла позволить себе любые цветы, но предпочитала эти, в них было что-то честное, превосходившее пластиковую красоту строгих голландских роз.

В букете она видела кусочек своего детства и думала только о нем. Пациентка измотала ее, вытянула всю энергию, и Нина была вынуждена отстраниться от этого разговора. Она найдет способ помочь – но потом. Ей нужно было сохранить себя, она давно усвоила, что для психотерапевта это важнее всего.

Наконец этот долгий, долгий час закончился. Пациентка смущенно вытерла слезы двумя бумажными платочками, высморкалась в третий и еще пять минут благодарила Нину. Нина улыбалась ей в ответ, привычно заверяла, что все в порядке, и тихо радовалась тому, что у нее сейчас перерыв на обед, потом – внезапно образовавшееся «окно» между приемами. Она целых три часа сможет молчать – какое же это счастье!

Но оказалось, что расслабилась она рано. Не прошло и секунды после того, как ее кабинет покинула пациентка, когда дверь снова открылась. Не спрашивая у Нины разрешения, в комнату вошел рослый мужчина в спортивных ботинках, темно-синих джинсах и черной кожаной куртке. Прекрасно знакомый ей мужчина.

– А ты что здесь забыл? – поразилась Нина.

Она не ждала его сегодня – он не звонил, и у него не было ни единой причины приезжать сюда. Но вот он здесь: уже скинул куртку и плюхнулся на диван, всем своим видом показывая, что уходить не собирается. В руках Ян держал кожаную папку на молнии, в таких он обычно носил важные документы.

– Что, я не могу просто навестить сестру? – улыбнулся он, и улыбка была настолько очаровательной, что даже Нина, прекрасно знавшая все его трюки, не была полностью защищена от ее воздействия.

Иногда бывали моменты, короткие и странные, когда ей не верилось, что это – ее брат.

Вроде бы, все логично и правильно, жизнь идет своим чередом, но как же все-таки такое возможно? Как мог худенький мальчишка, смешливый и ласковый, которого она носила на руках, превратиться вот в этого высоченного красавца? Это происходило много лет – и будто бы случилось за миг.

Ян был самым высоким в их семье, тут он неожиданно обогнал даже отца. Старший брат старался делать вид, что это его нисколько не задевает, но получалось слабо. Сколько там у него? Метр восемьдесят пять, не меньше, и при этом – широкоплечий, длинноногий, спортивный. Нина знала, что он держит себя в форме, потому что ему это нужно, профессия такая, но результат все равно один: сложно было найти женщину, которая не обернулась бы, когда Ян Эйлер проходил мимо. Его фигура привлекала – а его глаза завораживали, и если бы он захотел, он без труда стал бы актером или моделью, но само такое предположение способно было вызвать у Яна только взрыв хохота.

Большую часть времени он выглядел отстраненным, высокомерно холодным и безразличным ко всему. Так, по крайней мере, казалось окружающим, и если женщины прощали ему это скучающее превосходство за красоту, то мужчины с трудом выносили его. Но Нина знала, что все это – лишь иллюзия. Ее младший брат был интровертом, каких мало, его мысли и чувства таились где-то внутри, подвластные ему одному. Если ему нужно было получить чье-то расположение, он умел найти нужные слова, правильно взглянуть, вовремя улыбнуться, поэтому обычно Ян получал то, что ему нужно, сразу и без особых усилий.

Нина не собиралась ему подыгрывать. Она прекрасно знала, что он избалован, однако кто-то должен его осадить!

– Ты не приходишь ко мне просто так, тебе что-то нужно, – указала она. – Но что бы это ни было, придется подождать, у меня сейчас пациент.

– А вот и нет, – беззаботно возразил Ян. – Я позвонил твоей секретарше и узнал график приемов. У тебя сейчас обед, а потом еще часа полтора свободного времени. Так что я очень кстати, ты и заскучать не успеешь!

Предусмотрительный маленький хорек… Нине пришлось менять тактику:

– Да, у меня обед. Но я хочу провести обед так, как и нужно: я буду обедать.

– Слишком банально.

– Меня устраивает. Ян, если чего-то хочешь – жди!

Он наконец посерьезнел. Светло-серые глаза, устремленные на нее, казались прозрачными, мерцающими, как лунный камень. Нина знала, что на многих этот взгляд действовал гипнотически, на нее – нет. Ее собственные глаза были точно такими же.

– Нин, боюсь, дело не терпит отлагательств, – признал Ян, расстегивая кожаную папку. – У меня тут дело наметилось… плохое. Гнилое.

– И ты притащил его мне?!

– Мне нужно мнение специалиста, а никого лучше тебя я не знаю.

– Я не криминальный психолог, – напомнила Нина.

– Я им не доверяю. Ты – психотерапевт, причем великолепный.

– Я помогаю жертвам насилия вернуться к нормальной жизни. Подозреваю, ты попросишь меня не об этом.

– Правильно подозреваешь. Я хочу, чтобы ты посмотрела на место преступления и сказала мне, что думаешь о человеке, совершившем это.

Он протянул ей пачку фотографий. Нина не притронулась к ним, не взглянула даже.

– Ян, я не хочу. Понимаю, мои слова звучат эгоистично… Но то, что ты просишь, очень тяжело.

– Поверь мне, я знаю. И я никогда не считал, что это так – мелочь. Я понимаю, что это удар, которому я не имею права тебя подвергать. Но мне нужно знать, кто он такой, с кем я имею дело. Это убийство называют и религиозным, и маниакальным… Я пока не решил, на чьей я стороне, я хочу послушать тебя.

Ей все еще хотелось отказать ему, но вместо этого Нина приняла у него фотографии. Тень полицейской работы всегда висела над семьей Эйлер, так почему она должна стать исключением? Ее с детства учили делать то, что нужно, и не важно, чего ей хочется, чего – нет.

Но рассматривать снимки она все равно не спешила.

– Расскажи мне, что тебе известно, – попросила Нина.

– Пока – немного, тела нашли только вчера, мы почти весь день возились на месте преступления. То, что я с тобой говорю, – это не часть расследования, у меня тоже обеденное время. Я прошу тебя о личной услуге, это останется между нами.

– Как и твой рассказ.

Он не стал говорить, что она никому не должна упоминать об этом деле, за которым сейчас наверняка охотятся журналисты. Нина и сама все прекрасно понимала.

– Сделать тебе чай? – предложила она.

– Нет, спасибо. Когда я все это вспоминаю, последнее, чего мне хочется, – это есть или пить.

То, что потом превратилось в кровавую резню, начиналось банально: четыре подруги решили провести воскресенье за городом. Все они жили и работали в Москве, так что дачный покой вполне мог привлечь их. Они были знакомы много лет, все – в одной возрастной группе, погибшим было от двадцати шести до тридцати. Лишь одна из них была по-настоящему богата, но остальные были вполне обеспечены, так что говорить об остром неравенстве между ними не приходится.

Они собрались на даче в воскресенье утром, делали шашлыки, часто появлялись во дворе, их видели соседи. Их все время было только четверо – никто больше не пришел, никто не ушел. У тех, кто их видел, не было впечатления, что женщины напуганы или насторожены чем-то. Вечером они собрались за ужином, судя по показаниям знакомых, в этот же день они должны были уехать, утром некоторым из них нужно было на работу.

И вот тут что-то случилось. Эксперты установили, что женщины погибли между десятью и двенадцатью часами вечера – то есть, не слишком поздно, многие в дачном поселке еще не спали. Правда, ближайший дом пустовал, но в остальных жили люди, и они не слышали ни криков, ни даже разговора на повышенных тонах.

Создавалось впечатление, что убийца пришел и расправился с ними, а они просто приняли это. Дикая ситуация! Некоторая ясность в ней появилась только после того, как пришли первые результаты анализов.

– Женщину, которую нашли на столе, звали Елена Чайкина, – сообщил Ян. – Ее оглушили ударом по голове. Так же поступили с еще одной погибшей, а вот остальных двух усыпили хлороформом.

– Хлороформом? – недоверчиво переспросила Нина.

Они оба понимали, что метод неудобный и рискованный. Это только в фильмах жертва засыпает, едва сделав вдох. В реальности же, нужно прижимать ткань, намоченную хлороформом, несколько минут, причем очень плотно. А несколько минут – это целая вечность, если жертва сопротивляется!

Убийца был один, жертв – четверо. Тех, которых оглушили ударом, можно списать со счетов, с ними все произошло быстро. Но как он справился с двумя другими?

– Может, он связал их, а потом усыпил? – предположила Нина.

– На телах нет следов. Пока у нас установлен такой порядок: сначала он оглушил или усыпил их, потом – убил, а потом только привязал. Хотя я допускаю, что он мог привязать их, а потом убить, и это не сыграло бы никакой роли, потому что они уже были без сознания и не дергались.

– Даже так, он действовал очень нагло…

– Да, этот тип определенно знал, что делает. Его нападение не было спонтанным, он подготовился и все изучил. Ему нужно было не просто убить их, а устроить какой-то ритуал. А теперь посмотри уже, как он расположил жертв!

Тянуть с этим и дальше не было смысла. Нина сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и перевела взгляд на фотографии. Если бы отец узнал, что Ян притащил ей это, он был бы так зол… Но отец не узнает. Отцу уже все равно.

Пока она рассматривала снимки, Ян продолжил рассказ:

– Там вся команда на взводе была. Это тебе не на поножовщину приехать! Понятно, почему Церевин направил меня на это.

– А тебя Церевин направил?

– Ну не сам же я по всем дачам под Москвой шастаю! Он сейчас в Штатах, ему не до того. Хочет, чтоб я занялся.

Нина понимала, почему Аркадий Церевин этого хочет. Тут нужен человек с предельно устойчивой психикой, холодный и жесткий, да еще и с острым умом. Лучшего кандидата, чем Ян, не найти! И все равно ей было неприятно, что ее младшему брату предстоит возиться со всем этим.

– Я только приехать тогда успел и осмотреться чуть-чуть, версий у меня не было, все это смотрелось каким-то сюрром. И тут в дом вваливается брат одной из жертв и заявляет, что он все знает и готов назвать нам имя убийцы! Я сначала был уверен, что это полный бред. Мужик был не в себе, его колотило, в таком состоянии придумать виноватого – раз плюнуть.

– Но ты не отмахнулся от него?

– Нет, конечно, за кого ты меня держишь? Вывел на улицу, дал отдышаться, поговорил. Все оказалось не так плачевно: никакого имени убийцы он нам не назвал, но важную подсказку все-таки дал. Теперь понятно, откуда танцевать можно.

Свидетель оказался братом той самой богатой наследницы, из-за которой дело оказалось на особом счету. Григорий и Елизавета Давыдовы всю жизнь были довольно близки, он был знаком со всеми ее подругами, неплохо к ним относился – ко всем, кроме одной.

Его всегда раздражала Елена Чайкина, та самая женщина, которая в итоге оказалась на столе. По словам Григория Давыдова, она была «бедовой», вечно попадала в какие-то неприятности, связанные преимущественно с мужчинами. С работой у Елены все было нормально, а вот в личной жизни ей патологически не везло. В свои двадцать восемь лет она не могла похвастаться отношениями, длившимися дольше двух месяцев.

Недавно судьба обрушила на нее особенно страшный удар: ее изнасиловал какой-то сумасшедший, а потом начал преследовать ее.

– Так, стоп! – нахмурилась Нина. – Она рассказала все это брату своей подруги, с которым у нее всегда были напряженные отношения?

– Нет, конечно. Кое-что рассказывала ему Лиза, когда ее саму настолько беспокоили проблемы подруги, что ей нужно было с кем-то поделиться – с кем-то, кто не передаст ее возмущение Елене. Кое-что Давыдов попросту подслушал, когда она говорила по телефону. К сожалению, меньше, чем мне хотелось бы… И в итоге мы знаем слишком мало.

Григорий Давыдов понятия не имел, когда именно на Елену напали, но предполагал, что весной или в начале лета. Она обожала фотографию, часто бродила с камерой одна, в тот день отправилась в лесопарк – благо свободный график маркетолога-консультанта позволял делать это, когда ей вздумается. Со слов Давыдова, Елена была легкомысленной и уверенной в себе, она никого не боялась, ей казалось, что она кому угодно даст отпор, потому что у нее язык хорошо подвешен.

Но в том лесу ей попался человек, который не собирался вести с ней светские беседы или меряться интеллектом. Он был вполне доволен преимуществом в грубой силе. Он оттащил Елену подальше от дорожки, туда, где никто не мог ей помочь, и жестоко изнасиловал. А пока она приходила в себя, преступник порылся в ее сумочке, сфотографировал паспорт, взял визитку. Благодаря этому он теперь знал, где она живет и кем работает. Покончив с этим, насильник просто ушел, оставив ее одну.

Елена решила не писать заявление в полицию. Ей хотелось сохранить образ сильной женщины, с которой ничего плохого не происходит. Да она об мужчин ноги вытирает, какое изнасилование!

– Не факт, что все было именно так, – покачала головой Нина.

– Я тебе пока передаю слова свидетеля. Он думает, что так.

Елена была уверена, что все закончилось, и напрасно. Насильник начал преследовать ее. Всех подробностей Давыдов не знал, он только выяснил, что маньяк мелькал рядом с Еленой, однако старался не показываться на глаза другим людям, близко до поры до времени не подходил. А потом снова напал – дождался, пока она останется одна. На этот раз она вроде как пошла в полицию, хотя Давыдов не был в этом уверен, ему просто показалось, что его сестра говорила о чем-то таком по телефону. В любом случае, Елена отказалась проходить медицинское освидетельствование, и дело просто замяли.

А потом она забеременела. То ли после второго изнасилования, то ли было еще что-то, свидетель не мог сказать наверняка. Насильнику стало известно об этом, и он строго-настрого запретил Елене делать аборт. Но она не была бы собой, если бы стала слушаться чьих-то приказов! Она некоторое время сомневалась, однако не из страха, она просто не решила для себя, хочет ли этого ребенка.

Потом все-таки пришла к выводу, что не хочет.

– Эта информация уже подтвердилась, – сказал Ян. – На прошлой неделе Елена Чайкина действительно сделала аборт.

Она была уверена, что уж теперь-то в истории поставлена точка. Она вроде как отомстила своему насильнику, нанесла ему единственный удар, на который была способна, показала, что она не сломлена и не будет ему подчиняться. Возможно, именно это она хотела отпраздновать, собрав подруг, Давыдов заявил, что приглашения рассылала она, хотя дача принадлежала другой погибшей.

Они собирались праздновать – а оказались на собственной казни. Ритуал с телами, центр внимания на Елену Чайкину, рана у нее на животе – все это намекало на то, что с ней недавно произошло. Она недооценила своего преследователя, решила, что изнасилование – это худшее, на что он способен, раз он до сих пор ее не убил. А его безумие оказалось куда опасней, и он не простил смерть своего ребенка.

Поэтому теперь Давыдов считал Елену виноватой в гибели своей сестры и всех остальных.

– Эта версия тянет на основную, – признал Ян. – Все сходится удачно: мотив, возможность, характер убийства. Я не думал, что мне однажды доведется ловить маньяка – настоящего маньяка. Но это нужно сделать. Если все именно так, как предполагает Давыдов, этот псих уже не остановится. Думаю, Елена Чайкина была не единственной жертвой, которую он преследовал и насиловал, но раньше он не убивал. А если он убил вот так, если он вообще до такого додумался… Хрен его знает, на что он еще способен.

– Обычно убийцы такого рода не делают шаг назад, – неохотно согласилась Нина. – Если он получил удовольствие от убийства, рано или поздно он захочет это повторить.

– Вот именно, и я готов начать охоту. Но сначала скажи мне, если сможешь: мы хоть в правильном направлении двигаемся?

Нина просмотрела фотографии медленно, одну за другой, потом – еще раз. Она не представляла, как Яну удается оставаться таким спокойным. Он ведь видел больше, чем фотографии, он был там! А ее от картинок воротит, и никакое образование тут не поможет. Но Ян всегда был таким, это врожденный дар, которому бесполезно завидовать.

– Да, я думаю, вы двигаетесь в правильном направлении, – кивнула Нина. – Я не могу сказать тебе, маньяк это или нет, каким расстройством он страдает. Но я точно вижу одно: он не был спокоен, когда делал это. Он был сильно возбужден. Улики какие-нибудь есть?

– Ничего толкового.

– Значит, его подготовка была тщательной и грамотной. Он знал, что делает, он наверняка сотни раз прокручивал все в голове. Но когда дошло до нападения, он не смог совладать с собой. Дело не в том, что он боялся разоблачения, думаю, он знал, что ему никто не помешает. Просто вид смерти и крови серьезно на него повлиял, это превзошло все его фантазии. Возможно, он нервничал из-за сексуального возбуждения или из-за злости на женщину, убившую его ребенка, нарушившую его приказ. В любом случае, это не работа профессионала, который просто хотел слепить гротескную картинку для полиции.

– Это все?

– Все, что я могу сказать прямо сейчас.

– А если изучить фотки подольше да повнимательней?

Но Нина уже сложила фотографии аккуратной стопкой, которую поспешно спрятала обратно в папку.

– Этого я как раз делать не буду.

– Почему? – удивился Ян.

– Потому что, если ты не заметил, я не железная! Это ты у нас человек без страха и верный рыцарь справедливости. Я не хочу лезть в эту грязь, тащить ее в свое свободное время и тем более в свой дом.

– Я понимаю, почему тебе это неприятно. Я…

– Да, да, знаю, ты считаешь это необходимым, – прервала его Нина. – Но я и так тебе уже помогла, дальше разбирайся сам! Это твоя работа.

– Люди пострадают.

– А я уже страдаю!

Она хотела, чтобы он ушел. Но Ян не сдвинулся с места, он продолжал разглядывать ее этим своим холодным, проникающим в самую душу взглядом, перед которым ломались любые барьеры.

– Он не уйдет с улиц сам, это ты понимаешь? – спросил Ян.

– Да.

– Он будет жить с тобой в одном городе. Он может оказаться с тобой в одном магазине. Он однажды посмотрит на твою дочь…

– Ян! – От возмущения Нина взвилась на ноги. – Ты забываешься! Как ты смеешь даже предполагать такое!

Но он и бровью не повел.

– Я – полицейский, и я видел всякое. Я предполагаю такое, потому что я видел, как это происходит. Он нападает на молодых красивых девушек, Нина. Мы не знаем, кого он выберет в следующий раз.

Как она вообще могла надеяться, что выиграет у него на его же поле? Ян всегда получает, что ему нужно, все это знают! Поэтому она бросила на него укоризненный взгляд, но все же убрала папку с фотографиями в свой рабочий стол.

– Хорошо. Я взгляну на это еще раз, потом, свежим взглядом… Я позвоню тебе, если обнаружу что-то новое. Но не вздумай меня торопить или давить на меня!

– Не вздумаю. У меня на это и времени не будет! Спасибо, Нина.

Вот теперь он должен был уйти. Он получил, что хотел, не было больше причин задерживаться в ее кабинете. Но Ян почему-то даже не поднялся, он все так же сидел на диване и рассматривал разноцветные астры в глиняной вазе.

Он что?.. Да, ей не показалось, Ян действительно избегал ее взгляда! Ее младший брат, такой сильный, уверенный и невозмутимый, почему-то не мог посмотреть ей в глаза! Что-то повлияло на него, пошатнуло пьедестал, на котором он обычно стоял.

Вот только что? Это было настолько невероятно, что Нина даже предположить не могла. Не помогал ни опыт психотерапевта, ни знание жизни Яна, доставшееся ей на правах сестры. Это точно не работа, о маньяке-убийце он только что говорил равнодушно. Но что еще, если работа – вся его жизнь?

Предположить она так и не смогла, пришлось спрашивать:

– Ян, у тебя все в порядке?

Вопрос был чистой воды формальностью. Если бы все было в порядке, он бы давно ушел.

– Я не уверен, что нужно говорить об этом, – задумчиво отозвался он. – Особенно сейчас, когда расследование важнее всего…

– Нет, – возразила Нина. – Расследование меня не слишком волнует. Для меня важнее всего ты.

– Спасибо, конечно, но и я могу тебя разочаровать. Я не знаю, как это правильно сказать, чтобы ты не сочла меня психом.

Странности продолжались. Ян сомневается, отводит взгляд и смущается… Ян, обладающий выдержкой бетонной плиты! Это ненормально, но вовсе не делает его психом. Зная своего брата, Нина могла предположить, что ему причинили боль, очень серьезную, и это потрясло его так, что он теперь не решается заговорить о случившемся. Но хочет, и это уже хорошо!

Она не желала обсуждать расследование так же сильно, как хотела помочь брату. Теперь уже Нине не хотелось, чтобы он просто взял и ушел.

– Если ты не можешь доверять мне, то кому тогда можешь? – мягко сказала она.

– Да, пожалуй, ты права, но… Я могу быть уверен, что это останется между нами?

– Конечно!

– Нина, я серьезно. Твоему мужу – нет. Павлу – нет. Кириллу – нет. Никому!

– За кого ты меня держишь? – возмутилась Нина. – Это врачебная тайна, в конце концов!

– Надеюсь на это… Вчера я видел Александру.

Она могла ожидать чего угодно, только не этого. Шок был настолько велик, что первое время Нина даже пыталась понять, может ли у его слов быть другой смысл. Не рассказывал ли он ей о другой Александре? Нет ли среди их общих знакомых девушки с таким именем?

Она быстро остановила себя: это было глупо и непрофессионально. По его лицу, по голосу можно было догадаться, о какой именно Александре он говорит. Он был единственным, кто всегда звал ее только так… после ее смерти.

– Как это произошло? – спросила Нина.

Вопрос был не очень удачный, точно не лучший для этого разговора, но исправлять уже поздно.

– На утренней пробежке… На лавке сидела девушка, похожая на Александру. Это было очень рано, солнце било прямо в глаза, вот я и обознался. Но в какой-то миг сходство было обалденным, и меня это здорово приложило. Я застыл там, как баран, уставился прямо на нее. Не знаю, что она подумала, но стреканула от меня будь здоров!

Он сообщал все это со смешком, он сам себе давал шанс свести сложную, травмирующую ситуацию к шутке. Защитный механизм, и это неплохо, иначе Нина и правда забеспокоилась бы за его рассудок. Но даже так, она видела, что Ян пытается сказать ей не все, сделать случившееся не таким важным.

Напрасно. Он мог бы догадаться: она все равно поймет. Не как психолог, а как его сестра.

Тема смерти Александры была чувствительной для любого члена семьи Эйлер, а уж для Яна сложно было представить нечто более болезненное, опасное… разрушительное. Четырнадцать лет назад, когда все только произошло, к нему присматривались все. За ним следили, его никуда не отпускали одного, за него боялись.

Но свое горе, как простуду, он перенес на ногах. Ян не сорвался и не сломался, он продолжил жить, и иногда Нине казалось, что он пережил тяжкую весть лучше, чем все они. Она опасалась, что ее выводы преждевременны. Она следила за братом особенно внимательно – она ведь уже была психотерапевтом, пусть и только-только окончившим обучение! Она ждала рецидива, срыва, которого опасались все.

Но шли годы, а Ян не менялся. Он никогда не говорил о сестре, хотя вряд ли он ее забыл. Ему было проще держать все в себе, однако это не плохо и не хорошо, просто такой уж он человек. Чем больше времени проходило, тем крепче становилась уверенность Нины: он справился, Рубикон перейден, теперь уже опасаться нечего.

И вот это случилось – спустя столько лет, в ничем не примечательный день, в месте, которое никак не могло быть связано с Александрой. Конечно, триггером наверняка выступила девушка, похожая на нее. Но почему это вызвало такую сильную реакцию, что задело даже пуленепробиваемого Яна?

– Это нормально, что ты скучаешь по ней…

– Я не скучаю, – перебил ее Ян. – Я просто думаю о ней каждый день. Каждый день – одинаково, и вчера – не больше и не меньше, чем обычно.

– Это стечение обстоятельств.

– Да, я знаю, но… Я увидел не просто похожую на нее девушку, Нина. Я увидел ее саму. Не ту, какой она была четырнадцать лет назад, и мне вдруг показалось…

Он не смог закончить – даже через иронию, не смог. Но это было не нужно, Нина сама обо всем догадалась.

– И ты невольно подумал: а что, если она? Если ее смерть была страшным сном, а на самом деле Саша все еще жива?

– Вроде того, – неохотно ответил Ян.

– Ты сам знаешь, что это невозможно. Мне очень жаль.

– Дело не в том, что я увидел ее… Я еще почувствовал, что она передо мной… Мне не примерещилось, все во мне говорило: вот же она, сидит и смотрит на тебя! Я знаю, как это звучит и чем кажется. У меня только один вопрос: я сошел с ума?

– Нет, – вздохнула Нина, и она не лгала ему. Она надеялась взять на себя хотя бы часть его боли, но уже знала, что это невозможно.

– Тогда как это объяснить?

– Нервное расстройство, вызванное переутомлением. Я бы порекомендовала тебе пойти в отпуск, но ты ведь от этого дела не откажешься, так что… Постарайся не зацикливаться на том, что якобы видел. Позволь себе забыть.

– Не слишком ли это много для нервного расстройства? Она действительно показалась мне настоящей!

– Нет, это не слишком много. Ты не просто ее брат. Вы ведь были близнецы, это на многое влияет.

– Это ни на что не влияет.

– Ян…

– Это ни на что не влияет, – жестко повторил он. – То, что мы близнецы, не дает мне никаких преимуществ перед тобой или Павлом. То, что говорят про близнецов, – в основном бред. Мы никогда не слышали мысли друг друга. Я не всегда понимал, что у нее на уме. И когда она уехала, это стало для меня таким же шоком, как для вас. Я не знал до последнего!.. А момент ее смерти? Я много слышал о том, что близнецы чувствуют боль друг друга. Смерть тем более должны почувствовать! Но знаешь, что я почувствовал в миг ее смерти? Ни-хре-на! Так что не надо мне заливать тут, что мы – близнецы, поэтому мне простительны глюки.

Сначала Нине показалось, что он просто злится на нее, потому и недоволен. Но она быстро сообразила, что это не гнев – это боль. Та самая затаенная боль, которую он, такой идеальный, обычно не показывает никому – и которая придает его словам совершенно иной смысл.

Он был близок с Александрой. Когда они были маленькими, они вообще не отличались друг от друга и казались окружающим одним человеком. Позже время внесло свои коррективы, но не сильно. У них были одинаковые сияющие глаза, одинаковые улыбки, одинаковые движения, жесты, выражение лица. Они без труда договаривали друг за другом фразы. Они редко разлучались… Он даже теперь не сказал «были близнецы», эти слова предпочла Нина. Ян по-прежнему говорил так, будто Александра все еще существует.

Пока Нина придумывала, как помочь ему, он уже взял себя в руки.

– Прости, – слабо улыбнулся он. – Не следовало орать на тебя. Не следовало вообще говорить об этом.

– Следовало!

– Я просто боялся, что схожу с ума, вроде как не было причин…

– Нет совершенно ничего страшного в том, что это произошло один раз, – заверила его Нина. – Каким бы реальным ни показался тебе опыт. Это ты считаешь, что не было причин, твоему подсознанию лучше знать. Приближается годовщина похорон, плюс та похожая девушка, переутомление – и вот результат. Не копайся в себе, не ищи дополнительные причины, просто прости себе эту слабость, ты ведь тоже человек!

– Я еще и полицейский, у которого лимит на слабости поменьше, чем у других людей.

– Я понимаю, о чем ты. Но вот тебе мое профессиональное мнение: один лишь этот случай не внушает никаких опасений, Ян. Я бы не стала отстранять тебя от работы, даже если бы ты не был моим братом. Отпусти ситуацию и забудь про нее. Но если это повторится – тогда поговорим серьезней.

– Да, ты, наверно, права… Спасибо.

Он поднялся и направился к выходу. Нина понимала, что так и нужно поступить, но чувство незавершенности все равно осталось. Поэтому, когда младший брат дошел до двери, она окликнула его.

– Ян!

– Хм?

– Ты ведь скажешь мне, если это повторится?

– Скажу. Но это не повторится! – Он снова выдал ей одну из своих обезоруживающих улыбок. Момент слабости закончился, Ян стал самим собой.

– Ты не можешь этого знать…

– Могу предположить с большой долей вероятности, что она все-таки не выкопается. Особенно четырнадцать лет спустя.

И он покинул кабинет до того, как Нина успела его упрекнуть. На этот раз у нее не получалось даже злиться на него: она понимала, что Яну сейчас тяжелее, чем ей.

День и без того был не лучшим, а теперь окончательно испортился. Все усилия Нины были направлены на то, чтобы не показать оставшимся клиентам, как ей все опротивело. Кажется, у нее получилось. Она улыбалась им, как обычно, слушала их нытье и даже задавала уточняющие вопросы. Они были довольны – или, по крайней мере, не жаловались. Когда рабочий день наконец закончился, у Нины было чувство, будто она пережила здесь столетнюю войну.

Хотелось домой – в спокойный уют своего убежища, но еще рано, слишком рано. Это в детстве можно позволить себе такую роскошь, как сбежать ото всех и спрятаться под одеялом. Опа – и проблем нет, ты же под одеялом! Но когда тебе тридцать девять, у тебя муж и двое детей, одеяло уже не спасает.

Сегодня была ее очередь забирать Никиту из садика. Можно, конечно, попросить мужа, но спорить с ним придется дольше, чем ехать туда. Лучше уж самой, быстро, как в холодную воду нырнуть! Она думала лишь об этом и едва не забыла про папку, которую оставил ей Ян.

Вспомнила в последний момент, вернулась в кабинет, забрала папку с собой, покинула офис. А уже на улице зашвырнула папку в первый попавшийся мусорный контейнер.

Она и не планировала поступать иначе. Она любила своего младшего брата и готова была помочь ему во всем, что связано с этими его видениями. Но расследование – совсем другое дело! Ей было тяжело просмотреть эти снимки один раз, и Нина не собиралась заставлять себя проходить через это снова. У полиции есть свои специалисты, они пусть и работают, им за это деньги платят! Она же и представить не могла, что снова откроет папку в своем доме, рядом с близкими людьми.

От ее офиса до детского сада было совсем недалеко, пешком она добралась бы минут за двадцать. Но одно дело – пешком и через дворы, другое – на автомобиле и через пробки. Поэтому до садика она доехала час спустя, злая и готовая расплакаться, что было бы совсем уж непрофессионально.

Ирония заключалась в том, что в офисном здании, в котором она работала, располагался частный детский сад. Замечательное местечко, уютное, со свежим ремонтом и жизнерадостными молодыми воспитательницами. Мечта просто! Да и деньги – не проблема, за нынешний садик она платила в три раза больше. Как бы она хотела отправить туда Никиту!

Но – нельзя. Потому что это садик для обычных детей. Тех, кого общество зовет нормальными и здоровыми. Ее сына тоже иногда так зовут, пока не разберутся, что к чему.

Словно желая вознаградить ее за все неприятности этого дня, удача решила улыбнуться ей и одарить удобным парковочным местом у самого детского сада. Это чуть подняло ей настроение, и в здание Нина входила с вполне искренней улыбкой. Это же финальный этап ее личного квеста! Забрать Никиту – и все, домой!

В садике ее хорошо знали, ей не нужно было представляться и показывать документы. Младшая воспитательница кивнула ей и направилась на площадку, чтобы привести Никиту, старшая осталась рядом, чтобы обсудить грядущий ремонт игровых комнат. Все шло как обычно, не было ни намека на то, что сегодняшний день станет особенным.

А потом младшая воспитательница вернулась одна.

Нине хватило одного взгляда на ее лицо, смущенное и растерянное, чтобы понять: его нет. Причем она, скорее всего, поняла это раньше самой воспитательницы. Никиты, ее сына, нет!

Она почувствовала ужас, с которым не сталкивалась никогда в жизни. Нине был знаком страх, сегодня она боялась за своего младшего брата, и чувство было искренним и настоящим. Но оно не шло ни в какое сравнение с тем, что она испытывала теперь. Ее душой завладел первобытный, животный ужас. Она ощущала его не мозгом, а каждой клеточкой своего тела. Это чувство было таким же исконным и абсолютным, как сама ее любовь к детям.

Она могла раздражаться на Никиту, не понимать его, иногда даже говорить глупости, которые нет-нет, да и срываются с губ многих матерей – «Как же ты мне надоел», «Лучше бы тебя не было», «Исчезни, а?» Она говорила это, но никогда по-настоящему не имела в виду. И вот теперь, когда ее сын действительно исчез, ей казалось, что она сама разлетается на части.

Для любого четырехлетнего ребенка такое исчезновение было бы опасным, но для Никиты – особенно. Он же не в состоянии о себе позаботиться! Он может говорить, если захочет, но он чаще всего не хочет. А даже при лучшем сценарии, его словарный запас очень беден, ребенок легко путается, не ориентируется в пространстве. Вспомнит ли он свое имя, если понадобится? Или обстоятельства сложились так, что его имя уже не важно? Ведь неизвестно, ушел ли он по своей воле…

– Простите, Нина Михайловна, мы сейчас со всем разберемся!

– Я не представляю, как это могло произойти…

– Они играли на площадке, должно быть, он просто пошел в игровые!

Воспитательницы еще что-то ей говорили, но она уже не слушала. Нина даже не злилась на них, они для нее просто не существовали. В ее мире, охваченном ужасом, осталась только одна цель: найти своего сына любой ценой.

Пока воспитательницы метались по детскому садику и прилегающей территории, она обыскивала окружающие дворы. Методично, одну улицу за другой. Нина не плакала и не причитала, она не бросалась на каждого прохожего. Она просто действовала, потому что знала: если она остановится и позволит себе подумать о том, что могло произойти с красивым маленьким мальчиком, случится самое страшное.

Холодный безжалостный голос в ее голове шептал, что ничего у нее не получится. Сам Никита выбраться не мог, его кто-то вывел с территории садика, пока воспитательницы, эти клуши, пялились на экраны телефонов. Этот кто-то точно знал, что делает, и Никита принадлежит ему. Она уже ничего не исправит, не сможет, не спасет, и у нее нет сына, но она зачем-то идет, на что-то надеется…

Увидев Никиту, она сначала не поверила своим глазам. Нельзя сказать, что Нина сдалась, но она уже чувствовала, что ребенок потерян, и действовала из отчаянного упрямства. Она не ожидала, что заглянет в очередной двор – и обнаружит там своего сына, стоящего, как ни в чем не бывало, у песочницы.

На Никите была та же одежда, что и утром – джинсовый комбинезон, майка и курточка, все чистое и опрятное. Никто не раздевал ее ребенка. Никто не трогал ее ребенка. На лице у Никиты застыло привычное выражение невозмутимого спокойствия, однако слез на глазах не было. Не похоже, что кто-то обидел его или сделал больно!

Не помня себя от радости, Нина бросилась к нему, обняла, прижала к себе. Ей нужно было почувствовать, что он настоящий, а не просто привиделся ей! Никита, конечно же, не отреагировал, она обнимала его, как куклу, но ее это впервые в жизни не беспокоило. Нина наконец позволила себе разрыдаться и полностью осознать, что могло произойти – и не произошло.

Она не знала, сколько времени миновало, прежде чем она успокоилась, пришла в себя достаточно, чтобы подняться с колен. Вот тогда она и обнаружила, что Никита не просто стоит перед ней, он держит что-то в руках.

– Никита, милый, что это у тебя? Покажи маме, пожалуйста!

Она прекрасно знала, что лучше и не пытаться забрать у него игрушку. Если Никита держит что-то в руках, значит, это ему нужно, и любая попытка лишить его этого способна привести к настоящей истерике. Добиться от него чего-то можно было только с его разрешения.

Он мог и не отреагировать, такое уже бывало. Но сегодня Никита, несмотря на все свои приключения, не только не был напуган, он, похоже, пребывал в хорошем настроении. Он разжал кулачки, позволяя матери разглядеть предмет, который до этого прижимал к себе.

Никита держал игрушку – маленькую, сделанную из добротного белого дерева и расписанную яркими красками. Нина точно знала, что не покупала ему ничего подобного – и даже не представляла, где это можно купить! Похоже, эту вещь отдал ему похититель… Но зачем? И где он это взял – маленького деревянного паучка, сделанного так искусно, что каждая его ножка могла двигаться, совсем как настоящая?

Нине отчаянно захотелось отобрать у сына эту дрянь, которой касался какой-то псих, и выбросить подальше, сейчас же. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы сдержаться, заставить себя улыбаться и говорить с Никитой, как прежде.

– Никита, солнышко мое… Кто тебе дал? Кто подарил… это?

Она надеялась, что он ответит. Когда он в хорошем настроении, такое вполне возможно, ей уже доводилось слышать от сына длинные осмысленные фразы. Вот и теперь он посмотрел на нее огромными глазами, обычно устремленными в другой мир, и уверенно произнес:

– Дала мама.

Глава 3

Не следовало идти к Нине и говорить ей про иллюзию в парке. Теперь Ян понимал, насколько это глупо. Но изменить он ничего не мог, ему только и оставалось, что не думать об этом, сделать вид, что никакой ошибки не было.

Притворяться было не так уж сложно, расследование отвлекало его, заставляло снова и снова возвращаться к кровавой сцене, развернувшейся в загородном домике. Вопреки всему, что показывают в американских фильмах и сериалах, маньяки, настоящие маньяки, встречаются не так уж часто. Ян с ними еще не сталкивался, да и не хотел бы, но преступники ведь не спрашивают разрешение у полиции, правда? Что случилось, то случилось, ему досталось дело психопата. Вот только Ян не мог избавиться от ощущения, что все слишком очевидно, слишком прозрачно в этом преступлении. Как будто ему заранее неоновыми знаками указали, кого нужно искать! Или он придумывает лишнего, стараясь найти подвох там, где его нет?

Сейчас уверенности точно не было, однако Ян надеялся, что она появится после разговора со свидетельницей. По крайней мере, так все называли Майю Озерову, хотя она никак не могла видеть, что произошло в дачном домике.

Именно для Майи предназначался тот стул, который так и остался пустым. Она была частью компании, одной из неразлучных подружек – как их теперь все называли. Она тоже получила приглашение на девичник от Елены, но не приехала. Это спасло ей жизнь.

Теперь Майю вызвали в кабинет следователя, и вряд ли ей это нравилось, но отказаться она не решилась. Если она хотя бы немногим умнее табуретки, она поймет, как подозрительно выглядит ее ситуация. Она много лет ездила на встречи с этой компанией – и отказалась именно в тот день, когда на них напали!

Майя пришла ровно в назначенный час, ни минутой раньше, но и без опозданий. Она тихо постучала, а когда Ян позволил ей войти, она проскользнула в приоткрытую дверь неслышно, как тень.

Она и была тенью – по-своему. Майя Озерова была вполне высокой, хотя до баскетболистки явно недотягивала, и широкобедрой, казалось, что верхняя и нижняя половины ее тела изначально были созданы для разных людей. Она знала об этом и скрывала, как могла: длинное серое платье дымкой вилось вокруг ее фигуры, закрывая ее, не оставляя обнаженной ни одной полоски кожи. Интересно, она всегда так одевается или устроила игру в монахиню для полиции?

Кожа у Майи была очень светлой, хоть и немного тронутой воспалениями на лице, которые были неумело прикрыты толстым слоем тонального крема. Волосы она красила в черный цвет, который ей не слишком шел, но удачно контрастировал с бледной кожей. Она напоминала бы сказочную Белоснежку, если бы от природы ей достались голубые глаза, но – нет. Глаза, наблюдавшие за Яном, горели на остром лице двумя темными угольками. Умные, спокойные глаза.

Майя двигалась беззвучно, умела не привлекать к себе лишнее внимание, и Яну несложно было представить, как на любой встрече она молчит во время общих бесед и старается не оказываться на свету. Но это вовсе не означало, что она не была уверена в себе, просто так ей было удобно.

Она заняла расшатанный стул для посетителей и посмотрела на Яна, чуть наклонив голову набок. Она напоминала ему маленькую птичку, настороженную, готовую улететь при первом же резком движении или громком звуке.

Она не плакала. Ни сейчас, ни накануне. Если бы Ян был чуть глупее, он бы принял это за доказательство ее вины. Но он прекрасно понимал: это не значит ровным счетом ничего, некоторые люди просто не плачут.

– Здравствуйте, Майя. Спасибо, что согласились прийти.

– А у меня был выбор?

– Можно было побегать и помотать мне нервы, – рассудил Ян.

– Слишком много возни на пустом месте, да и не думаю, что мне не пришлось бы потом заплатить за такие развлечения. Послушайте, я и правда хочу покончить со всем поскорее, мне надоело ходить с клеймом подозреваемой на лбу!

– Вам никто не предъявлял обвинений.

– Это вы, – усмехнулась Майя. – В смысле, полиция. Но люди уже болтают! У нас с девочками хватало общих знакомых, которые все знают… А что не знают – додумают. Когда меня вызывают в полицию, у них появляется лишний повод почесать языками.

– Тогда давайте отнимем у них этот повод. Почему вас не было в том домике?

Это был самый очевидный вопрос, которого Майя наверняка ожидала. Яну уже сообщили, что она не отказывалась от девичника в последнюю минуту. Погибшие встретились в субботу, а уже в пятницу они знали, что Майи с ними не будет. Вот только предлог, использованный ею, оказался придуманным. Она писала, что собирается посетить врача, поэтому не сможет приехать.

Однако никакого врача не было, полиция все проверила. Яну было любопытно, упомянет ли об этом сама Майя – или продолжит использовать ту же версию. Нет, не будет, скорее всего – не будет, она слишком умна…

Его догадка быстро подтвердилась: Майя спокойно и уверенно посмотрела ему в глаза.

– Я не поехала туда, потому что не хотела. Все. Остальное – просто попытки сделать это вежливо. Никто никогда не скажет: «Я не хочу больше с вами видеться, потому что вы мне осточертели». Начинаются предлоги вроде «Ой, голова болит, сопли, кашель, геморрой» или «Надо к врачу, записалась месяц назад, простите». Игра предлогов, любимое развлечение тех, кому за тридцать.

– Вам двадцать семь.

– Я рано выучила правила.

– Значит, вы не хотели с ними видеться, потому что они осточертели… Теперь я не могу не спросить, почему.

– Так уж хочется узнать?

– Работа такая, – осадил ее Ян. – Бурного желания копаться в вашем белье у меня нет, но у каждой профессии свои недостатки. Насколько мне известно, вы были знакомы с погибшими много лет. Почему они вдруг осточертели вам в один миг?

Он чувствовал: идя сюда, Майя долго думала о том, как себя вести. Смущаться? Притворяться дурочкой? Позволить себе страх? В итоге она предпочла быть иронично-наглой, показывая, что не боится полицию. Не она первая, не она последняя, хотя на памяти Яна такой тип поведения чаще выбирали мужчины.

Но любое притворство долго не длится. К чему бы там ни готовилась Майя, долго выдерживать бесцветный взгляд следователя она не смогла. Ян прекрасно знал, какое впечатление производит на людей, и умело пользовался этим. Теперь она сбита с толку – а значит, отвечать будет откровенней.

– Да, мы были знакомы много лет, – подтвердила Майя. – Дольше всех – с Леной, семь. Она познакомила меня с остальными, и сначала все было круто. Ну, знаете… Закадычные подружки, одна команда, как «Секс в большом городе» или «Друзья»… Но люди меняются, интересы и ценности – тоже. Я давно уже начала чувствовать – мне не по пути с этими людьми.

– Почему?

– С каждой – по своей причине.

– Но отказались вы от встречи со всеми сразу?

– Так было удобней. Я приняла это решение для себя, а не для них. Знаете, это как лейкопластырь снять… Кто-то предпочитает медленно, по чуть-чуть, кто-то – резко, одним движением. Каждый стремится к тому, чтобы было не больно. Я подумала, что с этого девичника начну, а дальше буду отказываться от встреч снова и снова… Я не ожидала, что все закончится вот так!

– Хорошо. Расскажите мне, почему каждая из них перестала казаться вам подругой.

Он видел, что Майя сбита с толку. Еще бы! Он должен был задавать совсем другие вопросы, которые напрашивались сами собой. На фоне чудовищного преступления, произошедшего в дачном домике, все эти мелкие женские дрязги казались ничтожными.

Но когда свидетель к чему-то готовится, честности остается все меньше. Яну нужно было сделать так, чтобы Майя позабыла все свои заготовленные речи и начала говорить по делу.

– Ну, с Леной…

– Нет, – мягко прервал ее Ян. – До Елены Чайкиной мы еще дойдем. С ней ситуация особая. Давайте начнем с других. Почему, например, вы не хотели общаться с Елизаветой Давыдовой?

Из всей этой компании, Давыдова была самым «выгодным» другом: богатая наследница с большими связями, состоявшаяся бизнес-леди, которая всегда поможет с работой. Майя же работала менеджером среднего звена, по идее, ей не следовало разбрасываться такими знакомствами.

Но Майя лишь небрежно пожала плечами:

– А с ней мы как раз особо не дружили. Во-первых, у нас было мало общего, во-вторых, Лиза сама частенько пропускала наши сборища. Она много работала, иногда даже ночевала в своем кабинете. Это раньше, пока все мы были студентками, она с нами тусовалась без проблем. Когда она влилась в семейный бизнес, это стало ее главным приоритетом в жизни.

– Вас это обижало?

– Меня лично?

– Всю вашу компанию.

– За всех не скажу, но я никогда Лизу не винила. Да я бы на ее месте поступила точно так же! Но я ей не завидовала, вы не подумайте. То, что она делала, – адский труд, она не из тех наследниц, которые просто живут за счет родителей. Я уважала Лизу, но я прекрасно знала, что она не будет встречаться только со мной, и относилась к этому спокойно.

– Ясно. Что насчет Арины Васильевой?

Васильева была той самой крупной девушкой, она оказалась самой молодой в их компании: двадцать шесть лет. Судя по показаниям знакомых, она последней начала общаться с ними.

– Я не очень хорошо знала ее, – ответила Майя. – Да и не стремилась узнать получше. Арина, она… Она из тех, от кого много шума. Знаете – постоянно нужно быть в центре внимания, шуточки ниже пояса, а хохот такой, что тарелки бьются. Пучок позитива. Это не плохо, если вам такое нравится, а у меня после каждой встречи с Ариной голова болела. И еще…

Она задумалась, словно не зная, нужно ли продолжать мысль – можно ли, не подставит ли она себя. Яну пришлось поторопить ее:

– Что – еще?

– Еще для меня общение – это настоящее обсуждение чего-то. А от Арины ничего, кроме шуточек, и не добиться было. Нет, она слушала, что ей расскажем мы, и реагировала. Но о себе она информацию пипеткой отмеряла! При том, что мне было бы интересно разузнать, чем она живет. Арина нигде не работала, но денег ей всегда хватало. Она была не замужем и даже, вроде бы, ни с кем не встречалась, а все равно не бедствовала. Я пыталась расспросить ее: как так, почему? Но она всегда уходила от темы, порой довольно неуклюже.

Это и правда было любопытно. Яну уже сообщили, что Арина Васильева была единственной безработной в их компании. О том, что при этом она жила на широкую ногу, он не знал.

– Хорошо, перейдем к Оксане Миртовой, – предложил он.

Майя умела владеть собой, это чувствовалось. Вот и теперь кто-то другой не заметил бы, что это имя имеет для нее большее значение, чем остальные. Но от Яна не укрылось ничего: ни чуть поджатые губы, ни быстрый взгляд в сторону, чтобы скрыть гнев.

– Оксану я знала давно. Когда-то мы дружили, характеры похожи.

– Когда-то? А потом?

– Люди меняются, совершают поступки… Оксана сделала нечто такое, что было мне неприятно. Если честно, именно она была главной причиной, по которой я хотела выйти из тусовки.

– Что именно?

Дача, на которой были убиты молодые женщины, принадлежала именно Оксане Миртовой, но Ян предпочел пока не делать на этом акцент.

– Вы ведь полицейский, да? Тогда должны знать, что пару лет назад Оксана была в суде.

– Она не была осуждена.

Конечно, он об этом знал. Ян перестал бы уважать себя, если бы не выяснил такое сразу. Оксана Миртова работала риелтором. Полтора года назад она принимала участие в суде над группой, убивавшей стариков и алкоголиков ради квартир. Выяснилось, что именно Оксана в дальнейшем помогала оформлять документы на чужое жилье.

Вот только она клялась и божилась, что не знала правду. Якобы знакомый обращался к ней, потому что у нее большой опыт работы с документами, и любое проблемное жилье она могла «подчистить».

– Она просто пошла на сделку со следствием, – презрительно улыбнулась Майя. – Ей бы все равно много не дали, потому что никто не смог бы доказать, что она знала об убийствах. Поэтому ей позволили остаться свидетельницей, а она взамен указала на всех, кто отжимал квартиры. Вышла сухой из воды и страшно гордилась этим! Я не могла терпеть ее хвастовство.

– А остальные?

– Нельзя сказать, что они разделяли ее гордость… Лиза, например, требовала, чтобы Оксана поменьше болтала при ней об этом – она не хотела знать. Но они все принимали это… Для них Оксана не стала хуже после того случая. А я поняла, что больше не могу!

Это было важно для следствия – но не слишком. Оксана Миртова перебежала дорогу преступникам, когда выступила против них на суде. Только вряд ли это имеет отношение к случившемуся. Даже если остались те, кто хотел ей отомстить, они не пошли бы на такие меры.

Так что пришло время для основной версии.

– Вернемся к Елене Чайкиной. Что вы можете сказать о ней?

Майя не знала, что именно Елену убийца выделил среди других жертв. По крайней мере, не должна была знать: в СМИ об этом не сообщалось. Теперь Ян внимательно наблюдал за ней, ведь если ей что-то известно, она вполне может оказаться соучастницей.

Но нет, о Елене она говорила куда спокойней, чем об Оксане Миртовой.

– Ленка всегда была свободной. Уж не знаю, как ей это удавалось, но она всю свою жизнь так построила, что ее ничто не сдерживало. Она не была богата, как Лиза, но мне Ленка всегда казалась счастливее… Она занималась любимым делом, не торчала в офисе, у нее все получалось – и она была всем довольна.

– Так уж и всем?

– Судя по вашему тону, вы что-то имеете в виду, но я никак не пойму, что, – раздраженно заметила Майя.

– Я говорил с Григорием Давыдовым.

– С Гришей? А он здесь при чем? Ну, то есть, я понимаю, как он связан с убийством… Но какое отношение он имеет к Ленке?

– По словам Давыдова, не все сферы жизни Елены Чайкиной можно было считать успешными. В отношениях с мужчинами ей, похоже, не везло.

Она знала. Яну было достаточно поймать ее взгляд, мимолетный и растерянный, чтобы понять: вот оно. Может, изначально Майя и не была настроена упоминать это, потому что речь шла о личной жизни ее подруги, о темном секрете, который способен очернить имя даже после смерти.

Но теперь уже Ян не оставил ей выбора. Если бы она попыталась юлить, она сама нарвалась бы на наказание.

– Начнем с того, что Гриша Давыдов видит все с мужской точки зрения, – медленно, словно взвешивая каждое слово, произнесла Майя. – С домостроевской, я бы сказала! Ему кажется: если у Ленки не было мужа и кучи чумазых детишек, коттеджа и золотого ретривера по кличке Барни, то она обязательно была несчастна. Полагаю, он и о сестре своей то же самое думал, но хоть держал при себе. А Ленке все это было не нужно! Она не мечтала ни о муже, ни о детях, она хотела сама выбирать, с кем жить и кого любить. Ей не нравилось, когда мужчины видели в ней свою собственность, и она не боялась их бросать.

– Это, я так понимаю, предыстория.

– А какая история вас интересует?

– Вы знаете, какая.

Майя молчала дольше, чем следовало бы. Она словно ждала возможности уйти, надеялась, что кто-то отвлечет Яна, и она ускользнет из кабинета все такой же неслышной тенью. Но спасения не было, следователь просто смотрел на нее, и этот взгляд давил сильнее любого крика.

Ян знал, что она не выдержит, и не ошибся. Майя вышла на историю о маньяке безо всяких вопросов, и она, как и следовало ожидать, знала куда больше, чем Григорий Давыдов.

Елену Чайкину действительно изнасиловали в лесу, когда она отправилась туда ради фотографий. Вот только это сделал не незнакомец – и фотографировала она далеко не красивые листочки.

Все это началось больше года назад. Елена пресытилась очередным любовником, ей хотелось чего-то нового, острого, экстремального. Такого, чего в ее жизни еще не было – а если учитывать, что застенчивостью она не отличалась, подобных развлечений оставалось немного. К тому же, она много работала, даже свободный график не спасал ее от значительной нагрузки. Елена вела несколько крупных рекламных проектов одновременно, у нее не было времени слоняться по барам и вечеринкам.

– А секса ей хотелось, – мрачно указала Майя, словно речь шла не о получении удовольствия, а о промывании желудка. – Ленка в этом плане была похожа на кошку: если ее кто вовремя не отымеет, она будет ходить и орать на всех подряд.

В конце концов Елена доверилась интернету и направилась сразу на форум «для взрослых». Ей хотелось найти мужчину не из пугливых, готового к экспериментам, причем довольно жестким. Там она и познакомилась с тем самым «маньяком».

Она рассказывала подругам не все, но достаточно, чтобы Майя поняла: фантазии этого человека оказались слишком опасными даже для Елены. Они возбуждали ее – и пугали. Это на словах легко было рассказывать, как она мечтает смешать наслаждение с болью. Слова безвредны, они сами ничего не значат, ничем не угрожают. Поэтому Елена провоцировала своего собеседника, отсылала ему интимные фотографии, но никак не могла решиться на настоящую встречу.

– Она боялась его? – уточнил Ян.

– И да, и нет. Она видела, что этот тип хочет больше, чем она. Он был из тех, кому в кайф душить партнершу, – сухо ответила Майя. – Избивать, щипать, иголками тыкать… Общий принцип понятен. Его возбуждали синяки или даже немного крови. Но он никогда не говорил о смерти или причинении серьезного вреда. Ленка считала, что он вполне адекватный.

– Он посылал ей свои фото?

– Не лица, если вы об этом.

– Я обо всем.

– Обо всем… Посылал ей такие же фото, как она ему. Лиц друг друга они не видели, все остальное знали. Ленка никогда не показывала нам эти фотки, но ей мужик нравился, она бы не стала лгать. Он был подтянутый, чистоплотный, следил за собой… Короче, она все маялась и не знала, как быть. Того изнасилования, о котором говорит Гриша, не было бы, если бы она этого тайно не хотела.

– То есть, это было не изнасилование?

– Изнасилование. Сложно, да? А у Ленки по жизни ничего просто не было! Она сомневалась, сомневалась, да и решила: пусть выбор сделает он. Пусть решит за них обоих! Она была готова к тому, что он нападет на нее. Но это, знаете, контролируемое изнасилование… Она знала, что ее насильник не будет жирным вонючим уродом, она уже была с ним знакома.

– Фотографии в интернете ничего не доказывают, – заметил Ян.

– Поверьте мне, Ленка умела проводить такие проверки!

– Ясно… Так значит, она назначила ему встречу в том лесу?

– Это было бы слишком просто для Ленки. Нет, это действительно было изнасилование, если рассматривать изнасилование как секс, на который женщина на словах не соглашалась. Но для нее это не было совсем уж неожиданностью. Она накануне рассказала ему, куда едет, во сколько, будут ли там другие люди. Она дала ему достаточно данных, чтобы он ее нашел. Он, думаю, воспринял это как позволение.

– А фотографии?

– Фотографировала она не матушку-природу, а себя, делала снимки, которые позже собиралась послать ему. Так что, когда он нашел ее, ему не пришлось ее даже раздевать, она там уже в одном белье перед фотоаппаратом оказалась. Ленка-то повопила свое «Нет, не надо», но нам она сказала… Сказала, что ей понравилось.

Все это время Ян внимательно наблюдал за собеседницей. Не похоже, что Майя пыталась оболгать погибшую – или что это имело для нее хоть какое-то значение. Вот Оксана Миртова ее раздражала, это факт. А похождения Елены Чайкиной вызывали разве что легкое недоумение, но при этом Майя оставляла за ней право развлекаться так, как ей угодно.

Елена и развлекалась. Григорий Давыдов думал, что она не сообщила в полицию из-за гордости, но тут он был не прав. Елена наслаждалась своим опасным приключением. Она знала, что знакомый следит за ней, но не знала, где и когда он появится.

А этот тип, судя по всему, был умен. Он очень умело выбирал безлюдные места, он появлялся рядом с Еленой, когда она меньше всего этого ожидала, и исчезал без следа. То, что Елена не заявляла в полицию, было для него не так уж важно. Скорее всего, он воспринимал это как подтверждение ее согласия. Если бы она заявила, его все равно не поймали бы. За несколько месяцев преследования она так и не узнала его имя, хотя не раз видела его лицо.

Ян тоже не собирался рассуждать, правильно вела себя Елена или нет. Его сейчас больше волновало другое: человек с такими навыками вполне мог совершить массовое убийство, не оставив улик. Но мотив? Судя по тому, что Елена рассказывала подругам, преследователь никогда не был с ней слишком жесток. Он мог ударить ее, но не сильно, он знал, когда нужно сдержаться, и не похоже, что его привлекало кровопролитие. Нужно было нечто особенное, чтобы подтолкнуть его к резне.

– Что за история с абортом? – поинтересовался Ян.

– Что, и это вам Гриша сообщил? Его осведомленность меня уже пугает!

– Не важно, кто сообщил, отвечайте на вопрос.

– Был аборт, – подтвердила Майя. – Думаю, именно это Ленка и хотела отпраздновать на том девичнике.

– Отпраздновать аборт?

– Она не говорила об этом прямым текстом, так что это чисто мое предположение… Но – да, у меня сложилось такое впечатление. Не думайте, что она была такой стервой! Скорее всего, это решение далось ей тяжело, оно на нее давило, и Ленка решила пойти своим любимым путем: сделать вид, что она выше любых сомнений. То, что причиняло ей боль, она хотела выставить как легкое решение. Типа, «Эгей, у меня все под контролем, я все еще неуязвима!» Это было вполне в ее духе.

– Это был ребенок того человека?

– Да. Он никогда не предохранялся, Ленка говорила, что у него на этом пунктик – пометить женщину как свою… вот так. Обычно предохранение брала на себя она, но из-за новых таблеток у нее начались сложности. Врач сказал ей пока посидеть без гормонов, месяц отдохнуть. Она надеялась, что в это время он не придет, писала ему, чтобы он не приходил… Но после всего, что между ними было, он уже не воспринимал ее всерьез. Думаю, тогда был единственный раз, когда Ленка реально не хотела секса с ним, вот на все сто… Но это, опять же, мои домыслы.

– Между ними произошла ссора?

– Между ними всегда была ссора, одна и та же. Она говорила: «Нет», он говорил: «Тебя никто не спрашивает». Не представляйте вы их отношения как обычный роман! Я, если честно, и сама не знаю, как это описать, но… У них были свои правила.

Это Елена Чайкина думала, что у них были хоть какие-то правила. Ян уже догадывался, что произошло на самом деле.

Елена умудрилась подцепить на бескрайних просторах Сети настоящего психа. Вот только она вряд ли это поняла. Она привыкла побеждать, получать от жизни все, она и подумать не могла, что на этот раз угодила в болото, которое будет медленно и неизбежно утягивать ее на дно. Даже странные, извращенные встречи с этим мужчиной Елена видела через призму нормальных отношений: есть два партнера с правом голоса, каждый может остановить это, если захочет.

Но она была в безопасности, только пока устраивала его. Как только она сделала что-то такое, что вызвало его гнев, приговор был вынесен.

– Он знал о беременности?

– Не знаю… – нахмурилась Майя, пытаясь что-то вспомнить. – Ленка, кажется, ему не сообщала. Она считала, что это не его дело. Это был ее ребенок, и только она решала, как с ним поступить. Ему и не обязательно было знать! Она уже вычислила: если просто сказать ему не приходить и оставить ее в покое, он не послушается. Но если она будет с кем-то, он не полезет.

Это она так считала. А он все равно мог узнать о ребенке – и об аборте. Если для него было важно «метить» женщину, то и ребенок вряд ли остался бы неважным и ненужным. Нет, для этого человека ребенок был собственностью, которую Елена уничтожила.

– Я больше о них ничего не знаю, – подытожила Майя. – Наверно, я кажусь вам бесчувственной, раз не заявила, что с моей подругой такое происходит… Но, знаете, ни у меня, ни у других девочек никогда не было ощущения, что с Ленкой действительно беда. Она не рассказывала нам об этом, она хвасталась. Чувствуете разницу?

– Я догадываюсь, какой эта разница была для нее. Спасибо. С вами свяжутся, если еще что-то понадобится.

Теперь она могла уйти, Яну и правда пока хватало информации. Однако Майя не двинулась с места, и на следователя она не глядела.

– Вы ведь не скажете, как произошло убийство? В интернете об этом не пишут…

– Не скажу, – подтвердил Ян.

– Рано или поздно напишут.

– Когда напишут – не читайте. Вам лучше не знать.

– Там ведь было место для меня, да? – Майя попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и болезненной. – Он приготовил место для меня? Если он следил за Ленкой, он знал всю нашу компанию. Не знал только, что меня не будет на той встрече!

– Не думайте об этом.

– Как?! Как можно о таком не думать? Что, если он начнет охотиться за мной?

– Не начнет. Вы для него не опасны, а скоро он будет найден. Это просто вопрос времени.

Ян знал, что Майя ему верит – он умел убеждать. Еще секунду назад она готова была расплакаться, но теперь, слушая его, успокаивалась.

Он не врал ей, он действительно считал, что преступника скоро найдут. Майя дала им важнейшую подсказку, которой должно быть достаточно. Компьютеры жертв и так уже изучают, и у Елены Чайкиной, похоже, найдут кое-что интересное. Ведь одно дело – искать маньяка, которого никто не знает, который появляется по своему желанию, безликий и безымянный. Другое – разыскивать человека, за которым тянутся килобайты чатов и десятки интимных фото.

Нет, он попадется, это наверняка. Но ведь он должен был знать, что попадется, тут и среднего ума хватит, чтобы сообразить! Вопрос в том, найдет ли он способ скрыться.

Ничто больше не держало Майю в кабинете, и она направилась к выходу, но у двери все же задержалась.

– Передайте мои соболезнования Грише Давыдову. Я сама не рискну позвонить ему, я – трусиха, но мне его жалко. По нему случившееся ударило больнее всего.

– Почему вы так думаете?

– Всем родственникам погибших больно, это понятно. Но Гриша не просто потерял сестру… Они с Лизой были партнерами по бизнесу. Она вела семейное дело, он был на подхвате. Понимаете, они идеально дополняли друг друга! Лиза – новатор, человек пробивной и творческий, Гриша – идеальный организатор. Они были единым механизмом. Теперь ее нет… Не знаю, как он справится. Не хотела бы я оказаться на его месте!

Похоже, Майя попала в точку. И не потому, что она верила своим словам – человек способен заблуждаться, даже веря себе. Просто ее рассуждения объясняли реакцию Григория Давыдова там, в загородном домике.

Ни один брат не остался бы равнодушным, увидев сестру в таком состоянии. Но Давыдов убивался так, словно и ему теперь придется умереть. Сначала это насторожило Яна, теперь вот все стало на свои места. Григорий понимал, что он не просто потерял близкого человека. Он потерял то простое, стабильное, успешное будущее, которое обеспечивала ему Лиза. Поэтому он рвался во что бы то ни стало найти убийцу, отомстить и за нее, и за себя.

Но его рвение сейчас мало что изменит. Дело за компьютерщиками – чем быстрее они выйдут на насильника, тем лучше. Он должен быть связан с резней в загородном доме, таких совпадений просто не бывает!

Когда Майя ушла, Ян пытался работать с документами, но мысли летели в другую сторону. Можно сколько угодно повторять себе, что сейчас это неуместно и неправильно. Его разум, обычно холодный и ясный, теперь поддавался отраве, сочившейся из памяти. Ян начинал рассуждать о Григории и Лизе – а потом вдруг думал о собственной сестре.

В кабинете ему стало душно, стены не то что давили – раздражали. Хотелось пройтись, чтобы успокоиться, дать выход лишней энергии, привести мысли в порядок. Это было несложно: никто никогда не следил, где он находится, никто не задавал ему вопросов. Поэтому он ушел, не дожидаясь конца рабочего дня.

И все же – какого черта он пошел к Нине? Зачем завел тот разговор? Он ведет очень важное расследование. Если возникнет хоть малейший повод усомниться в его психическом здоровье, его могут отстранить. Тогда все результаты его работы окажутся под сомнением – и, как знать, вдруг это поможет преступнику уйти от ответственности!

Вряд ли Нина способна так с ним поступить, но он все равно не имел права рисковать. Проблема была не так уж велика, он справился бы сам! Нина сказала ему, что беспокоиться не о чем. Но что она подумала? И что будет думать дальше? Главное, чтобы никому не разболтала!

Его автомобиль плавно влился в поток других машин, еще не слишком напряженный, достаточно быстрый, чтобы не раздражать. Яну хотелось бы льстить себе мыслью, что это просто прогулка. У него нет пункта назначения, он катается по городу! Но такой примитивный самообман был бы унизительным. Он не из тех, кто сжигает время вместе с бензином. Пункт назначения должен быть всегда, и подсознание его уже знает, даже если сознание отказывается признавать. Ян просто старался не думать об этом до последнего – пока не отказался перед воротами кладбища.

Он мог бы заехать на территорию, достаточно лишь заплатить, однако он предпочел припарковаться у забора. Не из-за денег – деньги давно уже перестали иметь значение. Не потому, что их очень много, а потому, что их хватает. Но ему нужно было пройтись, почувствовать движение собственного тела… почувствовать себя живым. Это и было его целью с самого начала.

Нет, нельзя больше заводить с Ниной разговоры на эту тему, а если она спросит, отшутиться и не ляпнуть лишнего. Ведь если позволить себе чуть больше, он может упомянуть то, что упоминать совсем не стоит.

Рано или поздно Нина укажет ему: ты же так хорошо пережил это четырнадцать лет назад! Ты был самым сильным из нас! Просто вспомни, как ты справился тогда, пусть это поможет тебе сейчас, раз горе подкралось неожиданно.

Как ты пережил это тогда, братец?

Но я это не пережил…

Вот что знал только он один – и не позволил бы узнать никому другому. Ян и сам изучал психологию, чтобы получить ответы на вопросы, которые нельзя задавать. Рассматривая собственную историю отстраненно, объективно, он понимал, что дела его плохи. Тогда, четырнадцать лет назад, он получил серьезную психологическую травму, которую так и не преодолел. Такое нужно лечить – а он позволил ситуации закрепиться и усугубиться.

Вы ведь были близнецы…

Объективная сторона его разума знала неприглядную правду. Он затаил в себе то, что испугало бы Нину до истерики, что погубило бы его карьеру, не позволив ему стать полицейским.

Я не пережил это. Я умер вместе с ней, а она осталась жива вместе со мной. Я лежу под крышкой белого гроба. Я слышу, как на меня падает дождь, крупные холодные капли. Королевские лилии – последний подарок для меня. Я не плачу и спокоен не потому, что я – герой и сильнее вас. Я стою перед своей могилой и смотрю на свой гроб. Вам грустно, потому что вы еще живы.

Мы были близнецы… Мы и сейчас близнецы. Близнецы – единое существо, и нельзя, чтобы один из них просто умер, как умирает обычный человек. Когда умирает один из близнецов, остается одна вторая. Но одна вторая в прошлом живого существа – это не обязательно полноценное живое существо. Это просто половина, которая никогда не будет равна единому целому.

Он знал проблему, чувствовал ее и только этим успокаивал себя. Ян убедил свою совесть: до тех пор, пока он всем управляет, пока держит боль на коротком поводке, он не угрожает ни себе, ни окружающим. Им не обязательно знать, что он умер в тот день!

Он даже научился использовать затаенную травму себе на пользу. Он быстро построил карьеру, потому что полностью освободился от страха и боли. Коллеги, даже старшие из них, прониклись к нему уважением. Его отвага никогда не была безумной, казалось, что он просто слишком умен для страха. Ян никому не объяснял, в чем на самом деле его секрет.

Чего мне бояться? Я уже мертв. Что можно сделать мертвецу? Да ничего, у мира больше нет против меня оружия.

В самых сложных ситуациях, когда инстинкт самосохранения пытался взять свое, Ян просто призывал в памяти дождливый день, белоснежный гроб и букет лилий, отчаянно красивых, неуместно живых…

Я давно уже под землей. Мне нечего бояться.

Его воспоминания превратились в хроническую болезнь, он с ними свыкся. Поэтому он оказался не готов к тому, что почувствовал в парке. И теперь это подтачивало его изнутри, как крошечная трещина в дамбе, которая угрожает рано или поздно сломать величественную постройку и выпустить на свободу потоки воды. Чтобы сохранить рассудок, ему нужно было заделать трещину, и пока Ян придумал только один способ.

Он шел к ее последнему пристанищу за советом, как приходил уже сотни раз. Ян появлялся здесь и раньше, это было не больно, хотя он прекрасно знал, что это и его могила тоже. Когда бы он ни умер, его похоронят тут, вне всяких сомнений. Эта мысль была бесцветной и обыденной, как мысль о погоде.

Никто из семьи больше не появлялся здесь так часто. Да и зачем? У его старших брата и сестры были свои семьи, дети, напряженная работа. Поездка на кладбище становилась своего рода ритуалом, для которого есть специально отведенные даты и поводы. Ян прекрасно знал, что могилу Александры никто не навещал с июля – когда он сам был там. Нина и Павел приедут где-нибудь в октябре-ноябре, чтобы прибраться перед зимой, но уж точно не сегодня, не сейчас, так что их уединение никто не нарушит.

Он знал, что скажет сестре, о чем ее попросит. Ян не был религиозен и не верил, что призрак Александры парит где-нибудь рядом, оберегая его – такая перспектива представлялась ему полным бредом. С другой стороны, он никому не смог бы объяснить, во что верит. Ему просто казалось, что если там, под землей, одна вторая его самого, то связь должна быть, и не важно, какая.

Поэтому речь для сестры он готовил так же тщательно, как Майя Озерова, должно быть, готовила свои показания перед встречей с ним. Но, дойдя до могилы, Ян позабыл паутину красиво сплетенных фраз за один миг.

У могилы кто-то побывал. Это открытие прошло через него электричеством, заставляя забыть обо всем остальном. Оно не причиняло боли, как та встреча в парке, и оно не повлияло бы на Яна так, если бы не события последних дней. Но теперь оно приобрело неожиданную власть над ним, которую нельзя было игнорировать.

Нет, сейчас могила была такой же пустой и одинокой, как раньше, да и на кладбище он не видел ни души. Однако кто-то побывал здесь совсем недавно! Незнакомец вырвал траву у могильной плиты и оставил для Александры подарок на черном мраморе, прямо под фотографией.

Белоснежная лилия. Крупная, как птица, с похожими на крылья лепестками. Еще живая лилия, наполняющая прохладный осенний день горьким ароматом. Вызывающе свежая, указывающая, что ее оставили здесь не раньше вчерашнего вечера. Или этим утром? Да, наверное, утром, ведь ночь была морозной, а хрупкие лепестки не выглядят поврежденными холодом.

Одна-единственная лилия, странный дар для покойницы. Символ жизни, а не смерти.

Символ того, что отпустить ситуацию и забыть обо всем, как советовала Нина, уже не получится.

Глава 4

Алиса Сагалова прекрасно знала, что она слишком красива для своих амбиций. Нужно было или менять амбиции – или приспосабливаться. Она предпочла второй вариант.

Она хотела всего добиться своим умом, забраться на вершину так, чтобы ее пол и внешность не имели значения. Алиса знала, что способности у нее есть – все это признавали. Ее бабушка всегда с сожалением говорила, что ей не повезло родиться умной. Алиса сначала думала, что это шутка.

Повзрослев, она поняла, что бабушка не шутила, а пол и возраст всегда будут иметь значение, нужно просто понять, как ты собираешься это использовать. Если бы она не разделяла карьеру и личную жизнь, если бы относилась к внешности так же, как к уму и образованию, этот ресурс значительно ускорил бы ее продвижение наверх. Ей даже не нужно было бы спать со всеми подряд, достаточно парочки уважаемых мужчин – и все. У нее свой кабинет и громкая должность.

Но Алиса так не могла. Она осознавала, что должность в таком случае будет игрушечной, а кабинет будет предназначен вовсе не для той работы, на которую она рассчитывала. Ты можешь обставить его как угодно, детка, главное, чтобы там был большой кожаный диван. Да она бы себя уважать перестала! А если так, зачем ей все остальное?

Поэтому она выбрала сложный путь. Алиса не пыталась изобразить дурнушку – это выглядело бы дешевой голливудщиной. Свою красоту она принимала как вызов, не скрывала, но и не подчеркивала. Она всегда одевалась стильно, модно, без намека на сексуальность. Ее костюмы были строгими и закрытыми, но даже они не могли скрыть ее соблазнительную фигуру: Алиса была невысокой, стройной, с удивительно тонкой талией, округлыми бедрами и аппетитной грудью. По мнению женщин, она была «чуть полноватой, не мешало бы сходить в тренажерку». По мнению мужчин, тренажерка была последним местом, где Алисе следовало бы появляться.

Она не носила яркие цвета, в основном черный, серый или, в жару, белый, потому что она и сама была яркой. Ее длинные густые волосы пылали осенней медью, глаза искрились, как изумруды, по фарфоровой коже природа небрежно рассыпала мелкие золотистые веснушки. Алиса использовала мало косметики. Словом, ее нельзя было упрекнуть в том, что она кого-то пытается соблазнить, и все равно сплетни и слухи цвели за ее спиной пышным цветом. Давала она для них повод или нет – никого не интересовало.

Поначалу ее усилия ни к чему толковому не приводили. Она с отличием окончила университет, но оказалось, что этого недостаточно, чтобы быстро получить работу. Женщины-рекрутеры ее игнорировали, считая, что она не сработается с коллективом. Мужчины с сожалением смотрели на свои обручальные кольца, просчитывали в уме вероятность скандала и отказывали. Были и те, кто ее нанимал, но на испытательном сроке Алиса рано или поздно обнаруживала чужую руку на своих плечах или липкий взгляд на застегнутой под шею блузке.

Она злилась, раздражалась, но ничего изменить не смогла. Она уже подумывала, что в юриспруденции ей делать нечего, когда ей посчастливилось познакомиться с Денисом.

Денис Уралов был молод, умен и амбициозен, совсем как она. Он быстро разобрался, что у Алисы намного больше достоинств, чем кажется на первый взгляд. На собеседовании он не любовался ею, как коллекционной куклой, он задавал ей вопросы, проверял на сообразительность, скорость реакции, умение искать решение проблем. Они проговорили почти три часа. На следующий день она получила работу.

Так Алиса стала помощником одного из самых молодых прокуроров Москвы.

Она обожала эту работу. Здесь у Алисы была не только возможность однажды подняться наверх, было чувство, что она делает нечто по-настоящему важное. Нужное людям! Денис был карьеристом, да еще и из влиятельной семьи, у него не было причин тонуть в коррупции, поэтому Алиса уважала его и всегда становилась на его сторону.

Это не значит, что он остался совсем равнодушным к ней. Когда они только начали работать вместе, он делал осторожные намеки. Алиса знала, что стоит ей только захотеть – и они тут же окажутся в постели. Но она не хотела. Денис, которому не было и сорока, уже обзавелся внушительным пивным брюшком, нелепо смотревшимся на высокой тощей фигуре, и старательно маскировал растущую плешь на макушке оставшимися волосами. А чуть позже у Дениса появилась невеста «с приданым», и мысли о связи с помощницей отпали сами собой, граница между профессиональным и личным была прочерчена. Это не значит, что толпа не болтала ерунду, но на такое Алиса научилась не обращать внимания.

Так что вопрос с ее профессиональным будущим казался ей решенным окончательно и бесповоротно. А вот с личной жизнью, по иронии судьбы, все катилось непонятно куда. Кто там говорит, что красавицам легко? Да просто не знает, что болтает!

Ей отчаянно хотелось влюбиться. Это была такая же наивная мечта, как стремление построить карьеру без оглядки на внешность. Но с карьерой же более-менее получилось! Алиса никому не призналась бы в этом, ведь при ее работе репутацию и так сложно создать, а потом сохранить. И все же по ночам она мечтала о том самом «красивом, добром и умном», которому посвящен каждый второй женский роман.

Но где такого взять? Если в студенческие времена у нее еще была возможность бегать по свиданиям, то с тех пор, как она начала работать на Дениса, с этим стало намного сложнее. Алиса с грустью понимала: даже если бы принц появился прямо сейчас и пригласил ее в ресторан, она бы могла и отказать. Потому что работа. Потому что могут в последний момент куда-нибудь направить, даже если у нее другие планы. Потому что помощник прокурора – это не та профессия, когда можно сидеть в уютненьком офисе и чаи гонять.

Постепенно ее мечты утратили романтичность и радужный блеск. Ей уже хотелось не мужчину, который осыпает дорогу перед ней цветами, а мужчину, который греет для нее постель каждый вечер. Предыдущие ее отношения были именно такими, и всех все устраивало – Алиса даже слабо представляла, где работает ее избранник, и не сразу вспоминала его фамилию. Но потом ему захотелось большего, он красиво сделал ей предложение, не забыв потребовать, чтобы она уволилась с работы. Алиса забрала у него ключ от своей квартиры и купила одеяло с подогревом.

Она уже и не представляла, когда найдет замену спроваженному Ромео, ее новые знакомства можно было пересчитать по пальцам. А потом Денис пригласил ее пообедать: он собирался встретиться в неформальной обстановке со старым другом, но вопросы предстояло обсуждать рабочие, так что присутствие помощницы ему не повредило бы.

В тот день она была представлена следователю Яну Эйлеру.

Она с первой секунды поняла, что это нечто новое – такого в ее жизни еще не бывало. К своему стыду, Алиса сразу почувствовала: она хочет, чтобы Денис ушел, чтобы встреча не была рабочей, чтобы Эйлер смотрел только на нее. Это было настолько глупо, что она смутилась, покраснела и молила всех известных ей богов, чтобы мужчины не заметили этого в полумраке ресторана. Алиса чувствовала себя кошкой, на которую впервые свалилась весна, и жутко этого стыдилась. Она, гордившаяся своим умом, считавшая, что отношения – это больше, чем примитивное притяжение! Она и сейчас так считала. Но никогда раньше примитивное притяжение не было таким реальным, Алиса лишь теперь осознала: она до этого просто не понимала, о чем говорит.

Ей потребовалось время и немало усилий, чтобы преодолеть это и вести себя как обычно. Уже к середине встречи Алиса была серьезна и собрана. Но притяжение все равно осталось, оно напоминало занозу, застрявшую где-то в затылке, прямо внутри черепной коробки. Гнев и самокритика не помогали, отвлечься от Эйлера не получалось. Не думай о белой обезьяне. Но если ты поймешь, что думать о белой обезьяне нельзя, перестать уже невозможно.

Она даже не могла толком объяснить, чем именно Ян Эйлер приглянулся ей. Да, красивый мужик – но не первый на ее памяти. Из необычного в нем, пожалуй, только глаза, если сменить цвет на темно-серый или голубой – заурядная внешность получится. Вот только Алиса подозревала, что даже с заурядной внешностью она все равно предпочла бы его. Это, пожалуй, и называют идеальной совместимостью.

В беседах с подругами она могла сколько угодно рассуждать, какими чертами должен обладать ее идеальный мужчина. На практике же, ей было достаточно один раз взглянуть на Эйлера, чтобы уже не забывать. В этом было нечто животное – возмутительное и манящее.

А вот Эйлер, кажется, не обратил на нее внимания. Они с Денисом обсудили какое-то расследование, он попрощался и ушел. Он кивнул Алисе, как кивнул бы любой другой секретарше. Не факт, что он запомнил ее имя. Видя его безразличный взгляд, Алиса обозвала себя дурой озабоченной и поклялась выбросить Эйлера из головы и никогда больше о нем не вспоминать.

Уже на следующий день она начала задавать шефу вопросы о его друге.

Они познакомились в детстве – их отцы дружили. Это вовсе не означало, что и дети обязаны дружить. В семействе Эйлеров было четверо детей, но Денис сошелся только с близнецами, которые были младше его на пять лет. Он, впрочем, этой разницы не чувствовал.

– Признаюсь честно, потому что теперь-то уже можно признаться: сначала Ян интересовал меня меньше всего, – рассмеялся Денис. – Я запал на его сестру. Александра… Она была потрясающе красива. Неземное существо. Слушай, это ведь дурной тон – хвалить при женщинах других женщин?

– Мне все равно, – пожала плечами Алиса.

– Да, у тебя нет причин для комплексов… В нее нельзя было не влюбиться, так что мне совсем не стыдно. Они везде ходили вместе, так я и начал общаться с Яном. Он оказался классным парнем, потом уже и он стал мне интересен.

– Так значит, у Яна есть сестра-близнец?

– Была, – помрачнел Денис. – Она умерла очень давно. Никогда не затрагивай при Яне эту тему!

– Да я и не собиралась…

Однако тему, похоже, не следовало затрагивать не только при Яне, но и при Денисе. Он сразу замкнулся, и Алиса смогла вернуться к этому разговору лишь через несколько дней. Тогда она усвоила, о чем говорить не надо. Это ее не расстраивало: мертвая Александра Эйлер волновала ее меньше всего, обсуждать живых куда приятней.

Она выяснила, что, несмотря на смерть сестры-близнеца, Ян не ушел в себя, он продолжил учиться и стал полицейским. Он почти сразу хорошо зарекомендовал себя на службе. Понятно, что связи отца ему помогали, но это стало скорее дополнением к его собственным талантам. После того, как он удачно провел несколько сложных задержаний, ему стали поручать только особо важные дела. Иными словами, он был красив, умен и силен. Пока он подходил Алисе по всем пунктам.

А еще он был свободен. Это тоже важно. Алиса точно знала, что Эйлер никогда не был женат и сейчас не в отношениях. Причина казалась ей очевидной: он, как и она, еще не встретил правильного человека. Это тоже знак!

На следующую встречу с ним Алиса явилась в платье с декольте. Денис заметил, но дипломатично промолчал. Ян намека не понял, он ведь не знал, как она одевается обычно.

Обратить на себя его внимание оказалось труднее, чем она ожидала. Впервые ее внешности было недостаточно, а пообщаться с ним толком Алисе не удавалось: она не могла влезть в их с Денисом беседу. Поэтому она, наплевав на гордость, воспользовалась служебным положением, чтобы узнать, где он живет и где бывает в свободное время.

Она выслеживала мужчину, подумать только! Она, способная получить любовника с личным самолетом по щелчку пальцев! Но Алиса в самолете не нуждалась, а Ян Эйлер по щелчку не прибегал. Вот и приходилось идти на компромисс с самоуважением, списывая все на временное помешательство.

Ей повезло, когда она оказалась в том же баре, что и Эйлер. Он уже выпил, но не сильно. Алкоголь никак на него не повлиял, он собирался уезжать. Алиса заявила, что на правах помощницы прокурора не даст ему сесть пьяным за руль, а сама довезет до дома. Эйлер посмотрел на нее так, что она по этому взгляду догадалась: он наконец-то все понял. Алиса покраснела настолько сильно, что кожу жгло огнем, и долго не решалась смотреть ему в глаза. Но, когда он сел в ее машину, она не стала спрашивать адрес. Она сразу поехала к своему дому, а Эйлер ни слова про это не сказал.

Он вместе с ней вышел из машины, прошел через подъезд на нужный этаж. Дорога к квартире казалась ей путем позора. Она краснела, смущалась, она злилась на себя и пыталась вспомнить все свои принципы. Что он подумает? Кем ее сочтет? Сможет ли уважать после этого? Но это все почему-то стало не так важно. Внизу живота появилось знакомое тянущее чувство, по телу расползалось приятное тепло.

Когда они вошли в квартиру, Эйлер прижал ее к стене до того, как захлопнулась дверь. Алиса с готовностью обвила его шею руками и победоносно улыбнулась.

Ей и правда казалось, что это триумф. Между ними все было идеально – совсем как она ожидала. Да Алисе ни с одним мужчиной так хорошо не было! Она надеялась, что он чувствует то же самое. Он заснул рядом с ней и проснулся в ее постели. Он улыбался и шутил, когда она готовила ему завтрак. Алиса и мысли допустить не могла, что он не вернется к ней после такого!

Но вечером он не пришел. А она, приготовившая роскошный ужин, только теперь осознала, что не знает его номер телефона.

Это был не первый случай, когда ей пришлось почувствовать себя дурой. Собственно, с их знакомства это стало неприятной тенью ее тяги к нему. Алиса не понимала толком, что происходит, а остановиться не могла. Она снова выслеживала его, нашла, они оказались в постели, потом он ушел, а у нее не хватило духу спросить, что же происходит. Ей казалось, что такие вопросы друг другу задают только школьники, а они ведь взрослые люди!

Но игра в понимание ни к чему, кроме нервозности, не привела. Так что когда они после очередной жаркой встречи отдыхали в ее постели, Алиса наконец решилась спросить:

– Так кто мы друг для друга?

– Не люблю этот вопрос, – поморщился Ян. – Без вопросов было прекрасней.

– Типично мужская точка зрения!

– Уж не знаю, очевидно ли это после того, что только что было, но я к мужчинам и отношусь. Слушай, я не люблю пережевывать тему отношений. Я так понимаю, нам хорошо вместе. Это самое большее, чего я хочу.

– То есть, ничего другого тебе не надо?

– А что – другое? Совместные походы в театр и поездки на море? Обед, который ты мне готовишь и собираешь в коробочку? Дети и свидетельство о браке? Нет, ничего из перечисленного.

– Ну, знаешь ли! – вспыхнула она.

А Ян лишь закинул руки за голову и засмеялся.

– Нет, ровным счетом ничего не знаю. И знать не желаю.

Не такому ее учили мама с бабушкой, совсем не такому. Разве серьезная, уважающая себя женщина позволит так с собой обращаться? Алисе казалось, что он ее чуть ли не проституткой обозвал – и не важно, какие слова он для этого выбрал. Она не стала устраивать скандал и выставлять его прочь. Она дождалась, пока он ушел сам, и больше ему не звонила.

Она спокойно продержалась три дня. С четвертого дня начались сложности. Ей было одиноко – не на уровне души даже, на уровне тела. Она тосковала по его прикосновениям, и доказывать себе, что она выше этого, было бесполезно. И вот ведь забавно: как интересно мозг подстраивается под желания плоти! Еще недавно она возмущенно думала, что она – не такая, и, позволив себе эти отношения, она унизится. Теперь же мысли выстраивались в совсем другую цепочку. Она всегда хотела быть сильной и независимой женщиной, а не курочкой-мамочкой, правда? А сильная женщина спокойно относится к сексу и не требует от партнера свиданий при свечах! Ей плевать, что он о ней думает, она берет, что хочет.

Убедив себя в этом, она позвонила Яну. Он приехал в тот же вечер. С тех пор их встречи стали регулярными.

Алиса втайне надеялась, что скоро он передумает. Так ведь в фильмах бывает? Он поймет, что был неправ, что она нужна ему и утром, и днем, и вечером, что он должен жениться на ней и никогда не отпускать из своей жизни… Но ничего подобного не случилось.

Ей хотелось обижаться на него, злиться, ведь это помогло бы вырваться из замкнутого круга. Но Алиса была слишком умна, чтобы не замечать очевидных достоинств Эйлера. Во-первых, он был предельно честен. Он не пытался морочить ей голову и делал ровно то, что обещал. Во-вторых, она не была ему безразлична. Он не любил ее – и это расстраивало. Но он заботился о ней, они быстро стали друзьями, у них было много общего. Алиса не сомневалась, что он придет ей на помощь, если будет нужно. В-третьих, он не перестал ее уважать. То, что она сама затащила его в свою постель, не было для него поводом смотреть на нее свысока или считать ее шлюхой. Он не старался примкнуть к новому, показательно политкорректному поколению, которое подчеркивает, что «женщина тоже права имеет». Он просто не задумывался об этом, для него то, что Алиса во всем равна ему, было так же естественно, как восход солнца. Интересно, это потому, что когда-то у него была сестра-близнец? Или он просто такой от рождения?

Словом, если бы он любил ее, он был бы идеален. Пока же Алисе приходилось довольствоваться той симпатией, которую она от него получала.

Если у них и были ссоры, то только по инициативе Алисы. Иногда, в периоды плохого настроения, она просто срывалась, опускалась до того, что в иное время считала чистым бабством. Ты меня не любишь! Ян уходил спокойно, а когда она звала его обратно, приходил и ни словом, ни взглядом не намекал на причину расставания. Как будто так и надо. Все идет своим чередом.

Постепенно Алиса начала относиться к нему, как к дурной привычке. Вроде курения. Она знала, что эти отношения не принесут ей никакой пользы, а в чем-то даже помешают. Здоровья так точно не прибавят! Но они же доставят удовольствие, которое ей не подарит больше никто. Иногда она бросала Яна, как бросают курить или прикладываться к спиртному, держалась, сколько могла, и снова впускала в свою жизнь.

Сейчас Алиса была в очередной «завязке». Ее лучшая подруга недавно вышла замуж, и это сподвигло ее в который раз выставить Яна за дверь. Она не звонила ему уже четырнадцать дней и очень этим гордилась.

Утешать себя Алиса могла лишь одним: она выбирала, когда закончится пауза, когда она снова услышит его имя. По крайней мере, она так думала. Она не ожидала, что услышит это имя уже сегодня.

Поначалу она не обратила внимания на посетителя, явившегося на беседу к Денису. Про себя Алиса назвала этого типа «дед», хотя он не был стар, лет шестидесяти где-то, просто выглядел плохо. Но держался он властно, чувствовалось, что он привык отдавать приказы, – и привык, что эти приказы выполняются. Он приехал в сопровождении охранника и личной ассистентки, однако они остались за дверью, да и Алисе пришлось уйти в подсобку. Она к такому уже привыкла, не обижалась и даже не интересовалась разговором, пока там не начало мелькать имя Яна Эйлера. Вот тогда она отложила бумаги и прислушалась.

Судя по всему, этот дед был связан с делом, которое сейчас расследовал Ян, и требовал, чтобы того отстранили. А вот это уже было странно! Алиса могла обижаться на Яна, могла злиться на него, но она никогда не сомневалась, что он – великолепный профессионал. Да если бы он ей уделял хотя бы половину того времени, которое отдавал работе, она была бы счастливейшей из женщин!

У деда не было никаких конкретных претензий к Яну. Ему просто казалось, что такой молодой следователь не справится с серьезным делом, что Ян медлит, действует нерешительно, что следователь постарше давно добрался бы до этого маньяка.

Раз этот дед пробился на прием к прокурору, связи у него были серьезные. Кто-то другой на месте Дениса сразу же пошел бы ему навстречу, лишь бы угодить. Но Денис был другом Яна – и это многое решало.

Он был в полтора раза младше своего собеседника и все же он терпеливо, как ребенку, доказывал деду, что Ян со всем справится. Алиса никогда раньше не гордилась шефом так, как теперь! Денис не реагировал ни на угрозы, ни на раздражение. Он гнул свою линию с упорством бульдозера, и наконец дед сдался.

– Ладно, надеюсь, этот ваш Эйлер справится…

– Он справится, Данил Иванович, – заверил его Денис.

– Но и вы меня поймите… Я должен знать, что ублюдок, убивший Лизу, будет наказан!

Вот оно что. Даже не общаясь с Яном, Алиса знала, над каким делом он работает. Да сейчас в криминальном мире не было новости громче! И конечно, она слышала, что среди жертв оказалась Елизавета Давыдова. Значит, это ее папочка пришел проявить власть!

Вряд ли он понимал, что чуть сам себя за задницу не укусил. Если ему действительно хотелось справедливости, никто не мог помочь ему больше, чем Ян.

– На это дело сразу направили лучшего следователя, – подчеркнул прокурор.

– Он должен справиться… Ведь я все потерял! Я хочу увидеть человека, который уничтожил всю мою жизнь, прежде чем я уйду.

Если бы он позволил себе хоть какие-то эмоции в этот миг, – страх, негодование, боль, – его слова звучали бы, как каприз богатого старика. Однако голос Давыдова остался сухим и безжизненным, как шелест мертвых листьев. Он не жаловался Денису. Он просто произносил вслух свой приговор.

– Не уверен, что понимаю вас… – смутился Денис.

– Не понимаете, но это нормально. Нужно знать больше, чтобы понять. Послушайте… То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Только между нами двумя!

«Тремя», – мысленно поправила его Алиса. Ей хватило ума затаиться, она понимала, какой скандал разразится, если Давыдов обнаружит, что она подслушивала.

– Разумеется, – ответил прокурор.

– О том, что я скажу, мало кто знает… Почти никто. Я и мой лечащий врач, моя ассистентка… Вот, пожалуй, и все. Помощники врача догадываются, но это неважно, он умеет обеспечить молчание. Я умираю, Денис. Не думаю, что мне осталось больше года.

В кабинете повисло тяжелое молчание. Денис не говорил не потому, что не было слов – с ним такое не случалось. Он просто знал, когда лучше подарить собеседнику тишину, когда она нужна, потому что лишь она породит доверие.

Он, как всегда, оказался прав – скоро Давыдов продолжил.

– У меня… Да не важно, что у меня. Это никого не касается. Я знаю свой срок, и надежды уже нет. Завещание написано… Было написано… Теперь оно потеряло смысл. Все должно было перейти Лизе, а Лизы больше нет. Не поймите меня неправильно, я люблю обоих своих детей. Я все оформил так, чтобы Гриша никогда не лишился своей должности в компании. Они работали бы так, как раньше, вместе принимали решения. Для них ничего не должно было измениться после моей смерти, но только Лиза могла удержать компанию на плаву… Теперь уже нет. Поэтому тот человек, если можно назвать его человеком, убил не только мою дочь. Он убил мое наследие, главное дело моей жизни! Как только я умру, компания начнет тонуть, медленно, но верно. И перед тем, как это случится, я хочу убедиться, что справедливость восторжествует!

– Ваш сын знает об этом?

Алиса прекрасно понимала, почему ее шеф задал этот тихий, вкрадчивый вопрос. Возможно, сам Давыдов этого не понимал, но своим завещанием он создал серьезный мотив для зависти, ревности… и убийства.

Однако Давыдов ответил все так же твердо:

– Нет – и не должен знать. Особенно теперь! Про завещание, уверяю вас, он тоже ничего не знал. Я прекрасно понимаю, как это выглядит… Обиженный сын, любимица-дочка! Я не хочу, чтобы на Гришу выплеснулась вся эта грязь.

– Я и не думал о том, чтобы предъявлять ему обвинение.

– А я не о вас говорю. Полиция – не проблема, потому что здесь нам нечего бояться. Но газетчики – совсем другое дело! Им не важно, кто прав, кто виноват, кто виновен, а кто – нет. Стоит только подкинуть им такую тему, и они уже не отстанут. Нашей семье и так приходится тяжело. Когда я умру, Грише будет еще тяжелее. Знаете, зачем я рассказал вам это? Чтобы надавить на жалость?

– Нет, я так не думаю.

– Правильно не думаете. Я рассказал это, чтобы вы знали, как далеко я готов зайти. Мне нечего терять! Если вам понадобится помощь в расследовании, любая помощь, обращайтесь ко мне. Я выделю деньги, средства, людей… Все, что угодно, лишь бы ублюдок получил по заслугам!

Даже Алиса видела, о чем на самом деле идет речь, а Денис – тем более. Давыдов не просто предлагал свою помощь. Он намекал, что готов дорого заплатить за возможность получить преступника в свои руки. Что ждет маньяка со стороны закона? Или принудительное лечение, или пожизненное заключение. А может, даже не пожизненное, если у него окажется достаточно талантливый адвокат! Алиса не сомневалась, что участь, уготованная ему Давыдовым, будет не столь милосердной.

Разговор был закончен – немолодой гость устал. Денис проводил его до дверей кабинета, выждал пару минут и потом только заглянул в подсобку.

Алиса сделала вид, что полностью увлечена документами, но обмануть шефа так и не смогла.

– Как много ты слышала? – поинтересовался он.

Пришлось сознаваться.

– Все, только начало пропустила.

– Нужно ли мне говорить тебе, что никто не должен узнать об этом?

– Я подумала, что Ян…

– Никто, – твердо повторил Денис. – Особенно Ян.

– Почему это?

– Потому что дело и правда сложное, резонансное, и чем быстрее оно будет закрыто, тем лучше. А Ян порой слишком дотошный. Насколько мне известно, у него есть главный подозреваемый. Если он сейчас отвлечется на Давыдова, начнет выяснять, не заберет ли у него старик добычу, дело замедлится. Пусть работает, как работал. Я знаю, что вы видитесь…

– Мы не видимся, – прервала его Алиса. Она точно знала, когда может позволить себе определенные вольности в общении с шефом, и сейчас был как раз такой момент. – Я уже две недели с ним не встречалась. И то, что я хотела ему что-то рассказать, никак не связано с нашими отношениями!

– Тем легче тебе будет выполнить мою просьбу.

В этом он был прав. Не встречаясь с Яном, можно и не думать о его делах, все просто! Да и потом, Денис – его друг, и, если он считает, что Яну лучше не знать, так и есть.

Поначалу у нее все шло прекрасно, она продолжила жить, совсем как раньше, работа поглощала все ее внимание, и постепенно Алиса позабыла про подслушанный разговор. А потом ей позвонил Ян.

Она не льстила себе, когда увидела его номер на экране своего телефона. Это раньше, когда он позвонил ей впервые, она чувствовала себя превосходно. Она была укротительницей, победившей тигра! Ей казалось, что раз он сделал первый шаг, это обязательно означает неземную тоску. Он понял, как ему нужны эти отношения, и готов на все, лишь бы вернуть Алису.

Но позже оказалось, что все куда прагматичней. Ян звонил, если ему хотелось секса. Если Алиса отказывалась, он не обижался и не возмущался, и от этого чувство, что он относится к ночи с ней как к предложению выпить пива, лишь усиливалось. Алисе пришлось признать, что переделать его вряд ли получится. У нее было право отказаться или согласиться – и больше ничего.

Сейчас ей и вовсе не хотелось снимать трубку. Она считала гудки: один, второй… После пятого он положит трубку и не будет звонить еще неделю. Она всегда это считала, а вот он вряд ли замечал собственные привычки. Для него это было не так важно. От нее всего-то и требовалось, что переждать!

Мысленно обозвав себя дурой, Алиса сняла трубку после четвертого звонка.

– Да.

– Мне хочется тебя увидеть, сегодня вечером ты будешь дома? – спросил он. Голос казался усталым, но не взволнованным.

– Что-нибудь случилось? – на всякий случай уточнила Алиса. Она решила, что имеет на это право, раз он ведет опасное расследование.

– Нет, ничего. Просто нужно забыть обо всем. Как тебе идея?

– Да, я буду дома.

Алиса считала, что это «да» относится только к ее пребыванию дома. Она даже почти убедила себя в этом.

– Но ты не приезжай, – быстро добавила она. – Мы же все еще в ссоре.

– Ага, конечно.

И он повесил трубку.

Вот ведь зараза! Кем он себя возомнил? Когда ему говорят не приезжать, он не должен! Она кто, бесплатная проститутка?!

Алиса намеренно накручивала себя, задавала обидные вопросы, чтобы раздуть из угольков гнев. Гнев не раздувался. Она повторяла себе, что лично ей все это даром не нужно, но рванула из офиса, как только часы показали шесть, даже не спросив Дениса, есть ли у него поручения. Она приехала домой и заявила своему отражению в зеркале, что Ян обязательно послушается ее и не придет, ведь она отдала приказ достаточно четко. Она переоделась в домашний костюм – свободные брюки и майку на бретельках. Она убедила себя, что просто так гораздо удобней. Перед этим она сняла белье, но подправила макияж, не смывая его. И снова пришлось сказать, что это для нее, для хорошего настроения, хотя прозвучало не слишком убедительно.

В семь она начала обеспокоенно смотреть на часы. В восемь – почти нервничать. Он что, действительно решил не приезжать?! Все правильно, так и надо… Телефон лежал рядом с ней, но Алиса запретила себе касаться его. Она разложила на столе документы, однако почему-то не могла прочитать ни строчки. Она злилась, ей одновременно хотелось вопить и плакать. И зачем она сказала ему не приходить?

Звонок прозвучал в девять двадцать. Она бросилась к двери и распахнула ее, не выглядывая в «глазок». Если бы это был кто-то из соседей, его ожидало бы прелюбопытнейшее зрелище: Алиса, раскрасневшаяся, в костюме из нежного шелка, не скрывавшем, что под ним ничего нет. Да уж, бабушку Валю из шестьдесят третьей квартиры удар бы хватил от «такого бесстыдства»…

Но это была не бабушка Валя. Пожалуй, если бы в начале их знакомства она сказала Яну не приезжать, он бы ее больше не побеспокоил. А теперь он слишком хорошо знал ее…

Он в очередной раз доказал это, когда шагнул в ее квартиру, как в свою, уверенно, по-хозяйски. На его куртке осталась мелкая россыпь капелек – значит, снаружи начинался дождь. Он выглядел непривычно уставшим, и она не знала, что понадобилось, чтобы вывести обычно неутомимого Яна из себя. Неужели расследование? Или что-то еще?

Она должна была спросить, но не знала, что именно. А он очень быстро показал, что не намерен разговаривать, он сюда не исповедоваться пришел. Они оба знали, что он имел в виду, когда говорил, что нужно отвлечься. Он скинул куртку на пол и наклонился к Алисе, чтобы поцеловать ее. Она почувствовала знакомый запах – горных трав, и дыма, и теплого от солнца кедра. Она не знала, что это за запах. Ян был не из тех мужчин, за которых туалетную воду покупает кто-то другой.

Свет горел только в коридоре, а они оказались в гостиной – в полумраке. Все происходило настолько быстро, что Алисе казалось, будто мир кружится вокруг нее. Она почти ничего не видела, она задыхалась – и только чувствовала сильные, умелые прикосновения. Сначала его руки были холодными после уличного воздуха, но быстро согрелись. Ее тело тянулось к нему, как и раньше, как бы Алиса ни обижалась, что бы ни думала, что бы ни планировала. Как будто она не принадлежала сама себе! Она выгнула спину, словно предлагая ему себя, почувствовала, как его пальцы скользят по груди поверх мягкой ткани, потом – как стягивают с нее брюки, она послушно делает шаг в сторону, и ткань остается на полу. Топ все еще на ней, брюки – уже нет, а в следующую секунду Ян мягко подталкивает ее назад, дальше от двери.

Она сама наклонилась перед ним – над столом, не над диваном. Она не знала, почему, просто сейчас это казалось естественным. Ян оказался у нее за спиной, она видела его силуэт в отражении – она смотрела на большое окно, за которым воцарилась размежеванная огнями городская ночь. Алиса замерла, почувствовав его прикосновение к себе, и вскрикнула, когда он вошел в нее. Получилось слишком громко – и это снова не зависело от нее. Ничего уже не зависело. Она только и могла, что зажать себе рот рукой, потому что знала, что иначе сохранить тишину не получится. Мир был темным, а потом ей показалось, что огни города полетели ей навстречу – и кружились, взрываясь вокруг нее, и все остальное было не важно.

Алиса пришла в себя только в спальне. Они лежали в ее постели, Ян – в центре, опираясь спиной на высокое изголовье, она – прильнув к нем, уложив голову ему на плечо. Алиса понятия не имела, как и когда они оказались здесь. Ее это не интересовало. Она чувствовала себя уставшей настолько, что не хотелось шевелиться, но при этом отдохнувшей, как никогда раньше. В нижней половине тела, от живота до бедер, пульсировал угасающий жар, волнами разлетавшийся по венам. Мышцы ныли, и головокружение никуда не исчезло, но оно стало легким и приятным – как в детстве после самого захватывающего из аттракционов.

Часы показывали два ночи. Она не знала, куда исчезло время.

– Я, надеюсь, не очень громко кричала? – прошептала она, улыбаясь.

– Не знаю, замеры не проводил.

– Соседи и так на меня косо смотрят…

– Ты стесняешься того, что у тебя есть жизнь?

– Я не стесняюсь ничего, просто это иногда надоедает. Но оно того стоит.

Она приподняла голову, чтобы получше его рассмотреть. В золотистом полусвете, долетавшем из коридора, Эйлер казался совсем уж неземным существом – с этой его светлой кожей, с пепельными волосами, с перламутровыми глазами. Он выглядел почти расслабленным, куда лучше, чем когда пришел к ней, и Алиса почувствовала странную, вроде как неуместную вспышку гордости.

И все равно что-то его не отпускало. Такого раньше не было.

– У тебя все в порядке? – нахмурилась Алиса.

– Конечно, у меня все всегда в порядке. А что, ты решила иначе? Почему?

– Не знаю, просто показалось… Это не из-за расследования?

– Нет, там все идет своим чередом. Просто есть кое-какие проблемы в семье. Не то, что можно решить или нужно обсуждать, просто…

– Нужно отвлечься?

– Вроде того.

Вот на этом она и должна была закончить разговор. Опустить голову ему на грудь, закрыть глаза и позволить себе уснуть, она так устала, что произошло бы это мгновенно. Но сейчас Алиса не могла поступить правильно. Чувства впервые за долгое время оказались сильнее разума, ее переполняла нежность и то, чему она не хотела давать название, ведь это было бы слабостью. Плевать, что Ян от такого далек! Ей пока хватало того, что испытывала она сама. Он был ей дорог, и она хотела сделать все, чтобы помочь ему, защитить, уберечь…

– Кстати о расследовании. Ты знаешь, кто такой Данил Давыдов?

– Отец одной из жертв, – кивнул Ян. – А что?

– Он недавно заходил к Денису…

И она рассказала ему то, что не должна была рассказывать, все до последнего слова. Никаких угрызений совести Алиса не испытывала, это было так легко и естественно: доверять ему. Да и вообще, Денис не прав! Ян должен знать любой разговор, в котором упоминается его имя.

Ян не выглядел шокированным или настороженным, он просто наклонился к ней и поцеловал в макушку – непривычно мягко, почти нежно.

– Спасибо, что рассказала мне.

– Но ты ведь меня не выдашь? Если Денис узнает, он меня не просто уволит, он меня убьет! Гильотину под это дело найдет!

– Не найдет.

– Он настойчивый!

– Это да, но не найдет, потому что не захочет находить. Начнем с того, что Денис терпеть не может, когда на него пытаются давить, так что этот Давыдов ему вряд ли понравился. Продолжим тем, что его возня никак не повлияет на расследование, просто поможет мне лучше понять, с кем я имею дело. Его сын, Григорий, – один из ключевых свидетелей по этому делу, и я должен правильно с ним общаться. Ну и закончим тем, что я бы все равно никому не сказал, даже если бы обстоятельства были другими.

– То есть, я молодец?

– Ангел небесный, – усмехнулся Ян.

Она знала, что он ее не любит. Точнее, холодная, мудрая часть ее разума об этом знала. Но сейчас, в полумраке, у этой части не было никакого влияния. Алиса могла верить во все, что захочется, даже если это подбросило ей воображение. Зато она впервые за много-много дней засыпала счастливой.

Глава 5

Ночь, проведенная в доме Алисы, помогла. Дело было даже не в возможности заняться сексом с красивой женщиной – что, в общем-то, всегда приятно. Для Яна огромное значение имела сама Алиса.

Среди всех его знакомых она была лучшим воплощением Жизни: энергичная, активная, неунывающая. Она была умна, в этом Ян даже не сомневался, однако возраст накладывал свой отпечаток. Потребуется не один год, прежде чем Алиса пропитается цинизмом, присущим выбранной ей профессии. Пока же она отличалась определенной наивностью, хотя вряд ли признала бы это.

И она его обожала, это он тоже прекрасно понимал. Алиса сама тянулась к нему, он такое четко улавливал. Она могла дуться и обижаться на него, могла требовать больше, чем он был способен ей дать, это ничего не меняло. К ее возмущениям Ян относился спокойно, он давал ей время на одиночество и размышления и никогда не являлся без предупреждения. Но ему было достаточно одного звонка, чтобы понять, хочет его Алиса или нет, и он никогда еще не разочаровывался.

Быть с ней, видеть притяжение в ее глазах, чувствовать ее в этом моменте, такую настоящую… Все это помогло. Вчера вечером, после обнаружения лилии, ему было совсем паршиво. Как будто из-под земли к нему потянулись незримые щупальца, готовые забрать его туда, под могильную плиту, где ему самое место. Но утром, проснувшись в постели Алисы, он уже не чувствовал себя живым мертвецом. Наваждение отступило, мозг снова работал как нужно, и Ян понимал, что в случившемся с ним не было никакой мистики.

Просто кто-то затеял грязную игру.

Он еще мог убедить себя, что произошедшее в парке было случайностью, мимолетным видением, вызванным подсознательной тоской. Но похищение Никиты было настоящим. Паук, оставленный ему кем-то, был настоящим. Лилия на могиле Александры была настоящей! Это факты, а не проявления нечистой силы. Осталось только понять, что они означают, кто все это устроил.

Опыт детектива подсказывал: ищи, кому выгодно. А это не выгодно никому, так что пока – тупик!

Ян понимал, что ему не следует отвлекаться от расследования, там все сложно, и действовать нужно быстро. Но он оправдывал себя тем, что ему нужно дождаться отчета компьютерных специалистов. У него есть право на паузу, так всем будет проще: чем быстрее он разберется, кому потребовалось тревожить память Александры, тем лучше.

– Уже уходишь? – разочарованно спросила Алиса. – Даже позавтракать не останешься?

Она сидела на постели и наблюдала, как он одевается. В окно врывался густой рыжий свет солнца, в котором Алиса, с ее медными кудрями, с ее веснушками, казалась ожившей статуей, наполненной внутренним сиянием. Ян понимал, что ей хочется видеть его рядом и дальше, для нее странно заканчивать все вот так: пришел, получил свое, отоспался и ушел. В иное время он старался подыгрывать. Он не любил Алису – тут уже ничего не поделаешь, но она была ему дорога, и он меньше всего хотел ее обижать.

Ян быстро наклонился к ней, коснулся губами ее губ – это даже на поцелуй не тянуло, просто прикосновение. Но это было лучше, чем развернуться и уйти.

– Вынужден, позавтракаю в городе, у меня как раз встреча, – пояснил он. Алисе не нужно было знать, что встреча еще не назначена.

– Расследование тебе покоя не дает, да?

– Вроде того.

– Жуткое дело, – вздохнула Алиса. – Ты видел, что в интернете пишут? Как это дело называют?

– Я стараюсь не читать фантазии репортеров, раздражают.

– Они зовут это «Кровавая вечеря». Мне не нравится.

Ян не был удивлен: это вполне в духе интернет-журналистов. Использовать громкие слова, дать загадочное название! Они мало что знали про произошедшее в дачном домике, полиция об этом позаботилась. Так ведь недостаток знаний освобождает фантазию! К тому же, Ян не сомневался, что они успели подкупить кого-нибудь из дежурных, а соседи убитых готовы болтать бесплатно, лишь бы по телевизору показали.

– Следуй моему примеру: не смотри на них, – посоветовал Ян. – Это все равно что разглядывать кучу дерьма на газоне, краше она от этого не станет.

– Ты придешь сегодня вечером?

– Не знаю. Я понятия не имею, что в сегодняшний день уместится.

– Понятно…

Она и не пыталась скрыть, что разочарована, знала, что Ян все равно заметит. Но он предпочитал не давать обещаний, которые не сможет исполнить.

Он бы и сам хотел позавтракать с Алисой – это была бы приятная компания! Однако сейчас ему было нужнее общество другого человека. Не тот случай, когда беседой можно насладиться, однако Яну срочно требовались ответы.

Он уже понял, что дело Александры не оставит его в покое, ему не дадут забыть. Значит, ему нужно во всем разобраться, чтобы потом спокойно выполнять свою работу. Отец когда-то учил его: если ты в опасной ситуации, сразу избавься от самой большой угрозы. Той, что может убить тебя на месте. А те, что болезненно ранят, но не убивают, оставь на потом, боль ты перенесешь!

Для него самая опасная теория была очевидна: что, если Александра жива? Если тогда, четырнадцать лет назад, все они совершили чудовищную ошибку? Если он, Ян, покинул половину самого себя, когда она больше всего нуждалась в нем? Он не был уверен, что перенесет этот удар. Это все равно что выстрел прямо в лицо из охотничьего ружья! А значит, чтобы дальше жить и работать, ему нужно было отвести от себя дуло этого ружья.

Павел был недоволен его приглашением на завтрак. Старший брат ссылался на то, что он уже в офисе, у него много дел, у него назначены встречи… Он всегда умел находить сотню оправданий. А Ян всегда умел их парировать, так что они были равными соперниками.

В конце концов Павел согласился на встречу в кафе, расположенном через дорогу от его адвокатской конторы. Когда Ян добрался туда, брат уже ждал его в полупустом зале.

Они были совсем не похожи, и любой, кто видел их вместе, никогда не предположил бы, что они родственники. Так тоже бывает! Павел пошел породой в мать, он был невысоким, крепким, со смуглой кожей, каштановыми волосами и светло-карими глазами, умными, внимательными. Он казался мягким и безобидным, чуть ли не женоподобным. В суде это давало ему определенное преимущество: его соперники думали, что такой рохля-адвокат только и способен, что мямлить и заикаться. Булочка, а не человек! Когда они разбирались, что к чему, было уже поздно.

Ян давно не обманывался насчет старшего брата, он знал, что представляет собой Павел на самом деле. Но его это как раз не пугало: с отцом общаться тяжелее, так что у него хорошая школа. Ну, или было тяжелее, пока отец сохранял более-менее здоровый рассудок.

– Чего хотел? – мрачно поинтересовался Павел, когда Ян сделал заказ.

– Как дела у Нины? Ты узнавал?

– Все по-прежнему.

– Подозреваемых нет?

– Ни одного. Камеры ничего не записали, свидетелей нет.

Когда Яну сообщили, что кто-то пытался похитить Никиту, он хотел сразу же ехать туда, лично заняться этим делом. Речь ведь шла о его племяннике! Нине с огромным трудом удалось уговорить его остаться в стороне.

Расследование, которое он сейчас вел, было слишком важным, чтобы отступать. Да и потом, никто не позволил бы ему представлять интересы родственника, ведь даже если бы он нашел преступника, любой адвокат сыграл бы на его личной заинтересованности.

Ян был уверен, что виновного быстро найдут. Это ведь дорогущий частный детский сад, там повсюду камеры! Но оказалось, что их кто-то умело подрезал. Это указывало, что Никиту увел вовсе не дворовой алкоголик или городская сумасшедшая, которой захотелось «своего ребеночка». Действовал кто-то умный, грамотный… Тот, кто мог заставить Никиту исчезнуть без следа, а вместо этого отпустил.

Вот и что это было? Угроза? Предупреждение? Да еще и паук…

Мальчик не пострадал, медики, осмотревшие его в тот же день, подтвердили это матери. Никиту не били, об изнасиловании и речи не шло, все указывало на то, что мальчика даже не раздевали. Его просто заставили уйти с территории детского сада так, что он не издал ни звука. А это сложно! Ян прекрасно знал своего племянника. Если этот пацан хочет орать, он будет орать так, что пароходный гудок рассыплется от зависти.

Но нет, Никита остался спокоен. Добиться от него показаний никто и не надеялся. Он мог вообще молчать, а если и говорил, то в словах его не было смысла: он утверждал, что все это время был с матерью. Да только его мать находилась в машине!

– Узнали что-нибудь про игрушку? – уточнил Ян.

К своему стыду, он не успевал следить еще и за тем расследованием, это взял на себя Павел.

– Немного, и нам это ничего не дает. Игрушка новая, дерево еще не успело потемнеть, и за минувшие дни Никита поставил пару грязных пятен. Так что если бы паук кому-то раньше принадлежал, он не был бы таким чистым.

– Нина присылала мне фото, там древесина какая-то светлая… Что это, сосна?

– Эвкалипт.

– Чего? – Ян недоверчиво покосился на брата.

– Что слышал, эвкалипт. Ценная древесина, между прочим. Нам с огромным трудом удалось забрать у пацана эту игрушку, зато хоть проверили. Подвоха нет: древесина отличная, краски безопасны, нет никаких спор, радиоактивного излучения и всего того, что уже успела вообразить Нина. Как говорил Фрейд, иногда банан – это просто банан. С пауком та же история.

– Не уверен, что он так говорил… Что еще известно?

– Игрушка не фабричного производства, похоже, ручная работа, но очень точная. Не сопляк какой ножичком вырезал, а человек, который не раз делал такие игрушки. Паук сконструирован по принципу марионетки, так, чтобы двигались ножки. Но веревочек у него нет – то ли изначально не было, то ли срезали.

– Вид паука установить удалось? Может, это намек?

– Это, скорее, стилизация. Некий абстрактный паук, и лично я в нем намека не вижу, Нина – тоже.

– Ну а узор, нанесенный на него? – не сдавался Ян. Он просто не мог поверить, что им не за что зацепиться. Кто-то пошел на немалые усилия, чтобы передать игрушку Никите!

– Распознали как нечто характерное для коренных народов Океании. Океании, Ян! Если ты понимаешь, что это может значить, скажи мне, потому что у меня предположений нет.

Ян не отказался бы дать ответ – да только ответа не было. Раздумывая над этим, он видел только два варианта. Первый – послание все-таки есть, но оно зашифровано и будет понятно лишь кому-то одному. Второй – послания вообще нет, похититель пытается их запутать, заставить нервничать. В этом он преуспевает: Нина так испугалась, что до сих пор не могла отвести сына в детский сад, она сама сидела с Никитой дома.

Впрочем, был еще и третий вариант. Мальчика забрал полнейший псих, в действиях которого не следует искать логику. Тогда им всем повезло, что Никита остался цел и невредим!

– Где сейчас паук? – уточнил Ян.

– Вернули Никите.

– Ты серьезно?

– Нет, блин, сейчас частушку спою! Нина настояла, а ты ее знаешь – настаивать она умеет.

– Но зачем ей это?

Ян прекрасно знал брезгливость своей сестры. Вещь, до которой дотрагивался похититель, наверняка должна была вызывать у нее лишь презрение.

– А у нее и выбора-то особого не было, – пожал плечами Павел. – С тех пор, как забрали игрушку, пацан не прекращал рыдать, отказывался от еды, пришлось даже дать успокоительное. Как только паука вернули – заткнулся. Такие дела. Искать психа, естественно, продолжат, но, между нами, я не думаю, что кого-то найдут.

– Я тоже.

Дело не в том, что полицейские недостаточно стараются. Похитили племянника их коллеги – естественно, они будут стараться! Но иногда этого недостаточно. Нельзя найти иголку в стоге сена, если ее там не оставили.

Павел бросил на него испытующий взгляд:

– Ты ради этого оторвал меня от работы? Чтобы обсудить Никиту и его паучка? Хватило бы телефонного разговора!

– Нет, не ради этого. Я хотел поговорить об Александре.

Все это время Ян не сводил глаз с брата. Ему нужно было понять, какую реакцию вызовут его слова. В эти дни Павел много общался с Ниной, и, если бы она поделилась с ним тем, что Ян рассказывал в ее кабинете, Павел не был бы удивлен сейчас. Но нет, старший брат уставился на него с нескрываемым изумлением.

– О Саше?.. С чего вдруг?

Он не знал про видение в парке, Нина не подвела. Теперь Яну нужно было пройти через этот разговор, как через минное поле. Как ни странно, его старший брат, не имевший никакого психологического образования, ставил диагнозы уверенней и поспешней, чем квалифицированный психотерапевт.

Поэтому рассказывать ему про видение было ни в коем случае нельзя. Ян должен был опираться только на реальные улики, подчеркивая, что с его разумом все в порядке, он просто ведет себя как полицейский.

– Я вчера был на ее могиле. Кто-то оставил там белую лилию.

– И что?

– Это были любимые цветы Александры.

Серое небо, белые цветы… Нет, не думать об этом сейчас…

– Да? – нахмурился Павел. – А я и забыл!

– Но кто-то помнит.

– Может, это Нина?

– Не думаю, что в разгар расследования, связанного с похищением ее сына, ей захотелось бы отправиться на могилу Александры.

– Значит, кто-нибудь из друзей Саши вспомнил о ней – не бери в голову!

– Но ведь это еще не все. Никита утверждает, что его из детского сада вывела мама. А кто больше всех в нашем семействе был похож на его мать?

Александра могла бы стать похожей на Нину. Александра просто не успела повзрослеть по-настоящему. Но если бы успела… да, Никита мог бы обознаться. Все, кто встречается с представителями семьи Эйлер, в первую очередь смотрят на глаза, остальные различия просто теряют значение на фоне этой вызывающе яркой черты.

Теперь уже Павел не пытался отмахнуться от него – но все еще не верил.

– Ты что, считаешь… Нет, это абсурд!

– Я ничего пока не считаю. Я просто спрашиваю тебя: могло ли сложиться так, что Александра выжила, а мы не знали об этом?

Вот оно. Вот он произнес это вслух – и не умер на месте, небо на него не рухнуло, земля не разверзлась. Просто стало горячо и больно в груди, но такое Ян научился игнорировать. Он ждал, не отрывая глаз от Павла.

Старший брат даже не попытался улыбнуться, но и настороженный взгляд он выдержал без труда.

– У тебя нет причин так думать.

Хотелось сказать ему еще и про встречу в парке, показать, что важных доказательств не два, а три. Но Ян сдержался: двух достаточно, чтобы Павел отнесся ко всему серьезно.

– У меня есть причины, – настаивал Ян.

– Что именно ты имеешь в виду?

Когда речь заходила об Александре, все в их семье невольно отводили взгляды, понижали голос, старались побыстрее покончить с рискованной темой. А уж беседовать об этом с Яном считалось чуть ли не преступлением!

Обычно Ян относился ко всему спокойно, не доказывал, что он давно повзрослел и может это вынести. О том, что он уже четырнадцать лет мертв, они и вовсе не должны были знать. Но сейчас вежливое молчание его не устраивало.

– У меня есть причины, – повторил он. – Я никогда не видел Александру мертвой. Когда привезли тело, отец не позволил мне взглянуть на нее!

– И не напрасно – ты знаешь, почему. Ее смерть… Это было достаточно жестокое убийство. Тело нашли не сразу, оно уже тогда серьезно пострадало. А потом еще транспортировка… Отец знал, что делает. Тебе не нужно было видеть ее такой.

Яну снова вспомнилось минное поле. Павел, обычно уверенный, даже раздражительный в беседе с любым, кто не желал сразу подчиняться ему, теперь чуть ли не лепетал, делал паузы, краснел. Ему было больнее говорить об этом, чем Яну – слушать.

А Яну уже не было больно. Все, что произошло с ней, произошло и со мной, мы оба мертвы…

– Поэтому я и беспокоюсь, – заметил Ян. – Тело было повреждено. Что если это была не она? Отец мог ошибиться!

– Это же наш отец!

– Все ошибаются.

– Не он. И, прошу, не принимай мою уверенность за слепую веру во всемогущего родителя. Ты забыл, кто наш отец? Следователь полиции! Он знал, что нужно делать, Ян. Он рассказывал мне… потом. Когда все только случилось, он пытался защитить от этого всех – маму, Нину и, особенно, тебя. Но со мной он говорил, он считал меня достаточно взрослым для этого и… Думаю, ему просто нужно было с кем-то поделиться. Он ведь тоже живой! Он рассказал мне, как все было.

– Как же?

– Ты действительно хочешь знать?

– Теперь уже и я «достаточно взрослый», – горько усмехнулся Ян.

– Может быть… Надеюсь, ты подумал перед этой просьбой.

– Подумал. Рассказывай.

– Отец узнал ее сразу, с первого взгляда, так он мне сказал. Но, как и ты, он не хотел верить, что это она. Что Сашу, нашу Сашку, могла постигнуть такая судьба! Он винил себя за то, что с ней случилось.

«И не зря», – подумал Ян, но предпочел не говорить об этом. Павел всегда был с отцом ближе, чем другие дети.

– Он хотел быть уверен не на сто, а на двести процентов, – продолжил Павел. – Поэтому он заставил местную полицию содействовать ему. Круговая порука в полиции – она посильнее политики будет! Ему пошли навстречу, местные копы ведь тоже понимали, как это тяжело – потерять ребенка в другой стране. Отец настоял на тесте ДНК, и все сделали. По сути, они использовали тест на отцовство. Отец сдал образец, его сравнили с образцом погибшей, и все подтвердилось. Это была Саша, Ян, это точно была она. Если бы у отца остались хоть малейшие сомнения, он бы не уехал оттуда.

– Ты видел бумаги, подтверждающие результат теста?

– Ян, бога ради, это же наш отец!

– Прости, – смутился Ян. – Я просто…

– Я понимаю, почему тебе хочется сомневаться. Уцепиться за эту версию – отец привез не то тело, Саша еще жива! Но лилия на кладбище ничего не доказывает. Это просто лилия, купленная в первом попавшемся цветочном магазине, никакой мистики, никакой загадки. Ян… Я не хотел говорить об этом, но придется, раз ты почему-то вспомнил былое. Не только отец видел тело Саши. Я тоже видел.

– Ты?..

Об этом Ян как раз не знал. Он был уверен, что металлический ящик с телом Александры открыли только один раз – чтобы переместить останки в белый гроб. Тот самый, по которому стучал дождь…

И вот теперь он смотрел в глаза старшему брату и понимал, что тот не лжет.

– Это не планировалось, – признал Павел. – Но буквально за день до похорон мама начала вести себя так, как ты сейчас. Ты помнишь, что тогда было? Когда стало известно о смерти Саши, маму будто заморозили. Она ходила сама не своя, ни с кем не говорила, ничего не соображала. А перед самыми похоронами она будто очнулась.

– Почему?

– Да не было объективной причины, это же все больше про чувства… Нина объяснила бы лучше, чем я, но она ничего не знает. Я помню только, что маме приснилась Саша, и этого оказалось достаточно, чтобы мама поверила: ее дочь все еще жива, а в гробу лежит чужой человек. Отец пытался убедить ее, что это не так, но она не слушала, она кричала, что это ошибка.

– Ему пришлось показать ей? – догадался Ян.

– Другого выхода просто не было. Всем тогда и так приходилось очень тяжело, а если бы мама начала кричать на похоронах… Отец не хотел забирать у нее последнюю надежду. Но он не мог позволить, чтобы она превратила эту надежду в заразу, распространяющуюся на всех.

– А в частности – на меня?

– Да, – кивнул Павел. – Ты тогда вызывал наибольшее беспокойство.

– Я молчал…

– От этого становилось только хуже. От тебя ждали слез, а ты… Черт, я не знаю, как все это объяснить! Отец считал, что преодолеть горе можно только одним способом: принять его и жить дальше. Все должны были поверить, что Саша мертва. Поэтому он сделал то, что изначально делать не собирался: показал маме тело.

– Ну а как в это оказался втянут ты?

– Он попросил меня поддержать ее, причем в буквальном смысле, ведь она едва стояла на ногах. Думаю, он еще и хотел, чтобы был другой свидетель. Если бы мама потом, во время очередного помутнения, решила, что ее снова обманули, она могла обратиться ко мне.

– Значит, ты видел?

Это он, Ян, должен был пойти туда. Он должен был заглянуть под белоснежную крышку! Отец допустил ошибку, не позволив ему этого. Но что толку теперь возмущаться? Павел ни в чем не виноват, не он принимал решения. А отец… его упрекать бесполезно, даже если повезет и он будет в относительно ясном уме. Этот человек никогда не признавал за собой никакой вины.

– Да, я ее видел, – прошептал Павел, не отрывая взгляда от остывшего черного кофе.

Он был здесь, но он же был далеко. Он стоял в темной комнате с задернутыми шторами, где перед похоронами хранился белый гроб. Лилии еще не лежали на его крышке, букет стоял в большой фарфоровой вазе – Ян почему-то очень четко запомнил это.

Павел вошел туда, поддерживая под локоть маму. Она, недавно молодая и полная сил, за эти недели постарела лет на двадцать. Волосы растрепанные, взгляд блуждающий, под глазами – черные тени… Потом, после похорон, она сумела взять себя в руки и даже научилась улыбаться. Но прежней она уже не стала.

– Расскажи мне, – попросил Ян.

– Я долго не смотрел… Наверно, секунду. Или две. Но мне и этого хватило! Я даже сейчас это помню идеально, как будто все случилось только сегодня утром. Я уже никогда не забуду… Отец сказал правду. Сашу можно было узнать – и все равно она сильно изменилась. Он попросил наложить ей грим, чтобы маме было не так плохо, чтобы она не видела трупные пятна и следы разложения. Но гримом всего не скроешь! Если бы я мог стереть это из памяти, я бы сделал это без сомнений. Я благодарен отцу за то, что он дал тебе и Нине шанс помнить Сашу живой, а не такой! Мама потеряла сознание, и я вынес ее из комнаты… Отец велел заколотить крышку гроба, чтобы никто больше не увидел это.

Вот и все, что нужно было знать Яну. Самая страшная версия отступила. Опознание со стороны отца, тест ДНК, а потом еще и свидетельство Павла – всего этого достаточно. Александра действительно умерла.

А значит, лилия и другие послания были не от нее. Но от кого же они тогда? Что они значат?

Ищи, кому выгодно.

Ян попрощался с братом, заверив Павла, что у него все в порядке. Он и правда не собирался тонуть в печальных воспоминаниях. Он снова думал, как следователь, и, направляясь на работу, анализировал ситуацию.

Какой может быть практический толк в использовании памяти об Александре, что за этим может скрываться? Это, пожалуй, единственный рычаг давления на Яна. Значит, кто-то хочет воздействовать на него, сделать его слабым, нервным, неспособным видеть истину. Отвлечь!

А отвлечь его можно только от работы. Получается, все происходящее – просто диверсия? Но есть нестыковка во времени: он увидел Александру в парке еще до того, как ему поручили дело о резне в загородном домике. Хотя… Есть вероятность, что этой погрешностью можно пренебречь. Ему сообщили о задании в то же утро, а значит, его кандидатура обсуждалась где-то до того, как он встретил Александру. Да и потом, из всех странных происшествий, это оставалось недоказуемым. У него не было никаких подтверждений, что он видел Александру и ему не почудилось.

Так что можно допустить, что его отвлекают от расследования. Расследования, в котором уже определен главный подозреваемый, построена четкая версия! Что-то тут не так… Отвлекают обычно, когда пытаются что-то скрыть.

Ян, уже доехавший до отделения, резко вывернул руль, разворачивая машину. Это, естественно, вызвало шквал возмущений у соседей по дороге: завизжали тормоза, послышались разгневанные гудки. Они, должно быть, решили, что Ян просто понадеялся на удачу и чудом избежал аварии. Зря они так. Ему было достаточно пары мгновений, чтобы рассчитать, как нужно развернуться, чтобы никого не задеть – даже если с кем-то удалось разминуться на миллиметр.

Ему срочно нужно было попасть в морг.

Он знал, что тела останутся там недолго. Родственники настаивали на похоронах, и лидировало в этом определенно семейство Давыдовых, задействовавшее все свои связи. Нельзя сказать, что их волю сразу же выполняли, но и выдерживать давление становилось все сложнее. Поэтому следовало ожидать, что как минимум Лизу Давыдову похоронят завтра или послезавтра, а Яну нужно было увидеть все тела еще раз, просмотр фотографий – это уже не то.

Он не без удовольствия отметил, что у него снова получается концентрироваться только на расследовании. Разговор с Павлом все-таки принес пользу, отрезвил его. Кто бы ни устроил этот цирк с белой лилией, он ничего не добьется!

Он позвонил в морг еще по дороге, так что его там уже ждали. Сегодня дежурила Наталья Соренко, и это было Яну на руку – с ней можно договориться. Она вообще работала над другим делом, и ее не интересовало, что ему понадобилось от четырех трупов. Соренко, как и многие опытные судмедэксперты, отличалась спокойствием удава и никакого трепета перед смертью не испытывала. Внешне она напоминала мужчину средних лет, выкуривала не меньше тридцати сигарет в день и не прекращала хрипло кашлять уже шестой год. Но ее саму это не волновало, а Ян не привык навязывать свое мнение.

Они были знакомы давно, Соренко относилась к тем немногим женщинам, кто никогда не строил ему глазки. Сейчас она вызвалась сопровождать его скорее из любопытства, чем из реального желания помочь.

Она подготовила тела к его приезду, теперь они лежали рядом. Здесь, в ярком свете бледных ламп, они не казались уже такими пугающими – и людьми тоже не казались. Словно превратились в манекены или в восковые куклы… Но их узнают на похоронах. Гримеры постараются, и каждую из этих женщин будут хоронить в открытом гробу, их не придется прятать под крышкой, усыпанной белыми лилиями.

– Что именно ты надеешься увидеть? – хрипло поинтересовалась Соренко. – Если нашел несоответствие в отчете, знай: писала не я.

– Но ты их видела?

– Красавчик, если ты думаешь, что этих принцесс хоть кто-то тут не видел, то зря. Хоронить их надо, вот что я тебе скажу. Есть дела, от которых смердит больше, чем от других – не в буквальном смысле, конечно. Это – одно из них.

– Согласен, дело жуткое.

– И нечего в нем копаться!

– А вот с этим согласиться не могу.

Он медленно осмотрел тела – одно за другим, внимательно, изучая каждую деталь. В какой-то момент он испугался, что вот сейчас точно увидит лицо Александры… Но нет, ничего подобного. Миг слабости уже прошел.

Соренко отошла чуть подальше, включила мощную вытяжку и зажгла сигарету. Правила ее по-прежнему не особо волновали.

– Как оно? – поинтересовалась она. – Нашел новое там, где его нет и быть не может?

– А я не ищу новое, – отозвался Ян. – Я рассматриваю старое.

– Если ты надеешься, что заинтригуешь меня и я тоже пойду посмотреть, то хрена лысого, мальчик! Это единственное место, где мне можно курить, и я уже начала.

– Тебе и там нельзя. Но мне все равно. Слушай, они же были убиты одним ударом каждая?

Он задал вопрос больше для того, чтобы поддержать разговор. Ян и так помнил из отчетов, что одним, а теперь вот видел сам. Трем женщинам перерезали горло, одну вскрыли. Некоторые журналисты уже смаковали слово «выпотрошили», но это не было правдой. Скорее всего, виртуальные писаки слабо представляли, что такое выпотрошенный человек. Ян надеялся, что им и не доведется узнать, какими бы бестактными идиотами они ни были.

– Ага, – отозвалась Соренко. – Рука у этого сукина сына сильная, но нетвердая. Слушай, да что тут гадать? Он вел себя именно так, как вел бы любой перевозбужденный псих на его месте.

– Так, да не совсем.

– Что ты имеешь в виду?

Но Ян не ответил, он был занят. Соренко долго не выдержала: она затушила сигарету о каблук, швырнула окурок в урну и тоже подошла к столам.

– Ты ведь понимаешь, что уже пять минут висишь над сиськами? – поинтересовалась Соренко.

– Слушай, ну хоть здесь не груби! Я не груди их рассматриваю, а следы от лески, которой он их связывал.

– Давил сильно, вот следы и остались. Он вообще действовал небрежно, торопился… Да ты и сам знаешь!

Сначала это и правда выглядело как типичное поведение маньяка. Вот он пробрался в дом, двух женщин усыпил, двух – оглушил, хотя каким образом – еще предстояло выяснить. Но его мотив вроде как обозначился: он пришел наказать женщину, убившую его ребенка, и подруг, которые не остановили ее, да еще праздновать тут собрались!

Когда они были беспомощны, он наконец добрался до Елены Чайкиной. Подруги были лишь зрительницами, их убили, как жертвенных овец. Но она должна была стать центром внимания – и стала. Из-за гротеска всей ситуации даже Ян не сразу заметил несоответствие.

Но оно все равно осталось в подсознании. Бывают такие мысли, которые жужжат, как мухи, на границе понимания, раздражают, но поймать их никак не удается. Вспомнить нужное слово, назвать нужное имя, обозначить нужный факт… Все это должно быть просто, а на деле – беда, память отказывается работать!

Вот и он сразу заметил неладное в «кровавой вечере», однако потрясение, вызванное массовым убийством и недавней «встречей» с Александрой, сыграло свою роль. Это, конечно, ошибка, но ее остается только признать. Зато сейчас он все исправит!

– Он не уделил ей должного внимания, – Ян кивнул на Елену Чайкину. – Да, ее рана кажется самой страшной, самой кровавой. Но что толку, если она этого не почувствовала? Она же не приходила в сознание перед смертью?

– Нет, – покачала головой Соренко. – Никто из них не приходил.

– Вот! Они умерли одинаково. А на свидетельниц ему пришлось потратить даже больше времени, чем на Чайкину, потому что их он долго связывал, приматывал так, чтобы они сидели ровно. Положить ее на стол и надрезать было куда проще и быстрее.

– Ты главное на следующем тестировании у психиатра такое не ляпни!

– А что, похоже, что я наслаждаюсь? Я выполняю свою работу.

Наслаждаться должен был как раз убийца – мститель! Но не получилось и у него. Вот она, та мысль, которая сначала ускользнула! Елену Чайкину сделали такой же частью постановки, как и всех остальных. Убийца, безусловно, знал всю историю с изнасилованием и абортом, однако Ян уже успел выяснить, что Елена особо не таилась. Помимо Майи Озеровой, ее историю слышали многие приятельницы, а они пересказывали другим.

– Я так понимаю, матка надрезана не была? – уточнил Ян.

– Была задета, потому что лезвие у ножа длинное. Но – нет, не думаю, что он специально вскрывал матку.

– Видишь? Он большой мальчик, явно перерос тот возраст, когда верят, что дети берутся из «маминого животика». Тут у нас косвенное преступление на сексуальной почве, подозреваемый – жестокий насильник, а половые органы жертвы вообще не тронуты. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься. Так что это значит?

– Я пока не решил.

Он не собирался откровенничать с Соренко, потому что не был уверен, насколько ей можно доверять. Вроде как она не из болтливых, но кто ее знает?

Это не та версия, с которой нужно торопиться. Ян и сам не был уверен, что его открытие важно. Пока он не намеревался менять ход расследования: ему нужно было найти человека, преследовавшего Елену Чайкину. Он не сомневался, что если взглянет ему в глаза, поговорит с ним лично, он сможет понять, маньяк перед ним или нет.

Ближе к обеду начался затяжной дождь, превративший день в один сплошной вечер. Ян не любил дожди – по понятным причинам, но признавал преимущества такой погоды. Дождь будто разграничивал город, все куда-то спешили, создавали собственные миры в пределах одного зонта. Можно было идти по улице и не думать о тех, кто рядом, потому что они о тебе тоже не думают.

У Яна зонта не было, но так даже лучше. На человека без зонта и вовсе не смотрят, считая его чуть ли не сумасшедшим. Чем он думал – с утра же обещали дождь! Зонта у него нет, поди ж ты… Один из способов примкнуть к городским невидимкам.

Остаток рабочего дня он провел за изучением личной переписки Елены Чайкиной, добытой компьютерщиками. Что ж, пока показания Майи подтверждались. Как минимум в чатах Чайкина поощряла своего «насильника», кокетничала с ним, посылала ему фотографии – свои, а не скачанные из интернета. Но все это вовсе не означало, что она хотела то же самое сделать в реальности.

К вечеру его уже мутило ото всех этих откровений, а имени и адреса насильника по-прежнему не было. Ян поехал домой, машину оставил на платной парковке, ему сейчас не хотелось крутиться по дворам. Все еще шел дождь, и на улицах было пусто, но именно к этому и стремился Ян. Если бы ему нужна была компания, он поехал бы к Алисе. Может, и стоило бы… она бы не возражала. Но он всегда чувствовал, когда им можно видеться, когда – нет.

Сейчас эти улицы, залитые светом фонарей и золотых окон, принадлежали ему. В окнах кипела жизнь, а сюда долетали лишь ее отголоски. Обычная жизнь, спокойная. С семьями, разговорами за столом, спорами и никому не нужным телевизором. Жизнь, которая Яна давно уже не ожидала.

Единственным, кто встретился ему на пути, был какой-то высокий тощий парень, который угрюмо прятался от дождя под капюшоном куртки. Он, в отличие от Яна, и рад был бы не высовываться на улицу, но у него не осталось выбора – он выгуливал собаку. Большую рыжую дворнягу, такую крупную, что она, став на задние лапы, пожалуй, смогла бы опустить передние Яну на плечи. Оно и к лучшему, что псина далеко. Он не любил собак – а Александра и вовсе их боялась после того случая…

… – Чего же ты медлишь, идем! – зовет его сестра. В ее улыбке – вызов, в ее глазах – бесовской блеск.

Бывают, говорят, пары близнецов, где есть ведущий и ведомый. Часто такое бывает. Один «светлый» – лапочка и мамина радость, другой – «темный», заводила и генератор проблем. У них не так. Они оба проблемные. Ян об этом знает. Его это смешит.

Отец говорит, что они – черти. Мать говорит, что мальчику таким быть – еще куда ни шло, а девочке – совсем нельзя. Она должна быть умнее. Александра хохочет. Она не желает быть умнее. Они одинаково сильные, смелые и наглые. Они просто одинаковые.

Отец запретил им соваться в заброшенный колхозный сад. Их это не волнует. Там поспели яблоки и висят, тяжелые, красно-желтые, на ветках.

– Нам нельзя идти, – напоминает Ян.

– Разве нас это волнует?

– Вот уж нет! Но Пашка увидит.

– Ничего он дальше своего носа не увидит! И мы не пойдем через калитку.

Они выбираются через дыру в заборе и бегут, бегут… Сначала – через поле, заросшее травой и мелкими цветами, потом – через высокие сочные стебли кукурузы. Дальше – гнилые деревяшки, в которых едва узнаются остатки забора, и сад.

Солнце сияет на небесах. Им жарко, они сгорят сегодня, они и так уже смуглые, но это ничего… Они свободны. Ян чувствует эту свободу, она как будто стала осязаемой, и он бежит через нее, как через прохладные брызги фонтана. Пахнет спелыми яблоками. Пахнет травой. Александра пытается его обогнать, но у нее не получается. Им влетит вечером. Они знают об этом.

В саду и правда хорошо – тихо, и ветер, и яблоки. Небо над головой светло-голубое, тоже выгоревшее на солнце. Совсем как их волосы: выгорели и стали белыми. Это было хорошее лето… Они научились лазать по деревьям ловко, как обезьянки. Это потому, что они не боятся падать. Пашка, вон, боится, поэтому ничего не умеет. Нина и не хочет уметь.

Они проводят в саду почти весь день и вспоминают, что нужно домой, только когда солнце движется вниз и темнеет. Домой не хочется, ведь будет взбучка, но – надо. Они уверены, что у них все под контролем, пока не слышат рычание и быстрые шаги, удары тяжелых лап по сухой земле.

Собаки. Много, целая стая. Дворняги, грязные, и достаточно одного взгляда, чтобы понять: нет у них хозяев и никогда не было. Самих собак здесь тоже не было. Близнецы их не знают, не слышали о них. Даже отец, который обычно грозится чем угодно, лишь бы повод был, собак не упоминал. Значит, стая только что пришла… Но какая разница? Они здесь – и они злы!

– Бежим! – кричит Ян.

И они бегут. Одинаково быстро, как всегда. Они одинаковые, ни у кого нет преимуществ. От неожиданности и страха они совершают глупость, сворачивают не к дороге, а к полю, как раньше. Исправлять поздно. Замедляться нельзя.

Александра оказывается впереди, он отстает на несколько шагов. Он хочет прикрыть ее спину, но все еще надеется, что удастся просто сбежать. Ему не везет… Нога за что-то цепляется. Проволока, частично вкопанная в землю, похожа на капкан. Он падает, а сестра не слышит этого из-за собачьего лая. Александра продолжает бежать и скоро скрывается в кукурузе.

Он хочет крикнуть. Он заставляет себя не кричать. Его дела уже плохи – но еще есть шанс, что пострадает только он. Ян заставляет себя молчать, потому что знает: Александра не оставит его, если будет знать, что он в беде. Пусть думает, что он все еще рядом.

Он поднимается на ноги, кое-как выпутавшись из ловушки. Убежать он уже не успеет, собаки окружают его со всех сторон. Он пытается отпугнуть их… Они не боятся. Ему десять лет, он меньше многих из них. Его лицо почти на уровне морды самой крупной из собак. Собака может сорвать ему лицо. Тогда они с Александрой точно не будут одинаковыми… Он попался посреди поля, оружия здесь просто нет.

Когда они бросаются вперед, он пытается отбиться. Но они не напали бы, если бы были готовы отступить. Ему кажется, что это конец…

А потом он снова не один. Александра, должно быть, обернулась, увидела, что он отстал, поняла, что случилось. Она рядом, она нашла какую-то палку – старую корягу, еще с тех времен, когда в этом поле были деревья.

Его сестре страшно, он чувствует это. Страшнее, чем ему. Но недостаточно страшно, чтобы спугнуть ее. Александра кричит и нападает первой. Плачет, кричит и нападает. Она не из тех, кто сдается. Яну потребуется много лет, чтобы окончательно понять это. Значит, и он не из таких, ведь они же одинаковые.

Собаки бросаются на них обоих, но когда они вдвоем, все по-другому. Мир кружится, шумный, жаркий, кроваво-красный… Собаки отступают первыми. Близнецы едва стоят на ногах, но они победили – потому что Александра вернулась…

Ян никогда не забывал этот день. Собаки тогда погрызли их, сильно, но, как ни странно, обошлось без шрамов. Мать испугалась настолько, что запретила отцу ругать их. Отец и соседи за неделю перестреляли всех дворняг, об этом рассказал потом Павел.

Александра всю оставшуюся жизнь боялась собак, Ян просто не любил. Но ведь важно не это! Важно, что она вернулась и спасла его, когда он в ней нуждался.

А когда она нуждалась в нем, он был очень далеко, за океаном, и она умерла, это уже нельзя изменить.

Если так, то как же ему жить дальше? Да никак! Проблема в том, что последние четырнадцать лет об этом знал только Ян. А теперь, судя по белой лилии, мог узнать и кто-то другой.

Глава 6

Это была ужасная мысль, чудовищная, настолько постыдная, что Алиса ни с кем не смогла бы ею поделиться. Но сама она почему-то не переставала думать об этом. Она понимала, что это неправильно для взрослой состоявшейся женщины с высшим образованием, женщины с убеждениями. А вдруг?..

Она думала о том, что все неудачи в жизни Яна Эйлера связаны со смертью его сестры.

Потому что он все еще любит Александру. И не любит как близнеца, а любит… Так, как не должен.

Отлично, опять жарко от стыда стало! А что делать? Сейчас эта тема перестала быть табуированной, о ней много говорят, сериалы, вон, снимают. Да и потом, не далее как в прошлом году Алиса повышала квалификацию на курсах, там немало времени уделялось психологии – помощнице прокурора полезно. Она хорошо запомнила лекцию о том, что склонность к инцесту есть у каждого человека в той или иной степени. Просто у кого-то она подавлена, а у кого-то дает о себе знать. Лекцию прочитали достаточно убедительным тоном, чтобы поверить в это.

Что если так было и с Эйлером?

Боже, если он узнает, что она о таком думает, он больше не взглянет в ее сторону…

Но ведь они близнецы. Про близнецов говорят, что они ближе, чем просто брат и сестра.

Они девять месяцев провели в утробе матери, прижавшись друг к другу. В первые годы жизни Ян, глядя на сестру, видел самого себя. А когда Александры не стало, он так и не женился, да и серьезных романов у него не было. Почему?

Правда, не похоже, что сам Ян Эйлер считал это проблемой. В тридцать два года отсутствие семьи его нисколько не тяготило. Ну а кто из нас возьмет и признает, что болен?

Алисе нужно было найти причину, по которой он ее не любил. Как ни странно, такая вот дикая, извращенная версия все равно была привлекательней, чем признание, что проблема в ней – в Алисе.

Она никогда не решилась бы обсуждать это с Яном, но для себя решила, что выяснит кое-что на досуге. Она не торопилась с этим и уж точно не собиралась все бросать ради своего импровизированного расследования.

Поэтому, когда Ян позвонил ей в разгар рабочего дня, она чуть со стула не свалилась от удивления. Неужели он узнал?! Что, мысли ее прочитал? Нет, это тупо… Но утром она открывала на служебном компьютере психологическую статью о близнецах. Что если он воспользовался своим положением, чтобы следить за ней?

– П-привет! – Голос звучал неровно, нервно, однако изменить это Алиса пока не могла.

– У тебя все в порядке? – мгновенно насторожился Ян.

– Да, я… Тут просто форточка хлопнула от сквозняка, и я перепугалась, как дура, и вдруг – твой звонок… Не обращай внимания!

Не самое умное оправдание, но ничего другого она придумать не могла. К счастью, Ян не стал лезть ей в душу.

– Отдыхать тебе нужно больше, – только и сказал он. – Но я, увы, тебе отдых не обеспечу.

Нам нужно встретиться.

– Ты издеваешься?!

– Не за этим. По работе.

– С каких пор у нас с тобой общая работа?

– Сейчас появится. Знаешь, что… Давай встретимся в той кофейне возле вашего офиса минут через двадцать.

– Да кто ж меня отпустит?

– Денис отпустит, я ему сейчас позвоню и все объясню.

– А мне объяснить не хочешь?

– Через двадцать минут.

Она должна была отказаться и никуда не идти. Гордость шептала ей, что он наглеет. Сначала Эйлер начал распоряжаться ее личным временем, а теперь – рабочим, так, получается? Но вмешавшийся здравый смысл подсказывал, что на доморощенного тирана Ян не тянет. Да и потом, он сам вызвался позвонить Денису – значит, дело серьезное! Потому что в такое время Денис сначала прокурор, а потом уже его друг.

Получается, ему действительно нужна ее помощь. Это было лестно.

Она была в кофейне за пять минут до встречи, Ян успел вовремя. Он выглядел бодрым и энергичным, как обычно, в нем больше не было той жуткой усталости, которую Алиса заметила, когда он пришел в ее квартиру. Она считала это своей заслугой – но и об этом не стала бы болтать. С ним она держалась спокойно и даже чуть насмешливо, чтобы он побыстрее забыл, как она заикалась в трубку.

– Выкладывай, зачем тебе понадобилась помощница прокурора, – потребовала Алиса.

– Скорее, ты мне понадобилась как женщина, – невозмутимо отозвался Ян.

– Чего?..

– Мы нашли этого психа, насильник который. Компьютерщики все вычислили: имя и адрес. Наш главный подозреваемый обрел лицо, но я знал, что так будет. Чтобы скрыться от нас, ему нужно было оказаться, ко всему прочему, еще и компьютерным гением. Он же владеет компьютером на уровне средненького пользователя.

Алисе потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, о ком идет речь. А потом она поняла – и стало совсем уж жутко.

Полиция вышла на человека, устроившего «кровавую вечерю» – эти слова не шли у нее из головы с тех пор, как она прочитала их в статье. Ян вычислил настоящего маньяка! Или, по крайней мере, подозреваемого, на которого сейчас указывали все улики.

– Его зовут Антон Мотылев, – сообщил Ян. – Холост, детей нет, живет с престарелой матерью. Работает директором ресторана.

– То есть, он – владелец ресторана?

– Нанятый директор. Регулярно посещает тренажерный зал. Рост – метр восемьдесят.

– Здоровенный сильный лось… Тянет на того, кто убил четырех девушек, – поежилась Алиса. Она знала об этом человеке куда меньше, чем Ян, да и не хотела знать. – Но при чем тут я?

– При том, что мы сейчас собираем всю информацию о Мотылеве, какую только можем найти.

– Его задержали?

– Он исчез, – неохотно признал Ян. – Он и его мать, оба… Пока мы знаем, что на работе он последний раз появлялся в субботу, накануне убийства, соседи говорят, что в его квартире тихо примерно с того же времени. Мы его ищем, параллельно собирая информацию. С его работой разберусь я, а тебя я попрошу поговорить с его бывшей женой. Это сейчас Мотылев холост, он в свое время четыре года был в браке. Это солидный срок, его жена может знать немало интересного.

– Но при чем здесь я? Почему ты сам не поговоришь с ней?

– Пытался. Она не отказалась от допроса – потому что это не добровольное решение. Когда мы ее вызвали, приехала, отвечала, но скупо и неохотно.

– Думаешь, ей есть, что скрывать?

– Думаю, она просто мужчин не любит. Ее первый брак, он же единственный, оказался неудачным, больше она замуж не вышла… Да и видел я, как она смотрит на меня и на остальных. Она говорит ровно столько, чтобы мы ее ни в чем не обвинили. А тут нужно обсудить щекотливые темы – ведь Мотылев не только убийца, он насильник. Мне хотелось бы, чтобы кто-то поговорил с ней об этом по-женски, мягко…

– Но я совсем не похожа на полицейскую!

– В этом и соль.

Что ж, задание было не такое паршивое, как она опасалась. Ей не придется иметь дело с маньяком – уже спасибо! Но Алиса предпочла бы и с этой мрачной женой не связываться! Вот только отказать Яну она не смогла. Ей давно уже хотелось занять больше места в его жизни, и тут он подпустил ее к святая святых – работе.

Денис был предупрежден, он все одобрил, поэтому возвращаться в офис ей было не обязательно. Но и сразу к бывшей жене маньяка она не поехала. Если Ян не ошибся насчет этой женщины, Алисе не следовало появляться перед ней в офисном платье – пусть и сдержанном, но все же подчеркивающем многочисленные достоинства ее фигуры. Поэтому она переоделась в свободные джинсы и свитер-оверсайз, смыла косметику, завязала огненные волосы в невразумительный пучок и только после этого направилась по данному Яном адресу.

Людмила Мотылева работала учительницей младших классов, и во второй половине дня она уже была дома. Когда она открыла дверь, Алисе почему-то показалось, что перед ней старушка. Она даже не бралась сказать, почему, ведь выглядела Людмила молодой, седина только-только тронула коротко подстриженные волосы. Пожалуй, все дело было в мрачном выражении лица и поджатых губах, да еще во взгляде – таком настороженном, будто она видела все грехи мира.

Ян, скорее всего, оказался прав в своем суждении.

– Что вам нужно? – поинтересовалась Мотылева, даже не пытаясь изобразить вежливость.

– Меня зовут Алиса, я из прокуратуры, – Алиса показала собеседнице удостоверение. – Я хотела бы задать вам несколько вопросов о вашем бывшем муже.

Она понятия не имела, как делаются такие дела. В кино и книгах герои всегда ловко подбирали слова – и им верили сразу. Алиса же чувствовала себя девчонкой, которая только пытается изобразить взрослую.

Да и Людмила Мотылева не была ею впечатлена.

– Снова о нем? Боже, да зачем? Я уже все сказала вашим!

– Нет никаких «ваших». Я из прокуратуры, вас допрашивала полиция. Мы расследуем очень серьезное дело, и сейчас разные инстанции проверяют, может ли ваш муж быть причастен к нему.

Это прозвучало уверенней, и Алиса мысленно похлопала себя по плечу. Да и Мотылева перестала кривиться так, будто ей в зад репейник засунули. Немного подумав, она отошла в сторону, пропуская Алису в квартиру.

– Ладно, заходите.

Квартира была однокомнатной, маленькой, да еще и захламленной. На окнах висел грязный сероватый тюль, а сами окна не мыли много лет, из-за этого внутри было темно даже днем. В воздухе пахло кошками, однако самих зверьков Алиса не видела. На столах и полках в беспорядке валялись книги, бумаги и ученические тетради. Все вокруг указывало, что здесь живет только одна женщина – и всегда так было, с тех пор как эту квартиру купили.

Они прошли на кухню, однако Людмила не стала ничего предлагать. Она смотрела на Алису, как на ученицу, не выполнившую домашнее задание.

– Ну и что же хочет узнать от меня прокуратура?

– Расскажите о своем муже. Вы были женаты четыре года, вы должны его знать…

– Мы были женаты четыре года сто лет назад. Я ничего не знаю о том человеке, которым он стал сейчас.

– Тогда расскажите о том человеке, которым он был, – не сдавалась Алиса.

– Нормальным человеком он был. Спокойным, образованным, умным. Очень вежливым. Я так и не поняла, в каком преступлении его обвиняют, но это должно быть что-то важное, раз и прокуратура, и полиция перья роняют. А ничего важного он совершить не мог! Ему это просто было неинтересно. Антон не из бесноватых мужчин, у которых тестостерона – хоть ведро подставляй. Он – пофигист, но умный. Он найдет тысячу способов не вставать с дивана, если будет нужно, и ни одного способа – пойти в бар и набить кому-то морду. Все, что он делает, повинуется слову «Зачем?». Если нет этого «Зачем?», Антон задницу не поднимет. Чем это отличается от того, что я сказала полиции?

– Подозреваю, что ничем.

– Мне было бы проще, если бы я знала, в чем его обвиняют, – указала Людмила.

Сказать ей или нет? Вроде как не следовало, раз Ян этого не сделал… Так ведь Ян ничего и не добился! Она все равно узнает. Чего бояться, что она пойдет к журналистам? Это как раз не в ее интересах.

– Его подозревают в насилии по отношению к женщинам, – сказала Алиса.

Вот теперь Людмила наконец смутилась, перестала самодовольно ухмыляться.

– Что? Антона? Он… он кого-то изнасиловал?

– Мы подозреваем, что да – и не только.

– Он не мог!

Бинго.

– Есть основания считать, что мог. Дайте нам основания считать иначе.

Но оправдывать его Людмила не спешила. Она отвернулась, задумавшись о чем-то, и до Алисы наконец дошло: она не знает наверняка! Даже бывшая жена Мотылева не могла с уверенностью сказать, на что он способен, а на что – нет.

Ситуация становилась все более любопытной.

– Ладно, я расскажу… Но это только для дела, никаких интервью или чего-то в этом роде! – предупредила Людмила. – Иначе я сразу откажусь от своих слов, вот увидите!

– Напоминаю, я не из СМИ.

– И Антон… Он тоже не должен знать, что я это говорила!

– Думаю, ему сейчас не до того будет.

Судя по тяжелому взгляду, Людмила по-прежнему не доверяла ей, но и молчать не стала.

Они поженились совсем молодыми, сразу после студенчества. Антон был тихим, неконфликтным, очень вежливым. Из тех, кто не спорит без острой необходимости и помогает старушке-соседке донести тяжелые сумки до квартиры. Людмиле казалось, что это означает: он никак не может быть преступником, он же добрый! Алиса знала, что это не означает ровным счетом ничего. Маньяки ничем не отличаются от обычных людей, они умеют сливаться с толпой. То, что Антон старался не привлекать к себе внимания, как раз свидетельствовало против него.

Со стороны Мотылевы казались идеальной семьей. Он быстро устроился на работу, хорошо зарабатывал, деньги приносил жене. Она тоже работала, следила за собой. У них, красивой пары, были такие же красивые друзья. Так что, когда они развелись, для многих это стало абсолютной неожиданностью.

Люди ведь легко верят в привлекательную картинку, мало кто знает, что происходит за закрытыми дверями. А иногда может оказаться, что образ для зрителей и настоящая личность – это два разных человека.

Нет, Антон и Людмила не ссорились, он не был скрытым тираном, она не была требовательной стервой. Все их проблемы начинались, когда гасли огни и расстилалась постель. Они, такие гармоничные днем, совершенно не подходили друг другу ночью.

– Я не говорю, что секса у нас не было, – уточнила Людмила. – Что-то было, хотя и не сразу. Сразу-то у него не получилось. Хо, да я б никому не сказала! Но мы оба знали. Он комплексовал из-за того, что не смог. Я – из-за того, что не была достаточно привлекательна. Я впервые разделась перед мужчиной – и что? И ничего! Страдали мы оба. Потом у нас получилось… Не помню, с какой попытки… Для меня опыт был относительно болезненным, ни о каком удовольствии и речи не шло, но все это перекрыла эйфория от того, что мой муж наконец-то захотел меня. Вам-то, наверно, с таким сталкиваться не доводилось! Вы из другой породы, таких все хотят.

Хотят и любят – не одно и то же…

– Мы не обо мне говорим, – холодно напомнила Алиса.

– Да, обо мне… Или о той, кем я была. Маленькая наивная дурочка. Я ведь ничего не знала о сексе! Антон был у меня первым, мне не с чем было сравнить. Я даже долго, больше года, не знала, что что-то идет не так. Мне казалось: если мужик кончил – все в порядке. А это просто физиология. Все мои знания были интуитивными, но я смутно догадывалась, что я почему-то не подхожу Антону. Он ждал от меня чего-то, а я не знала, чего. Это было давно, о том, чтобы обратиться к кому-то за помощью, и речи не шло, я даже с подругами не могла поговорить! Я чувствовала себя уродцем и боялась признаться в своей ущербности. Как это по-женски, правда? Брать всю вину на себя! Но вам, думаю, и это незнакомо. Я начала искать ответ самостоятельно, читала статьи, делала пометки из книг о сексе, как отличница с косичками! Я пыталась исправить ситуацию, но у меня не получилось… Я сделала только хуже.

– Как?

– Я пыталась сделать осмысленным то, что должно быть страстным. Слишком много думала! Я, например, вычитала, что мужчины любят красивое белье на женах. Но я была такой стеснительной, что в жизни не сунулась бы в магазин товаров для взрослых и заказывала почтой. В итоге все эти лифчики и костюмы горничных висели на мне мешком… Антон хохотал так, что будил соседей.

Людмила рассмеялась, словно желая подражать тому Антону, который остался в далеком прошлом. Вот только смех у нее получился совсем не веселый, а обиженный и злой. Алиса сдержанно улыбнулась, но только потому, что нужно было как-то реагировать. Слышать все это было неприятно, словно ее заставили переодеваться в те самые мешковатые дешевые секс-костюмы и уже она стояла, как полная дура, перед хохочущим мужиком.

«Ян, стервец, во что ты меня втравил!» – раздраженно подумала она.

– Я попробовала еще один совет: быть активной, – продолжила Людмила. – Вроде как женщина не должна лежать бревном, мужчины любят, когда она в постели берет все на себя! Вы как, проявляете инициативу?

– Не думаю, что это важно сейчас.

– Да уж, как личное потрошить – так только я! Ну а чего мне стесняться? Что было, то было, и для меня уже все закончилось. В моем возрасте не стыдно признаваться в том, что было раньше! А ничего и не было. Я старательно запоминала все движения, которые рекомендовались в статьях, и так же старательно их выполняла. Как упражнения на уроках физкультуры. После моей инициативы у Антона вообще вставать перестал.

– То есть, супружеской жизни у вас толком и не было?

– Вроде того. Первые два года мы еще пытались, потом – жили вместе, потому что не решались на развод. Про себя я называла Антона импотентом, убедила себя, что он не способен нормально удовлетворить женщину. Это ведь мужское дело, проблема не во мне! Но уже тогда я подозревала, что все сложнее… Ему просто хотелось чего-то, что я не могла дать.

– Так может, это как раз то, в чем его подозревают?

– Нет, – отрезала Людмила. – Это уж точно нет! Говорю же, он всегда оставался очень мягким и понимающим, черт его дери! Даже когда у нас не получалось, он иногда смеялся, а иногда и утешал меня. Если я говорила ему «нет», он не настаивал. Как пентюх последний! Мы прожили в одних стенах четыре года, и за это время он ни разу не попытался взять меня силой, даже пьяный. Уж не думаю, что с возрастом он стал агрессивней! С возрастом все смирными становятся.

Все это тоже мало что значило. Алиса знала, что у многих маньяков были семьи, жены, дети. Близкие люди, которые даже не догадывались, чем занимается по ночам «милый папочка»!

– Кто стал инициатором развода? – спросила Алиса.

– Я. Ну не могла я больше это терпеть, не могла! Если бы я всю кашу не заварила, Антон и дальше бы со мной жил. Видите, насколько он мягкий? И такие у вас преступники? Уж не знаю, какие у полиции на него улики, но его явно подставить пытаются. Наверняка выгораживают кого-то другого! Может, хоть прокуратура вмешается? Знайте, если до суда дойдет, я буду свидетельствовать в пользу Антона!

– Вы все еще любите его?

– Я просто за справедливость! Кто-то же должен справедливым быть, а?

Уходя оттуда, Алиса чувствовала себя грязной. Она не могла объяснить, почему, что это за грязь, ей просто казалось, что ее кожу покрывает что-то липкое. Она пришла домой и два часа простояла под душем, но чувство чистоты почему-то так и не вернулось.

Она ожидала, что Ян хотя бы придет к ней этим вечером. Раз уж он дал ей поручение, а она помогла ему! Это было бы достойной наградой за ее усилия. После разговора с Людмилой Мотылевой ей особенно остро хотелось почувствовать себя любимой и желанной.

Но Ян так и не пришел, он только позвонил.

– Извини, не могу сейчас вырваться, Мотылева все еще ищут. Тебе удалось поговорить с ней?

Хотелось поставить ему условие: или ты приезжаешь, или никакой информации! Однако Алиса понимала, что это непрофессионально. То, что она узнала, нужно не Яну лично, а следствию – и девушкам, погибшим в загородном доме.

Поэтому она передала ему свой разговор с Мотылевой почти дословно. Ян выслушал ее, поблагодарил и положил трубку. Алиса ждала его до часа ночи, но он так и не появился.

На следующий день она чувствовала себя разбитой и усталой. Ее участие в расследовании закончилось, никто не говорил ей, чем завершилось дело, а она не рисковала спрашивать Дениса. Алиса не могла избавиться от ощущения, что ее использовали и бросили, ничего не дав взамен. Она твердо решила обидеться на Яна и не разговаривать с ним как минимум неделю, но все равно судорожно хватала телефон при первом же звонке.

Однако звонки были по большей части обыденные. С мелкими организационными вопросами она разбиралась сама, сообщения поважнее перенаправляла в кабинет Дениса. Вот уж у кого было отличное настроение! Он и думать забыл об одолжении, сделанном Яну.

По-настоящему интересный звонок поступил только во второй половине дня. Звонили из полиции – но не из группы Яна, а просто из какого-то отделения, хотели поговорить с Денисом. Алиса честно сообщила, что сейчас не получится, ее шеф надолго застрял на совещании. Она уже готова была положить трубку, когда в разговоре вдруг мелькнуло имя Яна.

– Что, простите? – насторожилась Алиса.

– Я говорю: вроде бы, он – хороший знакомый Яна Эйлера? – повторил следователь.

– Да. А зачем вам Ян Эйлер?

– О, нам-то незачем, это мы ему в некотором смысле нужны!

Так Алиса выяснила, что в полиции, прямо в «обезьяннике», оказалась группа подростков, среди которых – Ася, племянница Яна. «Детишек», как называл их следователь, взяли за распитием спиртных напитков, хотя совершеннолетних в их компании не было. Ася умоляла не сообщать ничего родителям, а позвонить Яну. Вероятнее всего, с дядей ей было договориться проще.

Но связаться с Яном никто пока не мог, да и понятно, почему. Сейчас все силы его следственной группы брошены на поиски Антона Мотылева, ему не до того! Следователь знал о его дружбе с Денисом и решил посоветоваться с прокурором.

– Если и его нет, буду звонить родителям девицы, – решил он. – Я и так на нее слишком много времени потратил!

– Подождите! – попросила Алиса. – Никому не звоните, я ее заберу!

– Вы? А вы ей кто?

– Ей – никто, а Яну… мы живем вместе.

Это было явным преувеличением – и поводом для сплетен, которые Алиса терпеть не могла. Но ей пришлось пойти на это, потому что иначе никто не подпустил бы ее к девице.

Решение было спонтанным и не факт, что правильным, однако отступать было поздно. Она оставила сообщение Денису и отправилась за Асей.

Они с этой девочкой еще никогда не встречались, хотя Алиса знала, кто это, Ян упоминал всех своих родственников, да она и сама интересовалась его семьей. Если она правильно запомнила, эта Ася была старшей дочерью его сестры Нины.

И здесь у Алисы был свой интерес. Ей ведь давно хотелось побольше узнать об Александре – и вот судьба дала ей шанс. Кому еще она могла задать такие вопросы? Старшему поколению семьи Эйлер? Вот уж вряд ли, им она никто. Яну? Он сразу замыкается, когда речь заходит о его обожаемой Александре. А вот Ася – это просто подарок небес, лучшую собеседницу и не придумаешь!

Потому что «Ася» – сокращение от «Александра». Эта девочка родилась, когда пропала сестра Яна, и была названа в ее честь. Уж конечно она знает все о той, чей образ ей невольно передался! Да и потом, говорить с подростком должно быть проще, чем с вечно настороженными взрослыми.

Она видела фотографии Александры, прекрасно знала Яна, поэтому и Асю представляла тонкой светловолосой девочкой с неземными глазами. Образ получился таким четким, что Алиса даже удивилась, не заметив никого похожего в «обезьяннике». А потом Асю позвали, она вышла из-за спин своих приятелей, и Алисе оставалось лишь надеяться, что ей удалось не выдать свое разочарование, на которое она, вообще-то, не имела права.

Ася была совсем не похожа на дядю или покойную тетку. Невысокая, ширококостная, полная – и в силу гормональной перестройки, свойственной ее возрасту, и в силу образа жизни. Лицо круглое, обрамленное тонкими волосами невразумительного коричневого цвета. Черты лица правильные, но незапоминающиеся, глаза большие, чуть навыкате, карие, с кожей проблемы – это тоже указывает на неправильное питание. А вдобавок ко всему – колючий взгляд подростка, который достаточно умен, чтобы знать, что о нем думают.

Девица окинула Алису настороженным взглядом, однако возмущаться не стала. Да оно и понятно! В камере сейчас было тесно и душно, ей хотелось побыстрее оттуда выбраться. Лишь по пути к машине она спросила:

– Вы еще кто?

– Подруга твоего дяди.

– Очередная, да?

Вопрос неприятно кольнул, однако Алиса решила, что не будет поддаваться на эти детские провокации.

– Не понимаю, о чем ты.

– Что, я уже недостаточно хороша, чтобы дядюшка лично явился за мной?

– Не болтай глупостей! Ян приехал бы, если бы мог, но он сейчас очень занят. Не перестанешь шипеть – я позвоню твоей матери.

Вот теперь Ася испугалась.

– Не надо матери! У нее сейчас и так забот хватает, а еще это… Не надо!

– Вот и не нарывайся. Будешь нормально себя вести – и я не стану устраивать лекции о том, почему бухать в какой-то норе – не лучшая идея для четырнадцатилетней девочки. Я просто отвезу тебя домой и буду надеяться, что ты и так усвоишь урок. Где ты живешь?

Ася назвала адрес, и оказалось, что ехать им придется долго – не меньше часа с учетом вечерних пробок. При других обстоятельствах Алиса расстроилась бы, а теперь тихо радовалась. Если она и сейчас не выудит нужные сведения об Александре, это можно считать ее личным провалом!

Она подождала, дала Асе время успокоиться и минут пятнадцать не трогала ее. Но вот они застряли в первой пробке, Алисе не нужно было больше концентрироваться на дороге, и настала пора снова обратиться к спутнице.

– Ты хоть знаешь, как меня зовут?

– Знаю, – буркнула Ася. – Слышала, как вы дежурному представлялись. Алиса Сагалова.

– Все верно. А ты, значит, Александра?

– Ася. Меня только так и зовут, Александрой в нашей семье другого человека величают. Если вы и правда подруга Яна, вы знаете, кого.

– Знаю. Он говорил, что тебя назвали в ее честь. Я думала, тебе нравится это имя!

– Нравится? Да я ненавижу это имя – и ее саму!

Алиса бросила быстрый взгляд на свою спутницу, пытаясь определить, действительно ли та чувствует ненависть. Но нет, Асино «ненавижу» было совсем детским. Это не настоящая ненависть, черная, кипящая, отравляющая душу. Это просто каприз. «Ненавижу манную кашу», «Ненавижу дождь», «Бабушка гулять не пустила – ненавижу бабушку!» Ася ляпнула то, что привыкла говорить всегда. Она не знала настоящую Александру, но определенно не гордилась тем, что получила это имя.

Очень любопытно.

– Я бы хотела побольше узнать о ней, – сказала Алиса.

Она решила, что раз уж у нее не получается быстро придумать ложь, в которую все готовы поверить, лучше придерживаться правды.

– Так спросите у дяди Яна, он ведь – она! – хихикнула Ася.

– Ты прекрасно знаешь, что он о ней говорить не будет.

– Это да… У нас о ней вообще никто не говорит. Святая Александра, не упоминайте всуе!

У Аси было предсказуемо плохое настроение после задержания, и теперь это работало на Алису. Вот уж действительно везение!

– Я спросила у тебя, а ты, похоже, не боишься упоминать ее имя.

– Ой, да даже если б они с вами говорили, ничего толкового вы бы не узнали! Это просто песнь песней. Послушали бы, какая она была умная, красивая, смелая и далее по списку. Подберите любое достоинство – и оно наверняка найдется у Александры! Хорошо быть мертвой: твоя репутация безупречна!

– Ты считаешь, что ее переоценивают?

– Еще бы! Умные люди не умирают в восемнадцать лет, – категорично заявила Ася.

– Я до сих пор не знаю, как именно она умерла… У Яна спрашивать боюсь, только не об этом! Но ты, мне кажется, можешь рассказать.

Ася ненадолго задумалась, потом медленно кивнула.

– Да, пожалуй, это можно устроить… Но не за просто так! Я вам рассказываю про святошу, а вы высаживаете меня у соседнего подъезда и в дом со мной не идете. Моя мама не должна узнать о том, что случилось!

– Идет! – мгновенно согласилась Алиса. Она и не собиралась объясняться с Ниной Эйлер, но Асе об этом лучше не знать. – Рассказывай.

Семья Эйлер была хорошо известна всем, кто имел хоть какое-то отношение к сыскному делу: и отец Яна, и его дед, и даже, кажется, прадед работали в полиции. Это знали все, включая Алису, а теперь вот она выяснила подробности. И эти подробности ей не понравились.

Теория закрытых дверей. Люди на публике и люди дома – это разные люди.

В почтенном семействе следовали, мягко говоря, странным традициям. Во всем мире наступил двадцать первый век, но об этом, похоже, не сообщили Михаилу Эйлеру, который тогда был отцом семейства. Он был твердо убежден, что женщинам нельзя доверять опасные профессии: полицейского, пожарного, спасателя. Не женское это дело! Поэтому мужчины в их семье обязательно должны были так или иначе быть связаны с охраной правопорядка. Женщинам же дозволялось выбрать какую-нибудь мирную профессию, да и то не обязательно. Главное, чтобы стала женой и мамой, остальное вторично.

– Мама считает, что это знак заботы, – презрительно усмехнулась Ася. – Мол, девочки – они слабенькие, и, став полицейскими-спасательницами, долго не живут. А я думаю, что дед – просто ретроград, который женщин людьми не считает! Человек – это мужчина. Женщина – придаток к мужчине, созданный, чтобы рожать новых мужчин. Дед Миша всегда был упрямым, как тридцать три осла. Думаю, он любил своих дочерей – их у него было две. Но он не собирался делать для них поблажку. Моя мама подчинилась, она, вон, психологом стала… Психотерапевтом, вообще-то, но по факту, она работает как психолог. Свой кабинет, болтовня под чай с печеньками, вот это вот все.

– А Александра оказалась другой?

– Еще бы! Это сейчас ее принято звать святой, а тогда, при жизни, дьяволом звали. Трындец лицемерие, ну а что делать? Короче, положила она на мнение деда с прибором и вместе с дядей Яном поступила в академию МВД или как там это тогда называлось… Решила стать женщиной-полицейским вопреки всему.

– Но?

В таких ситуациях всегда должно быть «но», Алиса это знала, и Ася подтвердила:

– Но мы же помним про упрямство тридцати трех ослов! Дед заявил, что ее поступление было досадной ошибкой, долго она там не продержится. И точно: начал гадить, как только мог. А мог он много! У него всюду были связи, он же сам Михаил Эйлер, легендарный сыскарь! Он пытался доказать и Александре, и окружающим, что она не может служить в полиции. Вроде как она намного слабее своего брата-близнеца, против природы не попрешь.

– Как к этому отнеслись в семье?

– По-разному… Дядя Паша поддержал деда, но дядя Паша всегда вел себя, как дрессированная болонка, это не новость. Мама предпочла соблюдать нейтралитет. Дядя Ян, конечно же, остался на стороне сестры и перестал общаться с остальными, а сама Александра не собиралась признавать, что она в чем-то слабее. Они думали, что смогут выстоять, переубедить деда… Они двое были лучшими на своем курсе. Только вот деда никогда не интересовало, как дела обстоят на самом деле, он уже зациклился на том, что он отдал приказ – а они не исполнили. Не думаю, что он даже выяснял, как вообще его дочка учится.

Алиса по-прежнему не знала погибшую Александру Эйлер, но уже сочувствовала ей. Быть хорошей, быть лучшей – и понимать, что человеку, который для тебя бесконечно важен, на это плевать! Этот человек, любовь к которому заложена в тебя природой, вдруг стал твоим злейшим врагом и ставит палки тебе в колеса.

Кто-то другой на месте Александры уже поднял бы белый флаг, а она держалась до последнего. Тогда ее отцу пришлось пойти на крайние меры: на зимней сессии ее самым наглым образом завалили.

Любого студента можно завалить на экзамене, если задаться целью. Вообще любого, как бы умен он ни был, как бы тщательно ни готовился. У Михаила Эйлера хватало хороших друзей в академии.

Александра рвала и метала. Она была о себе достаточно высокого мнения, чтобы понять, что произошло. Она пригрозила отцу, что выведет и его, и его дружков на чистую воду. Он в ответ пригрозил, что вышвырнет из академии еще и Яна, которому милостиво позволили остаться там. Ян готов был пойти на такой риск, Александра – нет.

– Мама говорит, они всегда любили друг друга любовью, которую невозможно понять, – задумчиво сказала Ася. – Но моя мама склонна все в мистику уводить, такой вот психолог! В любом случае, Александра была готова рискнуть собой, а не им. Она отказалась от любых претензий и отчислилась из академии. Дед решил, что победил, «образумил» ее.

– А на самом деле?

– На самом деле она затаилась, как змея перед ударом. Это не я придумала, это кто-то другой про нее сказал, а мне вот запомнилось… Она сама с кем-то тихенько договорилась и ранней весной уехала в США. Знаете, есть такие программы для студентов? Они обычно все на лето рассчитаны. Но Александра нашла людей, которые организовывают это дело, и с их помощью укатила туда в марте. Никто не знал.

– И Ян?

– Как ни странно, да, хотя именно с ним она связалась, когда добралась туда. Я так поняла, план у нее был нехитрый: найти работу, адаптироваться в Штатах, а к осени поступить там в полицейскую академию. Уж оттуда дед Миша не смог бы ее вытурить!

– Звучит невероятно.

– Это да. Но если хотя бы половина того, что я слышала об Александре, – правда, у нее получилось бы. Вот это меня и бесит! Назвали меня в ее честь и думают, что я должна быть такой же! А я жирная и тупая, вот так-то!

Асю опять несло не туда, просыпались подростковые обиды, которые Алисе совсем не хотелось обсуждать. Они ведь только добрались до самого важного!

– Ты сказала «у нее получилось бы»… но не получилось?

– Ой, да вы и сами знаете, что нет! Мы ведь говорим о покойнице.

Поначалу у Александры все шло хорошо: она нашла подработку в кафе, у нее появились друзья, она изучала материалы об обучении в полиции. Ян тяжело переносил разлуку с сестрой и был твердо намерен приехать к ней летом.

Но в мае Александра неожиданно перестала выходить на связь. Поиски начались почти сразу, Михаил сумел все устроить. Да только они ни к чему не привели: она просто исчезла, ни ее работодатели, ни друзья не знали, где она. Их это тоже беспокоило, такое поведение было совсем не в духе Александры, однако помочь они не могли.

Все указывало на то, что ее похитили, но кто и когда – неизвестно. Ее, дочь полицейского, пусть даже из России, искали не хуже, чем искали бы американку, однако результатов это не давало. Ян рвался туда, к ней, а Михаил боялся, что в таком состоянии он только бед натворит. По его настоянию младшему сыну не дали визу.

Семья жила в мучительном ожидании. Они волновались за Александру, но в глубине души каждый из них верил, что она вернется живой. Может быть, потрепанной, покалеченной, травмированной, но живой. Это же Александра, у нее, как у кошки, девять жизней!

Однако живую Александру они так и не увидели. Осенью в США нашли ее тело – у какого-то богом забытого шоссе в пригороде Чикаго. Михаил улетел на опознание и подтвердил печальную новость. Это действительно была она.

Ее убийство так и не было раскрыто – спустя четырнадцать лет уже можно было говорить об этом уверенно. Ася даже не знала точно обстоятельства ее смерти, от нее скрывали подробности. Алиса догадывалась, почему, не нужно ребенку о таком знать!

Тело Александры привезли в Россию и похоронили на городском кладбище. Ее история осталась шрамом на всей семье Эйлер.

Алисе отчаянно хотелось узнать, как это пережил Ян. Что он делал тогда? Как справился? Плакал или нет? Отчислился из академии или продолжил обучение? Но задавать такие вопросы Асе было бесполезно. Ася знала то, что ей рассказала мать, а это уже прошлое Яна, правда известна только ему.

Свою часть сделки Алиса тоже выполнила: она остановилась в соседнем дворе, который не просматривался из окон квартиры Нины Эйлер.

– Спасибо тебе, – кивнула она.

– Вам спасибо, – отозвалась Ася. – Это… Я, кажется, догадываюсь, почему вы интересуетесь Александрой, если вам нравится дядя Ян. Вы, как и моя мама, верите, что раз они близнецы, между ними существует особая связь, которую даже смерть не может разрушить и все такое.

– Я этого не говорила.

– Ну, блин, чувствуется! Так вот, фигня все это. Я всегда знала дядю Яна одного, уже такого, каким он стал после смерти сестры. Он классный, он самодостаточный, у него все в порядке, он ту смерть пережил и забыл. Вот и вы забудьте об Александре! Из могилы она точно не вылезет.

Глава 7

За последние сутки Ян собрал так много информации об Антоне Мотылеве, что иногда ему казалось: они давно знакомы.

Он точно знал, как выглядит подозреваемый. Высокий, подтянутый, следит за собой. Черты лица грубые, однако сам Мотылев об этом прекрасно знает – и исправляет. Он всегда гладко выбрит, у него стильная стрижка, а главное, доброжелательное выражение лица и очаровательная улыбка. Он говорит тихо, вежливо, грамотно, никто из его коллег, с которыми он проработал много лет, не слышал, чтобы Антон повышал голос. При этом его нельзя назвать бесхребетным рохлей, он отличный профессионал, ему хватает ума решить любой конфликт так, чтобы обе стороны остались довольны, сотрудники его уважают.

Такой он для знакомых, для тех, кому известно его имя. Ян успел составить представление и о другой стороне Мотылева – той, которая раскрывалась в долгой, многомесячной переписке с Еленой Чайкиной. Это был властный человек, уверенный в себе, умеющий отдавать приказы, которые будут исполнены. Ян догадывался, почему Мотылев так и не сумел сойтись с собственной женой. Не было у него никаких проблем в сексе – кроме Людмилы. Потому что когда два человека так катастрофически не подходят друг другу, ничего хорошего из этого не выйдет. А вот Елена Чайкина ему подходила, ею он хотел обладать.

На первый взгляд картинка складывалась, на второй – нет. Яну казалось, что кто-то подсунул ему куски разных паззлов, очень похожих между собой. Это два изображения ясного синего неба – но это разные изображения, и их фрагменты не будут подходить друг другу.

Если строить основную версию в том же ключе, что и раньше, получается слишком киношно и показательно. Днем Антон Мотылев – уважаемый человек, заботливый сын для престарелой матери, друг и советник. Ночью – страшное чудовище, жаждущее крови. Не мог Ян принять эту версию, просто не мог!

Начать хотя бы с того, что Мотылев не относился к тем тупым насильникам, для которых «нет» значит «да». Он мог быть властным и доминантным только при одном условии: согласии партнерши. И Елена Чайкина такое согласие давала! Просмотр ее переписки принес куда больше информации, чем показания Майи Озеровой. Елена не только рассказала своему якобы неизвестному партнеру про лесную прогулку. Она и дальше докладывала ему, где и когда она будет одна, а если Мотылев звал ее куда-то, она приходила.

За довольно долгий период знакомства между ними сложились пусть и странные, но стабильные отношения. Елена могла не знать имени своего партнера, профессии, возраста… Да ее это и не волновало, только добавляло встречам с «таинственным незнакомцем» шарма! Ей важно было другое: что этот мужчина хорошо выглядит, следит за собой, пахнет дорогим одеколоном, а не грязной одеждой. Он мог дать ей то, чего она хотела, а она могла это прекратить: перед каждой их встречей Мотылев ненавязчиво уточнял, готова ли она продолжить.

Для следствия был важен и еще один момент: похоже, ни один из них не рвался иметь детей. Мотылев так точно! Они пару раз обсуждали предохранение, и он настаивал, чтобы Елена взяла это на себя. Этот человек вовсе не мечтал о наследнике. Мог ли он устроить резню из-за того, чего изначально не хотел?

Ян в этом сильно сомневался. Но чужая душа – это действительно потемки, поэтому с выводами он не спешил. Могло оказаться, что Мотылев потерял над собой контроль. Так что Яну нужно было сначала поговорить с ним, а потом уже решать, что к чему.

Но найти его оказалось не так просто. На работе его давно уже не видели – и очень беспокоились. Это было совсем не в духе предельно дисциплинированного Мотылева: просто взять и исчезнуть.

Дома его тоже не было. Квартиру уже осмотрели, но ничего подозрительного не нашли. Антон жил в уютной чистой «двушке» вместе со своей матерью. Мать родила его достаточно поздно, в этом году ей исполнилось восемьдесят, но соседи утверждали, что старушка далеко не немощная. Она нуждалась в поддержке сына, однако не была беспомощна и вела хозяйство, пока Антон был на работе.

В холодное время года они жили в квартире, летом выезжали на дачу. Но теперь их не было нигде, и неизвестно, куда и как они уехали. Собственного автомобиля у Мотылева не было, он даже не умел водить машину, и это усложняло поиски.

Пока их разыскивали, Ян лично побывал и в квартире, и в дачном домике. Там не было ничего, ни единого предмета, который указывал бы на связь Мотылева с резней. Ножа нет, лески нет, никакой одежды с пятнами крови… Да что там, на его территории даже не было личных вещей Елены Чайкиной! Эти двое всегда очень четко обозначали границу.

Мотылев приложил немало усилий, чтобы скрыть свои увлечения от матери, что, в общем-то, не удивительно. В его доме не было никаких аксессуаров для сексуальных игр. Переписку с Еленой он, похоже, держал на личном ноутбуке, который так и не нашли. А на домашнем компьютере он не то что порнороликов не хранил, он даже на сайты для взрослых не заходил!

Умный, спокойный и осторожный. Может ли он оказаться человеком, который трясущимися руками привязывал тела к стульям?

– Мы его нашли! – с довольным видом объявил Яну один из компьютерщиков. – Есть у него еще один домик!

Вот и все. Бесполезно гадать и искать ответы на сложные вопросы, очень скоро появится возможность узнать все прямо у Антона.

Домик, о котором шла речь, принадлежал не Мотылеву и даже не его матери. Хатка, затерянная в какой-то глухой деревне, досталась Антону в наследство от отчима. Но, похоже, в таком сомнительном подарке Мотылев не нуждался, в право наследования он так и не вступил и в эту дыру не ездил. Что, в общем-то, не удивительно при отсутствии личного автомобиля! У Яна были все основания сомневаться, что Мотылев действительно там, и все же он лично возглавил группу захвата, направившуюся в деревню.

Деревня оказалась глухая – из тех, где дома заселены через один, а то и через два. Улица одна-единственная, дорога сделана из земли и жалких остатков светло-серого асфальта. Из признаков цивилизации – только столбы с телефонными проводами, даже фонарей нет. Никаких тебе камер наблюдения, никто ни за кем не следит! Машин было очень мало, да и те не в лучшем состоянии. Ян пока не выяснил, как часто сюда приезжает автобус. Приезжает ли вообще? Должен, иначе как бы Мотылев со своей матушкой добрались!

Дачный поселок, где ему принадлежали дом и участок, был куда удобней, но Антон предпочел укрыться здесь. Типичное поведение того, кто бежит и заметает следы! Слишком типичное. Яна не покидало ощущение, что он смотрит на яркую, бездарно нарисованную картину. Из тех, что продают в супермаркетах – однотипных, безвкусных, подражающих чужому таланту, да и то неудачно.

Антон Мотылев умен, все это признают. Он должен был догадаться, что он не в безопасности, этот адрес можно отследить. Человек, который убил женщин в загородном доме, точно хитер, раз не оставил следов… Если это один и тот же человек, в деревне его нет.

Ян и вовсе предпочел бы приехать сюда один. Он чувствовал себя нелепо, возглавляя целый отряд, который в этой пустоши привлекал примерно такое же внимание, какое привлек бы огромный радужный флаг, вышитый блестками. Если бы речь шла о другом преступнике, ему бы это позволили. Но к Антону Мотылеву уже было приковано слишком много внимания, на следствие давили со всех сторон. Поэтому Яну приходилось действовать показательно, чтобы потом к нему не придрались.

Участок, доставшийся когда-то Мотылеву, был расположен в центре деревни, но с таким же успехом он мог находиться и на окраине: его со всех сторон окружали заброшенные дома. Да и сам он был заброшенным, он достойно дополнял здешний пейзаж, от которого веяло провинциальным апокалипсисом. Двор, обмежеванный полуразвалившимся забором, зарос сорняками, гордо поднимавшимися в человеческий рост. Ян понятия не имел, как они называются, но почему-то вспомнил, как мать называла их дурноцветами. Александра, впервые услышав это, долго смеялась и целый год называла так его, стоило дать ей повод…

Не думай о ней. Думай о полевой траве, а не о белых лилиях.

Где-то среди этой буйной растительности скрылись ворота и место, где в прошлом стояла машина – или телега, в зависимости от того, когда здесь последний раз жили люди. Дорожку тоже сожрали бы растения, но ее выложили крупными необработанными камнями. Это позволило ей сохраниться скромной пунктирной линией среди подсохшей зелени.

Дорожка вела к маленькому домику, укрытому одеялом из дикого винограда. Казалось, что плети зеленых листьев, среди которых осень уже оставила красные узоры, стыдятся своего ветхого соседа по участку. За сетью, сплетенной ими, можно было с трудом различить темные подгнившие доски стены, да еще мутный блеск грязных окон. Если другие заброшенные дома в деревне напоминали разоренные гнезда, то этот – просто холм на опустевшем участке.

Сомневаться в том, что здесь никто не живет, не приходилось – как и в том, что недавно в доме кто-то побывал. Следов среди сорняков не осталось, они, даже помятые, быстро восстанавливались. А вот плети винограда возле двери были сломаны, и кто-то смел в сторону слой сухих листьев с крыльца. Ян не сомневался, что, стоит им подойти поближе, они увидят в грязи следы.

Не было никаких доказательств, что это Антон – или что он все еще внутри. Он исчез несколько дней назад, мог побывать здесь и скрыться! Так что нужно было проверять. Ян чувствовал, что некоторые его спутники напряжены, а вот сам он не боялся. Его не покидала странная уверенность: сегодня ничего опасного не случится. Он должен был торжествовать, что вышел на след преступника, а он ощущал лишь легкую досаду. Как охотничий пес, которого заставляют гнаться за полевой мышью, хотя лиса рванула совсем в другую сторону.

– Я пойду первым, – объявил он.

– Но если он вооружен?..

– Я пойду первым, – терпеливо повторил Ян. – У нас там ресторанный менеджер и бабка. Кого вы собираетесь брать штурмом? Ждите моего сигнала.

Одному проще. Особенно ему – не исключающему собственную смерть, просто не испытывающему перед ней священного трепета.

Он миновал заросли сорняков, зная, что они не только мешают ему, но и прикрывают его. Не было никаких доказательств, что у Мотылева есть огнестрельное оружие, однако лучше лишний раз не рисковать. Поэтому Ян преодолел завесу растений быстро, не высовываясь, точно зная, что уверенно взять его на прицел невозможно.

На крыльце он был в относительной безопасности – если только Мотылев не пальнет в него через дверь из дробовика, что вряд ли. Из окон этот участок не просматривается, мешает виноград, можно замереть, прислушаться, решить, как быть дальше…

Из дома не доносилось ни звука. Ян слышал, как шумят высокие сорняки – совсем как кусты или деревья. Он слышал шелест сухих листьев, которые ветер гонял по ступенькам. Но даже этих негромких звуков было достаточно, чтобы заглушить то, что происходило в доме – потому что в доме не происходило ничего.

Так не бывает, когда внутри два человека. Старые доски пола мгновенно выдадут шаги, даже самые осторожные переговоры не укроются от острого слуха. Значит, там или никого нет, или Мотылев и его мать просто замерли на местах, выжидая непонятно чего. Был, правда, и еще один вариант, для которого вроде как не было оснований… и который не давал Яну покоя. Ему нужно было знать наверняка.

Не обращая внимания на своих спутников, дожидавшихся от него сигнала, он толкнул плечом чуть покосившуюся деревянную дверь и обнаружил, что она не заперта. Она даже не была до конца закрыта! Дом много лет провел в запустении, зарос, почти исчез… Открыть эту дверь первый раз наверняка было бы сложно, но кто-то уже сделал это за Яна. В толстом слое пыли и правда можно было рассмотреть свежие следы, но непонятно, чьи.

– Полиция! – рявкнул Ян, оказавшись внутри. – Выходите так, чтобы я видел ваши руки! Мотылев, быстро!

Ответа не было. Реакции не было. Ничего не было! Изнутри дом был такой же безжизненной шелухой, как и снаружи. Ракушка, в которой больше никто не живет. Такой ракушке предстоит исчезнуть навсегда или стать чем-то другим, но на второе для этого дома надежды мало.

Это было типичное стариковское жилище со старой мебелью и грудами ненужного хлама. Чувствовалось, что хозяева не уехали, они просто прекратили существовать, а осиротевший дом так и остался ждать их, никому не нужный и забытый. Здесь были их вещи, их мебель, одежда, сумка, повешенная кем-то на гвоздь у стены – между делом, так, чтобы удобно было захватить, уходя. Но теперь все это скрылось под тяжелым переплетением пыли и паутины, усеянной иссушенными насекомыми.

Пахло затхлостью. Пахло плесенью. Пахло кровью.

Ян этот запах давно уже знал, а после резни в загородном домике запомнил навсегда. Правда, там кровь была свежей, еще способной сиять рубинами в солнечном свете. Здесь же запах крови был пронизан сладковатой гнилью, которая появляется только со временем. Ян все еще не убирал пистолет, но это было скорее излишней мерой предосторожности. Он уже знал, что они опоздали.

Он нашел их в комнате – возможно, единственной на весь домик, он не знал наверняка. Пожилая женщина лежала на высокой металлической кровати, застеленной выцветшим покрывалом. Сейчас таких не делают – ни кроватей, ни перин, ни покрывал. Эти вещи были вещами ее времени, хотя она, почти всю жизнь проведшая в большом городе, вряд ли осознала бы это. Ей уже было все равно. Женщина, на которую смотрел Ян, давно умерла, и покрывало под ней пропиталось кровью, растекавшейся во все стороны из перерезанного горла.

Ее сын тоже был здесь. Антон Мотылев сидел в продавленном кресле за журнальным столиком. На нем были черные брюки и белая рубашка – в прошлом белая. Теперь она осталась такой только на спине. Спереди ткань, уже высохшая, покрылась багровыми разводами. Тело завалилось вперед, на подлокотник, поэтому Ян не мог рассмотреть рану на шее. Ему это было не нужно, он и так знал, что увидит, насмотрелся на предыдущем месте преступления!

Смерть Мотылева тоже можно было бы счесть убийством, если бы не одно «но»: в руке погибший держал нож с черной ручкой и довольно длинным лезвием – сантиметров пятнадцать, не меньше. Ян не сомневался, что этот нож будет соответствовать всем ранам, нанесенным в загородном домике – и в этой лачуге. Круг замкнулся.

Ян уже знал, какую историю сначала обсудит его начальство, а потом бросятся мусолить журналисты. Она станет поводом для слухов, сплетен и домыслов. Ее облепят теориями заговора, но по-настоящему никто в ней не усомнится, потому что все очевидно.

Антон Мотылев познакомился с Еленой Чайкиной, напал на нее, возомнил, что она – его собственность. Он преследовал ее, появлялся, когда ему угодно, и отступал. Он так запугал жертву, что она и не думала обращаться в полицию, считая это бесполезным.

Но вот в ее жизни наступили серьезные перемены – она забеременела. Мотылев дал ей понять, какой выбор сделать, а она ослушалась. Она не просто убила его ребенка – она еще и гордилась этим, собрала подруг, чтобы отпраздновать! Это окончательно вывело Мотылева из себя. Он выяснил, где и с кем она будет встречаться. Он проник в дом, возможно, воспользовавшись доверием Елены. Она ведь его знала, могла впустить! Она думала, что он ничего не сделает ей, если рядом три ее подруги.

Но он все рассчитал. Он убил и ее, и подруг, устроил кровавый ритуал, он потерял над собой контроль. Позже Мотылев пришел в себя и понял, что натворил. Эйфория прошла, сменившись ужасом. Он был достаточно умен, чтобы понять: его найдут. Это будет не так уж сложно! Он не мог удалить всю переписку на компьютере Елены. Конечно, это еще недостаточная улика для ареста – но повод заняться им вплотную. У него нет алиби, у него ничего нет, он – не матерый преступник, он не выдержит допрос!

Он запаниковал, забрал мать, уехал из Москвы. Он спрятался в этом домике, но быстро понял, что не сумеет прожить всю жизнь в бегах. А тем более со старой матерью, которой нужен покой! У Мотылева только и оставалось, что возможность покончить со всем на своих условиях. Сначала убить мать, – он не мог допустить, чтобы она узнала о его преступлениях, чтобы разочаровалась в нем, – потом покончить с собой. Быстро, без страха, без позора. Он остался верен себе до конца: он и себе перерезал горло. Многие считают, что для самоубийства этот способ не подходит, но они заблуждаются. Достаточно одного уверенного движения, и все будет кончено. Не важно, передумает он потом, не передумает, как только рана будет нанесена, обратная дорога исчезнет.

Все поведение Мотылева соответствовало тому образу нервного, эмоционального убийцы, который призраком витал на «кровавой вечере». Детали подогнаны идеально, паззл сложился.

И все бы ничего, но ощущение, что он смотрит на дешевую перерисованную картину, по-прежнему не покидало Яна.

Пока придраться было не к чему. Ну, разве что записку не нашли… Но это ничего не значит. Далеко не все самоубийцы оставляют записки, а если и оставляют, то для близких людей. Кто был близким Антона Мотылева? Да только его мать! Так что ему некому было писать.

Даже так, Ян проследил за тем, чтобы осмотр места преступления шел по всем правилам. Он прекрасно знал, какой ловушкой способны стать ситуации, когда «всем все ясно». Небрежность, невнимательность, наплевательское отношение, а в итоге – неверный вывод. Поэтому он настоял на том, чтобы эксперты не ленились.

Они возились в домике до поздней ночи. Ян еще оставался там, а первые образцы уже отправлялись по лабораториям. Спустя несколько часов он начал получать результаты, а на следующий день, ближе к обеду, имел неплохое представление о случившемся.

Не было никаких указаний, что Антона Мотылева и его мать убили, совершенно никаких. В последнее время никто не видел рядом с семейством Мотылевых посторонних. Антон не казался нервным, напротив, он выглядел уверенным в себе, как обычно. Да, их отъезд остался незамеченным, и пока не удалось вычислить, как именно они добрались до деревни. Но если они пользовались попутками, это установить и не удастся!

В домике не нашли следов постороннего присутствия, все отпечатки принадлежали Антону или его матери. На ручке ножа тоже были его отпечатки – и больше ничьи. Кровь, заливавшая лезвие, была кровью Антона, однако под ней, ближе к ручке, обнаружили следы другой крови. Анализ еще не был завершен, но Ян уже не сомневался, что она укажет на женщин из загородного домика.

Эксперты установили, что мать Мотылева умерла во сне. Но усыпили ее не хлороформом, снотворное, вероятнее всего, поступило с водой. И все это тоже укладывалось в общую версию! Антон любил мать, он не хотел пугать ее, ему было важно, чтобы все прошло тихо и мирно. Вот если бы он накинулся на нее с хлороформом, как на других жертв, – да, это было бы подозрительно. Но она, вероятнее всего, до последнего не знала, что происходит. Просто добрый сын подал ей тот самый стакан воды в старости, как символично! В воде было снотворное, в снотворном – спокойствие ее последних мгновений.

Кровь самого Антона на проверку оказалась чистой: ни снотворного, ни наркотиков, ни алкоголя. Иными словами, ничего, за что мог бы уцепиться следователь. Дело нужно было закрывать.

Но закрыть дело – значит смириться с постановкой. Ян прекрасно помнил, что уже убийство в загородном доме показалось ему скорее продуманным, чем эмоциональным. Одинаковое отношение ко всем жертвам, только необходимые действия, бесстрастная казнь «детоубийцы»… А теперь еще и это. Антон Мотылев не был похож на человека, способного сойти с ума. Он умер вскоре после своих жертв, и суток не прошло. Не слишком ли быстро для раскаяния и решения о самоубийстве?

Однако все это было лишь домыслами Яна, которых никогда не хватило бы, чтобы продолжить расследование. Он тянул время, пока не были готовы все отчеты и результаты анализов. Он знал, что долго это не продлится.

Ян сейчас не видел смысла торчать в отделении, где все поздравляли его с успехом. Ему нужно было затаиться, быть там, где до него не доберутся журналисты. Поэтому он снова направился в ресторан, где работал Мотылев.

Там о смерти директора пока не знали, информация не была обнародована. Для этих людей Антон оставался пропавшим без вести, и Ян убедился, что о нем беспокоятся. Да, сотрудников насторожило, что их руководителя разыскивает полиция. Но не похоже, что кто-то из них подозревал Антона в серьезном преступлении. Когда начальник нравится коллективу – это видно. Это не показательное «Наш босс лучше всех!» и шипение за спиной, а искренняя забота. Когда Ян задавал вопросы, ему сразу же пытались сказать что-нибудь хорошее о Мотылеве, а потом только говорили по делу.

Но и это не доказательство… А нужны доказательства. Поэтому Ян попросил снова открыть для него кабинет Мотылева. Он уже был здесь один раз, но тогда он спешил, провел лишь поверхностный осмотр. Сейчас спешить было некуда, хозяин сюда больше не вернется.

Ян прекрасно понимал, что в кабинете не будет никаких указаний на личную жизнь и сексуальные предпочтения Антона Мотылева. Если уж он в своей квартире такого не хранил, то на работе и подавно! Здесь лежали бумаги, бланки, фотография с матерью, деловые журналы, стопка визиток. Все! Ян и сам не понимал, на что вообще надеется. Но в его жизни случались ситуации, когда нужно было просто довериться интуиции, позволить подсознанию вести его.

«Мы с тобой внимательные, но безалаберные! – со смехом говорит Александра. – Мы видим больше, когда не смотрим!»

– Что бы ты искала, если бы оказалась здесь? – задумчиво произнес Ян, зная, что его никто не услышит.

Очевидных улик нет, но косвенные, мельчайшие детали должны быть… Ну же… Есть!

Метод в очередной раз сработал. Сначала появилось назойливое чувство узнавания: как будто он уже что-то знает, но пока не может облечь в слова. Потом мысли понемногу замедлились, выстроились в четкую схему, и стало понятно, что именно его зацепило.

Пятна чернил на бумагах – размазаны рукой. Расположение мышки у рабочего компьютера. Ножницы в подставке только универсальные, никаких анатомических ручек. Журналы высокой стопкой сложены на правой стороне стола – Ян чуть не задел их, когда садился в кресло. А вот Антон не задевал, никогда. Была причина.

Яну нужно было знать все наверняка, причем быстро. Он достал из кармана телефон, прикидывая, кто сейчас работает в морге. Наташа Соренко должна быть, этого достаточно.

– Ага, чего тебе? – ответил ему знакомый хриплый голос. Судя по невнятной дикции, Соренко зажимала губами сигарету.

– Ты работаешь с Мотылевым?

– Допустим. По Мотылеву тебе уже все сказали.

– Его тело сейчас далеко? Можешь посмотреть?

– Насмотрелась уже, снова не буду, если не скажешь, что тебе надо, Эйлер.

– Мне нужно знать, левшой он был или правшой. Точно знать!

– Да блин… Это срочно?

– Прямо сейчас!

– Нудный ты… Сигарету из-за тебя зря потратила! С тебя пачка.

– Да хоть две, только поторапливайся.

Она возмущенно запыхтела в трубку, но спорить не стала – и вызов не завершила. Похоже, к слову «срочно» Соренко отнеслась с должной ответственностью. Она шла довольно долго, значит, на этот раз ее вышвырнули из зала в курилку. Да оно и понятно: на откровенное нарушение правил она решалась, только если рядом никого не было, а сейчас там хватало народу.

Когда она обратилась к Яну в следующий раз, ее голос звучал гулко, отражаясь от холодных стен морга.

– Тут я. А он левша.

– Точно?

– Нет, елки, на кофейной гуще раскинула, сейчас перепроверю! Мальчик, я вскрывала тела, когда ты еще пешком под стол ходил, уж рабочую руку я определить сумею!

– А как сделан надрез на горле? Слева направо или справа налево?

Он задал вопрос скорее для Соренко, чем для себя, чтобы она заметила странность. Он, побывавший на месте преступления, прекрасно помнил, что покойный Антон Мотылев держал нож в правой руке.

Ян понимал, что в этой ситуации вообще нельзя испытывать ничего похожего на радость, но иначе не получалось. В душе крепло, набирая силу, приятно покалывающее чувство триумфа. Неведомый режиссер, который пока был на шаг впереди, наконец-то допустил серьезный промах!

Он плохо знал Мотылева. Возможно, спешил, не успел изучить все детали. Каковы вообще были шансы нарваться на левшу? Десять процентов! Но когда речь идет о жизни и смерти, десять процентов – это очень много.

– Слева направо, – отозвалась Соренко, и чувствовалось, что она все поняла. Однако поддерживать Яна она не спешила. – Ну, самоубился он нерабочей рукой. Такое тоже бывает!

– Редко.

– Но бывает!

– Нужны обстоятельства. Например, травма рабочей руки. Условия, при которых рабочая рука не в приоритете. Разве в ситуации Мотылева что-то такое было? Что ему мешало взять этот нож в левую руку?

– Может, там анатомическая ручка? Знаешь, из тех, которые удобней держать правой рукой…

– Да самая обычная там была ручка, прямая, я ее видел! Наташ, я тебя прошу, напиши мне об этом официальный отчет прямо сейчас.

– С тебя уже три пачки сигарет, – проворчала Соренко. – Ладно, дуй сюда, через полчаса будет.

На самом деле отчет был нужен ему не так срочно. Пока никто не торопил Яна с закрытием дела, все понимали, что смерть подозреваемого не может служить финалом – умер и умер, меньше хлопот! Но когда вернется Аркадий Церевин, все будет по-другому. Ян знал, что ему понадобятся все доказательства для дальнейшего расследования.

Он ненадолго заехал в морг, чтобы забрать у Соренко отчет, хотя это было скорее формальностью и поводом отдать выторгованное вознаграждение, ему важно было сохранять с судмедэкспертами хорошие отношения. Сам отчет ему все равно переслали бы по электронной почте.

На сегодня у Яна было назначено еще одно мероприятие, печальное и важное.

Работа с телами женщин, погибших в загородном домике, завершилась, было дано официальное разрешение на похороны. Ян намеревался присутствовать на всех церемониях прощания. Он верил, что настоящий убийца еще не найден, напротив, этот тип сейчас открывает шампанское, радуясь тому, как он ловко всех обманул! Может быть, он захочет еще раз насладиться победой, а похороны жертв подходят для этого как нельзя лучше.

Так что Яну нужно было быть там, смотреть, запоминать, стараясь не привлекать к себе внимания.

Первым было назначено прощание с Ариной Васильевой. Она казалась самой непримечательной в этой группе: не слишком красивая, сторонящаяся социальных сетей. Единственная подозрительная деталь проскользнула в показаниях Майи Озеровой: Васильева нигде не работала, но и не бедствовала. Однако само по себе это ничего не означает. У нее могли быть накопления, помощь родственников, незарегистрированный источник дохода. Поэтому от ее похорон Ян не ожидал никаких подсказок, но допускал, что убийца захочет взглянуть на всех жертв.

Церемония была дорогой, однако не слишком многолюдной. Для покойной заказали гроб вишневого цвета, украшенный резьбой, и от этого Яну почему-то стало легче. Он понимал, что это глупо, так ведь чувства контролировать непросто! Если бы гроб был белым, он бы, может, сразу ушел с кладбища…

Но гроб был вишневым, в небе сияло солнце, а венки, принесенные друзьями и родственниками, пестрели розами, гвоздиками и незабудками. Ни одной лилии. Никакого белого цвета.

Во время прощания крышка гроба была открыта. Гримеры постарались на славу: Арина Васильева выглядела красивой, пусть и мало похожей на себя прежнюю. Чудовищную рану на шее закрывал изящный розовый шарфик. Как будто она просто прилегла отдохнуть и, проснувшись, не поняла бы, почему вокруг так много людей и почему они плачут.

Яну несложно было затеряться здесь. У Арины было много друзей, и не все они были знакомы друг с другом. Ему достаточно было держаться в стороне, не рыдать, но и не выглядеть скучающим, и тогда он сошел бы за знакомого, который был с покойной не слишком близок, но который достаточно ценил ее, чтобы прийти сегодня. Сосед или бывший коллега, не важно. Может, просто сочувствующий прохожий, опечаленный тем, что умерла такая молодая женщина!

Солнечная погода будто намеренно подыграла ему, дав повод надеть зеркальные очки. Это было особенно выгодно Яну сразу по двум причинам. Во-первых, так окружающие не видели его глаза – а глаза были его самой примечательной чертой. Не то чтобы у него был повод скрываться, но лучше, если его не запомнят. Во-вторых, через очки он мог спокойно наблюдать за другими людьми.

Родители, убитые горем. У матери шальной взгляд, ничего не понимающий, отец поддерживает ее. Он не плачет, потому что мужчины не плачут, а не потому что ему не хочется. Судя по покрасневшим глазам, слезы были раньше, а теперь он набрался сил и держится. Так нужно.

Дождливый день, белый гроб… Отец не плачет, совсем не плачет. Мать выглядит так, будто она спит, просто глаза открыты. Кататония. Ступор. Отец понимает все. Он не плакал вчера и не будет плакать завтра. Он вообще не будет плакать, как будто ему все равно. В пустоте, переполняющей Яна изнутри, мелькает и гаснет ненависть. Он бы ненавидел отца, если бы остался жив…

Другие родственники Арины жмутся поближе к родителям, словно стараясь защитить их от окружающего мира. Они становятся живой стеной, хотя нападающих нет. Друзья держатся вдалеке, но не единой группой. Кто-то стоит по двое-трое, кто-то – группами человек по семь. Они не стараются познакомиться друг с другом, повод не тот. Больше всего женщин, ровесниц Арины, а вот мужчин совсем мало.

Многие пришли попрощаться, несмотря на дождь. У Александры было много знакомых. Знакомых – но не друзей. Ее все обожали, потому что это было несложно и потому что она позволяла. Точно так же, как окружали вниманием Яна. Но у нее не было близких друзей, она в них не нуждалась. И у него не было. Зачем нужны близкие друзья, если ты – это два человека?

Ян на секунду зажмурился, пытаясь отогнать видение. Он догадывался, что так будет, когда отправлялся на кладбище, этого нельзя было избежать. Он мог лишь подавить воспоминания, потому что сейчас ему нужно было сосредоточиться.

Он вернулся к наблюдению за гостями. Гроб закрыли, музыка зазвучала чуть тише. Наступала последняя часть похорон, скоро гости разойдутся, времени оставалось не так уж много.

Вот только пока Ян не замечал никого подозрительного или откровенно лишнего. Все, кто пришел проститься с Ариной, выглядели как люди, которые могли ее знать. Взгляд Яна скользил от одной группы к другой, никого не упуская, пока не натолкнулся на знакомое лицо.

Память сработала мгновенно, подсказывая, кто перед ним. Однако это был такой невероятный, неуместный вариант, что Ян сам себе не поверил. Знал, что сомневаться в себе – гиблое дело, а поверить все равно не смог. Ему нужно было убедиться.

Он воспользовался тем, что сейчас всеобщее внимание было сосредоточено на гробе, медленно и торжественно опускающемся в могилу. Ян двинулся по краю толпы, вдоль могил и надгробий, неспешно, чтобы не привлечь к себе внимание. Подходить к заинтересовавшему его человеку вплотную он не стал, не было нужды. Когда их разделяло метров пять, Ян уже видел его достаточно хорошо, чтобы ни в чем не сомневаться.

За похоронами Арины наблюдал Виктор Сосновский собственной персоной. Ян не был знаком с ним лично, однако прекрасно знал, кто это. Влиятельный бизнесмен, обеспеченный человек, птица совсем иного полета, нежели Арина Васильева.

И все же он здесь. Смотрит на гроб и выглядит искренне печальным. Его взгляд – не взгляд торжествующего убийцы, нет, в нем боль. Но почему? Из-за чувства вины или чувства утраты? То и дело косясь на него, Ян пытался вспомнить все, что ему было известно о Сосновском.

Бизнесмен, отметившийся в списках «Форбс», – это из очевидного. Что еще, что пишут о нем в журналах? Женат давно и вроде как счастливо. Супруга – бывшая модель, редкая красавица, на фоне которой Арина Васильева легко затерялась бы. Недавно родился долгожданный наследник. Семья с открытки.

Чем он увлекается? Тем, чем и должен увлекаться богатый человек, жизни которого посвящены развороты в журналах. У него есть яхта, на которой он то и дело выходит в море. Он играет в большой теннис. Он – охотник и не боится вида крови. В интернете не раз публиковали его снимки с убитыми животными, вызывавшие бурный гнев зоозащитников. Однажды он собственноручно перерезал горло недобитому оленю и объявил это актом милосердия. Еще он рыбак, и в его доме наверняка найдется крепкая леска…

Он – человек, который испытал все. А тот, кому наскучили привычные развлечения, обычно выходит на новый уровень.

Глава 8

– Ты думаешь, что Сосновский действительно может быть связан с убийством? – спросила Алиса. – Что-то верится с трудом!

Ян был у нее дома, а не у себя. Он даже не заметил толком, как это произошло, не думал, почему. Просто когда рабочий день закончился, он понял, что ему не хочется сейчас оставаться одному – особенно после того, как он несколько часов провел на кладбище. В голову лезли ненужные мысли. Он знал, что тишина станет для них самой благодатной почвой. Ему необходимо было чувствовать рядом с собой живого человека, спокойного, расслабленного.

И он выбрал ее – он ни о ком другом почему-то и не подумал. Он пришел к Алисе без предупреждения, а она его пустила, даже, кажется, не удивившись. Такого между ними раньше не было.

Он не за тем к ней обычно приходил, и это было нормально. А сейчас что? Он даже не дотронулся до нее! Он просто позволил ей себя обнять, ведь Алисе так хотелось, ей важно было выразить поддержку. А потом он засел за ее компьютер, потому что, несмотря на темноту за окном, было еще не слишком поздно, и мысли о расследовании не оставляли его в покое.

Алиса все поняла правильно, она не стала возмущаться или скандалить. Да она и сама добралась до квартиры немногим раньше него! Поэтому она направилась готовить для них ужин и теперь разговаривала с Яном через открытую дверь кухни.

– А мне с трудом верится, что это был Антон Мотылев.

– Мотылев, вообще-то, псих-одиночка, – напомнила Алиса. – Сорокалетний мужик, который прожил всю жизнь с мамочкой и не мог нормально с женщинами сексом заниматься!

А Сосновский совсем другой.

– У Сосновского просто есть деньги на имиджмейкеров. Какой он на самом деле – мы не знаем.

Ян пока не хотел болтать в участке о своих подозрениях. Там вполне мог найтись какой-нибудь желающий подзаработать, который сообщил бы обо всем Виктору Сосновскому.

Поэтому Ян ограничился тем, что собирал в интернете статьи об уважаемом бизнесмене. Тех знаний, что у него были, отчаянно не хватало, чтобы понять, как Сосновский может быть связан со всей этой историей.

Подсказок не было. Даже всеведущий «Гугл» не мог выяснить, что в Сосновском подозрительного.

– Если хочешь, я попрошу Дениса помочь тебе со сбором информации, – предложила Алиса. – Самым вероятным, если честно, мне кажется, что эта женщина была его любовницей… Но зачем ему любовница, если у него такая жена?

Жена и правда была впечатляющая – яркая блондинка, которая даже после родов демонстрировала безупречную фигуру. Екатерина Сосновская тщательно следила за тем, какие снимки попадали в Сеть. На время беременности она просто исчезла, затаилась где-то, а потом появилась перед объективами уже с очаровательным младенцем на руках. Она никогда не позволяла себе быть несовершенной.

Ян раздраженно закрыл очередную штампованную статью, потом понял, что поторопился.

Было там что-то такое, что его зацепило, нужно еще раз увидеть – и он вспомнит! Но чтобы еще раз увидеть, страницу нужно открыть, а он не помнил, по каком запросу ее разыскал.

Хорошо еще, что есть способ туда вернуться! Ян открыл историю поиска и стал высматривать среди закрытых сайтов нужный заголовок. Он сейчас думал только о семье Сосновских, он настолько увлекся, что позабыл, за чьим компьютером сидит. Да какая разница?

На работе он постоянно компьютеры менял, ему не привыкать!

Внимание опытного следователя – явление особое. Не так важно, на чем именно он пытается сосредоточиться. Его сознание все равно натренировано в любом тексте выискивать ключевые слова, те, которые нужно пристально изучить, которые могут оказаться очень важными, даже если никто этого не ожидает. Вот и теперь он искал в списке лишь один заголовок, но взгляд сам собой зацепился за слова, которые были важны в жизни Яна Эйлера. Одним из них было теплое, горько-сладкое слово «близнецы». Другим, обжигающе холодным, липким и тошнотворным, – слово «инцест».

Пока он и Александра были помладше, их близкие отношения ни у кого не вызывали вопросов. Это других мальчишек дразнили за дружбу с девчонками. Он и его сестра выглядели такими одинаковыми, что это напрочь сбивало с толку окружающих детей с их заготовленными дразнилками и общим пониманием мира.

Самые дебильные шуточки и дурацкие намеки посыпались на них в средней и старшей школе. Порой Ян даже завидовал предыдущим поколениям близнецов – тем, кто успел вырасти до развития интернета. Им не приходилось получать ссылки на ролики, где близнецы были отдельной темой для порнографии. Глупость заразна и распространяется быстро. Нашлись «гении», которые решили, которые всерьез поверили, что разнополых близнецов обязательно влечет друг к другу, иначе и быть не может.

Они и представить не могли, как далеки от истины. Да, Ян относился к Александре иначе, чем ко второй своей сестре, Нине. Близнецы действительно были очень близки. Но их близость была естественной и не имела никакого отношения к их полу. И ему, и Александре в должное время досталось достаточно внимания от окружающих, и они не ревновали. Они понимали, что однажды Яну предстоит жениться, его сестре – выйти замуж, но это будущее никак не повлияло бы на любовь между ними.

Так что они не смущались, а на шутки реагировали по-разному. Чаще всего – не обращали внимания.

– Я не собираюсь тратить свое время на существ, у которых мозг размером с фисташку! – заявляла Александра.

– Думаю, таким сравнением ты оскорбляешь фисташку, – ухмылялся Ян.

Но с некоторыми особо наглыми шутниками приходилось разговаривать отдельно. Если человек не понимает ничего, кроме грубой силы, почему бы не поговорить с ним на его языке? Причем драку мог начать как Ян, так и Александра, и удар у них был одинаково решительный.

К моменту, когда они закончили школу, поток шуточек ниже пояса иссяк естественным образом. Однако Ян не сомневался, что остались недоумки, которые всегда будут шептаться у них за спиной. Плевать, не хватало еще прислушиваться к каждой бредовой фантазии!

Это легко было игнорировать, когда таким занимались люди, не имеющие к нему никакого отношения. Но Алиса… Ян надеялся, что ошибся, теперь он изучал историю ее поисковых запросов уже намеренно, надеясь этим оправдать ее.

Никакой ошибки не было. Нельзя сказать, что Алису увлекла тема возможных сексуальных отношений между близнецами – это, скорее, было побочным эффектом ее поискового запроса. Гораздо больше ее интересовала психологическая сторона. Какова связь между близнецами? Можно ли ее разорвать? Есть ли в замкнутом мире близнецов место для другого человека? Нужно ли лечить таких близнецов?

О том, что ее интерес может быть обобщенным и праздным, Ян даже не думал. Да понятно, почему ее туда понесло! Много у нее знакомых близнецов? У многих была такая история, как у него и Александры?

Пожалуй, ему не следовало реагировать на это слишком бурно. Он догадывался, почему Алиса так заинтересовалась этой темой, и ему должно было польстить ее отношение. Он давно уже заметил, что она влюблена, она тянулась к нему больше, чем он к ней. Вот почему она проверяла, способен ли он полюбить ее хоть когда-нибудь!

Но польщенным он себя не чувствовал. Ян ощущал нарастающий гнев и брезгливость. Есть люди, которым простительна пошлость и глупость, но Алиса не из их числа. Она слишком умна для этого, вот почему он ее ценил. Если ее не устраивало то, как он к ней относится, она могла бы сказать ему об этом. Или прогнать его! Он бы ушел. Он бы не стал ее преследовать.

Вот только она нанесла оскорбление не ему. Ему казалось, что она вываляла в грязи память Александры, даже на секунду допустив, что его сестра позволила бы такое…

Момент оказался на редкость неудачный. Раньше, при других обстоятельствах, Ян еще смог бы отнестись к ситуации спокойней, все взвесить, погасить эмоции и посмеяться над этим. Назвать Алису глупышкой и объяснить, что к чему. Но не теперь. С той самой встречи в парке он не мог избавиться от ощущения, что давно зарубцевавшийся шрам снова превратился в открытую рану. И то, что сделала Алиса, напоминало ему прямой удар по этой ране.

Когда она вошла в комнату, он сразу повернул к ней монитор компьютера с открытой статьей. Алиса мгновенно покраснела – побагровела даже! Нежная кожа рыжих – замечательный детектор чувств. Ее реакцию невозможно контролировать, а перемену цвета сложно не заметить.

Он без труда понял, что сейчас чувствует Алиса. Стыд из-за того, что ее поймали с поличным. Злость из-за того, что он полез в ее файлы. Смущение из-за того, что она вообще заинтересовалась этой щекотливой темой.

Ян же наверняка казался ей невозмутимым, как статуя. Он-то умел играть эту роль, за четырнадцать лет наловчился!

Некоторое время они просто смотрели друг на друга молча, как будто это могло что-то решить или изменить.

– Это не то, что ты подумал! – наконец выпалила Алиса.

– Ужасная фраза. Никогда ее не произноси.

– Не цепляйся к словам, видишь же, что я волнуюсь! Я не хотела тебя обидеть… Чего ты вообще туда полез?! Я тебя к своему компьютеру пустила, чтобы поработать, а не шпионить за мной!

Лучший способ защиты – нападение. Ну конечно.

– Не меняй тему. Я прекрасно понимаю, что я не должен был узнать об этом. Но теперь вот узнал, назад не отмотаешь.

– И что? Что ты хочешь от меня услышать?

– Например, зачем ты это сделала.

– По ошибке!

– Неубедительно. Ты прочитала две дюжины статей.

– Я не читала их все, только некоторые! Те… Ну, которые пошлые… Я их не читала! Я открыла, увидела, что там, и сразу закрыла!

– Думаешь, это так много меняет?

– Я вообще сделала это ради тебя! Может, тебе и не хочется это слышать, но от правды не уйдешь!

– Какой еще правды, Алиса?

– Тебе нужна помощь – и я хотела помочь! Я искала способ!

– Почему ты считаешь, что мне нужна помощь? Я разве об этом просил?

– Утопающий тоже не просит помощи – а потом умирает! Это те, кто плохо тебя знает, могут поверить, что с тобой все в порядке. Я тебя знаю хорошо!

А ведь она была в чем-то права… Окружающие действительно привыкли видеть только то, что им выгодно. Но и Алиса была не такой проницательной, как ей хотелось верить. Она считала: главная проблема в том, что Ян не любит ее. То есть, любил бы, если бы ничего не мешало… Так себе логика. Для любви или нелюбви не нужны причины. Просто появляется притяжение, которому невозможно противостоять, и оно существует благодаря или вопреки чему-то, тут уже без разницы.

Притяжение к Алисе он тоже чувствовал – но оно никогда не было достаточно сильным, чтобы всегда возвращаться к ней.

Интересно, что бы сделала Александра в такой ситуации? Пожалуй, расхохоталась бы и осталась. А он остаться не мог.

Ян поднялся и взял куртку, висевшую на спинке кресла. Алиса замолчала на полуслове. Нужно было как-то объясниться с ней, а у него просто не было сил, последние дни окончательно его вымотали.

Он направился к выходу, и Алиса догнала его уже в прихожей.

– Ты куда?

– Домой, – просто сказал он.

– Ян, я не хотела… Извини…

– Не надо. Вот просто не надо и все.

Он прекрасно знал, что Алиса поймет его неправильно, но тут уж ничего не поделаешь. Она решит, что попала в точку со всеми этими нелепыми теориями о влюбленности близнецов друг в друга. Потом она подумает, что зря разворошила осиное гнездо, ведь она все равно не сможет помочь. Что дальше? Скорее всего, будет рыдать всю ночь и наутро явится на работу опухшей и несчастной.

А настоящая проблема все это время была на поверхности: Яну просто не хотелось разбираться еще и с этим, когда на него половина мира рухнула.

Не думать об Александре. Не думать об Алисе. Думать только о Викторе Сосновском, вот что сейчас по-настоящему важно.

На следующий день вернулся Аркадий Церевин и вызвал к себе Яна. Он с порога заявил, что дело нужно срочно закрывать. Сообщение неприятное, но ожидаемое: Ян к такому готовился. Поэтому соглашаться он не спешил.

Церевин был еще не самой страшной преградой. Старший следователь был умен, Ян всегда это признавал, поэтому ему можно было рассказать обо всем. Показательная и неискренняя жестокость первого преступления, необъяснимая поспешность второго, мелкие нестыковки – все это, по мнению Яна, было достойным основанием продлить расследование, рассмотреть те версии, которые остались без внимания. Особенно теперь, когда появился новый подозреваемый!

Его собеседник и сам это понимал, но вид у Церевина все равно был предельно мрачный.

– Извини, Ян, на этот раз не получится. До конца недели сдашь все документы – и вперед, работаем дальше.

– Не понял…

– Придется понять. Сам ведь знаешь, как начальство не любит слово «маньяк». Когда речь заходит о маньяках, там, наверху, начинается нервная почесуха во всех местах.

– И что, их чесотка – повод закрыть дело?

– Отсутствие поводов не закрывать дело – вот повод закрыть дело! – указал Церевин.

– Но то, что Мотылев был левшой…

– Ничего не значит. Мотылев был психом. Пока это негласно, но скоро наши уважаемые эксперты напишут соответствующие заключения, подогнав под них диагноз. Он додумался убить четырех ни в чем не повинных девушек, одну из них он долгое время преследовал и насиловал. На этом фоне ты думаешь, кого-то удивит, что он не той рукой себе горло перерезал?

– Между прочим, на месте убийства женщин не нашли ни одного отпечатка Мотылева.

– А на месте смерти Мотылева не нашли посторонних отпечатков, в доме были только он и его мать. Видишь? Это намного важнее, чем рука, в которой он держал нож. Тот самый нож, кстати, которым были убиты предыдущие жертвы. Характер ран и сила удара совпадают. Все это сделал Антон Мотылев, точка.

– Ну а Виктор Сосновский?

– Виновен только в том, что пришел на похороны девушки. Насколько я помню, это у нас в стране пока не запрещено!

Ян откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза.

– Дело ведь не только в руководстве, да? Давит кто-то еще?

Церевин не стал отпираться:

– Давыдов. Но он изначально там крутился. Его можно понять – он потерял дочь, поэтому ему позволяют мельтешить. Если бы речь шла только о нем, я бы не торопил тебя, Ян. Но Давыдов – это так, слишком шумная вишенка на торте. Толпа народа заинтересована в том, чтобы дело закрыть, и никто не хочет, чтобы в нем копались и дальше.

Не нужно было злиться. Злость всегда ослабляет, замутняет мысли, Ян знал это – и ничего не мог с собой поделать. Он воспринимал это расследование чуть ли не как вопрос чести. Как личное! А это уже неправильно. То, что в этом деле он пытался укрыться от собственных проблем, не должно было иметь никакого значения.

Ему пришлось сдаться – у него и выбора-то не было. Но злость кипела в нем, он давно уже такого не испытывал. Церевин, кажется, заметил это, а может, просто решил перестраховаться. В любом случае, он дал Яну выходной.

Покидая участок, он увидел собственное отражение в затемненном стекле. Лицо Александры сейчас было бы другим, но глаза – такими же. Как будто она посмотрела на него…

«Что бы ты сделала на моем месте? – мысленно спросил он. – Что бы ты сделала, если бы расследовала это преступление вместе со мной?»

Если за резней в загородном доме стоит не маньяк, дело нужно рассматривать по-другому. Необходимо отвлечься от кровавых подробностей, потому что все это – декорации. Ищи, кому выгодно… Но это не выгодно никому!

Ему необходимо было отвлечься, а он даже к Алисе поехать не мог – уже не мог. Ян не знал, удастся ли им выкрутиться из этой ситуации и общаться, как прежде. Если и удастся, то не сейчас и не в ближайшие дни.

Придется решать проблему по-другому. Отвлекаться можно на хорошее – хорошим в его жизни была Алиса. А можно – на плохое, и порой это даже более эффективно. Осознанно причинить себе боль, зная, что на некоторое время она затмит все остальное… Ян был готов к этому.

Дома его никто не ждал, и ему не перед кем было отчитываться. Ян пересек город быстро и нагло, скоро он уже вывернул на шоссе, а там ожидала свобода, по которой он успел соскучиться. Сейчас – просто гнать вперед и не думать ни о чем. Если бы старшие брат и сестра знали о его планах, они бы попытались вмешаться. Но им сейчас не до того, а когда им сообщат, будет слишком поздно.

Никто из тех, кто хорошо знал Михаила Эйлера, не мог точно сказать, жив он сейчас или мертв. Ян, который из всех детей отличался наименьшей любовью к нему, иногда называл его «кот Шредингера». Это неизменно вызывало обиду у Нины и бурные вспышки гнева, угроз и оскорблений у Павла. Но даже эти двое не могли с уверенностью сказать, можно ли назвать человека, ныне носившего это имя, их отцом.

В прошлом Михаил Эйлер обладал удивительным умом – пытливым, острым, способным разобраться даже в самых запутанных делах. Это позволило ему стать великолепным следователем, одним из лучших в свое время. Для нового поколения он был чуть ли не легендой, для ровесников – поводом заявлять: «Вот были раньше следаки, сейчас таких не делают!»

Он даже бой со временем, который все обязаны проиграть, вел дольше, чем другие. Физически он оставался крепок, здоров и силен, он выглядел намного моложе своих лет. Но ближе к шестидесяти он столкнулся с врагом, которому даже он не мог противостоять, – деменцией.

Первые проявления болезни были незначительными, еще не страшными, не способными слишком уж сильно нарушить привычный ритм жизни вышедшего на пенсию Михаила. Однако он быстро разобрался, что к чему. Он никогда не отступал перед проблемами, гордость не позволяла. Вот и теперь он принял уготованную ему долю с гордо поднятой головой.

Он прекрасно знал, что дальше будет только хуже, и дал своим детям четкие указания. Его должны были спрятать подальше от друзей и знакомых, обеспечить должным уходом, но навещать не слишком часто – и пореже привозить к нему внуков. Михаил хотел, чтобы его запомнили сильным и мудрым, лишь немногим было дозволено увидеть то, во что он превратился.

Дети выполнили его волю. Они определили его в частный пансионат, пребывание в котором стоило примерно как жизнь на элитном курорте. Но их было трое, они неплохо зарабатывали и могли позволить себе это. Михаила поселили в отдельном коттедже, к нему приставили личную медсестру, и пока этого было достаточно.

Его нынешнее состояние, несмотря на прием многочисленных лекарств, напоминало американские горки. Иногда он был спокоен, смотрел в одному ему известную точку и мог часами вообще не двигаться. Но иногда к нему возвращалась полная ясность сознания, когда он все прекрасно помнил. В такие периоды он спешил работать над книгами и научными трудами – однако случались они все реже и реже.

Ян ездил к отцу не чаще раза в год. Нельзя сказать, что он затаил злобу, но и забыть прошлое не мог. Поэтому он посещал пансионат, если его сопровождали Нина и Павел. Сегодня он впервые ехал туда без особого повода, без приглашения и даже без предупреждения. Он не был уверен, что это правильное решение. Но сейчас его привычная жизнь разлеталась, превращалась непонятно во что, так что… хуже не будет.

Неподалеку от ворот пансионата раскинулась просторная парковка. В будний день она была занята в основном машинами персонала, и свободных мест здесь хватало. Ян оставил автомобиль в тени старой березы и направился к воротам. Вдоль забора были высажены мелкие рыжие бархатцы, присыпанные сверху сухими листьями. Их запах, теплый, чуть пряный, заполнял собой все вокруг, легко переплетаясь с прохладным воздухом. Он был отдаленно похож на запах лилий, однако Ян с удивлением обнаружил, что здесь и сейчас это почему-то не имеет особого значения.

У ворот он предупредил охрану о том, кто он, показал пропуск, хранившийся в боковом кармане бумажника с прошлого визита. Заодно Ян позволил охранникам заметить полицейское удостоверение. Это было не обязательно – но значительно упрощало ему жизнь.

Нина, кажется, знала распорядок жизни в пансионате наизусть, именно она в большинстве случаев организовывала семейные визиты. Яну было плевать, кто здесь чем занимается, он понимал, что это никак не влияет на состояние его отца. Либо старик будет в норме, либо нет, третьего не дано.

Сиделка отца, конечно же, знала Яна – и была удивлена его визитом. Чувствовалось, что ей хотелось возмущаться, однако она не решилась. Ян почему-то всегда немного пугал ее, хотя он ничего для этого не делал.

– Михаил Леонидович сейчас в саду, – только и сказала она.

– Каковы шансы, что он меня узнает?

– Сегодня утром он был разговорчив, так что попробуйте… Принести вам чего-нибудь? Кофе, чаю?

– Нет, благодарю. Я бы хотел побеседовать с отцом наедине.

– Что-то случилось?

– Это… личное.

Отец сидел в высоком деревянном кресле, расположенном у небольшого пруда. Оттуда можно было наблюдать, как листья старых кленов, срываясь вниз, кружатся и садятся на воду. Прекрасное развлечение для умиротворенной пожилой дамы – но никак не для человека, которым был Михаил Эйлер. Все меняется. Если бы Ян верил в карму, он бы решил, что тут она потрудилась на славу.

Михаил был накрыт теплым пледом, на коленях у него лежала книга, но, когда Ян подошел, он не читал. Название стерлось, да оно было и не важно. Взгляд отца оставался равнодушным, будто его и правда интересовали только клены. Ян опустился на небольшую старую лавку, вкопанную в землю у пруда.

В этой части сада пахло прелыми листьями – главный запах осени, вступающей в свои права.

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне, как опознал ее, – ровно и спокойно сказал Ян.

Он до последнего не признавался даже самому себе, что едет сюда именно за этим. Теперь вот пришлось – он должен был привлечь внимание отца.

Он и сам не знал, зачем это ему нужно. Когда он просил о беседе Павла, он еще верил, что Александра может быть жива, вот в чем истинный смысл оставленных ему посланий. Теперь уже нет. Цель могла быть лишь одна: сделать больно самому себе, чтобы болью заглушить все остальное.

Отец не отреагировал, но Ян и не надеялся, что это будет так просто.

– Ты никогда никому не рассказывал, как именно это было, – продолжил он. – Мне так точно нет. Возможно, ты рассказал бы Пашке, если бы он попросил тебя. Но ему и так хватило сюжетов для ночных кошмаров, это я уже понял! Ему было не так важно знать это. Для него Александра была просто сестрой. Для меня она была чем-то большим.

Михаил все так же смотрел вперед, не моргая. Там, куда он смотрел, ничего не было.

– Ты хотя бы помнишь Александру? Ее имя что-то значит для тебя? Ты не имеешь права забывать. Только не ее! Себя забывай сколько угодно, свои эти подвиги, все равно тебе напомнят. Но ее – никогда! И то, что ты сделал. Это остальные думали, что у вас просто какое-то там противостояние, битва характеров. Я все знал. Я помню ее слезы – и свою беспомощность. Я знал, что до добра это не доведет, я надеялся, что ты остановишься… А ты отнял ее у меня. Ты хоть понимаешь это? То, что произошло, нельзя назвать несчастным случаем. Это твоя вина. Раз уж у тебя такой должок передо мной, тебе не кажется, что я имею право на компенсацию? Я должен знать все!

Михаил наконец повернулся к нему и уставился на младшего сына, но даже сейчас невозможно было понять, насколько он адекватен. Ян не первый раз отмечал, какие жуткие у их семейства глаза – и как окружающие выносят это постоянно? Белесые, словно затянутые первым осенним льдом… Эти глаза унаследовали трое из четырех детей Михаила Эйлера. Павел остался не у дел, всегда делал вид, что его это не беспокоит, – и всегда врал.

– Почему ты не сказал мне, что увидел там? – в который раз спросил Ян. – Почему не позволил узнать?

Отец никогда не отвечал ему. А сегодня почему-то ответил.

Он наклонился вперед и произнес тихо, четко и равнодушно:

– Когда ее нашли, жуки сожрали половину ее лица. Но самым страшным было не это. Самым страшным было то, что они не сожрали все ее лицо. И тогда я мог бы позволить себе не думать, что это она. Но половина осталась – и я видел, что это она.

Что ж, старик по-прежнему умел правильно подбирать слова. Ян почувствовал, что ему хочется отшатнуться или хотя бы отвести взгляд. Но вместо этого он и не моргнул, продолжая уверенно смотреть на отца.

Он слишком хорошо знал Михаила. Это было испытание.

– Не думаю, что с этого все началось, – только и сказал Ян.

Михаил откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза. Стало чуть легче.

– Нет, не с этого. Все началось, когда она была совсем одна, а мы были на другой стороне океана. Ее сначала приняли за манекен. Она была белой и сломанной, лежала в грязи. Там редко кто ездит. Это не значит, что ее выкинули, а потом нашла первая попавшаяся машина. Многие просто не смотрят, что там лежит в грязи, и она лежала много дней, под дождем. Пока мы верили, что она все еще жива и это скоро закончится.

Ян знал, что ему нужно просто слушать и ничего не представлять, а не представлять не получалось. В работе следователя умение легко воспроизводить образы из слов помогало, а сейчас играло против него. Но Ян точно знал, что выдержит это.

– Когда ее наконец нашли, они не знали, кто это. Нет одежды – нет документов. Но она была достаточно похожа на человека, чтобы ее лицо сравнили с базой данных пропавших без вести. Я настоял, чтобы она была во всех таких базах. Я не думал, что ее найдут мертвой… Думал, что будут опознавать, когда поймают с каким-нибудь мужиком в клубе… Но все сложилось вот так. Они опознали ее и вызвали меня.

– Они сказали тебе, что с ней случилось?

– Они и не могли сказать, не знали. Ее вышвырнули у шоссе – неизвестно кто, неизвестно когда. Свидетелей нет. Нам должно быть за счастье, что труп нашли! У некоторых и трупа нет, нет могилы, нет чувства завершенности. У нее все это было. Разве не чудесно?

И снова Ян не знал, насколько отец вменяем, что сейчас происходит в его искаженном болезнью сознании.

– Когда я прилетел туда и увидел ее, она лежала на грязном столе в какой-то захудалой пародии на морг. Ее тело разбухло, и она была больше, чем при жизни. В ее волосах была грязь. Ее глаза исчезли – думаю, их выклевали птицы. Когда я наклонился над ее телом, вот отсюда, – Михаил постучал пальцем по переносице у самого уголка глаза, – выползла личинка. Смотри, как интересно… Одно и то же может одновременно быть человеком, которого ты любил, и куском мяса, в котором живут насекомые.

– Ты говоришь это, потому что веришь или потому что хочешь, чтобы я попросил тебя прекратить? Не попрошу. Продолжай.

Ты сделаешь мне больно, но не слишком. Я тоже мертв. Мои глаза выклевали птицы…

– Я сразу увидел, что это она. Каждая часть меня знала, что это она. У меня не было ни единой причины сомневаться, но мне хотелось, и я позволил себе это сомнение. Последовали все эти тесты… Тесты были не нужны. Я просто давал себе время, чтобы признать: да, все так. Моя дочь – это труп в придорожной грязи. Ты хотел, чтобы я позволил тебе увидеть это?

– Я не уверен, лучше от этого было бы или хуже.

– Она ведь снится тебе? – Михаил испытующе посмотрел на сына.

В памяти снова мелькнул залитый солнцем парк и девушка, сидящая на скамейке.

– Да… снится.

– Смотрит на тебя, наверно… Она смотрит на тебя серебряными глазами. Ты хотел бы, чтобы она смотрела на тебя пустыми черными глазницами? Все так, как должно быть.

Он замолчал, да и Яну нечего было сказать. Даже боль сначала нахлынула горячей волной, а потом отступила, оставив после себя лишь изматывающую пустоту.

– Я был эгоистичен до последнего, – добавил Михаил. – Я держался за надежду, сколько мог. Но рано или поздно надежду приходится отпустить, и это тоже благо – благо освобождения. Исход известен, можно больше не гадать и не ждать. Она получила вечный покой.

В голове словно что-то щелкнуло – наверно, это и называют озарением. Ян ничего подобного не ждал, только не сейчас, и внезапно получил. Он, отвлеченный чудовищными образами, выползающими из рассказа отца, вдруг понял, что ему нужно, чтобы продолжить расследование.

Как странно одно дополняет другое…

Ян поднялся с лавки и кивнул отцу.

– Ясно. Спасибо. Не буду говорить, что тебе следовало рассказать мне раньше. Какая уже разница, на самом деле?

Михаил не ответил ему. Он снова пялился в пустоту, как будто только там происходило нечто по-настоящему интересное. Он вряд ли кому-то расскажет про этот визит, вряд ли даже запомнит его. А вот его сиделка вполне может позвонить Нине или Павлу… пускай. Времена, когда возмущение старших имело для Яна хоть какое-то значение, давно прошли.

Обратно в Москву он гнал на скорости, которой, по-хорошему, ему следовало бы избегать. Это не было прихотью или развлечением, ему нужно было успеть.

С каждым человеком нужно говорить в определенное время, особенно если хочешь от него чего-то добиться. Если нужно одолжение по работе – не вторгайся в личное пространство. Если нужно личное одолжение – выбери момент, когда он сыт, расслаблен и всем доволен. Он будет милостив к миру – и милостив к тебе.

Поэтому Яну нужно было перехватить Григория Давыдова до конца рабочего дня.

Он не знал, где живет Давыдов-младший. Мог бы выяснить, это не сложно, однако счел лишним. Ему нужно было, чтобы собеседник остался собран и серьезен, а не тонул в сентиментальных воспоминаниях.

Ему повезло: он перехватил Григория у самого выхода из офисного здания.

– Нам нужно поговорить, – объявил Ян.

– Почему вы здесь? – удивился Давыдов. – Нам сегодня сообщили, что дело закрыто.

– Вот поэтому я и приехал: оно не должно быть закрыто.

– Простите, но я не понимаю… Какое отношение это имеет ко мне? Вы же из полиции!

– Да. А вы – сын человека, который на полицию давит.

Григорий окинул его тяжелым, почти неприязненным взглядом. Да и понятно, почему! Но Ян не собирался отступать, и Давыдову пришлось сдаться. Они вернулись в здание, уже наполовину опустевшее, и заняли одну из комнат переговоров.

Давыдов выглядел гораздо лучше, чем в загородном домике в день их первой встречи. Смерть сестры его здорово подкосила, но у него было время, чтобы прийти в себя. Это не значит, что ему уже не больно – пройдет много лет, прежде чем тот проклятый день его отпустит. Однако Яну это было даже на руку.

Он выбрал Григория Давыдова не только потому, что тот мог повлиять на отца. У них было нечто общее – они оба были братьями, а потом перестали, так и не сумев защитить ту, которая всегда им доверяла…

– Давай на ты, – предложил Давыдов.

– Без проблем.

– Значит, ты считаешь, что Антон Мотылев не убивал мою сестру?

– Думаю, она стала сопутствующей жертвой, как и сам Мотылев. И оба они не имели отношения к истинной цели убийцы – цели вполне практичной и объяснимой.

Григорий был поражен, это чувствовалось, однако он оказался достаточно умен, чтобы воздержаться от криков вроде «Да не может такого быть!» Это лишь доказывало, что Ян в нем не ошибся.

– Если она – сопутствующая жертва, то кто же тогда основная? Елена Чайкина? Так ведь и говорили?

– Это может быть Елена Чайкина, но мотивом выступало не фанатичное желание отомстить ей непонятно за что. Как я уже сказал, человек, совершивший это, вменяем. Он приложил немало усилий, чтобы все организовать, и убил шестерых. Для того, чтобы пойти на такое, нужен очень серьезный мотив.

– Ты забываешь, что я был там, – тихо сказал Григорий. – Я видел… это. И я должен поверить, что это совершил не полный псих?

Жаль, что придется проводить его через такое снова. Но если сходство между ними и правда есть, он выдержит. Ему даже будет проще потом, если сейчас придется выдержать побольше – и реально что-то сделать для Лизы.

Надо только правильно подтолкнуть его к нужному решению. Раздумывая, как объяснить это, Ян бросил взгляд на приоткрытое окно. По подоконнику ползала муха, маленькая и уже по-осеннему сонная. Объяснение появилось само собой.

– Он хотел, чтобы все выглядело, как поступок полного психа – чтобы мы психа и искали. Это как с насекомыми: одно притворяется другим. Безобидное насекомое притворяется хищником, чтобы его не трогали. Хищник притворяется безобидным, чтобы его не боялись, не замечали. Пауки это особенно любят: притворятся чем угодно. Добычи мало, жрать хочется. Знаешь, есть такой зеркальный паук… И вот тот, кого мы ищем, – он как зеркальный паук. Он сделал все, чтобы мы считали его маньяком. Он отразил действия маньяка, и мы клюнули. Потом он подсунул нам предполагаемого маньяка – и круг замкнулся, расследование завершено, угрозы больше нет.

– Но ты считаешь, что этот зеркальный паук преследовал совершенно иную цель?

– Именно.

– Какую?

– Я пока не знаю.

– Но хоть предположения есть?

– Есть, – кивнул Ян. – Но пока только призрачные, очень условные. Если расследование закончится сейчас, они ни к чему не приведут.

– Ну а от меня-то ты чего хочешь?

– Чтобы ты повлиял на своего отца. Он – одна из причин, по которым мое руководство торопится все свернуть, пусть и не единственная. Если он уймет свою армию влиятельных знакомых, мне будет проще найти настоящего убийцу Лизы.

Григорий не торопился с ответом. Он смотрел на собеседника, и Ян чувствовал, как сильно ему хочется отказать. Просто послать навязчивого полицейского к чертям, принять ту версию, в которую верят все, и спать спокойно.

Именно это желание и стало подсказкой, которую невольно дал ему Михаил Эйлер. Люди хотят чувства завершенности, оно позволяет жить дальше. Отцу пришлось признать, что Александра мертва, и разрешить земле забрать ее. Григорию Давыдову хочется верить, что он отомстил за сестру, только так он может позволить себе покой. Собственно, то же желание движет сейчас его отцом, заставляя Данила Давыдова тратить последние месяцы жизни на борьбу с системой.

Они вроде как победили, добились своего, и теперь Ян угрожал этой победе.

– Я знаю, почему тебе трудно, – указал Ян. – Антон Мотылев не просто пойман – он мертв. Он получил то наказание, которого точно хотел для него твой отец и наверняка хочешь ты. Но, принимая это, ты тешишь себя и предаешь Лизу.

– Предаю ее? – растерянно повторил Григорий.

– Чего ты хочешь больше – покоя для себя или справедливости для своей сестры? Сейчас это, увы, не одно и то же.

Григорий боролся с собой, сколько мог, он держался за надежду… Как, пожалуй, четырнадцать лет назад держался за нее Михаил Эйлер. Но Давыдов был слишком умен, чтобы не поверить Яну. Даже если он откажется сейчас – он будет знать правду. Он будет думать об этой правде каждый божий день, печальная глава его жизни так и останется открытой.

– Дьявол… чтоб тебя… – зло прошептал он, не глядя на Яна. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Все, что в твоих силах, чтобы расследование продолжилось. Это не хобби, которым я могу заниматься в свободное время. Мне нужны ресурсы полиции, и действовать нужно быстро. Пусть журналисты считают, что расследование завершено, так даже лучше, лишь бы мне позволили работать.

Теперь уже настала очередь Григория сделать паузу. Он размышлял о чем-то, он был бизнесменом, и Майя упомянула, что он умел организовывать сложные проекты. Но главную черту они перешли: Григорий принял то, что мириться со смертью сестры еще рано, нужно действовать.

– Хорошо, – сказал он, и его голос звучал куда уверенней, чем раньше. – Для начала я попытаюсь потолковать с отцом. Пусть включает свою давилку на обратный ход: использует свои легендарные знакомства, чтобы поддержать расследование, а не придушить его. Но не факт, что это сработает. Мне, скажу честно, было непросто отпустить радость от того, что убийца Лизы гниет в земле. Папаша может на это не решиться.

– Я понимаю.

– На этот случай оставим План Б. Если расследование официально закроют, ты все равно можешь его продолжить. Что же до ресурсов – тебе их дам я. Все, что угодно! Потом уже объявишь результат своему начальству, а победителей не судят. Это мой последний подарок Лизе… Справедливость! Это, наверно, кажется тебе смешным?

– Нет, – печально улыбнулся Ян. – Не кажется. И, поверь, я бы многое отдал за возможность сделать своей сестре такой подарок.

Глава 9

Яну было любопытно, кто же ему позвонит: Павел, Нина или никто. Последний вариант был самым привлекательным и наименее вероятным. Он видел, что напугал сиделку. Она наверняка бросилась кому-нибудь докладывать, что он третирует отца. Ян делал ставку на Нину, но получил звонок от Павла.

– Ну и что ты там делал? – холодно осведомился старший брат.

– Получал свою дозу семейного времени.

– Тебе кажется, это смешно?

– Нет, но звучит красиво, – отозвался Ян.

– Ты прекрасно знаешь, в каком состоянии наш отец! Ульяна сказала, что после твоего визита он отказывался от еды, она насилу уговорила его принять лекарство.

– Да ладно, уговаривала она… Зашвырнула таблетки, закрыла рот и нос, сидит, ждет, пока проглотит. Все ветеринары этот трюк знают.

Он прекрасно понимал, что Павел сейчас вспылит, и провоцировал брата намеренно. Яну было нужно, чтобы собеседник сам бросил трубку и не перезванивал как минимум три дня. Это сейчас он мог позволить себе разговор, дальше расследование должно выйти на новый этап, там уже не до болтовни.

– По-моему, ты на этой своей работе растерял все человеческое, – скорбно заявил Павел. – Общаешься с уголовниками – и вот результат!

– И это мне адвокат говорит… Ах да, я и забыл, что все твои клиенты невиновны!

– Не передергивай! О чем ты говорил с отцом?

– Об Александре.

Обычно упоминание ее имени успокаивало Павла, заставляло сдерживаться и выбирать слова осторожнее. Однако сейчас он был слишком зол, и Яну оставалось лишь догадываться, что наплела ему сиделка. В любом случае, тетка приврала: когда он уезжал, отец был вполне бодр. Ну а то, что он решил устроить себе разгрузочный день, даже к лучшему.

– Это была дурацкая идея, снова ты начинаешь! – возмутился Павел. – Ты ведь знаешь, что ему нелегко вспоминать ее!

– Переживет.

– С чего ты вообще вдруг завел о ней речь? Ему вредно вспоминать те дни! Это очень мучительное для него время, он же ее отец!

– Об этом надо было вспомнить до того, как он ей травлю устроил, – заметил Ян.

– Та-а-ак… Уж не считаешь ли ты, что отец виновен в том, что случилось с Сашей?

Надеюсь, у тебя хватило ума не озвучивать этот бред?!

– Мне не нужно о таком говорить, он сам все прекрасно знает. Если бы не он, она бы не уехала.

Прозвучало даже более резко, чем хотел Ян, но так было нужно: он приближался к пункту назначения, разговор нужно было сворачивать.

– Он виноват не больше, чем ты! – огрызнулся Павел. – Ты же ее близнец, ты должен был узнать, что она собирается сделать, и остановить ее!

«Надо же, – удивленно подумал Ян. – Даже сейчас не больно».

Внутри ничего, кроме пустоты.

Павел наконец-то сообразил, что ляпнул лишнего:

– Я не то хотел сказать…

– Не извиняйся.

– Ян… Я просто не хочу, чтобы ты расстраивал отца! Никто ни в чем не виноват на самом деле. Просто так случилось.

– Мне нужно идти.

Ему пришлось самому завершить вызов, но и так сойдет. Теперь уже не гнев, а чувство вины не даст Павлу его беспокоить. Ян невольно задумался о том, хорошо это или плохо – то, что он больше ничего не чувствует. Пожалуй, плохо. Его не покидало ощущение, что его время истекает. Но пока не было смысла сосредотачиваться на этом, расследование не закончилось, оно просто стало сложнее.

Случилось именно то, чего он опасался: Данил Давыдов все-таки настоял на своем. Даже сын не смог его переубедить, и Антон Мотылев был объявлен массовым убийцей. Григорий злился на отца, он считал все случившееся «типичным стариковским упрямством».

Но он просто не знал всей правды. Если бы знал, понял бы то же, что и Ян: у Данила не было выбора. Давыдов-старший чувствовал, что умирает. Отведенный ему срок был весьма условным, ни он, ни врачи не знали, когда его организм наконец проиграет бой болезни. Может быть, через полгода – или уже завтра. Данилу было важно знать, что убийца его обожаемой дочери найден и наказан.

Это знание оказалось для него важнее, чем справедливость.

К счастью, Григорий сдержал свое слово, он готов был помочь, предоставив Яну ресурсы, которых тот был лишен в полиции. Чтобы полностью сосредоточиться на деле, Яну пришлось взять отпуск за свой счет – неделю, больше ему бы не дали. Церевин не стал ни о чем его расспрашивать, решив, очевидно, что его подчиненный просто не может смириться с поражением. Так что теперь каждый день был на вес золота.

Ему нужно было лично встретиться с Виктором Сосновским. Статьи в интернете, интервью – это все мишура, игра на публику. Тот Сосновский, которого Ян видел там, не имел никакого отношения к человеку, пришедшему на похороны Арины Васильевой. Следователь не ждал признания, он невысоко ценил слова, но ему необходимо было увидеть Виктора, заглянуть ему в глаза и попытаться понять его.

Сосновский, сам того не ведая, усложнил ему задачу. Оказалось, что с воскресенья, с тех пор, как стало известно о смерти Арины, он работал исключительно из дома. Прийти к нему в офис было бы куда проще – зато Ян получил очередную косвенную улику. Никто не переживает о смерти простой знакомой так, что нарушает привычный ритм. Значит, Арина была для него чем-то большим.

Попытки назначить встречу ни к чему не привели. До самого Сосновского было не дозвониться, а его секретарша со старательностью дрессированной собаки объясняла, что наниматель никого видеть не хочет – он болен.

Болен он, черта с два! Яну хотелось припугнуть Сосновского удостоверением, но он сдержался. Такие, как Сосновский, не пугаются слова «полицейский», а сразу звонят руководству. Руководство же вряд ли сообразило бы, почему он привязался к уважаемому человеку. Официально Виктор Сосновский не был в этом деле даже свидетелем, его ничто не связывало с Ариной, никто из ее опрошенных знакомых на него не указал. Яну оставалось лишь воспользоваться теми методами, которым в академии не учили.

Он выяснил, что в собственности у Сосновского было две квартиры в Москве и загородный дом в Подмосковье. В городе бизнесмен жил в будние дни, его семейство и вовсе перебиралось туда ближе к зиме. Но сейчас осень баловала теплом, а этот день и вовсе выдался солнечным – ни единого облачка в небе. Так что Виктор вместе со своими близкими оставался в коттедже. Судя по всему, он выезжал оттуда только один раз – на похороны.

Поселок, в котором располагался коттедж Сосновских, был не чета дачному поселку, где нашли жертв. Территорию огораживал трехметровый забор, добротный, с камерами наблюдения на колоннах. Въезд контролировала частная охрана, прежде чем пустить очередной автомобиль, дежурные обязательно звонили тем, кто якобы пригласил гостей, и все проверяли.

Ян мог бы пробраться внутрь без проблем, здесь удостоверение помогло бы ему. Охранники точно не смогут связаться с его начальством! Зато они смогут предупредить Сосновского, а это не очень хорошо.

Поэтому Ян оставил машину на гостевой парковке, но пошел не к воротам, а вдоль забора. Направляясь сюда, он выяснил, где именно находится участок Сосновского. Ему повезло: земля бизнесмена примыкала вплотную к забору, да еще и со стороны леса. Яну оставалось только просчитать, где именно нужно забираться наверх. Как он и ожидал, большая часть камер оказалась муляжами – вешать их так часто никто не стал бы. Скорее всего, на тех частях забора, что примыкали к частным владениям, жильцы сами должны были решать вопрос с видеонаблюдением, так что его в худшем случае увидит охрана Сосновского.

Он остановился у нужной части забора и посмотрел наверх. Да уж, высоковато, и зацепиться толком не за что – только за декоративные кирпичи. Но все выполнимо.

В такие моменты ему казалось, что он слышит совсем рядом голос Александры…

Надо же, ты только посмотри на нас… Нам уже за тридцать, а мы все еще лазим по заборам. Раньше казалось, что в тридцать мы будем старыми, да?

– Да, – вслух ответил Ян. – А вместо этого мы так и не повзрослели.

Торчать тут и дальше не было смысла, легче все равно не станет, и Ян начал медленно взбираться наверх. На курсах скалолазания, которые он предусмотрительно прошел еще в прошлом году, он покорял и не такие стены – он мог забраться на горный выступ, нависавший над землей. Но там у него было оборудование, здесь – только собственные пальцы и отсутствие альтернатив. Он уже убедился, что земля у забора мягкая, если что, падать не больно, однако он понятия не имел, что находится с той стороны.

Как ни странно, добраться до вершины ему удалось с первой попытки. Дальше у него не было времени зависать там и осматриваться, его слишком легко было увидеть. Пришлось почти сразу прыгать, причем наугад, Ян только и успел, что сгруппироваться.

На той стороне его встретили насыпи из декоративной коры – не лучший вариант, но приятней, чем падать в заросли роз. Приземление отозвалось острой болью в колене, однако Ян знал, что это не травма – так, ушиб. Примерно в полуметре от забора росли высокие пышные туи, прикрывавшие незваного гостя и дававшие ему шанс перевести дыхание.

Осторожно выглянув из-за зеленых ветвей, Ян обнаружил, что не ошибся. Перед ним был дом Сосновского – тот самый дом, который недавно фотографировали для журнала недвижимости и который наверняка пристально изучили все грабители Москвы. Здание было просторное, но невысокое – всего два этажа. Благодаря статье Ян знал, что в левом крыле располагаются бассейн и спортзал, соваться туда нет смысла. Центральную часть дома занимали гостиная, столовая и библиотека, правая была отдана под спальни и кабинет. Вот туда и нужно было попасть Яну в первую очередь.

Журнальная статья была полезна и в еще одном отношении: она предупреждала, что семейству Сосновских принадлежат три крупных и крайне недружелюбных на вид питбуля. Они могли стать куда большей проблемой, чем любая охрана, потому что их вряд ли впечатлило бы полицейское удостоверение. Именно из-за них Ян и не спешил выходить, прикидывая, где могут быть собаки.

Наконец он их обнаружил: все трое были заперты в крепком металлическом вольере. Ян лишь усмехнулся; гениально! Нет, возможно, ночью их выпускали, а днем считали, что опасности нет. Кто ж нападает днем, кто грабит, когда хозяева дома? Жизнь в защищенном поселке воистину расслабляет.

Ян покинул свое укрытие и уверенно направился к дому. Он не пытался таиться и ползти вдоль кустов, он двигался, как человек, который имеет полное право находиться здесь. Опыт показывал, что это в большинстве случаев становится лучшей маскировкой.

Собаки очень быстро почуяли его и подняли лай. Ян понимал, что они заперты, они не вырвутся, но от этого звука все равно мороз пробегал по коже. Слишком уж много воспоминаний рвется на волю из подвала памяти… Если питбули освободятся, здесь уже не будет Александры, способной ему помочь. Но они не освободятся.

Привлеченная лаем собак, из дома выглянула немолодая женщина в светлом форменном платье – то ли горничная, то ли кухарка.

– Да что вы тут опять… – начала было она, но осеклась, увидев Яна.

Похоже, она пыталась сообразить, не мерещится ли ей. Только что никого не было – и вот по заднему двору уверенно шагает какой-то рослый, дорого одетый мужик. Без маски. Без пистолета. С очаровательной улыбкой. Как это вообще понимать?

– Я к Виктору, он уже ожидает меня, – обыденно пояснил Ян.

– Виктор Андреевич у себя в кабинете, – промямлила женщина.

Она, видно, никак не могла сообразить, как гость умудрился прийти с заднего двора, где нет ни ворот, ни калитки. Ян же не дал ей опомниться, он все с той же уверенностью обошел женщину и оказался в доме.

Он снова вспомнил фотографии из журнала, сравнил их с видом из окон и направился на второй этаж. Сначала он ошибся, заглянул в спальню – судя по идеально безликому интерьеру, гостевую. Зато вторая попытка оказалась удачной: едва открыв дверь, он встретился взглядом с ошарашенным Виктором Сосновским.

– Вы еще кто такой? – возмутился бизнесмен.

– Ваш собеседник на ближайшие полчаса.

Ян подошел поближе и продемонстрировал удостоверение. Это было необходимо: Виктор – не кухарка, он сначала охрану вызовет, потом разбираться будет. Теперь он, по крайней мере, не потянется к телефону.

Пока Сосновский приходил в себя, Ян изучал и его, и кабинет. Бизнесмен выглядел уставшим, похоже, он страдал от бессонницы: появились мешки под глазами, болезненная бледность, покрасневший взгляд, но никаких следов серьезного заболевания. Сосновский был в спортивном костюме, хотя вряд ли он намеревался заняться спортом, просто натянул первое, что под руку попалось. Голову он не мыл по меньшей мере два дня. На всех фотографиях он был безупречен, так что раньше он внимательно следил за своим внешним видом, теперь – нет. Это может быть знаком горя… или чувства вины. Но для чувства вины реакция слишком бурная: тот, кто убил Арину и остальных, чуть позже хладнокровно расправился с Мотылевым и его матерью. Впрочем, Сосновский мог проделать все это, а потом только до конца осознать, что он натворил.

Кабинет был строгим и стильным, однако иного и не следовало ожидать, если вспомнить, что сюда периодически пускали фотографов. Ян искал хоть какие-то намеки на жестокость, на извращения: специальную литературу, распечатки, вещи, которых здесь быть не должно. Ничего! В кабинете Сосновский занимался тем, чем и должен был: работал. Здесь даже не было мебели для отдыха вроде дивана или бара.

– Что вы здесь делаете? – опомнился Виктор.

– Я пришел поговорить об Арине Васильевой.

– Я не знаю, кто это!

– Это молодая женщина, которую жестоко пытали, а потом убили.

Тут уже Ян сгустил краски, но так было нужно. Его расчет оправдался: Сосновский вздрогнул и быстро отвел взгляд.

– Я не знаю… – попытался повторить он, но Ян перебил его.

– Вы были на ее похоронах, а я расследую ее смерть. Видите, у нас уже есть кое-что общее!

Волна удивления отступила, Виктор снова владел собой. Он не достиг бы своего нынешнего положения, если бы его было просто выбить из колеи. Но Ян ожидал чего-то подобного, все, что нужно, он от эффекта неожиданности получил, теперь можно было сосредоточиться на допросе.

– Я не понимаю, почему меня связали со смертью Арины, – неприязненно заметил Виктор.

– Кто говорит про смерть? Пока я связал вас лишь с ее жизнью, мне известно, что вы знали ее. Остальное я предлагаю рассказать вам.

– И ради этого вы вломились в мой дом без приглашения? Так теперь поступает полиция?

– Начнем с того, что я никуда не вламывался, дверь мне открыла ваша очаровательная ассистентка. Я мог бы вызвать вас на допрос официально, но я тоже был на ее похоронах, видел вас там, и мне показалось, что все лучше решить менее… формально. Возможно, я ошибся, тогда извините, в ближайшее время вас вызовут через вашего секретаря.

Допрос чем-то похож на игру в покер: порой нужно блефовать, и блефовать умело. У Яна не было ни шанса получить разрешение на официальный допрос Сосновского – так ведь Сосновский этого не знал! Поэтому, когда следователь поднялся и направился к выходу, Виктор тут же засуетился.

– Да подождите вы! Какой смысл устраивать всю эту мышиную возню? Я не одобряю то, что вы сделали, но раз уж вы здесь, давайте покончим со всем сразу. Тем более что и говорить тут особо не о чем!

Ян сдержал улыбку. Он кивнул, но садиться в гостевое кресло не стал, перешел ближе к подоконнику. Отсюда он мог наблюдать за Сосновским, а вот собеседнику было сложнее разглядеть его из-за солнечного сияния. Эффект направленной в лицо настольной лампы – но с меньшей агрессией.

– Что вас связывало с Ариной Васильевой?

– Она… Она работала на меня!

– Кем же?

– Я не… Бухгалтером!

Сосновский наверняка и сам понимал, что ответ получился нелепым: неуверенность в голосе, долгая пауза. Он был на похоронах этой женщины, вряд ли он позабыл, кем она работала! И все равно он продолжал смотреть на Яна с нескрываемым, чуть ли не вызывающим упрямством. Вроде как – «Да, мы оба знаем, что я вру. Но как ты докажешь это?»

– Она последний раз работала бухгалтером года четыре назад, – указал Ян. – А после этого не работала нигде и никем. Подумайте хорошенько.

– Она меня консультировала!

– В ее возрасте? С ее опытом работы? Консультировала вас?

– Представьте себе!

– Представляю. Наверно, за это ей регулярно поступали переводы с вашего счета, на которые она и жила.

Сосновский побледнел еще больше, а Ян наконец позволил себе усмехнуться. Неужели этот тип думал, что следователь полиции такое не выяснит? Ян прекрасно знал, что попытка допроса у него будет всего одна, и пришел подготовленным.

– Да, за это… – заявил Сосновский, но уверенности ему отчаянно не хватало.

– А года полтора-два назад она оказала вам особенно ценные консультации, ведь в этот период на ее счет были переведены две очень значимые суммы. Что же это было? Подсчет пенсии? Налоговые льготы? Что она там успела усвоить на бухгалтерских курсах?

Шах и мат. Сосновский молчал, глядя на Яна с нескрываемой злостью. Суммы, о которых говорил следователь, были переведены не им лично – за ними скрывалась какая-то липовая компания, которая тщательно шифровалась. Однако Ян не сомневался, что, если копнуть поглубже, связь с уважаемым бизнесменом где-нибудь да всплывет.

Понятно уже, что Арина была его любовницей. Сразу было понятно. Ян не понимал только одного: почему Сосновский так упорно отказывается это признать. Боится осуждения или огласки? Зря, Ян уже показал ему, что готов идти на уступки, лишь бы получить правду.

Он дал бизнесмену пару минут – собраться с мыслями и наконец признать, что на похороны Арины его не ветром принесло. Пока Виктор подбирал слова, Ян выглянул во двор, который только что пересек, посмотрел на великолепно оформленный участок. Теперь он понял, почему псов загнали в вольер: неподалеку от дома, за цветочными клумбами и невысокими кустами, располагалась маленькая детская площадка. Раньше это была просто лужайка, теперь на ней установили крошечную пластиковую горку, игрушечный домик и песочницу. Больше ничего не требовалось: ребенку Сосновского, уже мелькнувшему в нескольких журналах, не было и года.

Сейчас с ним гуляла нянька, зорко следившая за тем, чтобы малыш не покалечился и не попытался попробовать песок на вкус. Жизнерадостная нянька с бодрым толстым малышом. Его пока не слишком интересовали горки и игрушки, зато интересовал окружающий мир, за которым ребенок наблюдал широко распахнутыми глазами. Из окна Ян не мог толком разглядеть его лицо, но помнил фотографии в интернете.

Глаза у Алеши Сосновского круглые и карие. Совсем как у его мамочки.

Все наконец стало на свои места.

– Арина Васильева родила вам вашего сына.

Сосновский тут же взвился на ноги, ударил кулаком по столу:

– Да как вы смеете?! Это же нелепо!

– Да, нелепо получилось, – кивнул Ян. – Правильно вот как: Арина Васильева родила своего сына. От вас, Виктор.

– Я не собираюсь больше это терпеть, вам придется уйти немедленно!

– Как угодно, – пожал плечами Ян. – Но это будет несложно проверить. Не я это сделаю – так журналисты.

– Вы меня шантажируете?

– Я просто рассуждаю обо всех возможностях.

Виктор устало опустился в кресло. Его взгляд был взглядом загнанного зверя. Чем дольше Ян наблюдал за ним, тем больше убеждался: не мог этот человек убить шестерых, да еще таким способом. Как минимум потому, что это навредило бы его сыну.

– Неужели у вас совсем совести нет? – поинтересовался Сосновский.

«Чего у меня нет, так это времени и полномочий возиться тут с тобой», – подумал Ян.

– Пока я могу гарантировать вам лишь одно: если вы сообщите мне правду, избавив меня от необходимости докапываться до нее, никаких журналистов в этой истории не будет.

Виктору не хотелось говорить, тут и сомневаться не приходилось. Но он умел просчитывать наперед, поэтому понимал, что Ян предлагает ему самый простой вариант. Виктор достал из полки стола непрозрачную флягу, сделал несколько глотков, однако гостю ничего не предложил. После этого он начал говорить.

Брак с Екатериной был для него такой же сделкой, как покупка новой компании или запуск производственной линии. Невеста была с приданым и связями, о любви там и речи не шло. Однако Виктор не считал, что это важно… Что это имеет хоть какое-то значение. Он был предельно прагматичен и расчетлив. Он видел, что получил от этого союза деньги и красивую молодую женщину. Чего еще желать? Почему за него вышла Екатерина – он не задумывался, ему было все равно.

Поначалу все шло неплохо. Во многом за это нужно было благодарить безразличие супругов друг к другу: они много времени проводили с прежними друзьями и ничего не ожидали. Непонимание началось, когда речь зашла о наследниках. Виктор считал, что уже пора: они несколько лет прожили вместе, их союз закрепился, появление детей казалось ему следующим логичным шагом.

И тут Екатерина начала юлить. Она убеждала мужа, что еще слишком молода, что ей нельзя портить фигуру, потому что она подписала контракт с модельным агентством, что сейчас беременеть нельзя, потому что она только-только переболела гриппом. К каждому новому аргументу Виктор относился с растущим скептицизмом, и Екатерине наконец пришлось сказать ему правду.

Она не могла иметь детей. Она знала об этом давно – еще до свадьбы, – и не переживала по этому поводу. Почему не сказала сразу? Потому что ее отец очень хотел «династического союза», и Екатерина решила подыграть ему.

Первым желанием Виктора было развестись, он терпеть не мог обман. Да еще такой! Но холодный рассудок запрещал ему принимать импульсивные решения. Виктор все обдумал и понял, что развод не выгоден никому. Семейные бизнесы слишком плотно переплелись, образ идеального семьянина шел Сосновскому на пользу, его жена отлично налаживала новые связи.

В итоге они пришли к компромиссу: он хранит в тайне ее диагноз, она позволяет ему нанять суррогатную мать, чтобы выдать ребенка за своего. Вот поэтому ни одному папарацци не удалось заснять ее беременной. Екатерина прятала не увеличившийся, а идеально плоский живот.

– Этой суррогатной матерью и была Арина Васильева? – спросил Ян.

– Да.

По первоначальному договору все было просто. Арина уже вынашивала чужого ребенка один раз – сразу после того, как ушла с работы. Она считалась проверенным и надежным «инкубатором» – так называла ее Екатерина. Это она выбрала будущую мать, предпочла ту, что показалась ей «страшной жирной коровой». Она познакомила своего мужа с ней без опаски, уверенная, что уж в такую женщину он никогда не влюбится.

Но она просчиталась. Нет, сначала-то все действительно шло по плану, Виктор и не думал ухаживать за Ариной. Она забеременела в результате искусственного оплодотворения – под строгим контролем Екатерины. Но позже, пока она вынашивала ребенка, Виктор начал заезжать к ней, узнавать, как у нее дела, помогать. Она никогда не просила об этом, ему самому хотелось.

– Видимо, так вот рано проснулся отцовский инстинкт, – криво усмехнулся он.

Арина была не похожа на его жену, но это оказалось не так уж плохо. Она открыто восхищалась им, благодарила за каждую мелочь так, будто обязана ему жизнью, искренне интересовалась, как у него дела, готовила ему, просто давала отдохнуть в тишине. Ян подозревал, что на самом деле она не была таким уж ангелом или наивной деревенской дурочкой – сложно ожидать такого от женщины, которая сделала суррогатное материнство постоянной работой. Она просто увидела трещину в браке Сосновских и решила воспользоваться моментом… Теперь уже никто не узнает наверняка.

Когда родился ребенок, Виктор был на седьмом небе от счастья. Екатерина отнеслась к малышу как к собачке, которой теперь предстояло жить у них. Она с нежностью прижимала к себе мальчика, когда на них были направлены объективы камер. Но стоило репортерам уйти – и маленький Алеша поспешно передавался нянькам. Виктор не говорил с женой об этом, но все замечал.

По контракту Арина должна была прекратить всякое общение с Сосновскими после рождения ребенка. Виктор сам нарушил это условие, когда приехал к ней и привез Алешу. С тех пор они начали видеться часто, и Арина казалась ему лучшей матерью, чем его жена. Да и чему удивляться? Она ведь и была матерью!

Спустя пару месяцев она с грустью сообщила ему, что у нее опять проблемы с деньгами и она вынуждена задуматься о новом ребенке. Это означало бы конец их сказочных встреч. Ян прекрасно знал, что она соврала, вовремя разыграла нужную карту. Перед тем, как приехать к Сосновскому, он проверил счета Арины – не было у нее никаких долгов, она даже не успела потратить гонорар за суррогатное материнство!

Ее расчет был прост и очевиден: ей хотелось получать от Виктора деньги, но она не могла открыто попросить об этом, ведь тогда она бы вышла из образа влюбленной дурочки. Она подтолкнула его к нужному решению, он сам предложил ей выплачивать ежемесячное пособие, лишь бы она не вынашивала чужого ребенка.

Ему пришлось жить на две семьи – он принял это и не собирался ничего менять. Развестись с Екатериной он не мог из-за бизнеса. Расстаться с Ариной он был не в состоянии, ему казалось, что без нее жизнь станет пустой и серой. Да и Арина не рвалась на первый план, она поддержала его решение хранить все в секрете. Она прекрасно знала, что журналисты ее живьем сожрут, если станет известна правда. В этой истории всех всё устраивало.

Ян давно уже понял, что взятый им след оказался неверным. Виктор Сосновский подходил на роль убийцы – но убийцей не был. Для того, чтобы он оказался под подозрением, ситуация должна была развиваться совсем по-другому. Это Арина должна была преследовать его, шантажировать, загнать в угол и вынудить на убийство. Но она, похоже, была мудрой женщиной, которая получала все, что нужно, безо всяких конфликтов.

– Вас никто не пытался шантажировать? – поинтересовался Ян. Ему необходимо было исключить все варианты.

– Никто и не мог. Ни я, ни Арина не рассказывали об этом, даже ее подруги ничего не знали.

– Вы уверены? Странно представить, что молодые женщины не обсуждали между собой нечто подобное!

– Арина не слишком им доверяла… шабашем называла, – вздохнул Виктор. – Она отличалась от них. Она готова была встречаться с ними, ходить по магазинам… Ну, знаете, все эти женские развлечения! Но она никогда не рассказала бы им о нас, потому что у нее и подружек этих были совсем иные взгляды на семью и отношения.

– Что вы имеете в виду?

– Я не был знаком с ними лично, но судя по тому, что рассказывала о них Арина, это были те еще бабенки! Ни у кого, кроме Арины, не было детей, а ведь всем уже было под тридцать! Это же ненормально!

«Спорное утверждение, если учитывать, что твоя Джульетта продала своего первенца», – подумал Ян, но говорить об этом не стал. Он пришел сюда не для того, чтобы осуждать покойницу.

– Была там еще девица, которая с каким-то извращенцем связалась, – продолжил Виктор. – В газетах писали, что их убил маньяк… Уж не тот ли это тип, с которым она якшалась?

– Я не могу об этом говорить.

– Да уж понятно, почему не можете… Но вы не отрицаете, этого достаточно. Ее подружки еще умудрились устроить свару из-за мужика: одна у другой увела, они чуть друг другу горло не перегрызли. После этого Арина сказала, что никогда не расскажет им о нас.

Разговор наконец-то принял интересный оборот.

– Можно об этом поподробней? – попросил Ян. – Что за конфликт?

– Вы действительно считаете, что я буду интересоваться деталями такого? Арина знала, что я не люблю бабьи разборки, и упоминала только самое основное. Одна ее подружка увела у другой жениха. Обделенная устроила такую истерику, что остальные прекратили с ней общаться, никуда больше не звали… Но это и спасло ей жизнь, ведь так? Она, змеюка эта, жива, а Арина мертва… Судьба непредсказуема!

Майя Озерова. Ну конечно. Вряд ли у них была еще одна подруга, которая резко прекратила общение со всеми сразу!

Майя пыталась доказать, что это она предпочла больше с ними не видеться, потому что они для нее недостаточно хороши. Но насколько это вообще вероятно? Она много лет заблуждалась на их счет – и вдруг прозрела? Нет, версия Виктора выглядит куда правдоподобней. Ссора из-за мужчины…

А даже если так, что с того? Ян прекрасно понимал, почему Майя скрыла от него такие подробности. Сама по себе ложь еще не доказывала ее вину. Но что с Майей придется снова потолковать – это уже ясно.

– Где вы были в ночь на понедельник?

– Это же ночь убийства! – нахмурился Виктор.

– Да. А вы думали, я интересуюсь вашей личной жизнью?

Яну это было не так уж важно. Но он готов был изображать сурового, враждебно настроенного следователя до конца, чтобы после его ухода Сосновский вел себя тихо, а не бросался звонить всем знакомым в полиции.

– Я был здесь, дома! В этом самом доме, между прочим.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Да, я…

Договорить он не успел: дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и Ян получил возможность убедиться, что слухи о красоте Екатерины Сосновской не преувеличены. Она действительно была великолепна – даже в ярости.

Похоже, совсем недавно она лежала у бассейна. Екатерина была в купальнике, поверх которого она набросила легкий шелковый халат, позволявший рассмотреть ее совершенную фигуру. Ее волосы были влажными, лицо – без макияжа, однако это не портило ее, а делало моложе. Природа не поскупилась, одаряя ее – Екатерине достались огромные голубые глаза, пухлые губы, не нуждавшиеся ни в каких инъекциях, аккуратный прямой носик. Говорят, что злость способна испортить любую красоту, но это определенно преувеличение. Глядя на Екатерину, Ян без труда отдавал должное ее привлекательности – и признавал, что он редкая стерва.

Судя по всему, перепуганная горничная сразу же побежала докладывать хозяйке, что к Виктору кто-то пришел. Екатерина не стала тратить время на то, чтобы одеться, добраться из одного крыла дома в другое она могла минут за пять. Следовательно, она слышала почти все признание Виктора – и ярость на ее лице это подтверждала.

– Дома он был… Не было его дома! Вы из полиции, да? Хорошо, я готова заявить: не было этой мрази дома той ночью!

Виктор, на секунду потерявший дар речи от удивления, быстро опомнился.

– Катя, помолчи!

– Нет уж! Молчания в этом доме хватило! Подумать только… Господи, что у мужиков в головах творится?! Ты польстился на этот кусок сала только потому, что она тебе борщ сварила? Или потому, что у нее матка производительная?

– Катя, ради бога, ты говоришь о покойнице!

– О жирной шлюхе я говорю и содержанке, которая просто наловчилась у тебя кровь пить! А ты, лох последний, ничего и не замечал!

– Она была не такая…

– Она была именно такая! Может, ты это понял и захотел ее убить? Если твое алиби – это я, то нет у тебя никакого алиби!

– Это нелепо! Ты прекрасно знаешь, что меня не осудят – я ничего не делал!

– Так ведь вред можно нанести и без этого! – злорадно заметила Екатерина. – Осудят тебя, не осудят – какая, на хрен, разница? Ты представь, в каких помоях прополощут твое имя журналисты! Какая история любви получится – папик и племенная производительница!

Екатерина была озлобленной – но не глупой. Ян предполагал, что она давно заметила бы измену мужа, если бы допускала, что это возможно. Однако она была полностью убеждена, что ей изменить нельзя, это сродни святотатству. И теперь она столкнулась не просто с неверностью Виктора, весь ее мир пошатнулся. Она смотрела на человека, с которым прожила много лет, и в ее глазах пылала только ненависть, чистая, настоящая.

Вот она как раз могла убить Арину. Наблюдая за ней, Ян все больше убеждался в этом. Человек, устроивший резню в загородном доме, должен был отличаться двумя чертами. Первая – это мотив, и у Екатерины он был. Вторая – склонность к психопатии или социопатии. Тут все сложнее, должен разбираться специалист, однако определенные признаки Ян уже видел.

Если бы Екатерина выяснила правду раньше, она могла бы убить соперницу. Но она узнала только что, и катастрофой это грозило одному Виктору.

– Достаточно, – вмешался Ян. – Остальное вы обсудите между собой. Сейчас я вижу, что, пока ваш конфликт не будет погашен, алиби нет у вас обоих.

– Это нелепо! – вспыхнул Виктор. – Я не отказываюсь подтвердить алиби Кати! Она была здесь, вместе со мной!

– Чтобы это алиби работало, подтвердить его должны обе стороны.

– А я не буду, – упрямо и зло настаивала Екатерина. – Мне это и не нужно! Уж не думаете же вы, что ту резню, которой сейчас забит весь интернет, могла учинить женщина?!

В чем-то она была права… Могла ли такое учинить женщина? Не важно, чего она хотела, какой была. Могла или не могла – вот ключевой вопрос!

– Это все можно решить! – возмущался Виктор. – Есть показания прислуги, охрана у поселка… Все можно решить!

– Еще раз говорю: разбирайтесь между собой. Со мной свяжитесь, если вспомните что-нибудь важное. И еще… не рекомендую в ближайшее время покидать город.

– Это официальный запрет?! – взвизгнула Екатерина.

– Это дружеское предупреждение. Всего доброго.

Ему было тошно от них обоих – от мужа, который так и не сумел сделать выбор, и от жены, которой этот муж даром не нужен, но ведь гордость, гордость!.. Жалеть Арину почему-то не получалось, и жалко Яну было только годовалого мальчишку, слишком счастливого и невинного, чтобы понять, что ждет его в ближайшее время. Екатерина ведь не остановится, она больше не будет изображать любящую мамочку, она наверняка захочет стать жертвой перед толпой… Но это все уже не связано с убийствами.

Версия с Сосновским рассыпалась, а новой у него не было. По крайней мере, толковой. Ему нужно было пока отстраниться от всего, вроде как перезагрузить собственные мысли. На работе его не ждали еще неделю, да и ехать домой не хотелось – там все сейчас напоминало о его личных проблемах. Он не готов был и помириться с Алисой, поэтому ему пришлось довольствоваться обедом в кафе, затерянном на этажах ярко освещенного, наполненного музыкой и голосами торгового центра. Пахло едой и переплетающимися ароматами пробников из парфюмерного магазина. Где-то в детском творческом центре рыдал ребенок. У салона, объявившего «беспрецедентную скидку», собралась длинная очередь. Ян понятия не имел, что там предлагают. Хвост очереди, скорее всего, тоже.

Жизнь шла своим чередом, расследование было закрыто, а он чувствовал себя выброшенным за борт.

Нужно думать, постоянно думать… Иначе вернется шум дождя и запах белых лилий. Вернутся слова отца о том, что у нее больше не было глаз, и образы, стоящие за этими словами. У Александры больше не было глаз… Но у молодой женщины в парке они были.

– Может быть, принести кофе? – спросила официантка, убирая со стола грязные тарелки. Ее появление, такое будничное, ожидаемое и простое, нарушило поток мрачных видений.

– Нет, спасибо. Только счет.

Вечно официантки его спасать не будут. Ян подумывал о том, чтобы все-таки махнуть на это дело рукой и отменить отпуск, взяться за новое расследование.

Он расплатился и как раз выходил из кафе, когда вдалеке, на другой стороне заполненного людьми этажа, мелькнула она. Александра! Не призрак, лишенный глаз, не девочка из закрытого гроба или его видений, а та самая женщина, что сидела на скамейке в утреннем парке. Возраст, длина волос, загар – совпадало все!

Значит, ему не померещилось тогда, однако и Александра не могла вернуться из мертвых. Просто кто-то нанял двойника, чтобы морочить ему голову! Нашел похожую женщину, использовал грим и контактные линзы, чтобы добиться стопроцентного сходства, с современными технологиями возможно все. Осталось только понять, зачем.

На этот раз Ян не застыл в удивлении – хватит уже, одного раза достаточно! Он среагировал мгновенно: сорвался с места, перешел на бег, не сводя глаз со своей цели. И она поняла, что он бежит к ней! Ее сходство с Александрой не было случайностью, она прекрасно знала, что делает с ним. Но раствориться в воздухе, как подобает иллюзиям, она не могла, она направилась к боковой лестнице. Вот и еще одно доказательство, что никакой мистики тут нет!

У нее было преимущество: она находилась в той части этажа, где народу поменьше. Яну же приходилось пробиваться через толпу, ленивую, праздную, неуклюжую из-за обилия сумок и пакетов. Здесь никто никуда не спешил, а чужая спешка вызывала недовольство. У Яна не было времени объясняться с ними, приходилось действовать жестко, и он не слушал, что кричали ему за спиной, даже не думал об окружающих. Весь его мир сузился до одного-единственного человека: той самой женщины, что осмелилась использовать образ Александры.

Он отстал от нее, но не сильно. Когда он наконец добрался до лестницы, он уже не видел ее, зато слышал торопливые шаги. Дверь на первом этаже не хлопнула, а значит, женщина побежала на подземный паркинг.

Если она доберется до машины, все закончится, ведь автомобиль Яна припаркован на другой стороне здания. Она ускользнет, а следующей встречи уже не будет: она поняла, что он обо всем догадался!

Поэтому он не думал ни о чем, позабыл даже об осторожности. Такое с ним случалось редко, иначе он не стал бы одним из лучших следователей. Не важно, мертвым он себя считал или живым, он помнил, что угроза может появиться в любой момент, с любой стороны… Но сейчас даже это перестало быть важным.

А зря – он дорого поплатился за свою одержимость.

Когда он добрался до паркинга, женщины нигде не было, он понятия не имел, куда она побежала. Ему показалось, что он услышал, как запищал, открываясь, замок автомобиля, и двинулся в ту сторону. Ян выбежал на центральный проезд быстро, без малейшей попытки посмотреть по сторонам. Зачем? Ведь есть только он и его цель, все остальные должны подстраиваться! В иных обстоятельствах он бы догадался, что из-за колонны его приближение совсем не видно… Но в иных обстоятельствах его бы здесь не было.

По центральному проезду никто никогда не ездил медленно – прямой и широкий путь вел к шлагбауму, зачем замедляться? Тут не нужно было даже устраивать ловушку, достаточно сыграть на глупости.

Все это Ян успел понять за тот короткий миг, когда его ослепил свет приближающихся фар. А потом был визг тормозов, сильный, болезненный удар, из-за которого все вокруг вздрогнуло и закружилось. Дальше – только тишина…

Глава 10

Если ты нарвался – уж будь любезен нести за это ответственность. Так всегда говорила его мать, причем близнецам чаще, чем своим старшим детям, потому что с близнецами всегда было больше всего мороки.

Если ты полез вверх по ветхой лестнице и свалился – не лестница виновата. Если тебя оцарапал кот – не смей ему мстить, коту тоже не очень-то хотелось с тобой встречаться. Если ты, как последний идиот, выскочил из-за колонны прямо на капот машины, не пытайся убедить себя, что это нужно списать на неосмотрительность водителя.

Так что у Яна не было иллюзий насчет того, кто виноват в случившемся, ему оставалось лишь справляться с последствиями. Они, к счастью, были не слишком тяжелыми, хоть тут повезло! Скорость машины оказалась не такой большой, как ему показалось, да он тогда и не успел ничего толком рассмотреть. Автомобиль просто сшиб его с ног, но не переехал. Ян потерял сознание, ударившись головой о бетонный пол.

Расплатой за это стало легкое сотрясение мозга, ссадина на лбу, пара синяков на руках и ногах – и внеочередное семейное собрание. Естественно, его родственникам сообщили, когда он угодил в больницу. И они, естественно, явились.

Нина жалела его и предлагала помощь, она поверила, что произошел несчастный случай, только и всего. А вот Павел воспринял это чуть ли не как личное оскорбление. Он наматывал круги по палате, снова и снова напоминая Яну о том, что нужно и не нужно делать, чтобы не оказаться в больнице. «Да что ж ты за ребенок такой проблемный!» – эта фраза, знакомая с детства, так и не прозвучала, но она висела в воздухе, невидимая и тяжелая, она липкой паутиной вилась среди гневных тирад.

Ян относился ко всему спокойно. Он мог бы поставить брата на место, мог бы сделать так, что Павел вылетел бы отсюда пулей, однако ему кое-что требовалось от старшего брата, поэтому он пока сносил его лекции молча. Это было несложно: он давно уже научился воспринимать голос Павла как белый шум. Вместо того, чтобы внимать и становиться на путь истинный, Ян сосредоточился на пульсирующей боли в голове, прикидывая, попросить у врачей обезболивающее или так сойдет.

Наконец Павел сообразил, что никто его по-настоящему не слушает, и возмущенно замолчал. Вот тогда Ян и решился сказать:

– Я видел Александру.

– Чего? – смутился Павел.

– В смысле, когда был без сознания? – уточнила Нина.

– Нет. До того, как из меня это сознание вышибли. Собственно, поэтому я и рванул туда. А вы как думали, мне так приспичило по паркингу побегать?

Он рассказал им о том, что случилось. Слова подбирал внимательно, осторожно, старательно очищая их от любых эмоций. Ян понимал, что его рассказ и так балансирует на грани безумия. А он еще лежит тут с забинтованной головой! Чтобы ему поверили, его речь должна была звучать четко, ясно и спокойно.

Он утверждал, что видел не настоящую Александру, а намеренно созданного кем-то двойника. Он заметил, как подозрительно прищурилась Нина – видно, вспомнила их приватную беседу. Ян не дал ей придержать этот козырь, он сам упомянул про встречу в парке.

– Тогда я решил, что мне показалось, – закончил он. – Но два раза казаться не будет. Теперь я понимаю, что это был не бред.

– Нет, это как раз бред! – указал Павел. – Вся эта твоя теория заговора! Это немыслимо!

– Вот ты и проверь.

– Что? Я?..

– А ты полагаешь, я это рассказал, потому что мне выговориться нужно было? – рассмеялся Ян. – Для таких ситуаций у нас есть кушетка в уютном кабинете Нины! Мне нужно, чтобы ты запросил записи с камер наблюдения торгового центра и сам посмотрел на девушку, за которой я гнался.

– Почему этим должен заниматься я? Ты же полицейский!

Потому что, находясь в отпуске по собственному желанию, этого лучше не делать.

– Потому что это внутреннее дело семьи, – ответил Ян. – И мне не хотелось бы, чтобы об этом знал кто-то кроме нас. По крайней мере, пока.

– Да тебе этим ударом точно мозги отшибло!

– Вот посмотришь видео и проверишь, отшибло или нет.

– Даже не подумаю!

– Почему?

– Потому что… Потому что… В этом же нет смысла! – выпалил старший брат. – Кто будет таким заниматься? Мы с тобой в реальности живем, а не в шпионском боевике! Для чего кому-то изображать нашу мертвую сестру?

– Ну, определенный результат это уже принесло. – Ян указал на повязку. – Я знаю только то, что уже рассказал вам – то есть, немного. Но как полицейский я вижу, что смысла ситуация как раз не лишена. Тот, кто это делает, может быть моим личным врагом, я репутацию не на пустом месте построил. Но это может быть и враг семейства Эйлер – еще со времен папеньки желающих малость проредить наши ряды хватает.

– В этом что-то есть, – признала Нина. – Не забывайте о том, что случилось с Никитой! Если бы речь шла только о давлении на Яна, Никиту не стали бы трогать. Это очень похоже на попытку навредить всем нам!

– Ты просто еще на нервах, вот и веришь ему, – снисходительно указал Павел.

– А теперь поубавь градус снобизма и включи голову, – посоветовал Ян. – Если бы кто-то захотел докопаться до нашей семьи так, чтобы это было уголовно ненаказуемо, образ Александры подошел бы идеально. Лично для меня это, скажу честно, как кирпичом по башке. Отцу, в каком бы состоянии он ни был, от такой встречи тоже достанется – достаточно подсунуть ему эту девицу-клона в момент прояснения. Вы с Ниной не так восприимчивы, но и ты бы таким гордым не ходил, если бы она к тебе пришла, а Нине прилетело по-другому.

– И был еще паук, – напомнила Нина.

– Да, был еще паук, о котором мы ни черта не знаем, кроме того, что это игрушка ручной работы, которую какой-то заботливый папа Карло выстрогал на самом краю галактики. Так что предлагаю пока все-таки не трогать паука и отыскать ту девицу. Посмотри на нее, Пашка, убедись, что она настоящая. А потом, когда моя адекватность перестанет вызывать у тебя вопросы, выясни, на какой машине укатила эта верткая зараза!

Павел еще несколько минут изображал сомнение, но это было скорее попыткой сохранить авторитет. Судя по еле заметной улыбке Нины, она тоже все понимала. Наконец он заявил:

– Хорошо, я посмотрю видео! Но если никакой девицы-Александры там не будет, ты пройдешь обследование у психиатра. Настоящего, а не Нины!

– Эй! – возмутилась Нина.

– Ничего не имею против тебя, сестренка, но ты его жалеешь. А нам нужен человек, который честно скажет, не сошел ли он с ума!

– Заметано, – кивнул Ян. Для себя он решил, что боль все-таки терпимая и можно обойтись без лекарства. Вот, кивнул – и ничего!

Брат и сестра еще немного посидели с ним, но Ян заверил их, что торчать тут и держать его за руку не нужно. Он, мягко говоря, не при смерти! Павел ушел первым, и было заметно, что он гордится выполненным семейным долгом. Нина задержалась чуть дольше, еще с десяток раз заверила его, что он может в любое время обращаться к ней за помощью. Лишь напоминание о том, что ей скоро забирать Никиту из садика, в который она только-только отважилась его вернуть, заставило Нину поторопиться.

Когда она ушла, Ян выждал минут двадцать, чтобы не рисковать, и вызвал к себе врача. Если бы он был обычным пациентом, медсестра подробно расписала бы ему, как и куда он может засунуть свои поручения. Но он был полицейским, все это знали, и скоро врач зашел в его палату.

– Мне бы выписаться, – сказал Ян.

– Выписаться? Еще рано!

– Насколько я понял, ничего серьезного у меня нет.

– Мы ничего не обнаружили, – уклончиво ответил врач. – Но для полной уверенности не мешало бы понаблюдать за вами еще сутки!

– Давайте я сам за собой понаблюдаю, а потом сообщу результат? У меня и правда дела. Тоже вопрос жизни и смерти, но не совсем так, как у вас.

– Выпустить вас я могу – у нас тут, знаете ли, не тюрьма! Но вам придется написать расписку о том, что вы понимаете, к каким последствиям это может привести. Включая самые печальные.

Судя по драматичному тону врача, он и правда надеялся произвести на Яна впечатление. Но это он напрасно.

– Я должен написать, что признаю вероятность в любой момент сыграть в ящик? Да без проблем, несите бумагу. Я на работе этим каждый день занимаюсь безо всяких расписок.

Бравада была предназначена в большей степени для врача, Яну было далеко до того оптимизма, который он пытался изобразить. Он понимал, что положение у него непростое. Синяки и ссадины – это ерунда, а вот травма головы – паршивая штука. Может оказаться пустышкой, которая никак себя не проявит, а может привести к осложнениям. Врач дело говорит, еще сутки в больнице ему бы не помешали.

Но он не мог на сутки выпасть из игры, особенно теперь. Преследованием незнакомки, притворявшейся Александрой, займется Павел. Он может ворчать сколько угодно, профессионал он неплохой, и если она оставила след, Павел его найдет. Ян же собирался вернуться к делу о резне в загородном доме.

Да, он был готов сдаться. Но именно встреча с самозванкой заставила его изменить свое решение. Эта женщина невольно напомнила ему о том, что когда-то он был братом. И в этой же роли – бывшего брата – оказался теперь Григорий Давыдов. Он потерял напарницу по бизнесу, подругу, сестру, он видел ее безжизненное, окровавленное тело, и этот образ наверняка будет преследовать его годами. Совсем как белый гроб с лилиями… Ян уже не мог ничего сделать для Александры. Зато он мог помочь Григорию Давыдову, подарить ему то горькое успокоение, которое приносит правда.

Уже ясно, что не было там никакого маньяка. Лиза Давыдова умерла случайно, просто потому, что оказалась не в том месте не в то время. И это делало ее смерть еще страшнее.

Врачи его все-таки отпустили, хотя и не скрывая негодования. Ян покинул отделение, прикидывая, какое такси вызвать быстрее всего – его собственный автомобиль остался у торгового центра. Отвлеченный этим, он даже не заметил в коридоре Алису, пока она сама не позвала его.

Она, конечно же, сразу покраснела – определитель эмоций работал без перебоев. Чувствовалось, что Алисе все еще стыдно перед ним, она не решалась заглянуть ему в глаза, нервничала, теребила полы потрепанного, больше похожего на тряпку белого халата, который ей выдали для посещения пациента.

– Ты что здесь делаешь? – поразился Ян. Уж кого-кого, а Алису он увидеть не ожидал!

– К тебе приехала, – тихо ответила она.

– Как ты узнала, что я здесь?

– Мне позвонила твоя сестра… И я очень благодарна ей за это!

Вот оно что… У каждого из его старших родственников были свои недостатки. Если Павлу обязательно нужно было учить его жизни, то Нине порой очень хотелось сунуть нос не в свое дело. До тридцати лет она его еще не трогала, считая, что «мужчинам можно». Что именно можно – она не уточняла. Но после этого она вбила себе в голову, что он тайно страдает от одиночества. Что он, лучше других, что ли? Должен страдать! Поэтому она живо интересовалась всеми его знакомыми, и он пару раз упомянул при ней Алису – потому что к Алисе он возвращался чаще, чем к другим.

А Нина поспешила их поженить – хотя бы в собственных мыслях. Она не знала об Алисе ничего, кроме имени, но тут авария сыграла ей на руку, дав доступ к телефону Яна. Там она нашла номер Алисы, и вот результат.

Глядя на нее, смущенную, растерянную, жалеющую его до слез и, несомненно, влюбленную, Ян почувствовал, что он больше не сердится. То чувство неприязни, которое вынуждало его держаться подальше от Алисы, пропало само собой. Как, оказывается, легко простить человека, который готов из-за тебя плакать…

– Вовремя пришла, – оценил Ян. – Еще пять минут – и не застала бы.

– Как это? Тебя куда-то переводят?

– Уже выписан.

– Не может быть! – поразилась Алиса. От изумления она забыла даже о стыде. – Тебя же только вчера привезли!

– Устать от моего общества можно быстрее, чем ты думаешь. В любом случае, я теперь снова свободный человек.

– Ян, я… Мы можем поговорить?

– Не здесь.

Они и так уже привлекли лишнее внимание. Они были заметны и по одному – Ян с его незаурядным ростом и светлыми глазами, Алиса с ее мягкой сексуальностью, в которой было что-то от Голливуда Мэрилин Монро. А вдвоем они и вовсе казались здешним тетушкам живым сериалом.

Алиса тоже поняла это. Она кивнула, и больницу они покинули вместе, но далеко не ушли – остановились под старой ивой, раскинувшей желто-зеленые ветки неподалеку от открытой стоянки. Ян уже видел там машину Алисы; вспоминать подходящий номер такси теперь было необязательно.

– Я бы хотела извиниться за то… что было, – быстро выпалила Алиса. Чувствовалось, что она готовилась к этому разговору, так и не придумала идеальную речь и теперь была вынуждена импровизировать. – Мне ужасно стыдно за то, каким все это предстало! Я не того хотела… Сама не знаю, чего я хотела. Но я не такой человек, который ищет извращения у других и копается в грязном белье.

– Не в чем там копаться.

– Ну вот, меня опять несет не туда! Ян, просто прости меня. Если я буду и дальше оправдываться, я наговорю еще больше глупостей. Я могу только пообещать, что никогда не буду ворошить эту историю с твоей сестрой. Я все равно ничего не пойму… Я решила, что все это оставлю в прошлом.

– Правильно решила. Все, что произошло с Александрой, тебя не касается. – Ян не пытался упрекнуть ее, он просто обозначал факт. – Мое отношение к ней никак не влияет на то, что происходит между тобой и мной.

– Я согласна! То есть, я хотела бы, чтобы происходило и дальше, как раньше, я скучаю по этому… Ты позволишь?

– Слушай, я себя сейчас каким-то султаном перед наложницей чувствую… Завязывай, а? Был неприятный случай – и закончился, забыли.

– О, такое забыть – это всегда пожалуйста! – широко улыбнулась Алиса. – Не хочешь поехать ко мне? Раз уж ты сбежал от врачей, позволь хотя бы мне понаблюдать за тобой!

Предложение было очень кстати: головная боль накатывала волнами. Она то отступала, почти исчезая, то усиливалась и неровным ритмом стучала в виски. Яна подташнивало, и, хотя такое сотрясение мозга было неопасным, он решил перестраховаться. Да и какая разница, где сидеть у компьютера и собирать данные – у себя или у Алисы?

Она радовалась их примирению, как ребенок. Алиса прекрасно видела, в каком он состоянии – сложно было не заметить ссадины и пугающе черные круги под глазами. Но она была слишком умна, чтобы отчитывать его, как Павел, или нудно убеждать, что ему нужно отдохнуть. Она помогала молча и ненавязчиво – и оттого идеально. Она обустроила ему рабочее место в гостиной, чтобы он полулежал на диванных подушках. Алиса внимательно изучила список лекарств, выданный ему в больнице, и тут же сбегала в аптеку. Теперь она следила за тем, чтобы он вовремя ел и пил достаточно воды. Яну ничего не нужно было делать – и это освобождало время. Он и не представлял, что собранная и даже строгая на работе Алиса может оказаться такой нежной и заботливой. Ян заметил это, но в полной мере смог бы оценить, только когда закончится расследование.

Прежде чем встречаться с Майей Озеровой снова, ему нужно было составить ее детальный портрет. Кое-что он уже знал, кое-что попросил выяснить полицейских компьютерщиков – неофициально, как личное одолжение. Ее образ становился все более полным – и любопытным.

Майя была не из привилегированных с детства девиц, в отличие от той же Лизы Давыдовой. Она ходила в самую обычную школу и жила в районе, который в ту пору считался неблагополучным. Семья состояла на учете – но не из-за аморального поведения, а из-за вечного недостатка денег. Мать Майи растила ее и двух сестер одна, поэтому младшей постоянно доставались обноски старших, все те вещи, из-за которых не слишком умным одноклассникам было легко насмехаться над ней. На фотографиях тех времен она напоминала угрюмого маленького оборванца. Это могло озлобить ее – но это же научило держать удар.

Более тщательная проверка показала, что ее мать стала одиночкой не потому, что «папа – летчик». Отца Майи посадили за изнасилование, когда она только-только пошла в среднюю школу. Его жертвой стала молоденькая девчушка, которой едва исполнилось восемнадцать – это спасло нападавшего от более серьезной статьи за педофилию. Читая материалы дела, Ян пытался понять, как это отразилось на Майе. Знала ли она про преступления отца? А может, была жертвой? Кто знает, заходил ли он к ней в комнату по вечерам… Ее мать на суде до последнего яростно защищала мужа, доказывая, что его жертва во всем виновата сама. Такие матери зачастую не готовы услышать крик о помощи собственных детей.

Таким образом за плечами у Майи оказалась дурная наследственность и, возможно, травматичное прошлое.

Училась она неплохо, в отличие от папочки с мамочкой, Майя была умна от природы. В старших классах она, правда, увлеклась тем, что сама называла черной магией, а ее знакомые с дрожью в голосе именовали сатанизмом. Читая ее записи в социальных сетях и просматривая фото, Ян видел, что неправы были обе стороны. Майя одевалась, красилась и вела себя как типичный подросток-гот. Все это было способом привлечь к себе внимание, вряд ли она на самом деле верила во всю эту белиберду с демонами и принесением в жертву девственниц. Она просто хотела быть «одной из тех девчонок» – заметных и вроде как крутых. К тому же, создавать мрачный образ ведьмы из тех обносков, что ей доставались, было не так уж сложно. Потом, уже в студенчестве, она наигралась и прекратила эту муть.

Но для следователя здесь было важно другое. За годы вращения в специфическом сообществе Майя насмотрелась на ритуалы, жертвоприношения и кровавые убийства. Да, на видео. Однако основы она знала. Не это ли помогло ей придумать кровавый сценарий для собственных подруг, когда возникла такая необходимость?

Дальнейшие годы жизни Майи Озеровой были не слишком примечательными. Отучилась, нашла приличную работу, стала снимать собственную квартиру. Получила возможность покупать себе новые вещи и ходить по салонам красоты. Закрыла дверь в прошлое и с удовольствием слилась с толпой. Но прошлое ведь не исчезает только потому, что мы этого хотим… Оторваться от него – все равно что оторваться от собственной тени. Так что в биографии Майи были предпосылки для социопатии, и оставалось только найти мотив.

Но очевидного мотива не было. Как бы Ян ни старался, он не находил указаний на отношения Майи с мужчинами. Хотя она, надо отдать ей должное, хотела, чтобы так было. Майя берегла свою личную жизнь от соцсетей, она не стремилась выложить во всеобщий доступ фото каждого подаренного ей букета и о «своем пупсике» не писала. Пока у Яна были только показания Виктора Сосновского, да и то пересказ чужих слов.

Но если задуматься, с кем она могла поцапаться? Не с Лизой Давыдовой – ее брат бы знал о таком крупном конфликте. Не с Еленой Чайкиной, потому что Елена все свое время тратила на игру в кошки-мышки с Антоном Мотылевым, ей было не до чужих женихов.

Кто остается? Да только Оксана Миртова. Самая старшая в их маленькой группе – но все равно красивая и ухоженная. Во время первого допроса было видно, что она неприятна Майе, такое не подделаешь. Но сама Майя объясняла это тем, что Оксана была замешана в делах черных риелторов.

Вот только какой вариант правдоподобней? За что одна женщина будет с большей вероятностью ненавидеть другую? За махинации с бумагами, из-за которых алкоголики лишались квартир, – или за разрушенную личную жизнь?

Но все равно, такая резня, два места преступления, шесть трупов… Главный вопрос остается неизменным: могла ли женщина совершить это?

На первый взгляд – нет. Майя определенно уступала в физической силе другим подозреваемым по этому делу – Антону Мотылеву и Виктору Сосновскому. Но так ли там важна была физическая сила? Эксперты установили, что замок в загородном домике не был взломан, жертвы перед смертью не сопротивлялись. Возможно, это указывает, что они знали убийцу и сами впустили его.

С Антоном Мотылевым так не получилось бы. Елена долго и упорно описывала его подругам как насильника. Не важно, симпатизировала она ему на самом деле или нет. Если бы он заявился в домик, она бы его не пустила, ей нужно было держать лицо перед подругами. Ну а Виктор Сосновский и вовсе не пришел бы туда, они с Ариной тщательно оберегали свою тайну.

Если же пришла женщина, да еще хорошо им знакомая, то… Почему нет? Они поссорились из-за какой-то глупости, Майя пришла мириться. Ее бы впустили, у них не было оснований бояться ее!

На то, что жертвы знали убийцу, указывал и еще один факт – то, как они были обездвижены. Две – хлороформом, две – ударом по голове. Даже если бы дверь в дом была опрометчиво открыта и внутрь все-таки прокрался бы мужчина, ему проще было дать по голове всем четверым, так быстрее. Однако действия нападавшего показывали, что он по возможности избегал насилия. Жалел тех, кого собирался убить? Да конечно! Скорее всего, просто не хотел лишний раз полагаться на силу собственного удара.

Вероятнее всего, убийца каким-то образом разделил их. Майе это было бы несложно: хватило бы простого «Нам нужно поговорить наедине». Так она усыпила первую жертву, потом – вторую. Возможно, хотела подобным образом разделаться со всеми четырьмя, но кто-то не вовремя вошел в комнату, и ей пришлось импровизировать. Что же до расправы над Мотылевым… Он был намного сильнее ее, это факт. Но она наверняка каким-то образом использовала его престарелую мать, чтобы шантажировать его.

Он поддался, потому что еще не знал о резне в загородном доме, слишком мало времени прошло. Он, скорее всего, и мысли не допускал, что Майя, такая молодая, совсем неопасная на вид, способна его убить.

Могла ли это совершить женщина?

Да, пожалуй, могла. У Майи были необходимые личностные черты, знания, была возможность. Но откровенно хромал мотив, и Ян не мог проигнорировать это лишь потому, что так удобней…

– Как ты? – спросила Алиса, подавая ему таблетку и стакан воды.

Он был настолько увлечен собственными мыслями, что даже не спросил ее о названии лекарства. Выпил и все, надеясь, что это поможет унять болезненную пульсацию в висках. Его все сильнее мутило, хотелось отвлечься, а он не мог.

– Нормально, – солгал Ян. – Слушай, может, поменять эту чертову повязку? Мне кажется, под ней уже микроцивилизация развилась!

– Может быть, но тогда тебе придется служить планетой чуть дольше, – улыбнулась Алиса. – Помнишь, что доктор сказал?

– Нет.

На фоне всего, что его сейчас волновало, слова доктора имели наименьшую ценность.

– Ну и зря. Доктор сказал, что сам все поменяет завтра в двенадцать. Будь любезен явиться, раз уж из больницы сбежал!

Алиса устроилась рядом с ним на диване, передвинув в сторону подушки. Она прильнула к нему, однако касалась его очень осторожно, словно хотела поцеловать – но боялась. Это было непривычно, обычно их встречи проходили совсем не так. Но на все остальное у Яна пока не было сил, казалось, что сейчас любое резкое движение приведет к взрыву головы. К тому же, чувствовать тепло ее тела под боком было удивительно приятно.

– Ты меня правда простил? – прошептала Алиса, стараясь заглянуть ему в глаза.

– Могу расписку написать.

– Я понимаю, что глупо переспрашивать об этом снова и снова! Но, знаешь… Я впервые в жизни так откровенно облажалась. И ты казался таким сердитым, что я испугалась…

Она запнулась, беспомощно глядя на него. Яну только и оставалось, что улыбнуться.

– Скажем так, я был сердитым не только из-за тебя. Из-за тебя – в меньшей степени. Да и потом… Не могу сказать, что одобряю тот твой веселый поисковый запрос, но я смутно догадываюсь, почему ты вообще полезла в эти дебри. Я знаю, что со мной бывает непросто. Я, будем откровенны, человек без подарочной упаковки. С этим можно только смириться, поэтому ссоры лучше проводить буйно и быстро: поссорились-помирились-забыли.

– Годится! – поспешно кивнула Алиса. – Больше напоминать не буду. А ты все не можешь отвлечься от этого расследования?

– От него и так уже слишком многие отвлеклись. Вот скажи мне… Ты смогла бы убить подругу, если бы та увела у тебя мужчину?

– Э-э… Это ты так странно на комплимент напрашиваешься? – удивилась она.

– Как ни печально, не все в этом мире сводится ко мне. Ситуация гипотетическая.

Алиса покосилась на распечатки, разложенные на журнальном столике, и покачала головой.

– Что-то мне подсказывает, что не совсем гипотетическая… Допустим. Это и все условия задачи? Какая-то подруга увела у меня мужика?

– Мужика, который был для тебя очень важен. А все ваши общие подруги поддержали при этом ее.

– Так ты договаривай, это очень важно!

– Разве?

– Конечно, – убежденно заявила Алиса. – Если просто какое-то соперничество, романтическая ссора или вроде того… Это еще не критично. Особенно если никто ничего не узнал. Но если эта подруга не только мужика моего увела, но еще и раструбила об этом, а все знакомые вместо того, чтобы клеймить ее позором, троллят меня… Ну, я отнеслась бы к этому без понимания.

– Стала бы мстить?

– Хочется притвориться ангелочком, но… Ни фига я не ангелочек. Если бы у меня появилась возможность сделать этой жабе пакость, я бы сделала. Заметь, пакость – это не убийство! Самое страшное, на что я решилась бы, – как-нибудь подставить ее, чтобы ее уволили с работы или оштрафовали.

Ничего иного Ян и не ожидал. У Алисы просто не было тех черт, которые нужны для убийства. Но главное она ему сообщила: Майя, похоже, столкнулась с серьезным оскорблением и предательством. Потом она узнала историю отношений Елены и Антона Мотылева – и решила использовать это. Идеальное преступление, при котором убийца находится быстро, полиция празднует победу, и все счастливы.

Ему нужно было поговорить с Майей, и хотелось сделать все как можно скорее. Может, при иных обстоятельствах он бы решился на это сразу – еще не было и десяти, темнота осенью ранняя. Однако Ян прекрасно понимал, что в таком состоянии он за руль не сядет. К тому же, после таблетки, которую дала Алиса, его клонило в сон. Никакое упрямство сейчас не помогло бы ему остаться на ногах, когда тело решительно говорит «Хватит!», мозгу приходится смириться.

Алиса постелила ему в своей комнате и спала рядом с ним. Это вроде как было бесполезно и совсем ничего не значило – ведь они едва касались друг друга. Но от ее присутствия, живого и спокойного, ему почему-то было легче. Образ, давно не дававший ему покоя, этой ночью так и не приснился.

Утром он чувствовал себя намного лучше. Не идеально, конечно, но саднящую боль легко было игнорировать. Поэтому Ян сразу начал собираться, с удивлением обнаружив, что в квартире Алисы есть его чистые вещи – он даже не помнил, когда перевез их сюда!

– Куда это ты с утра пораньше? – изумилась Алиса, лениво выбираясь из постели. Ей, похоже, не нужно было спешить.

– Разговаривать с другой женщиной о любви.

– А, ну ладно. На перевязку съездить не забудь.

Сказала равнодушно – а в глазах хитрые огоньки. Значит, окончательно пришла в себя и больше не мучается надуманными угрызениями совести. Вот такая Алиса ему нравилась!

Расписание Майи он выяснил еще вчера. Нельзя сказать, что оно было совсем уж прозрачным – в ее днях хватало моментов, когда никто не мог сказать, где она и чем занята. Но это утро было предсказуемым, если она, конечно, не решит пропустить сегодняшнюю тренировку в фитнес-клубе! Туда Майя давно уже приезжала по утрам перед работой, и смерть близких подруг никак не повлияла на ее график.

Яну повезло: Майя действительно оказалась там, где и должна была. Об этом ему неохотно сообщила администратор, дежурившая у входа. Она не спешила делиться информацией о клиентах, но удостоверение полицейского все же повлияло на ее разговорчивость. Ей не нужно было знать, что, если бы она прямо сейчас позвонила начальству Яна, удостоверение у него долго не продержалось бы.

Он не собирался вламываться на групповое занятие и силой вытаскивать оттуда Майю, это было бы слишком. Он устроился на удобном диванчике в холле, ожидая, когда она выйдет. Администратор украдкой поглядывала на кровавую повязку у него на голове. Ян делал вид, что не замечает этого.

Наконец на втором этаже хлопнула дверь, послышались женские голоса, мелодичным эхо разлетающиеся по фитнес-клубу. Женщины разного возраста и разной полноты начали спускаться вниз, к комнатам для переодевания. Они, похоже, не первый раз тренировались вместе и после занятий естественным образом разбивались на группки по интересам, болтали, обсуждая музыку, тренера и новые фитнес-мячи.

Майя Озерова шла одна и ни с кем не разговаривала. Не потому, что у нее было дурное настроение, было заметно, что от нее иного и не ожидают. Со своего диванчика Ян получил отличную возможность рассмотреть ее, пока она спускалась по лестнице. Обтягивающая спортивная форма – черная, естественно, – была совсем не похожа на ту одежду, в которой Майя пришла на первый допрос. Теперь Ян прекрасно видел, что у нее развитая мускулатура, просто мышцы сухие, не привлекающие к себе внимания, если не знать о них.

Она была достаточно сильна, чтобы передвинуть тела четырех женщин так, как ей удобно. Антон Мотылев… с ним было сложнее. Но и здесь все можно грамотно организовать, а это Майя умеет. Скорее всего, она заставила его сесть в кресло, попросила что-то написать или прочитать. Он, не ожидая подвоха, выполнил указание, а она подошла к нему сзади и перерезала горло. Ей больше ничего не пришлось делать! Эксперты сказали, что все травмы были нанесены сильной рукой, и это невольно подтолкнуло Яна и остальных к выводу, что за убийствами стоит мужчина.

А ведь женщины тоже бывают сильными…

Майя заметила его чуть позже, чем он ее. Она недовольно скривилась, она и не думала скрывать свою реакцию на его появление. Администратор, заметив ее раздражение, испуганно сжалась, словно ожидая, что Майя непременно бросится на нее.

Остальные женщины отправились переодеваться, а вот Майя подошла к нему.

– Что вы здесь потеряли? И не говорите, что решили записаться в тот же клуб, что и я!

– Не скажу. Я здесь по вашу душу.

– Очень смешно!

– Да, не феерия. И все же нам придется поговорить.

– С каких пор полиция устраивает травлю свидетелей?

– Я решил, что будет несколько нелепо постоянно вызывать вас на допросы, вы и так оказались в сложном положении.

«Да я просто не хотел, чтобы ты подготовилась к этой встрече, мне нужно было застать тебя врасплох, змеюка», – мысленно добавил он.

– Поэтому вы решили стать моим личным сталкером?

– На этот раз беседа будет недолгой. Мы можем разобраться с ней здесь и сейчас – или я могу уйти и затеять стандартную чехарду с повестками.

– Но? После таких фраз всегда бывает «но».

– Но, как видите, в силу обстоятельств я не хочу тратить время на лишнюю бумажную волокиту, – Ян указал на повязку. – Если мне все же придется делать все, как надо, наша встреча продлится не пятнадцать минут, это я вам гарантирую.

Майя задумалась, взвешивая все аргументы, словно пыталась понять, чего ей хочется больше: повыпендриваться или поскорее избавиться от него.

– Ладно, – неохотно кивнула она. – Давайте поговорим.

– Я могу подождать, пока вы переоденетесь, если вам так комфортней.

– Спасибо за заботу, но в ней нет нужды. Я еще хотела поплавать… посмотрим, успею ли после нашей беседы – которая, конечно же, не допрос!

Они прошли в небольшой бар при фитнес-клубе. Как и положено в святилище здорового образа жизни, там подавали преимущественно свежевыжатую муть по цене итальянского вина. Майя кивнула бармену и заказала «как обычно». «Как обычно» оказалось смузи из сельдерея, моркови и топинамбура. Глядя на покрытое мелкими пузырьками месиво, Ян попросил стакан воды.

Они уселись за дальний столик, чтобы бармен точно не сумел подслушать разговор, и мягкая музыка служила им лучшей защитой. Ян рассматривал стилизованные, словно вырванные из ботанической энциклопедии изображения растений на стенах. Майя задумчиво помешивала разноцветной трубочкой овощное месиво. Первой молчание нарушила она:

– Итак, чему я обязана новой волной интереса со стороны полиции? Мне казалось, что дело закрыто.

– Кто вам это сказал?

– Преимущественно сайты криминальных новостей.

– Не верьте всему, что читаете в интернете, – посоветовал Ян. – В этом деле появился новый неожиданный свидетель. Он намекнул, что во время первого нашего разговора вы были не совсем честны со мной.

– Прямо так и намекнул? – усмехнулась Майя.

– Он просто изложил свою версию событий, и с вашей она не совсем сочетается. В частности, он указал, что у вас была ссора с Оксаной Миртовой из-за мужчины.

Про Миртову Виктор ничего не говорил, он это имя мог и не знать. Но, наблюдая за Майей, Ян убедился, что блеф оказался к месту. Она с такой силой сжала стакан, что следователь забеспокоился за сохранность стекла.

– Это дела не касается.

– Оксана погибла. Все, что касается ее, касается и дела. К тому же, есть основания полагать, что именно тот случай, а не ваша внезапно возросшая мораль, не позволил вам и дальше общаться с подругами.

Майя посмотрела на него так, будто готова была выплеснуть дорогущий овощной коктейль ему в лицо.

– Одно не исключает другое. То, что произошло, просто раскрыло мне глаза на истинную сущность моих подруг. В этом свете и другие их поступки стали восприниматься иначе.

– Так расскажите мне, что произошло.

История оказалась печально банальной, хотя до легенды о Ромео и Джульетте определенно не дотягивающей. Непростое детство привело к тому, что Майя выросла человеком осторожным, редко подпускающим к себе кого-то близко. И если подруг она еще нашла, то на отношениях с мужчинами ее детство сказалось особенно сильно.

Но вот ей повезло. Ей встретился человек, которого она сочла «своим». Привлекательный, молодой, обеспеченный, пусть и не богатый. Майя влюбилась без памяти, только о нем думала, только им жила. Через призму собственного обожания ей казалось, что и он ее любит. А как же иначе?

Эта вера во взаимную любовь ее и подвела. Она без страха представляла его всем знакомым и подругам, считая, что Он, предназначенный ей самой судьбой, никуда от нее не денется. А Он с живейшим интересом смотрел по сторонам, оценивая всех, с кем знакомился.

Некоторое время Майю защищало то, что ее подруги сами не интересовались ее новым возлюбленным. Лиза Давыдова презрительного назвала его «слащавым альфонсом» и старалась больше с ним не встречаться. Елена была зациклена на своем преследователе, от которого якобы хотела избавиться – но о котором думала дни и ночи напролет. Арина Васильева вроде как должна была заинтересоваться, но на деле не проявила ни малейшего интереса. Это удивляло – но только тех, кто не знал о ее отношениях с Виктором Сосновским.

И вот на сцене появилась Оксана Миртова. Красивая, уверенная и наглая. Умеющая получить свое. Она, в отличие от Майи, не влюбилась, у нее просто давно не было мужчины. Тот самый Он понравился ей – а к ситуации еще и добавилось торжество от того, что она превзошла подругу, которое некоторым женщинам доставляет особое наслаждение.

– Он ведь не нужен был ей навсегда, – с горечью заметила Майя. – Он не нужен был ей даже надолго. Пару раз переспали – и все, он ей надоел. Ей было плевать, что я его любила! Она сама рассказала мне о случившемся. После этого я его любить уже не могла.

Оксана представила все так, будто сделала подруге одолжение – избавила ее от изменника до того, как все зашло слишком далеко. Да тут еще Лиза, Арина и Лена ее поддержали! Они дружно твердили, что он Майе не пара. При всех своих достоинствах, он ненадежный, он все равно бы долго с ней не задержался. Они растоптали ее мечты и даже не поняли этого.

– Они почему-то решили, что имеют право учить меня жизни! И кто? Безработная клуша, любительница изнасилований и богатая девочка, с которой всю жизнь пылинки сдували! Они решили, что они лучше меня, что я – просто наивная дура, которую нужно «лечить» советами. Сучки чертовы… Как я могла общаться с ними после такого?

– Вы ненавидели их?

– Какой интересный вопрос, если учитывать, что все они мертвы!

– И все же вам придется на него ответить.

Майя наклонилась вперед, чтобы, не моргая, посмотреть ему в глаза.

– Да. Да, я их ненавидела. Да, у меня были причины так к ним относиться. Нет, я не слишком расстроилась, когда узнала, что они все сдохли. Я считаю, что они это заслужили – что такое можно заслужить! Но я их не убивала. Если ваша задача – разобраться в этом деле, а не просто обвинить меня хоть в чем-нибудь, вы копаете не там, где надо.

В ней и правда было безумие. Оно пылало в ее темных глазах, словно пыталось прорваться на поверхность из-под завесы… Так горят под землей торфяники: долго, опасно, беспощадно. Майя Озерова могла убить своих подруг.

Сделала или нет – вопрос отдельный, тут Ян не спешил с выводами. Но прямо сейчас ему очень хотелось арестовать ее, задержать, чтобы, пока он выясняет подробности, она точно никуда не делась.

Он прикидывал, может ли сделать это, но в итоге был вынужден отказаться от ареста. Оснований нет, толковых улик – тоже, а то, что на ночь убийства у Майи нет алиби, значит не так уж много. Это не Майя должна доказывать, что невиновна, а он – что она виновна, так работает система.

Ему оставалось утешать себя лишь тем, что она никуда не денется. Если она попытается уехать, это будет служить косвенным доказательством ее вины, и Майя наверняка это понимает. Да и потом, у нее просто нет денег, чтобы исчезнуть без следа, куда бы она ни сунулась, полиция ее вернет. Ей сейчас только и оставалось, что надеяться: до суда дело не дойдет, она уничтожила все улики, убийцей уже назначен Антон Мотылев!

– Благодарю за откровенность, – сказал Ян. – Если бы вы сообщили мне это сразу, всем было бы проще.

– Нет, не было бы. Я знала, как вы это воспримете, и вижу, что не ошиблась.

– Я вас пока ни в чем не обвиняю.

– Ага, ключевое слово здесь «пока», – пожала плечами Майя. – Делайте что хотите, мне скрывать нечего. Но лично я советую вам угомониться. Не знаю, почему вам так хочется оправдать Антона Мотылева, однако рано или поздно вам придется признать: это сделал он. Ну а то, что я одобряю его действия, перед лицом закона ничего не значит.

Глава 11

Рана заживала хорошо, и самые большие неудобства Яну доставляла повязка. Поэтому он сразу попросил врачей обойтись без «шапочки» и на этот раз отделался аккуратным прямоугольным пластырем на лбу, который еще и был прикрыт волосами. Так что он больше не привлекал настороженных взглядов на улицах, а мамаши при его появлении не спешили перевести детей на другую сторону дороги. Правда, засохшая кровь в волосах ему шарма не добавляла, однако ее заметить можно было, только присматриваясь.

Головная боль и тошнота тоже прошли, Ян не сомневался, что выпитой утром таблетки аспирина ему хватит на весь день. Опасения перед возможными скрытыми последствиями травмы отступили, и все было бы прекрасно, если бы из-за этого не пришлось сделать паузу в расследовании.

Да, пауза была совсем небольшой – но в решающий момент. Ян не мог избавиться от ощущения, что беседа с Майей Озеровой прошла неправильно. Он не задал нужные вопросы, получил не те ответы, и что-то теперь не стыкуется… Навязчивая потерянная мысль, похожая на фальшивую ноту в чистой мелодии.

Если бы не перевязка, он бы попытался увидеться с Майей снова – например, в обед.

Конечно, это разозлило бы ее, но на работе она вынуждена была бы сдерживаться. Злость – это тоже ресурс, она мешает умело лгать! Но теперь нужное время было упущено. Если заявиться к ней сейчас, это уже станет подозрительным, на него обратят лишнее внимание, весть о том, чем он занимается, дойдет до начальства – и все, без объяснительной не обойдется.

Поэтому Ян решил выждать, пока Майя освободится, а до этого понаблюдать за ней издалека. Как она будет себя вести? Начнет ли нервничать, звонить кому-то? Как на нее повлияет утренняя беседа? Она была уверена, что ее план сработал как надо, а теперь оказалось, что дотошный следователь не оставил ее в покое. Ей придется реагировать!

Да, это было неплохое решение, которое успокоило Яна: ему будет, чем заняться, Майя никуда не сбежит даже без подписки о невыезде. Но едва он добрался до машины, как телефон оповестил его, что с ним желает побеседовать старший брат. Ян ожидал этого звонка, однако не так скоро, и все же он сразу ответил.

– Да, Паша.

– Ты сейчас свободен? А это просто формальность, я знаю, что ты свободен, потому что ты, получив асфальтом по башке, должен быть на больничном.

– Я получил бетоном по башке. И у меня, как ни странно, есть планы даже на больничном.

– Перенесешь. Приезжай ко мне, и все обсудим.

– Все – это что?

– Я получил записи из торгового центра и посмотрел их.

– И? Ты видел ту девушку?

– Приезжай и все обсудим, – повторил Павел.

Его голос звучал напряженно, но Ян никак не мог понять, что это означает. Его брат так реагировал и на страх, и на гнев, чтобы понять разницу, нужно его видеть.

Отказать ему Ян не мог. Он пытался поставить расследование на первое место среди своих приоритетов, чтобы отвлечься от истории с Александрой. Но теперь Павел приманил его возможным объяснением случившегося, доказательством того, что Ян не сходит с ума!

Поэтому слежке за Майей предстояло подождать до лучших времен.

Он уже бывал в офисе старшего брата, знал, как туда добираться. Контора, основанная Павлом и его партнерами, располагалась в самом центре города, что было не слишком удобно в обеденный час пик. Зато там была огороженная шлагбаумом маленькая парковка «для своих», и это несколько упрощало жизнь. Яна там помнили и пропустили без лишних вопросов.

Увидев собственную фамилию на скромно поблескивающей вывеске над входом, Ян невольно улыбнулся. Он вспомнил, какой скандал закатил их папаша, когда Павел с наивной гордостью показал ему первый эскиз этой вывески. Они тогда пару недель не разговаривали – рекорд! Это было в ту пору, когда болезнь только-только начала брать свое и Михаил Эйлер еще отдавал себе отчет в том, что делает. Так что у Павла при всем желании не получилось бы оправдать реакцию отца, оставалось только принять ее.

Он-то думал, что папаша будет счастлив, раз их многолетний конфликт завершился! Собственно, это было единственное, чем Павел разочаровал отца.

Он, старший сын, родился совсем не похожим на патриарха семейства Эйлеров, и это очень быстро стало заметно. Маленький Паша был копией матери. Конечно, упрекать его за это было бы глупо, а ожидать перемен – нелепо. Поэтому Михаил Эйлер, как и положено, делал вид, что ему все равно, как выглядит его сын, лишь бы здоровеньким был. Однако Михаил всегда был плохим актером, и любой, кто чуть умнее табуретки, понял бы, что он разочарован.

Понял это и Павел. Ему было неприятно, что он вот так расстроил отца. А потом родился Ян, который внешне был как раз типичнейшим представителем клана Эйлеров, и Павел осознал, что ему придется стараться в два раза усерднее, чтобы стать любимым ребенком.

Поэтому он всегда оставался образцом послушания, добросовестно докладывал Михаилу, если младшие дети задумывали шалость, и просто стремился быть лучшим во всем. Михаил это ценил, своего старшего сына он видел преданным солдатом, выполняющим приказы генерала. Тут еще и Ян упростил ему жизнь: близнецы в любимчики не рвались, они всегда были сами по себе.

На фоне всего этого Михаил не сомневался, что старший сын пойдет по его стопам и станет следователем. Тогда отец смог бы уйти на заслуженный отдых со спокойной душой – подросла смена! Он видел, что Павел очень умен, настойчив, не из пугливых. Отличная основа для полицейского!

Но полицейскому нужно не только это. Павел, мечтавший пойти по стопам отца, первым признал, что с этой дорожки придется свернуть. Он стабильно заваливал любые тесты физподготовки: он плохо бегал, быстро уставал, и даже стрелковое оружие ему никак не давалось. Его инструктор мрачно признал, что при попытке задержать преступника Павел сначала перестреляет всех окрестных голубей, потом – старушек, высунувшихся посмотреть, что происходит, и в конце пальбы – жертву. Ну а преступник сбежит, не дурак же он!

Узнав полицейскую работу получше, Павел понял, что она ему не нравится. Ему хотелось порядка, тишины и дорогих костюмов. А чтобы не отступить от семейного дела слишком далеко, он решил стать адвокатом. Это ведь тоже человек, работающий ради восстановления справедливости, разве нет?

Однако верил в это только Павел. Михаил счел решение старшего сына ошибкой и с привычной честностью заявил ему об этом. Павел был задет, однако отступать не стал. Профессия ему понравилась, и он решил, что рано или поздно отец смирится.

Их противостояние растянулось на долгие годы. Михаил надеялся, что Павел образумится и все-таки пойдет в полицию, препятствий ведь не так много и все они преодолимы! Ну а Павел получал повышенную стипендию, выигрывал все студенческие соревнования, стал лучшим на своем курсе и все надеялся, что этого будет достаточно.

Переломным моментом стала та самая вывеска, на которую смотрел теперь Ян. Пока Павел работал помощником адвоката, а потом трудился в чужой конторе, Михаил еще мог позволить себе какие-то иллюзии. Но когда его сын – в весьма юном для этой профессии возрасте, – получил возможность стать партнером, Эйлер-старший был вынужден признать, что вопрос уже решен. Это навсегда. В силу характера он еще пару недель протестовал молчанием, а потом утешился тем, что хотя бы его младший сын стал следователем.

Ян же в гордости и одобрении отца не нуждался. Он уже четырнадцать лет помнил, что, если бы не упрямство папаши, в их семье было бы двое полицейских.

Сам он относился к заслугам брата с должным уважением, но без особого трепета. Он сразу понял, что Павлу будет проще добыть записи с камер наблюдения, чем ему, и не ошибся. Теперь ему предстояло увидеть результат.

Адвокатской конторе принадлежали два этажа в офисном здании с собственным входом. На первом трудились младшие адвокаты, стажеры и люди, функции которых Ян не совсем понимал. На втором располагались кабинеты партнеров и зал для особо важных встреч.

Павел был на месте и ждал брата, секретарша сразу пригласила его внутрь. Когда Ян появился, Павел не отвлекся от компьютера, просто кивнул на гостевой стул. Он был мрачнее тучи и не пытался это скрыть. Ян ощутил укол тревоги, который, впрочем, быстро прошел. Чего вообще бояться, что самое страшное может случиться? Павел ему не поможет – так ведь он справится сам!

– Ну и? – поторопил он. – Где видео? Ты уже смотрел?

– Смотрел. И нашел ее. Я попросил Диму, это у нас новый стажер, сделать нарезку кадров, где есть она и ты, в один ролик.

Она была! Уже это стало для Яна грандиозным облегчением. Он понятия не имел, что стал бы делать, если бы Павел вообще не нашел никакой девушки, если бы оказалось, что он попал под машину, преследуя собственную галлюцинацию. Тогда все – привет тебе, карьера в полиции!

Но она была. Она есть… Он не знал, как ее называть, но точно не хотел использовать имя сестры.

Ян ожидал, что сейчас брат развернет к нему монитор компьютера и запустит видео. Но оказалось, что в кабинете Павла установлен проектор, посылающий изображение прямиком на белую стену. Это позволяло рассмотреть картинку во всех деталях – и она оказалась не совсем такой, как ожидал Ян.

Он видел себя, видел женщину, которая привлекла его внимание – и видел, что она в байке с капюшоном. Он тогда даже не обратил на это внимания! Время шло по-другому, мир перестал существовать, для него было важно только ее лицо, ее светло-серые глаза, ее выгоревшие почти до седого оттенка пепельные волосы. Он смотрел прямо на нее, а камеры смотрели сверху. Для них она была высокой худой женщиной в просторной черной байке, капюшон скрыл все, что имело самое большое значение. Совпадение? Нет, вряд ли. Она готовилась к этому, она знала, что камер в торговом центре хватает!

Вот они замерли, глядя друг на друга. Женщина поняла, что он заметил ее, кто угодно бы понял! Они двинулись с места одновременно, Ян и сейчас не мог разглядеть, кто сделал первый шаг. Она побежала к лестнице, он – за ней, расталкивая недовольную толпу. Женщина была быстрой и ловкой, он так и не сумел сократить расстояние между ними, хотя теперь это было не важно.

Кадр, где его сбивает автомобиль. Неприятное зрелище, как ни крути. Ян выглядит полным идиотом, выскакивающим из-за колонны прямо на капот машины. Его сбила обычная потрепанная «Тойота», никак не похожая на машину какого-нибудь тайного преследователя. За рулем сидела молодая девушка, которая не попыталась скрыться. Она включила «аварийку», выскочила из машины, склонилась над своей невольной жертвой, достала телефон. Она все сделала правильно, и Ян надеялся, что особых проблем у нее не будет.

Но его интересовала не она. Ему отчаянно хотелось узнать, в какую машину села женщина. Машина – это уже много, это след!.. Но незнакомка его переиграла. Она пересекла паркинг, поднялась обратно в торговый центр через другую дверь и выбежала на улицу. Все, нет ее! И даже если удастся использовать другие камеры наблюдения, след все равно рано или поздно затеряется. Она не даст себя выследить, она умна и опытна, это видно.

Когда ролик закончился, в кабинете воцарилось тяжелое молчание. Ян не считал себя виноватым, ему просто не хотелось говорить, и его не слишком волновало, о чем сейчас думает Павел.

Старший брат обратился к нему первым:

– Лицо ни разу в кадр не попало.

– Да, я видел… Но тогда вам всем придется поверить мне на слово. Главные доказательства ты получил.

– Что ты считаешь доказательством?

– Пашка, эта девица бежала от меня!

– Потому что ты ее преследовал.

– Оставь этот адвокатский тон, мы не на суде!

– Я просто хочу, чтобы ты здраво оценивал ситуацию, – указал Павел. – Возможно, она просто испугалась тебя, потому и убегала.

– Ты видел начало погони? Там было до хрена девушек, многие видели, что я бегу, но только одна ломанула от меня лосем!

– Потому что только на нее ты смотрел перед тем, как начать погоню. У нее была возможность понять, что ты преследуешь именно ее.

– Так, хватит! – Ян откинулся на спинку стула, испытующе глядя на брата. – Если не веришь мне, так и скажи, заканчиваем прения.

– Все несколько сложнее. С одной стороны, нет никаких доказательств, что эта девица действительно похожа на Александру – намеренно или случайно. С другой, она и правда ускользнула от тебя очень умело.

– Вот!

– Поэтому поступим вот как… Ты об этом деле на время забудь.

– Пашка!

– На время, я сказал! Посмотри на тебя, на лоб свой, и поймешь, почему! Ты все равно ее не найдешь. А вот я попытаюсь, поспрашиваю знакомых, попробую отследить, откуда она пришла в торговый центр. Я все еще не верю, что это намеренное преследование нашей семьи. По крайней мере, я не хочу в это верить. Но я должен учесть все варианты.

– Ладно, пусть будет так.

– Ты согласился подозрительно легко, – насторожился Павел. – Что, скоро окажется, что ты ищешь ее у меня за спиной?

– Подозреваю, что у тебя за спиной ее все-таки нет. А согласился я, потому что у меня сейчас работы хватает. Пока я занят расследованием, ищи ее сам, дальше – посмотрим.

Он покинул контору брата и на пару минут остановился у парковки, прикидывая, как быть дальше. Красивый день клонился к вечеру. Осенью даже ясные солнечные дни отличаются от летних. Летом солнце беловато-желтое, а свет его прозрачен и свеж, он будто специально создан для того, чтобы подчеркивать все остальные краски. Осенью же солнце рыжее, свет у него густой и рассеянный, заполняющий воздух темной янтарной взвесью. Даже когда солнце в высшей точке своего пути, оно все равно не достигает истинной вершины неба, а крадется где-то с краю, как студент, опоздавший на занятия.

И все равно в таких днях чувствуется спокойная расслабленность лета. Хочется просто забыть обо всем и жить одним моментом… Ян так не мог. Давно уже не мог. Поэтому, быстро пообедав в первом попавшемся ресторанчике, он направился к зданию фирмы, где работала Майя Озерова.

Если бы он приехал раньше, он бы проник внутрь. Это не так сложно: во всех этих бизнес-центрах собрано немыслимое количество фирм, занимающихся всем на свете. Охране он мог сказать, что пришел заказать визитки, договориться о поставках воды, забрать из ремонта ноутбук… А мог вообще ничего не говорить, потому что в таких местах охрана привыкала к постоянному потоку незнакомцев и вообще уже ни на кого не реагировала.

Но сейчас это было не обязательно, до конца рабочего дня осталось не так много. Ян зашел на корпоративный сайт компании, выяснил, как выглядят коллеги Майи, и стал приглядываться к выходящим людям, стараясь различить знакомые лица.

Долго ждать не пришлось – похоже, в компании не придерживались строгого графика, и ее сотрудники начали покидать здание одними из первых. Ян вышел из машины, готовясь подойти к Майе, как только она появится. Она не из тех, кто выходит с подружками, нужно искать одиночку, одетую, скорее всего, в серое или черное…

Вот только присматривался он напрасно: Майя так и не появилась.

Это было странно. Неужели она заметила его машину из окна? А знала ли она его машину? Но если так, ей действительно есть что скрывать! Яну только и оставалось, что все-таки отправиться к помещениям, арендуемым компанией.

Там уже почти никого не было – только секретарь возилась у дверей, да еще одна из коллег дожидалась ее, видимо, подружка.

– Чего вам? – буркнула секретарь, не глядя на Яна. Все ее внимание было поглощено молнией на сапогах, которыми она заменила офисные туфли на шпильке.

– Добрый вечер, я ищу знакомую, – очаровательно улыбнулся Ян. – Она работает здесь.

Секретарь наконец посмотрела на него, и недовольство мигом испарилось с ее лица, сменившись смущенной полуулыбкой.

Потому что внешность имеет значение. Можно сколько угодно говорить, что это не так – или не должно быть так. Но факт остается фактом: первое впечатление обычно задает тон всего разговора. Обычно Ян не стремился кому-то понравиться, ему хватало служебного удостоверения, чтобы люди становились более сговорчивыми. Однако теперь ему нельзя было делать акцент на то, что он – полицейский, ему нужно было, чтобы женщины захотели помочь ему.

У обеих не было обручальных колец. Обе зачем-то стали перед ним, как школьницы, готовые рассказать стишок, хотя это было совсем не обязательно.

– Что за знакомая?

– Родственница, – уточнил Ян. Ему не нужно было, чтобы они отказались сообщать ему важные данные из ревности. А родственница – это безопасно, это, напротив, сразу общая тема для разговора. – Майей зовут.

– Майя Озерова – ваша родственница? – поразилась секретарь, оглядывая Яна с ног до головы.

– Троюродная сестра. Я приехал в город, думал сделать ей сюрприз, но оказалось, что у меня в этом телефоне не сохранен ее номер. Я помню только, что она работает здесь… Или работала.

– Все еще работает, – подтвердила подруга секретаря, которая, похоже, была готова обменять эту дружбу на новое знакомство, оттесняя коллегу от Яна.

– Значит, мы с ней разминулись…

– Можно и так сказать: она сегодня вообще не явилась!

А вот такого поворота Ян не ожидал.

– Почему?

– Да кто ж ее знает! Не пришла и все. Она вообще в этом плане довольно своенравная, но вы наверняка знаете ее лучше нас! Обычно она хотя бы звонит, а тут – просто нету… Думаю, она потом все объяснит.

– Это на нее не похоже…

– Мы пытались ей дозвониться, но телефон отключен. Можете снова попробовать!

– Нет, спасибо, я… Думаю, она не хочет, чтобы ее беспокоили… Поделом мне с моими сюрпризами!

Номер у него и так был, просто Ян предпочел бы поговорить с ней без лишних свидетелей. Чувствовалось, что женщины с готовностью продолжили бы беседу, но он поспешил откланяться. Едва оказавшись в своем автомобиле, Ян набрал нужный номер.

Секретарь сказала правду: ничего. Аппарат отключили, и то, что Майя готова была принимать голосовые сообщения, вовсе не означало, что она собиралась их прослушивать.

Дурное предчувствие не заставило себя долго ждать. Оно зародилось там, где раньше было чувство незавершенности после утреннего разговора с Майей, и стремительно набирало силу. Ян не знал, как все это понимать. Получается, она действительно удрала после первого же намека на опасность! И плевать ей было, подтвердит это ее вину или нет, она вряд ли собиралась возвращаться.

Но такие женщины, как Майя, обычно не склонны к столь опрометчивым поступкам. То, как она все просчитала на месте преступления, доказывает, что у нее гибкий ум, да и выдержки ей не занимать. Утром она убедилась не только в том, что Ян не считает дело закрытым, но и в том, что толковых улик у него нет. У нее не было ни единой причины вот так бросать свою налаженную, комфортную жизнь.

И все-таки она это сделала. Она не появилась на работе – и ее квартира пустовала, Ян отправился туда, чтобы убедиться в этом лично. Машины, зарегистрированной на ее имя, во дворе не оказалось, на соседней улице – тоже. Другого жилья за Майей не числилось, по крайней мере, официально. Куда она направилась?

Он не мог и дальше обходиться теми знаниями о Майе, что у него были, ему требовались ресурсы полиции. Где и когда она платила банковской картой, покупала ли билеты, есть ли у нее виза. Ян не отказался бы получить ответы немедленно, однако он понимал, что сейчас в отделении никого не будет, кроме дежурных, а от них толку нет. Да и потом, ему придется объяснить начальству, почему его вдруг так интересует свидетельница по закрытому делу. С точки зрения закона Майя свободна, она может ехать куда угодно!

От квартиры Майи он направился к себе, предупредив Алису, что сегодня у нее не появится. Она, конечно, была расстроена, и он не сомневался, что она начнет искать в этом свою вину, его обиду и какой-то неприятный поступок, который она даже не заметила.

Но правда была куда проще: Яну необходимо было сосредоточиться на этом деле, а Алиса его отвлекала, даже если сама того не желала. Ради этого он ведь и приходил к ней изначально – чтобы отвлечься. Однако теперь ему было нужно нечто совершенно иное.

Он уже решил, что завтра же направится в участок и займется поиском Майи. Плевать, что подумают Церевин и все остальные, даже если Яна уволят, кое-что узнать он успеет. А его вряд ли уволят, повод не тот. Оставалось только дождаться завтрашнего дня.

Вот только его по-прежнему не желал отпускать день сегодняшний. На часах было почти пол-одиннадцатого, когда зазвонил забытый в кармане куртки телефон. Это само по себе было странно, обычно в такое время Яну никто не звонил. Его удивление лишь возросло, когда он увидел номер на экране.

Нельзя сказать, что он совсем позабыл о Григории Давыдове. Нет, он помнил о нем постоянно – как о символе, о человеке, из-за которого он, среди прочего, не должен бросать расследование. Но связываться с братом одной из жертв он пока не собирался, в этом не было необходимости. Да и у Давыдова не нашлось бы ни единой причины беспокоить следователя в такое время.

И все же он позвонил.

– Слушаю, – ответил Ян, силясь понять, что происходит.

Он был уверен, что сейчас услышит голос Давыдова – но к нему обратился совсем другой человек.

– Мне кажется, утром нам чего-то не хватило.

– Майя? Это еще что должно означать? Куда ты пропала?

В нынешних обстоятельствах не было смысла в излишней вежливости. Но и срываться Ян не собирался, он говорил с ней ровно и холодно, совсем как она с ним. Теперь голос Майи звучал куда спокойней, чем этим утром.

Еще бы! Утром он застал ее врасплох, а теперь у нее было время все обдумать – и принять какое-то невероятное, не поддающееся объяснению решение.

– Откуда тебе известно, что я пропала? Следишь за мной?

И снова голос бесстрастный, лишенный злорадства, удивления и обиды.

– Беспокоился за тебя. Почему ты звонишь с телефона Давыдова?

– У меня не было оснований для уверенности, что ты не начал разыскивать мой телефон, поэтому он отключен – на всякий случай. А поговорить нам нужно.

– Но Давыдов?..

– Я все думала: кто мог разболтать тебе про меня и Оксану? Кто мог так все извратить? Подходит только он, больше некому. Он всегда любил совать нос в наши дела, прикрываясь беспокойством за сестру – и вот результат.

– Майя, где сейчас Григорий Давыдов?

– Со мной, очевидно. Какова вероятность, что я случайно нашла его мобильный телефон?

Во всей этой ситуации было нечто чудовищно неправильное. Не потому, что, возможно, Майя нарушила закон. Ян изначально был втянут в эту историю не приятным знакомством! Просто то, что она делала, никак не сочеталось с образом Майи Озеровой, который он уже успел изучить. Ее внезапное исчезновение было странным, но это – за гранью. Что же она такое на самом деле? Что он упустил, как? Ни с чем подобным Ян прежде не сталкивался.

– А ты где? – поинтересовалась Майя.

– Дома, – машинально ответил Ян, все еще пытаясь понять, как правильно вести с ней беседу.

– Да, я так и думала. Даю тебе сорок минут. Этого должно хватить.

– Хватить на что?

– На то, чтобы добраться сюда… Да, сорока минут будет достаточно. Приезжай туда, где все началось. Мы ждем тебя.

– А если я опоздаю?

– Тебе не будет ничего, а вот Григорию Давыдову это сильно не понравится. Отсчет начался.

Она завершила вызов, не дожидаясь его ответа.

Ян, пораженный случившимся, замер посреди комнаты, глядя на телефон так, будто это могло хоть чем-то ему помочь. Со стороны он наверняка казался беспомощным, слишком шокированным, чтобы мыслить здраво. По факту же, его мозг работал на повышенных скоростях, а телу просто не нужно было сейчас двигаться.

Для начала ему необходимо понять, в каком состоянии Майя. Ее голос звучал ровно, но это характерная для нее манера речи. Она молодец, ничем не выдала себя… Что это может быть? Психоз? Шизофрения? Нет, над точным диагнозом лучше не задумываться, для этого Яну не хватало знаний. Сейчас ему было важно другое: ее поступки безумны, но она действует достаточно хладнокровно, чтобы преуспеть. Значит, не нужно ее недооценивать.

Она ведь поймала Давыдова! Невозможно, неправильно… или нет? В принципе, это не так уж сложно объяснить. Они знакомы, хотя друзьями никогда не были. Майя весь день занималась непонятно чем, никто ее не видел, у нее было время на подготовку. Она могла связаться с Давыдовым и заявить, что нашла у себя какую-то вещь Лизы, что-то такое, что она должна передать ему лично. Он приехал, не ожидая нападения, и попался – так же просто и наивно, как Антон Мотылев, как и все они.

Да, это подходящая версия. И не важно, что инстинкты ее отвергают, отторгают. Пока ее придется принять, потому что лучшей все равно нет.

Двигаемся дальше. Адрес. Тут все понятно – Ян прекрасно помнил, где все началось. Такое не забудешь! После резни дачный домик стоял закрытым, заброшенным, возможно, даже неубранным. Он принадлежал Оксане Миртовой, которая, пользуясь своими связями, выкупила его у какой-то полубезумной старушки. Оксане, главной жертве! Еще одна подсказка, которую он упустил, потому что посчитал: место встречи не так уж важно. Все здесь важно! Майя пришла в дом Оксаны за Оксаной, остальные стали случайными жертвами.

И вот теперь главный вопрос: как поступить? Правильный ответ для полицейского был только один: уведомить боссов и подготовить спасательную операцию. Там ведь заложник! Однако Майя прекрасно знала, что он так не сделает. Поэтому она и не побоялась позвонить ему и бросить вызов прямо, она все просчитала идеально: ему не хватит сорока минут, чтобы убедить полицию вмешаться. А точнее, тридцати шести минут, время не стояло на месте.

Нет, полиция тут не поможет. У Яна не было никаких доказательств того, что Давыдова похитили. Да и сама история неподготовленным слушателям показалась бы безумной: одинокая молодая девушка похитила взрослого мужчину, который намного ее сильнее. Яну пришлось бы не один час доказывать это…

Особенно теперь, когда на лбу у него белый пластырь, а его руководство оповещено о недавней аварии. Если он заявится к Церевину с просьбой о помощи, что ему скажут? Правильно, намекнут на последствия травмы. И это еще в лучшем случае! А в худшем – без разговоров отправят на обследование.

Неизвестно, чем все это закончится для Григория Давыдова, поэтому Ян обязан был действовать немедленно.

Худшим в этой ситуации было то, что он не знал, к чему готовиться. Вроде как Майя допустила ошибку, вызвав его. Он – не Давыдов, он знает, как она опасна, и никаких преимуществ у нее нет. Он – полицейский, хорошо подготовлен, драться умеет, хотя оружия нет, пистолет он перед отпуском сдал. Но и у нее нет оружия! Ни у одной из жертв не было огнестрельных ранений.

Так что Майя подписала себе приговор, и все же… Такого следовало ожидать от истерички, которая просто потеряла контроль над ситуацией, а женщина, звонившая ему, была спокойна. Получается, это не она, а он что-то упускает. Но что же, что?..

Он думал об этом всю дорогу, однако решение так и не нашел. Время поджимало, он только и успевал, что действовать по ситуации. И все равно Ян опоздал: он въехал в поселок на шесть минут позже заданного срока.

Ян понимал, что ничего хорошего в этом нет, но не позволил себе торопиться. Спешка – худший враг, и если Майя действительно подготовила ловушку, последнее, что ему нужно делать, – это нестись туда, сломя голову. Ян подъезжал медленно, оглядываясь по сторонам.

Дома в поселке были темными – кроме нескольких, расположенных на окраине, но они были не важны, потому что оттуда не видно и не слышно, что происходит в доме Оксаны Миртовой. Жители остальных домов или спят, или уехали. Скорее, второе: история с массовым убийством многих спугнула, а многие вернулись в город просто потому, что наступила осень. Ян все четче понимал, почему Майя выбрала это место. В сообразительности ей не откажешь!

В доме Оксаны тоже царила темнота, там не то что лампу не зажгли – даже бледное пламя свечей не мелькало. Однако сейчас Ян думал не о доме. Свет фар, упавший на дорогу, очертил темный силуэт прямо перед машиной.

Человек, стоящий неподвижно, сжавшийся, как перепуганный зверь. Человек, с ошалевшим взглядом, потерянный, не понимающий, что происходит. Человек с залитым кровью лицом…

Живой и свободный человек.

Григорий Давыдов собственной персоной. Из-за света фар он не видел, кто за рулем машины, и ему, кажется, было все равно. Он протянул к Яну окровавленную руку и прошептал что-то. Ян не услышал, но догадался, по губам прочитал единственные возможные сейчас слова…

Помоги мне.

Глава 12

– Я не понимаю, как это произошло, как вообще могло произойти… – бормотал Григорий Давыдов, пока Ян осматривал его, пытаясь понять, откуда идет кровь. – У меня и мысли не было!.. Когда она позвала меня, я не подумал ничего такого… Я не представлял…

Он не был близко знаком с Майей Озеровой, но знал, кто она такая – слышал о ней от сестры, пару раз встречал. Поэтому когда она заявила, что ей очень нужно поговорить о Лизе, он поверил. Давыдов помнил, что на самом деле расследование продолжается, и ему нужна была любая информация.

Правда, когда Майя предложила встретиться на месте убийства, он насторожился. Но она объяснила ему, что хочет показать какой-то тайник, который, возможно, прольет свет на случившееся. Почему ему, а не полиции? Потому что полиции она не доверяет, а вот в его увлеченность делом верит.

У Давыдова не было серьезных причин опасаться ее. Для него Майя была обычной молодой девушкой, он не ожидал, что она способна быть опасной! Он прибыл к дому, Майя встретила его, провела внутрь, а потом он почувствовал удар по голове.

Его волосы и правда слиплись от крови так сильно, что Ян никак не мог найти рану. Но это лишь означало, что она невелика – она ведь была нанесена рукой не самой сильной девушки. В этом отношении, Давыдову повезло, если здесь вообще можно было говорить о каком-то везении. Если бы на него напал мужчина с силой, скажем, Яна, ему бы раскроили череп.

На незначительность травмы указывало и то, что Давыдов пробыл без сознания совсем немного времени. Когда он очнулся, Майя еще связывала его. Похоже, она хотела убить его, как своих предыдущих жертв, но его пробуждение спутало ей все планы. А может, она собиралась дождаться Яна, потому что понимала: только с помощью заложника она сумеет контролировать полицейского.

В любом случае, она ушла в соседнюю комнату, оставив Давыдова одного. А он сразу принялся за веревки. Майя нервничала, последние узлы она завязывала, уже когда пленник очнулся и говорил с ней. Из-за этого путы вышли слабыми, и теперь у Григория получилось перетереть их об острый край столешницы. Он спешил, веревки оставили на его руках кровоточащие раны, а он даже не заметил этого. Но Ян видел, что его жизни сейчас ничего не угрожает.

Григорий вырвался из дома как раз вовремя, и теперь он, вконец ошалевший, сидел в машине Яна.

– Нужно вызывать полицию! – заявил он. – Срочно!

– Да, – кивнул Ян, протягивая ему телефон. – Вот ты и вызывай.

– А ты куда собрался?

– За Майей.

Она вот-вот обнаружит побег Давыдова, если еще не обнаружила. Когда она поймет, что лишилась главного козыря, она наверняка попытается сбежать. Неизвестно, как она поведет себя после этого, она уже один раз поступила непредсказуемо. Поэтому Яну нужно было сделать все, чтобы задержать ее здесь и сейчас.

Когда он направился к темному дому, Давыдов тут же выглянул из машины.

– Стой! Ты что делаешь?!

– Иду за ней.

– Но так же нельзя!

Нет, по правилам так было нельзя. У Яна не было с собой никакого оружия, он шел на чужую территорию, где для него изначально готовили ловушку. За такое его бы не похвалили!

Но иногда приходится действовать не по правилам. Разум Яна знал, что он сейчас нарушает все инструкции, да и в целом ведет себя глупо. А вот инстинкты кричали, что нужно войти. Он пока еще не понял до конца, зачем, но своим инстинктам привык доверять. Он знал, что поймет позже – в любой момент.

– У нее есть огнестрельное оружие? – поинтересовался Ян.

– Не знаю… Не видел, она передо мной не отчитывалась!

– Чем она угрожала тебе?

– Мне она вообще не угрожала, мне она сразу по темечку дала!

– Что ж, буду знать, как она действует.

– Да никто не знает, чего от нее ожидать! – вспылил Давыдов. – Ты хоть понимаешь, что можешь умереть там?

– Да. Понимаю.

Он и правда понимал, но страха по-прежнему не было. Что такое смерть для того, кто уже наполовину мертв? Ян не собирался поддаваться, да и не хотел он умирать. Однако он допускал, что возможен худший из исходов. Что с того? Для него смерть станет своего рода воссоединением.

Если бы Нина узнала о его размышлениях, она бы пришла в ужас и закрыла его в дурдоме минимум на год. Но Нины здесь нет.

Сообразив, что Ян не собирается останавливаться, Давыдов выбрался из машины и, прихрамывая, направился за ним. Вот это уже было плохо.

– Оставайся здесь и звони в полицию! – велел Ян.

– Не буду! То есть, в полицию я позвоню прямо сейчас, но бросить тебя одного не могу!

– Не знаю, кого ты пытаешься изобразить, но тебе не нужно лезть в это! Для меня это работа…

– А для меня – личное! – прервал его Давыдов. – Сам я туда не полез бы, но с тобой… Если эта гадина убила Лизу, я должен помочь тебе!

Яну все еще не нравилась эта затея, но на споры просто не было времени. Ему пришлось смириться, чтобы не упустить Майю. Он прошел в дом первым, Давыдов все время оставался за его спиной, так было безопасней.

В доме царили темнота и тишина. Ян помнил, что постройка совсем небольшая. Однако сейчас, под властью ночи, покинутый домик казался чуть ли не лабиринтом Минотавра, бесконечным, опасным. Майя не выдавала свое присутствие ни единым звуком. В воздухе витал странный запах, легкий и смутно знакомый, но Ян никак не мог вспомнить, что же это такое. Может, чистящее средство? Кто-то все-таки смыл кровавые пятна? Нет, у бытовой химии запах более резкий, навязчивый, а здесь нечто такое, что старались лишить запаха, почти преуспели, но не до конца.

Инстинкты продолжали бить тревогу. Но вот что странно… Его тревога, подсознательная, то знание охотника, которое приходит только с опытом, была направлена не на Майю, и все же как-то связана с ней. Ян четко понимал: Майя ему больше не угрожает, она ничего не сделает, он просто должен ее найти. А тревога… Тревога ищет нечто иное, то, что он пока не в состоянии осознать.

Добравшись до центра дома, как раз между комнатами, Ян уловил мерный звук, слишком ритмичный для движений человека.

– Ты слышишь? – насторожился он. – Похоже, работает какая-то машина!

Давыдов до этого момента держался неплохо, он даже набрал номер полиции и продиктовал адрес, чуть отстав при этом от Яна. Но теперь, услышав голос своего спутника, он словно проснулся и начал ныть.

– Давай все-таки уйдем! Мне здесь не нравится!

– Еще бы…

– Тут слишком темно, она задернула шторы, это неспроста!

– Тут и так темно было, как в заднице. – Не обращая внимания на Давыдова, он повысил голос, позвал: – Майя! Тебе лучше выйти, все кончено. Он удрал, тебе нечем крыть!

– Ты с ума сошел?! – всполошился Давыдов. – Ты выдашь нас психопатке!

– Место, на котором мы стоим, просматривается из всех комнат.

– Так давай уйдем отсюда! Ты ненормальный! Ты всю нашу семью погубить хочешь?! Ведь если я умру, это будет конец! Сначала папа, потом Лиза, и теперь я… Полиция уже едет, давай дождемся снаружи!

Давыдов продолжал испуганно причитать, и раньше Ян просто игнорировал бы его, а теперь вот не мог. Что-то в словах его спутника кольнуло следователя, как неожиданно и больно колет булавка, забытая в одежде. Как будто слова, ничего не значащие сами по себе, указали на начало путеводной нити. Потяни за нее – и она приведет тебя к ответам, которые ты давно искал.

Яну вдруг показалось, что он видит кадры на пленке, со щелчком сменяющие друг друга. Тем, кто привык к цифровой записи и ничего другого не знал, не понять, а вот Ян еще помнил. И теперь эта пленка и эти щелчки были в его сознании, перекрывая все остальное.

Щелк.

Сначала папа, потом Лиза, и теперь я… Это неправильный порядок. Ни при каком раскладе. Григорий вообще не должен был знать, что его отец умирает! Вряд ли Давыдов-старший решился бы рассказать ему об этом в такой момент, когда они оба переживают чудовищное горе. Но даже если так, даже если Данил осмелился на это, потому что у него не осталось иного выбора, перечисление должно быть другим. Сначала Лиза, потом папа, теперь я. Человеческий мозг выстраивает события в том порядке, в каком узнал о них. В этом случае иначе и быть не может, потому что Данил Давыдов еще жив, нет никакой причины ставить его перед Лизой… Кроме одной: Григорий давно уже знал о его болезни и с тех пор считал отца условно мертвым.

Щелк.

Он прорывался на место гибели сестры с такой болезненной яростью, на которую и более близкие родственники порой неспособны. Он рыдал, унижался, казалось, что он в истерике. Его пожалели, с ним были слишком мягки, а он обнимал мертвую Лизу, да и вообще хватал все подряд. Когда на месте преступления нашли его отпечатки пальцев, никто не удивился. Потому что никто не помнил, каких предметов он успел коснуться! Возможно, его отпечатки нашли и на тех вещах, к которым он тем утром не подходил. Но кто же скажет наверняка? Давыдов – не дурак, своей театральной истерикой он обеспечил себе идеальное прикрытие на случай, если не успел стереть все отпечатки пальцев с места преступления.

Щелк.

Он говорил нужные слова в нужное время. Это он первым подтолкнул следствие к Антону Мотылеву. И он представил его куда более страшным чудовищем, чем позже сделала это Майя! Григорий совершенно точно знал, кто должен казаться убийцей, и в ходе допроса он продемонстрировал лучшую актерскую игру, чем во время рыданий над трупом сестры.

Щелк.

Дело было поспешно закрыто во многом из-за давления семьи Давыдовых. Григорий утверждал, что это все его отец и что он пытался помешать ему. Но пытался ли на самом деле? Или, напротив, подстрекал, давил на рану, не давал умирающему старику успокоиться? Действовал с самого начала Григорий – но руками отца. Или, быть может, его отец все знал? Данил Давыдов – не дурак, он мог догадаться… Но вместо того, чтобы мстить за любимую дочь, он предпочел защитить единственного оставшегося ребенка. Даже если этот ребенок – монстр. Выбирать уже не приходится! Григорий сейчас сказал, что семья должна выжить… Возможно, он уже слышал об этом от своего отца.

Щелк.

Лиза и ее подруги знали Григория. Они доверяли ему. Он вполне мог войти в дом тем вечером, его бы пустили. И он проделал все, что, как предполагал Ян, делала Майя – с хлороформом и нападениями. Ему даже проще было совершить все это, он физически сильнее. Он обездвижил своих жертв и привел мрачный приговор в исполнение. Но так было нужно, в преступлении не было страсти, всех жертв Григорий убил примерно с одинаковой методичностью. Вот она – та странность, которую Ян заметил еще при осмотре тел!

Григорий всегда был рядом. Такой добрый, любящий брат! Он стремился узнать каждый шаг следствия. Он говорил, что хочет помочь. А чего он хотел на самом деле? Помочь – или убедиться, что его план развивается как надо?

Сначала у него и правда все получалось. Версия с Антоном Мотылевым выглядела вполне правдоподобной, а сам Мотылев уже не мог оправдаться. У Григория все вышло бы, если бы Ян не уперся. Когда Давыдов-младший сообразил, что унять следователя будет не так просто, как его менее внимательных коллег, он притворился добровольным помощником и главным союзником. «Я дам тебе все ресурсы, ты только докладывай мне, на каком ты этапе пути!» – ага, конечно! Ян пока не представлял, как Григорий узнал про версию с Майей и утреннюю встречу в клубе. Но для того, кто намеренно следил за следователем, это было бы не так сложно.

Ян должен был понять все это раньше. Так иногда бывает, когда долго что-то не замечаешь, даже ищешь это, а оно вдруг оказывается совсем рядом – и все, отвести взгляд уже невозможно. Ян прекрасно знал, что он – хороший следователь, лучше многих. Он умел замечать детали, а тут они были не такими уж тайными… Он мог построить логическую цепочку, связать одно с другим. Но он этого не сделал. А ведь у Григория был более весомый и очевидный мотив, чем у Майи, была возможность убить, были преимущества… Как можно было это не заметить?!

А очень просто: Ян не хотел замечать. Потому что он с самого начала, с самой этой нелепой истерики у мертвого тела, начал ассоциировать Григория Давыдова с собой. Обстоятельства сложились в пользу этого ублюдка, вот ведь ирония! Ян приехал на место преступления после того, как увидел в парке «Александру». Ему словно вскрыли старый шрам, превратив в кровоточащую рану. И тут он встретил Григория – другого брата, потерявшего сестру. Беспомощного в своем страдании. Мечтающего отомстить.

Две истории наложились друг на друга. Ян сделал то, чего следователю делать нельзя: он приписал Григорию Давыдову черты, которых у того не было. Ян знал, что он сам никогда не причинил бы вреда Александре. Он бы умер за нее, без сомнений! Он уже умер вместе с ней… Поэтому он и мысли не допускал, что Григорий мог убить Лизу.

И вот теперь за его наивную ошибку поплатилась Майя Озерова.

Ян наконец понял, почему инстинкты тянули его сюда. Пока мозг заблуждался, подсознание уже все вычислило. Он вошел в дом не потому, что мечтал задержать Майю. Он пришел, потому что боялся за нее, он хотел убедиться, что она в порядке.

Он наконец получил версию, в которой не было ни одной фальшивой ноты.

Ян не хотел выдавать себя – и новое знание об этом преступлении. Самым разумным с его стороны было бы затаиться, обмануть Григория, сделать вид, что он все еще винит во всем Майю. Но его спутник дураком не был. Возможно, он давно уже ожидал, что следователь обо всем догадается, а может, увидел, как Ян напрягся, уловил смену его настроения. Он все понял – и счет пошел на секунды.

Ян почувствовал резкий толчок в спину, а потом к его лицу прижалась тряпка, пропитанная чем-то настолько, что капли срывались с ткани и струились по коже. Хотя понятно – чем! Значит, Григорий решил действовать так. Почему не ударил? Да понятно, почему: Ян был значительно выше его и куда крепче, чем его предыдущие жертвы. Григорий засомневался, – и не без оснований, – что сможет оглушить такого соперника одним ударом, решил довериться химии.

Когда человеку зажимают тканью рот и нос, инстинкты работают мгновенно: сделать вдох, да побыстрее, ведь воздух кончается! В других обстоятельствах Ян именно так и поступил бы, никакое обучение полицейского тут не поможет, природа у всех одна. Но прямо перед нападением он был насторожен, шокирован собственным открытием – и уже готов к чему-то подобному. Он думал о том, что случилось с жертвами, когда Давыдов напал на него.

Он просто не сделал вдох.

Пока инстинкты паникуют, мозг знает, что может прожить без дыхания довольно долго, на воздухе – дольше, чем в окружении воды. Для Яна этот срок составлял две минуты в покое и минуту – при активном движении. Больше, чем достаточно.

Задержав дыхание, он сразу ударил Григория локтем, надеялся попасть в солнечное сплетение, но угодил в живот. Тоже неплохо, просто не так эффективно. Давыдов болезненно охнул, однако продолжил упрямо сдерживать свою жертву. Раньше ведь все получалось, почему сейчас не получится?!

Однако надеялся он напрасно. Наконец сориентировавшись, Ян сбросил его с себя, швырнул через плечо. И вовремя: Григорий, может, и не навредил ему, но недавняя травма уже напомнила о себе, разбуженная резким движением и недостатком кислорода. У него кружилась голова, перед глазами мелькали разноцветные пятна, и это еще больше ограничивало его скованное темнотой зрение.

В иных обстоятельствах Григорий Давыдов не стал бы для него серьезным соперником. Да, он уже выхватил нож, однако нож – так себе оружие в неумелых руках. Но против Яна работала собственная слабость, да еще этот непонятный мерный звук… Что-то тут не так. Давыдов не оставил бы Майю в доме, ничего не сделав ей. Где она вообще? В чем заключалась ловушка?

– Зря ты не остановился, когда нужно было, – заметил Давыдов, выставляя вперед руку с ножом. Рука заметно дрожала, и Яну невольно вспомнились слова экспертов – сильный, но нетвердый удар. – Всем было бы проще! И Майя бы не пострадала! А так – втянул в это девочку…

– Где она?

– А как ты думаешь?

– Думаю, что убивать тебе понравилось и ты уже не остановишься.

– Э, нет! Не могу сказать, что это доставляет такое уж удовольствие… Грязно, муторно, проблем много! Но иногда это необходимо. Я вовремя узнал, что старикан вот-вот отбросит копыта и перепишет все на Лизу. Ты знаешь, что это такое – работать у нее на подхвате? «Ах, вы такая прекрасная команда, вы так дополняете друг друга!» Да хрена лысого! С этой стервой невозможно было работать. Решения принимала она и только она! Стоило мне предложить что-то, и начиналось: «Гриша, ну что за бред!» И это сейчас, пока отец был жив и у нас оставался хоть какой-то модератор в спорах, хоть какая-то видимость равноправия! Я понял: как только он сдохнет, настанет конец! Она мне дышать не даст – поэтому я первым не дал дышать ей!

«Он тянет время, – догадался Ян. – Он не исповедуется тут передо мной, мы не в фильме, он – не бондовский злодей. Ему нужно, чтобы я стоял, слушал и ничего не делал! Ни в какую полицию он не звонил, просто наболтал, что надо, в выключенный телефон. Время на его стороне!»

Все сводится к мерному звуку.

Поэтому Ян напал первым, не задавая вопросов, не дожидаясь, пока Григорий закончит. Он еще многого не знал об этой истории, но не собирался устраивать тут эмоциональный диалог. Если они оба погибнут, будет уже все равно, ради чего все это делалось. А если останутся в живых, у него еще будет шанс нормально допросить этого типа!

Григорий такого не ожидал. Он был уверен, что контролирует ситуацию. Как же так, ведь в фильмах всегда срабатывает! Когда злодей говорит, противник слушает, а перед нападением всегда должно быть предупреждение… Но в реальном мире правила совсем другие.

Когда Ян налетел на него, Давыдов взвизгнул, как испуганная свинья, и попытался ударить ножом – наугад, лишь бы его оставили в покое. В его движениях не было ни знания, ни хоть какой-то грации человека, привыкшего обращаться с оружием. Как и предполагал Ян, Давыдов приноровился иметь дело с обездвиженными жертвами, только их он не боялся.

Но сейчас у него был совсем другой противник: сильный, крепкий, хорошо обученный. Если бы Ян не попал под машину, эта драка закончилась бы за пару секунд. Теперь же ему пришлось повозиться: его шатало, слабость и тошнота накатывали волнами. Но он не дал этому себя остановить. Он перехватил руку Давыдова, сжимавшую нож, надавил с такой силой, что тот с криком выпустил оружие. Григорий попытался вырваться, однако Ян перехватил его за волосы и ударил головой о деревянную стену. С точки зрения полиции, метод был отвратительный, но Ян оказался в таком положении, что выбирать уже не приходилось.

Давыдов мгновенно обмяк и грузным кулем повалился на пол. Ян быстро огляделся по сторонам, взял с тумбочки шарф, принадлежавший, должно быть, одной из погибших, и крепко связал Григорию руки за спиной. Все, теперь никуда не денется – даже если вдруг очнется раньше завтрашнего утра, что вряд ли.

– Майя! – позвал Ян. – Где ты? Все закончилось, я знаю, что это был он!

Но ответа по-прежнему не было – зато Ян наконец узнал, что означал мерный звук. Таймер… обратный отсчет.

Сразу в нескольких комнатах дома вспыхнуло пламя. Давыдов не устанавливал здесь никакую бомбу, и пламя изначально было совсем небольшим. Но оно разрасталось очень быстро, набирало силу, из робкой вспышки превращалось в зверя, готового сожрать все на своем пути.

Долго гадать, почему так произошло, Яну не пришлось. Мозг наконец нашел среди бесконечных архивов памяти сведения о запахе, который следователь сразу уловил в этом доме. Бензин! Но не автомобильный бензин – этот смердел бы на всю улицу. Нет, похоже, Давыдов использовал дорогой, очищенный бензин для заправки зажигалок. Его делают почти лишенным запаха, чтобы владельцам зажигалок не пришлось мириться с неудобством. Теперь же это стало отличной ловушкой: грядущий поджог невозможно было распознать до последнего, разлитую по полу жидкость в темноте не разглядишь.

Ян прекрасно понимал, что собирался сделать Давыдов. Он похитил Майю, но притворился, что все наоборот – это Майя, убийца-психопатка, сорвалась и похитила его. Звонок Яну, скорее всего, проходил под его контролем. Потом все должно было выглядеть так, будто он сам сумел выбраться – конечно же, чудом. Ну а Майя, отчаявшись, подожгла дом вместе с собой. Все, конец истории!

Он не ожидал, что Ян сунется в дом. Это был безрассудный поступок, который никогда не совершил бы человек, боящийся смерти. То есть, любой нормальный человек! Однако Ян смерти не боялся.

Давыдову пришлось импровизировать. Он пошел следом за Яном, чтобы усыпить его и оставить в доме, он-то знал, когда сработает таймер! Это, в принципе, укладывалось в его сценарий. Так даже лучше! Майя не покончила с собой, а пыталась убить полицейского, но в итоге погибли оба.

А это повышало шансы на то, что Майя еще жива! Григорий умен, он знал, что, если бы он зарезал ее или задушил, судмедэксперты обнаружили бы это. Ему нужно было сдержать Майю, обездвижить ее, но позволить именно огню прикончить ее. Получается, она в доме, ее можно спасти!

Первым делом Ян подхватил неподвижное тело Григория Давыдова и вынес его на улицу, положил подальше, так, чтобы пожар его не задел. Преступник он или нет – не важно, его судьбу будет решать суд, Ян не собирался устраивать церемониальную казнь.

Возвращаться в пылающий дом не хотелось, но он должен был. Майя где-то там, огонь разгорается быстро, однако не мгновенно… Должно получиться, он ведь так близко к ней, нельзя сдаваться!

Устроить поджог с очищенным бензином для зажигалок сложнее, чем с обычным. Не потому, что он дорог – для Давыдова это вряд ли стало бы проблемой. Просто обычный бензин можно принести в большой канистре и залить все вокруг. А очищенный бензин продается маленькими бутылочками, работать с ними неудобно, а время было ограничено. Поэтому теперь огонь не взвился мгновенно, как новорожденный феникс, он полыхал по углам дома ярко-рыжими астрами, постепенно наползая на деревянные стены и потолок. Не огонь был главной проблемой Яна, а черно-серый дым, порожденный им. Горела краска, горел пластик, горели ткани, и все вместе это давало такую ядовитую смесь, что в доме сейчас было проще задохнуться, чем сгореть.

Ему нужно было спешить. Убедившись, что Майи нет на первом этаже, Ян поднялся на чердак, он помнил, что наверху располагается еще одна спальня. И точно – Майя была там, лежала на кровати. Не связанная, без видимых травм, живая. Значит, Давыдов использовал снотворное! Скорее всего, подмешал в еду или воду, потому что косметика на лице Майи осталась нетронутой. А может, просто сделал укол.

Дозу Григорий рассчитал точно: Майя не должна была проснуться во время пожара, он подарил ей безболезненную смерть. Поэтому как бы Ян ни пытался разбудить ее, у него ничего не получалось. Теперь все зависело только от него.

Он завернул Майю в одеяло и двинулся вниз, а там его уже ожидала преисподняя. Первый этаж был захвачен дымом и пламенем, пожар разгорелся быстрее, чем ожидал Ян. Он задыхался, головокружение усиливалось, он почувствовал, как из носа скользнули первые струйки крови – верный знак лопнувших сосудов. Он ничего не видел в густом переплетении дыма и сияния. Ему казалось, что его кожа плавится, он мог в любой момент потерять сознание от боли и недостатка кислорода.

Но хуже всего было то, что он не знал, куда бежать. Совсем! Все казалось таким одинаковым, он не представлял, куда податься…

И тут снаружи залаяла собака. Судя по звуку, крупная псина, и лай получился достаточно громким, чтобы перекрыть даже шум пожара. Похоже, огонь стал заметен, разбудил соседскую собаку, а уж она разбудит весь поселок! Кто-то вызовет пожарных, но до этого момента Ян вряд ли доживет.

Поэтому он пошел на звук. Он не был уверен, что это правильное решение, так ведь другого просто не было! В мире огня не существовало нужных сторон, не было даже верха и низа, все сливалось, а одеяло, которое нес Ян, начинало тлеть. Какие тут долгие размышления? Он убедил себя, что звук – это спасение, и ни в чем уже не сомневался.

Его расчет оказался верным: собачий лай привел его к окну, в котором из-за жара лопнуло стекло. Ян выбросил туда Майю и готовился вылезти сам, когда часть стены и крыши обвалилась, перекрывая путь к свободе. Он отпрянул, чтобы его не задели пылающие обломки, закашлялся, чувствуя, как жар болезненно заполняет легкие. Когда он снова сумел посмотреть прямо перед собой, никакого окна уже не было. Собачий лай все еще звучал – но глухо и безнадежно. Слишком далеко, чтобы помочь ему.

Значит, это конец… Это открытие, безжалостное и простое, почему-то не принесло с собой страха. Ян почувствовал лишь легкое удивление: и вот это – все? Его смерть будет такой, здесь и сейчас? Но это же почти правильно! Он погибнет в годовщину смерти Александры – или, по крайней мере, ее возращения домой. Его, обгоревшего, неузнаваемого, похоронят в закрытом гробу. Вряд ли белом, но какая разница? Будут ли белые лилии – вот что любопытно! Нет… Только если Нина вспомнит. Но он недавно говорил ей об этом, она должна вспомнить.

Ян перебрался в дальнюю часть дома и просто ждал. Он опустился на колени, потому что у него не осталось сил стоять. Бежать было некуда…

А потом ему на плечо опустилась чья-то рука. Это было так неожиданно, так неуместно в охваченном пожаром доме, что он невольно вздрогнул. Кто мог оказаться здесь вместе с ним во чреве чудовища? Даже если бы Майя очнулась, она бы не пришла за ним. Никто бы не пришел.

Кроме одного человека.

На этот раз Александра не пыталась убежать. Она была совсем такой, как в парке, как в торговом центре, но не такой, какой он видел ее четырнадцать лет назад. Она стала взрослой и сильной, совсем как он. И она смотрела на него его глазами.

Ее не могло здесь быть, но… разве не логично, что в миг смерти именно она пришла за ним?

Александра что-то сказала ему, но он не слышал. Перед глазами все плыло, лицо заливала кровь – похоже, открылась рана на лбу. Он надышался дымом и едва соображал, что происходит. Ему и не нужно было – осталось ведь только дождаться, совсем чуть-чуть, чтобы навсегда остаться с ней!

Однако Александра как раз оставаться не желала. Сообразив, что он не понимает ее и вот-вот потеряет сознание, она рывком подняла его на ноги и потащила за собой. Через огонь – но она не боялась. Она вела его вперед, как вела раньше. Она вернулась за ним, как возвращалась всегда. Он только об этом и мечтал!

Они должны были умереть – а вместо этого прорвались через стену огня и попали в холодную осеннюю ночь. Она окутала их со всех сторон, как ледяная вода, отрезвила, приглушила боль ожогов. Напомнила, что они еще живы!

Но для Яна резкая смена жара на холод стала последней каплей. Он повалился на пожухлую траву, чувствуя, что уже не поднимется. Кто-то помог ему перевернуться на спину, но он не видел, кто, перед глазами черные пятна сменялись белыми, а сквозь их сеть могло прорваться только пламя пожара. Где-то вдалеке испуганно кричали люди. Выла сирена пожарной машины. Лаяла собака. Он не пытался придать всему этому смысл, он просто существовал, сознание словно онемело…

Потом он почувствовал мягкое прикосновение губ к своему лбу в осторожном поцелуе. Кто-то невидимый, но очень близкий держал его за руку до тех пор, пока его сознание не отключилось окончательно.

Это было второе его пробуждение в больнице за неделю – рекорд даже для него. Впрочем, ему следовало радоваться. Он мог вообще не проснуться.

Ян ожидал, что возвращение к реальности будет не из приятных, однако все оказалось не так уж плохо. Ожоги обработали, рану на лбу перевязали, его напичкали обезболивающими, так что, придя в себя, он был более-менее в порядке… По крайней мере, его тело.

А в душе все заледенело – сильнее, чем раньше. Даже за четырнадцать лет без нее Ян с таким еще не сталкивался. Он просто не мог понять, что произошло. Это была Александра – точно она, не какая-то переодетая девица, а его сестра! Но это не могла быть она, потому что она умерла. Парадокс, решения нет. А парадоксы по сути своей разрушительны, и его сознание будто закрылось от любых чувств, чтобы спастись.

Ему сказали, что рядом с пылающим домом пожарные нашли только его, Майю Озерову и Григория Давыдова, все трое были без сознания. А больше там никого не видели – ни живого, ни мертвого. Поэтому Ян никому не говорил о том, что видел сестру, он сейчас не готов был выслушивать очередное упертое «Тебе почудилось!» Он и родным, и пришедшим допрашивать его полицейским заявил, что не помнит, как выбрался из пылающего дома и почему оказался так далеко от Майи и Давыдова. Следователям не нужно знать больше, а его семья… Им он расскажет, когда окрепнет и подберет правильные слова.

На этот раз выскочить из больницы в первые же сутки не получилось, он не смог бы, даже если бы захотел. Его травмы были не слишком серьезны, но он измотал себя, дошел до предела, к которому прежде даже не приближался. Глядя на его ожоги, врачи уже не спрашивали, готов он принимать обезболивающее или нет, кололи без вопросов. Поэтому он больше спал, чем бодрствовал, и это были неприятные сны, наполненные образами, от которых хотелось бежать. Работа и расследование ему никогда не снились.

В итоге он задержался в больнице на неделю. Больше всего Ян боялся, что Григорий Давыдов сумеет улизнуть при помощи папаши, пока его главный преследователь прикован к больничной койке. Но, во-первых, Давыдов и сам был не в лучшем состоянии, он получил куда более серьезное сотрясение мозга, чем Ян. А во-вторых, очнулась Майя Озерова и начала давать показания. Этого было достаточно, чтобы даже связи Данила Давыдова ничего не смогли изменить. Да и Аркадий Церевин быстро разобрался, что к чему. Антон Мотылев был посмертно оправдан.

Сообразив, что выкрутиться уже не получится, что его никто не поддержит, Григорий Давыдов окончательно сник и стал давать признательные показания, надеясь хотя бы сократить уготованный ему срок.

Это лишь со стороны казалось, что они с сестрой – прекрасно сработавшаяся команда и лучшие друзья. Григорий ненавидел Лизу всю свою сознательную жизнь, с тех пор, как у них появились интересы помимо игрушек. Лиза была волевой, решительной и даже наглой. Она отдавала приказы, не допуская и мысли, что у кого-то может быть иное мнение. Будь она чуть глупее, она раздражала бы всех без исключения. Но живой ум и прирожденный талант управленца спасали ее, она легко получала уважение и даже восхищение окружающих. Нерешительный, быстро раздражающийся Гриша терялся на ее фоне. Он хотел с ней спорить – и не мог, не умел. Остроумные ответы появлялись только у него в сознании, да и то через сутки после того, как они были нужны. Чтобы сохранить хоть какую-то гордость, он притворялся, что сам уступил Лизе роль лидера. Ему не очень-то и хотелось управлять фирмой, он тут серый кардинал!

Но втайне Григорий надеялся, что рано или поздно это закончится. Отец отпишет ему и Лизе по равной доле в фирме, и они смогут пойти своими путями. Григорий готов был продать доставшуюся ему долю и основать собственную компанию с нуля, он ждал этого!

Он даже подкупил адвоката отца, чтобы тот всегда держал его в курсе завещания. Когда стало известно, что Данил Давыдов отправится в мир иной куда раньше, чем следовало ожидать, Григорий был в восторге. Он освободится от гнета сестрицы и станет независимым бизнесменом совсем скоро!

Но счастье его было недолгим. Адвокат, как и предполагала их сделка, сообщил Давыдову-младшему о том, что его ждет. С точки зрения Григория, его не ждало ничего. Компанию полностью получала сестра! Ему же доставалось пожизненное рабочее место, велика честь… Пожизненное рабство, вот что это такое!

Когда первая волна гнева прошла, Григорий стал думать, как поступить. Обсудить все с отцом он не мог, ему вообще не полагалось знать об этом завещании и диагнозе. Да такой разговор все равно не принес бы пользы! Данил просто вышвырнул бы и адвоката, и нелюбимого сынка. Зачем они ему, если есть Лиза?

Поэтому очень скоро Григорий убедил себя: чтобы сбылись его мечты, сестра должна погибнуть.

Сама перспектива отнять жизнь у родного человека нисколько не пугала Григория, он слишком сильно ненавидел Лизу, чтобы сожалеть о ней. Гораздо больше его напрягала техническая сторона вопроса. Как убить эту сучку и не попасться? Наемный убийца отметался сразу, Григорий знал, что шансы нарваться на полицейскую засаду куда выше, чем найти настоящего профессионала. Он вообще не хотел пользоваться посторонней помощью, потому что такой «помощник» потом смог бы шантажировать его до конца жизни. Нет уж, спасибо!

Тайна остается тайной, если известна одному человеку. Так что Григорию нужно было убить сестру своими руками, не оставить следов, не быть найденным… Да черта с два у него получится! Если ему удастся спрятать тело, Лизу все равно будут искать – и полиция, и отец. Если же труп обнаружат, будут искать убийцу. Он не сможет скрыться ото всех…

Сначала задача казалась ему невыполнимой, а потом его осенило. Можно отдать им и труп Лизы, и убийцу! Тогда получится идеальное преступление. Если тот, кто якобы расправился с ней, умрет, все поверят в его вину, круг замкнется.

Решение было принято, оставалось поработать над деталями. Тут весьма кстати пришлись рассказы Лизы о том, с какими проблемами столкнулась Елена Чайкина. Вот и маньяк нарисовался, словно сама судьба подталкивала Давыдова-младшего к нужному сценарию!

Приплатив знакомому хакеру, Григорий получил доступ к компьютеру Елены. Хакер был уверен, что все дело в ревности, и не задавал лишних вопросов. А Григорий получил нужную информацию о Мотылеве, узнал, что предполагаемый маньяк одинок, что из родни у него только мать, что никто не будет бороться за его честное имя. План идеально воплощался в реальность.

Григорий не ставил перед собой цели убить всех подруг сестры. Ему нужно было, чтобы погибли Лиза и Елена Чайкина. Если бы они в те выходные встретились вдвоем, только они бы и пострадали. Но собралась большая компания – еще Арина и Оксана. Дополнительные, ничего не значащие для Григория жертвы. Отступать ради них он точно не собирался! Если бы в домике оказалась Майя, он бы без сомнений убил и ее. Четыре, пять – какая уже разница!

Дальше теория Яна оказалась отчасти верной – хотя его главной подозреваемой была Майя. Григорий прибыл к поселку поздно вечером, оставил машину у шоссе, чтобы ее не заметили соседи, до дома добрался пешком. Постучал в дверь, и его, естественно, пустили. Он заявил, что ему срочно нужно обсудить с сестрой деловой вопрос, они остались наедине.

Он и правда надеялся усыпить всех четверых хлороформом – по одной. Не из жалости, просто иначе он бы их не удержал. Сначала все шло неплохо: его сестра была значительно слабее и не могла сопротивляться. Потом настал черед ее подруги, которую он позвал на помощь – якобы Лиза потеряла сознание, и он не знает, почему.

Но тут оказалось, что хлороформ – это все-таки не лучший выбор. Его жертвы засыпали долго, куда дольше, чем показывают в фильмах. Когда вторая женщина только-только отключилась, в комнату заглянула третья – уточнить, все ли тут в порядке. Она, естественно, успела вякнуть, попыталась убежать, и Григорий был вынужден ударить ее по голове. К такому он не готовился, но отступать было некуда. С четвертой тоже пришлось разобраться быстро, ведь она услышала крик и ни за что не повернулась бы к Давыдову спиной.

Когда все четверо оказались обездвижены, он воплотил в жизнь свой сценарий. Он действовал методично, он даже не думал о таких философских вопросах, как жизнь и смерть. Чтобы побороть страх, он сосредоточился на настоящем моменте, не заглядывал ни в прошлое, ни в будущее.

Покончив со своими жертвами, Григорий был доволен – все прошло как надо! А вот дальше, примерно через час, нервное возбуждение отступило, сменившись тревогой. Он стер все отпечатки пальцев? Точно? Сцену кровавой расправы он оформлял в перчатках, тут беспокоиться не нужно. Но он вошел в дом без них, ведь если бы на нем были перчатки, это не укрылось бы от внимания сестры.

Он постарался вытереть все предметы, к которым прикасался, и вот теперь им овладели сомнения. Григорию пришлось пойти на отчаянный шаг: как только ему официально сообщили о гибели сестры, он помчался на место преступления и постарался оставить там побольше отпечатков.

Ян бы заметил это сразу – как заметил позже. Но он был слишком потрясен встречей с Александрой в парке, и привычное хладнокровие изменило ему.

Теперь нужно было срочно заняться Антоном Мотылевым – у того был единственный выходной в неделю. Григорий прибыл к нему в квартиру и сообщил, что в домике, который достался Мотылеву в наследство и который не был на него оформлен, найдена крупная сумма денег. Если Антон хочет вступить в право наследования, ему нужно срочно отправиться туда и вроде как найти эти деньги лично, иначе они достанутся государству.

Мотылев, надо сказать, был не дурак и в эту версию не очень-то поверил. Но разговор слышала его мать, и она как раз загорелась идеей получить неожиданное наследство. Григорий предложил подвезти туда их обоих, и Антон неохотно согласился, ему не хотелось расстраивать пожилую женщину.

По пути Григорий предложил им воду – естественно, накачанную снотворным, урок с хлороформом он усвоил. Антон отказался, а вот его мать согласилась и к концу поездки уже мирно спала. Поддавшись уговорам Давыдова, Антон решил не будить ее и просто перенес в домик.

В доме их действительно дожидались деньги, заранее подготовленные Давыдовым. Там же, на столе, лежало наскоро состряпанное им завещание. Антон сел в кресло, чтобы прочитать документ. Григорий подошел к нему сзади и уже привычным, отработанным на трех жертвах движением перерезал горло. Спящая мать Мотылева умерла сразу после этого.

О том, что Антон Мотылев – левша, Григорий попросту не знал. Он даже не учел такую возможность! Все знания, что у него были, он получил через компьютер от трех разных людей, работавших на него. Он не наблюдал за Мотылевым лично, вот и упустил деталь, которая серьезно усложнила ему жизнь.

Григорий не заставлял своего отца влиять на расследование. Давыдов-старший, убитый горем, сам захотел вмешаться, ему нужно было хоть как-то отвлечься от боли утраты, почувствовать, что он делает для дочери нечто важное. Ему и в голову не приходило, что он может помешать.

А вот узнав, что Ян не успокоился и хочет продолжить работу, Григорий начал намеренно подзуживать отца. Он понимал, что не погасит подозрения Яна, но хотел перекрыть ему кислород – лишить официальной поддержки полиции. Все это время он был рядом, следил за Яном. Григорий видел, что пока он вне подозрений, но не знал, сколько это продлится. Проклятый полицейский оказался слишком упрямым! Нужно было срочно что-то предпринять.

Давыдов нанял парочку частных детективов, чтобы они наблюдали за Яном, но никому не объяснял, зачем это нужно. Иногда он следил за ним сам, если время позволяло. Так он узнал, что Ян вернулся к допросу Майи.

Григорий увидел в этом путь к спасению. Он достаточно много знал о Майе, помнил, что она одинока, что у нее непростой характер, запутанное прошлое, а главное, она серьезно поссорилась с Оксаной – хозяйкой того самого домика, в котором были убиты женщины!

Он позвонил Майе вскоре после того, как с ней поговорил Ян. Еще в разговоре Григорий намекнул, что и ему не дает покоя следователь, что им следует действовать сообща, чтобы их наконец-то оставили в покое. Позже Майя утверждала, что ничего такого не планировала, она хотела просто поболтать. Но Ян сильно сомневался, что она решилась бы опоздать на работу ради какой-то болтовни. Майя, конечно, пользовалась благосклонностью начальства, но старалась не злоупотреблять этим.

Поговорив с Майей, Давыдов убедился, что Ян действительно в чем-то ее подозревает. Он вынудил ее позвонить полицейскому. Что было дальше – Майя не запомнила, ей досталась вода со снотворным, уже опробованная на матери Антона Мотылева. Благодаря этому Майя благополучно пропустила все: пожар, свое чудесное спасение и то, как Ян чуть не погиб из-за нее…

Теперь Григория Давыдова ожидали суд и солидный тюремный срок. Он, похоже, собирался изображать помешательство, но Ян уже мог сказать, что ничего у него не получится, слишком тщательно все было спланировано. Вполне вероятно, что он вообще не выйдет из тюрьмы.

Расследование было завершено – и завершено успешно, но чувство покоя так и не появилось. Напротив, Яну казалось, что над ним раскинула крылья невидимая хищная птица, готовая атаковать в любую минуту, и что бы он ни делал, убежать уже не удастся. Он знал имя этой птицы, просто не хотел произносить вслух.

А придется. Если он не найдет рациональное объяснение тому, что происходит с его жизнью и как он спасся в горящем доме, он будет вынужден признать, что за птица охотится за его будущим…

Безумие.

Эпилог

Октябрь в этом году был похож на красивую, но очень печальную девушку. Его наряд был прекрасен, однако завораживающее переплетение желтых, красных и оранжевых листьев прятала за собой полупрозрачная серая шаль дождей. Небо было затянуто который день – плотно, беспросветно. Казалось, что дожди воцарились навсегда, и вода с небес будет литься до скончания времен.

Ездить под таким дождем было неприятно, гулять – тем более. А вот под защитой крыши он казался нестрашным, успокаивающим даже. Перестук капель по стеклу и подоконнику, примитивная, но завораживающая мелодия. Серость осеннего дня не угнетала Яна. Напротив, так ему было проще, а солнце бы сейчас раздражало, как нелепая насмешка.

Его тело полностью восстановилось после всего, что ему пришлось пережить. Врачи были удивлены таким быстрым выздоровлением, он – нет. Еще в детстве близнецы были крепкими, ссадины и синяки заживали на них быстрее, чем на старших брате и сестре. Когда Александры не стало, этот дар остался ему одному, как наследство.

Но, как и раньше, душа не радовалась здоровью тела. Душа так и не нашла выход из лабиринта вопросов, на которые нет ответов, и ей было все равно. Ян понимал, что маскируется плохо, хуже, чем прежде, но ничего не мог с собой поделать. Он четырнадцать лет скрывал, что уже мертв, может, хватит?

На встречу его пригласила Нина, но Ян знал, что там будет Павел, и не ошибся. Такой милый семейный совет, втроем в кабинете психолога – ни к чему хорошему это не приведет.

Павел свободно раскинулся на диване, он старался казаться более расслабленным, чем был на самом деле. Мол, ничего не происходит, мы тут все друзья и родственники, праздник просто!

Нина занимала то кресло, в котором всегда сидела во время сеанса – общаясь с пациентами. От Яна, видимо, ожидали, что он плюхнется на кушетку и начнет откровенничать. Он же устроился на широком, укрытом пледом подоконнике. Хотелось только смотреть на дождь.

Говорить и думать не хотелось.

– Ян, может быть, хватит? – мягко спросила Нина. – Мы же все видим!

– Что именно вы видите?

– После того пожара ты стал безразличным ко всему, апатичным… И это не проходит.

– Это нужно лечить! – добавил Павел. Нина бросила на него укоризненный взгляд, но он проигнорировал сестру. – Такое поведение без причины – признак серьезного расстройства!

– Что, теперь и ты у нас знаток человеческих душ? Не только Нина?

– Разве я не прав?

– Ты не знаешь, есть причина или нет.

– Если есть – скажи! А то ходишь, молчишь загадочно… Это не дело, брат.

Да, нужно было сказать им. И он хотел! Но за эти недели Ян понял, что не существует никаких волшебных слов, от которых все сразу станет легко и просто. Они не поверят, не отреагируют так, как надо… Ну и пусть. В чем-то Павел прав: без причины его молчание и безразличие ко всему похожи на самую обыкновенную блажь.

– Я не сам выбрался из горящего дома. Меня вывела Александра.

Вот и все, начало положено. Павел и Нина, конечно же, пялятся на него так, будто он только что голову младенца выплюнул. Они точно сочтут его сумасшедшим… Все это время Ян пытался отыскать хоть какие-то следы появления Александры на месте пожара – и потерпел неудачу.

У него только и оставалось, что воспоминания, но он не находил причин лгать.

– То есть, тебе привиделась Александра в огне? – осторожно спросила Нина.

– Ага. Видение было настолько реалистичным, что взяло меня за руку и вывело из дома.

– Ян, но ты же понимаешь, что это…

Она запнулась, и Павел был вынужден продолжить за нее, решительно и твердо:

– Бред!

– Может быть, – пожал плечами Ян. – Думайте что хотите.

В коридоре щелкнула дверная ручка – похоже, кто-то вошел в приемную. Обычно там дежурила секретарша Нины, но сейчас ее отпустили пораньше в связи с семейным советом. Вроде как она должна была запереть за собой дверь, чтобы им не мешали случайные посетители, но, видно, забыла.

– Мы не работаем! – крикнула Нина. – Зайдите, пожалуйста, завтра, мы открыты начиная с девяти!

Но незваный гость то ли не услышал ее, то ли не хотел услышать. Внутренняя дверь отворилась, и в кабинет вошла Александра.

Александра, собственной персоной! Она двигалась так спокойно и уверенно, будто не было в мире ничего естественней ее появления здесь. Не обращая внимания на братьев и сестру, она пересекла комнату и грациозно опустилась в одно из мягких гостевых кресел, с которого можно было наблюдать за всеми присутствующими. На Александре были черные брюки, водолазка того же цвета, подчеркивающая тонкую фигуру, и кожаные ботинки. Она была молодой – но не слишком, ровно того возраста, какого и должна быть. Уверенная, ухоженная, красивая… живая. Никто не усомнился бы в том, что она жива! И судя по тому, как уставились на нее Нина и Павел, она не была личной галлюцинацией Яна.

На ее появлении странности не закончились. Следом за Александрой в кабинет вошла большая рыжая дворняга, здоровенная псина – сантиметров семьдесят в холке, не меньше. Поводка на собаке не было, только дорогой, украшенный металлическими заклепками ошейник. Дворняга могла бы напасть, но не напала и даже не зарычала. Она почти с человеческим достоинством прошествовала через кабинет, села возле Александры и опустила массивную квадратную голову на колени хозяйки. Александра мягко провела рукой по ухоженному короткому меху; на фоне хищного зверя ее рука казалась особенно тонкой и хрупкой.

И тут все сошлось. Ян понял то, чего Нина и Павел понять не могли. Он уже видел эту собаку! Совсем недалеко от своего дома… Тогда ему показалось, что дворнягу выгуливал молодой парень. Но ведь с помощью широких брюк и куртки с капюшоном не так сложно выдать за парня высокую девушку, правда? Она следила за ним, следила уже давно, возможно, каждый день…

Собака лаяла возле горящего дома. Именно на ее голос шел Ян. Крупная собака, которую он потом так и не нашел в дачном поселке.

Она была рядом. Они были рядом.

Он не знал, что сказать, что спросить. Ян замер, беспомощно глядя на Александру. Теперь, когда она была так близко и никуда не убегала, он видел, чувствовал: это его сестра. Его близнец, продолжение его самого, и это чувство служило лучшим доказательством, чем любые тесты ДНК.

Александра тоже смотрела только на него, не обращая внимания на старших брата и сестру. Она улыбнулась ему, и он почувствовал, как острая, горячая боль в сердце наконец отступает.

– Я понимаю ваше удивление, – сказала Александра. Ее голос звучал мягко и мелодично, совсем как раньше. – Мне приятно, что вы все собрались здесь. Я давно уже ждала такого момента. Вы, наверно, сейчас думаете: «Как, черт побери, эта девица выкарабкалась из могилы? А если она была не в земле, то где ее носило четырнадцать лет?» Согласитесь, более интригующая тема, чем мнимое помешательство Яна. Вот об этом я и предлагаю поговорить!

Content

Влада Ольховская
Зеркальный паук

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог