Зинзер Роман

Марк, выходи!

* * *

– Эй, сивый, иди сюда! – Костян крикнул так, что вороны повзлетали с деревьев.

Мы сидели вчетвером в деревянном домике в нашем дворе. Домик этот строили для детей, чтобы они играли там, но у нас он был всегда занят пацанами постарше. Тут можно было покурить и поесть. Сейчас мы играли тут в карты. Таких домиков в нашем дворе было четыре.

Мимо через весь наш двор наискосок шел какой-то парень. Мы его ни разу не видели, он был не из наших. На крик Костяна парень не обратил никакого внимания и продолжал топать дальше. В руке у него был тяжелый пакет.

– Эй, чмошник, пойди сюда, – сипло, но очень громко проорал Костян.

На этот раз парень его услышал и повернулся.

– Пойди, пойди, – добавил Костян. – Покурим.

Парень закрутил головой, переложил пакет из одной руки в другую и решил подойти. Зря. Если бы сразу побежал, то и проблем бы не знал. Никто из пацанов за ним бы не погнался: слишком жарко было на улице.

Сам пацан с пакетом дурачком забитым не выглядел, очков не носил. На вид ему было лет тринадцать.

– Ты кто вообще? – спросил Костик. – Откуда?

– Да вот из магазина иду, – пацан кивнул на свой пакет.

– Ты новый, что ли? Я тебя тут не видел раньше, – Костян докурил свою сигарету, выбросил ее и хорошенько откашлялся.

– Я на лето. К бабушке.

– Сюда? В наш двор?

– Нет. Дальше еще на два двора. Там, где банк в доме.

– А зачем тогда через наш двор прешься?

– Да я просто из магазина… Ближе так.

Костян выпрыгнул из домика, сплюнул и затушил ногой свой бычок. Остальные пацаны – я, Таксист и Рома – остались внутри.

– Сядь-ка, – сказал Костян чужаку.

Сам он сел на корточки и пальцем показал пацану из другого двора, где ему надо сесть:

– Короче. Этот двор наш, и всякая шняга через него не ходит. Ты понял?

Костик на корточках сидел очень легко. Я знал, что он так может сидеть долго. Меня же в такой позе всегда шатало из стороны в сторону. Корточки не для меня. Да и родаки мои говорят, что от такого сидения кишка вылезет. Пусть Костян сидит, а я не буду.

– Почему? – спросил парень.

Ну точно, пацан был новеньким. Давно уже никто не спрашивал Костика, почему нельзя просто так чужакам ходить через наш двор.

– По кочану, балбес, – Костян опять гаркнул так, что только-только усевшиеся вороны снова взлетели. – Ты откуда приехал такой?

Парень съежился, немного дрожал, но не трусил.

– Из Москвы, – ответил он.

– Ха! Слышь, Таксист, из Москвы он. Давно мы столицу не рихтовали.

Таксист кивнул. Таксист всегда кивал и говорил очень редко. Он был старше Костика на год, выше его на голову и всегда ему поддакивал. Таксист был шнырем, шестеркой Костяна. Все это знали. Как на самом деле звали Таксиста, никто из местных пацанов не помнил.

– Что у тебя там? Давай сюда, – это уже спросил Рома, брат Костяна. Роме было тринадцать лет, а Костяну – четырнадцать или пятнадцать.

Рома вылез из домика, ткнул пальцем в пакет в руках чужака и приказал его передать.

– Давай, давай, – подбодрил он мнущегося парнишку. Тот протянул пакет Роме.

В пакете были: двухлитровая бутылка кока-колы, четыре стаканчика мороженого за рубль сорок и целлофановый пакет с десятком яиц. Яйца почему-то были не в коробке, а в пакете.

– Так, это мы заберем, – сказал Костик и передал Таксисту бутылку и морожки.

– Дай Маркуше одну морожку, а то сидит чего-то грустный, – сказал брату Рома.

– Но это мое мороженое! – завопил парень-чужак и протянул руки к своему пакету.

– Рот закрой! – рявкнул Рома.

У него пока не получалось орать так же страшно, как это делал его брат Костик, но чужаку и этого хватило. Чужак замолчал.

Таксист протянул мне стаканчик мороженого из пакета чужака. Я взял, отклеил бумажку и начал есть. Чужака мне было жалко, но ведь он сам поперся через наш двор. Никто его не звал. А таких Костян просто так не отпускает. Поэтому я помолчу и буду есть эту морожку. Рома тоже взял стаканчик, погрел его в руках и начал грызть.

Да, кстати, меня зовут Марк, но во дворе все меня называют Маркуша, потому что я – Марк и у меня торчат уши. Сначала мне это все очень не нравилось, и пару раз я даже подрался с дворовой мелкотой, которая и запустила эту кличку, но потом я смирился. Да и кличка уже успела прижиться у старших. А с ними не подерешься: мигом зубы посчитают. Тот же Костик или Рома. Поэтому теперь я для всех Маркуша. И для старшаков, и для мелких. Я привык.

Костик встал с корточек и пошел в сторону детской песочницы. Она была тут же, рядом с деревянным домиком, где мы сидели и играли в карты до появления чужака.

– Короче, мы вот что сейчас сделаем, – сказал он и зачерпнул пригоршню песка, – чтоб всякая шняга по нашему двору не мотала.

Костян подошел к пацану и толкнул его свободной рукой. Пацан плюхнулся на свой зад. На чужаке были летние светлые шорты и какая-то футболка, тоже светлая.

– Подержите, – сказал Костик Роме и Таксисту.

Оба они поставили на домик недоеденные стаканчики с мороженым, зашли чужаку за спину и вывернули ему руки. Чужак попробовал брыкнуться, но Таксист и Рома держали крепко.

– Раз ты ходишь через наш двор без спроса, значит, будешь жрать песок, – сказал Костик и размазал пригоршню песка по лицу пацана.

Недавно прошел дождь, песок в песочнице был еще влажным и очень хорошо прилип к лицу пацана. Таксист и Рома ухмыльнулись.

– Маркуша, достань пару яиц, – сказал мне Костик.

Я разорвал целлофан и протянул Костяну два яйца. Тот отряхнул от песка руку, взял яйца и с размаха стукнул ими о голову чужака. Яйца треснули. Костик осторожно, стараясь ничего не пролить на землю, начал размазывать яйца по лицу пацана. Яйца смешались с песком и скорлупой, и получилась как будто маска. Пацан все это время рычал и брыкался, но Таксист и Рома слабины не давали, а пинаться ногами ему было совсем неудобно. Еще бы! Попробуй кого-нибудь пнуть, когда тебя посадили на задницу.

На лице у парня появилась кровь. Видимо, скорлупой Костик что-то слегка расцарапал.

– Ладно, гони теперь отсюда и больше не показывайся. Понял?

Парень перестал брыкаться и начал всхлипывать. Он долго держался: обычно чужаки во время разговора с Костиком начинали пускать нюни намного раньше. Его отпустили, толкнули и пнули под зад. Пацан встал и медленно пошел из двора. Он пытался вытереть лицо своей светлой футболкой, но только сильнее все размазал.

– Яйца-то забери, чучело! – крикнул ему вдогонку Рома, но пацан даже не обернулся.

– Быстро учится, – сказал Костик, еще раз отряхнул руки и сделал хороший большой глоток из трофейной бутылки кока-колы.

– Нормально ты его, Костян, – сказал Таксист.

Я уже говорил, что Таксист открывал свою «варежку» редко и только для того, чтобы подмазаться к Костику. Во дворе его никто не любил. Даже Костик, которого Таксист чуть ли не целовал в зад, Таксиста не любил. Таксист был долговязый, сильно прыщавый и очень глупый. Но он был очень верен Костику. Костик это ценил.

Все четверо: Костян, Рома, Таксист и я – вернулись в деревянный детский домик и сели опять играть в карты. В дурака. Раздавал Рома. Было не то чтобы раннее утро, но никого, кроме нас, во дворе еще не было. Все мои друганы спали в своих кроватях. Мне же почему-то сегодня не спалось. Я вышел погулять, никого из своих не нашел, и поэтому пришлось играть в карты со старшими. Они сами меня позвали.

– Марик, домой! – голос моей мамы пролетел по всему двору.

У нас, как ни крикни, громко или тихо, все равно было везде слышно: наш двор – это три дома, которые стояли как буква П. Между домами – сквер с деревянными домиками и лавками. Как раз тут мы сейчас и сидели. Четвертого дома, чтобы из П получился квадрат, у нашего двора не было. На его месте проходила дорога, а за ней начинался другой двор – «Мадрид».

Мама всегда меня так звала. Открывала окно в зале и кричала: «Марик, домой!». Сегодня была суббота, поэтому мама была дома, а не на работе. Обычно-то ни утром, ни днем никто за мной из окон не следил.

Мы жили на третьем этаже большой четырехэтажки. Наш дом был старый: с высокими потолками, большими комнатами и деревянными полами, которые очень скрипели.

– О, Маркушку зовут, – сказал Рома. Он лыбился во все лицо: ему явно пришла куча козырей с раздачи.

– Пойду, – сказал я.

– Топай, малыш, – ответил Костик, – а то маман вон волнуется.

Я положил карты поверх колоды, встал и пошел домой. Обычно я злился, когда меня мама звала домой. Никакой я уже не малыш, чтобы меня так можно было звать, тем более перед старшими пацанами. Но сегодня я даже обрадовался этому маминому крику из окна: сидеть и играть в карты со старшаками, тем более такими, как отморозки Костик, Рома и Таксист, мне совсем-совсем не хотелось. Мы, конечно, из одного двора, но редко друг с другом вот прямо гуляем вместе. Хотя, ясен пень, если ты – «малыш» и тебя старшие позвали играть в карты в домике, то как ты им откажешь?

С Костиком и его пацанами никогда не знаешь, получишь ты в этот раз по зубам или нет. От настроения все зависит. Вон незнакомому пацану как попало: полдня теперь отмываться от песка будет. Хотя это еще ничего: умоется, царапины смажет и дальше побежит. А иногда Костик чужаков придушивал до потери сознания. Я сам видел. Он просто подзывал вот такого мелкого, который через двор, сажал перед собой и обещал показать фокус. Точнее, даже не фокус, а обещал показать другой мир. Так и говорил: «Хочешь, я тебе другой мир покажу?». Мелкий, понятно, брыкался типа «Мне домой надо!», но Костик не отставал. Да и его друганы уговаривали чужака не бояться и быть мужиком. Если мелкий продолжал пускать нюни, то Костян его просто «забарывал» и душил, пока у того пена изо рта не начинала идти. Потом отпускал. А иногда, когда Костян был особенно в настроении или под кайфом, он с Таксистом или еще каким-нибудь своим дружком разыгрывали перед малышом сценку: Костян брал Таксиста и не взаправду душил его. Секунд через десять отпускал, и Таксист закатывал глаза и вещал о том, как ему в «другом мире» классно. Еще секунд через десять «эффект» проходил, и Таксист типа возвращался в «обычный мир». Малыш всей этой разыгранной чепухе верил и соглашался сгонять в «другой мир». Там же классно. Домой он потом уходил шатаясь и хватая ртом воздух.

Обычно я гуляю со своими. С мелкими. С братьями Струковыми – Саньком и Диманом, с Жириком. Ну и с другими. Со старшими я общаюсь, только если никого во дворе больше нет и никто больше не выйдет. Или когда мы с «Мадридом» воюем, а это редко бывает. Обычно старшим не до меня. Дружить они со мной не дружат, но и не прогоняют. Мы все тут с одного двора, а значит, все друг другу свои. Так повелось.

Старшими у нас называют тех, кому тринадцать, четырнадцать и пятнадцать лет. Малышами – всех, кому меньше тринадцати, но уже больше десяти. Мне – одиннадцать.

Я зашел домой и спросил маму, почему она так рано позвала меня. На часах было лишь десять утра. Мама сказала, что видела меня с Костиком и Ромой и что нечего мне с ними связываться: наркоманы они. В общем-то, она права. Все у нас знают, что Костян с Ромой колются и нюхают. Хотя никто из нас, малышей, этого не видел. Только старшие. Нас на такие дела не зовут.

– Посиди пока дома. Вот твои дружки выйдут, тогда и пойдешь обратно гулять, – сказала мама.

Я согласился. Дома мне сидеть не хотелось, но и на улице одному все равно нечего делать. Я подошел к окну в своей комнате и стал смотреть, что там происходит и кто появляется.

Костика и других уже не было видно. Наверное, они доиграли ту партию и ушли чинить свои мотоциклы. Они постоянно что-то чинили: собирали, разбирали, заводили.

Костик и Рома жили в первом подъезде на первом этаже моего дома и всегда там, под своими окнами, устраивали мотомастерскую. Мы жили во втором подъезде и прекрасно слышали все тарахтения и скрежет их аппаратов. Особенно летом, когда окна широко открыты. Особенно по ночам, когда вся Костикова команда успевала чем-то наколоться и совсем с тормозов слетала: начинали орать, материться и заводить мотоциклы со снятыми глушителями прямо посреди ночи. С ними пытались ругаться все взрослые нашего дома, но толку от этого не было, ведь даже взрослые боялись Костика и его друзей. Взрослые знали не хуже мелких пацанов, что Костян – отморозок и наркоман, и потому боялись. Отец Костяна и Ромы вроде бы сидел в тюрьме. Я в этом не уверен, но мне так рассказывал Санек Струков. Мать у Костяна с Ромой вроде как была проституткой и давно где-то пропадала. Их дед пару лет назад умер, и осталась лишь бабушка. Бабушка у них была хорошая и добрая и потому ничего со своими внуками поделать не могла. Во дворе ее все уважали и жалели. Ее звали Надежда Ильинична.

Я увидел в окно, как через двор прошли два мелких пацана с длинными палками. Этими палками они наотмашь рубили листья на деревьях. Я их знаю, но, как зовут, не помню. Они – из «Мадрида». «Мадрид» – это соседний двор. Такое у него прозвище. Если наши дома – это буква П, внутри которой деревья, турники и детские домики между четырехэтажками, то «Мадрид» – это огромный угловой дом через дорогу от нас. Там тоже есть свой двор, свои деревья, лавки и детские домики. Двор «Мадрида» меньше нашего двора, потому что большую часть его занимает детская ортопедическая больница: туда постоянно привозят «поломышей» – калек, недоразвитых и переломанных. Частенько мы этих «инвалидов» поддразнивали.

С «Мадридом» у нас война. Постоянная и иногда с синяками и кровью. Там, конечно, живут точно такие же пацаны, как и мы: мелкие и постарше, – но почему-то так пошло, что мы «мадридских» не любили и постоянно с ними дрались. «Мадрид» тоже не зевал и любил отдубасить кого-то из наших. Поэтому и мы к ним, и они к нам по одному не ходили. Хотя бы вдвоем и с палками. А то того и гляди получишь пинка по жопе.

В «Мадриде» наш двор называли «Пиратским». Мы же себя называли «Тринадцатым городком» или просто «Тринадцатым». Других дворов поблизости не было, только одноэтажные частные хибары, куда никто из наших не совал даже носа: там, по слухам, жили бродяги, нищие и прочие чуханы, с которыми даже драться было противно. За «Мадридом» и нашим двором были гаражи, детский сад, футбольное поле и спуск к Уралу. К реке. Туда мы ходили очень часто: и в футбол поиграть, и искупаться.

Другие дворы начинались дальше. В минутах пятнадцати пешком от нас был «Париж», за ним – «Шанхай». Никого из «Парижа» и «Шанхая» я не знал, хотя наши старшие летом туда иногда ходили.

Были и другие важные места. Одно из них – Лётка, или бывшее летное училище. Сейчас, правда, летчиков там уже нет: все это заведение переделали под кадетский корпус, но название Лётка никуда не делось. Лётка – это десяток домов и большой плац для построений. Осенью и зимой по плацу постоянно носились кадеты. Весной и летом плац «зарастал» травой и мусором. Перед главным входом в училище на постаменте стоял истребитель. Худые пацаны с маленькой головой в него могли даже залезть через хвост. У меня это сделать не получилось ни разу: я всегда боялся застрять на полпути.

Лётка вся была огорожена забором, но мы туда знали много ходов. Выгоняли нас оттуда редко. Все кадетские начальники и генералы, думаю, просто смирились, что к ним лазают местные пацаны, и лишь изредка орали на нас и «советовали» убираться с территории «воинской части» подобру-поздорову. Но мы-то знали, что никакая это не воинская часть, а только учебка, и не обращали на эти оры никакого внимания. Просто прятались по кустам, а минут через пять выходили снова играть.

В Лётке рядом с плацом были большое баскетбольное поле и десантная вышка. В баскетбол из наших никто не играл, а вот на вышку мы взбираться любили. Для нас – малышей десяти-одиннадцати лет – она казалась огромной. Метров пятьдесят высотой. Иногда на ней тренировали прыжки с парашютом кадеты: их цепляли с уже раскрытым парашютом за кран, который стоял на самом верхнем уровне вышки, и отпускали. Смотрелось красиво. Но сам бы я так не прыгнул: страшно очень. Вышка состояла из железных балок и деревянных полов-этажей, ее продувал и раскачивал ветер. Она была чем-то похожа на огромный скелет. Особенно вечером. Даже просто взобраться на нее для малышей было подвигом.

С вышки были видны все наши дворы: «Тринадцатый», «Мадрид», кусок «Парижа», гаражи, река Урал. Был даже виден центр города – пешеходная улица Советская. Там, на Советской, была моя школа.

Еще в Лётке мы плавили свинец. Нас с пацанами плавить свинец научили старшие из двора. Это было в прошлом году. Помню, мы, как обычно, перелезли через забор, чтобы «поболтаться» в Лётке, а там уже сидели Рома, Таксист и еще пара их друганов. Они жгли костер. Мы хотели пройти мимо, но Рома заметил нас и позвал.

– Свинец никогда не плавили, щеглы? – спросил он.

Мы помотали головами. Нас было трое: я и братья Струковы – Санек и Диман – самые мои главные друзья.

– Найдите мне консервную банку, – распорядился Рома, и мы пошли на поиски.

Банка нашлась быстро. На плацу Лётки, когда у кадетов не было учебы, всегда валялось много всякого хлама. Мы отдали банку Роме, он загнул ее крышку кольцом и приделал к длинной палке. Получилось что-то похожее на половник. Потом Таксист откуда-то из кустов приволок аккумулятор и бросил его рядом с костром. Мы с Саньком по очереди попробовали его поднять: аккумулятор был очень тяжелый, килограммов на десять.

– Сначала находишь батарею, – начал говорить Рома, – их полно по гаражам валяется.

Рома выкинул сигарету, взялся за аккумулятор, поднял его и с размаху шарахнул об асфальт. Корпус аккумулятора треснул, из него полилась темная жидкость.

– Потом батарею надо расхреначить, – продолжил Рома.

Он еще раз поднял аккумулятор и снова шмякнул его о землю. На этот раз от корпуса откололось несколько кусков пластика. Жидкость потекла сильнее.

– Это электролит, – сказал Рома и наступил на жидкость, которая растекалась по асфальту. – Надо подождать, пока вытечет, а то он ядовитый.

После пяти минут таких упражнений с аккумулятором Рома и Таксист сбили с него пластиковый корпус. Внутри были пластины с ячейками. В ячейках было полно засохшего электролита или какой-то другой гадости. Старшие разломали блок аккумулятора на отдельные пластины и начали «выстукивать» из ячеек засохший электролит.

– Давай, Маркуша, присоединяйся, – сказал Рома и передал мне несколько пластин.

Братья Струковы тоже взяли себе по паре и принялись колотить ими по асфальту. Пластины были грязные, и мы испачкали себе все руки. Но это было даже здорово: чем грязнее руки, тем интереснее дело.

Потом Таксист собрал очищенные пластины, разделил их на кучки и засунул одну кучку в консервную банку на палке.

– Это свинец, – Рома ткнул пальцем в пластины. – Теперь нам нужен будет кирпич с выемками. Такой, чтобы с конусами. Метнитесь-ка и найдите, – приказал он нам троим.

Мы вновь пошли рыскать по плацу Лётки. Кирпич тоже нашелся. В нем, как и было нужно, на одной стороне были конусные выемки. Я не знал до той поры, что такое конусы, но Санек Струков сказал, что вот такая форма и есть конусы.

Мы с кирпичом вернулись к старшим. Рома, Таксист и остальные сняли футболки и сели вокруг горящего костра. Рома взял палку-«половник» и сунул банку со свинцом прямо в огонь. Мы со Струковыми расположились рядом на асфальте. Сидеть близко от костра летом было жарко. Мы все вспотели.

– Сейчас разольем, – сказал Рома и раскурил от костра новую сигарету. – Мелкие, у вас сигареты есть? – спросил он, смял пустую пачку «Мальборо» и бросил ее в костер.

Мы с братьями Струковыми помотали головами. В нашем курящем дворе никто из нас, малышей, не курил. Пробовать пробовали, но не курили. И мне, и Струковым дома за курение бы мигом влетело.

Свинец начал плавиться. Я не ожидал, что это будет так быстро. Прошло-то всего минуты три. Металл растекся красивой серебристой жидкостью с отливами по банке, которую Рома вытащил из костра. Он ловко разлил жидкий свинец в конусы кирпича. Кирпич зашипел.

– Пусть подсохнет минут пять, – сказал Рома и засунул в почерневшую банку новую кучку свинцовых пластин.

Вообще Рома был добрее своего отмороженного брата Костяна. Он не только курил, пил, ширялся и дрался, но иногда делал что-то интересное. Плавил свинец, например.

Вторая банка со свинцом расплавилась еще быстрее первой. Пот с лица мы вытирали футболками, но никто от костра не отходил, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного.

Рома достал было банку из костра с жидким свинцом, но понял, что кирпичная форма все еще занята предыдущей плавкой. Он окликнул Таксиста, который только что вернулся из кустов, где был по «отливному» делу, и сказал ему выбить свинец из кирпича. Нам, малышам, Рома этого не доверил.

Таксист взял кирпич и хлопнул им плашмя по асфальту. Свинцовые конусы выпали из кирпича. Сам кирпич раскололся, и маленький кусок от него отлетел прямо Роме в лоб. Рома дернулся, дернулась и его палка с консервной банкой, и весь расплавленный свинец полетел широкой дугой в нашу сторону. Как будто воду выплеснули из чашки. Все случилось так быстро, что я даже не знаю, как мы: я, Струковы и старшие – успели отпрыгнуть от серебряных брызг. Фух, пронесло. Только Таксиста не пронесло. Он был слишком длинный и совсем неуклюжий. Он тоже видел капли свинца, но все, что Таксист успел, это повернуться к этим каплям спиной. Спина была без футболки. Голая и мокрая от пота была спина у Таксиста. И не так много на нее попало свинца: всего несколько крупинок, – но его вопли я буду помнить всю жизнь.

Таксист забегал по плацу Лётки как ошпаренный. Хотя он и был ошпаренный. Что именно он орал, никто из нас не запомнил, но там точно не было ни одного приличного слова. Через секунд тридцать беготни Таксист остановился. В глазах его были слезы, лицо побледнело, а сам он дышал тяжело.

– Да ладно, не ной, – сказал Рома с расстроенным видом.

Рома явно больше жалел о расплесканном напрасно свинце, чем о спине своего друга Таксиста. Он сковырнул несколько свинцовых капель, которые застыли на асфальте, и закинул их обратно в банку.

– Пойди сюда, Таксист! И хватит орать, в самом деле, – позвал его другой пацан из компании старших – Даня. Нет, по-настоящему звали его не Даня, а Максим, но кличка у него была именно такая. Он был очень толстый, похожий на жабу.

Таксист подошел к Дане и повернулся спиной. Даня поплевал на ладонь и быстро ногтем большого пальца отковырнул от Таксистовой спины прилипшие к коже капли свинца. Таксист взвыл еще раз. Места попадания свинца покраснели и вспухли.

– Сука ты, Рома, – горько и негромко сказал Таксист, но Рома услышал.

Он резко развернулся, вытаращился на обожженного друга и с размаху дал ему по плечу палкой с консервной банкой, которую он продолжал держать в руках. Удар вышел сбоку, сильный, так что банка слетела с палки и покатилась по плацу. Таксист завопил от боли во второй раз.

– За базаром следи, – сказал ему Рома и отбросил палку. – Я же не специально на тебя плеснул.

Рома расстегнул штаны и отлил в костер. Видимо, после случая с Таксистом настроение плавить свинец у Ромы пропало. Он подобрал готовые свинцовые конусы, кинул один Саньку Струкову, махнул своим дружкам и пошел прочь из Лётки. Таксист потер спину, плечо и почапал за Ромой.

Мы же по очереди покрутили выплавленный свинец в руках. Он был очень тяжелый, сверкающий, красивый. Оставшиеся пластины из аккумулятора мы со Струковыми спрятали в ближние кусты и тоже полезли из Лётки обратно во двор. Я думал о Роме и о том, как он отделал Таксиста. Видимо, не такой уж он и добрый. Не добрее своего брата Костяна. Я бы ни за что ни Санька, ни Димана бить палкой не стал бы. Пинка дать можно, но это же в шутку, а палкой – нет.

А свинец мы потом еще много раз плавили. Тем летом это стало одним из самых любимых занятий всех мелких. Просто так жечь костры было уже неинтересно, а свинец в банке – то что надо.

* * *

Кто-то из наших сказал, что завтра мы бьемся с «Мадридом». Это значит, что следующим вечером мы стенка на стенку подеремся с пацанами из соседнего двора. Вечер должен быть не очень поздним, чтобы нашим родителям еще не захотелось звать нас домой.

Никто из пацанов не помнит, когда случилась первая битва с «Мадридом». Наверное, с самой постройки наших дворов. Я помню два года войны. Костян говорил, что помнит пять лет. Отец Струковых жил тут с самого детства и тоже воевал с соседним двором. В прошлом году было четыре сражения, и во всех наш «Тринадцатый» победил. Но этим летом все поменялось, и мы уже проигрывали три – ноль.

Воюем с «Мадридом» мы вот как: от нашего двора дерутся все старшие и несколько мелких на выбор Костика и Ромы. Старших у нас во дворе человек десять. Участвовать в битве они должны все. За отговорки у нас чмырят, причем даже старших. Но отговорок и сачков – тех, кто драться с «Мадридом» не хочет, – обычно и не бывает. Старшие все рвутся в бой.

Малышей у нас штук восемнадцать, но на каждую битву отбирают тоже лишь десять. За хорошее поведение, за силу и ловкость. И возраст важен. Так, прошлым летом меня не взяли ни разу: я был десятилетним шкетом, на которого дунуть-плюнуть и пальцем размазать. А в этом году я всегда в постоянном составе, потому что хорошо научился стрелять из рогатки и совсем не боюсь получить по роже от «Мадрида». Ну как… боюсь, конечно, но вида не подаю.

Всего получается двадцать пацанов.

В «Мадриде» живет меньше народа, поэтому выбирать им не приходится. Чтобы подраться с «Тринадцатыми», или с Пиратами, как они нас сами называют, «Мадрид» берет всех. От десяти лет до пятнадцати. И получается тоже около двадцати человек, так что, считай, поровну.

За день до битвы мы все вооружаемся. Малыши обычно крутят шпоночные рогатки из проволоки, старшие натягивают самодельные арбалеты и обклеивают изолентой щиты из картона. Много и другого оружия.

Рогатки к каждой битве мы режем и крутим новые. Сделать хорошую рогатку – это очень важная штука. Сначала надо решить, какую ты хочешь рогатку – каменку или шпонку. Каменка, ясное дело, стреляет камнями, и делать ее сложно. Для каменки надо найти хорошую рогатину на молодой и прочной ветке, спилить ее или отрезать. Ломать ветку нельзя: тогда она пойдет трещинами и может сломаться, если натянуть ее слишком сильно. А если сломается, то так можно и без глаза остаться: жгут «каменной» рогатки бьет очень сильно. Дальше нужно прорезать на каждом пальце рогатки желоб и туда примотать по куску жгута. С хорошим жгутом у пацанов всегда были проблемы. Годился лишь тот, что продавался в аптеке, но стоил он дорого. Редко у кого из малышей такие деньги были. Те пацаны, у которых были машины в семье, таскали жгуты из автомобильных аптечек. Но ни у меня, ни у Струковых машины никогда не было, а значит, и воровать было неоткуда. Некоторые пацаны пытались приделать на рогатку резинку от трусов, но она была слишком мягкая и хорошего выстрела не давала. И наконец для каменки нужен был кусок кожи или дерматина. По обеим сторонам к нему приматывались жгуты, а в сам кусок кожи вкладывался камень, и рогатка была готова к бою.

Однако в войне с «Мадридом» каменки были запрещены. Не знаю, как двум дворам удалось договориться, но пацан, который приходил с каменкой на бой, сразу же выгонялся Костяном. Иногда с пинками. Да, была пара таких случаев среди малышей. Почему? Потому что каменка – это страшная и мощная штука. С близкого расстояния она вышибала мозги. Или глаз. Говорят, был давний случай, когда после одного такого сражения на каменках пацанов развозили на скорой. Теперь никаких каменок.

Рогатки у нас разрешены только шпоночные. Шпонка – это согнутый в букву U или V кусок проволоки или маленький гвоздь. Кладешь шпонку на резинку, натягиваешь и отпускаешь. Если рогатка хорошая и пружинистая, то такая шпонка летела метров на двадцать, иногда пробивала картонный щит и оставляла царапину или синяк, если попадала по месту без одежды. А с близкого расстояния и одежда небольно спасала. Шпоночные рогатки мы делали из проволоки. Проволоку можно было найти на свалке.

В поход на свалку за проволокой меня позвал Санек Струков. Это он узнал, что завтра новый раунд «мадридской» войны, и рассказал об этом мне. Его брат-двойняшка Диман валялся дома с ветрянкой и в армию «Тринадцатого городка» на этот раз не вошел.

Струковым лет было так же, как и мне, но оба были повыше и посильней. Их еще в прошлом году пару раз старшаки звали драться против «Мадрида»: такие они были развитые. В прошлом году сражения для Струковых обошлись без травм и синяков. Пронесло. В прошлом году мы и победили всухую. В этом же все пошло по-другому: в последнем бою две недели назад Димана в упор по ногам расстреляли из шпонок, и ему пришлось сдаться, а Санька старшие исключили из битвы. Он перед самым началом случайно наступил в собачье говно, поскользнулся на нем и ушел домой отмываться.

По пути на свалку мы встретили Жирика и взяли его с собой. Жирик – еще один мелкий пацан из наших. Почему все его называли Жириком, никто не знал, но так уж повелось. Жирным Жирик не был. Скорее наоборот, Жирик был тем еще дрищом. Кажется, дунешь – и снесет Жирика. Драться с «Мадридом» Жирика никогда не звали. Все старшие были в курсе, что отец у Жирика был ментом. Милиционером. А лишних бед от Жирикова отца никто из старших пацанов не хотел. Мало ли, может, Жирику кто-то из «Мадрида» засветит, а ты потом перед его папаном робей. Жирик очень хотел драться и всегда переживал, что его не берут. Но ни я, ни Струковы тут ему помочь не могли. Все решали старшие.

– Да ладно, – сказал в этот раз Санек Жирику, когда тот опять начал ныть о том, чтобы мы уговорили старшаков его взять на войну, – ты все равно подходи завтра: может, у нас кто выбудет, и ты заменишь. А если проявишь себя хорошо, то вообще всегда звать будут, и все равно, кто отец у тебя.

Я на это сказал, что лучше все же сначала спросить у старших пацанов, но Жирик от слов Санька уже загорелся и намылился с нами топать на свалку за проволокой. Прогонять его мы не стали: Жирик – наш друг.

Наша свалка была очень большая. И тут не было ничего, что гнило бы и воняло. Всю эту пищевую парашу увозила машина-мусорка, которая приезжала к нам во двор дважды в день: утром и вечером, – и все местные спешили закинуть туда свои ведра. А на эту свалку выбрасывали только строительный мусор: трубы, куски цемента, какие-то деревяшки. И еще иногда здесь валялись коробки, телевизоры, приемники, другая старая неработающая электроника и всякий остальной хлам. Свалка совсем не пахла свалкой. Скорее, стройкой. Находилась она прямо за нашим двором в сторону Урала.

Я, Санек и Жирик полезли копаться в мусоре. Нам повезло. Мы почти сразу нашли хороший моток проволоки, кусок сетки-рабицы, круглый и тяжелый пылесос, огромное радио без половины кнопок и крутилок и большую картонную коробку. Все это добро мы оттащили от свалки в сторону и принялись вооружаться к завтрашнему дню. Санек сбегал домой и притащил кусачки и изоленту, а я и Жирик скрутили нам троим по рогатке.

Тонкий жгут для шпоночных рогаток у нас остался еще с прошлого раза. Я привязал его к своей рогатке, прижал к нему проволоку и сел резать кусачками шпонки из рабицы. Но дело с ней шло плохо. Металл оказался слишком толстым и прочным, и я выбросил рабицу обратно на свалку. Санек и Жирик за это время расколошматили пылесос, достали из него электрический блок и стали вытаскивать из него сюрикены. Никакие это, ясен пень, были не сюрикены, но именно так мы называли тонкие железные пластинки, похожие на букву Е или Ш, которые закрывали электрический блок в любом приборе, будь то телевизор, радио или вот этот наш пылесос. В каждом блоке таких сюрикенов было штук сто, а внутри располагалась штуковина с магнитом и намотанной вокруг него медной проволокой. Мы разделили сюрикены между собой. Они красиво летали и вполне могли сойти за оружие в завтрашней битве. Если такой сюрикен попадет кому-нибудь по лицу, шрам останется на всю жизнь. К счастью для «Мадрида», сюрикены метали мы плохо, попасть ими в кого-то было почти невозможно, и использовали их мы только затем, чтобы нагнать шухера.

Потом я взялся за рыжую медную проволоку. Она годилась на шпонки. Я нарезал кусачками штук двести маленьких отрезков, согнул их и разделил между Жириком, собой и Саньком. Жирику боезапаса досталось меньше: мы же не знали, будет он вообще драться завтра или его, как обычно, задвинут. Жирик был понятливый и не спорил.

Пришло время проверить рогатки. Мы нашли на свалке несколько бутылок и банок из-под газировки, выставили их в ряд, отошли метров на десять и расстреляли. Санек был самым метким. Каждая вторая шпонка у него попадала в цель. Я был вторым: каждое третье попадание, – а Жирик косил. Он слишком сильно натягивал жгут со шпонкой и слишком резко его отпускал. Шпонка всегда летала выше цели, а рогатка каждый раз гнулась, и ее приходилось выправлять. Мы с Саньком показали Жирику, как надо стрелять, и он стал метче.

Картонную коробку, которую мы тоже взяли с нашей свалки, мы разодрали себе на щиты. Да, щит – это очень важная штука. Если вдруг придется бежать вперед в сам «Мадрид», то нет ничего лучше, чем картонный щит. Без него соберешь на себя все шпонки и стрелы. Если потрудиться и сделать щит хорошо, то спасет он не только от шпонок, но и от луков и других снарядов, которые обязательно полетят в тебя от «мадридских» пацанов.

К щитам мы приделали изолентой ручки и несколько раз для пробы выстрелили по ним из рогаток в упор. Шпонки застревали в картоне, но не пробивали его. То что нужно. Жирик тоже смастерил себе щит из остатков коробки.

Пока мы занимались обстрелом щитов, из-за свалки показался Дрон. Дрон – это еще один пацан из двора. Старший. Было ему то ли четырнадцать, то ли пятнадцать. Вообще, у него имя было Андрей, но никто его так не звал. Только Дрон. Дрон был наркоман-одиночка, он ни с кем не дружил, ни с кем не водился, а только слонялся по двору и окрестностям в поисках до кого бы из малышей докопаться. Малыши боялись Дрона даже больше, чем Костяна с его друзьями. Для Костяна мы были свои, а у Дрона своих никогда не было. Дрон был полным дебилом, а значит, совсем ничего его не пугало. Он мог полезть драться с самим Костиком или Ромой, получить по шее, а потом полезть драться снова. Даже Костик смотрел на Дрона осторожно. Костик был просто жестоким бандюком-наркоманом, Дрон же был непредсказуемым торчком.

Дрон был невысоким пацаном, но сильным, с сиплым, прокуренным голосом. У Костяна голос тоже был сиплый, но громкий. Дрон же как будто говорил в себя. Волосы у него были коричневые и длинные. Длиннее, чем у всех остальных пацанов. Когда он начинал говорить, то постоянно вставлял английские словечки из телевизора.

– Хай, мелюзга, – крикнул он нам с Саньком и Жириком из-за свалки. – Чего ковыряетесь?

– Привет, Дрон, – ответил Санек как самый смелый из нас. – Завтра с «Мадридом» воюем.

Дрон подошел поближе. Вид у него был, как обычно, обкуренный, одежда на нем была грязная и потертая. В руке он держал неполную пол-литровую банку с чем-то очень похожим на разведенное водой смородиновое варенье. Мы пригляделись к банке Дрона. Это точно была смородина. А это значит, что Дрон только что ширнулся какой-то дрянью, и его пробило на сладкое. Кто-то мне говорил, что после таких дел очень тянет на сахар. А раз Дрон был под кайфом, значит, с ним лучше не связываться.

– Дай рогатку, – приказал Дрон Саньку и протянул руку.

Санек замялся, но рогатку не дал.

– Сука, дай рогатку, я сказал, – повторил Дрон. – Кам он! – выкрикнул он свою любимую английскую фразу и сплюнул.

Я стоял немного позади Санька, и он оглянулся на меня. Мы оба знали, что есть только два способа отвязаться от Дрона: или, как Костян, вломить ему, чтоб у этого нарика ребра затрещали, или сбежать от него. Дрон, конечно, бегал быстрее нас, когда был необколотый, но сейчас его шатало, и далеко бы он не убежал. Я двинул локтем Жирика. Санек произнес шепотом: «Во двор!», – и мы втопили со свалки. Дрон крикнул вдогонку нам пару матерных слов, но следом не побежал.

– Фух, – сказал Санек.

Даже он боялся Дрона. Хорошо, что сегодня от него удалось убежать.

Во дворе все тоже готовились к завтрашней войне. Я не видел наших главных – Костяна и Рому, – но остальные старшие пацаны только тем и занимались, что выпиливали, выстругивали и обматывали.

Старшаки делали себе арбалеты. Вокруг валялись несколько разломанных стульев, ветки деревьев и гвозди. Самодельный арбалет – очень опасная штука. Стреляет он мощно, картонный щит пробивает как бумагу и оставляет хороший синяк, если попадает по телу. Мне попадало.

Делать арбалет сложно. Из старого стула надо выломать ложе для арбалета – ту часть, которую держат руками, потом проволокой и гвоздями приделать две свежие ветки по бокам от ложа, а на ветки привязать разрезанный вдоль и сплетенный в косичку ремень. Натягивать такой арбалет приходилось крюком, иначе можно было разодрать пальцы. На стрелы шли шампуры, или оструганные ветки деревьев. Кольцо у шампура надо было отломать, острие – загнуть и намотать на него изоленту для утяжеления и баланса. Все. Арбалет к бою был готов. Арбалеты, хоть и убойно стреляли, часто ломались. Почти к каждой новой битве старшакам их приходилось сколачивать заново.

Мы подошли к старшим и спросили про Жирика: можно ли ему завтра участвовать? Жирик в это время стоял чуть поодаль и переступал с ноги на ногу.

– Нет, – ответил Даня. – Он пинка получит и потом папке на нас нашпочит.

– Ничего не нашпочу, – дрожащим голосом с расстояния крикнул Жирик.

– Не, не надо. Костику не понравится, – сказал Даня и вернулся к своим арбалетным делам.

Мы с Саньком подошли к Жирику. Тот совсем повесил нос, отбросил в сторону щит и сказал, что лучше пойдет домой. Я кивнул. Мне было Жирика жалко, но ни я, ни Санек ничего не могли с этим сделать.

Во двор пришли еще наши пацаны и принесли новое оружие. В руках у них было много-много маленьких целлофановых пакетов, набитых сухим цементом. Это были наши дымовые гранаты. Мы всегда в каждом сражении с «Мадридом» их использовали. Если такую штуку закинуть посильней, то целлофан от удара об асфальт рвался и цемент разлетался облаком пыли на пару метров. Толку от такой бомбочки было мало: она могла разве что вызвать чих у «Мадрида», но взрыв ее выглядел очень красиво, по-военному. Как дымовуха.

Вот и все. Все наше оружие. Арбалеты, рогатки, цементные бомбочки. У Костика и у его брата, мы знали, всегда в карманах было по газовому баллончику на случай, если совсем придется туго. Еще у Костяна была настоящая пневматичка, но в атаку на «Мадрид» он ее не брал.

Наш двор всегда нападал. Пацанов у нас было много, каждому хотелось попасть в следующий боевой состав, и каждый хотел себя проявить. А в обороне себя не проявишь. Только в атаке. Поэтому наши всегда ломились в чужой двор и частенько попадали в «мадридские» засады.

У «Мадрида» во дворе пацанов жило меньше. Бодаться за участие в бою им не приходилось. Все пацаны у них и так уже были в составе. «Мадрид» всегда оборонялся: рассаживался по углам домов, подъездам, гаражам и готовил нам засады.

Шпоночные рогатки у «Мадрида» были, но они из них почти никогда не стреляли. Арбалетов у них совсем не было. Просто и то и другое лучше именно для нападения. Из арбалета легко пальнуть на бегу. Из рогатки тоже. А «Мадрид» чаще всего пользовался луками. Да, обычными луками. Они хорошо подходили для обороны: засядешь в одном месте и «кидаешь» стрелу за стрелой, пока в кого-нибудь не попадешь.

Чтобы сделать луки, «мадридцы» срывали свежие пруты, обстругивали ножами, гнули их в дугу и натягивали тетиву. Стрелял такой лук метров на тридцать. Хорошо стреляли «мадридские» луки! Стрелы были из прямых веток клена с набалдашником из изоленты на толстом конце. Попади такая стрела кому-нибудь в лоб – с ног собьет точно. Поэтому у нас были щиты.

Время от времени «Мадрид» свои стрелы запаливал. Да, прямо так: «изолентовый» набалдашник поджигался, и стрела запускалась в нашу сторону. В полете она, ясное дело, тухла и лишь чадила, но выглядело все это очень пугающе. Мы боялись горящих стрел и отсиживались за щитами. Хорошо, что разжигать стрелы было долго и «Мадрид» запускал их только в начале сражения. Потом уже было не до того.

С «Мадридом» дрались мы только летом, в каникулы. Никакого расписания боев не было. Все решалось старшими случайно. Встретился Костян во дворе с каким-то «мадридцем», сказали они друг другу пару «матов» и назначили бой. Зашел кто-нибудь из наших в «Мадрид», ему дали пинка, и опять назначили бой.

Завтра будет четвертый раунд этого лета. Предыдущие три мы продули так, что и стыдно вспоминать. Я сказал уже: мы всегда атаковали. «Мадрид» сидел по гаражам и подъездам. И этим летом, помимо своих опасных луков, они научились делать ловушки. В гаражах, в подъездах – везде. Помню, забежали мы втроем в гаражи: двое старшаков и я. Арбалеты и рогатка заряжены, мы наготове. Идем. Крадемся. Тут старший ногой дергает какой-то сучок, и на нас с гаража валится бревно. Одному старшему попало в голову, другой был повыше, и бревно треснуло его прямо в грудь, а я успел отпрыгнуть. Но отскочил я так, что споткнулся и растянул себе голеностоп. Все. Трое подбиты. И таких ловушек у «Мадрида» было полно. Мы постоянно этим летом попадали в них. А «выживших» в гаражах наших пацанов «мадридцы» потом расстреливали из луков и рогаток, а иногда и «добивали» врукопашную. После ловушек в гаражах «Мадрид» оставался в большинстве и поэтому побеждал.

Наш главный – Костян – от поражений бесился, орал диким хрипом на своих, но этим летом вся наша война с «Мадридом» так и была в одни ворота. Мы проигрывали, ушибались и хромали каждый раз, когда после боя возвращались домой.

– Что, Костян, каски, может, наденем? – предложил кто-то из старших, когда мы все собрались обсудить завтрашнюю стратегию. – У меня батя со стройки принесет.

– Каски – не, – ответил Костик. – Осторожней просто надо. Не по трое, а по двое, и еще двое сзади прикрывают. И под ноги смотреть.

– Палки надо взять, – сказал еще кто-то, – идти и перед собой проверять на ловушки.

– Палки, арбалет – рук не хватит, – ответил Рома.

– Малыши пусть первыми в гаражи идут, – сказал Костян. – Их там выкосят, а мы подхватим.

Здорово. Значит, нам теперь идти на «Мадрид» первыми. Отлично. Раньше все было наоборот: старшие резались с «Мадридом» в кровь, а мы были лишь на подхвате. Ну и ладно, главное – «Мадрид» победить.

Пацаны решили атаковать в семь вечера. Дворовые мамы с колясками в это время уже разбредутся по домам, все остальные взрослые выкинут мусор, и двор опустеет. Можно будет затеять войну.

Старшие разошлись, малыши – тоже. И я остался во дворе с Саньком Струковым. Завтра пойдем с ним в атаку вдвоем. Мы запрятали рогатки, шпонки, цементные бомбы в тайники во дворе и собрались по домам.

– Я перед войной всегда сплю плохо, – сказал мне Санек, когда мы стали прощаться.

Я тоже всегда ворочаюсь и таращусь в потолок ночью перед боем. Страшно это и волнительно – воевать.

* * *

На следующий день мы начали войну в семь вечера, как и хотели. Народ во дворе рассосался, а солнце еще светило. Громко свистнул Даня: он был мастер по этому делу и всегда предупреждал всех о начале боя свистом. Мы парами двинулись на «Мадрид».

В «Мадрид» было два входа. Первый – напрямую из нашего двора мимо ортопедической больницы. Второй – в обход через гаражи.

Десять пацанов пошли напрямую. Это было опасно: спрятаться негде, дорога, а в руках только щит и арбалет. Зато тут нет ловушек, и никакое бревно тебе не даст по балде. Еще десять из наших пошли в гаражи. Я и Санек были среди этих гаражных десяти.

Перед самым началом боя я заметил Жирика. Он сидел во дворе на «шахматной» лавке, далеко от места нашего общего сбора. Он ведь надеялся, что его все же позовут, иначе зачем еще ему там сидеть одному? В руках у Жирика были рогатка и обклеенный для прочности изолентой щит. Жирик был готов. Но Жирика никто не позвал, и он остался сидеть во дворе. Плохо, что Жирик не с нами. Он же не виноват в том, что его отец – мент.

Перед первой группой наших из «Мадрида» выехали два велосипеда с двумя пацанами на каждом: один рулил, другой сидел на багажнике и палил по нашим из рогатки. Велики – это что-то новое. «Мадрид» никогда не высовывался раньше времени. Наши такой атаки не ожидали. Я видел, как Даня схватился за щеку и отбежал назад. Шпонка попала ему прямо в лицо.

Наша гаражная группа остановилась. Мы думали было ломануться на помощь против велосипедистов, но Костян, а он был главным в первой группе, крикнул нам идти в гаражи, а тут они разберутся сами. Пацаны и правда разобрались. Двое из старших разрядили по велосипедистам свои арбалеты. Одна стрела пролетела мимо, но вторая попала прямо в шею стрелка на багажнике. Тот дернулся и свалился с велосипеда. Его водителя тоже мотнуло, он грохнулся вместе со своим великом и завопил от боли. Видимо, прищемил себе ногу. Наши подбежали к подбитым «мадридцам» и пинками вывели их из боя. Два – ноль в нашу пользу по потерям. Начало хорошее. Хотя нет. Даня все-таки выбит. Он сложил руки крестом, а это значит, что из боя он выходит. Его щека кровила, и он поплелся в наш двор. Два – один. Велосипед номер два быстро смотался обратно в «Мадрид».

Мы нырнули в гаражи и разбрелись. Почти сразу на крышах я увидел двух пацанов из «Мадрида». Они натянули луки, мы с Саньком быстро закрылись щитами, но дымные стрелы пролетели мимо. Из-под щитов мы бросили по цементной гранате в сторону «мадридцев» – над крышей гаража поднялась пыль. Пацаны выпустили еще две стрелы в нашу сторону и смотались из поля зрения. На этот раз они попали лучше. Одна стрела помяла мне щит, а вторая заехала Саньку по локтю. Он поморщился, потер ушиб и сплюнул. Мы медленно пошли вперед.

Гаражи были как лабиринт. Нужно было пройти метров триста, повернуть раз пятнадцать, чтобы выйти к «Мадриду». За первым поворотом раздались хриплый вопль Ромы и стук чего-то глухого о металл. Мы побежали туда. Там наши пацаны спустили двух «мадридцев» сверху и заломили им руки. Счет четыре – один. У Ромы были подпалены волосы. Один из старших колотил луком врага о гараж. Еще один лук, уже сломанный, валялся под ногами.

– Нормально тебя спалили, Ром, – сказал Санек.

Рома посмотрел на него зло.

– Вперед давай топай с Маркушей, а то наших там сейчас расфигачат, – сказал он.

Мы побежали вперед. Мне почудилось за углом чье-то шевеление, мы застыли и натянули рогатки. Но это был кот. Просто серый дворовый кот. Мы двинулись дальше. Ловушек пока не попадалось. За следующим гаражным поворотом притаились два «мадридца». Они выпустили в нас по стреле, но мы с Саньком вовремя спрятались за гараж. Началась перестрелка. Врагов было двое. Два малыша из «Мадрида». Кажется, я даже помню, как их зовут: Петёк и Руль. Руль – это кличка, потому что фамилия у этого пацана была Рулевой. Леха Рулевой. У Руля была старшая сестра. Очень красивая. Когда она проходила через наш двор, даже Костян ничего не кричал матерного ей вдогонку.

Мы высунулись из-за угла, и мимо нас пролетели стрелы. Мы выстрелили из рогаток. Потом еще раз выстрелили. Шпонки застучали по гаражам и ни в кого не попали.

– Так мы можем долго сидеть, – сказал Санек и запустил цементный мешок в сторону противника.

Я сделал то же самое. Санек выглядел очень храбро. Даже казалось, что ему совсем не страшно получить стрелу или шпонку в лоб и он готов биться врукопашную. Я же немного трусил. Сидеть за гаражом и перестреливаться для меня было самое то.

Сзади показались наши старшие. Это значило, что нам с Саньком надо было действовать активнее, иначе мы получим пинка от своих.

– Давай просто со щитами вперед побежим и навалимся, – сказал Санек. – Не успеют они шмальнуть по нам.

Я согласился. Мы еще по разу пальнули из рогаток и ломанулись вперед. А «мадридцы»? Руль и второй пацан задумали сделать то же самое – выбежать и навалиться. Мы треснулись друг с другом лбами на полпути, упали от удара, вскочили и начали друг друга мутузить. Рогатки и щиты полетели в сторону. Санек быстро вывернул за спину руку Рулю, а другой «мадридец» то же самое сделал со мной. Рука заболела так сильно, что у меня выступил пот на лбу.

– Отпусти его, – сказал Санек «мадридцу», который держал меня. – А то я другу твоему клешню откручу.

– Тогда и я твоему откручу, – ответил пацан.

Этого мне не хотелось.

– Вон наши идут. Сейчас вы огребете. Так что отпусти лучше, – сказал я и мотнул головой в ту сторону гаражей, где, наверное, были наши старшаки.

– Вместе отпустите просто, и все, – сказал скрученный Руль. Санек держал его крепко и больно.

– Ладно. На счет три, – ответил «мадридец», посчитал до трех и отпустил мою руку.

Санек сделал то же самое со своим пленным. Руль и Петёк убежали. Мы с Саньком подобрали щиты и рогатки и пошли дальше. Я покрутил рукой, размял ее.

– Спасибо, – сказал я Саньку.

– Да ладно, – ответил он. – А давай на гаражи залезем? Лучше видно будет, да и подстрелим, может быть, кого-нибудь.

Санек подсадил меня, я вытянул его, и так мы влезли на плоскую крышу гаража и огляделись. Наверху никого не было. Кто-то пару раз крикнул из самого «Мадрида». Похоже, что наши были уже там. Санек и я по гаражам поспешили вдогонку.

Гаражи кончились, и мы оказались перед «Мадридом». За деревьями притаились все наши из второй группы. Первая группа сидела за стеной ортопедической больницы и постреливала вглубь «Мадрида».

– Побеждаем, – сказал кто-то из старших, когда я спросил, как дела. – Рома подбил их главного. Коляна Бажова.

Да, у «Мадрида» тоже был главный. Колян Бажов. Очень странный пацан. Ему было пятнадцать. Он не пил, и не курил, и не кололся, как наш Костян. И еще он был умный. Ботан. Все знали, что Бажов отлично учится в школе, книжки читает и постоянно выдумывает какие-то загадочные штуки.

Наши его ненавидели. У нас никто никаких книжек не читал, в школу все ходили только из-под палки родителей, а Костик и Рома вообще со школой были не в ладах. Короче, Бажов был «чужак», и очень странный чужак. Сам он никогда с нами не воевал, а лишь отсиживался у себя в «Мадриде» и командовал своими войсками издалека. Поэтому новость, что Рома подстрелил самого Бажова, была неожиданной и очень хорошей.

– Из арбалета ему в ухо прямо вставил! – понеслись слухи.

– Не в ухо – по плечу попал.

– Лучше б в ухо, чтобы больше не рыпался урод «мадридский».

«Мадрид» выбил у нас трех бойцов: Даню в самом начале, и еще двух малышей накрыло ловушкой в гаражах. Несильно, жить будут, но из боя им пришлось выйти. Все остальные были с ссадинами от шпонок и стрел, но здоровы и целы.

Мы же у «Мадрида» подбили семерых: двоих на велосипедах и еще пятерых в гаражах. Что все-таки случилось с Бажовым, подстрелили его или нет, мы так и не поняли, а Рома был далеко и ничего рассказать нам не мог.

План у наших пацанов был таков: бежать в «Мадрид» и решать все врукопашную. Стрелы и шпонки у всех кончились, щиты таскать надоело, поэтому мы побежали. В этот самый момент из «Мадрида» раздался длинный свист, а потом еще один. Два свиста значили, что «Мадрид» сдается. Да, такого давно не бывало. С прошлого года.

Мы остановились, переглянулись и радостно стали хлопать друг друга по спине и рукам. Особенно здорово было то, что «Мадрид» сдался сам и никого добивать не пришлось. В прошлых боях, когда проигрывали мы, у нас никто не свистел. Некому было свистеть. Все двадцать пацанов были побиты и покалечены. Хорошо, что сейчас все закончилось быстрее. На весь бой ушло часа полтора.

Мы сбились в кучу, Рома ткнул всех малышей кулаком в плечо и отправил нас по домам.

– Завтра поговорите, – сказал он и закинул за нижнюю губу насвай – темные шарики из известки и чего-то еще. – Сегодня все. По хатам. Мамы ваши ждут.

Мы с Саньком послушались и пошли домой. Рогатки мы заныкали по дворовым кустам: еще пригодятся. Жирика во дворе уже не было, и начинало темнеть.

– А зачем Рома насвай кидает? – спросил я Санька.

– Ну, это как сигареты. У старших когда сигареты кончаются, то они насвай за губу закидывают и кайфуют.

– А берут они его где? Он дорогой?

– Да на рынке. Я сам видел, где продается, – ответил Санек. – Два рубля за пакетик.

Два рубля – это чуть дороже мороженого. Дешево. Раза в три дешевле любимого всеми старшаками «Мальборо» красного.

* * *

Этой ночью я тоже спал плохо: радости было выше крыши. Уделали «Мадрид»! И я «Мадрид» уделал. О том, что меня скрутили и только Санек меня спас, я не думал.

На утро все пацаны вышли гулять пораньше. Я был на улице первым, зашел за Саньком, Жириком, еще за парочкой малышей. Никого из старших видно не было. Наверное, напились, накурились и спали. Только одинокий Дрон сидел на лавке и говорил сам с собой. Я обошел его стороной так, чтобы он меня не заметил.

Санек вынес на улицу мяч, и мы пошли на наше футбольное поле за двором гонять в футбол. Из собравшихся пацанов только Жирик вчера не сражался с «Мадридом», и говорить ему с нами было не о чем. Жирик молчал и просто пинал мяч.

– Надо нам свою войну устроить, – предложил Санек Струков, – чтоб без старших, «Мадрида» и всего этого.

Я понимал, почему он это предложил. Ему тоже было жалко Жирика. Санек, да и я, да и вообще все мелкие понимали, что Жирика воевать с «Мадридом» не возьмут, хоть Жирик и был нормальным пацаном.

– И кто с кем будет? – спросил я. – Да и где?

– Да тут же. Во дворе. Вокруг поля, – ответил Санек и, оглядевшись, добавил: – На Урале можно. Или в Лётке.

– А с кем? – спросил Жирик.

– Ну, между собой поделимся. Так же рогатки, щиты. Как на самом деле. Палки из цикория можно сделать. Только не допинывать друг друга, и все, – ответил Санек.

– Ну можно, – все пацаны почти хором согласились.

Воевать всем очень нравилось. И то, что мы после вчерашнего были живы-здоровы, только увлекло нас еще больше. Всем хотелось подраться еще.

– А Бажов там не помер? Говорят, сильно его подстрелили. Чего он, вообще, полез? Сидел бы в своем укрытии и боялся, как обычно.

– Да не помрет такой. Бажов явно что-то задумывал, но не получилось: стрела прилетела не вовремя.

– С велосипедами он не очень-то придумал, – сказал кто-то из малышей. – Вон их как сразу «выкосили».

Мы погоняли в футбол два на два на одни ворота, а потом вернулись во двор. Там уже все местные проснулись и вылезли на воскресную прогулку. Днем наш двор выглядел очень прилично: деревья, деревянные домики, люди. Вечером появлялся Костик со своими мопедами и наркотой, и всех людей живо сдувало по домам.

В середине июля было очень жарко. Мы через день отправлялись делать заплывы на Урал. Хотя «заплывы» – это уже не то слово. Не получалось в этом году заплывов. Урал сильно обмелел, и почти везде его можно было перейти пешком. Иногда мы с пацанами отходили дальше от пляжей, чтобы найти места, где было поглубже.

Всего неделю назад брат Санька Струкова, Диман, нашел отличный обрыв для ныряний. Он потом слег с ветрянкой, и мы уже без Димана ходили сигать с этого обрыва. Высота – метра три или даже четыре, глубина – не достать. Разбегаешься, отталкиваешься и бомбой плюхаешься в воду. Кто-то зажимал нос, кто-то прыгал так. Некоторые пацаны пробовали нырять «щучкой», с вытянутыми руками и лицом вперед, но я так даже не пытался. У меня обязательно что-то пойдет не «как надо», и я шлепнусь на воду плашмя, отобью себе пузо и поперхнусь водой. Нет, пока только бомбочкой: так надежнее.

Наш «прыгучий» обрыв был в пятнадцати минутах пешкодралом от двора и в ста метрах от главного пляжа. На пляж купаться и загорать ходили семьи с малыми детьми. Нам, пацанам, там было скучно, и мы уходили чуть-чуть дальше, вверх по течению.

В этом году посреди Урала появился остров. Раньше там была только мель, а сейчас остров. Частенько после прыжков с обрыва мы оставляли одежду на берегу и доходили по воде до этого нового острова, чтобы развалиться там и позагорать. Остров был полностью из мелкого песка и очень теплый. Санек говорил, что лежишь как будто на море. Он один из нас всех на этом море был и видел его, поэтому мы ему верили.

– Маркуша! – разнеслось по двору. – Шевели сюда!

Я огляделся. Возле первого подъезда моего дома стоял Даня. Это он звал меня. Я кивнул пацанам, которые после футбола расселись по лавкам в центре двора, и не слишком быстро пошел в сторону Дани. Нельзя было ему дать понять, что я так уж спешу к нему на крик, иначе совсем «зашнырит».

Щека у Дани была заклеена лейкопластырем, и сам он выглядел плохо, как будто стал еще жирнее.

– Чего? – спросил я его, когда подошел.

Даня протянул мне деньги.

– Включи пятую и сгоняй за водой, а? – сказал он.

«Включи пятую» значило, что сгонять нужно было быстро.

– Просто воду? – спросил я.

– Дурак, что ли? Просто воду я и из-под крана выпью. «Фанту» купи. Или «Кока-Колу».

Я взял деньги. Терпеть не могу ходить по магазам для старших. Но тут ничего не сделаешь. Вот года через два сам стану старшим и тоже буду мелочь пацанячью гонять.

– Что с Бажовым после вчера? – спросил я Даню.

– Принесешь воды – расскажу, – ответил он.

Я пошел в магазин. Это было близко. Надо лишь выйти из двора, перейти дорогу, и все. Магазин «Юбилейный». Там несколько отделов: хлебный, сладкий, колбасный и молочный. Я пошел в сладкий. Вся газировка продавалась там. Пацаны говорят, что скоро наш «Юбилейный» снесут и сделают вместо него супермаркет. Вроде как зашел, сам взял, что тебе надо, и расплатился. Думаю, так будет гораздо удобней, чем сейчас. Гонять от отдела к отделу и постоянно просить продавщиц подать то, что тебе надо, занимало кучу времени.

Я вернулся и отдал Дане двухлитровую бутылку «Фанты».

– Молодец, – ответил Даня и пошел в свой подъезд.

– А с Бажовым что? – вдогонку спросил я.

– Да почем я знаю? – сказал Даня. – Я вот, – он пальцем показал на свой лейкопластырь на щеке, – больной. Ничего не знаю.

Я вернулся к своим пацанам. Те скучали.

– На Урал?

– Пойдем.

Мой вчерашний радостный угар от победы над «Мадридом» еще не прошел, и я чувствовал, что сегодня смогу прыгнуть с обрыва «щучкой». Завтра уже затрушу, а сегодня смогу. Поэтому сегодня надо обязательно попасть на обрыв.

Как раз тогда, когда мы собирались отчалить на реку, во дворе появился пацан. Он был какой-то новый. Раньше мы его в наших краях не видели. Пацан тащил огромный мешок, явно тяжелый, к мусорке. Но утренняя мусорка уехала час назад.

– Эй! – позвал я пацана.

Тот не откликнулся.

– Эй, с парашей! – повторил я.

Пацан повернул голову в нашу сторону, посмотрел на нас, но продолжил топать в сторону мусорки.

– Поди сюда! – крикнул я.

– Маркуша, хрен с ним, – сказал Санек Струков. – Пойдем на Урал. Ты не Костик, чтоб на чужаков наезжать.

Санек, конечно, был прав. Он, вообще, был поумнее меня, но я уже вошел во вкус, и хотелось с кем-то сцепиться.

Пацан развернулся в нашу сторону, поставил мешок на землю так, чтобы он не упал, и подошел к нам.

– Привет, – он поздоровался.

– Ты откуда вообще? Не видели тебя раньше, – спросил я.

Я надеялся, что мои пацаны меня поддержат в расспросах, но им было все равно. Жирик вообще пошел домой переодевать свои дворовые шорты на плавательные. Только Жирик так делал. Все остальные пацаны купались в Урале прямо так, в чем были одеты. Мы снимали только футболки и обувь.

– Я – Арсен, – ответил пацан. – Мы переехали неделю назад.

Новый пацан говорил странно. По-русски, но странно. Он был не выше и не ниже нас всех. Среднего роста, черные короткие волосы, круглое лицо. На вид лет двенадцать, нетолстый.

– А откуда переехали? – спросил Санек.

– Из Армении.

Раньше иностранцев мы с пацанами не видели: ни из Армении, ни вообще откуда-либо еще.

– А чего переехали-то, к нам тем более? Других мест нет? – спросил я.

Арсен пару раз моргнул, посмотрел на Санька, а потом повернулся ко мне.

– Отец военный у меня. Его перевели сюда. А вас как зовут? – спросил он.

– Никак, – ответил я за всех.

Я старался говорить уверенно, как Костик и Рома, но получалось не очень, наверное потому что Арсен был старше меня.

– Тебе сколько лет?

– Двенадцать.

– А как ты русский выучил, если ты из Армении?

– У нас все говорят. И раньше мы в Волгограде жили. Пять лет, пока не перевели отца опять.

– А что в мешке тащишь?

– Мусор. Мы ремонт делаем.

– Мусорка уже уехала. Обратно тащи свой мусор.

– Почему?

– По кочану. И вообще, у нас строительное барахло не тут выбрасывают, а на свалку, за домом.

– Туда нести?

– Туда неси. Приехал он тут, блин.

Арсен кивнул. Санек и вернувшийся Жирик в купальных шортах тоже ему кивнули. Я сжимал кулаки: взбесил меня этот Арсен своей тупостью.

Арсен развернулся, подошел к своему мусорному мешку и потащил его на свалку. Я был доволен. Прогнал чувака. Кажется, впервые.

– Вот чего ты до пацана докопался, Маркуша? – спросил меня Санек. – Он издалека приехал, боится тут всех, а ты докопался.

– Пусть боится, – ответил я, и мы все вместе двинули купаться на Урал.

Когда мы вернулись с реки, я снова увидел Арсена. Он говорил с нашими старшими. О чем там шел разговор, было непонятно, но, видимо, старшаки на него наезжали. Наши всегда сначала на всех наезжают, даже на своих, если они пока новенькие у нас. Когда Жирик три года назад переехал в наш двор, ему тоже было несладко. Хотя ему пришлось проще, чем остальным новичкам: у него отец – мент. Как только это выяснилось, от Жирика отстали. Выяснилось причем не от самого Жирика. Он молчал про батю, даже когда его засунули в канализацию и закрыли сверху люк, чтобы он там часок посидел. Не слюнтяй Жирик, хоть иногда и ноет, что его на войну не берут.

Мы подошли поближе к старшим пацанам. Арсен увидел нас и показал на меня пальцем.

– Вот с ним я говорил, – сказал он.

– Маркуша! – подозвал меня Рома. С ним рядом стояли Таксист и еще какой-то старшак. Видеть я его раньше видел, но, как зовут, не помнил.

– Чего?

– Новенького чурку тут «наяривал» поутру, да?

– Чего? – спросил опять я.

– Я не чурка, – сказал Арсен. – Я из Армении.

– Помолчи, тебя еще «нарядим», – сказал Рома.

– Так чего, Маркуша, вырос, что ли? Большим стал на малышей лезть? А то, что сам еще штаны застегнуть не можешь, ничего? – Рома надулся и выдвинул челюсть вперед. Он всегда так делал перед тем, как кого-то ударить.

Я съежился.

– Да я что, – ответил я. – Он парашу не туда нес, ну я и сказал.

– Так и было, – поддержал меня Санек Струков. – Отстань от Маркуши, Ром.

– Ты варежку закрой, щегол, – Рома повернулся к Саньку. – Короче, так. Параша или не параша, по фигу мне. Триста рублей мне принесешь, ясно? А то командир тут, сука, нашелся.

– Почему? У меня нету, – ответил я.

– А раз нету, значит, не лезь не в свое дело. Триста. Как хочешь. Неделя тебе.

Я повесил голову. Денег у меня не было. То, что мне давали родители, десять-двадцать рублей в неделю, шло на карманные расходы: воду купить после футбола или мороженое. Трехсот рублей у меня никогда не было.

– Ром, а пусть подерутся, – сказал старший, имя которого я не помнил. – Твой малыш решил быкануть на новенького чуркана, вот пусть теперь докончит дело.

– Я не чуркан, – сказал Арсен.

– С тобой вообще базара нет сейчас, – сказал безымянный пацан.

– А что? Пусть. Вечером бокс устроим. Вы все участвуете, – распорядился Рома и кивнул мне, Саньку, Жирику и Арсену.

– Какой бокс? – спросил Арсен.

– Просто будь здесь в семь, туземец. Парашная машина уедет, и начнем, – ответил Рома. – Перчатки с вас, малыши. Все, чешите отсюда.

Рома сплюнул под ноги, закурил, махнул рукой друганам и пошел к своему подъезду.

Я думал про триста рублей и не думал про то, что теперь вечером мне надо драться с этим Арсеном. Денег у меня нет, а подраться – это не так уж сложно. Может, Рома забудет?.. Про деньги-то? Хрен он про деньги забудет. Не бывало еще такого.

– Что такое у вас бокс? Я не хочу ни с кем драться, – сказал Арсен.

Говорил он все же странно. Меня это раздражало. Да и вообще, он меня злил. Из-за него я на бабки сел теперь. И ладно б кому! Так нет, Роме, а значит, и Костяну. А я видел, как они с тех пацанов, кто не мог им деньги отдать, эти самые деньги выбивали. Даже со своих. Со своих, правда, редко. Не повезло мне, короче. И, что случилось с Бажовым, Рома теперь мне не расскажет.

– Да пошел ты, – ответил я Арсену и отвернулся.

Санек все объяснил этому Арсену за меня.

– Ну, мы иногда во дворе бокс устраиваем. Четыре раунда по две минуты. Ринг кирпичом рисуем. Перчатки только надо добыть. Мы их из пенопласта делаем. Находим коробку из-под холодильника или чего-нибудь такого, там внутри полно пенопласта, и из него делаем. Под пальцы, главное, выемки сделать, чтобы удобно. Вот.

– Бокс – это классно, правда. Только ногами пинаться нельзя, – добавил Жирик. – Подеретесь для вида, старшие забудут, и все.

– Забудут они, как же! Мне теперь три сотни искать. Все из-за тебя, – я повернулся к Арсену и сказал это так громко, что, кажется, забрызгал его слюной.

– Маркуша, хорош ныть, – сказал Санек. – Ты как Жирик, честное слово.

– Потому что не тебе три сотни искать.

– Ладно. Решим, – закончил беседу Санек. – Меня вон уже зовут домой есть.

И правда, мама Санька уже несколько раз прокричала в окно, что пора бы и пообедать. Мы пошли по домам. Я – в свой подъезд, Санек и Арсен – в свой. Они оказались соседями.

Вечером пацаны вышли гулять часов в шесть. Слух о боксе разошелся по двору, и подтянулось еще человек пять. Я спросил их про Коляна Бажова, как его подстрелили, но никто ничего не знал.

На нашей свалке мы нашли коробки и пенопласт и наделали себе боксерских перчаток. Кто-то любил перчатки поменьше, кто-то побольше. Сила удара от этого была разная. Чем больше перчатка, тем слабее удар, но в маленьких перчатках легко можно было выбить себе руку или палец. Я наломал пенопласта и сделал себе две пары перчаток. Почему две? Иногда они крошились, и надо было их менять. А тот, у кого не было запасных перчаток, проигрывал.

Правила бокса были просты. Раунды, ринг – все как по-настоящему. Деремся до нокдауна или до первой крови. Первая кровь случалась чаще, чем нокдаун. Разодрать жесткой перчаткой губу противника было проще, чем сбить его с ног. Для этого сил даже старшим пацанам еще не хватало.

Участвовали в боксе все. И старшие, и малыши. Старшие дрались со старшими, младшие – с младшими. На выбывание. Если никому ничего не раскровили и с ног не сбили, а время боя закончилось, то победитель выбирался зрителями. Младшие со старшими тоже дрались, но очень редко. Только если малыш чувствовал себя совсем уверенно против старшака. У нас таким уверенным был один Санек Струков. Хотя он всегда старшим проигрывал.

Мы расчертили ринг на дороге на привычном для этого дела месте. Деревья в нужных местах заслоняли окна домов, и никакой родитель не смог бы разглядеть, чем мы тут занимаемся.

Вышли старшие. Костика не было, но были Рома, Таксист и еще кто-то. Мелких набралось человек десять. Мы распределили перчатки и разбились на первые пары соперников.

Я очень надеялся, что этот Арсен носа сюда не покажет, про меня забудут и денег никаких я Роме не буду платить. Но Арсен вышел. На нем были длинные шорты, футболка и кеды. Вся его одежда была покрыта строительной пылью и пятнами. Он даже не переоделся после своего квартирного ремонта. Хотя зачем ему переодеваться? Все равно я сейчас ему нос разобью, и одежку его придется стирать, как ни крути.

– Маркуша с туземцем первые! – сказал Рома и кинул Арсену по одной две перчатки.

Арсен хотел было ответить свое обычное: «Я не туземец!», – я даже прочел это по его глазам, но в этот момент Санек подтолкнул Арсена в спину, сбил его с мысли, и вслух Арсен ничего не сказал.

– Давай, Маркуша, «нарежь» новенькому, – подбадривали меня малыши и старшие.

Я волновался, но поддержка своих была приятна. Я гордился собой. Главное, действительно «нарезать» новенькому, а то еще проиграю. Этого только не хватало. Арсен был повыше меня. Чуть-чуть, на пару сантиметров, но повыше. Тут главное – подбираться к нему поближе и бить, а то руки у него длиннее: с расстояния он меня размажет, чего доброго.

Мы начали. Арсен отступал, а я махал руками перед его лицом. Пару раз попал ему в руку, один раз в плечо. Арсен сам не бил, а скорее отмахивался. Пацаны со двора болели за меня, и я топил вперед на Арсена. В конце первого раунда я попал ему в лоб: он не успел закрыться. Моя перчатка треснула, и ее пришлось выбросить. В перерыве я взял другую и отдышался. Санек мне успел сказать, что сбить я Арсена не смогу, но кровушку пустить в состоянии. Я собрался и выбежал на второй раунд.

Во втором раунде наш бой для меня и закончился. Видимо, Арсен после моего удара ему в лоб разозлился и треснул меня в челюсть. Удар у него получился сильным: я как раз наступал, открыл лицо и получил. В голове засвистело и замелькало. Я очнулся и пришел в себя, уже когда сидел на заду и опирался руками об асфальт. Нокдаун.

– Эх, Маркуша! – выдохнули старшие. – Дрищ какой, а?! А как получил-то хорошо! В челюсть. Прямым. Вон и кровь пошла.

Я промокнул рот и нос ладонью и посмотрел на нее. Да, кровь. Проигрыш вдвойне. Я встал и посмотрел на Арсена. Тот уже вышел с ринга и снял перчатки. Вид у него был недовольный и растерянный. Малыши все хлопали его по плечам.

– Эй, Артак-партак, – позвал его Рома. – Со мной потом будешь драться, когда малыши отдерутся. Последний бой наш будет.

– Я – Арсен. Так драка же закончилась? – сказал он.

– А у нас до последнего, – ответил кто-то из малышей за Рому.

– Да, надо же узнать чемпиона двора, – добавил еще кто-то.

Я нарвал листьев и вытер кровь из носа. Текло несильно, но нельзя приходить домой с кровищей на лице.

– Слушай, ну нормально ты, – ко мне подошел Санек и дружески двинул меня кулаком по спине. – Он просто старше и выше. Будь вы одинаковые, то еще непонятно, кто бы кого. А вообще, удар хороший у Арсена вышел, да.

Как ни странно, от такого утешения Санька мне полегчало. Я, конечно, «провалился» на глазах у всего нашего двора, но Арсен действительно был взрослее меня на год, а это у нас имело значение. Он был почти старший. Да и не позор это. У нас так каждое лето кого-то в боксе укладывают. Все с разбитыми носами ходили. Даже Санек ходил. Даже Рома и Костян в прошлом году получили пару раз по роже.

А бокс продолжался. Дрались старшие, потом дрались младшие. У младших в финал вышли Санек и Жирик, а у старших – Таксист и еще какой-то пацан. Рома не дрался.

Жирик дрался отчаянно, как в последний раз. Он за три раунда разломал себе четыре перчатки, но Санек его все равно опрокинул. У старших победил Таксист, но только потому, что его соперник расцарапал себе руку о Таксистову цепочку на шее. Пошла кровь, и Таксист победил. Думаю, в следующий раз Таксист наденет пятнадцать цепочек.

У нас остались пять целых, но продавленных и покоцанных перчаток и последний бой. На ринг шагнул Рома и кивнул Арсену. Они оба напялили перчатки и ринулись вперед друг на друга. Точнее, ринулся только Рома: он лупил Арсена что было сил – с размаха, не защищаясь, да так, что от пенопласта отлетали куски. Арсен атаковать не успевал: слишком часто на него сыпались удары. Он закрывался как мог, отступал, то и дело получал по голове и в живот. Рома хоть и был наркоманом, но драться умел.

К третьему раунду и Рома, и Арсен покрылись потом. Рома продолжал лупить, а Арсен продолжал стоять. Выйдя после перерыва на четвертый раунд, Рома крикнул:

– Новые правила: ногами можно.

Почти сразу он пнул Арсена под колено. Арсен такого не ожидал: его нога подогнулась, он сморщился и опустил руки. Рома ударил Арсена в лицо сначала левой рукой, потом правой. Одна из его перчаток треснула, но он успел еще стукнуть дважды, прежде чем Арсен осел на асфальт.

Рома сбросил перчатки, сплюнул и победно вышел с ринга. Потом оглянулся на Арсена и сказал:

– Сказал же: ногами можно. Мы так делаем иногда в четвертом раунде.

Арсен помотал головой. Представляю, как у него там сейчас шумело. Его нос кровоточил, а по щекам текли слезы. Он не плакал и не всхлипывал, но слезы все равно текли.

– Это нечестно. Урод драный, – сказал Арсен и поднялся на ноги.

Рома дернулся было добить, но старшие успели его подхватить и удержать.

– Триста рублей, сука нерусская. До вторника, – крикнул Рома. – И ты, Маркушка, гондон мелкий, – добавил он мне, еще раз сплюнул и дал старшакам утащить себя от ринга.

Все начали расходиться. Меня позвала мама в окно, и я тоже побрел в сторону дома. Арсен подошел ко мне и сказал, что не хотел со мной драться. Я пожал плечами и двинул домой. Хотел или не хотел – что мне от этого теперь.

У мусорки кто-то выбросил разбитое зеркало, оно кусками валялось на земле. Я посмотрелся в него. Да, видок у меня был не очень. Главное, чтобы не вылез синяк. Хотя Арсен выглядел хуже: ему досталось и в глаз, и по уху. Он так же, как и я, оттер листьями кровь и пошагал вместе с Саньком домой.

* * *

Триста рублей не находились. Я попросил у мамы на подарок Саньку и Диману на день рождения, и мама дала мне пятьдесят рублей. Еще десять рублей у меня были свои. Шестьдесят. Осталось двести сорок. Еще сорок мне дали сами Струковы, которые выпросили их у родителей на мой день рождения. Вот и все деньги. Еще надо было двести рублей.

День рождения у меня скоро. Через три недели. Малыши у нас во дворе дни рождения празднуют так: мы покупаем кучу сладкого и газировки и полдня сидим и едим в беседке в детском саду за нашим двором. Летом в детсаду никого нет, все карапузы на каникулах, и поэтому там торчим мы. Ясное дело, что все входы в детсад закрыты, но мы перелезаем через забор, садимся в беседке, и все. Тишина и покой. Там очень тихо, да. И взрослые сюда не доберутся. Такое вот у нас, малышей, секретное место для посиделок и игр. Старшаки сюда лезут редко: им уже можно не прятаться и пить свое пиво прямо во дворе. Про пиво, кстати. Как-то раз мы тут пили и пиво. Это Диман Струков предложил. Он сказал, что уже где-то его пробовал и пора бы и нам, мелким, его догонять. Мы догнали. Сами купили в магазине пол-литровую бутылку пива и выпили ее. Вкус был противный, но каждый из малышей сказал, что ничего вкуснее в жизни не пробовал.

Я не только о деньгах думал на этой неделе, хотя о них я думал больше всего. Я продолжал гадать про Коляна Бажова. Расспрашивал малышей, но никто так и не знал, сильно его подстрелили или нет. А старшаки со мной не говорили. У них появился новый мотоцикл, и они ночь напролет занимались его испытаниями.

С Бажовым нас роднила одна штука. Ну, как роднила? Не роднила, конечно. Он был из «Мадрида», и дружить я с ним не собирался. Да и я ему был на фиг не нужен. Мы просто учились с Бажовым в одной школе. Все наши пацаны со двора и из «Мадрида» учились в тридцать четвертой школе, а я учился в двадцатой. Тридцать четвертая была в «Париже». Во дворе, который все называли «Париж». Тридцать четвертая была простой школой, уроки в ней все прогуливали, и никто не боялся родительских собраний. Еще бы, ведь двойки и тройки там были у всех. Костян и Рома тоже учились в тридцать четвертой, но появлялись там время от времени. Почему их оттуда до сих пор директор не выгнал, я не знаю. Наверное, боялся, что они его с моста за это сбросят. Да, был у нас как-то один такой случай.

А двадцатая школа была лицеем, школой для ботаников с математическим уклоном и со злыми старыми учителями. В «двадцатке» все было просто: того пацана, который по математике соображал плохо, через какое-то время оттуда выгоняли, и он переходил в тридцать четвертую. Многих из наших малышей родаки сначала отдавали в «двадцатку». Там они сидели по восемь уроков, мучились, получали кол в четверти и в году, и родители их забирали «куда подальше». В «двадцатке» учиться было сложно. Полно «домашки». Но я справлялся: математику я понимал, а «домашку» я списывал.

Колян Бажов тоже учился в «двадцатке». В десятом «А» классе. Я иногда его видел на переменах. Он очень много со всеми общался, но каких-то закадычных друзей у него в школе не было. На переменах он быстро переходил из класса в класс. По коридорам не слонялся, как мы. И еще у него там была подруга – Маша. Она была из параллельного класса. Больше ни я, ни мои одноклассники ни о Бажове, ни о Маше ничего не знали. Жила Маша где-то далеко, я ни разу не видел, чтобы Колян Бажов шел с ней из школы в свой «Мадрид». Хотя часто так выходило, что мы с Бажовым ходили домой вместе. Ну, как вместе… он шел впереди, а я плелся поодаль и рассматривал его спину и рюкзак за плечами. Я видел, как Колян надевал себе на голову наушники, вставлял в плеер кассету и что-то напевал. Я никогда его не догонял, хотя мне и было интересно, что там он слушает в плеере. Вообще Бажов был пацан высокий и очень худой. Еще худее Костяна. И лицо у него такое костлявое и с прыщами на щеках. Ни у кого из наших дворовых малышей и старшаков прыщей не было, и Бажов нам всегда казался больным.

– Сифилис у этого «чуда», – сказал как-то Костян.

Что такое сифилис, никто из нас не знал, но мы все покивали на слова Костяна.

– Надо, вообще, в вашу «двадцатку» завалиться толпой и набуцкать всех, – сказал Рома.

Ясен пень, что никто из наших пацанов в мою и Бажова школу «буцкать» никого не пошел. Это был не наш район, не наш двор, и набуцкали бы там, скорее всего, Рому и всю его банду.

Про Бажова и в моей школе тоже ходили разные слухи. Одним из таких слухов, даже не слухом, а настоящей историей было то, что Колян Бажов, когда учился в седьмом классе, организовал что-то вроде секты. Говорили, что он «заарканил» пару старших из школы и с десяток малышей-пятиклассников и они собирались в канализации рядом со школой. Прямо так, да. Открывали люк, спускались в канализацию и сидели в ней. Там было сухо и не воняло. Что именно секта Бажова делала в этой канализации, никто толком не знал, а участники молчали. Лишь один мой дружок разболтал, что они там поклонялись богам.

– Каким богам? – спросил я.

– Сету и Митре.

– Это кто? И как поклонялись?

– Этого не могу рассказать, – отвечал мой друган. – Но чтобы попасть к нам, надо принести клятву на ноже и бумаге.

– Да?

– Да. Колян держит нож, на него он натыкает бумажку с какими-то словами и поджигает ее. Затем он передает нож новому пацану, и тот должен произнести слова и рукой затушить бумагу до того, как она догорит совсем. А потом эту бумажку надо скомкать, положить ее себе на ладонь и опять поджечь. Бумага должна полностью догореть на ладони, и тогда ты считаешься принятым в секту Сета.

– Не больно?

– Очень больно. Ожог потом оставался о-го-го какой! Меня, знаешь, как за него мама ругала. Но это было испытание. Если боль выдержишь и сожжешь бумагу на руке, значит, пацан ты надежный.

Помню, когда я пересказал эту историю Струковым, они оба фыркнули и произнесли что-то вроде:

– Параша какая! Ну Бажов и паскуда!

А мне стало интересно. Я учился тогда в третьем классе и пытался вступить в эту «бажовскую секту». Даже как-то подошел прямо просить Коляна меня к себе взять, но Бажов отказался и сказал, что я еще слишком маленький и, вообще, из «Пиратского городка» он никого не берет. Боялся, наверное, что наши потом за меня ему настучат между ушей.

А через пару дней после моей просьбы случился взрыв. В той самой канализации, где собирались «бажовцы». Говорят, там накопился какой-то газ, и, когда секта зажгла свои свечи или бумажки, там «хлопнуло». Все участники были целы и выбрались из канализации сами, но на хлопок и дым сбежалось полшколы. Так секта Бажова и перестала собираться. Об их месте узнало слишком много людей, а самому Коляну досталось от завуча и директора. Но все это было давно.

Я вспомнил Коляна Бажова потому, что он мне сегодня повстречался, когда я шел в наш магазин «Юбилейный». Бажов был целый и невредимый, как ни странно. Он вышел из «Юбилейного» и пошел в свой «Мадрид». И еще я увидел Дрона и хотел его обойти. Но он меня уже засек.

– Эй, салага, айда сюда, – крикнул Дрон, и я подошел.

– Купи сигарет, а? – сказал он.

Дрон снова выглядел очень обдолбанным. Но одежда сегодня его была почище, и от него ничем не пахло. Наверное, заходил домой, и там его успели помыть.

– Дай денег – куплю, – ответил я Дрону.

– Да купи на свои, чего ты?

– Нету. Вот мелочь только, – я рукой зачерпнул в кармане шорт мелкие монеты и показал их Дрону на ладони. Бумажная десятка осталась лежать в том же кармане.

– А если обыщу, салага?

– Обыщи, – ответил я.

Я знал, что если уверенно о чем-то сказать, то тебе поверят. Дрон тоже поверил и обыскивать меня не стал. У нас так умел делать каждый малыш. Еще бы! Если будешь сопли жевать, то у тебя так все деньги отберут, причем не отберут, а типа возьмут в долг и пообещают при случае сразу отдать. Но ни разу такого еще не было, чтобы старшие возвращали деньги малышам. А напомнишь про долг, так старшие разом тебе по рогам дадут за недоверие. Сказал, старший вернет, значит, когда-нибудь вернет, чего тут переспрашивать?!

Поэтому с Дроном я пошел на тот же старый трюк. Санек Струков говорил, что такая вот уверенность называется блеф. Может, и так. Мы с Дроном стояли на улице, вокруг полно народа, и ничего мне тут Дрон точно не сделает. Вон баба Тамара, которая возле магаза продает семечки стаканами, ему сразу за меня такого леща даст, что у Дрона вся его наркота из-за пазухи вылетит.

Дрон вытащил из штанов сто рублей и протянул мне. Я взял. За сто рублей сигарет-то я ему точно куплю.

– Три пачки, бейби. «Мальборо». Красные, – сказал Дрон. – Я во дворе буду, туда принеси. И сдачу. Гоу!

Я кивнул. Все старшаки у нас курили «Мальборо». Обходились эти сигареты им задорого, но они все равно курили только «Мальборо». Ясное дело, каждый из нас видел крутую рекламу с американским ковбоем. Я, даже когда стрелял уток на «Денди», и то представлял себя не охотником, а ковбоем, который просто решил передохнуть от расстрела техасских бандитов и сходить на природу.

У меня появился план. Я куплю Дрону три «Мальборо», но не в «Юбилейном», где они стоят десять рублей тридцать три копейки за пачку, а добегу до сигаретного ларька в паре кварталов отсюда. Там сигареты всегда стоят дешевле. А сэкономленные деньги припрячу себе. Останется найти лишь сто девяносто рублей для Ромы. Я долго не думал и побежал в ларек. «Мальборо» там стоили шесть рублей шестьдесят шесть копеек. Почти двадцать рублей за три пачки. Десять рублей я запрятал себе в карман, потом сходил в «Юбилейный» и купил все, что требовалось для дома.

Дрон сидел на лавке и ковырял перочинным ножом ногти. Ногти у него были кривые и грязные. Хотя у всех пацанов во дворе у нас были такие ногти. На то мы и пацаны.

Я протянул Дрону три пачки и семьдесят рублей сдачи. Тот не глядя все это добро сунул себе в карман и продолжил делать себе маникюр.

– Все, вали, салага. Или ты спасибо ждешь, бейби?

Я выдохнул и пошел от Дрона подальше. Но тот меня окликнул, прежде чем я успел скрыться.

– Эй, шитхед! Айда сюда обратно. Ты меня «обвафлить» захотел? Башку мне приделать? Где еще десятка? Иди сюда, сука, я сказал!

Я огляделся: во дворе никого не было. До двери моего подъезда бежать было недалеко, но Дрон бегал быстро. Хотя, может, он сейчас вообще не в состоянии бегать. Я оглянулся на Дрона. Тот понял, что я хочу дернуть, и встал со скамейки.

И я дернул. Скорее всего, до подъезда я не успею, там еще дверь надо открыть, но, может быть, меня заметит кто-нибудь из взрослых, и Дрону придется свалить. Я бежал быстро, шурша пакетом с хлебом и конфетами, но Дрон все равно меня догнал, причем даже раньше, чем я дотронулся до подъездной двери. Он схватил меня за шкирку и дернул. Я грохнулся на землю и пару раз кувыркнулся.

– Десятка где, сука?

– Пачка стоит десять рублей, Дрон! – ответил я.

– Не гони!

– Да, десять рублей, сам сходи посмотри.

Я встал и начал отряхиваться. Пакет отлетел в сторону, но пока я решил его не подбирать. Дрон толкнул меня еще раз, и я снова упал.

– Не гони, бейби! – заорал он.

Я испугался, что сейчас у Дрона что-нибудь в его наркоманской голове заклинит, и он меня убьет. Нож-то у него был. Он им ногти чистил.

Я встал и во второй раз начал отряхиваться.

– Десять рублей, сука!

Дрон зарядил мне оплеуху, но я увернулся. Он размахнулся еще раз, но тут на плечи ему упал мешок.

Это был Арсен, который снова вышел потаскать строительный мусор. Он увидел меня на земле, подбежал и заехал Дрону этим мешком. Ну, как заехал… мешок-то был тяжелый. Арсен только и смог поднять его и толкнуть на Дрона. Получилось несильно и, скорее всего, небольно, но Дрон присел, а я успел отбежать.

Дрон повернулся к Арсену, еще раз что-то прокричал невнятное и бросился на него. Они покатились по земле, и я увидел, как Дрон просунул руку под голову Арсена и стал сдавливать ему шею. Арсен покраснел.

Я тоже полез в гущу драки, но за спиной кто-то крикнул: «Дрон!», – и мы все трое подняли глаза. У моего подъезда стоял Колян Бажов и тряс спичечным коробком.

Дрона как подменили. Он ослабил захват на шее Арсена, уставился на Бажова и, кажется, никак не мог решить, продолжать ли ему бороться с нами или бежать к Коляну.

– Ну отпусти малышей уже! – крикнул Бажов.

Дрон убрал руку от Арсеновой шеи, матернулся, встал и пошел к Коляну. Тот отдал ему спичечный коробок и что-то сказал. Потом они вместе пошли в сторону «Мадрида». Дрон иногда бывал в «Мадриде», и ему за это ничего от местных пацанов не было. Они знали, что он хоть и из нашего «Тринадцатого», но ни с кем тут не дружит. Хотя и в «Мадриде» он ни с кем не дружил.

Я подумал, что могло быть в спичечном коробке у Коляна, если Дрон так сразу к нему заторопился. Ведь он даже забыл про удар мешком от Арсена и деньги, которые я ему недодал.

Арсен отдышался, и мы помогли друг другу встать.

– Спасибо, – сказал я Арсену.

Он кивнул и медленно отряхнулся. Я осмотрел себя. Пара царапин, отбитый зад и порванный рукав футболки. Ерунда. После боев с «Мадридом» и не такое бывало.

– Ты деньги им заплатишь? – спросил меня Арсен.

– Им? Костику с Ромой?

– Да.

– Ха! Ясный перец! Не отдам три сотни – буду получать от них каждый день. У тебя деньги есть, кстати?

– Я платить не буду. Зачем я буду платить? Мы только приехали. Я ничего не делал.

– Ну… они тебя каждый день рихтовать будут тогда. Костик особенно. Ему деньги нужны. Он их это… на… ну понял, да?

– Тогда я его убью, – сказал Арсен.

Я сначала удивился, а потом засмеялся.

– Они тебя бить, говорю, каждый день будут. Знаешь, как у нас тут бьют чужих? Только зубы летят. Лучше заплатить. Я почти нашел уже деньги, – сказал ему я. Меня почему-то потянуло поговорить.

– Если будут бить, то я их убью, – снова повторил Арсен.

Он еще раз стряхнул с себя пыль, схватил мешок с кусками цемента и каких-то деревяшек и потащил его на свалку.

– Я пойду. Пока, – сказал он мне.

– Помочь, может? – спросил я.

– Нет, я так силу качаю, – ответил Арсен. – Надо много таскать вот так, чтобы как у Рокки сила была.

Арсен ушел. Я повспоминал, кто такой Рокки, сообразил, что это такой фильм про боксера, и сразу забыл о нем. Мне еще деньги надо найти. До вторника всего два дня остается. Рома и Костян все помнят и опоздания с выплатой денег мне не простят. Сразу в морду или один, или другой треснет, и объясняй потом маме, что это я на футболе упал. Четыре раза. У нас все пацаны и так слишком часто на футболе падали.

* * *

Девчонок у нас во дворе было мало. Ну как мало? Они были, но наши ровесницы собирались в свои маленькие кучки и с пацанами совсем не общались. Играли в свои дурацкие дочки-матери, выбивалы и прочую ерунду. А те, кто постарше, или болтались со старшаками, или гуляли с пацанами из школы.

Мелких девчонок у нас было пять или шесть. Старших – двенадцати и тринадцати лет – две. Маша и Лена. Они жили в доме напротив моего, учились в тридцать четвертой школе и были очень красивыми. Так думали все малыши и я. Очень-очень красивыми.

Машке было двенадцать, она была темноволосая и худая. У нее были богатые родители. Мы с пацанами часто видели, как она садилась в «мерседес» и уезжала с родителями на дачу. Или не на дачу. Куда-то уезжала. На «мерседесе». У наших родителей ни у кого «мерседеса» не было, и мы считали Машкину семью очень богатой, а значит, и саму Машку – недружелюбной и «на сложных щах». Просто так снежками в нее не кинешь. И в бадминтон не сыграешь. Из всех нас лишь у Жирика отец ездил на тачке – девяносто девятых «жигулях», но девяносто девятые «жигули» и «мерседес» – машины разные, и поэтому Жирик при Машке тоже стеснялся и заикался.

Ленка была проще. Ей вот только исполнилось тринадцать, семья у нее была как и все наши, и машины у нее не было. Но Машка и Ленка дружили. Они учились в параллельных классах и ходили в школу вместе. Наши пацаны пытались ходить в школу с ними, даже носить их портфели и по-всякому набиться в компанию, но получалось не очень. Машка просто строила хмурую рожу, и у пацанов все желание дружить пропадало. Один лишь Санек Струков умудрялся ходить с Машкой или Ленкой из школы, да и то только тогда, когда девчонки уходили из школы раздельно.

– А я целовался с Машкой, – сказал нам как-то Диман, но никто ему не поверил.

– Да отвечаю! Сегодня. Я с ней со школы шел, а потом ее родаки попросили арбуз купить. Я ей помог донести и поднять. И вот она мне такая: «Спасибо, Дим». А я ей: «А мне мало!». Она: «Что мало?». А я: «Спасибо мне мало». Говорю: «Давай целоваться!». И она огляделась и поцеловала меня. Прямо вот сюда, – Диман ткнул пальцем в свою верхнюю губу.

– Да гонишь ты, Троцкий, – сказал брату Санек. – Сегодня арбузов у нас не стояло.

Арбузов сегодня и правда не было. Их обычно привозил в прицепе мужик на «жигулях» и продавал по рублю за килограмм. Прямо во дворе. Рядом с тем местом, куда приезжала мусорка. Я сам часто гонял к нему за арбузом.

– Да мы за «Юбилейный» аж ходили. Там сегодня машина стоит. Я минут десять тащил этот арбуз. И вот награда!

– Гонишь, гонишь, – повторил Санек.

Мы все покивали. Никто, понятное дело, не поверил Диману, что он, одиннадцатилетний малыш, поцеловал двенадцатилетнюю такую клевую Машку, но сомнения и зависть оставались. Вдруг и правда целовал? Засранец мелкий!

Машка и Ленка нравились всем. Но во дворе гуляли они или вдвоем, или со старшими. Сидели на лавках, смеялись, носились друг за другом. Все малыши лишь поглядывали и пускали слюни…

Я из окна увидел, как к нашему подъезду подъехала соседская машина. Она была с прицепом, доверху набитым арбузами. Железно, это соседи из Соль-Илецка приехали. Соль-Илецк – это маленький город, который находился где-то недалеко от нашего. В Соль-Илецк в июле и августе все ездили за арбузами. Там их много росло, и все были вкусные.

И я кое-что придумал. Сейчас соседи будут таскать свои арбузы на третий этаж, а я вызовусь им помогать. Глядишь, и дадут за помощь рублей десять. Главное – несильно в помощники напрашиваться, а то станет понятно, что я денег хочу.

Я надел футболку и шорты, влез в кроссовки, крикнул родакам, что пошел гулять, и спустился вниз на улицу.

Соседи как раз начали по одному доставать арбузы из прицепа.

– Дядя Гена, помочь вам?

Сосед, хороший дядька, держал в руках два арбуза и ждал, пока его семья – жена и дочь – откроет ему дверь в подъезд.

– А, Марик. Привет. Подержи-ка дверь. Вот. Спасибо.

Дверь я подержал, и сосед пошел наверх. Когда он снова спустился, я все еще стоял возле его машины и ждал распоряжений.

– Раз ты здесь и дел нет у тебя, то помоги, – сказал сосед и вручил мне арбуз.

Я с радостью его подхватил и пополз на третий этаж. Арбуз был тяжелый. Килограммов на семь.

Так мы по очереди совершили ходок двадцать. Я запыхался подниматься на этажи и весь вспотел – хоть выжимай.

– Вот держи, Марик, – сосед вынул из кармана брюк десятку и протянул мне.

Я поотнекивался, но больше для вида. Десять рублей «пропали» у меня в кармане.

– И арбуз себе возьми, – добавил сосед. – А то мы лопнем есть столько.

Я занес арбуз домой и поменял мокрую футболку на новую сухую.

– Марк, выходи! – раздалось под окнами.

Кто-то звал меня гулять. По голосу – то ли Жирик, то ли Санек Струков. Не разобрать.

Я выглянул в окно. Жирик. Да, Санек никогда в окна мне не кричал, он всегда поднимался и звонил в дверь. А Жирик кричал.

– Пойдем купаться, – сказал Жирик. – Заодно расскажешь, что у вас с Дроном тут за драка была.

Я вышел, и мы пошли на Урал.

– А откуда про Дрона знаешь?

– Мать вас видела. Спросила, что это за мальчик такой большой с вами гуляет.

– Мальчик Дрон, ха! Да он докопался просто. Ну, как обычно, знаешь, Дрон докапывается, – сказал я.

– Знаю.

– Арсен помог.

– Да ладно?! Этот?

– Ага. Нормальный пацан, как оказалось. Интересно, он денег надыбал уже для Костяна? – спросил я сам себя вслух. Жирик пожал плечами.

Мы шли по дороге мимо нашего футбольного поля и детского сада. Поле было справа, а садик – слева. За полем был спуск к Уралу – длинная ржавая лестница с маленькими ступеньками. Зимой, когда ступеньки засыпало снегом, мы катались с нее, как с горки. Очень быстро. Но очень опасно. Лестница была непрямая, с изгибами, метров семьдесят, и если не успеешь вовремя вписаться в ее изгиб, то треснешься о стойки перил так, что больше не встанешь. Скорость была огромная, а стойки – железные. Я трескался. Да впрочем, каждый пацан хоть раз, да трескался боком или спиной о нашу лестницу. Боль такая, что как будто переломались все кости. Просто лежишь и орешь. Подбегают пацаны, пытаются тебя поднять, а ты отбиваешься от них, потому что встать не можешь, и орешь. Минут через пять отпускает. Нет, болеть-то, конечно, болит, но, оказывается, кости не сломаны, и ты можешь стоять. Наши вставали, отряхивались, отхаживались, но в этот день больше не катались.

Летом эту лестницу старшие используют как наказание. Ловят заблудившегося у нас во дворе чужака, забирают у него деньги, сажают на фанеру и сталкивают вниз по ступенькам. Если чужак ловкий, то он успевает схватиться за перила, соскочить с фанеры и не кувыркнуться до самого берега Урала. А если – тюфяк, то летит он по всей лестнице, отбивает себе все, что только можно, и уходит в слезах и с синяками. Много у старших есть способов мучить чужаков.

Мы с Жириком прошли мимо футбольного поля. Навстречу нам шли две девчонки. Мы пригляделись. Точно, Машка и Ленка. Похоже, что шли они с Урала. Купались. На них были шорты и кофты, волосы все растрепанные и мокрые.

Вообще, никого из девчонок с нашего двора одних на Урал не отпускали. Но Машка и Ленка иногда сбегали без спросу и разрешения. Пару раз я видел их плескающимися со старшими пацанами. Но сегодня они ходили на Урал одни. Никого из старшаков рядом не было.

– О, Марик и Лешка, – сказали они, когда нас увидели.

Да, Жирика звали Лехой, между прочим.

– Пацаны, купите нам мороженое, – сказала Машка и поправила волосы.

– Да они малыши, у них денег нет, – тихо сказала Ленка на ухо Машке, но так, что мы с Жириком это услышали.

– У Жирика, может, и нету, – сказал я и толкнул локтем друга, чтобы тот не обижался. – А у меня есть. Пойдемте – куплю.

– Ого, Маркуша сегодня олигарх, – сказали девчонки.

Я нащупал в кармане десятку за таскание арбузов. Десятка мне была нужна для возвращения «долгов». Зря я, что ли, с арбузами корячился все утро? Спустить все на морожку для девчонок? А ладно, поздно теперь. Я был уже в облаках оттого, что совсем скоро две клевые девчонки мне скажут спасибо и раз-другой улыбнутся.

– Мы тут посидим тогда, а вы принесите, – сказала Машка и села на скамейку возле той самой ржавой лестницы к Уралу.

Мы с Жириком быстро пошли в магазин. Я посмотрел на приятеля: глаза у него так же светились, как и мои. Может, даже сильнее.

– Слушай, Марк, а купи мне тоже морожку? Я тебе верну деньги.

– Ленке отдашь? – спросил я.

– Ну да, – Жирик ответил и смутился, хотя я тоже смутился. – Только Машке.

– Нет, – сказал я Жирику. – Я – Машке, а ты – Ленке.

Мы шли, и я считал в уме деньги. Потрачу десятку. Значит, надо будет найти для Ромы на десятку больше. А ладно, на десятку больше или меньше, какая, блин, разница?!

Мы купили четыре мороженых. Я отдал Жирику два, и мы побежали обратно к Уралу.

На скамейке ни Машки, ни Ленки уже не было. Они ушли. Мы огляделись, и Жирик заметил их вдалеке, и рядом с ними уже шли какие-то пацаны. Кажется, из «Мадрида». Девчонкам у нас можно было общаться с «мадридскими». Им вообще все было можно.

– Догоним? – спросил я Жирика, но тот уже скис.

– Да зачем идти? Они вон уже, – ответил Жирик.

– Да пойдем догоним. А «Мадрид» на хрен пошел, – сказал я. Я вспомнил, как мы на днях победили «Мадрид», и Ленку с Машкой тоже победим. Ну это… отобьем.

Мы снова побежали. Старшие из «Мадрида» услышали нас за спиной и повернулись. Я и Жирик остановились и протянули мороженое Ленке и Машке.

– А мы думали, вы сбежали, – сказала Машка и развернула морожку.

– Или деньги из карманов выпали, – добавила Ленка.

Все заржали. Особенно громко три «мадридских» пацана. Один из них был Руль. Как зовут двух других, я не знал.

– Малыши-то у вас какие кавалеры, – сказал неизвестный мне «мадридец», очень долговязый и щербатый. – Скоро мы этих кавалеров натянем.

Теперь заржали только «мадридцы». Мы с Жириком надулись и покраснели. Ну точнее, я видел, как надулся и покраснел Жирик, но чувствовал, что и у меня загорелось лицо. Очень хотелось броситься на «мадридцев», но их было трое, и они были старше.

– Позавчера не натянули, и в следующий раз хрен вам, паскуды! – крикнул Жирик.

Девчонки жевали наше мороженое и наблюдали.

– Вкатим им? – спросил долговязый у своих дружков.

– Хватит, хватит, – сказала Машка. – Без нас разберетесь. А мы домой.

– Ну куда же вы? Маш? Лен? Останьтесь – погуляем. Вас вот влюбленные ухажеры ждут, – сказал один из «мадридцев», не долговязый, а другой.

– Отстань, Димка, – сказала Машка, и они пошли в наш двор.

Мы с Жириком переглянулись и молча решили пойти дальше. Машка и Ленка намылились домой, с «мадридцами» сейчас не повоюешь, их больше, поэтому мы снова потопали в сторону Урала.

– Эй, конопатый! – крикнул нам в спину долговязый. – Хочешь, полтинник дам?

Я навострил уши и повернулся. Конопатый – это я. Веснушек летом у меня всегда было много.

– Поцелуй свою подружку, и полтинник твой, – сказал он, и все остальные в сотый раз заржали.

Я отвернулся. Жирик все рвался подраться с «мадридцами», но я ему не дал.

– На войне их отметелим, – сказал я, подтолкнул надутого Жирика, и направил его в сторону реки.

– На войну меня не возьмут, – ответил тот…

Через пару часов мы вернулись с Урала. Во дворе стоял рев мотоцикла. Рома и Костик проверяли своего нового железного друга и нарезали круги между домами.

Костик заметил меня и остановил свой мопед.

– Маркуша! – сказал он. – Бабки где, сука мелкая?

– Так завтра же, Костян! – ответил я. – Рома сказал, что завтра.

– По хрену, что завтра. Сейчас тащи давай. Метнулся и принес быстро.

– Костян, у меня нету.

– Давай-давай! А то у меня вот что есть, – Костян кивнул на намотанную на руль грязную, масляную цепь от велосипеда.

Зачем ему цепь на руле, я не знал, но угроза, как обычно, сработала. Я поплелся домой. Дома были сто десять рублей. Жирик сказал, что сейчас вынесет еще десятку. Сто двадцать. Видимо, получу я цепью сегодня.

Я вернулся, взял у Жирика червонец и отдал деньги Костяну.

– Нету больше, – сказал я.

– Ладно, – ответил Костик, и я обрадовался.

– Завтра остальное, и чтоб как штык. Без напоминаний, – добавил он. – А то всеку.

Я кивнул и пошел домой есть. Когда я заходил домой за деньгами, мама уже накладывала мне полную тарелку какой-то еды. Я едва успел выскочить обратно на улицу.

– Маркуша! – снова позвал меня Костян. – Где там друг твой, туземец?

– Какой?

– Ну этот… тугрики который мне тоже должен.

– Не знаю я.

– Ну увидишь – скажи, чтоб тоже завтра все было. А то вообще всех зарою.

Костян крутанул ручку мотоцикла, надымил и уехал. Сзади него сидела какая-то девчонка. Она была некрасивая, с чересчур окрашенными волосами и с синяками на ногах, но Костяну, видимо, на это было пофиг. Возле него крутилось много таких. И часто. Нам же с Жириком очень нравилась богатая Машка. Ленка тоже нравилась, но Машка – больше.

* * *

Вечером я гулять не пошел, а играл на компьютере. Мне редко дают на нем поиграть: компьютер у нас дома один, и на нем всегда что-то делает отец. Через окно я слышал, как Костик и Рома с кем-то ругаются и матерятся. Очень громко.

Я выглянул в окно, чтобы узнать, что там внизу происходит. Перед мотоциклетной разборкой у подъезда стоял мужик и орал на Костяна. Как я понял, Костян побил какого-то пацана, и вот пришел его папан защищать своего побитого малыша. Мужик был здоровый – я бы такого испугался, – но старших внизу было много, поэтому они его просто послали. Вообще, это плохо для того побитого пацана может кончиться. Если его увидят еще раз у нас во дворе, то получит он сполна. Песок жрать будет. Шпочить и бегать жаловаться родакам у нас было самым последним делом.

Я играл в компьютерные игры и думал про деньги. Можно было позвонить деду: иногда он приходил в гости и дарил пятьдесят рублей. Нет, дед уже приходил две недели назад, и тот его полтинник я уже потратил.

Я позвонил всем дружкам по двору и паре одноклассников с просьбой занять мне денег. Но денег ни у кого не было.

Крики и мат под окном затихли. Папан ушел ни с чем. Только больше проблем придумал своему оболтусу. Я снова выглянул в окно. Старшие вернулись к разборке мотоцикла. Того, на котором днем ездил Костик. Мотоцикл стоял на подножке как будто голый: с него были сняты почти все детали, а вокруг растеклось темное пятно. Думаю, с мотоциклом пошло что-то не так.

Из-за угла дома показался Арсен. Да, это был Арсен. Он вел за руку совсем маленькую девочку, лет, наверное, пяти. Это его сестра? Наверное, сестра, кто ж еще? В руке у Арсена был пакет из магазина. Арсен и его сестра шли домой, и так получалось, что топать им пришлось мимо Костиковой пацанячьей ватаги. Я думал, что Арсен свернет во двор и обойдет их, но он решил идти, как шел. Я удивился то ли храбрости, то ли глупости Арсена, навострил уши и спрятал свою голову в окно, так чтобы снаружи меня не заметили.

– О, туземец! Деньги несешь? – сказал Костик. Он сидел на корточках с разводным ключом и смотрел на Арсена через мотоцикл.

– Нет. Я ничего не принес.

– А, сестренку привел нам, значит? Не пойдет. Она маленькая слишком. Я ей даже не засуну. И тоже туземка. Фу, страшная какая, – Костик скорчил рожу сестре Арсена, та напугалась и уткнулась в бедро брата.

Арсен что-то шепнул сестре, и она медленно и неуверенно пошла к своему подъезду. Арсен подтолкнул ее вперед. Сам же он быстро вытащил что-то из своего продуктового пакета и запустил этим в Костяна. Этим «что-то» оказалась стеклянная банка с томатной пастой. Банка в Костяна не попала: его защитил каркас мотоцикла. Паста разбилась и забрызгала красным все вокруг, в том числе и Костика. Он вскочил на ноги, все старшаки вокруг тоже повскакивали и бросились на Арсена. Его повалили на землю и стали пинать. У меня внутри все сжалось, я слез с окна и закрыл его, чтобы не видеть, что будет дальше.

Я снова сел за компьютер и попробовал поиграть. Через минуту я даже через закрытое окно услышал, как кто-то из взрослых заорал на Костяна и его банду, чтобы они отстали от Арсена. Потом все затихло. Открыть окно и посмотреть, что происходит во дворе, я решился только минут через десять. Арсена на улице не было, а старшаки опять возились с мотоциклом. На асфальте валялись осколки банки, а томатная паста смешалась с той темной жидкостью из мотоцикла. Наверное, это было машинное масло.

Раз Арсена внизу уже не было, значит, его не прибили, и домой ушел он сам. Это хорошо. Интересно, а если бы я сбросил из окна что-то на Костяна и его пацанов? Что-нибудь тяжелое. Это бы помогло Арсену? Ха, нет, конечно! Тогда бы меня вместе с ним раскатали прямо там же. Но уж очень хотелось что-то сбросить.

Я придумал, где мне найти деньги для Костяна. Когда видишь, как точно такой же должник, как ты, получает ногами от старших, голова начинает работать очень хорошо. Придумка у меня получилась плохая, но до завтра ничего лучше не получится.

Я знал, где мои родители хранили деньги: в спальне, в шкафу, на нижней полке в конверте. Не очень-то это секретное место от грабителей, если вдруг грабители к нам ворвутся. Деньги лежали небольшой пачкой, и время от времени мама и отец их оттуда брали. Я это видел. Я решил взять деньги оттуда. Двести рублей. Как раз отдать Костику. И все: проблемы не будет. Ясный перец, это воровство, но какое это, в самом деле, воровство?! Я беру у своих же родителей, они ведь тоже деньги оттуда берут, тем более мне сейчас это намного нужнее. Не отдам долг – мне завтра ребра сломают. Маме же хуже будет потом. Она переживать будет. А так – никаких переживаний. Да и двести рублей никто не заметит. Я видел, там пачка лежит бумажек на сто или двести. А я возьму мелочь.

Главное – это сделать до того, как родаки спать пойдут. Шкаф у нас скрипучий, полы тоже скрипучие, и я попадусь. Надо дождаться, когда мама пойдет мыться, а отец будет на кухне или в зале смотреть телевизор. Телевизор у нас громкий – скрип шкафа они тогда не услышат.

Я продолжал играть в компьютер и ждал момента. Наконец, отец ушел в душ, а мама была на кухне. Готовила ужин. Что-то очень шипящее на сковородке. Я тихо пошел в спальню и открыл шкаф. Конверт был на месте. Я залез в него рукой и вытащил две бумажки. Потом посмотрел на них. Бумажки оказались не ста рублями, как я задумывал, а пятьюстами. Две пятисотки. Ну да… Кто сторублевые купюры хранит в секретном шкафу? Там должен быть только крупняк. Я быстро сунул одну пятисотку обратно, а вторую спрятал в карман шорт. Я закрыл шкаф и вернулся в свою комнату.

Зачем мне пятьсот рублей? Я должен сто восемьдесят. Ну двести. Можно сходить в магазин и разменять, но как тогда я верну триста рублей обратно в конверт? Там соток нет, и родаки вычислят, что я деньги упер. Нет. Забрать триста себе? Все равно уже взял. Пятьсот или двести – какая разница? Плохо, конечно, что украл, а теперь получается, украл больше, чем надо.

Мама пришла из кухни и сказала, чтобы я заканчивал с компьютером. Я выпросил еще десять минут.

За эти десять минут я придумал, как быть, и придумал так, чтобы не было стыдно, что я деньги украл. Я заплачу за Арсена. Он за меня вступился, когда Дрон бычил, и я ему помогу. Он хоть и туземец, как Костик сказал, но хороший. Глупый только – будет постоянно получать у нас во дворе, – но хороший.

Я выключил компьютер, сходил в душ и лег спать с облегчением: завтра меня не побьют.

Уже в кровати я вспомнил Дрона и спичечный коробок, который ему дал Колян Бажов. Что было в том коробке? Ясное дело, Дрон курит побольше Костяна, но не побежит же он сломя голову за спичками к Бажову. Я долго думал об этом, пока не уснул.

Утром я посмотрел на спрятанные пятьсот рублей. Они были на месте. Все такие же пятьсот. Не двести и не триста – пятьсот.

– Маркуша, выходи! – раздалось за окном.

Это был Санек Струков. Почему-то сегодня ему было лень подниматься на мой третий этаж и звонить в дверь. Я высунул голову в окно и сказал, что сейчас умоюсь и выйду.

Родители были на работе. Мама у меня вела физику в гимназии, а отец работал в какой-то инженерной конторе. Он так и называл свое место работы «контора». Что именно он делал и над чем работал, я не знал. Да и неинтересно мне было.

У Струковых родители были врачами. У Жирика мама работала поваром в столовке, а отец… ну, я уже говорил, кем работал отец Жирика. Он был майором милиции. Или не майором. На погонах у него были две звездочки, но я не знал, что они значат.

– Вчера новенького Арсена опять намяли, знаешь? – спросил Санек, как только я вышел гулять.

– Знаю. Слышал, но не видел, – ответил я. – Часто ему что-то достается. Русский язык, наверное, не очень понимает.

– Да что ты к пацану пристал? Все он понимает. Гордый только, – сказал Санек. – Попривыкнет.

– Так и что? Что вчера было? Сильно его? – спросил я Санька. Санек дружил со всеми, он всегда знал больше остальных малышей.

– Да я не знаю, что вчера было. Я вот сейчас хотел за Арсеном зайти и в футбол его позвать с нами, – Санек кивнул на футбольный мяч у себя под ногами и продолжил: – Я звоню ему в квартиру, а там ремонт идет, сверлят что-то. Открывает Арсен, а сам он весь в йоде, на роже – синяк, и все руки в царапинах. Я спросил его, что с ним, а он мне такой: «Это ваши старшие, и я их убью!». Ну я сказал ему не париться и выходить с нами гулять, но он ответил, что у него нога болит, да и вообще он не умеет играть в футбол.

– Что сильно побитый? – спросил я.

– Ну так. Как Жирик, когда с лестницы криво скатился. Помнишь?

Да, я помнил, как Жирик этой зимой скатился на картонке по нашей лестнице к Уралу. Влепился прямо в перила, причем не задом, как это случается со всеми пацанами, а лицом. Неделю потом с фингалом ходил. Говорил всем в школе, что подрался, но мы-то с Саньком знали, что ни с кем Жирик не дрался, и ржали над ним.

– Ну и короче, не пошел Арсен в «футбик». Я ему сказал, что фигня, раз не умеешь. Мы мигом научим. Но он не пошел. Ладно. Пусть ногу лечит. За Жириком зайдем? – спросил Санек.

– Ага. Я только деньги отдам Костяну. А то буду, как Арсен, с фингалом.

– А-а, нашел, что ли? Где нашел?

Я замялся и решил соврать Саньку:

– Родители дали. Я сказал, что у тебя мяч порвался и сейчас моя очередь его покупать.

– Понятно.

Про мяч было почти правдой. Мы покупали новый мяч тогда, когда рвался старый, причем покупали по очереди: Санек и Диман Струковы, Жирик, я, ну, и другие.

– Не видел Костяна-то?

– Видел. Они в детском саду пиво пьют.

– С утра?

– Ага. И мотоцикл с ними.

Мы с Саньком зашли за Жириком, еще парой пацанов и пошли на поле. По пути я перелез через забор детского сада и подбежал к беседке, где сидели старшаки. Беседка была деревянная, маленькая и очень удобная для посиделок. Старших было трое: Костян, Даня и Таксист. Рома где-то болтался. С ними были две какие-то некрасивые девчонки. Они громко ржали, ели чипсы и тоже пили пиво.

– О, Маркуша! Садись давай, – сказал Даня.

Я садиться не стал, а протянул пятьсот рублей Костяну.

– Я деньги принес. Сто восемьдесят мои, и триста Арсен передал.

– Деньги? – Костик поставил большую пластиковую бутылку пива на лавку беседки. – Садись-садись, Маркуш, не ссы.

– Да меня там пацаны в футбол ждут.

– Ну, подождут еще. Вот глотни, – Костян протянул мне бутылку.

Я взял бутылку, сделал вид, что глотнул, и отдал бутылку обратно. Я видел, как девчонки на меня внимательно смотрят, и поэтому морщиться от горького вкуса не стал. Сдержался.

– А деньги не надо, Маркуша. Ты ж свой чувак. Со двора, наш. Вот. А то, что я вчера взял, я тебе отдам. Мне там надо было просто. Мотоцикл починить. Видел же наш мотоцикл, да? Мы сейчас доделаем его, и ты тогда подходи – погоняем. Я тебя прокачу.

Костян договорил и достал сигарету. Таксист протянул ему зажигалку.

– Забирай-забирай бабки, Маркуша, – сказал Костян и отдал мне пятьсот рублей обратно. – Своих вообще прессовать нельзя, понял? – продолжил Костян и закашлялся. – Я вот прессую, но не потому, что я гондон такой и своих не люблю. Я вообще за своих. Всегда. Понял?! Я просто, чтоб вы крепче были и соплей не жевали, если какая мразь наедет. А то сейчас много паскуд вокруг. Мы вот утром одного такого развели и вот празднуем, короче. Да ты пей или брезгуешь?

Я еще раз намочил губы. Пиво было какое-то особенно противное. Когда мы с малышами пили, вкус был не такой. Не такой горький.

– Ладно, вали в свой футбол, – сказал Костик. – Мы тут с девчонками дела поделаем. Тебе еще рано притст… прису… присутствовать.

Я встал и пошел вон из детского садика. На полпути Костян меня окликнул:

– Маркуша! Поди сюда.

Я вернулся.

– Тут Таксист подумал, – начал говорить Костян, и все заржали. Шутка про то, что тупой и молчаливый Таксист о чем-то подумал, была очень старой, но всегда всех веселила. – Тут Таксист подумал, что на хрена это ты за туземца новенького решил заплатить? Дружите, что ли?

– Ничего не дружим. Он мне денег утром дал. Сказал, тебе отдать, – ответил я.

– Не врешь, мелкий? – спросил Даня.

– А зачем мне врать? Да и с чего мне за него платить? У меня денег нет.

– Ладно, дуй отсюда. И смотри: с этим новым говнюком не дружи. Хрен его знает. Его сначала обработать надо. Ноги перебить там. Зубы поломать, – сказал Костян, и пацаны снова заржали.

Даня тем временем достал из пакета пустую пластиковую бутылку и сигаретой проплавил в ее нижней части дырку. Потом он поднял глаза на меня.

– Что, Марк Батькович, дурь курить будешь?

– А?

Даня поскреб пальцем дырку в бутылке. Потом он снял с горлышка бутылки кольцо, которое остается от пробки, взял у Костика сигаретную пачку и выдрал оттуда фольгу.

– Иголка, говорю, есть? – спросил он меня.

– Нету. Футбольная для насоса только.

– Давай.

Я достал из кармана футбольную иглу, которой мы сегодня подкачали мяч Санька, и отдал ее Дане. Даня налил в бутылку с дыркой немного пива, обернул ее горлышко фольгой из сигаретной пачки, надел сверху кольцо и начал дырявить футбольной иглой фольгу. Получилось что-то вроде маленького дуршлага, в каком у меня мама макароны готовила. Только очень маленького.

Костик кинул коробок спичек Дане. Спичек там не было. Даня вытащил оттуда какую-то сушеную приправу, похожую на мелкий чай, и насыпал щепотку на фольгу. Потом отдал бутылку Костику, а сам взял в руки зажигалку.

Костик присосался губами к дырке в бутылке, а Даня стал чиркать зажигалкой над горлышком с фольгой и травой. Внутрь бутылки заструился дым, и через дырку Костик вдохнул его. Потом выдохнул, но уже в воздух.

– Точно не будешь? – переспросил меня Даня. – Нормальная дурь. Отняли у Дрона сегодня, а то он совсем убитый и так уже был. Хватит ему.

– Не, пацаны. Пойду, – ответил я.

– Ну давай, – сказал Костян и еще раз затянулся. – И я тебе повторяю, щегол, не думай с туземцами гонять. Они не наши. А то подружишься, а потом тебя нагреют на бабки. Родаки твои сопли разведут: типа «Костя, помоги! Сыночка обидели, что делать, не знаем!» – и впрягайся потом за тебя. На хрен мне это надо.

Я перестал понимать, что говорит Костян. Слова он произносил невнятно. Наверное, после этой своей дури он уже соображал плохо.

Я побежал из садика. Когда я перелез через забор и выбежал на футбольное поле, пацаны уже вовсю гоняли мяч.

– Мы думали, что ты домой свалил, – сказал Санек Струков.

– Ну как? – спросил Жирик.

– Супер гуд все. Не стал Костик бабки мои брать, – ответил я.

– О! Костян вообще нормальный пацан: не берет со своих, – сказал кто-то из малышей. Не Жирик и не Санек.

Я не стал рассказывать, что Костян уже взял с меня сто с лишним рублей, угрожал ноги сломать, если я с Арсеном буду гонять, и предлагал покурить какие-то там его наркотики. Я не считал, что Костян – пацан нормальный. Но жили мы в одном дворе, поэтому лучше молчать.

От двух глотков пива внутри у меня потеплело, и играть в футбол совсем не хотелось, тем более что на улице стояла жара. Я побегал за мячом пять минут, сказал, что болит нога, и сел возле поля на землю. Трибун у нас не было, только травяные склоны, на которых как раз можно сидеть и болеть за своих. Само поле было асфальтовое, с большими торчащими камнями. Упадешь – сотрешься до кости. Кто вообще придумал футбольное поле делать из асфальта?

У нас каждый малыш был футболистом, и каждый был хорош в чем-то одном. Санек, например, бегал очень быстро. Быстрее нас всех. Его брат Диман – тоже быстрый, но он лучше всех бил головой по воротам. Я… я просто бил сильно. Мне всегда доверяли все штрафные и пенальти лупить. Как вдарю, аж штанги трясутся. А Жирик почти всегда стоял на воротах. Нет, он терпеть не мог стоять на воротах, вратарь у нас самая нелюбимая позиция, но больше стоять на воротах было некому, а стоять надо. Как Жирик не отнекивался, как не отказывался, его всегда уламывали постоять еще пару голов. Потом еще пару. А там и матч наш кончался. Вратарь из Жирика был как из говна мотоцикл, но зато все остальные могли побегать, а ворота были худо-бедно прикрыты. Иногда Жирику давали сыграть в поле. Но он был слишком худым и неуклюжим, чтоб из его игры выходил какой-то толк. Его легко можно было просто отпихнуть от мяча.

Мы наигрались и пошли по домам обедать. Моя мама уже вернулась с работы и сварганила мне что-то поесть. Я нащупал в кармане украденные пятьсот рублей. Их надо было вернуть обратно на место. Я поел и стал ждать, когда мама сядет смотреть телевизор или будет в ванной. Не дождался. Мама сразу после обеда решила прилечь отдохнуть. Значит, надо будет устроить все вечером.

Я снова вышел гулять. На дороге между нашим двором и «Мадридом» я встретил сестру Коляна Бажова – Веру. Ей, как и мне, было одиннадцать. Она редко выходила гулять. Говорили, что это брат ее не пускает и не разрешает с нами общаться. Это было странно, конечно. На девчонок война «Мадрида» с нашим «Тринадцатым городком» не распространялась.

Вера была одна и играла сама с собой в классики. Я сказал ей: «Привет» – и она позвала меня играть. Я сначала фыркнул: классики – тоже мне, фигня для девчонок, но потом согласился. Все равно никого из пацанов во дворе еще не было. Вера была совсем не похожа на брата Коляна. Простая и, как я, с веснушками. Странно, что она так редко гуляет.

Мы поиграли минут пятнадцать. Я проиграл пару раз в эти ее классики, но совсем не расстроился. Потом я увидел, как из подъезда вышли Санек и выздоровевший от ветрянки Диман. Я сказал Вере, что мне надо бежать к пацанам, потому что у нас есть дела. Я не хотел, чтоб пацаны увидели меня с «мадридской» девчонкой, да еще и за игрой в классики.

– Я завтра тоже буду гулять вечером. Можем еще поиграть, – сказала Вера.

– Ну, наверное, приду, – ответил я и убежал.

Домой я вернулся поздно, усталый, и, ясный пень, забыл положить пятьсот рублей обратно в конверт. Утром мне за это влетело. Не знаю зачем, но отец пересчитал деньги в конверте, и что-то у него не сошлось. Сначала он не показал вида. Подумал, наверное, что обсчитался. Пятисоток ведь в конверте было много. Штук сто.

Потом мама взяла у меня из комнаты шорты и понесла их стирать. Она проверила карманы и нашла там пятисотку. Она каждый раз проверяет карманы, потому что у меня там всегда полно всякого барахла. Как-то раз она подумала, что в карманах у меня ничего нет, и не проверила. Но там были шпонки. Эти шпонки сломали стиралку. Пришлось вызывать сантехника. Мама сказала, чтобы я больше не приносил никакие шпонки домой. Я и не приносил. Прятал теперь их всегда во дворе. А вот пятисотку в кармане забыл.

Мама посмотрела на пятисотку, сказала отцу, а потом разбудила меня. Родаки уходили на работу в восемь. Я просыпался всегда попозже. Но не сегодня. Отец достал конверт с деньгами, пересчитал еще раз, потом повертел в руках мою пятисотку и надавал мне по шее. Нет, он меня, конечно, не бил – у меня родаки, даже когда я стиральную машину сломал, были «хорошими», – но ор стоял такой, что звенели бокалы в трюмо. Отец просил меня признаться, что это я деньги у них украл из конверта, а я не признавался. Он орал, что я ему больше не сын, если не признаюсь, а я сидел напуганный и не признавался. Мне казалось, что, если признаюсь, будет все еще хуже.

Мама в это время молчала и ходила кругами, пока я в трусах сидел на кровати и плакал. Лишь пару раз она повторила шепотом: «В кого же ты такой?», – а остальное время молчала.

Отец хотел было залепить мне пощечину, даже замахнулся, но мама его удержала.

– Тогда пошел вон из моего дома! Вор! Собирайся – и вон! – сказал он.

Я слышал, как всхлипнула мама, но мне в этот момент полегчало. И уйду, только чтобы вас всех не видеть. Идиоты! Не помню, так ли я это тогда сказал, но что-то я точно отцу сказал. Что-то очень злое. Он завопил еще громче.

– Вон! – повторил отец, вышел из моей комнаты и хлопнул дверью.

Мама посмотрела на меня и пошла за отцом.

Я сразу вскочил, оделся, в прихожей надел кроссовки и выбежал на улицу без ключей. Не пойду больше домой. Хрен вам! Пусть сдохну, но не пойду. Буду гулять, пока мне плохо не станет.

* * *

В восемь утра на улице еще никого из пацанов не было. Я сходил к футбольному полю, но и там было пусто. Взрослые шли на работу, а их дети еще спали. Ну, или только-только начинали есть яичницу. Все это время я думал о том, что теперь я ушел из дома и у меня нет семьи. Сначала было страшно так думать, но минут через пятнадцать я успокоился и даже загордился собой. Ушел! И совсем не жалко.

Я наудачу зашел за Саньком и Диманом Струковыми. Открыла их мама и сказала, что они еще спят, а потом им обоим надо идти к зубному. Ох, зубных я терпеть не мог!

Я вышел из подъезда Струковых и подумал, что зря я заходил. У них семья, мама, папа, тепло и покой, а я один. Я из дома ушел, и теперь мы не будем дружить. Я – изгой.

Я побродил по двору еще минут пятнадцать, потом все же решил зайти за Жириком: вдруг он тоже из дома решил уйти. И тоже сегодня. Двум изгоям выживать будет проще. Тут как раз из моего подъезда вышли мои родаки, и я спрятался за дерево, чтобы они меня не увидели. Мама оглядела двор, крикнула: «Марк!», – но я не отозвался. Они ушли на работу, а я почапал за Жириком.

– А Леша сегодня у бабушки, – ответила его бабушка.

Я чуть было не спросил, кто такой Леша, но вовремя вспомнил, что Леша – это Жирик. Я всегда путался, сколько у Жирика бабушек. С одной он жил, к другой раз в неделю ездил. Мои вот бабушки жили все далеко, и видел я их редко.

Мой побег из дома очень быстро мне наскучил. Никого из пацанов не было. Сидел бы я сейчас дома да играл в компьютер. Но нет: раз уж сбежал, то сбегай до конца. Я стал думать, чем себя занять.

Тут я увидел Арсена. Он стоял возле своего подъезда, а рядом стояли большая женщина, небольшой мужчина и маленькая девочка. Я сощурился и пригляделся. Наверное, это была семья Арсена. Да, девочка была той, которую Арсен вел на днях домой за руку. Точно, сестра.

Потом все, кроме Арсена, ушли. Арсен огляделся, увидел меня, но подходить не стал. Просто сел на лавку рядом с подъездом, где обычно сидят наши дворовые бабки и плюют семечки. Я махнул ему рукой. Арсен встал и пошел в мою сторону.

Выглядел он хреново. Пара синяков на лице, забинтованная кисть руки. На губе еще ссадина. Но без гипса. Значит, пинали его несильно и ничего не сломали. А то точно гипс бы был.

– Гуляешь? – спросил я Арсена.

Тот помотал головой и ответил:

– Ремонт. Весь день ремонт. А я слежу.

– Сам следишь, что ли?

– Да.

– А что на улице тогда делаешь?

– Там весь день будут сверлить, дрелить и полы менять. Пыльно. Поэтому я на улице сижу.

– А твои куда пошли?

– Мои?

– Ну, родаки твои всем скопом куда-то почухали, я видел.

– Они уехали. До завтра. А я слежу.

– До завтра? Так ты один, что ли, на весь день?

– Да.

– Меня никогда одного на день не оставляли. Думают, я точно расколочу что-нибудь. А что делать весь день будешь? На лавке сидеть и балдеть?

– В магазин схожу. И буду сидеть, да.

– А то пойдем вместе гулять, – сказал я. – Я из дома ушел. Ну, как ушел… Выгнали. Я деньги просто спер у родаков, чтобы Костику отдать, а отец узнал.

– Ты отдал деньги?

– Не. Костян сказал, что не надо. Он хоть отморозок, но своих защищает.

– Нет, – ответил Арсен.

– Ну, он двор держит зато.

– И я убью его. Он…

– Да ладно, расслабься. Тут всех поначалу метелят. Вон Жирика, когда он переехал к нам, тоже растягивали. А потом узнали, что у него батя – мент, и отстали. Но пару недель с синяками ходил, вот как ты прямо.

– Нет.

– Ну, нет так нет. Заладил, блин, – ответил я. – А тебе прямо сидеть тут нужно и следить за ремонтом? Весь день?

– Нет. Мне вечером нужно строителей домой… отправить домой их.

– Ну до вечера до фига времени. Пошли гулять. А вечером ты пойдешь домой, а я дальше бродяжить пойду. На Урале заночую. Там тепло сейчас.

– Пойдем. Куда?

Я задумался. Нас два пацана. Что мы можем поделать? Лучше всего пойти на Урал. Далеко на Урал. Не на пляж рядом с нашей ржавой лестницей, а далеко-далеко. За наш «прыгательный» обрыв. Я там не был ни разу, хотя старшаки иногда туда ходят. Я предложил это Арсену.

– Я еще не был на Урале. Я не знаю, что там.

– Ты уже неделю в нашем дворе и не был? Точно пойдем. Но нам будут нужны спички. И нож, – сказал я.

– Зачем?

– Как, блин, зачем?! Ну, костер сделаем. Еду сготовим. Я же из дома ушел, помнишь? Да и клево костер-то. А нож… Нож нужен. На Урал надо с ножом ходить. Лучше с двумя. Так что у тебя есть? Нож? Спички? Давай к тебе домой сгоняем и возьмем? Я-то от своего дома ключ не взял, теперь только тогда, когда родаки домой придут. Хотя не. Мне домой нельзя никак. Я же совсем ушел.

– У меня ножей дома нет. И спичек у нас нет. Нам еще плиту не привезли, и спичек нет. Дрель только есть и другие инструменты.

– Блин! Ладно, придумаем, – сказал я. – Так что на Урал пойдешь со мной? Сбежим?

– Пойду, но не сбегу. Мне вечером домой надо. Рабочих отпустить домой, – повторил Арсен.

– Ладно-ладно. Заладил. Я сбегу, а ты до вечера со мной. Только не говори никому, что я на Урал сбежал.

– Ладно.

– Но спички и нож нам нужны. Пойдем за мной.

Мы оба потопали к тайнику, который мы сделали с Саньком Струковым. Тайник был в полу одного из детских деревянных домиков во дворе. Я отковырнул одну доску, разбросал землю и вытащил наружу две рогатки, кучу шпонок в пачке из-под сигарет, карбид в полиэтилене, связку гвоздей и дюбелей и коробок спичек. Я потряс коробком. Спичек десять на слух там было. Хватит. На коробке был нарисован самолет – значит, это хорошие спички, если с самолетом. У нас продавалась еще и другая марка, с каким-то памятником, но те спички были никакие. Не горели и рассыпались.

– Держи! – передал я коробок Арсену. Тот начал его рассматривать.

– Мокрая, – сказал он.

– Что мокрая?

– Спичка твой мокрая.

Я засмеялся и передразнил Арсена: «Спичка твой мокрая!». Арсен ничего не сказал, а просто моргнул несколько раз и снова потряс коробком. Я перестал смеяться.

– Это плохо, – сказал я и проверил спички. Да, они были мокрые. Странно. Дождей у нас не было пару недель, и тайник был сухой. – Тогда пойдем бутылки сдадим. Нужно четыре бутылки, и будут у нас спички.

– Четыре?

– Ага. Меньше четырех не принимают.

Мы быстро нашли во дворе четыре пивные бутылки и понесли их сдавать. Пункт приемки работал. Это был глубокий подвал с табличкой прямо под магазином «Юбилейный». Грязный мужик в рабочей одежде вручил нам рубль, и мы купили четыре коробки спичек. С самолетом. Хорошие спички.

Оставался нож. Мы с Арсеном вернулись во двор, но там ничего не поменялось. Во дворе было пусто. Только Машка и Ленка сидели возле своего подъезда и собирались куда-то идти. Вид у них был уж очень нарядный.

– Давай попросим у них? – сказал Арсен.

– У Ленки с Машкой? Ха! Да у них ножа-то нет. Они девчонки.

– Из дома вынесут. Ты знаешь их?

– Я-то их знаю. Хрен они его вынесут.

– Пойдем спросим? – настаивал Арсен.

– Ну иди спроси. Я у Жирика тогда пока пойду попрошу.

Я думал, Арсен струхнет и не пойдет у девчонок просить нож, но он пошел. Арсен вообще какой-то бесстрашный. Я бы ни за что не пошел. Идти и просить вынести нож у девчонок? Засмеют ведь, как нас с Жириком вчера засмеяли с мороженым. Нет уж!

Я вспомнил, что Жирика дома нет, и остался сидеть во дворе и смотреть за Арсеном. Я не слышал, что он там говорил девчонкам, только видел, что Машка и Ленка, как обычно, захихикали. Арсен постоял возле них какое-то время и вернулся.

– Нет у них ножа, говорят. И смеются. А как их зовут?

– Светлую – Ленка, темную – Машка, – ответил я. – Ладно, пойдем тогда карбид возьмем и… и пойдем.

– А они из двора? – спросил Арсен.

– Машка с Ленкой? Говорю ж, что да. Только они со старшими гоняют. Не обломится тебе ничего.

– Со старшими? С теми… с мотоциклом?

– С Костяном и Ромой-то нет. У них свои девчонки. Такие, знаешь… шлюхи. Машка с Ленкой, они, ну как… короче, с Костиком они не общаются: он наркоман, и все такое. А у них, – я кивнул на девчонок вдали, – родители крутые. Ну, не прямо крутые. Но у Машки, вот например, отец на машине. На «мерсе», – зачем-то добавил я.

– А они не пойдут с нами на Урал? – спросил Арсен. – Чтобы мы вместе гуляли.

Арсен явно в Машку влюбился. Я прямо видел, как у него глаза загорелись.

– Не, не пойдут, – ответил я. – О, вон Санек с Диманом вышли. Сейчас нож выпросим. Айда!

Диман и Санек Струковы стояли у подъезда и чего-то ждали, наверное пока выйдет кто-то из родаков. Лица у них были унылые, а сами они нарядные: чистые штаны и футболки. Ясный пень, к зубному только так и идти. Я побежал к ним. Арсен пошел не спеша за мной. Он немного прихрамывал, и бежать ему было больно.

– Пацаны! Вытащите нож, а?

– Да мы уходим уже, – ответил Санек. – В ад. За фига тебе нож-то?

Я замялся. Я не хотел говорить, что я ушел из дома и сейчас с Арсеном пойду на Урал. Санек и Диман были моими лучшими друганами во дворе, и всегда на Урал я ходил с ними. Они обидятся, если узнают, что я пойду странствовать без них с каким-то новичком. С Арсеном, которого все у нас во дворе только и делают, что бьют. Но я не сдержался и рассказал.

Санек с Диманом тут же повесили носы. Они тоже захотели уйти из дома и бродяжничать со мной. А вместо этого им надо идти в стоматологию, а потом к бабушке. Все сегодня, блин, идут к бабушке. Я им сказал, чтобы держали выше носы: завтра-то я тоже буду на улице, раз я совсем из дома ушел. А значит, завтра мы все вместе отправимся в путь. Главное, чтобы Струковы мне еды вынесли, а то я до завтра проголодаюсь.

– Ладно. Отвлеки пока мать, я за ножом для Маркуши сгоняю, – сказал Диман Саньку.

Как раз в этот момент вышла мама Струковых.

– Здравствуй, Марк, – сказала она.

– Здравствуйте, Наталья Михайловна, – ответил я.

– А что Дима обратно побежал? – спросила она Санька.

– Погадить пошел, – ответил Санек. – Приспичило.

– Лишь бы к зубному не идти, – сказала Наталья Михайловна.

– Ну, туда никто не любит ходить, – подхватил я.

Наталья Михайловна надела очки и пригляделась к Арсену.

– Здравствуй, – сказала она ему. – Вы к нам переехали недавно?

– Да, – ответил Арсен. – На прошлой неделе.

– Значит, это вы все сверлите и дрелите на весь дом?

Арсен кивнул и посмотрел в землю.

– И долго еще?

– Я не знаю, – ответил Арсен.

– Ну ладно. До ночи, главное, не дрелите. Как твоих папу и маму зовут?

– Маргарита и Саркис. А я – Арсен.

– Папу – Маргарита, а маму – Саркис? – Наталья Михайловна улыбнулась. Она просто шутила.

– Наоборот, – ответил Арсен, поднял глаза и тоже улыбнулся.

Выбежал Диман и тайно сунул мне в руку перочинный нож. Наталья Михайловна в это время подошла к Арсену поближе и посмотрела на его ссадины на лице.

– Упал или подрался? Тебе бы по-хорошему пару швов наложить, а то шрам будет, – сказала она.

– Заживет.

– Ну смотри, казак. Пошли, пацаны, – сказала она Саньку и Диману.

Те издали грустный вой, но двинулись за Натальей Михайловной.

– Я к вам загляну вечером, если возможно, – Наталья Михайловна сказала Арсену.

– Родители уехали. Завтра вернутся, – ответил Арсен.

– Одного тебя оставили? Ну заходи тогда вечером к нам. У моих вон приставка есть, – она кивнула на Санька с Диманом, которые уже успели затеять какую-то игру. – И ты, Марк, приходи.

– Спасибо, Наталья Михайловна, – ответил я.

Мама у Санька с Диманом была очень добрая и хорошая. Она сама звала пацанов к себе в гости, и иногда мы резались по очереди в компьютер или в приставку у Струковых. Раз в неделю я точно у них бывал. Наталья Михайловна каждый раз пыталась меня накормить, но я всегда отказывался, ведь если я наемся у Струковых, значит, не буду есть дома, и тогда уже моя мама расстроится. Расстраивать маму я не хотел. Хотя сегодня я ее расстроил: спер деньги. Ну и ладно. Не себе же спер.

Наталья Михайловна работала в детской ортопедической больнице. Да, в той, которая в «Мадриде». Ей было очень близко до работы. Она была хирургом и через день вправляла детям руки и ноги. Каждый раз, когда я что-то растягивал или выворачивал, моя мама вела меня к Наталье Михайловне, и она всегда меня лечила. И хотя ничего серьезного со мной пока не случалось – ни переломов, ни сотрясений, – но раз в год я всегда мучился растяжением голеностопа и дней по пять только и делал, что прыгал на одной ноге. Впрочем, у нас во дворе все пацаны хотя бы раз в год что-то растягивали, а Жирик раз в год всегда что-то ломал.

Когда Струковы ушли, я посмотрел на нож Димана. Это был хороший швейцарский нож, с маленькой пилой, с отверткой и еще с кучей разных прибамбасов. Я давно хотел себе такой же нож, но стоил он рублей триста.

– У отца стащил ведь Диман, – сказал я Арсену и показал нож. – У них самих такого нет. Значит, все что-то у родаков таскают, – добавил я больше для себя.

– Надо будет вернуть, – ответил Арсен.

– Ясен перец, вернем, – сказал я.

* * *

Нож у нас теперь есть. Спички тоже есть. Я взял мешок с карбидом у Арсена, и мы пошли на Урал. Машка с Ленкой куда-то уже сбежали из двора, хотя Арсен продолжал как бы незаметно вертеть головой… Наконец, мы спустились к реке.

Урал очень извилистый. Ну как извилистый… Мне он таким казался, потому что других рек-то я и не видел. Прямо напротив нашей ржавой лестницы был Первый пляж, за ним – Второй. Если пойти еще дальше, то там будет Галечный пляж. Я на нем никогда не был, но его хорошо было видно с Первого и Второго пляжей.

Первый пляж был прямо напротив спуска к Уралу. Песка на этом пляже не было, только грязь и глина, но Первый наши пацаны и я любили больше Второго. Река возле него была глубокая, и можно было смачно понырять. И как раз рядом находился наш любимый обрыв. Взрослых на Первом пляже почти никогда не было. Загорать там было неудобно, а чтобы искупаться, надо было уметь плавать, ведь дно сразу уходило на глубину.

Второй пляж был с песком, плоский и мелкий. Как раз для взрослых – пацаны туда не заходили. Там никто не жег костров, не жарил шашлык, там было чище, чем на Первом пляже, и все только и делали, что лежали и загорали. Мы с Арсеном прошли и Первый, и Второй пляжи мимо. Нам надо было на Галечный.

Идти до Галечного пляжа километра два. Идти очень удобно. Вдоль всего берега идет детская железная дорога, которая летом развозит малышей по лагерям. Да, «лагерников» у нас доставляют на поезде, я сам так ездил однажды. Ты приходишь с чемоданом и родаками на станцию, которая была рядом с Первым пляжем, садишься в красно-синий узкий поезд и едешь полчаса до детских лагерей. Они начинались уже после Галечного пляжа: «Дубки», «Янтарь», еще какие-то названия, которых я и не помню. Я два года назад ездил в «Дубки». Мне не понравилось. Лагерь – параша: пацаны там все какие-то тупые, девчонки общаются только между собой. Да и еда была так себе. Каждый день картошка с тухлой котлетой. Больше в лагерь я не поеду. Вот только на поезде ездить туда и обратно было круто.

Мы пошли прямо по рельсам. У нас все так ходят. Нет, можно идти и сбоку от рельсов, там есть тропинка, но так неинтересно. Поезда я не боюсь. Он ходит медленно и всегда гудит. Надо просто отойти в кусты, подождать, пока он «прочухает», и топать по шпалам дальше. Вдали как раз раздался гудок. Значит, поезд будет тут через пару минут.

– Монетка есть? – спросил я Арсена.

Он похлопал себя по карманам.

– Нет.

– У меня есть. От спичек сдача, – сказал я и вытащил две монеты по десять копеек. – Сейчас расплющим.

Уже чувствовалось под ногами, как дрожит земля. Поезд близко. Я отдал одну из монет Арсену и сказал, чтобы он положил ее на рельс.

– Будет плоская. На память оставишь, – добавил я и тоже положил монету.

Мы отошли с путей в кусты. Когда поезд проехал, одна монета была на месте, а другая куда-то слетела. Видимо, не по центру лежала. Такое бывает. Я взял расплющенную монету и отдал ее Арсену.

– Бери. Символ нашего похода. У меня таких уже полно, – сказал я.

Мы пошли дальше. Второй пляж кончился. Дальше я никогда не ходил. Только ездил на поезде. Мы сорвали с Арсеном по кленовой ветке, очистили их от листьев и стали рубить ими кусты, которые торчали вдоль дороги. Очень скоро началось поле сухого цикория.

Наверное, это был не цикорий, но все у нас во дворе называли эти длинные сухие стебли цикорием. Рубанешь такой стебель один раз палкой – он и отвалится с треском. Цикорий рубить очень здорово.

– Как будто скелеты, – сказал Арсен.

– Точно, скелеты, – ответил я. – Давай их всех порубим. Представим, что это скелеты и они на нас нападают.

Мы полезли в цикорий. Я срубил пару скелетов и стал наблюдать за Арсеном. Я, оказывается, зря считал его тормозом. Палкой махать он умел, как настоящий пацан с нашего двора. Просто Арсен говорил медленно, а воевал хорошо. Если так все пойдет, то, может, они с Костиком помирятся, и его тоже возьмут на войну с «Мадридом». Хорошая подмога будет.

– А я представляю, что это ваши пацаны старшие и я их сейчас разнесу, – сказал Арсен, когда увидел, что я на него смотрю.

Я расстроился: долго они еще не помирятся.

Мы вломились в цикорий как настоящие самураи и минут за десять изрубили всю поляну. От цикория остались торчать только тонкие пеньки его стеблей.

– Круто, – сказал я. – Кранты скелетам!

– Да.

– Давай с тобой еще на мечах сразимся? – спросил я Арсена.

Арсен замахнулся на меня своей палкой. Блин, у этого пацана сил было раза в два больше моих. Не просто так он меня в дворовом боксе победил. Я защищался, а палка моя трещала. Скоро я совсем выдохся и пошел на запрещенный прием в боях на палках – звезданул Арсену по пальцу прямо там, где он держал свое оружие. Арсен сморщился, бросил палку и засунул раненый палец себе в рот. Тут-то я его и заколол.

До Галечного пляжа мы дошли быстро. Минут за двадцать. Он всегда мне казался чем-то далеким, а на деле получалось, что туда всего ничего идти-то. Галечный пляж загибался дугой. Прямо тут Урал делал петлю, и поэтому здесь было полно омутов и водоворотов. Старшаки еще давно говорили, что если плавать не умеешь, то лучше на Гальку не лезь. Галька – это мы так называли Галечный пляж. Я плавать умел.

– Ты плавать умеешь? – спросил я Арсена, и тот кивнул. Значит, Арсен тоже плавать умел. Бояться нечего.

Мы забежали на пляж. Народа там почти не было. Конечно, сейчас всего-навсего десять утра. Только в самой дальней от нас части пляжа, на самом краю его дуги зеленело чье-то расстеленное покрывало. Мы с Арсеном пригляделись. Возле покрывала стояли три женщины.

– А что это они, – спросил Арсен, – голые?

Я еще сильнее сощурился. Да, женщины были голые. Ну как голые… Купальники на них были, но без их верхней части. Сиськи у женщин были наружу.

Мы с Арсеном сначала уткнулись глазами в землю: застеснялись. Арсен даже потряс головой. Но сисек ни я, ни он никогда раньше не видели, и после секунды испуга мы снова посмотрели на дальнюю часть пляжа. Надо рассмотреть все повнимательнее. Когда еще так получится?

– Ляг, – сказал я Арсену, и Арсен лег на пляжную гальку рядом со мной. – Заметят еще.

Мне почему-то показалось, что если нас заметят, то весь наш просмотр закончится. До голых женщин было метров сто пятьдесят. Между нами были весь пляж и несколько жухлых кустов. Наверное, они нас не видели. Думают, что одни на всем пляже. Только зачем они сняли купальники?

Мы с Арсеном смотрели. Одна из женщин была блондинкой, «очень-очень» блондинкой. Она стояла к нам боком и постоянно чесалась. На теле у нее было много красных пятен. Похоже, что ее очень сильно покусали комары или мошки и места укусов пошли волдырями. Это даже издалека было видно. Блондинка была худая, с белой кожей, и сиськи у нее были большие. Самые большие из всех. Вторая женщина была с темными волосами и очень загорелая: часто на пляж ходит. И часто, наверное, вот так без купальника загорает по утрам. Сиськи у нее были маленькие и торчали, а не висели, как у блондинки.

– Надо чаще на Гальку рано утром ходить. Они сюда, может, каждый день приходят, – сказал я. Арсен хмыкнул что-то невнятное.

Третья женщина была толстой. Она сидела на покрывале и была в купальнике. И сверху, и снизу. Особо у нее ничего не рассмотришь. Наверное, она стеснялась раздеваться из-за своей толстоты. Я опять начал смотреть на блондинку и темную.

– Прикинь, как везет нам. А Санек с Диманом сейчас зубы лечат. А Жирик вообще у бабушки.

Арсен опять что-то буркнул себе под нос, а потом сказал:

– Давай подойдем к ним. Посмотрим поближе.

– Ты дурак, что ли?! Они нас увидят, оденутся и уйдут. И лет сто ты больше сисек не увидишь.

– Зато поближе посмотрим.

Резон, конечно, в словах Арсена был: с другого конца пляжа видно было плохо.

– Давай сначала сядем, – предложил я, – как будто просто сидим и говорим. Они нас заметят, привыкнут, что мы тут сидим, но внимания на них не обращаем. А потом поближе передвинемся. Может, и не спугнем.

– Давай так, – согласился Арсен.

Мы сели. Ничего не изменилось. Женщины как стояли возле своего покрывала, так и остались стоять. Через минуту самая толстая начала мазаться кремом. Блондинка взмахнула головой, собрала волосы в хвост и пошла к Уралу купаться.

– Вот сейчас, когда она искупается и выйдет из воды, мы пойдем мимо. Поближе посмотрим. А ты спросишь у них: «Как дела?». Айда? – сказал я Арсену.

– Хорошо.

– Что правда спросишь? Не забоишься?

– Не знаю, – ответил Арсен.

Блондинка быстро наплавалась. Мы встали и пошли медленно в сторону другого конца Гальки. Я боялся, что как только они все втроем нас увидят, то начнут орать и закрываться, но ничего такого не было. Ничего-ничего. Как будто мы и не пацаны вовсе, а малыши какие-то. Хотя мы и есть малыши.

Мы прошли мимо. Арсен ничего не спросил, а я, как ни старался рассмотреть и запомнить лица женщин, все никак не мог «назыриться» на их грудь. Когда еще такое увидишь?!

– Что не спросил ничего? – толкнул я Арсена локтем.

– Да чего я… – замялся Арсен.

– Зассал?

– Наверное.

– И я.

Мы прошли дальше. Галечный пляж кончился, и начались обрывы. С таких хорошо прыгать в воду. Мы увидели пару рыбаков и спросили у них, как улов. Рыбаки ничего не ответили. Просто посмотрели на нас, хмыкнули и опять уставились на свои поплавки. Похоже, что плохо у рыбаков было сегодня с уловом.

– Искупаемся, может? – спросил я Арсена.

– Давай. Прямо так с обрыва?

– Ага.

Я нашел хорошее место, где не было рыбаков и можно было сигануть в воду с разбега. Мы разделись до трусов и подошли к краю обрыва посмотреть высоту и место для прыжка.

– Ныряем? – спросил Арсен и приготовился к разбегу.

– Не. Надо дно изучить. А то легенда. О ломе… – сказал я. – Знаешь?

– Как? Нет, не знаю.

– Тогда расскажу. У нас во дворе есть легенда о ломе. Пацаны говорят, что давным-давно один мужик воткнул в дно Урала лом. Ну, знаешь, чтоб кто-нибудь так прыгнул и напоролся насмерть. Вот. И этот лом до сих пор где-то торчит. Мужик этот сдох, и никто не знает, куда именно он его воткнул. Поэтому мы каждый раз дно перед прыжками с обрыва сначала проверяем, чтобы лом не торчал.

– Понятно.

Я и Арсен полезли вниз под обрыв проверять дно. Делалось это очень просто. Доплываешь туда, куда хочешь прыгнуть с обрыва, ныряешь, касаешься ногами дна, проходишь немного вперед под водой и всплываешь наружу. Потом еще раз. И так делаешь, пока не изучишь все вокруг под обрывом.

Наш омут оказался очень глубоким. Я едва достал ногами до дна. На дне был твердый песок. Странно это. Обычно в омутах противные тина и ил, причем такие, что ноги вязнут. А тут песок. Я поднял голову и посмотрел на обрыв. На его склоне ничего не росло. Значит, он недавно обвалился, оттого и песок на дне. Надо быть осторожнее, чтоб вместе с обрывом в воду не навернуться. А то накроет землей еще.

Мы все промерили и вылезли на сушу. Нырять можно. Глубоко, и лома точно нет.

– Урал глубокий, – сказал Арсен. – В Армении нет такой реки. Все горные и маленькие.

– Еще бы, – ответил я. – Это не хухры тебе.

Не то чтобы я гордился Уралом, но было здорово такое вот слышать. Урал – мой. А вообще, он мелел с каждым годом. В центре реки самое глубокое место было мне по пояс. У берегов было поглубже – по шею, по руки. Но самые глубокие места были под обрывами: иногда даже старшаки не доставали до дна.

Мы прыгнули. Сначала я, потом Арсен. Я нырнул солдатиком, стоя, и быстро всплыл, чтобы не набрать носом воду. Арсен, похоже, решил выпендриться и нырнул «щучкой». Корпус он недовернул и плюхнулся на воду плашмя. Вылез Арсен с красным отбитым животом и скорченной рожей.

– Я «щучкой» не умею, – сказал я.

– А я только видел как, – ответил Арсен и сказал что-то матерное.

Это был первый раз, когда Арсен заматерился. Он потер живот, посмотрел на свои синяки по всему телу от рук и ног Костяна, встал и снова нырнул. На этот раз солдатиком, как я. Нырок вышел удачным, но при выныривании у Арсена сползли трусы. Я засмеялся.

Мы прыгнули еще по несколько раз и разлеглись над обрывом.

– Удочки надо было взять, – сказал я. – Поймали бы чего – пожарили.

– Тут, наверное, раки есть, – сказал Арсен.

– Раки? Может и есть. Как их ловить только?

– Руками.

– По дну, что ль, шарить? Даже если найдешь, он тебя как клешней шарахнет, без пальца останешься.

– Нет. Из нор надо вытаскивать, – ответил Арсен и встал. – Пойдем поищем раков?

Вообще я раков боялся. Рыб не боялся, а раков боялся. Отец иногда привозил с рыбалки десяток-другой и запускал их плавать в раковину. Живых. И все ведь страшные: клешнями щелкают, друг по другу ползают. Но, хоть мне и было страшно, я полез с нашего обрыва за Арсеном. Нельзя перед новеньким пацаном струсить и раков не половить. Хотя в перчатках было бы лучше это делать.

– Перчатки бы, – сказал я вслух свою мысль.

– Нет. В перчатках раков не почувствуешь и не вытащишь.

– Ясен пень, не почувствуешь, когда они тебе палец отжахают под корень.

– Нет. Это не больно.

Мы оба спустились и залезли в воду. Я поплыл на глубину, но Арсен сказал, что раков надо ловить у самого берега. Одной рукой он держался за обрыв, а другой шерудил чего-то там под водой.

– Объясни мне, что делать-то.

– Тут под обрывом норы. Под водой прямо. Надо руку сунуть туда внутрь, и если там рак есть, то хватаешь его и вытаскиваешь.

– А если нет? Как я пойму?

– Нора пустая просто, и все. Засунул руку, вытащил. Если никого нет, то в другую суешь.

– А как его вытащить, если он меня цапнет? – спросил я. Я чуял, что задаю слишком много вопросов. Храбрые пацаны так не делают. Они просто суют руку в нору и ловят, но мне хотелось быть готовым к тому, что подводная тварь отхватит и сожрет мой палец.

– А если укусит и зацепится, то это даже хорошо: таких легко вытаскивать.

– Больно?

– Чуть-чуть.

Я посмотрел на синяки Арсена, представил себе рачьи клешни. Похоже, что наш новенький пацан боли вообще не чувствует. Или как-то по-другому ее чувствует. Тут как раз Арсен вскрикнул, и я отшатнулся. Он поднял руку из воды. В ней болтался маленький мерзкий рак.

– Есть один, – сказал Арсен. – Надо его положить теперь.

Положить улов Арсена было некуда. Ни пакета, ни ведра мы не взяли. Поэтому я опять залез на обрыв, взял свою футболку и снова спустился. Возле самого берега я выкопал в грязи яму с водой, завернул Арсенового рака в футболку и бросил его в эту яму. Из футболки он не сбежит, в воде он сможет еще пожить, а нам не придется после каждой поимки ползти наверх, чтобы укладывать там этих раков.

Меня одолела зависть охотника, я забыл про огромные опасные клешни и сам полез шарить по подводным норам. Сначала я боялся по локоть засовывать руку в узкую и глубокую нору. Я лишь делал вид, что ловлю раков. Но после того, как Арсен вытащил еще хорошую парочку раков, я разозлился и уже по-настоящему стал искать по норам. Пару раз меня цапнули, и я отпрыгнул на глубину. На третий раз я все же сжал кулак и вытащил мелкого гада.

– Слишком сильно сжал, – сказал Арсен.

Я посмотрел на рака в руке. И правда, кажется, этому я сломал голову. Если ее вообще можно сломать.

Мы ползали по берегу еще минут двадцать, а потом посчитали улов. Арсен поймал тринадцать раков. Я поймал трех и был очень счастлив. Никогда я еще так классно и опасно никого не ловил. Я с этими раками забыл, что какой-то час назад видел настоящие сиськи. Впервые в жизни.

Мы влезли на обрыв вместе с добычей. Теперь надо развести костер, и тогда приготовим наш улов. Мы собрали по округе сухих веток и палок, наломали их на мелкие кусочки и сложили в нужном порядке, так чтобы лучше горели. У нас не было бумаги для розжига, но вокруг было полно сухой травы. Мы ее скомкали, засунули под ветки, подожгли, и костер запылал.

Я спросил Арсена, умеет ли он жарить раков, но Арсен сказал, что раков, вообще-то, надо варить. Но варить нам их было не в чем. Значит, надо поджарить. Я подтащил к костру большое бревно, чтобы сидеть на нем, а Арсен нашел два кирпича.

Мы дождались, пока ветки прогорят, и поставили рядом с углями кирпичи. План был такой: насадить раков на свежие тонкие палочки, как на шампуры, и так их поджарить. Но раки насаживаться не хотели. Мешал крепкий панцирь. Мы намучились, искололи себе все пальцы и плюнули на затею сделать из раков шашлык. Вместо этого Арсен сложил наши шампуры из веток на кирпичи над углями, а прямо сверху на них накидал раков. Все раки к тому времени уже померли и не дергались.

Раки постепенно краснели. Мы пытались их переворачивать, но получалось плохо: раки перекатывались, а рукам было очень горячо. Пара раков вообще упала в угли, так что мы их еле вытащили. Запахло палеными волосами. Странно, у раков ведь волос нет. Клешни и морды раков начали чернеть и обугливаться. Мы подождали еще минуту и скинули жареных раков на землю.

– Была бы картошка – испекли бы, – сказал я, и Арсен согласился.

Но картошки у нас не было, а угли оставались хорошие. Точно бы хватило чего-нибудь еще из еды пожарить.

Мы сели на бревно и стали ковыряться с раками. Я знал, что есть в них можно только мясо из клешней и с хвоста. Но клешни мы сожгли, и мясо из них совсем не жевалось. Хоть с хвостами у нас получилось. Мы их выпотрошили и съели. Мясо было полусырое, но вкусное, тем более что мы были в лесу у реки, а у реки и в лесу все всегда вкусное. Скоро раки кончились. Ни Арсен, ни я не наелись, но радости были полные штаны. Не знаю, как Арсен, но я никогда не ел раков, которых сам же и поймал.

– Давай рыбу карбидом глушить? – предложил я. – Не зря же мы мешок тащили. И тоже поджарим. Вон угли еще жаркие.

Рядом с нашей стоянкой лежал тот самый мешок с карбидом, который я вытащил из дворового тайника.

– А как? – спросил Арсен.

– Как? – удивился я. – Ты разве карбид не взрывал никогда?

Арсен покачал головой.

– Вот у вас там в Армении скучно, – сказал я.

Я хлопнул Арсена по плечу и улыбнулся. Он вроде понял, что я просто шучу.

– Надо бутылку найти. Пластиковую.

– Я найду, – ответил Арсен и вприпрыжку побежал искать.

Мне это нравилось. Новенький Арсен, который вот только недавно надавал мне по зубам в боксе, сейчас был готов гонять по моим поручениям: бутылку найти, раков поймать. Надо чаще ему задания давать.

Бутылку Арсен нашел быстро. Темная, пластиковая, из-под пива. Все как надо. Я развязал пакет с карбидом и начал выбирать оттуда куски побольше. Арсен занялся тем же.

– Пыль не собирай. И мелкие куски тоже не надо: они бестолковые, – сказал я.

– А что вообще это такое? – спросил Арсен.

– Карбид. Негашеная известь, – ответил я.

Что такое негашеная известь, я не знал, но слышал, как старшие иногда между собой так называли карбид. Может, это и не известь вообще. Все равно, впрочем.

Мы закинули карбид внутрь бутылки. Кусков было как раз столько, сколько нужно для взрыва.

– Сейчас воды нальем и швырнем под обрыв. Там карбид нагреется, надуется и порвет бутылку. Может, и рыбу какую-нибудь оглушим.

– Полную бутылку воды надо?

– Не. Полную нельзя. Тогда взрыв будет слабый. Надо воздуха оставить. Ты, главное, близко не подходи к обрыву, а то хорошо рванет.

Я сполз с обрыва к воде. Арсен мне сверху скинул закрытую бутылку с карбидом. Я открутил крышку и погрузил бутылку в воду. Когда воды в ней стало наполовину, я вытащил бутылку и плотно завинтил крышку. Бутылка надулась. Внутри все бурлило. Я кинул бутылку в воду в паре метров от берега и огляделся по сторонам. А ведь где-то рядом рыбаки сидят и удят. Поздно я об этом вспомнил: бутылка-то уже была в воде и с минуты на минуту должна была рвануть.

Рыбаков я не увидел. Наверное, они уже наловились и куда-то ушли. А если не ушли, то им же хуже. Сейчас вся рыба будет наша. Главное, чтобы потом нам по щам не надавали.

Я вскарабкался вверх. Лицо у Арсена было такое, как будто он в штаны навалил.

– Что такое? – спросил я.

– А ничего, что из бутылки все потом в реку выльется?

– Ха, фигня! Ну будет белое пятно, потом его течением смоет, и все, – ответил я. – Мы в реке хоть и не взрывали карбид никогда, но ничего не будет. Отвечаю. Давай-ка лучше ляжем. Чую, сейчас будет.

Мы с Арсеном легли на землю и стали смотреть с обрыва, как из окопа. Бутылка плавала на поверхности и стала больше похожа на пластиковый шарик. Давление внутри нее было дикое. Наконец, бабахнуло, и мы спрятали головы за обрыв. Взрыв вышел громкий. Воробьи дернули с кустов, а у нас в ушах зазвенело.

Мы опять посмотрели на воду с обрыва. Она побелела, а поднятый взрывом всплеск расходился кругами. Нашу бутылку разорвало надвое, и ее части плавали рядом с берегом.

– Давай спустимся и посмотрим, может, оглушили кого, – сказал я Арсену, и мы снова полезли вниз под обрыв.

Оглушенной рыбы мы не нашли, но возле самого берега плавало с десяток то ли дохлых, то ли «глухих» лягушек. Странно, что мы их не видели, когда с обрыва ныряли.

– Ты лягушек ел когда-нибудь? – спросил я Арсена.

– Нет.

– Говорят, как курица. Зажарим?

– Хорошо.

Арсен мне нравился все больше и больше. Ему что ни скажи, он: «Хорошо!», – и все. Ни споров, как с Саньком и Диманом, ни слов «Ну не знаю», как от Жирика. «Хорошо!» – и вперед. По-мужски.

Пока мы вылавливали «глухих» лягушек, сверху послышались шаги. Кто-то подошел к нашему костру и смачно чихнул.

– Тут, что ли, грохнуло? – сказал этот кто-то. Голос был мужской и очень хриплый. Взрослый голос был.

– Тут, – ответил второй голос. Этот голос был звонче первого, но тоже взрослый. – Вон угли дымятся.

– Кранты нам, – шепнул я Арсену. – Рыбаки пришли.

Мы оба стояли в воде под самым обрывом с лягушками в руках и с выпученными от страха глазами. Ну, у Арсена глаза точно были выпученные, не знаю, как мои. Сейчас нам всекут за взорванный в реке карбид. Выглянут за обрыв, увидят двух малышей и всекут. Что потом маме говорить? А отцу?

– Прижмись, – сказал Арсен и дернул меня за руку.

Мы вылезли из реки и вцепились в склон обрыва. Стоять так было неудобно: ноги хотели соскользнуть обратно в воду. Черт, соскальзывать нельзя, тогда будет всплеск, шум, мужики глянут под обрыв, и все. Вот тогда нам точно всекут. Наверняка это те рыбаки, которых мы про улов спрашивали. Хрен им теперь какой улов. Мы им всю рыбу своей бомбой пугнули. Да и белое пятно от карбида прямо на место их рыбалки снесет. Вся их рыба потравится.

Мы продолжали стоять. Я подумал, что нашу одежду мы забыли наверху, но нет: одежда была на нас. Только кроссовки остались у костра под тем бревном, на котором мы сидели и ели раков. Может быть, наши кроссовки и не заметят. А может, и заметят, и тогда нам точно кранты.

Я подумал про мужика с хриплым голосом: он меня пугал больше «звонкого». У «хриплого» точно огромные и волосатые кулаки. Может, даже нож есть. Точно, есть. У всех рыбаков нож есть, чтоб крючок из рыбы доставать, если та его глубоко заглотит. А может, даже и ружье есть: голос уж очень на «охотничий» похож. У рыбаков голоса другие обычно, вот как у второго мужика голоса у рыбаков: потоньше. А хриплый – ну точно охотник с ружьем.

Я начал соскальзывать с кромки обрыва, но Арсен меня поддержал. Он стоял надежнее, чем я. А может, он просто ногти на ногах не стриг давно, и сейчас они ему помогали.

– Смотри, карбид, – сказал наверху звонкий голос. – Это не рыбу глушили, это карбид тут рванул.

– Пацаны какие-то, похоже. Без мозгов, – ответил «хриплый».

– Ну да. Бутылку кинули в воду и сбежали. Угли еще дымятся. Идиоты!

Снова послышались шаги. Мужики решили подойти к обрыву и посмотреть вниз. Моя душа уже давно была в пятках, но сейчас мне стало еще страшнее. Еще секунда – и нас с Арсеном заловят, и мы получим по шее.

Арсен тем временем отковырял ком земли от обрыва и запустил им в реку, но не прямо напротив того места, где мы были, а сильно в сторону.

– Ты дурак, что ли? – зашипел я на него.

Но Арсен был не дурак, хоть и говорил плохо по-русски. Ком земли шлепнулся в воду и отвлек мужиков.

– Смотри, плещется как, а? – сказал хриплый голос.

– Рано мы ушли, да, – подтвердил «звонкий».

– Да не, Вась, не рано. Пора уже по домам. Сейчас жарить начнет. Время – одиннадцать. Хрен с этими дебилами мелкими, – сказал «хриплый».

– Не, ну это сколько мозгов надо иметь, чтобы карбид в реке взрывать? – спросил «звонкий».

– Да ты знаешь, я вот подумал: я ведь в детстве тоже так взрывал. В пруду. Там течением вообще ничего не сносило, – ответил «хриплый».

Послышались шорох и шелест, как будто кто-то наверху скреб башмаками по земле.

– Костер наш засыпают, – сказал я Арсену шепотом. – А это ты хорошо с комом земли придумал. Отвлекло это их. Сейчас уйдут.

Арсен моргнул в ответ. Вид у него сейчас был тот еще: лицо в синяках, мокрый, грязный от ползания по обрыву. Хотя я, наверное, не лучше. Разве что синяков у меня нет. Только один на шее от рук Дрона.

Мужики засыпали наш костер и ушли. Мы еще повисели на обрыве пару минут и забрались наверх. Кроссовки были на месте. Нож и спички тоже были на месте – под бревном, где я их и оставил.

– Лягухи с тобой? – спросил я Арсена, и тот кивнул.

Он показал футболку, в которую была завернута наша добыча. В футболке уже что-то дергалось: похоже, что лягушки были все же не дохлые, а оглушенные, и сейчас они приходили в себя.

– Отпустим, может? – спросил я Арсена. – Все равно костру конец.

Арсен подошел к краю обрыва и запустил десяток мелких лягушек в свободное плавание. Послышались шлепки по воде.

Я тоже подошел к обрыву: хотелось же посмотреть, как лягухи оживать будут. Но лягухи почему-то не оживали. Они минуту поболтались на воде кверху и книзу брюхами, подрыгали лапками и медленно стали тонуть.

– Все-таки сдохли, – сказал Арсен, скомкал футболку и отдал ее мне.

– Надо топать отсюда побыстрее, – сказал я. – А то еще кто-нибудь придет, и тогда точно мы получим леща за карбид.

Мы отряхнулись, обулись, подхватили оставшийся карбид и отправились в путь. Если я правильно помнил, дальше начинались детские лагеря. А значит, мы скоро упремся в забор.

* * *

– Знаешь, я что подумал, – сказал я Арсену. – На том берегу Урала есть старица. Урал в том месте загибается, и от него как будто пруд отходит вбок. Пацаны туда даже пару раз ходили купаться. Говорили, что там глубоко, купаться клево и рыбу прямо руками можно ловить.

– Хочешь рыбу там ловить? – спросил Арсен.

– Да не, на фиг рыбу. Я вообще не верю, что ее руками можно поймать: она же скользкая и мелкая. Я про другое думаю. Пацаны еще говорили, что там на берегу старицы есть дурдом. Ну, психбольница, куда психов привозят и содержат. Только это не психи, а нормальные пацаны, от которых родители отказались.

– Да?

– Ага. Ну, знаешь, как бывает. Пацаны нормальные, в футбол там во дворе гоняют, но в школе оценки – все двойки, дерутся постоянно и родаков своих вообще не слушают. Вот. А родаки же разные бывают. Есть хорошие, как мои или твои, которые думают: «Ну подрался Арсен, и ладно. Все дерутся». А есть такие, которые сразу ныть начинают: «Ой, как же так, что мой Петя подрался? Бандит растет. Надо его в дурдом сдать». Есть такие, точно тебе говорю. И такие вот звонят в этот дурдом на старице, и там этих пацанов перевоспитывают типа. Привозят их туда и каждый день учат, как жить и что делать.

– Правда?

– Да фиг знает. Но пацаны рассказывали. Старшие. Они там были и видели. Я даже сам видел, как с «Мадрида» одного малыша на скорой туда увозили. Он сначала велик угнал у наших, а потом упал с него и голову расшиб. Так вот, его сначала в больницу лечиться отправили, а потом в этот дурдом на старице.

– Пойдем посмотрим на дурдом? – спросил Арсен.

– Соображаешь! Эх, жаль, Струковых и Жирика нет. Можно было бы спасательную операцию устроить. Ну, знаешь, побег. Спасти пацанов, которых там держат.

– А если это неправда?

– Если неправда, то мы все разузнаем, а потом в старице искупнемся.

– А если нас поймают там?

– Вот какой ты ссыкун, а?! – ответил я Арсену. – Никто нас не поймает. А поймают, то мы им карбид в глотку засунем, а сами дернем по-быстрому. Ищи нас потом. Вон от рыбаков же дернули.

– Рыбаки сами ушли, – ответил Арсен.

– Да не ссы, короче, – сказал я ему. – Ты же вон вообще из Армении. Должен быть злой и дикий. У вас же там все злые и дикие.

– Почему? Мы не дикие.

– Вот заладил. Ну потому что! Что у вас там? Горы есть?

– Есть.

– Ну вот. Везде, где горы, там пацаны все дикие.

– Я не дикий.

– Ладно. Короче, дело к ночи. Не ссы, и все. Мы же из дома сбежали, нам назад пути нет!

– Я не сбежал. Мне вечером рабочих надо домой отпустить, – ответил Арсен.

Я махнул на него рукой. Шутки Арсен понимал туго, а спорить с ним было бесполезно. Честно говоря, мне самому было страшно топать в этот дурдом на старице, но перед Арсеном надо было держать себя как крутой. Потому я хорохорился.

– Все. Идем, – поставил я точку.

Чтобы попасть на старицу, нам надо было переплыть Урал. Я спросил Арсена, не боится ли он плыть через реку, и тот мотнул головой.

– Я часто на озере плавал. Умею, – ответил он.

– Ха! Это на озере. А тут течение. Будет относить вбок, так что береги силы.

Я Арсена пугал: Урал переплывать легко. Он стал совсем мелким. Самое сложное, что надо было сделать, это проплыть метров десять от берега, там где глубже всего. Потом начинается мель. Да, вся середина Урала – это отмели и иногда острова. Самое глубокое место, что бывает в середине, по пояс. Ближе к другому берегу опять становится глубже, а течение – сильнее. Тут снова надо метров пятнадцать проплыть, причем грести надо сильно, иначе будет постоянно сносить. А когда сносит, то и дыхалка сбивается быстро. Я вот как-то раз прошлым летом не рассчитал силы и совсем выдохся. Было дело такое. Пришлось Жирику и Саньку меня подтаскивать к берегу. Да-да, даже дохлый Жирик переплыл тогда без проблем, а я забуксовал. Было обидно.

В этом году я вырос и стал сильнее, чем в прошлом, и Урал переплывал без затыков. Хоп – и готово. Но мы с пацанами всегда переплывали возле Первого пляжа. Здесь же, рядом с Галькой, я не знал ни дна, ни течения. Я сказал об этом Арсену.

– Давай к обрыву с лягушками вернемся. Там чуть-чуть – и мель начинается, – сказал Арсен.

Я согласился, и мы пошли обратно.

– В одежде прямо поплывем? – спросил Арсен.

Хороший вопрос. О том, что делать со шмотками, я не подумал. Обычно мы с пацанами оставляли все шмотки на Первом пляже, когда отправлялись в заплыв. На другом берегу одежда нам была не нужна, потому что там все равно было нечего делать. У нас как: доплыл до другого берега – и обратно. Теперь же, когда мы собрались спасать психов, лучше бы нам снарядиться поудобнее. Если вдруг какая-нибудь засада, то в кроссовках сматываться быстрее, чем босиком. Да и в трусах через заборы перелазить труднее: того и гляди весь расцарапаешься.

– Надо что-то придумать с манатками, – ответил я.

– Можем сделать так, – сказал Арсен. – Ты до мели доплывешь, а я тебе с берега кину твои и мои кроссовки и одежду. Потом я доплыву. Мель пройдем, ты доплывешь до берега, я тебе опять брошу, а потом доплыву.

– Можно и так. Добросишь до мели?

– Доброшу.

– А если до другого берега далеко кидать? Если мель там будет дальше от берега?

– Одной рукой поплыву тогда. В другой – кроссовки.

– Не. Одной рукой нельзя: снесет. Там надо хорошо плыть. Эх, веревку бы.

– Зачем?

Я задумался. Да, веревка тут никак не поможет.

– Ладно. Если далеко будет, то просто обуваемся в воде и плывем в кроссовках. Ничего с ними не будет. Высохнут. А карбид, наверное, лучше тогда тут закопать.

Арсен закопал карбид под бревно, на котором мы сидели, я утрамбовал перочинный нож Димана в кроссовку – его терять нельзя. В кроссовки же мы запихали свои шорты и майки.

Я поплыл первым. От берега до мели, где я мог стоять ногами на дне, было метров десять. Да, как мы и думали. Арсен спросил, готов ли я ловить, а я сказал, что готов. Он зашвырнул с обрыва в воду первую кроссовку. С ножом.

Я поймал. Бросок был хороший. Даже нож не вылетел. Потом полетела вторая кроссовка, не моя, Арсена. Ее я тоже поймал. Две кроссовки есть. Только теперь обе мои руки были заняты. Я связал шнурки у кроссовок и повесил их себе на шею, так чтобы они не касались воды.

«Пошел» третий башмак. Недолет. Совсем чуть-чуть. Моя кроссовка упала в воду и поплыла в сторону. Подхватил-то я ее быстро, но кроссовка уже успела черпнуть воды. Левой ноге теперь точно придется намокнуть.

Арсен видел, что не добросил, и подправил себе прицел и силу броска. Слишком сильно подправил. Последний бот, на этот раз правый Арсеновый, перелетел через меня и упал в метрах двух позади. Он сразу перевернулся подошвой кверху.

– Два – два, – крикнул я счет Арсену. Будем оба мокрыми на одну ногу.

Арсен развел руками. Он слез с обрыва и поплыл в мою сторону. Плавал он неплохо. Даже хорошо. Он, когда плыл, окунал голову в воду и поднимал ее только для вдоха. Я так не умел.

Теперь мы оба стояли на мели. Я отдал Арсену его башмаки, и мы пошли через Урал.

– Слушай, я спросить давно хотел, – сказал я Арсену, когда мы дошли до середины реки. – А чего вы вообще переехали-то из одной страны в другую? Я думал, никто не переезжает. Зачем это? Тем более Армения. Это же далеко где-то, да? Горы там, снег.

– У нас тепло. Только в горах холодно, да. Но я не ходил в горы.

– Ну а чего переехали?

– Отец служит. Его перевели, поэтому мы переехали, – ответил Арсен.

– Так это же другая страна. Армения-то. Я думал, если ты из России, то ты в России и работаешь. Ну, или служишь. А если из Армении, то и служишь там.

– Там военная база российская.

– В Армении? Наша база в другой стране? То есть это мы как бы вас захватили, и поэтому база там?

– Нет. Просто база. Потому что две страны дружат. И Армения разрешила России у себя базу построить. Отец там служил. А до этого мы в Волгограде жили. А сейчас его перевели опять.

– А ты из какого города-то вообще? Где родился?

– В Гюмри.

– Это где?

– В Армении.

– То есть ты родился в Армении, но потом вы в Волгограде жили, потом в Армении, а сейчас тут будете жить? Много же ты ездишь!

– Да, – ответил Арсен.

– А в Армении какой язык?

– Армянский.

– А ты его знаешь? Скажи что-нибудь!

– Знаю. Что сказать?

– По-армянски что-нибудь скажи. Как будет «река»?

– Гет.

– А «привет»?

– Барев.

– Клево. А почему отца перевели? Если вы из Армении, то и служили бы и жили там, а то тут вот тебя старшаки хачом называют. Туземцем.

– Я не знаю, почему перевели. Военных иногда переводят. Может быть, переведут еще раз.

– Так вы же ремонт делаете? Квартира тут у вас.

– Это военная квартира. Военные там ремонт делают. А мы там живем, пока отец тут служит. Если переведут, то в другое место поедем.

– И скоро переведут?

– Не знаю.

– Хм. А на фига тогда военным становиться, если ты только приехал, а тебя в новое место могут перевести?

– Военные должны в разных местах работать.

– А ты тоже в военные пойдешь?

– Я врачом хочу быть. Врачом хорошо быть. А ты кем хочешь?

Теперь уже моя очередь была сказать: «Я не знаю». Я и правда не знал, я вот только-только в шестой класс пойду. Зачем голову себе забивать?

– Но точно не врачом, – добавил я.

– Почему?

– Да ну! Трупы там резать. Кровь. Вот прикинь, кто-нибудь на лом прыгнет, а тебе потом этот лом из груди вытаскивать.

Мы прошли мель, и дно опять стало уходить на глубину. До берега оставалось метров двадцать. Далеко. Течение там было такое же, как и у Первого пляжа, быстрое. Придется хорошо погрести.

– Добросишь? – спросил я Арсена и поднял свои кроссовки над головой.

Арсен посмотрел на берег, подумал и сказал, что не добросит.

– Ну давай я доброшу тогда, – сказал я.

– Не добросишь: ты слабее меня, – ответил Арсен.

Я разозлился. С фига ли я слабее?

– Ну то, что ты в боксе слегка меня побил, это вообще не значит, что я слабее. Спорим, что доброшу? На щелбан?

– Не добросишь.

– Ну тогда давай плыви к берегу и лови. Доброшу. Что я салага, что ли?

– Я свои надену, – сказал Арсен.

– Да пожалуйста. А я свои доброшу.

Арсен прямо в воде начал обуваться. Да, тяжело ему плыть будет. Мокрые кроссовки точно тянули его вниз. Я стоял и смотрел, как Арсен дошел до глубины, где по шею, затем нырнул, вынырнул и замахал руками. И ведь доплыл, зараза! Его хоть и отнесло сильно в сторону, хоть и выглядел он запыхавшимся, но доплыл. Арсен вышел на берег, снова разулся, как смог, отжал свою обувь и приготовился ловить мои «снаряды».

Я запустил первую кроссовку. Ха-ха! Добросил. И хоть Арсен башмак не поймал – он плюхнулся в стороне и застрял в какой-то береговой траве, похожей на камыш, – но это можно засчитать за «доброс». Арсен с берега прямо рукой достал мою кроссовку из травы.

Вторая кроссовка не долетела и поплыла по течению. Я изо всех сил поплыл за ней вдогонку. Арсен тоже нырнул. «Беглянку» мы догнали одновременно. Арсен прямо в воде поставил мне щелбан, и мы вылезли на берег. И его, и мои башмаки были все насквозь мокрыми и пахли болотом.

– Ну что? Пойдем войной на дурдом? – спросил я Арсена после того, как мы немного обсохли и выбили воду из обуви.

Арсен кивнул и сказал:

– Лучше разведкой.

– Да, разведаем сначала.

На другом берегу Урала была Зауральная роща. Это такой парк, где всегда гуляет куча взрослых парочками или с колясками. Мы с пацанами Зауралку не любили. Какая-то она была слишком приличная и асфальтовая. В свалке тут не пороешься. Сплошные скамейки, на которых все или целуются, или меняют подгузники.

Дальше Зауральной рощи опять начинались дикие леса и тропы. И где-то там находились старица и дурдом. Мы нашли тропу и пошли по ней босиком. Но босиком идти было больно, и мы обулись. Теперь шагать стало хоть и небольно, но очень противно: кроссовки хлюпали и натирали ноги.

– Слушай, – спросил я, – а у вас в Армении все борзые такие? Ну, гордые то есть.

– Как?

– Ну, вот ты как сцепился с нашими старшаками, так и не расцепишься. Тебя же так и будут каждый день отпинывать. Не, ты можешь, конечно, родакам шпокануть. У тебя вон батя военный, Костян перед ним рот-то прикроет, но тогда тебе вообще придется нездорово.

– Я не хотел сцепиться. Я просто мусор выносил. А потом платить не хотел. Почему мне платить? За то, что я из Армении и что только приехал?

– Ну не любят у нас чужаков, я тебе пять раз уже говорил об этом. Мы даже с «Мадридом» каждое лето деремся, хотя «Мадрид» совсем близко, через дорогу. Ладно еще, что с «Парижем» у нас войны нет. Тогда бы вообще, наверное, всех по больницам развозили.

– Я не чужак. Я просто приехал. А зачем вы с «Мадридом» деретесь?

– Блин, Арсен, ты прямо как монашка какая-то! Зачем деретесь? А что ходить и смотреть, как эти «мадридцы» по нашему двору гоняют? С Машкой дружат? Да, с той, в которую ты влюбился. Они не наши, и нефига им с нашими девчонками дружить.

– Ничего не влюбился, – Арсен нахмурился.

– Да точно втюхался, – я засмеялся и нагнулся поправить кроссовку, чтобы натирала меньше.

Арсен меня толкнул. Несильно, но этого хватило, чтобы я улетел с тропы и навернулся в кусты.

– Охренел, что ли?! – я вскочил и толкнул Арсена в ответ, но он устоял.

– Ничего не влюбился.

– Ладно. Хрен с тобой. Еще раз толкнешь – в рожу получишь.

Впереди показалась вода. Это и была та самая старица, о которой говорили старшие пацаны. Старица выглядела как большой и длинный пруд. В нее по маленькому каналу затекала вода из реки. Деревья и кусты тут росли особенно густо. Не продерешься. Мы пошли по тропинке вдоль берега старицы: куда-нибудь она нас да выведет. Одежда наша высохла, и идти стало даже приятно.

– А почему вы боитесь старших и не деретесь с ними? Они же вас избивают и деньги отнимают.

– Ха! Потому что они сильнее и старше. А Костян с его братом Ромой – они вообще отморозки. Ты просто не знаешь, что они могут сделать, если ты их вдруг не послушаешься. Да и везде так. Пока ты маленький, тебя бьют, потом вырастаешь – сам гоняешь мелких. И во дворе, и в школе так. Только не говори, что у тебя в твоей Армении было не так.

– Не так. Мы на военной базе жили. Там детей вообще было двое: я и моя сестра. А школу, куда я ходил учиться, открыли только. Там старших классов не было. Мой шестой и был самым старшим. Но мы никого не били и денег не просили.

– Да потому что и денег у вас, наверное, там нет. А не били – ха, знаю я горных туземцев: там у вас кого тронешь, сразу родаки зарежут кинжалом.

– Нет, не так.

– У нас-то точно не так. Если ты чужак и только приехал, то сначала тебя маленько лупцуют, потом пообвыкнешь, а потом ты как свой. А там уже тебе четырнадцать, и ты сам старшак.

– А я бы собрал всех и побил бы Костика. Один раз побить его, так он поймет, что вас много, и лезть не будет.

– Толпой малышей Костяна, может, мы и одолеем, если он один будет. Но у него же тоже друзей полно. Старших. А у него друзья, знаешь, какие дебилы? Таксист, Рома и Даня – это еще из нормальных. Мы иногда вместе гуляем, свинец там плавим или против «Мадрида» воюем. А некоторые его друзья вообще тупые, умеют только колоться и драться.

– Зато он поймет, что если вы его один раз побьете, то можете и второй раз так же собраться и побить.

– После первого раза он нас убьет всех.

– Ничего не убьет. Он напугается. А так он не боится, потому что вы все боитесь.

– Слышь! Ты умный такой, да? Давайте типа соберемся и Костяна набуцкаем? Жопу ему на глаз натянем? Вот ты сам сначала натяни, убеди всех мелких пацанов с тобой пойти против Костяна драться, и тогда поговорим. Жирик в штаны надует, Санек нас пошлет, потому что понимает, чем это светит, а остальные… а остальные молчать будут. Но прежде кто-нибудь Костяну стукнет, что ты против него вонь разводишь, и все. Кранты тебе. И сестре твоей кранты. Мотоциклом он своим старым тебя переедет.

– И подговорю всех. И ему будут кранты, а не мне!

– Слушай, вот чего ты вообще так на старшаков набух? Тебя даже и били ведь за дело. Сначала на боксе, но тут всех бьют. Бокс – на то и бокс. Потом у подъезда, когда ты Костяна послал. Ну послал же?! Вот и получил. А то, что на три сотни он тебя поставил, ну да. Но ведь снял же должок? Снял. Не должен ты больше никому денег.

– Этот Рома не по правилам меня в боксе побил. Ногами. А ногами нельзя. А у подъезда Костя Тому обидел. А Тому я не дам обижать.

– Тома это кто?

– Это моя сестра.

– А мелкая твоя, да?

– Да.

– Ясно. Ладно, как хочешь. Но я бы просто успокоился. Ну, может, разве что вызвался бы с Костиком побоксировать на пенопласте и двинул бы ему со всей силы. Но это сложно – двинуть ему, когда вы один на один. Сразу тебя ухлопает, хоть он и наркоман.

Мы шли по тропинке дальше. На старице никого не было и никто не купался. Вода была мутная, как в Урале, и иногда расходилась кругами. Громко трещали насекомые.

– Искупнемся, может? Тут глубоко, классно, – спросил я Арсена.

– А как же дурдом?

– Да. Прав ты. Сначала дела. Там, может, пацаны томятся в этом дурдоме. Надо разведать. Искупаемся потом.

В пруду раздался плеск. Рыба какая-то здоровая сиганула. Надо будет сюда с удочкой прийти рано утром. Удочка у меня была. Маленькая, но телескопическая. И не бамбуковая, как у Струковых, которая постоянно ломалась. Удочку мне подарил отец на десять лет. Он же показал, как приделывать поплавок и грузило. Это оказалось легко. А вот привязывать крючок было сложно: никак не вились у меня эти петли. С тех пор на рыбалке я был раз двадцать: два раза мы уезжали далеко с отцом, а остальное время с Саньком или Диманом ходили рыбачить на Урал. Клевало на Урале плохо, но время от времени и тут мы вытаскивали ершей и уклеек. Струковы отдавали пойманную рыбу своей кошке. Я свой улов чистил, жарил и ел только сам.

– А ты на рыбалку ходишь? Удочка есть?

– Нет. Ни разу не был. В Волгограде я был очень маленьким, а в Гюмри на базе рек у нас не было.

– Понятно. Ну ладно, научим. Что и удочки нет? И где ты плавать тогда научился?

– Нет удочки у меня. А плавал в бассейне. И в озере.

– Из палки тогда сделаем удочку. Вместо колец для лески подобьем гвозди, катушку изолентой примотаем. Все. Для начала пойдет тебе.

– Забор, – сказал Арсен.

– Чего?

Арсен остановился и махнул рукой вперед. Там был забор. Невысокий, чуть выше меня и Арсена, но перелезать такой неудобно: забор был с колючей проволокой на самом верху.

– Точно, секретный дурдом, – сказал я.

Мы подошли ближе. Тут наша тропинка раздваивалась налево и направо вдоль этого забора. Колючая проволока оказалась ерундовой: всего в один ряд и без наклонов. Перешагнуть такую легко.

– Посмотрим, а потом полезем? – спросил Арсен.

– Да. Давай влево сначала.

Мы пошли по тропе влево, все так же вдоль старицы. Заросли стали пореже, и за забором показалось здоровое здание. Я посчитал этажи – четыре. И крыша не плоская, как обычно у таких вот построек, а углом. Сам дом был прямоугольным, но меньше наших дворовых домов. Рядом со зданием виднелись пара каких-то сараев и парковка. На ней стояли три легковушки и скорая помощь.

– Вот эта скорая пацанов из дома в эту психушку и возит, – сказал я Арсену, и тот кивнул.

Между дурдомом и забором рос сад. Мы с Арсеном разглядели груши и яблони. Может быть, в глубине сада росло что-то еще съедобное.

– Как раз я голодный, – сказал я. – Похаваем.

– В другую сторону пойдем посмотреть? – спросил Арсен.

– Обязательно. Вдруг там засада какая. Да и надо узнать, где лучше пацанов выводить из дурдома.

Мы вернулись на развилку и пошли теперь вправо. Очень скоро там показались асфальтированная дорога, ворота и большой красно-белый шлагбаум. Там же стояла железная синяя будка. Наверное, в будке сидел охранник и всех проверял. С ружьем.

– Там нас заметят, – сказал Арсен.

– Ага. Чую, вот там в будке кто-то сидит. Как зарядит нам солью в зад – и накрылся наш план. Надо с другой стороны перелезать.

– Яблоки сразу поедим или когда обратно?

– Сначала проверим все, а потом яблоки. С собой еще наберем.

– А яблоки нормальные?

– Думаешь, раз тут дурдом, то и яблоки «психбольные»?

– Да.

– Ну, вообще, может быть. Вдруг их местные спидозники и наркоманы кусали, а мы съедим.

Я и Арсен задумались. Есть спидозные яблоки нам не хотелось, но живот уже урчал.

– Смотри, какие тут спидозники? – сказал я Арсену. – Тут же даже психов-то нет. Нормальных пацанов просто держат. А яблоки и груши им медсестры рвут. На полдник. Вот. Хорошие тут яблоки. Я отсюда вижу, что хорошие.

Мы перелезли через забор и медленно пошли внутрь сада. Деревья там стояли редко, и все хорошо просматривалось. Арсен начал бегать от дерева к дереву: перебежит, спрячется, потом еще раз перебежит. Я тоже стал так делать.

В саду и рядом с психбольницей было пусто. Вообще ни души. Может, у дурдома был тихий час? Мы еще немного пробежали и оказались совсем рядом с большим домом. Выглядел он мрачно. Окна первого этажа были высоко, и заглянуть в них не удастся.

– Пойдем за яблоками? – спросил Арсен.

– Может, внутрь сначала?

– А если нас заметят и бежать будет надо?

– Верно. Тогда никаких яблок не получится. Решено, пойдем пожрем сначала.

Мы вернулись в сад. Яблони там росли разные: сладкие желтые ранетки, мелкая зеленая кислятина и наконец большие зеленые. Мы сначала съели ранетки: они висели прямо над головой, и срывать их было легко. Потом попробовали мелкие зеленые и сразу же выплюнули их: гадость ужасная. А затем подошли к большим яблокам. Достать их было сложнее. Нижние ветки уже все были «ободраны», а на земле лежали только самые гнилые и червивые. Надо было залезть на дерево и потрясти его. Мы с Арсеном полезли. Мне досталось дерево попроще, чем Арсену, и вскарабкался я на него быстро. По два яблока влезли в карманы шорт, два упали на землю, а еще одно – в зубы. Таков был мой улов. Арсен добыл лишь два яблока, и я отдал ему те два с земли. Мы сели под яблоней, протерли футболками яблоки и захрустели. Оказалось кисло, но вкусно.

Мы съели по два яблока, оставили про запас остальные и пошли к грушам. Груш было больше, и висели они низко. Похоже, что никто их не рвал до нас. Груш мы тоже съели по две. Они были очень вяжущие и незрелые, но съедобные. Раньше я никогда так вот с дерева груши не ел. Ранетки ел, а груши – нет. Да и дома у нас груши бывали редко. Наверное, их на рынке не продавали.

– Почему у нас на рынке, интересно, груши не продают? – спросил я Арсена.

– На рынке?

– Ну да. Не был на нашем рынке? Выходишь из двора в сторону магаза и шуруешь минут пятнадцать вперед. Там рынок. До фига всего. Отец даже рыбу покупает иногда, когда она там есть. Ну и яблоки. А груши никогда. Нет там груш.

– Может, они тут не растут? – спросил Арсен с набитым грушей ртом.

– Может. Ну что, рванем внутрь?

– Да.

– Надо про отступление подумать.

– Там же перелезем через забор.

– Хороший план.

Мы перебежками снова оказались у серой стены секретного дурдома. Как не было ни души на улице, так ничего и не поменялось.

– Подсади меня, – сказал я Арсену. – В окно хочу посмотреть.

Арсен присел на колено, и я залез ему на шею. Арсен подошел к окну. В окне я увидел коридор. Пустой. Следующее окно было закрыто шторами, и ничего там не было видно. А потом Арсен устал и попросил меня слезть.

Я спрыгнул с Арсена и рассказал ему о пустом коридоре. Арсен покивал.

Мы обошли дом по кругу, у него было четыре двери. Одна дверь походила на главный вход в дурдом, над другой дверью висела табличка «Запасный выход», а две другие явно вели на кухню. Оттуда даже пахло едой, чем-то вроде макарон по-флотски, которые я никогда не любил.

– Эх, сюда бы Димана с Саньком. Ну и Жирика за компанию. Ладно, – сказал я. – Надо решить, где «проникать» будем.

– Может, возьмем палки?

– Палки? Думаешь от санитаров отбиваться? Ну, не помешало бы. Но там коридоры узкие. Не размахнешься.

– Пойдем так? – спросил Арсен. – А если поймают, скажем, что заблудились?

– Точно. Отвлечем как-нибудь и драпанем.

– Залезем через кухню? Хотя там ходит кто-то. Я слышу, – сказал Арсен. – Нас сразу увидят.

– Да, через кухню нельзя. Там железно обед для психов готовят сейчас. Или уже тарелки моют после обеда.

– Тогда через заднюю дверь?

– Ага.

Мы подошли к запасному выходу, и Арсен повернул ручку. Дверь открылась. Прямо за ней был тот самый коридор, который я видел в окно. Мы на цыпочках зашли внутрь.

– Вот мы и в дурдоме, – шепнул я Арсену.

По бокам коридора было много дверей с номерами 101, 102 и так далее. Непонятно, что там за ними, за этими дверями. Дальше коридор кончался. С одной стороны показалась лестница, с другой была большая комната со скамейками и главной дверью на улицу. Там тоже было пусто. Мы тихо пошли вверх по лестнице. Она была каменная и не скрипела.

– Вряд ли пацанов будут на первом этаже держать, – сказал я. – Наверняка в этих комнатах только психиатры и охранники.

– А если этаж с пацанами закрыт? Дверь там с замком? – спросил Арсен.

– Это будет фигово. Без шума не проникнешь.

– Можно с улицы на второй этаж по трубе залезть. Там есть труба, я видел.

– А ты умеешь? Не расшибешься?

– Я много раз так лазил, когда ключи от дома забывал. Мы на втором этаже жили на базе, а дверь сама захлопывалась. Ты вышел, а дверь – хлоп. И ты без ключа. Я лазил. И сюда залезу.

– Ладно. Это будет план Б тогда.

– А кто тебе сказал, что это дурдом и тут хороших пацанов держат? – спросил Арсен.

* * *

Это была Вера. Сестра Коляна Бажова из «Мадрида». Вера первая сказала, что на старице есть психбольница и туда увозят пацанов-разгильдяев. Вера рассказала Диману Струкову, Диман – своему брату Саньку, а Санек выдал все мне.

Вера, та самая девчонка с веснушками и классиками, училась вместе с Диманом в тридцать четвертой школе. В одном классе, в 6 «А». Да, только с Диманом. Его брата Санька отправили учиться в класс «Б» просто потому, что в «А» уже не было места. Там и так набилось тридцать пять человек, и все сидели в классе по трое за партой. И, как ни просили родаки Струковых соединить братьев в одном классе, так ничего и не вышло. Поэтому только Диман и учился с Верой.

Во дворе и в школе Вера ни с кем не дружила. Она гуляла и ходила домой из школы одна. Я даже как-то спросил Димана, почему он только к Машке с Ленкой набивается в компанию со школы идти, а к Вере – нет. Вера ведь нестрашная. Ну не такая крутая, как Машка, ясный пень, но все равно нормальная. Портфель бы ей потаскал. Подружились бы. А то, что сестра Бажова, – ну и ладно, с девчонками же можно, хоть Бажова она или нет. Диман тогда наморщился.

– Да она тупая. Отсталая. Она у нас хуже всех учится. Де-ре-во! – Диман постучал себя кулаком по лбу.

– Да ладно. Не похоже, – сказал я.

– Это правда, – добавил Санек. – Ее все в школе чморят. Жалко ее.

– Она даже читать нормально не умеет, – сказал Диман. – Она как даун. По математике – никак, по русскому – тоже. Короче, у нас даже самые «тормоза» в классе лучше учатся и читать хоть как-то умеют. А она же, знаешь, как: ей книжку дай в руки, скажи: «Читай!», – она вроде бы читает, но ни фига непонятно, потому что буквы в словах переставляет, и какая-то хрень получается.

Я промычал что-то в ответ. Мне Вера тупой никогда не казалась. Может быть, потому что я с ней не учился. Странной – ну да, а тупой – совсем нет.

– Ты знаешь же нашу «Эстраду»? – спросил меня Диман тогда.

Я покачал головой. Что такое «Эстрада», я не знал.

– Ну, у нас за школой есть заброшенная здоровая сцена, там раньше концерты какие-то были, а теперь все заросло. Там школьные наши все встречаются: подраться, покурить, разобраться с кем-то. Сцена как раз загораживает школу, и никто не спалит. И училки не в курсе, что мы на «Эстраде» собираемся. Костян там постоянно из мелких деньги выбивал, пока в школу ходил. И Рома тоже. Это и есть «Эстрада».

– Ну и что? Вера-то причем? – спросил я Димана.

– Вот, – продолжил Диман, – в прошлом году в школе все пацаны узнали, что в нашем классе дурочка учится, что она такая тупая, что даже читать и писать не умеет…

– Да у вас там, в тридцать четвертой, до фига пацанов, кто писать нормально не умеет, – сказал я.

– Пацанов – да, а девчонки все умеют. А Вера – нет, – ответил Диман. – Так вот, у нас когда физра была и мы на улице бегали, старшие заманили Веру на «Эстраду», сказали, что сейчас покажут что-то интересное. Ну, Вера и пошла. И еще несколько девчонок и пацанов с нашего класса сбежали посмотреть, как над Верой издеваться будут.

– И ты сбежал? – спросил Санек брата.

– Ну да, чего бы мне рассказывать, если я бы сам не видел. Интересно же.

– Лучше бы ты на физре бегал, – сказал Санек.

– Физра для дебилов, – ответил Диман.

– Ну а дальше?

– А дальше привели Веру на «Эстраду» – там уже штук тридцать пацанов собралось, – взяли Веру в кольцо, дали ей учебник по чтению и сказали читать.

– А кто сказал?

– Костян и сказал. Или Рома, я не помню уже, – ответил Диман. – Они открыли учебник, там какое-то стихотворение было, и сказали Вере читать. Вера на всех посмотрела, пацаны все начали ржать, а Вера – плакать. Но старшие приказали читать или рюкзак у нее заберут и порвут.

– Она с рюкзаком, что ли, на «Эстраду» пришла?

– Ага. Физра все равно была последним уроком, а потом домой. Мы все уже с рюкзаками были. Короче, Вера начала читать, и это вообще ржач был. Знаете, как она читала? Ну, хотя знаете. Так только дурочки могут. Причем читает Пушкина и ревет. Старшие ей орут: «Чего ревешь-то, дура, если читать не умеешь? Вон даже Таксист читать умеет», – а она ревет. Ну не в голос ревет, а просто вся красная стала, и слезы катятся. Прикольно было тогда. Поржали все. Потом ее еще писать и считать заставили.

– Дебил ты, Диман, – сказал Санек. – Вот чего вы до девчонки докопались?

– Ну а чего она тупая такая? – спросил Диман. – Там потом еще Таксисту дали почитать. Вот уж кто дебил! Так нет, нормально прочитал все Таксист. А Вера – нет.

– Да ты сам ни один стих наизусть выучить не можешь, и по истории у тебя два. Вундеркинд, сука, несчастный! – сказал Санек.

– Но читать-то я могу. А история эта скучная просто. Чего сразу дебил-то?! – обиделся Диман на Санька.

– А еще вот что, – продолжил рассказывать Диман. – Старшие у нее потом рюкзак все же забрали. Пока Верка читала, они его выпотрошили, и там у нее до фига всяких рисунков было. Ну всякие девочки, мальчики, зверушки – такая вот девчачья фигня. Прямо много рисунков, на полрюкзака. Полрюкзака учебников, а половина – рисунков. И во всех учебниках тоже рисунки. Она, похоже, вместо того, чтобы читать научиться, рисовала вот это все. Костян тогда сказал школьным пацанам, что Вера – это сестра Коляна Бажова из «Мадрида» и что мы с «Мадридом» воюем.

– Ну а потом?

– А потом Костян потряс рисунками перед Верой и сказал, что сожжет все, чтоб ее брату стремно было воевать с нами, чтоб знал, что мы, «Тринадцатый городок», все равно круче. Вера тогда совсем разревелась и начала вопить: «Отдай! Отдай!». Благим матом орала. Пацаны тогда испугались, что их сейчас услышат училки и припрутся все на «Эстраду». Верке сунули ее рисунки обратно, отдали рюкзак и отправили домой.

– Так вернули все-таки рисунки-то? – спросил Санек.

– Вернули. Но на следующий день, правда, у нее рюкзак сперли. Опять она ревела.

– Я всегда знал, что в «А» классе дебилы одни учатся, – сказал Санек.

– Ой, дебилы! А в «Б» ангелы все лупоглазые, да? Половина вашего «Б» тогда тоже на «Эстраде» была. У вас просто даунов нет, а у нас есть, – ответил Диман.

Это было в сентябре прошлого года. Диман сказал, что потом история с «Эстрадой» и Верой как-то дошла до классухи 6 «А» и было родительское собрание. Классуха рассказывала о том, как нехорошо обижать девочек, говорила, что Вера и правда отстает от всех по учебе и лучше бы ее перевести в другую школу. Для тормозов.

– Вы прикиньте, сама классуха сказала, что Вера – дура. Это она типа ее так защитить хотела, – добавил Диман. – Ясный хрен, до нее еще больше докапываться стали.

Санек мне потом рассказал, что Диману влетело от их мамы Натальи Михайловны за то, что он водится с Костяном и прочими отморозками, и за то, что ходил смотреть, как издевались над Верой. Он неделю гулять не ходил, и месяц ему не давали никаких карманных денег. Наталья Михайловна даже водила Димана к Бажовым и заставила его извиниться перед Верой. Диман через силу извинился, а Вера покивала и вернулась к своим рисункам, которые были разбросаны по всему полу ее маленькой комнаты.

– Если старшие пацаны узнают, что я к Бажовым ходил, то кранты мне, – сказал как-то Диман мне и Жирику.

– А что извиняться, если эта Вера и правда тупая? – спросил Жирик.

– Мама говорит, что Вера совсем не тупая. Просто у нее дисле… дискле… Короче, у нее какая-то фигня с головой, что она писать и читать нормально не может.

– Ну так это и есть тупость? Даун? – удивился Жирик.

– Жирик, ты сам столбиком делить не умеешь, – перебил его Санек Струков. – Тормоз тормозом, а выпендриваешься.

Жирик после этих слов надулся, но Саньку ничего не сказал. Санек был и сильнее, и умнее Жирика. Мы все это знали. Скажи Жирик что-нибудь Саньку, сразу подножку получит.

– Так вот. Эта самая дислек… Блин, я не выговорю это, – продолжил Диман, – это просто такая фигня, она поначалу у малышей бывает, а потом проходит. И эта Вера такая, как говорит мама. Это она типа сейчас не соображает нормально и читать не умеет, а потом покажет всем нам, умникам, как голую жопу зимой не морозить. И мама сказала, что ей просто на домашнем обучении надо немного побыть: ну, знаете, когда не ты в школу топаешь, а училка к тебе домой приходит и домашку проверяет. Вот. Может, оно и так. Короче, нельзя нам теперь Верку в классе чморить. Хотя у нее до сих пор иногда то тетрадку сопрут, то рисунок какой. Но чморить нельзя. Классуха нам по секрету сказала, что ее тогда уволят, но сначала она всем пацанам два в четверти вкатит.

– А по-моему, Вера нормальная, – сказал я. – Гуляет вот, не трогает никого. Странная, зато понты не кидает, как Машка или Ленка. Ну и что, что читать не умеет. Я в первом классе вообще семнадцать слов в минуту читал и был хуже всех.

– А еще мама говорит, что дети с этой самой дислексией… они, ну, как бы гениальные, что ли. Читать и писать они вообще никак, а вот рисовать зато клево могут. Или истории какие-нибудь придумывать.

– Так, может, это она своему братцу Бажову рассказала про Митру и Сета и то, что пацаны у нас в школе должны в канализации собираться и клясться на ноже? – спросил я.

– Ну это фиг знает. Но знаешь, она что недавно выдала? Что если мы снова ее грузить будем и приставать к ней, то за нами приедет скорая и увезет в специальный дурдом для плохих пацанов, на старице который. Знаете же старицу? – спросил Диман.

Мы все: я, Жирик и Санек – покивали. Про старицу мы слышали.

– Я там не был, но старица есть, и дом какой-то огороженный там тоже стоит. Старшаки рассказывали. Хрен знает, что там. Может, и правда дурдом – далеко, секретно, и никто не узнает. Может, Верка сама там была и теперь рассказывает.

– Да ладно, дурдом, блин, – сказал Санек.

– А вообще, интересно, что там в этом доме, – добавил Жирик.

– Ее, кстати, Веру-то, со следующего месяца в школу больше водить не будут. На домашнее обучение переводят. Мама моя как-то там организовала.

– А мама твоя причем? – спросил Жирик.

– Ну как же, она же врач. Хоть и ортопед, но, видимо, знает кого-то, кто дурочек дома может учить.

– Сам ты дурочка, Диман, – сказал Санек. – Хорош уже ее «гасить». Она мелкая девчонка еще. Тебе ее брат потом свинец в горло нальет за нее.

– Да хрен нальет! Я Костяну скажу. Тот его вырубит.

* * *

Никакой двери с замком на втором этаже дурдома не было. Просто точно такой же пустой коридор. Лестница шла еще выше, и мы с Арсеном решили подняться до третьего этажа.

– Вот там точно пацанов держат. Жди охранника. Может, даже с автоматом, – сказал я Арсену. Тот нахмурился, да и сам я приготовился погибать.

– Спят, что ли, все? – шепнул Арсен.

И правда, кругом была такая тишина, что даже наш шепот разносился по всему коридору.

На третьем этаже тоже было пусто. Дверей здесь было меньше – всего четыре, – номеров на них не было, а висели какие-то рисунки. Мы подошли поближе и пригляделись. Это были детские рисунки животных. Да, на каждой двери висел лист бумаги с нарисованным зверем. Внизу рисунков стояли подписи: «Лисы», «Кошки», «Олени», «Слоны».

– Это палаты, – сказал Арсен.

– Да. Тут их и держат. «Олени» – это, наверное, самые буйные пацаны.

На лестнице послышались шаги и постукивание. Кто-то, громко шаркая ногами, поднимался наверх. Мы с Арсеном замерли от страха и стали искать, куда бы сбежать.

– В комнату? – спросил Арсен.

– Давай.

Я схватился за ручку комнаты «оленей», но было поздно. В конце коридора показалась женщина. В одной руке у нее было ведро, а в другой – швабра. Женщина была уборщицей в дурдоме.

– Чего болтаетесь, мелкота? – спросила она.

Может, мне показалось, но она даже на нас не взглянула. В горле у меня пересохло, а язык прилип к небу.

– Туалэт, – ответил Арсен с очень сильным армянским акцентом. Я заметил, что когда Арсен волновался, он на русском языке начинал говорить очень плохо.

– Ну ладно, – ответила женщина. – Смывать не забывайте. Это главное. И ершиком там. Туда-сюда, туда-сюда. А то ваше дерьмо потом не отмоешь.

Мы кивнули. Женщина оглядела коридор и вернулась снова на лестницу. Опять послышались шарканье ее тапок и стук швабры об пол. Мы выдохнули.

– Может, не будем заходить? – спросил я Арсена. После уборщицы вся моя храбрость ушла в пятки, и хотелось уже вернуться к нашим обычным делам беглецов из дома: купаться, ловить раков и жечь костер. Ну его, этот дурдом!

– А пацанов спасти? – спросил Арсен.

– Да, может, тут пацанов и нет никаких. Вот как тихо.

– Надо проверить, – сказал Арсен и взялся за ручку двери к «оленям».

Он открыл дверь наполовину, и мы просунули головы внутрь. Там оказалась спальня. По всей комнате рядами стояли кровати, и на них спали мелкие пацаны. На вид – лет по десять. Комната была длинная, и кроватей там стояло штук двадцать. Рядом с каждой кроватью был приделан небольшой шкафчик и стояла ширма, а в самом дальнем от двери углу располагалась пара письменных столов. Ничего больше разглядеть мы не успели: один пацан сел на кровати и уставился на нас.

– Вы кто? – спросил он. Пацан был белобрысый и курносый.

– Мы вас спасать из дурдома пришли, – сказал я и зашел полностью в комнату.

Арсен прошел следом за мной.

– Чего? – во весь голос спросил мелкий. Несколько пацанов на других кроватях зашевелились.

– Чего-чего? К побегу готовы, мелкие?

– К какому побегу?

Я посмотрел на Арсена с удивлением. Пацаны какие-то тут были тупые. Может, это настоящий дурдом, а не секретный, как мы думали?

– У вас тут дурдом же? Вас сюда всех свезли и держат, – попробовал объяснить я.

– Ты дурак, что ли? Вы откуда вообще? – спросил пацан. Он оказался на удивление борзым и совсем нам был не рад.

Мы с Арсеном прижались спиной к двери.

– Похоже, что они просто психи, – шепотом сказал я Арсену.

– Пацаны! – завопил тот, что на кровати. – Подъем!

– Чего тебе надо, Емеля? – сказал кто-то.

Одеяла на кроватях зашевелились. Из-под них, как из коконов, вылезли еще пацанов десять и тоже уставились на нас.

– Вы кто? – повторили они вопрос.

Ответить мы не успели. Мелкий пацан, который сидел на кровати, рассказал все за нас.

– Да это левые какие-то чуваки. Говорят, у нас тут дурдом и нас тут держат. Спасать пришли. Прикиньте?!

Все дружно и громко заржали.

– Олени какие-то, – сказал Арсен. – Пойдем отсюда?

– Это, наверное, лагерь, – ответил я. – Не дурдом, а лагерь. Детский. Да, надо дуть отсюда.

Кто-то за нашими спинами открыл дверь. Мы ломанулись на середину комнаты, потом добежали до окна и наконец оглянулись.

В комнату вошла большая толстая женщина. Ей было много лет, на лице у нее были большие очки, а в руках – какие-то книжки.

– Почему не спите, отряд? – с порога спросила она. – Шум от вас на весь этаж. Разбегались!

– А нас тут из дурдома пришли спасать, Мария Дмитриевна! – крикнул самый первый пацан и ткнул в нас своим кривым пальцем. – Вот эти вот.

Тетка, которую звали Мария Дмитриевна, подняла на нас глаза и поправила очки.

– Так. Вы кто такие? – спросила она. Голос ее стал очень строгим и громким.

– Они к нам затащились и сказали, что у нас тут психбольница. Побег нам хотят устроить, – снова повторил историю тот мелкий с кровати.

– Рот закрой! – крикнул я ему. Честно, этот болтун мне уже надоел. Будь я Костяном или Ромой, подошел бы и съездил уже ему пять раз по морде.

– Я повторяю вопрос, – сказала толстая тетка. На этот раз у нее вышло даже громче и строже. – Вы кто такие и что делаете в спальне четвертого отряда детского лагеря?

– Мы заблудились, – сказал Арсен.

– Так. Понятно. Вы на третьем этаже лагеря на охраняемой территории заблудились? Не влезли, а заблудились, так? – спросила тетка.

– Да, – ответил Арсен.

– Хорошо. Ладно. Сейчас мы тогда придумаем, что с вами делать. Так, вы двое пойдемте со мной мигом!

– Не пойдем, – крикнул я.

– Не пойдете? Хорошо. Дети, у меня будет к вам просьба, – сказала тетка всем пацанам в комнате. – Покараульте этих оболтусов, пока я за милицией схожу.

– Хорошо, Мария Дмитриевна! – хором крикнули все пацаны. Этим мелким психам явно было весело посмотреть, что с нами двумя будет.

– Чтобы не сбежали, – добавила тетка и повернулась к двери.

Мы с Арсеном в который раз переглянулись. Больше всего меня напугало слово «милиция». С милицией я еще никогда не встречался. Это за старшими к подъезду милиция приезжала постоянно, а за мной – ни разу.

– Там за окном есть труба, – сказал мне на ухо Арсен. – Можно сползти, если быстро.

Я оглянулся. За нами было большое окно, и одна створка его была открыта.

– С третьего этажа? – спросил я. – Грохнешься.

Тем временем толстая тетка вышла. Мелкие повскакивали с криками с постели и обступили дверь. Через такую толпу, хоть и состоящую из малышей, не прорваться.

– Мы вас спасти хотели, придурки, – крикнул я, – а вы тут сидите взаперти, как в детском саду.

– Сами придурки, – ответила малышня вразнобой.

– Полезли, – Арсен дернул меня за руку и залез на подоконник.

Малыши заорали, но их тетка уже была далеко.

Арсен оказался ловок. Похоже, он не врал про то, что раньше часто забирался домой через окно. Он открыл створку окна пошире, схватился за ржавую трубу, которая шла от первого этажа и наверх, повис на ней и стал перебирать руками. Я следом влез на подоконник и повторил все то же самое, что сделал Арсен. Мелкие пацаны завопили еще громче и побежали к окну. Я начал ползти медленно вниз.

Третий этаж оказался не так высоко от земли, как мне казалось из окна. Сама труба была очень «колючая», с отваливающейся белой краской, которая так и впивалась в ладони. Ноги, которыми я тоже хватался за трубу, были все исколоты.

Я услышал, как Арсен спрыгнул на землю и крикнул мне что-то вроде: «Еще чуть-чуть, Марк!». Да уж, еще чуть-чуть. Сейчас прибегут менты и застрелят меня из пистолета Макарова. Бах-бах, и все.

Я посмотрел наверх. Никто из мелких за нами по трубе не полез. Ладно, хоть тут повезло. Они только повысовывали свои головы из окна и что-то громко орали. Что именно, разобрать я не мог: не до того было. Суки, а ведь мы еще спасать их хотели.

В тот самый момент, когда я спрыгнул с трубы на землю, из окна высунулась голова толстой тетки. Следом за ней вылез лысый старый охранник.

– А ну быстро назад, шпана! – заорала тетка.

Ага, хрен вам! Мы с Арсеном дали такого деру, что «задымилась» земля. Мы перемахнули через забор, да так что я раскровил себе палец на левой руке, а Арсен зацепился футболкой за колючую проволоку и оторвал полрукава.

Мы прыгнули в кусты и стали смотреть, что будет дальше. Мой палец кровил, но было совсем не больно. Я хотел было сунуть его в рот, как обычно, но палец был совсем грязный.

– Пережми выше, – сказал Арсен, и я послушался. Через минуту кровь остановилась и стала густеть.

Мы видели, как окно на третьем этаже в комнате «оленей» закрыли. Потом лысый охранник вышел на улицу и огляделся. Он закурил, несколько раз сплюнул, сорвал с ближайшего дерева фрукт – то ли грушу, то ли яблоко – и стал попеременно жевать и курить.

– Пронесло, – сказал я.

Арсен, кажется, очень расстроился из-за разорванного рукава. Я бы тоже расстроился. За испорченную одежду меня ругали посильнее, чем за трояк или даже двойку в школе.

– Зашить можно, – попробовал я его успокоить. – Несильно же порвал.

– Попробую, – ответил Арсен.

Я проверил карманы. Не было ножа Струковых. Блин! Теперь уже расстроился я. Диман за потерянный перочинный швейцарский нож меня убьет.

– Пойду искать, – сказал я.

– Вместе пойдем, – ответил Арсен.

– Да не ты же потерял. Я быстро.

Я снова полез через забор. Лысый охранник уже ушел обратно в «дурдом». Я добежал до трубы, по которой мы спустились из палаты. Нож лежал там, прямо под окном. Я вздохнул с облегчением. Тут на втором этаже стали открывать окно, и я что есть силы дернул обратно. Кажется, не заметили.

За забором Арсен наворачивал зеленое яблоко. Еще одно он вручил мне.

– Тут тоже яблоня есть, – сказал он.

Да, почему-то одна яблоня росла за забором «дурдома». Видимо, сбежала. Я бы тоже сбежал.

Я взял яблоко и стал с удовольствием его жевать. Очень хотелось есть. Ни давнишние раки, ни яблоки с грушами меня не насытили. Арсен тоже выглядел очень голодным.

– Странно это, – сказал он. – Мы же им помочь хотели.

– Им не надо было. Их всех родаки в этот лагерь сдали, и они тут сидят как придурки и радуются. И родакам их в кайф, что их тупые карапузы под присмотром толстой тетки.

– Но если они не хотят сбегать, то зачем нас тогда ловить? Дверь держать? Мы ведь с хорошим пришли. Ошиблись только.

– Да их там эта тетка зашнырила. Ни за что в лагерь теперь не поеду. Мы-то думали, что нормальных пацанов в дурдом забирают, а вышло, что там нормальных и нету. Стукачи одни. Шпоки.

Мы по тропе пошли обратно к старице. Там было все так же тихо, и никто не купался. Я выбрал небольшой пятачок, похожий на пляж, разделся и с разбегу влетел в воду. Она была очень теплая. Гораздо теплее, чем в реке. Дно сразу ушло на глубину, и я поплыл на середину старицы. Середина была в метрах десяти от берега. Арсен полез в воду следом за мной.

Мы минут пять поныряли, но дна так и не достали. Старица была очень глубокая. Пока мы купались, нам на голову постоянно пытались сесть то стрекозы, то какие-то другие летуны. Их приходилось сдувать.

Мой пораненный палец опять закровоточил, и я вышел на берег. Заражения крови еще не хватало. Буду потом еще валяться по таким вот дурдомам. Я как мог стряхнул с себя воду и разлегся на берегу. Скоро пришел Арсен и сделал то же самое. Почему-то захотелось поспать, хотя днем мне никогда спать не хотелось.

– Ты в «Земли» играть умеешь? – спросил я Арсена.

– Нет.

– Научить?

– Да.

Я встал, достал нож и начертил на берегу круг. Круг получился большим. Потом я поделил его пополам.

– Это твоя земля, – я показал на одну половинку круга. – А это моя. Мы по очереди встаем на свою землю и кидаем нож в землю «врага». Если нож воткнулся, то прочерчиваем новую границу…

– Как?

– Ну, в какую сторону лезвие будет торчать, туда и прочерчиваем. Потом еще раз кидаем. Если нож не воткнулся, то переход хода – и твоя очередь, теперь тебе в мою землю кидать. И так играешь, пока кусочек земли «врага» не станет таким маленьким, что он на нем не сможет простоять десяти секунд.

– Хорошо.

– Только наклоняться нельзя, когда кидаешь. Кидать можно за лезвие или за ручку.

Я передал Арсену нож и стал ждать своего хода. Случилось это быстро: нож кидать Арсен совсем не умел.

– Слушай, – сказал я, когда отрезал кусок земли от Арсеновой части после хорошего броска, – вот ты говоришь, что если мы изобьем Костика, то он прямо нас зауважает и чморить не будет? Будет нас бояться?

– Нет, – ответил Арсен. – Я думаю, он вас тоже изобьет потом.

– Круто.

– Но потом уважать будет, потому что будет знать, что вы в любой момент собраться можете и побить его.

– То есть сначала получить от него, а потом все наладится?

– Да.

– Пацаны не согласятся. Они ссут перед старшими. Жирик особенно.

– Им можно объяснить, что Костяна надо побить, иначе он так и будет деньги у вас брать и сам вас бить.

– Может быть, ты объяснишь это пацанам?

– Я могу.

Я промахнулся, и ход перешел к Арсену. Его нож после броска наконец-то воткнулся. Арсен разулыбался и принялся резать мою «землю». Я его еще ни разу не видел таким счастливым.

– Не, – сказал я, – я сам с пацанами поговорю. А то на тебя они еще стукнут старшим, и конец тебе. Ты же у нас еще пока новенький. А Санек, Диман и Жирик – мои друзья. На меня не стукнут. Хотя Костян всех достал уже. Наркоман долбаный.

– Да. Я его убью когда-нибудь.

– Кого убьешь? Костяна? Зачем?

– Он Тому обозвал.

– У вас в горах правила такие, что ли: раз обозвал, то убью?

– Нет. Я не в горах, – ответил Арсен. – Я просто его ненавижу.

Арсен приноровился бросать нож и стал попадать в мою землю чаще. Счет наш сравнялся: у нас снова было по половинке земляного круга.

– Да чего его убивать-то? Сядешь потом. Или родаки твои сядут. Давай изобьем просто, и отстанет он. И сестру твою мелкую больше не обзовет: зассыт. Ну и Рому, брата его, еще изобьем.

Я сказал и задумался. Было страшно, ясный пень, подговаривать малышей подраться со старшими, но очень хотелось быть покруче и не гонять в магаз для старшаков за сигаретами и семечками. Это точно Машке и Ленке понравится. Можно будет гулять их позвать, а не просто: «Мороженое нам, Маркуша, купи и вали на фиг».

– А ты в Машку влюбился, да? – спросил я Арсена.

– Нет, – ответил он.

Я ждал, что он продолжит что-то говорить, но Арсен молчал.

В игре «Земли» победил я. Мы сыграли еще раз, и опять победил я. Еще бы: мы в прошлом году каждый день со Струковыми в эти «Земли» играли и хорошенько насобачились ножик в землю кидать. Потом, правда, Санек нож потерял, и все наши «Земли» накрылись: ножа-то больше не было. А мне нож дома никто не давал. Да и перочинный у нас был только один – отцовский, а кухонным играть было бы неудобно. Кухонный совсем не втыкается в землю, поэтому и тащить его с кухни было бы без толку.

* * *

За карбидом на другой берег нам возвращаться было лень: опять переплывать Урал, опять мочить башмаки и одежду. На этот раз обойдемся без этого. А за карбидом потом придем: никуда он не денется. Завтра. А может быть, и послезавтра.

Мы оделись и пошли прочь от старицы в сторону Зауральной рощи. В самом ее конце был большой белый мост на тот берег. Хоть мы и дадим большой крюк, но зато не намокнем.

– В Лётку пойдем потом, – сказал я Арсену.

– Куда?

– В Лётку. На вышку парашютную залезем.

– А что на вышке?

– А ничего. Просто высоко. И ветер сильный дует, прямо сносит.

– Хорошо. Только есть охота, – сказал Арсен.

– Да. Надо бы поесть.

Мы вышли из зарослей в Зауралку и спросили у проходящего мужика, сколько времени. Оказалось, что уже пять часов дня. Мои родаки сейчас вернутся с работы. Будут переживать, наверное, что утром меня выгнали, отец особенно. Мне очень хотелось, чтобы отец запереживал. А мама – чтобы нет: она же ни при чем. Это не она меня выгнала, а этот батя дебильный. Ну и что, что деньги я спер? На дело же.

– Можно к Струковым пойти поиграть в комп, – сказал я. – Нас там накормят. Меня всегда там хотят накормить, когда я прихожу. Я всегда отказываюсь, но сегодня не откажусь. И тебя накормят. Ты вон на маму Санька и Димана хорошее впечатление произвел.

– Да?

– Конечно. У Струковых вообще родаки хорошие. Мы как-то окно в «ортопедичке» разбили: ну, бой с «Мадридом» был, и в окно попала стрела из нашего арбалета. Так вот, Наталья Михайловна только и сказала, чтобы мы свои дела подальше от ее больницы решали. Не наказала, не наорала, а просто сказала. Прикинь?! Помню, еще было дело. Дрон обкололся и уснул прямо у струковского подъезда. Наталья Михайловна его увидела, привела в чувство и отправила на скорой. А то сдох бы Дрон. Точно сдох бы. И тоже все без криков.

Мы прошли всю Зауралку и вышли на мост через Урал. Он был большой и весь белый. Взрослые говорят, что если встать посередине этого моста, то будешь между Европой и Азией. В смысле Урал – это как раз граница всего этого «дела». Но, честно, мне с трудом верится. Слишком какая-то непонятная граница: перешел, а ничего не поменялось.

Возвращаться с Арсеном прямо во двор я не хотел. Старшие увидят, что я с новеньким туземцем связался, потом будут расспросы. Мы обошли наш двор со стороны футбольного поля и по стенке домов проникли в подъезд Струковых и Арсена.

– Тебе еще не пора твоих рабочих отправлять домой?

– Через час где-то, – ответил Арсен.

– Ну тогда пойдем к Саньку с Диманом. Они вернулись, наверное.

Мы поднялись на второй этаж и позвонили в дверь. Открыл отец Струковых.

– Здравствуйте, Василий Михайлович, – сказал я. – А Саша и Дима дома?

– Они ушли в футбол играть. Час назад как, – ответил Василий Михайлович.

Он держал в руке надкусанный бутерброд и жевал. Василий Михайлович был очень высоким, с темными волосами и усами и большими руками.

Я хотел было сказать отцу Струковых, что мы только что прошли мимо футбольного поля и там никого не было, но вовремя одумался. Может быть, Струковы ушли купаться, может быть, в магазин. А может, еще куда. Не надо было сразу вот так вот об этом разбалтывать их отцу.

– Ладно, пойдем на поле. Спасибо, – сказал я и собрался уходить.

– Это вы на четвертый этаж к нам переехали, да? – спросил Василий Михайлович Арсена.

– Да. Неделю назад.

– Ну, добро пожаловать, – Василий Михайлович протянул Арсену руку, и тот ее пожал.

– Отец военный?

– Да.

– Да, значит, это его я видел недавно в форме, – сказал Василий Михайлович. – Что-то у вас, пацаны, глаза голодные. По бутерброду, может?

Мы с Арсеном переглянулись, и я кивнул.

– Момент. Зайдите пока.

Мы зашли в коридор квартиры. Коридор был большим: тут бы в футбол играть. Ну или бойцовские приемы отрабатывать. Уверен, Санек с Диманом только этим в таком огромном коридоре и занимались.

– Держите, – Василий Михайлович протянул нам два больших бутерброда из черного хлеба, куска вареной колбасы и огурца.

– Спасибо, – сказали мы дружно с Арсеном и пошли к выходу.

Из глубины квартиры раздался голос мамы Струковых – Натальи Михайловны:

– Марк, тебя родители твои искали. Полчаса назад звали по двору.

– Хорошо, – ответил я, и мы вышли в подъезд.

Значит, мои родаки уже вернулись с работы. Переживать сейчас начнут. А меня-то и нету. Сбежал я. Надо было поскорее уйти из двора, а то заметят еще и точно тогда домой загонят.

– Айда в Лётку. Червяка заморили вроде, – сказал я.

– Как?

Арсен вечно вместо нормального вопроса «Что?» спрашивал «Как?». Меня в начале дня это злило, но сейчас я привык.

– Ну, перекусили. Можно и в Лётку на вышку.

Во дворе было пусто. Все пацаны куда-то поразбрелись. Только бабки сидели по лавкам, и деды в центре двора играли в шахматы. На дороге, которая делила наш «Тринадцатый городок» и «Мадрид», играла в классики Вера. Я прищурился. Да, это точно была Вера. Как и вчера, на том же самом месте.

– Пойдем Верке кивнем, – сказал я Арсену. – Она, говорят, глупая немного, но простая. Такая забавная, знаешь.

Мы подошли ближе, и Вера нас заметила.

– Марк! А я тебя раньше ждала. Ты вчера сказал, что придешь, и вот я ждала. Играть будешь? – спросила она и протянула мне камень для метания по классикам.

– Ну давай один раз сыграем, – ответил я и взял камень.

– Привет. Я – Вера. Ты новенький? Я не видела тебя раньше, – сказала Вера Арсену. Арсен пожал плечами и покраснел.

– Меня зовут Арсен. Я неделю назад переехал, – в который раз повторил Арсен и как-то неловко махнул Вере рукой.

– У нас не так здороваются в первый раз, – сказала она. – Сожми кулак.

Арсен снова пожал плечами, покраснел еще больше, хоть на его темном лице это было и не так заметно, и сжал руку в кулак. Вера подошла ближе и слегка стукнула своим кулаком по кулаку Арсена.

– Вот так тут здороваются, – сказала она.

– Никто так у нас не здоровается, – фыркнул я. – Мы руки жмем. Правые.

– А теперь так будут здороваться, – ответила Вера. – Ты играть будешь? – спросила она Арсена, и Арсен кивнул.

– Только я не умею, – добавил он.

– Значит, научу, – ответила Вера.

Она достала откуда-то резинку и завязала волосы в хвост. Волосы у нее были длинные и светлые. Сама она была худая и одета в девчачью футболку и полуштаны. Кажется, такие называют бриджами. Через плечо у нее висела маленькая сумка.

– А куда вы идете? – спросила Вера.

– Да так. Гуляем, – ответил я.

– В Лётку на вышку, – сказал Арсен.

Я грозно посмотрел на него. Нефига, мол, болтать кому ни попадя о том, куда мы идем, тем более «мадридским» девчонкам. Арсен моего взгляда не заметил.

– А можно с вами?

– Там высоко. И холодно. И страшно. Тебя сдует, – сказал я. – Туда пацаны только ходят.

– Я не буду мешать. А высоты я не боюсь. Мы живем на третьем этаже, и иногда я оттуда прыгаю с зонтиком.

– Куда прыгаешь? – спросил я.

– Вниз. Залезаю на окно, беру зонт и прыгаю, когда родителей дома нет.

– Дурочка, что ль?

– Ничего не дурочка. Прыгаю, – ответила Вера.

– Пусть идет с нами, – сказал Арсен. – Чего такого?

Ясный перец, до Арсена дошло, что Вера для нашего двора такая же, как и он сам, «новенькая», чужая, и очень быстро он с ней спелся. Чую, что спелся. Вон в Лётку уже с нами ее зовет. И даже меня не спросил. И в Машку вон влюбился за минуту.

Блин, теперь придется с Верой идти. Не, ну Вера-то ничего, прикольная. Но если старшие увидят, что мы с Верой гоняем, ржать надо мной месяц будут: «Маркуша – девчонка, Маркуша – девчонка, Маркуша, что у тебя под юбкой? Может, там Колян Бажов спрятался?». Знаю я.

– А ты в Лётке-то была хоть раз?

– Была. Меня брат водил на качели.

Да, в Лётке были качели, и иногда мы видели на них какую-то малышню.

– А через забор ты перелезешь?

– Перелезу.

– Ладно.

– Ура! – Вера обрадовалась, забыла про классики и понеслась впереди нас.

– Лётка не там, – крикнул я ей вдогонку, и Вера прибежала обратно.

– А что с твоим братом, кстати? – спросил я. Мне до сих пор было интересно, подстрелили мы Коляна Бажова или нет.

– Дома сидит и в компьютер играет каждый день. И мне не дает, – ответила Вера. – А как мы на вышку полезем? Там высоко? Все-все оттуда видно?

– Высоко. Сама увидишь, – ответил я.

Мы зашли в район гаражей, сделали там пару поворотов и уткнулись в кирпичный забор летного училища. Там было все как обычно. Забор больше не стал, и перелезть через него было с полпинка. Даже Вера без помощи справилась.

– Мы тут свинец иногда плавим, – сказал я своим спутникам.

– Чтобы «затапливать» трупы? – спросила Вера.

– Почему трупы? Какие трупы? Просто плавим. В кирпич заливаем и получаем красивые тяжелые конусы.

– А можно к ногам человека свинец привязать и в реку его бросить. Тогда он не всплывет, и никто его не найдет. Я читала в книжке.

– Не зря тебя в школе странной считают, – сказал я.

– У нас в Гюмри одного такого выловили. Я в новостях слышал. Ноги в тазу свинцом залили и сбросили в озеро, – сказал Арсен. – Гангстеры.

– Здорово, – сказала Вера Арсену. Потом она повернулась ко мне и добавила: – А вот школу я ненавижу: там все идиоты.

– Ну, вообще, да. Есть такое, – ответил я. – Училки особенно. Хотя я тоже в школе учусь. Значит, я идиот?

– Мы это выясним, – ответила Вера, повернулась к Арсену и спросила его: – А ты где учиться будешь? В какой школе?

– Не знаю пока.

– А ты не русский, да? У тебя вон кожа темная, и говоришь ты странно.

– Арсен из Армении, – вступился я за друга.

Странно. Два дня назад я задавал те же самые вопросы, а сейчас мне почему-то было неловко. Наверное, Арсену уже надоели эти расспросы. Мне бы надоели.

– Армения, Армения, – задумалась Вера. – Я не знаю, где это. Там тепло?

– Тепло, – ответил Арсен.

– Теплее чем тут?

– Внизу – теплее, в горах – холоднее. Только я не был в горах, – ответил Арсен.

Мы уже шли по Лётке, и прямо перед нами была парашютная вышка. Но пока мы были еще далеко от нее, и она казалась не такой огромной и не такой старой и ржавой.

– А мы не провалимся? – спросил Арсен.

– Да я там сто раз уже был, – ответил я.

И правда, на вышке из нас троих бывал только я. Девчонок на такие дела не брали, а Арсен был еще новичком. Мне снова захотелось покомандовать.

– Не провалимся, не бойтесь, – добавил я.

Вышка выглядела страшно. Сплошной железный скелет, только ступеньки лестницы и полы между этажами были деревянными. Вряд ли эти деревяшки кто-то когда-то менял. Хрустели они всегда очень громко. Но тут главное не думать. Идешь себе и идешь. Поднимаешься вверх. Чуть замрешь на каком-нибудь среднем этаже, переведешь дух, глянешь вниз – и все. Дальше идти уже ссышь, потому что чувствуешь, как вышку качает от ветра и все ржавые ребра этой махины трутся друг о друга. А когда идешь, то ни раскачивания, ни ржавого хруста незаметно. Только уже наверху до тебя дойдет, что все тут на соплях держится. Но ведь ты уже наверху.

А какое удовольствие потом спускаться с этой вышки, когда понимаешь, что с каждым шагом падать тебе все ниже и ниже! Когда доходишь до второго этажа, можно вообще не бояться. Все. Дело сделано. Даже если пол на втором этаже провалится, то ничего тебе не будет. Невысоко ведь уже.

– Ну, вперед, – сказал я и пошел по лестнице первым. – Главное – не тормозите и двигайте лапами. Это почти как в горы.

Я был уверен, что Арсен или Вера обязательно где-нибудь застрянут и надуют в штаны, забоятся лезть дальше, но ничего подобного. Арсен шагал с суровым лицом: ему явно было страшно. А Вера как ни в чем не бывало взбегала по лестнице, смотрела вниз и бежала дальше. На третьем этаже вышки, однако, она запыхалась и пошла медленнее, но все так же весело и бесстрашно. Я позавидовал. Я на эту вышку вообще влез только с третьего раза. В первый раз забоялся и не полез до конца, а во второй – уронил вниз ключи от дома, и пришлось спускаться и искать их в траве. Хотя я даже обрадовался, что ключи уронил. В третий раз я все же забрался. Тогда со мной был Жирик, и перед ним нельзя было струсить и не залезть.

– Классно, – сказала Вера, когда мы дотопали до самого верхнего этажа.

– А потом тут с парашютом прыгают? – спросил Арсен.

– Вон за тот крюк цепляются, – я показал на штуку, похожую на подъемный кран наверху вышки, – прыгают, а крюк отцепляется.

Сегодня ветер дул сильнее, чем в прошлые разы, когда я поднимался на вышку. Арсен держался за перила и смотрел вдаль, а Вера села на пол у самого края, схватилась за перила и свесила ноги в пустоту.

– Давайте посидим, – сказала она.

Сидеть так, как сидела Вера, мне не хотелось. Чуть сильнее подует, качнет, ты на миг отпустишь перила – и все. Кранты. Летишь вниз без парашюта.

Пока я думал, Арсен сел рядом с Верой и вцепился в перила. Я сел тоже.

Вера встряхнула головой и посмотрела на нас.

– Спасибо, – сказала она.

– За что спасибо?

– Что взяли меня. Тут как в горах. Высоко. Вот даже «Юбилейный» видно. И мост.

– А-а. Пожалуйста. Не грохнись только, а то твой братик нам уши открутит, – сказал я. – Ну, попробует открутить.

– А почему ты не был в горах, если у вас там много гор? – спросила Вера Арсена.

– Я на военной базе жил. В горы нас не пускали.

– А там холодно, да?

– Там снег всегда.

– Значит, холодно. Я бы хотела пойти в горы, так чтобы надолго.

– Да что там делать-то? – спросил я. – Ну посмотрел – и ладно. Замерзнешь только.

– А давайте подумаем, что надо взять с собой, чтобы в горы пойти, – сказала Вера.

– В поход?

– Может, и в поход. Не знаю. Просто в горы.

– Теплую одежду, – сказал Арсен. – И еду.

– Консервы, – добавил я. – Спички, нож. Оружие какое-нибудь.

– Нет, это все не то, – ответила Вера.

– А что еще-то? Ну, компас. Только кто им пользоваться умеет? Нам как-то объясняли в школе, но я ничего не запомнил.

– Веревку. Газету для костра. Свечи, – сказал Арсен.

– Палатку.

– А я бы орехи взяла. Снежные гоблины любят орехи.

– Кто?

– Снежные гоблины. В горах живут, – ответила Вера. – А оружие нельзя с собой брать. И спички нельзя. Они почему в горах живут, где холодно? У них от тепла кровь закипает. И от вашего костра тоже закипит.

– Это почему? – спросил Арсен.

– Потому что, мы по биологии учили, есть теплокровные звери, а есть холоднокровные. Теплокровные – это мы. Нам тепло нужно. Поэтому дома у нас батареи, мы жжем костры и еду горячую любим есть. А снежные гоблины – они другие. Им холод нужен. Холодная еда. Чуть тепло – все, капец. А еще есть водные гоблины. Они тоже холоднокровные и живут глубоко в воде. Там тоже холодно.

– Фигня какая-то, – сказал я. – Никто в воде не живет. Рыбы только. А в горах люди живут. В домах.

– Это не люди, а гоблины. Вот тебя почему с вашей военной базы в горы не пускали? – спросила Вера Арсена.

– Потому что база – секретное и важное место. Там никого не отпускают, чтобы если вдруг война, то все на месте были. Да и не пускают детей в горы без взрослых.

– А почему?

– Замерзнуть можно. Или упасть со скалы.

– Нет. Вы же ходите без взрослых на Урал купаться. И ничего. Никто не тонет. А в горы вас не пускали из-за гоблинов. Просто взрослые знают, что они там есть, а дети не знают. Это как Дед Мороз. Дети в него верят, а взрослые знают, что нет Деда Мороза.

– Ты это все сама придумала? Почему об этом по телевизору не рассказывают?

– А почему по телевизору не рассказывают, что Деда Мороза не бывает? – спросила Вера. – У взрослых свои секреты.

– Мм, – произнес я и сплюнул вниз с вышки. Слюна до земли летела долго, но не разбрызгалась на части, как это бывает с водой.

– И нельзя в горы со спичками ходить и с оружием, – сказала Вера. – Гоблины их чуют и сразу нападают на таких людей.

– И что делают?

– Гипнотизируют. Человек садится на снег и просто замерзает. В ледышку превращается.

– То есть его не съедают? – спросил Арсен.

Ему было очень интересно слушать россказни Веры. Я же все больше думал о том, что это именно Вера придумала про ту секту – Сета и Митру, из-за которых пацаны со школы чуть сами себя не взорвали в канализации. Точно она придумала. Бажов просто стырил придумку.

– Нет, сначала не съедают. Снежные гоблины не могут прикасаться к теплому или к тому, что может стать теплым. Поэтому спички и ружье они не трогают. Ружье ведь, как ни гипнотизируй, все равно может выстрелить, правда? А люди замерзают. Некоторых людей гоблины потом забирают к себе и съедают, но если еды у них уже много, то просто оставляют лежать там, где загипнотизировали.

– И так со всеми, кто в горы пойдет?

– Не со всеми. Только с теми, кто гоблинов встретит.

– А орехи-то зачем? Они же невкусные, – спросил я.

– Это тебе невкусные. Я вот тоже орехи не люблю. А гоблины любят, особенно грецкие, и считают, что орехи – это «мозг» растений. Да, растительный мозг. И если они их будут есть, то и сами станут умнее. И еще цветную капусту любят.

– Что такое цветная капуста? – спросил я. Я слышал про такой овощ и раньше, но, как он выглядит, фиг его знает.

– Вот представь мозг человека, – сказала Вера. – Видел же на картинках? А цветная капуста – это «мозг» растений. И орехи.

– А зачем они людей-то гипнотизируют и убивают?

– Ну говорю же, люди сами к ним со спичками приходят. И с ружьями. А у них кровь бурлит от этого, поэтому и гипнотизируют, чтобы самим не забурлить.

– А что из ружья в них нельзя жахнуть, что ли? И никакого гипноза.

– Можно. Но их не видно. Они все белые. У них шерстка белая. И они в снегах прячутся, когда из дома выходят, – ответила Вера. Она повела плечами и развернулась к Арсену.

– Это даже хорошо, что ты в горы не ходил. А то конец бы тебе.

– Угу, – ответил Арсен.

– А сама-то ты откуда все это знаешь?

– А я видела. Да, я видела одного снежного гоблина.

– Да ладно? Ты сама в горах-то не была. Какие тут горы?

– Не была. Я в Зауралке гуляла и увидела. Он был очень-очень белый, почти незаметный. Прятался за деревом. Но я заметила. У меня не было ни спичек, ни ружья, поэтому мне ничего не было и я не загипнотизировалась и не замерзла. Гоблин был очень голодный, а у меня кулек арахиса был. Я у бабки купила возле «Юбилейного». Я высыпала арахис на снег, но никто не подошел. Тогда я поняла, что гоблин просто боится и не хочет мне показываться. Поэтому я пошла гулять дальше, а когда вернулась, арахиса уже не было. Съел все. Вот. Но они редко с гор приходят, только когда очень голодные.

– А брат твой что про гоблинов думает? Колян-то?

– Я никому пока не говорила. Вы – первые. Так что это секрет.

Порыв ветра хорошенько тряхнул нашу вышку. Мы все трое покрепче ухватились за перила.

– А живут они где? – спросил Арсен. Он попривык к высоте и стал иногда что-то говорить.

– В пещерах, – ответила Вера.

– Слушай, откуда ты все это знаешь? Говорят, ты даже в школе два плюс два сложить не можешь. Читать не умеешь.

– Знаю. Знаю, и все.

– А чего читать тогда не можешь?

– Потому что школа – это место дурацкое. Там всех на одном языке учат, а я его не понимаю. У меня там буквы все пляшут и в слова не складываются. Я поэтому свой язык придумала, который понятный и читается. Но он секретный. Я, может быть, вам потом расскажу, – сказала Вера. – А два плюс два я могу. И даже семь на девять могу. Это все из-за языка. Буквы и цифры – как тараканы: хлопнешь тапком, и все. Нету их. Разбежались. А школа – плохая. Дурацкая. И пацаны там все глупые. Надо будет с моим снежным гоблином договориться, чтобы он их всех заморозил. Я ему тогда все орехи отдам. Накоплю денег и скуплю их все у бабуль возле магаза.

– Да, мне рассказывал Диман, как тебя в школе чморили, – сказал я. – Все думали, что ты тупая.

– Сами они тупые. Пусть и учатся со своими старыми и глупыми училками. Меня в другую школу переведут в этом году. Хотя там все тоже тупые. Я была там один раз. Все одно и то же.

– Ты же дома вроде учишься?

– Да, училась. Но с того года придется ходить в школу, потому что учитель больше не может ко мне приходить домой и проверять домашку. А другого нет.

Вера встала и отошла от края вышки. Мы с Арсеном оглянулись и стали за ней наблюдать. Мало ли что. Столкнет еще с ее-то странностями.

– А вы что сегодня делали? – спросила Вера. – От вас воняет как от помойки.

– Мы раков ловили и… – начал говорить Арсен, но я толкнул его плечом, и он замолчал. Не хватало еще, чтобы он про дурдом рассказал этой Вере и про то, как мы оттуда деру давали.

– Раков? Хм. Разводить хотите? – спросила Вера. Она полезла в свою сумку и начала там что-то листать.

– Нет. Мы их съели.

– Живыми? Они теперь вас внутри покусают и детей вам там заведут. Через недельку из вас раки полезут.

– Не, мы пожарили.

– У вас спички есть, что ли?

– Есть, – ответил Арсен.

– Но они промокли, – добавил я.

Я вытащил коробок из кармана шорт и потряс им. Он промок, еще когда Арсен швырял мне кроссовки через Урал. Я открыл коробок. Спички уже почти просохли, и, наверное, их можно разжечь.

– Хочешь вышку спалить? – спросил я.

– Пока нет, – ответила Вера.

Она достала из сумки блокнот и вырвала оттуда три листа. Листы она протянула нам с Арсеном.

– Сделайте самолетики, а то я не умею, – сказала она.

Мы послушались и быстро склепали три самолета. Вера достала из сумки ручку и протянула ее нам.

– Теперь напишите на них желания. Один самолет – мой.

Арсен хмыкнул, я тоже. Я написал на крыле самолета, что хочу велик, и передал ручку Арсену. Он тоже что-то накарябал. Вера писала долго. Даже не писала, а рисовала.

– Теперь их надо поджечь и с вышки запустить, – сказала она.

– Детский сад какой-то, – сказал я.

– Ну и ладно, – ответила Вера. – Зажги-ка свои мокрые спички.

Я чиркнул. Потом чиркнул еще раз. И еще. И еще. Я перечиркал все спички, стер им всю серу с головок и разорвал чиркаш, но так ничего и не загорелось.

– Ну и ладно. Зато теперь снежные гоблины нам не страшны, – сказала Вера. – Тогда сделаем так, – она скомкала свой самолет и снова подошла к краю вышки.

Мы с Арсеном посмотрели вниз. Там были пустое баскетбольное поле, плац Лётки, какие-то заросли и гаражи. Много гаражей.

– Кто попадет своим самолетом в баскетбольное кольцо, у того желание и сбудется, – сказала Вера. – Я последняя кидаю.

– Чего самолеты тогда делали? – сказал я и скомкал бумажку.

Я «примерился» к баскетбольному кольцу. Далеко, а кольцо маленькое, да и ветер дует так, что вышка шатается. Если я сейчас и попаду в кольцо, то только чудом.

Сбоку от меня полетела бумажка Арсена. Тот долго не целился, а просто кинул. И ведь получилось неплохо: как раз затих ветер, и бумажка упала всего в каких-то двух метрах от цели. Но все же мимо.

Затем кинул я. Я все посчитал, учел ветер – не зря ведь у меня пятак по математике в школе, – но вышло ужасно. Ветер так и не дунул, и вся моя поправка оказалась бесполезной. Бумажка упала в метрах десяти от кольца. Сильный переброс. Очень сильный. Я хлопнул Арсена по плечу.

– Что думаешь? – я шепнул Арсену, пока Вера прицеливалась. – Попадет?

– Ни за что, – ответил он.

Мне почему-то хотелось, чтобы Вера попала. Пусть дурочка и читать не умеет, так хоть тут, может, порадуется.

Вера промазала, но всего лишь метра на два, как и Арсен.

– Наши с тобой желания скорее исполнятся, чем у Марка, – сказала Вера и слегка пихнула Арсена локтем. – Ты что загадал?

– Избить Костяна и его брата. Пацанов со двора, – ответил Арсен.

– А я – чтобы от меня в новой школе отстали, – сказала Вера. – А ты, Марк?

– А я ве… – договорить я не успел. Вера меня перебила.

– Смотрите, – сказала она и показала пальцем куда-то в сторону гаражей.

Я пригляделся. Это был Дрон. Точно, Дрон. Он перелез через забор Лётки и шел в сторону нашей вышки.

– Прячьтесь, – сказал я и сел на корточки. – А то этот Дрон заметит нас и докапываться начнет.

– Да я его знаю, – проговорила Вера. – Он за моим братом заходит иногда.

– Зачем? – спросил я.

– Не знаю, – ответила Вера и пожала плечами. – А он наркоман, да?

– Да, может, он тут колется, чтобы никто не видел.

Мы легли на животы и выглянули с края вышки. Похоже, что колоться тут Дрон не собирался. Он подошел к вышке, расстегнул штаны и справил свои дела прямо на железную лестницу, по которой мы поднялись наверх. Я боялся, что он полезет к нам, но пронесло. Дрон застегнулся и пошел дальше через баскетбольное поле. Минуты через три он пропал в кустах.

Мы пролежали еще минут пять. Дрон не возвращался. Скорее всего, ушел через другой выход из Лётки.

– Валить надо отсюда, – сказал я.

Мы все трое встали и сбежали по лестнице с вышки. Мне уже очень хотелось сытно поесть и лечь спать. И не под деревом на Урале, как я мечтал утром, а дома в кровать.

* * *

Так у меня и вышло. Вера после Лётки пошла домой, Арсен свалил провожать своих монтеров. У моего подъезда стояла мама и всматривалась в даль. Я подошел к ней.

– Пойдешь домой? Я волновалась, – сказала она. Голос у нее был тихий и немного дрожал.

Я думал, что она меня будет ругать, но ничего такого не случилось. Мы зашли в подъезд и поднялись на наш третий этаж.

– Только перед отцом извинись, – сказала мама и открыла квартиру ключом.

Отец что-то чинил в коридоре, когда мы вошли. Он ничего не сказал, а я промямлил извинения. Отец повернулся, кивнул мне и продолжил ковыряться с проводами, которые вели к коридорному телефону.

Я ушел мыться, а потом мама меня накормила. Отец продолжал молчать. Не знаю, то ли ему было стыдно, то ли я его чем-то сильно подвел. Ну а что он хотел? Я же не девочка, чтобы ходить во дворе с бантиком и чтобы вот все было без проблем. С нашими старшими всегда какая-то фигня случается: то денег им дай, то сделай для них что-нибудь. Тут или ты крутишься, или в зубах танки смогут развернуться.

Дрых я как убитый. Только крик: «Марк, выходи!» – с улицы часов в десять утра поднял меня с кровати. Да уж, поднял. Стоило мне встать, как я почувствовал «кручение» в животе и бегом ломанулся в сортир. Ох, как меня там хлестало! Минут пять без перерыва. Вышел я из туалета на трясущихся ногах и с сухими губами. Что это было? Вчерашние раки и яблоки? Или, может, воды наглотался?

В дверь позвонили. Я прислушался к животу и отошел от туалета, чтобы открыть дверь. За дверью стоял Жирик. Ему надоело кричать мне в окно, и он решил зайти.

– Спишь, что ли? Пойдем гулять.

– Зайди, – ответил я ему. Жирик вошел и разулся.

Дома никого не было, родаки ушли на работу. Мне надо было умыться, что-то поесть, и тогда я буду готов идти на улицу. Жирик пошел со мной на кухню. По пути я еще раз зашел в туалет.

Я был голодный. Странно даже, я ведь понимал, что я сейчас поем и сразу надо будет в тубзик бежать.

– Ты будешь? – спросил я Жирика и потряс пачкой сосисок перед его носом.

Жирик отказался. Жирик всегда отказывался поесть. Наверное, поэтому он такой дрищ. Санек, наоборот, всегда был готов съесть хоть слона, когда заходил ко мне. Я вскипятил воду и налил Жирику чаю, тот бросил туда две ложки сахара, взял конфету и принялся за расспросы. У Жирика всегда было такое вопросительное лицо. Всегда он был готов порасспрашивать. Я это знал.

– Что вчера делал? – спросил Жирик.

Тут я задумался. Не рассказывать же ему, что я из дома ушел. Раз ушел, то тогда что я сейчас делаю дома? Значит, не по-настоящему ушел. Нездорово это, и не надо Жирику знать, что я так быстро сдался. За день всего. Хотя знал бы он, как жрать под вечер хотелось, сам бы домой к маме прибежал.

– В дурдом на старице ходил, – ответил я. – Помнишь?

– Ни фига себе, – удивился Жирик. – И как там? Что там? Пацанов ведь держат, да? Один ходил? Вот ты мужик!

– С Арсеном.

– С ним? – Жирик отхлебнул чаю, но умудрился спросить с полным ртом. – А что меня не позва…

– Ты у бабушки был, – ответил я. – Я заходил.

– Блин, да. Вот вечно так, – сказал Жирик, – как что-то интересное, так меня к бабке отвозят.

– Да ладно, не реви. У тебя нормальная бабка.

Бабушка у Жирика была очень хорошая. Добрая даже. Она раньше жила вместе с Жириком и его родаками, а потом куда-то съехала. Но пока жила тут, всегда меня чем-то угощала. Яблоком или конфетой. Хорошая бабка.

– Да блин, у нее скучно. И как там, в дурдоме-то? И что Арсен? Теперь подружились?

– Да чего подружились-то сразу? Ну так, сходили вместе. Не с кем просто было. Струковы в зубодралку ушли, ты тоже уехал, – ответил я. – А дурдом… Короче, там и правда дурдом. И пацаны все дебильные. Типа детского лагеря. Ну, знаешь, как на нашей стороне «Дубки» или «Янтарь», но только пацаны там шпоки какие-то. Не то, что мы думали. Никого туда тайно не увозят от родаков. Там просто все дауны и шпоки. И по собственной воле туда все приехали.

– Блин, – опять сказал Жирик.

Мои сосиски вскипели. Я выложил их на тарелку, налил чаю и сел ковыряться с едой. Сосиски я не очень любил, но вчерашняя жареная картошка с котлетой, которые стояли в сковородке в холодильнике, были еще хуже сосисок.

– Да говорю тебе, не реви. Нас там чуть ментам не сдали. Мы влезли внутрь, пацанов спасти хотели, а те воспиталку позвали и выход нам заперли. Ладно, что хоть Арсен придумал через окно по трубе вылезти.

– Круто, – сказал Жирик. – Круто это он придумал. А ты говоришь, что не подружились. Вон от милиции вас спас, – сказал Жирик.

– Да я бы и сам через окно полез. Другого пути-то не было.

– А когда еще туда пойдете? Черт, это же за Галечным и через Урал плыть. Далеко…

– Боишься?

– Ни фига. Пойдете? Позовите меня.

– Пойдем. Попозже. Пусть там психи успокоятся и про нас забудут. Надо будет их наказать, что на нас шпоканули. Окно им разобьем. Или все груши в их саду сожрем.

– Круто, – снова сказал Жирик. – Вы только про меня не забудьте.

– Ладно. Хотя груши там лучше не есть. И яблоки, – сказал я Жирику и снова убежал в туалет.

Если так пойдет, то я сегодня вообще гулять не пойду, пока не выдрищу все до мозгов. Когда я сидел в туалете, я вспомнил, о чем говорил Арсен, что Костика надо один раз отметелить, и он тогда отстанет от всех нас. Зауважать не зауважает, но будет бояться, что снова мы соберемся и изобьем его. Как избить Костяна, я пока не придумал. Вот совсем. В подъезде подкараулить? Вечером из-за угла палкой треснуть? Но тайно нельзя. Надо чтобы Костян видел, что это мы его лупим. Или лучше тайно? А там сам допетрит, кто его приложил и с кем ему лучше не связываться.

– Ты жив там? – спросил Жирик из кухни.

Я что-то крикнул Жирику и продолжил думать на унитазе. Я вспомнил, как отец на меня вчера смотрел. Как будто я обоссался при людях. А ведь все из-за Костяна и его вонючих денег. Точно, надо его избить.

Да, начать можно с Жирика. Узнать, что он думает, а там уже и других мелких подбить. Санек будет за, может, не сразу, но согласится. Он вообще Костяна терпеть не может, только он умный и не говорит об этом. Диман будет делать, как его брат скажет. А если Струковы будут за, да и Жирик подтянется, и я, то и остальная дворовая мелочь пойдет с нами. Вот только если все получится, то не повоюем мы больше с «Мадридом» со старшаками. Я вышел из туалета.

– Еще будешь? – спросил я Жирика и кивнул на чайник.

– Давай.

– Говорят, против Костяна народ собирается, – сказал я.

– Чего?

– Только старшакам не говори, – предупредил я Жирика. – Ну, Костян всех малышей достал. Вот. И я вчера слышал, что пацаны думают как-нибудь собраться и дать Костяну леща. И Роме тоже, чтобы не докапывался больше.

– Да он прибьет всех на фиг! Серьезно, прибьет. Он же наркоман и без тормозов совсем. А кто говорит?

Странно, я думал, что с Жириком будет проще всего. Проще убедить его поучаствовать в битве с Костяном. Жирика никогда никуда не берут, даже малыши наши с ним не дружат, только я да Санек с Диманом. И то больше из жалости, чтобы Жирик один не болтался по двору и не ныл. Да он первый против Костяна должен переть. Но, наверное, его больше всех зашугали. Жирик трусил. Даже больше меня трусил.

– Ну… пацаны говорили. Со двора. Я слышал недавно. Хотят собраться и избить Костяна.

– А потом он их всех изобьет, – повторил Жирик.

– Ну, наверное, да. Зато не полезет больше. Будет бояться.

– Он будет бояться, а вы все потом ходить не сможете. Это же Костян. Да вы даже Рому не осилите. Куда там Костяна?!

– Жирик, не трусь так, е-мое, – оборвал его я. – Никто никого еще не бьет. Так просто. Услышал я. Может, просто пацаны балаболили.

– А я слышал, что мы с «Мадридом» скоро снова биться будем. На выходных.

– На выходных? Кто сказал?

– Пацаны вчера сказали. Старшие. Они в «Париж» ходили. Санек с Диманом тоже ходили.

– Зачем в «Париж»?

– Я сам не знаю. Я не ходил. Я же у бабушки был. Санек вечером говорил, что ходили договариваться.

– О чем договариваться? Костян сам в «Париж» пошел, что ли? Просто так?

– Наши старшие хотят, чтобы мы вместе с «Парижем» против «Мадрида» на выходных дрались. «Париж» со своими пацанами, мы – со своими, чтобы вообще «Мадрид» разнести раз и навсегда. Я так понял.

«Париж» все мы, конечно, знали. Главная школа нашего двора – тридцать четвертая – была в «Париже». Но школа – это школа, а между «Тринадцатым городком» и «Парижем» раньше никаких стычек не было. Далеко мы друг от друга, минут пятнадцать пешкодралом. Пока до «Парижа» дойдешь, забудешь, что хотел. Поэтому нам на «Париж» и «Парижу» на нас было пофиг. Даже в тридцать четвертой школе «парижские» пацаны не трогали тех наших, кто там учился, а наши не лезли к ним. А у Костяна с Ромой там вообще было полно школьных друзей, с кем они еще малышами по подъездам шаландались.

– И что? Теперь «Париж» за нас будет?

– Не знаю. Меня домой позвали, когда Санек рассказывал.

– Как всегда, блин.

– Говорят, может, даже меня возьмут.

– Куда?

– Ну, с «Мадридом»-то. Все силы нужны, чтоб надрать их.

Жирик все мечтал о том, как его на войну возьмут с «Мадридом». Когда-нибудь, может, и возьмут. Но мне почему-то не верилось. Отец-то у него как был ментом, так им и остался. А Костяну зачем с этим связываться? А вот если бы Жирик согласился против Костяна, то уже было бы легче. Там и Санька можно было уговорить, и остальные тоже бы согласились. Но про «Мадрид» надо тоже подумать: интересно же. До выходных еще три дня. А Арсена позовут против «Мадрида» воевать? Хотя куда там Арсена?! Арсен у Костяна сейчас враг номер один.

Я еще раз сходил в туалет. Похоже, что живот мой успокоился. Я помыл тарелку и чашки, и мы с Жириком вышли на улицу. Было уже одиннадцать, и солнце начинало печь, было жарко как в бане. Даже красной саранче, которая в этом году заполнила наши улицы, было тяжело летать. Она и не летала. Разлеглась вся по кустам.

У моего подъезда на лавке сидели два мелких пацана. Совсем мелких. Лет по девять. Они как раз наловили себе полбутылки красноперой саранчи и ставили над ней эксперименты: втыкали в зад насекомому соломинку и отпускали его прыгать. Или через шприц накачивали «прыгуна» водой, пока тот не помрет. Или… или просто отрывали саранче голову и смотрели, как без этой самой головы она еще пару раз умудрялась попрыгать. В прошлом году мы тоже так делали. В этом возиться с «кузнечиками» нам было уже не по возрасту. Саранча – развлечение для карапузов.

– А ну пошли на хрен отсюда, живодеры, – шугнул Жирик мелких.

Пацаны подняли на него глаза и послали его. Они Жирика знали. Они даже знали, что Жирик сам трус и бояться его нечего.

– Валите, валите, салаги, – поддержал я друга. – А кузнецов выпустите.

Карапузы послали и меня, потому что их было двое и нас было лишь двое. Но мы с Жириком были старше, а значит, тут и думать было нечего. В бой. Я пнул одного «щегла» под колено, тот надулся, но драться не полез. Потом оба малыша встали с лавки, вытряхнули бутылку с полудохлыми «гадами» и пошли вглубь двора.

– Чуют, чем пахнет, – сказал гордый победой Жирик, хотя гордиться тут особо было нечем.

Мы зашли за Саньком и Диманом Струковыми. Они сказали, что выйдут минут через пять. Я хотел еще зайти и за Арсеном, но потом передумал. Сначала узнаю, что Санек думает про то, чтобы отметелить Костяна. А то Арсен ведь сразу завопит: «Давайте изобьем, давайте изобьем!». Я же хотел сначала все разузнать.

– Знаете, что вчера было? – спросил нас с Жириком Санек, когда вышел из подъезда. Диман появился следом за ним.

– С «Парижем» против «Мадрида» на выходных будем? – спросил я. – Мне так Жирик сказал.

– Ни фига. «Париж» с «Мадридом» против нас будут, – ответил Санек. – В субботу. Эту.

– Как? – спросили и Жирик, и я.

– Вот так. Бажов их подбил. Как – не знаю. Но теперь мы одни против двух дворов. Хоть дома сиди, чтоб с глазами целыми остаться, – сказал Санек и усмехнулся. Усмешка значила, что дома он, ясный хрен, сидеть не будет. Вот еще трусить!

– А Жирик мне только что говорил, что наоборот… – начал я.

– Не. Не так все. Я тоже думал, что это мы с «Парижем» идем договариваться. Но потом Рома сказал, что «Париж» купили, что они все уроды и теперь против нас прут. А базарить мы ходили вчера, чтобы «Париж» отговорить. У Ромы с Костяном там друганы есть, они и свели с их главным дворовым, чтобы побеседовать.

– А главный у них кто?

– Кличка Упырь. И правда, знаешь, он лысый такой, и татуировка на руке. Лет четырнадцать ему, и татуировка зомби.

– Он в тюрьме сидел?

– Да откуда я знаю? До восемнадцати лет вроде не сажают никого.

– Это если не убил никого, – сказал Жирик. – Если убил, то сажают.

– Капец! Нарежут нам теперь бананов в субботу, – сказал я.

– Да не ссыте! У них только Упырь мощный. Мы на остальных пацанов посмотрели – все мелкие почти. Злые, бритые, но мелкие и костлявые. Да, и, видимо, ты, Жирик, тоже будешь участвовать. Нам все нужны. И пофиг, кто у тебя папан.

– Ну, если «Мадрид» теперь с «Парижем», то да, – сказал я.

– Круто, – ответил Жирик.

Думаю, Жирику было и страшно, и радостно. Он знал, что новичкам в войне с «Мадридом» всегда больше всех достается: ну, просто потому, что они новички и им всегда достается первым. А радостно оттого, что в первый раз же пойдет с рогаткой на «Мадрид». Я перед своим первым боем в начале лета тоже радовался. А потом шпонкой свои же пацаны мне рассекли бровь, и я уже радуюсь осторожнее.

– А сколько народа у них?

– Пацанов пятнадцать будет.

– А как так случилось-то? Как их Колян Бажов уговорил? Я думал, мы дружим дворами. Ну, или типа дружим.

– Не знаю. И они не говорят. И Костян нам не говорит. Мы вчера даже по частным домам ходили за «Юбилейный». Местных пацанов за нас позвать хотели воевать, но всем им пофиг. Костян им орал: «Да я вас урою всех!», – а местные ему: «Да мы тебя сами уроем!». И ведь, правда, у них там есть кабаны здоровые. Тупые совсем, но очень здоровые.

– Так меня-то возьмут в субботу? – спросил Жирик.

– В пятницу решим. Возьмут, наверное.

– А Арсена? – спросил Жирик.

– Арсена… А, ты же домой ушел и не знаешь, – сказал Санек Жирику. – Вы как погуляли-то? – это был уже ко мне вопрос.

– Прикольно. Расскажу потом. А что такое с Арсеном? – спросил я.

– Они в дурдом хо… – влез Жирик, но Санек его перебил.

– Мы вчера, как из «Парижа» и после частных домов вернулись, злые все были. Старшие пошли в детский сад пиво пить, а мы с Диманом во дворе остались. С дедами в шахматы поиграли. Ты, кстати, нож принес? – спросил Санек.

Я передал Саньку нож. Целый и невредимый.

– Так вот. Девчонки еще вышли гулять. Ленка с Машкой. Они тоже посидели возле шахматистов, почирикали что-то, а потом пошли вокруг двора гулять. Темнело уже. Я видел, как Арсен из подъезда вынес опять мешок какой-то на свалку, а потом он к нам подошел. Ему даже разок сыграть в шахматы дали, только я не помню, выиграл он или нет. Вот. А потом опять девчонки подошли. Они к нам с Диманом подсели, и мы говорить что-то начали.

– Капец, как ты долго рассказываешь, – сказал Жирик. – Давай уже резче.

– Ты «доумничаешься» сейчас, Жирик, – ответил Санек. – Думаешь, если тебя против «Мадрида» возьмут, то я тебе сейчас в ухо треснуть не смогу?

– Да ладно, чего в ухо сразу, – ответил Жирик.

– Так, значит, Машка заметила, что Арсен в шахматы играет, и говорит нам с Диманом на ухо, что вот этот «чувак нерусский» к ним утром приставал. Так и сказала: «Чувак нерусский». А я ей отвечаю, что он русский, с юга переехал к нам просто. В нашем дворе теперь жить будет. И спрашиваю Машку, как это он приставал? Тут Арсен как раз партию свою закончил и с шахматной лавки к нам поближе пересесть хотел.

– Пересел?

– Нет. Девчонки как завопят, что, мол, иди отсюда, «нефиг к нам приставать, чучмек». Арсен вылупился на них и сказать толком ничего не может. Я-то понимаю, что ему сложно по-русски говорить, особенно когда эти бабы орут на тебя. Короче, я взял да подвинулся, чтобы он на нашу лавку сел. А Машка все орет: «Пусть только попробует сесть, пусть только попробует… Мы домой тогда сразу уйдем».

– Ты мяч чего не вынес? – перебил я Санька. Мы уже по третьему разу нарезали круг у футбольного поля. Можно было бы и поиграть.

– Мяч дворняга прокусила вчера.

– Блин, – сказали мы хором с Жириком. Мяч-то у Струковых был хороший. Теперь очередь Жирика новый покупать.

– Ну и что?

– А то, что Машка спрашивает Арсена, что он к ним утром приставал.

– Да не приставал он, – сказал я. – Видел я. Он просто утром подошел к ним и поздоровался. Ясный хрен, влюбился в Машку по-быстрому, вот и поперся к ним общаться. Так принято, наверное, у него.

– Арсен так и сказал, что он познакомиться утром просто хотел. Тут Ленка встала, вякнула что-то вроде: «По-русски говорить сначала научись», – взяла Машку за руку, и ушли они. Деды с шахматами тоже домой зашуршали. Только мы с Диманом и Арсеном на лавке остались.

– Ну и бог с дедами. Чего с Арсеном-то такого?

– А то, что потом старшаки притащились пьяные из сада, – сказал Санек. – Машка с Ленкой их по пути встретили и «нашпочили» про Арсена. Старшие к нам подошли: Рома, Костян, Таксист, остальные наши – и давай ржать над Арсеном. Ну знаешь как: «чучмек», «туземец» и все такое. Арсен молчал. Потом Рома сказал что-то вроде, если еще раз он к их девчонкам полезет, то Рома его обоссыт и сестру его тоже обоссыт. Тогда Арсен какую-то палку с земли схватил и Роме всек.

– Охренеть, – сказали мы с Жириком. – Прямо палкой всек?

– Ну, в Рому он не попал. В Таксиста попал. Он справа от Ромы стоял как раз под размах палки. Таксист с подбитой башкой свалился, старшие ломанулись на Арсена. Ему руку сломали. Наши родаки его в травмпункт возили вечером. Ночью почти. У Арсена-то, оказывается, отец с матерью уехали к родственникам и его на день одного оставили. Вот. Закрытый перелом. Как мама сказала, заживет, но в гипсе ему две недели гонять. И фингалов полно у него. Минуты две его пинали.

Мы с Жириком попереглядывались и помолчали. Жирик, наверное, продолжал думать о том, что его наконец-то возьмут на войну, а я думал, что Арсена теперь на войну не возьмут никогда.

– А знаешь, что Маркуша хочет сделать? – спросил Жирик Санька.

– Чего? Мяч купить вместо тебя?

– Он хочет, чтобы мы все Костяна с Ромой избили, чтобы они не приставали больше.

– Да ничего я не хочу. Я слышал такое просто, – ответил я.

* * *

– Ты дурак, что ли? – спросил меня Санек, после того как Жирика позвали домой на обед.

Санек, он все же умный. Не стал у меня ничего при Жирике расспрашивать. Понял, что я все равно отнекиваться буду. Жирик – болтун тот еще, даже не столько болтун, сколько невзначай может ляпнуть кому-то, и все. Конец тогда мне, если он старшим вот так про меня ляпнет. Санек дождался, пока Жирик свалит, и вот тогда насел на меня с расспросами: что да как и кто это придумал Костяна отметелить. Я отвечал. Саньку можно отвечать.

Я рассказал ему, как мы болтались весь день с Арсеном на Урале, как раков ловили, как я с ним почти в тюрьму попал за нападение на лагерь «психов».

– То есть это он сказал тебе пацанов подбивать против Костяна? – спросил Санек. Рожа у него была кислая, когда он меня спрашивал. План этот Саньку явно не нравился. А это плохо: без Санька Струкова ничего не получится.

– Ну, он сказал, да. Но я тоже подумывал. Особенно после этой моей истории с деньгами для Костяна. Меня за это чуть из дома не выгнали.

– Ты деньги у предков, что ли, спер?

– Ничего я не спер, – ответил я. – Хотя да, спер. Думал, не заметят.

– Дебил ты, Маркуша! – сказал Санек.

– А ты весь правильный из себя, да?! – сказал я. – Вечно умный такой и знаешь что и куда. Как будто сам денег у предков не брал.

– Денег не брал. Нож брал, – ответил Санек. – Ладно, пофиг. Короче, плохая это задумка с Костяном. Мне Арсена тоже жалко, тем более с рукой его сломанной. Он слишком упертый просто. И глупый.

– Ну, я так понял, Рома на сестру его наехал… Он по этому поводу сразу бычит. Тут и ты бы бычить начал.

– Ничего бы не начал. Костян меня вообще ни разу за все это время не бил, потому что я не лезу. А если пристанет, то уворачиваюсь. Видишь, я со старшаками как бы и друг, но пиво с ними не пью, в футбол не играю. Против «Мадрида» только воюю. А если пива не пить и не дружить с ними, то им и прицепиться особо не к чему. А если меня просят в магаз сгонять, то я сгоняю. Не вопрос. Фигня это.

– Ну и что?

– А то, что Костян с Ромой вам жопу на фонарь натянут. Сколько ты бы ни собрал малышей, все равно без толку. У него старшаков больше. Да и он бандит. А ты просто маленький Маркуша.

– И что? Что Маркуша?

– А то, что ты еще в прошлом году ныл со слезами, когда тебе мячом в лицо попали и когда бутылку с колой у тебя отобрали.

– И пофиг! Больше не ною. Один раз рожи набьем старшакам, они поймут, что мы, все малыши, собраться можем, и отвалят от нас. Зауважают.

– Ага. Это тебе Арсен такой ерунды наговорил. Он вообще Костяна с Ромой не знает. А я знаю. И Диман знает. Даже Жирик знает. Мы с ними в тридцать четвертой учились. Они там… Не, они особо никого не били: «Париж»-то за своих стоит, – но чморили так, что лучше бы били. И тебя зачморят. Ты в этом дворе жить не сможешь. И родаки твои тут не помогут.

– То есть ты ссышь Костяну между ушей хлопнуть?

– Дурак ты, Маркуша, и не лечишься. Ладно, Арсен: он новенький, да и не отсюда вообще. Ну а ты-то башкой подумай, что будет. Тебя Дрон вон в одиночку шугает, так что пятки сверкают, пока драпаешь.

– Да, Дрона тоже надо бы.

– Дрона вообще лучше не трогать. Он совсем же без мозгов. Проколол все их себе на фиг. Там, где Костян руку сломает, там Дрон вообще убить может. Сам знаешь.

Я отстал от Санька со своими уговорами. Может, еще передумает. Скорее всего, передумает. Саньку тоже нездорово оттого, что его старшие шнырят. А его шнырят побольше нашего. Он ведь среди малышей вроде за главного. Запорет какой-нибудь малыш атаку на «Мадрид», так Костян на Санька наорет, что готовит он малышей плохо к войне. В магазин сгонять за чем-нибудь – да, всегда Санька попросят, если он гуляет в это время во дворе. На шухере где постоять – Санька, мопед дотолкать – Санька.

– У Арсена отец военный. Интересно, он когда сегодня вернется и поймет, что его сыну руку сломали, что будет? – спросил я.

– Да ничего не будет. Если Арсен расскажет, то папан его сходит и наорет на Костяна. И Арсену хуже только будет от этого. Но, думаю, ничего Арсен бате не скажет. Упал на лестнице, вот и все.

– Может, его батя так разозлится, что пристрелит Костяна.

– В тюрьму же тогда сядет. Не пристрелит. Может, у него даже пистолета нету. Не у всех же военных пистолеты.

– А я думал, у всех. У меня дед с пистолетом был.

– Наградной, наверное.

– Это как наградной?

– Ну, в армии отслужил, а потом пистолет дают. Как награду.

– Я думал, у военных всегда пистолет с собой.

– Это только если они на службе. Как уходят на пенсию, так все. Отдают пушки обратно в армию. Только наградной если подарят, то с ним можно гонять.

– Ты когда-нибудь стрелял из пистолета?

– Я – нет. Диман говорит, что стрелял. Типа ему Рома как-то в прошлом году дал стрельнуть из газового, но я думаю, врет он. Ни фига у Ромы нет пушки.

– И у Костяна нет?

– Все не успокоишься? – спросил Санек. – Да даже если и нет у него пистолета, то все равно конец тебе будет. А если есть, то точно пристрелит.

Минут через пять Санька, как и Жирика, загнали домой на обед. У его мамы, Натальи Михайловны, сегодня был выходной, а значит, у Струковых обед ровно в час. У меня дома никого не было, есть я не хотел и поэтому остался гулять.

По двору прошла пара наших старшаков. Они кивнули мне, я кивнул им.

– Про субботу знаешь, Маркуш? Готов? – спросил один из старших.

– А что в субботу?

– Ну, «Мадрид». Серьезно схватимся.

– А-а. Знаю, – ответил я.

– Не подведи, Маркуша. На тебя вся надежда, – сказал второй пацан, и оба заржали. Я тоже улыбнулся, но только для вида.

Я зашел за Арсеном. Ясный перец, что гулять он не пойдет, но мне очень хотелось узнать, что случилось вчера и не передумал ли он ухлопать Костяна. Сломай мне Костян руку, я бы точно передумал. Или, наоборот, еще больше разозлился. Не знаю, короче. Я никогда ничего себе не ломал. И мне ничего не ломали. Хотя, когда я влепился в перила нашей железной лестницы на Урале, я думал, что переломал себе все кости. Но оказалось, нет, ерунда. Все было цело. А во второй раз так думал, когда я нырнул головой вперед и треснулся башкой о дно. Даже руки не помогли. Больно было так, что голос пропал и дышать стало трудно. Но и тут все прошло. Я повалялся минут десять на берегу, постонал – и прошло. Подумаешь, чуть шею себе свернул и пару дней ходил так, что одно плечо было выше другого!

– Кто там? – раздалось за дверью после моего третьего звонка. Голос был Арсена.

– Гулять пойдешь? – спросил я.

– А кто там? – снова спросил Арсен.

– Это я, Марк.

У нас во дворе никто не спрашивал: «Кто там?». Ясное дело, что это или пацаны за кем-то заходят, чтобы позвать погулять, или соседи. В прошлом году ходили цыгане, попрошайничали, но, после того как их семейку поймали Костян с Ромой, больше цыгане по квартирам не ходят. Не знаю уж, что сделал с теми цыганами Костян: просто избил или песком накормил, – но это сработало. Мои родаки потом думали, что теперь начнутся цыганские разборки и Костяна зарежут, но ничего такого не случилось. Цыгане просто пропали, а Костяна даже кто-то из взрослых похвалил: стоит за свой двор, мол.

Видок у Арсена был тот еще. Он и так гонял весь в синяках, а теперь стал вообще весь заклеенный и переклеенный лейкопластырем. На губе была ссадина, под глазом – фингал, а рука была в гипсе и на перевязи через шею.

– Гулять пойдешь? – снова спросил его я, но уже не так бодро и уверенно.

– А на Урал пойдем? – спросил Арсен.

– А ты плыть-то сможешь с одной рукой?

– Тогда на вышку, может? Вера пойдет?

– На вышку можем сгонять. Вера – не знаю. На фиг тебе Вера?

Арсен пожал плечами. Он одной рукой начал надевать кроссовки, но не удержал равновесие и уселся с размаху на зад. Я подал ему руку и помог встать.

– Я Веру не видел. Может, гуляет где или дома сидит.

– Зайдем за ней? – спросил Арсен.

– Она из «Мадрида». И она сестра Коляна Бажова – главного в «Мадриде». Как это мы за ней зайдем? Только если сама выйдет.

– Почему не зайдем?

– Потому что это в «Мадрид» надо топать и звонить в квартиру Бажова. Тебе «мадридские» пацаны вторую руку сломают, как только увидят. А если там не сломают, то тут по щам надают за то, что к Бажовым ходил.

Арсен промолчал. Он прямо в обуви прошел по коридору, завернул за угол и начал что-то кому-то говорить. За углом долбили молотком по полу и сверлили. Во всей Арсеновой квартире стояла пыль, а в углу коридора валялись мешки с цементом. Ремонт шел серьезный. Сам коридор стоял пустой, без мебели, а все двери в комнаты были закрыты.

– Долго ремонт будет? – спросил я.

Арсен пожал плечами, поправил гипс, и мы вышли в подъезд.

– Так чего вчера случилось-то? – спросил я Арсена, когда мы вышли на улицу.

Арсен огляделся. Во дворе никого не было.

– Ничего, – ответил он. – Подрался. Ты придумал, как убить вашего Костяна?

– Убить? Избить-то? Нет. Пацаны все против. Боятся они. Надо еще с ними говорить.

– Да не нужны они. Ты и я справимся. Хотя Саша – хороший пацан.

– Саша? Это кто?

– Его мама вчера меня в больницу возила.

– А, Санек Струков. Да, он ништяк. Только не будет он против Костяна биться.

– И не надо. Мы сами справимся. Да?

– Ну да, наверное. Как только, чтоб потом живыми остаться, а не так, как ты, с одной рукой?

– Справимся, – ответил Арсен. – Я зайду за Верой. Где она живет?

– Зачем? Хотя как хочешь. В «Мадриде» она живет. Второй подъезд, третий этаж. Квартиру не знаю. Два окна наружу выходят, значит, скорее всего, средняя дверь.

– Хорошо.

Арсен пошел в «Мадрид». Он часто оглядывался. Похоже, что не такой он уж и бесстрашный, раз посматривает, нет ли где старшаков. А то увидят его, однорукого, опять всекут ведь ему. И чего я с ним дружить начал?

Я сел на лавку. Посидел минут пять, потом встал и пошел слоняться по двору. Санька и Жирика как не было, так и нет. Сколько можно жрать?

– Маркуша, сука! – заорал кто-то на весь двор. – Айда бегом сюда.

Я огляделся. В окне на первом этаже моего дома торчала голова Ромы. Это он орал. Я сделал вид, что не услышал, и медленно потопал из двора, но Рома гаркнул еще раз. Пришлось подойти.

– Ты чего это с туземцем сосешься?

– Чего? – переспросил я.

– Вы чпокаетесь с ним, что ли? Дурня вместе гоняете?

– С кем? Что я сделал?

– Ну с этим папуасом. Сдружились?

– Ничего не сдружились, – ответил я.

– Я сейчас вас вместе видел. Ты с ним гулять вышел. Из подъезда. Любовь у вас?

– Нет.

– А что вместе?

– Да просто. Родители просили дрель ему передать. Они ремонт делают, – я быстро придумал ответ.

– Значит, предки твои с «Акуной Мататой» дружат? Ты знаешь его предков?

– Нет. Ничего они не дружат. Отец дрель продавал просто. Вот продал, а я передал, – продолжил врать я.

– Пацаны и вчера тебя с этим дауном видели, – Рома продолжил расспросы. Он еще сильнее высунулся из окна и зажег сигарету. – Признавайся, дружишь с этим мелким гондоном? На Урал с ним гонял, да?

– Ничего не дружу. И не гонял.

Роме надоело торчать головой из окна, и он сел на подоконник. Он был без футболки, в шортах. Пацаны говорили, что у Костяна и Ромы есть татуировки, но у Ромы их не было. Сам Рома был очень худым: кости да жилы. Кажется, дунешь – и развалится он. Но нет. От постоянного лазанья по заборам, беготни от ментов у Ромы развились сила и ловкость. Даже когда он был пьяным, он мог стоять и ходить на руках. Я сам видел. Я же на руках вообще не умел.

Я заглянул через открытое окно в квартиру Ромы. Там все было ободрано и грязно. Обои местами отклеились и скрутились. Вся мебель была старая и протертая. Еще бы, все деньги, наворованные и отобранные у пацанов, Костян и Рома тратили на пиво и сигареты. Ну и на наркотики, конечно. Их бабка, с которой они жили, давно была на пенсии, и денег у нее не было.

– Короче, салага, – продолжил Рома. – Увижу с чучмеком, язык в жопу засуну. Не наш он.

Я кивнул, но добавил:

– Но он теперь во дворе у нас живет.

– Ну и пусть живет. Дома, сука, сидеть будет. А вылезет наружу, то все: уделаем его тапком, как таракана. Ладно, Маркуша. Пошел вон. И дружбу со всякой салагой не разводи. Я тебе два раза не буду гутарить.

Рома выбросил бычок сигареты на улицу, прикрыл окно и слез с подоконника к себе в квартиру.

Я хотел идти обратно во двор, но потом передумал и зашел в свой подъезд. Я поднялся на пролет между вторым и третьим этажами и стал смотреть из большого окна, что во дворе происходит. Ясный пень, Рома сейчас внимательно зырил, буду я с Арсеном гулять или нет. Надо подождать, а то весь план избить Рому с Костяном провалится. Не мы их изобьем, а опять они нас.

Я увидел, как из «Мадрида» во двор вернулся Арсен. Он огляделся и крикнул: «Марк!», – так что я весь скукожился от страха, что Рома теперь меня точно раскусит. Арсен постоял во дворе минуту и ушел. Наверное, он пошел через гаражи в Лётку. Я тоже собирался туда, но чуть попозже, чтобы нас вместе больше во дворе не видели.

Арсен ушел, и на улицу вышли Жирик и Санек. Они тоже пооглядывались, крикнули пару раз: «Маркуша!», – но я продолжал сидеть в подъезде. Я хотел пойти на вышку к Арсену, но не вести же туда своих друганов?! Рома тогда и им проблем устроит.

– Марк, выходи! – заорал Жирик под моим домашним окном.

Блин, вот любит Жирик поорать. Надо было выходить. Если не выйти, то они сейчас пойдут ко мне в подъезд, а я тут у окна сижу и слежу. Надо выходить.

– Ты куда смотался? – спросил меня Санек, как только я показался на улице.

– В тубзик, – соврал я.

– В тубзик домой? – удивился Жирик.

Да, вранье вышло не очень. Все пацаны свои дела всегда делали по кустам. Домой для этого никто не ходил.

– По-большому, – отмахнулся я от Жирика.

– Пойдем в Лётку в клёк играть, – сказал Санек.

В руке у него была большая прямая палка. Санек вынес ее из дома: он всегда этой палкой в клёк и играл. Жирик тоже был с палкой, кривой и сучковатой. Играть такой было неудобно, но все нормальные палки Жирик всегда или терял, или ломал.

– Пойдем, – ответил я. – Кто еще?

– Сейчас Диман выйдет, – сказал Санек.

– Четверо. Ну нормально, – сказал я.

Я подумал, что Арсен из Лётки уже, наверное, ушел. Хотя даже если он и там, то ничего. Сыграет с нами в клёк. Мы научим. Старшаки нас там не увидят.

По пути в Лётку я нашел себе удобную палку. Не такую клевую, как у Санька, но приличную. Палка была прямая и сухая, без сучков, и один конец был тяжелее другого. То что нужно для клёка: так удобнее бросать.

– А вечером сегодня старшаки собираются, – сказал Жирик. – Будут решать, кто против «Мадрида» в субботу воюет.

– Хорошо.

– Говорят, что всех возьмут.

– Что и тебя?

– Конечно, – ответил Жирик.

– Рано радуешься, Жирик, – сказал Санек. – Может, и не возьмут.

– Возьмут. Против «Мадрида» и «Парижа» меня точно возьмут. А там уж я покажу себя, как надо. Надеру жопы «мадридцам».

Санек и Диман хмыкнули. Ясный пень, если Жирика даже и возьмут, то никак он себя не проявит. Или будет совсем сзади у старших бегать, или, наоборот, первую стрелу в лоб получит и побежит домой мазаться йодом. Я хотел было сказать об этом Жирику, но он был такой радостный, что я передумал. Пусть еще немного порадуется.

Арсен был в Лётке. Меня он не нашел, но и домой не вернулся. Вера тоже была тут. Она и Арсен сидели на парашютной вышке и о чем-то болтали. Прямо как вчера.

– Арсен, это ты? Как рука? – крикнул Санек.

– Я. Хорошо, но болит немножко, – раздался ответ.

Санек повернулся ко мне:

– Это Вера Бажова с ним, что ли?

– Похоже, да, – ответил я.

– Ха! Туземец времени не теряет, – сказал Диман. – Вчера с Машкой шуры-муры устроил, так что старшаки ему руку сломали, сегодня с Веркой Бажовой уже гоняет. Молодец!

– Сам ты туземец, – одернул Санек брата.

– А кто это Вера? – спросил Жирик.

– Сестра Коляна Бажова.

– Блин. А он с ней дружит?

– Не знаю. Наверное, дружит, раз вместе сидят, – ответил я.

– Арсен! Ты в клёк играть будешь? – крикнул Санек.

Диман и Жирик уставились на Санька.

– Ты хочешь, чтоб туземец с нами играл? Тебя Костян потом вот этой самой палкой по жопе отлупит, – сказал Диман.

– Рот зашей себе, – ответил Санек. – А то сам сейчас по жопе получишь. Да, он с нами будет играть. Арсен – нормальный пацан. Не трус, как ты. А ты, Жирик, что на меня вытаращился?

– Не, ничего. Пусть играет, – ответил Жирик и принялся ковырять свою палку. – Как он одной рукой только играть будет?

– Запросто. Вон Диман без мозга играет – и ничего.

Санек еще раз крикнул и позвал Арсена играть. Арсен сверху сказал, что в клёк играть не умеет, но хочет научиться. Он и Вера начали бегом спускаться с вышки. Через пару минут они уже были на земле.

– А можно и мне в клёк? – спросила Вера.

– Умеешь? – спросили мы с Саньком хором.

– Видела, как пацаны играют. Меня не брали.

– Ну пойдем, – ответил Санек.

Мы все дружно пошли искать пластиковую бутылку и кирпич. Да, для клёка нужны были хорошие палки для каждого игрока, бутылка и кирпич.

– Она же даун, – шепнул мне Диман на ухо. – Мы что с дурой в клёк играть будем?

– Да нормальная она, – ответил я. – Я вчера с ней гулял. Нормальная. Просто читать не умеет.

Жирик шел рядом и услышал, что мы говорим про Веру.

– А нас Костян не накажет, что мы с сестрой главного из «Мадрида» вместе играем?

– Не боись, Жирик, – ответил я. – Самое страшное, что с тобой может случиться, – это опять на войну не возьмут.

Жирик хотел было что-то возразить, но Санек всунул ему в руки пустую бутылку и сказал набрать в нее землю. Жирик замолк и взялся за дело.

Бутылка для клёка должна быть с землей или песком. Совсем чуть-чуть, на донышке, для равновесия. Бутылка ставилась на кирпич, и надо было бросить и попасть по ней палкой. Бутылка и была клёком.

Мы расчертили звания и установили клёк. Звания – это линии, которые отмечают расстояние до бутылки. Именно от этих линий нужно кидать палку в клёк. Но сначала надо было выбрать «лоха». «Лох» – это тот, кто водит. В других дворах, как я слышал, водящего так и называли водилой. Но в «Тринадцатом городке» он звался «лохом».

– Маркуша, – сказал мне Санек, – объясни новеньким, как играть, я пока схожу отолью.

– Смотрите, – сказал я Арсену и Вере. – Сначала найдите себе палки.

Арсен побежал к вышке, возле которой всегда валялась куча всякого хлама, и притащил разломанный надвое черенок от лопаты. Я взвесил черенок в руке. Тяжеловато, но для первого раза пойдет. Я отдал Вере свою палку, а себе и Арсену оставил части черенка.

– Теперь надо выбрать «лоха», – продолжил я объяснять. – Поставьте палку себе на ногу и со всей силы толкните палку ногой вперед. Руку от палки надо отпустить. Кто ближе всех кинет, тот и «лох».

Вернулся Санек, и мы все кинули палки. Вера была хуже всех.

– Я – «лох»? – спросила она. – Что теперь делать?

– Не, – ответил Санек. – Пусть Жирик «лохом» будет. Ты – в первый раз, и ты – девчонка, тебя прощаем.

– А что я «лох» сразу? – завопил Жирик.

– Потому что ты из пацанов хуже всех кинул, – сказал Диман. – Поэтому и «лох». Становись на клёк.

Жирик поплелся к бутылке. Теперь ему надо было эту самую бутылку охранять.

– А сейчас самое важное. Вот эти линии – это звания. От них надо кидать палку в клёк. Начинать надо от самого дальнего, – сказал я и отмерил десять шагов от бутылки. – Попал палкой в бутылку – повышаешься в звании и делаешь шаг вперед. И в следующий раз кидаешь оттуда. И так пока не доберешься до самого высокого звания – до генерала. От генерала до клёка всего пара метров. Отсюда даже Жирик не промахнется.

– Хорошо, – ответили Вера и Арсен.

– Но самое хреновое тут, что после того, как все сделают ход, надо забрать свою палку.

– Ход? – переспросил Арсен.

– Ну, палки когда все швырнут, – сказал Диман. – Вот кинул ты палку, затем все остальные кинули, а потом надо бежать и палку свою забирать. И главная фигня, чтобы тебя «лох» не замаял палкой своей. А если замаял, то теперь ты – «лох», и звания твои все сгорают.

– Тут главное – клёк сбить, когда за палками побежим. Тот, кто успел палку схватить и кого не замаяли, должен сбить бутылку, тогда «лох» никого не сможет замаять, пока обратно бутылку на кирпич не поставит. А мы как раз за это время палки свои разберем, и все. Следующий ход. «Лох» остается «лохом».

– Ничего не понятно, – сказала Вера. – Но я хочу попробовать. Можно кидать?

– Кидай, – сказал я после того, как Жирик встал возле клёка, а все остальные пацаны встали у самой дальней линии.

Первый бросок у Веры вышел плохой. Недоброс. Следом за Верой кидал я – промах, Санек – промах, а Диман попал. Да, Диман сбил бутылку и сделал шаг вперед. Теперь он не простой солдат, а лейтенант.

Жирик поставил бутылку-клёк обратно на кирпич. Арсен кидал последним и тоже попал. Теперь у нас два лейтенанта.

– А почему вы по-разному кидаете? – спросила Вера.

– Кому как удобнее.

Палки кидали мы и правда по-разному. Санек кидал как копье: тяжелый конец летел вперед и, уж если попадал в бутылку с песком, точно ее сбивал. Но копьем попадать было сложно. Я кидал с размаху: отводил руку вправо и пускал палку вертолетом. Промахов у меня было меньше, чем у Санька, но бутылка иногда оставалась стоять. Диман кидал из-за головы двумя руками, причем палка летела не копьем, а поперек. Жирик кидал как придется. Любимого способа у него не было.

Мы побежали за палками. «Лох» нас пытался замаять своей палкой, а мы старались схватить наши палки и сбить бутылку. Но в этот раз не вышло. Санек хотел отвлечь «лоха», дернулся и сделал вид, что побежал за своей палкой, но Жирик на обман не повелся и остался стоять на месте. Диман же понадеялся, что Жирик побежит за Саньком, и прыгнул за своей палкой. Жирик ломанулся к Диману и треснул того по спине. Треснул сильно. Диман заорал от боли и отвесил Жирику подзатыльник.

– Придурок жирный, чего лупишь-то так?

– Я не жирный, – ответил Жирик. – Я случайно. Извини.

Теперь Диман стал «лохом», а мы должны были кидать палки снова. Потом снова. И снова. После пяти раундов я, Вера и Санек были лейтенантами. Арсен сделал два шага вперед и стал капитаном. Жирик каким-то чудом дошел до полковника, а Диман уже в третий раз был «лохом».

– А почему Лешу Дима не мает? – спросила Вера.

– Жирика-то? Ну, когда ты дошел до полковника, тебя никто маять не может, пока ты без палки. Только, когда палку возьмешь, тогда можно. Полковником быть круто в клёке.

Вере почему-то очень понравилось играть «лохом», ей именно эта роль казалась очень интересной – охранять и тыкать палкой в пацанов. Но замаять ее пока никому не удалось.

– А можно я так «лохом» побуду? – спросила она, и все пацаны, кроме меня и Арсена, рассмеялись.

– Да пожалуйста, – сказал Диман, которому уже до смерти надоело охранять клёк.

– Ладно, – одобрил смену «лоха» Санек.

Вера пошла охранять клёк, а Диман встал на линию солдата. Мы бросили палки, и все промахнулись мимо бутылки. Разлет у палок получился плохой, и доставать их будет сложно. Вера точно кого-то замает.

Да, замаяла. Димана. И как надо сразу сбила клёк и убежала на базу. Диман чертыхнулся и опять стал «лохом».

– Слишком просто, – сказала довольная Вера. – Надо будет вам тут все усложнить.

– Не надо ничего усложнять, – ответил Санек и хлопнул Димана по плечу. – Кому-то просто булками шевелить лучше надо.

В этой игре победил я. Жирику оставалось пройти всего один уровень, но он с трех метров начал мазать.

Начать второй раунд клёка нам не дали старшие пацаны из «Мадрида». Они приперлись в Лётку, не знаю уж зачем, и начали до нас докапываться. Особенно им не понравилось то, что с нами была Вера.

– Вер, ну ты чего с этими чмошниками забыла? Иди во двор лучше, там полно с кем поиграть. А этих мы сейчас уделаем слегка.

– Дураки вы, – сказала Вера. – С кем хочу, с тем и гуляю.

«Мадридцы» заржали.

– Вер, слушай, ну с такими даунами, как эти, тебе стремно должно быть гулять. А уж с чучмеком, – «мадридский» пацан кивнул на Арсена, – так вообще западло.

«Мадридцы» снова заржали. Их было трое, они были старше и совсем нас, пятерых малышей из «Тринадцатого городка», не боялись.

И зря. Вера хоть и была не больно умной, но решала все быстро. Она запустила свою палку для клёка прямо в «мадридцев». И ведь попала. Хорошо попала. Палка треснула одного из них по лицу, так что он зажал себе глаз и сел на жопу. Полетела еще одна палка: это уже Арсен запустил свое орудие в «мадридцев», но без толку – от этой палки они увернулись.

– Вперед, пацаны, – сказал Санек, – уроем за даунов!

Мы без лишних слов побежали на «мадридцев». У нас были палки, а с палками против «Мадрида» нестрашно. Мы победили быстро. Каждый из нас пару раз стукнул врагов, Санек получил кулаком в челюсть, и «мадридцы» убежали. Да, прямо так. Подхватили того пацана, которого Вера подбила, и драпанули из Лётки.

– Хана вам, мелкие! – крикнул кто-то из них.

– Вера, сука, тебе тоже хана. Я Коляну расскажу про такую фигню от тебя, – заорал подбитый.

Я посмотрел на своих пацанов. Санек тер челюсть и сплевывал, Диман стоял в позе Геракла, как на картинке в учебнике, а Жирик лыбился во все зубы.

– Чего довольный такой? – спросил я Жирика. – Они ж теперь еще злее в субботу будут.

– Ну и ладно. Победим, – ответил он.

Вера подошла к Саньку, который все еще морщился от полученного удара.

– Если что-то свернули, то обязательно надо ввернуть это обратно. Давай я поставлю на место, – сказала она и протянула руки к лицу Санька.

– Не, все нормально, – сказал Санек и отшатнулся от Веры. – Не надо вправлять ничего.

Вера отстала от Санька и подошла к Арсену. Что она ему говорила, я не слышал, но видел, как она пару раз слегка постучала по гипсу. Тоже, наверное, полечить предлагала.

Минут через пять мы все успокоились после боя и хотели было вернуться к клёку. Вера посмотрела на часы на руке и сказала, что ей надо идти домой. Пацаны вяло с ней попрощались. Арсен и я махнули Вере рукой.

– Сама-то дойдешь? – спросил Санек.

– Дойду. Я путь знаю, – ответила Вера и убежала.

Мы опять стали играть, но теперь молча. Саньку говорить было больно, Диман был слишком сосредоточен: снова гонять в «лохах» по пять раундов ему не хотелось, – а Жирик все никак не мог избавиться от довольной лыбы на лице.

– Жирик, ну чего ты радостный такой? Как будто в первый раз подрался с кем-то, – сказал ему Диман.

– Не, – ответил Жирик и распрямил спину.

Во второй игре в клёк опять победил я, а проиграл Арсен. С одной рабочей рукой все же играть в клёк непросто. Он даже бегал медленнее, чем остальные. После игры мы пошли по домам. По пути Арсен сказал мне тихо, что вот как мы сегодня «мадридцев» победили, так и Костяна отлупим. Я кивнул и ответил, что уже подговариваю и собираю пацанов, а потом будем над планом думать, как Костяна с Ромой избить. Про то, как меня утром Рома подозвал к окну, я Арсену ничего не сказал. Вот еще. Да и подговаривать никого я уже не хотел.

* * *

Вечером во дворе был сбор пацанов. И старших, и младших. Надо было выбрать, кто будет в эту субботу воевать с «Мадридом» и что вообще делать с «Парижем», который теперь тоже против нас. В семь вечера мусорка уехала со двора, и все наши вышли гулять. Жирик был первым у сборной лавки, которая стояла прямо рядом со всегдашними шахматистами. Потом пришли Диман с Саньком, кто-то из старших, я, остальные малыши, толстый Даня, Таксист, и вот вышли Рома с Костяном.

Костяна шатало, и лицо у него было кривое. Он был то ли пьяным, то ли под кайфом. Костян сразу сел на лавку, облокотился на спинку и задремал. Говорил Рома. Мы все слушали и кивали.

– Короче, такая вот жопа, – начал Рома. – Не знаю, какого ганджубаса этот говнюк Бажов накидал «Парижу», но теперь они против нас. И ведь, сука, рубиться будут, а не так рядом постоять, хрен попинать. Так и сказали: рубиться.

Рома сплюнул себе под ноги, откашлялся и еще раз сплюнул. Пара дедов-шахматистов оглянулась на нашу большую компанию, но ничего не сказала. Рому и Костяна деды знали и никогда не связывались. Мы им тоже никогда с их шахматами не мешали.

– Короче, – повторил Рома. – Надо будет биться. Вот прямо так, чтобы вообще: кровь из носа, понос из жопы, но биться. В «Париже» они там химики все. Так что дымовух каких-нибудь ждите. Эти говнюки любят гидроперит с анальгином мешать и забрасывать. Я один раз такой хрени вдохнул – чуть легкие не харкнул наружу.

Представить себе, что легкие Ромы может что-то напугать, было сложно. Рома и Костян курили по две пачки в день.

– Сколько человек у них будет? – спросил кто-то из старшаков.

– Тридцатка точно будет. Может, сорок.

Я посмотрел на Санька: сорок человек – это много. Это уже почти как настоящая война, а не просто наша битва между дворами.

– Так, может, «Парижу» денег дать, чтобы они сидели все по домам, – сказал тот же старшак. – Вон мелкие пусть скинутся.

– Не, «Париж» уже подписали. Этот Бажов их уже подписал, – ответил Рома. – Ладно, хорош сиськи мять. Короче, в субботу в семь начинаем. Нам нужны все. Без фуфла чтоб: «У меня кот заболел», «Я соплю в носу потерял». Все. Может, Дрона даже позовем.

– Дрона? – спросил Санек. – Да он дебил! Он в нас же арбалет разрядит.

– Да я знаю, что дебил он, – ответил Рома. – Мы его на парашюте в «Мадрид» спустим, а там сам пусть крутится. Может, кого и зашибет.

Все дружно заржали. Шахматисты еще раз обернулись, но опять никаких вопросов от них мы не услышали.

– Ладно, – закончил говорить Рома. – Состав как обычно. Суббота в семь.

Жирик протиснулся через плечи старших вперед. Глаза у него горели.

– А можно я тоже?

– Чего? – обернулся на Жирика Рома.

– Ну, против «Мадрида». Можно я тоже?

– Ты? Не. На хрен иди. У тебя папаха – мент. А значит, ты в нужный момент зассышь, или тебе люлей всекут, а потом батька твой нас прессовать будет. Не, – закончил Рома. – В песочницу иди поиграй. Я тебе сто раз уже говорил.

– Но ведь «Мадрид» и «Париж»… вместе… – голос у Жирика дрожал.

– На хрен, на хрен. Все, вали, – сказал Рома.

Тут проснулся Костян и заорал что-то невнятное. Рома посмотрел на него.

– Чего?

– Мар-р-кушку! – прорычал «уколотый» Костик. Глаза у него были красные, под ними – синяки, а голос хрипел сильнее обычного.

– Чего Маркушу?

– Маркушу на хрен, – выдавил Костик. – Он с чушкой гоняет. Не пацан он. Не наш. Говно он.

Я испугался: что это Костян про меня вспомнил? Я забегал глазами по мелким пацанам, которые стояли рядом, но все они смотрели в землю. Санька рядом не было: куда-то он уже дернул.

– Маркуша, поди сюда, – сказал Рома, и теперь уже я протиснулся через пацанов в первый ряд.

Я глянул на Жирика. Тот продолжал стоять с круглыми глазами, но нюни не пускал. Держался. Потом, наверное, заноет, что опять его не взяли драться. И снова его успокаивать. Хотя это фигня. А вот то, что Рома опять до меня докопается, это плохо.

– Маркуша! – крикнул Рома. – Я же тебе сегодня утром, сука, говорил! Опять с туземцем дружба?

– Ничего не дружба, – ответил я. – И не гоняю. После того, как ты мне сказал, я его даже не видел.

– А чего Костик тогда говорит? Топай сюда, – сказал Рома, и я подошел к лавке, на которой сидели Костян и Рома.

– Не знаю я, чего он говорит, – ответил я.

– Сука, Маркуша! Предатель! – крикнул Костян мне в лицо. Я почувствовал на себе капли его слюны. Глаза у Костяна были красными, и говорил он непонятно, как будто с кашей во рту.

– Короче, дело к ночи, – сказал Рома. – Пацаны нам нужны, но предателей мы вышвыриваем, знаешь, да?

– Ничего я не предатель, – сказал я.

– А чего Костик говорит, что ты с этим Арсеном-херсеном вась-вась? – спросил Рома.

– Нет.

– Против «Мадрида» хочешь в субботу?

– Да.

– Тогда садись на жопу.

Старшаки вокруг хохотнули. Им всегда нравилось, когда Рома или Костян над кем-то издевались.

– Зачем садиться?

– Садись давай, а то я тебя прямо тут с пацанами урою.

– Ром, да отстань ты от Маркуши, – это уже Санек за меня вступился.

– Рот закрой, гнида мелкая, – оборвал Санька Рома. – Садись!

Я сел на землю. Травы у «шахматных» лавок не росло, голая земля, но это ничего. Отряхнусь.

– Давай скажи что-нибудь про туземца.

– Что сказать? – спросил я.

– Скажи: «Туземец – гнида!».

Я сказал.

– Сестра туземца – шалава мелкая.

– Да ей лет пять, какая она…

– Ты баран, что ли, Маркуша? Повторяй! А то на хрен из «Тринадцатого городка» вылетишь. Будешь вон, как Жирик, стремным.

– Сестра туземца – шалава.

– Молодец, – сказал Рома и повернулся к Костяну, который встал с лавки и собирался куда-то идти. – Оставим Маркушу?

Костян ничего не ответил, он просто продолжал стоять с круглыми глазами.

– Ладно, – сказал Рома. – Но туземцу надо будет снова всечь. А то он на баб наших лезет.

– Это да, – почти хором подтвердили Таксист, толстый Даня и остальные. – Надо будет ему снова всечь, Ром.

Я встал с земли и отряхнулся. Пацаны и шахматисты стали расходиться. Ко мне подошли Санек с Диманом, хлопнули меня по спине и сказали что-то вроде: «Забудь!».

– Рогатки надо новые сделать, – сказал Диман, и я кивнул.

– Арсен – нормальный перец. Пофиг, что там старшаки про него несут.

– Надо избить их всех, – сказал я. – Как сегодня «мадридцев», так и надо.

– Не, – ответил Санек. – Хуже тогда все будет. Придумаем что-нибудь.

– Когда?

– Завтра придумаем. Утром, – успокоил меня Санек. – Хотя они сами скоро все сдохнут. Мама говорила, что наркоманы живут лет пять, а потом передоз. А токсикоманы еще быстрее.

– Костян уже точно лет пять торчит, – сказал Диман. – И с пакетом я его видел.

– Ну, значит, скоро все, – сказал Санек.

– Арсену не говорите только про сегодня, – попросил я Санька и Димана.

Они оба кивнули.

– Завтра на свалку пойдем вооружаться, да?

Пацаны снова кивнули.

– А Жирик где? – спросил я и огляделся. Жирика мне было жалко еще больше, чем себя.

– Домой пошел. Вон он, – Диман рукой показал, как Жирик топал домой. Он был уже далеко от нас.

– Жирик! – крикнул я. Тот не обернулся.

– Жирик! – крикнул Санек, но Жирик опять не повел ухом.

– Ну и хрен с ним, – сказал Диман. – Сегодня поноет, что не взяли, а завтра опять будет как нормальный такой Жирик.

Нет, Диман был не прав. Я хотел было побежать за Жириком, но меня позвали домой. Время ужина. И ведь жрать хотелось очень сильно. Я посмотрел, как Жирик зашел в свой подъезд, потом я пожал пацанам руки и побежал домой. После ужина зайду за Жириком и поговорю, если настроение будет.

Сразу после ужина, состоящего из жареной картошки и котлет, меня отправили в магазин. У отца было очень странное лицо, когда он давал мне деньги и говорил, что мне нужно купить. Думал, наверное, что теперь я эти деньги обязательно украду, потрачу, а дома скажу, что их у меня старшие пацаны отобрали. Какие взрослые иногда глупые! Сейчас-то мне деньги красть на фиг не надо. Все равно меня уже сегодня посадили на жопу и заставили всякую фигню про друга говорить. И никаких денег не надо.

Магазин «Юбилейный» скоро закрывался, но я успел встать в очередь на кассу. Купить мне надо было печенья, колбасу и булку. Очередь была большая: человек десять. Я был в ее конце, а у самой кассы стояли Вера и Колян Бажовы. Они меня не заметили. Колян передал деньги кассирше, взял Веру за руку, и они вышли на улицу. Вера успела переодеться. Если днем она играла с нами в своих бриджах и майке, то сейчас на ней были синее платье и шляпа на голове. Зачем по пять раз в день девчонки переодеваются, я не знал.

На выходе из «Юбилейного» стоял Дрон. Я приготовился, что сейчас он у меня будет что-то клянчить: денег ему дать или сигарет купить, – но Дрон ничего мне не сказал, а только кивнул. Странно. Дрон даже не выдал своего любимого «кам он» из английского языка.

Я отошел подальше и оглянулся. Интересно же, зачем Дрон болтается возле «Юбилейного». Не просто так стоит. Я увидел, как из магазина вышла очень маленькая женщина с парой больших сумок, что-то сказала Дрону и передала ему сумки. Наверное, это его мама. Я никогда не думал, что у такого обдолбанного перца, как Дрон, тоже есть мама. Да еще такая маленькая.

Дома я поел еще раз и снова вышел гулять. Вечером после восьми гулять особенно здорово. Не так жарко, не потеешь, и ветер очень приятно тебя обдувает. Кузнечики и саранча уже спят, и никто не прыгает прямо в рожу. Вот только комары все никак «не кончаются», хотя уже и август почти наступил: то и дело приходится хлопать себя по рукам и ногам.

Пацанов во дворе не было. За Жириком заходить я не стал: тот весь сейчас расстроенный и в соплях. Утешать его мне не хотелось. Кто бы меня поутешал?! А вообще, прав Арсен. Точно прав. Надо этого Костяна вырубить. Вот прямо так, чтобы калекой остался и больше ни на кого руку поднять не мог или вякнуть чего. И Рому. Да, и Рому тоже. Обязательно Рому.

За Струковыми я тоже не пошел. Рано еще. Санек с Диманом ужинали обычно долго. Это у них что-то вроде традиции семейной – собраться всем за столом и час наворачивать. У меня дома все быстрее. Мама раскладывала нам с отцом еду на тарелки в полвосьмого и звала есть. Кто когда пришел, тот тогда и поел. Прямо вот такого совместного ужина, как у Струковых, у нас не было. Отцу и мне хотелось есть в разное время.

На футбольном поле было пусто. Можно от нечего делать еще сгонять в Лётку, но туда так поздно никто из пацанов не лазил. Ходили слухи, что в это время там собираются бомжи и «бичи», бухают и ловят мелких пацанов. Все это вранье, ясный пень, но проверять не хотелось. Только представить себе: ночь, Лётка, вышка, как огромный скелет, и бомжи с бородами. Да, обязательно с бородами. С рыжими. Фу! Или гоблины какие-нибудь. Те, про которых Вера говорила. Хоп – и загипнотизируют. И шкуру потом сдерут. Хотя это еще большее вранье, чем про бомжей. Веру хлебом не корми, дай какую-нибудь фигню придумать. Лучше бы читать научилась.

Схожу в Лётку. Ну и ладно, что уже смеркается. Мне еще час можно гулять. До девяти. Может, есть кто из пацанов в Лётке. Может быть, там Арсен на вышке сидит с Верой. Или без Веры. Поболтаем. Ему теперь только в Лётке и гулять. Появится у нас во дворе – опять изобьют. Да, и надо будет отцу рассказать, что я теперь раков ловить умею. А маме – что ни за что в детский лагерь не хочу ехать. А то меня собираются куда-то отправить на следующий год. Слышал я такое.

Я перелез через забор в Лётку. Арсен и Вера были там. Так я и думал. Они, как и днем, сидели на вышке, свесив ноги, и кидали сверху бумажные самолеты. На этот раз сухие спички нашлись: самолеты летели и горели.

– А я вас нашел, – заорал я.

– Мы спички уронили, – крикнула Вера. – Вон, внизу. Подбери и поднимайся. Еще подожжем.

Вокруг вышки росла трава. То ли бурьян, то ли полынь, не знаю, как она называется. Я попинал ногами заросли, нашел спичечный коробок и полез наверх.

Когда темнеет, на вышке еще страшнее становится. И ветер будто дует сильнее, хотя сегодня и ветра-то нет. Я поднялся, но на каждой лестнице держался за перила. Днем я за перила не держусь. За Уралом было видно, как заходит солнце. Это красиво. Если бы солнце заходило в другой стороне – за гаражами или за нашим двором, – то было бы не очень. А за Уралом – красиво.

– Мы придумали новые правила клёка, – сказала Верка, после того как я сел с ними рядом.

– Это Вера придумала. Я-то нет, – добавил Арсен. Фингал у него расплылся и теперь был на пол-лица. Хорошо его все же вчера отделали, как еще держится и гуляет?

– Палки надо бросать отсюда. Сверху, – сказала Вера. – Кто попал, тот спускается на один этаж. И так до самой земли.

– Все ты что-то с вышки хочешь сбросить, – сказал я. – А как же тогда за палками ходить для следующего кона? Каждый раз вверх и вниз бегать? Это сдохнуть же можно.

– Нет. Все не так ты понял, – ответила Вера. – Ваш клёк – он интересный, но некрасивый. Не надо бегать взад-вперед с вышки. Сколько тут этажей?

Я перегнулся через перила и посчитал. «Этажей» оказалось семь.

– Вот. Семь. Значит, надо десять или… или даже четырнадцать факелов. Только керосин надо где-то достать.

– Керосин? Факелы? Ты что поджечь-то хочешь?

– У меня есть керосин, – сказал Арсен. – Дома бутылка стоит. Им отец иногда что-то протирает, а я могу немного отлить.

– Здорово! – ответила Вера.

– О чем вы вообще говорите? – спросил я.

– Видишь, вокруг всякой соломы сухой полно?

Да, в Лётке было много соломы вокруг асфальтированного плаца. Мы всегда ее подкладывали под «свинцовый» костер, чтобы он разгорелся побыстрее.

– Ее надо собрать и сделать вокруг вышки много-много куч, – продолжила Вера. – Их-то мы и будем поджигать с высоты.

– Как?

– Факелами. Соберем палок, будем макать их в керосин, чтобы горели хорошо и не тухли, зажигать и сверху бросать в эти соломенные кучки. Поджег кучку – спускаешься на уровень вниз. Становишься поджигателем второго уровня. А как до земли доберешься, значит, победил. Кто первым семь кучек подожжет, тот главный поджигатель. А кто промахнулся, пусть опять кидает.

– А мы Лётку так не спалим? – спросил я.

– Мы сделаем зону вокруг вышки, а остальное от сухой травы очистим, чтоб она дальше не загорелась, – ответила Вера.

А что? Прикольно! Это точно интереснее и красивее, чем просто палкой в бутылку швырять. Огонь я люблю. Да все пацаны огонь любят. Хотя моя мама всегда всего боится и поэтому спичек мне никогда не дает. Но спички можно купить. Бабки с сигаретами и семечками у «Юбилейного» продают спички даже малышам. Хотя и в «Юбилейном» их нам тоже продают. А Арсен вон керосин достанет.

– Вышку-то не сожжем? – спросил я.

– Она железная, – ответил Арсен.

Ну да, вышка была железная, но полы между этажами в ней были деревянными.

– Даже если пол сгорит, – опередила мой вопрос Вера, – мы все равно по железному краешку сможем спуститься на землю.

– Не задохнемся?

– Будем дышать в рукав, – ответила Вера.

Я закивал, хотя рукавов ни у кого из нас не было: все гоняли в футболках. Мы решили провести клёк по новым правилам завтра вечером, когда начнет темнеть.

– Но не говори никому, – предупредила Вера. – Только нас трое: Вера, Арсен и Марк.

– Не говорить пацанам?

– Нет.

– Хорошо, – ответил я и добавил: – Не скажу. Я тогда спички найду.

– А нас не выгонят из Лётки из-за огня? – спросил Арсен.

– Тут нет никого из военных летом, – ответил я.

Нет, военные тут, конечно, были. Даже летом иногда я их видел: больших мужиков в форме с погонами. И курсантов маленьких видел. Но их было совсем мало, появлялись они очень редко, а поджигать факелами соломенные кучи – это слишком клево, чтобы еще переживать о каких-то там военных. Ну, наорут один раз и выгонят. Все как всегда. Убежим, а потом снова вернемся. Короче, классно Вера придумала.

– Надо тебе гипс разрисовать, – сказала Вера Арсену.

Вера достала из своей маленькой сумки карандаши и начала что-то калякать на «гипсовой» руке Арсена. Арсен был не против. Я спросил его, сколько ему теперь ходить с гипсом и больно ли ему было. Арсен ответил, что вчера было больно, но мама Санька и Димана дала ему какие-то таблетки, он их пьет, и почти совсем не больно.

– Две недели так ходить, – сказал Арсен.

– А что тебе родаки твои скажут? – спросил я. – И что ты им скажешь? Что тебя Костян, да? Твой батя тогда же его покалечит?

– Нет, – ответил Арсен.

– Что нет?

– Скажу, что упал. С качелей упал. Я сам Костяна покалечу, – ответил Арсен.

– Да, надо бы. Мы с пацанами завтра утром придумаем план.

– Я придумал уже. Я завтра тебе расскажу, – сказал Арсен и посмотрел на Веру.

Я Арсена понял. При Вере он не хотел говорить о нашем плане избить Костяна с Ромой. Это правильно. Лишние уши и лишний язык были нам не нужны.

– Ага, – ответил я. – А если Наталья Михайловна твоим родакам расскажет, что это Костян тебя, а не упал ты? Она-то знает.

– Не успеет рассказать. Отец приедет завтра, а потом у него командировка на неделю. А мама – она мне поверит. Она не будет ни с кем говорить.

Вера закончила рисовать какие-то каракули на гипсе Арсена, вырвала из своего блокнота два листа и попросила меня сделать ей самолеты. Я сделал. Вера взяла оба самолета, чиркнула спичкой и подожгла им хвосты.

– А теперь пускайте, – сказала она и быстро передала самолеты нам.

Мы их пустили. Ни мой, ни самолет Арсена не полетели прямо. Они кувыркнулись, выровнялись, потом опять кувыркнулись, но все это время горели. Было уже почти темно, и вышло красиво. Представляю, как завтра классно будут гореть кучи соломы. Надо будет всех победить в клёк и сжечь соломы побольше. Кидаю палки-то я точно лучше и Арсена, и Веры.

Мы спустились с вышки и пошли по домам. Вера помахала нам и убежала в «Мадрид». Я и Арсен пожали друг другу руки и тоже разошлись. Во дворе никого не было, и никто нас не видел.

Завтра будет крутой день: сначала будем вооружаться на свалке, а я всегда любил вооружаться, делать рогатки, шпонки, сюрикены и прочие штуки, а потом будем жечь, жечь и жечь.

Спал я этой ночью плохо: все ворочался с боку на бок. Пару раз даже вставал, чтобы попить воды и сходить в туалет. Сонная мама спросила, не заболел ли я, но я чувствовал себя хорошо. Утром я проснулся чуть позже обычного: не в девять, а в десять. Умылся, позавтракал и начал одеваться, чтобы идти гулять. Когда я натягивал шорты, кто-то позвонил в дверь.

* * *

За дверью стоял Арсен. Вид у него был какой-то мрачный. Странно, откуда он мою квартиру знает, ведь это я за ним всегда заходил, а он за мной – никогда.

– Привет, – сказал я. – Зайди. Сейчас я майку надену и выйду.

– Нет, – ответил Арсен.

– Что нет?

– Почему ты лицемер?

– Чего? Лицемер?

– Ты лицемер, – повторил Арсен.

Вид у него был невеселый. Я в душе не знал, кто такой «лицемер», но точно кто-то нехороший.

– Кто это лицемер?

– Ты вчера сказал, – ответил Арсен, – про мою сестру. И про меня.

– Чего сказал, когда?

– Всем пацанам вчера сказал. Я знаю. А потом со мной и Верой гулять пошел. В Лётке.

– Да блин, чего я сказал-то?

– Сам знаешь. Ты лицемер!

– А, понял. Вечером с пацанами. Да ни фига я не говорил. Рома спросил, общаюсь ли я с тобой, а я ответил, что так, не особо. Я так сказал, просто чтобы он не допетрил, что мы с тобой против него план строим. Ну, избить его. Запутать его.

– А зачем про сестру мою говорил? Ей четыре года.

– Да ничего я не говорил про сестру твою.

– Ты обманываешь. Я знаю.

– Блин, Арсен, ну, мне эти старшие дебилы сказали, чтобы я это сказал. Ну, сказал я. А то мне бы прямо там башку проломили, и хрен бы какой у нас с тобой план сработал против Костика и Ромы.

– Ты обманываешь. Ты просто хотел, чтобы тебя против «Мадрида» воевать взяли.

– Да нет же…

– Я лучше с Верой дружить буду, – сказал Арсен, повернулся и медленно начал спускаться по лестнице.

Я выскочил за ним. Кроссовки я надеть не успел, поэтому потопал босиком.

– Арсен, да что ты обиделся? Ничего я такого не сказал, да и на фиг мне этот «Мадрид» не нужен.

– Ты лицемер, – сказал Арсен и стал спускаться быстрее.

Я остановился, повертел головой, но за Арсеном дальше не пошел. Он все равно уже вышел на улицу, не бежать же за ним, в самом деле. Я поднялся обратно домой. Руки у меня почему-то дрожали, и очень захотелось съесть чего-нибудь сладкого.

Сладкого у нас дома было много, но хранилось все в специальном месте в трюмо. Трюмо закрывалось на ключ, а ключ лежал в спальне родителей. Обычно я туда без спросу не лазил, но сейчас уж очень захотелось съесть конфету. Даже лучше пару конфет.

Я достал ключ, открыл трюмо и вытащил из вазы две конфеты. Обе оказались «Мишкой на севере». Прямо там же я их и слопал. Потом сходил в туалет. Затем достал и съел еще одну конфету. Все. Хватит. А то мама заметит.

– Маркуша, на выход! – раздалось за окном.

Это Санек. Так меня мог только Санек звать. Будь это Жирик, он бы от меня получил за Маркушу. Я напялил башмаки, взял ключи от дома и собрался выходить. Потом я вспомнил, что обещал Арсену и Вере достать спички, хотел было разуться и сходить на кухню, но передумал.

– Не будет теперь огненного клёка, – сказал я себе вслух.

Как Арсен узнал про вчера? Ведь не было же его на нашем сборе. Кто-то успел настучать. Точно-точно. Я снова завязал шнурки и вышел гулять.

Санек с Диманом уже раскопали из тайника наши старые рогатки и были готовы идти на свалку за новым оружием.

– Жирик не идет? – спросил я.

– Говорит, не хочет. Он сидит дома после вчерашнего. Нюни на кулак мотает, – сказал Санек. – Мне его мама сказала, что он вчера еще с отцом поругался из-за того, что отец – мент у него.

– Ну и дебил, – сказал Диман. – Целее ведь будет.

Мы с Саньком хмыкнули. Отец у Жирика был нормальный. За двойки его не бил и не орал никогда. Водку вроде не пил и иногда выходил во двор в шахматы поиграть. Я тоже с ним в шахматы играл. Он даже обещал покатать нас на ментовской машине и взять на захват преступников. Я потом три дня ходил радостный, но Санек сказал, что вряд ли это когда-то случится. Детей на милицейские рейды брать нельзя. Ну и ладно. Зато я теперь знаю, как настоящие наручники застегиваются. Тоже отец Жирика показал.

На свалке в этот раз не было ничего полезного: ни проволоки, ни палок, ни даже картонных коробок, из которых можно было бы щиты сделать. Мы пошли дальше – туда, где частные дома. Там тоже есть свалка, но меньше нашей. Может быть, там что-нибудь найдется. Местные пацаны спросили, зачем мы слоняемся по их дворам, но мы ответили, что у нас завтра война с «Мадридом» и нам нужно по свалке полазить. Местные отстали. Один пацан без переднего зуба даже принес нам моток толстой проволоки и хороший жгут для рогатки. Их забрал себе Диман. У него одного рогатки не было.

– А вообще, в школу скоро, – непонятно зачем сказал Диман. – Завтра август начинается.

– Да ну эту школу. Не хочу думать об этом. Опять каких-нибудь тупых новичков приведут в класс. Или училок, – сказал я.

– Да ладно. Никого тупее нашей Веры не приведут, – сказал Диман.

Мне было обидно за Веру, что ее считают тупой, хотя она совсем не тупая, но спорить с Диманом я не стал. Санек, как мне показалось, подумал что-то похожее, но тоже смолчал.

На дальней свалке мы нашли еще проволоки и наделали себе шпонок. Пока мы ковырялись в мусоре, подошли еще два местных пацана, и Диман выменял у них арбалет. Ну как выменял… купил за десять рублей. У нас с Саньком денег не было, поэтому мы остались с рогатками.

Мы втроем осмотрели арбалет. Он был хороший: жгут тугой, корпус без трещин. Вот только стрел для него у Димана не было. Мы нарвали прямые кленовые ветки, навертели на них изоленту с одного конца, и теперь у Димана были стрелы. Двадцать штук.

Потом мы устроили стрельбище. Выставили жестяные банки и бутылки, которые нашли на той же свалке, в ряд и стали их обстреливать. Пару раз мне даже удалось продырявить жестянку из рогатки. Арбалет Димана стрелял хорошо: с пятнадцати шагов сносил и разбивал стеклянные бутылки. Я завидовал и жалел, что у меня в нужный момент десяти рублей не оказалось, ведь явно же у этих местных беззубых пацанов еще арбалеты есть. И проще готовый купить, потому что сам арбалет делать я не умел.

– Да у тебя отберут завтра его, – сказал Санек Диману, чтобы тот слишком не радовался.

– Кто?

– Костян и отберет.

– Пусть попробует. Нашпигую, – ответил Диман.

Диман храбрился: фиг он Костяна чем нашпигует. Но арбалет был хороший. Отдавать такой старшим было бы очень обидно. Может, и не отберут.

Щитов у нас как не было, так и не стало. Картонных коробок мы не нашли. На свалке были только ржавые железные листы с крыш гаражей, поломанные ДВП, мешки и какие-то тряпки. Железные листы и ДВП не годились: тяжелые и неудобные. Санек предложил разрезать мешки и натянуть их на две скрещенные палки, чтобы получился такой щит-парус. Можно попробовать. Мы на той же свалке нашли гнутые ржавые гвозди и выпрямили их кирпичом. Потом нарвали палок и сколотили их как ножницы – крест-накрест, и гвоздь в середину. По краям палок мы прибили и натянули мешки. Получилось очень хорошо: щит был легкий, его удобно было держать, и еще он мог складываться, прямо как ножницы.

Щиты надо было проверить. Санек с Диманом сначала обстреляли из рогаток меня, потом мы с Диманом – Санька, и, наконец, очередь дошла до Димана. Щиты выдерживали шпонки отлично. Диман даже пару раз пальнул в щит из арбалета – и хоть бы хны. Щит смялся, но не порвался.

– Только вот если его подожгут, то сгорит вмиг, – сказал Санек.

– От горящих стрел будем уворачиваться.

Мы вернулись во двор как раз тогда, когда отец Димана и Санька позвал их в окно обедать. Пацаны сказали, что выйдут через полчаса и мы пойдем на Урал купаться. Да, искупаться – это то, что нужно. Жара стояла дикая и совсем без дождей. Последнюю неделю точно ни дождинки не было.

– А Жирик совсем не выйдет, что ли? – спросил я.

– Да на фиг тебе этот нытик нужен? – сказал Диман. – Пусть сидит себе дома и ревет, что не взяли его на войну. А мы лучше после Урала наделаем пыльных бомбочек и телек какой-нибудь выброшенный в гаражах поищем. А то сюрикенов-то нету.

– Может, и выйдет Жирик, – сказал Санек. – Зайди за ним, если хочешь.

Пацаны ушли домой, а я пошел за Жириком. Болтаться просто так одному во дворе полчаса мне не хотелось. С Арсеном теперь не погулять, а значит, и с Верой тоже. Интересно, они теперь вдвоем будут в огненный клёк играть или без меня совсем не будут? Да уж. Почему Арсен завел шарманку: «Лицемер да лицемер»? Я вообще такого слова не знаю. Ну сказал я там что-то про его сестру. Ну не про него же сказал. Да даже если и сказал… Дебил какой-то! Пошел он. Приехал из своего Туркестана, вот пусть и валит снова туда. Нет бы понять, что меня просто заставили сказать. Заставили! Слышишь, паскуда, заставили! Не сказал бы, и мне бы руку Рома сломал. И ходили бы мы оба однорукими.

Кажется, я начал говорить вслух. Я оглянулся, но никто меня не слышал. Во дворе было пусто. Еще бы, середина дня, и плюс тридцать жары. Только пара дедов гуляла со своими мелкими барбосами.

И ведь теперь хрен Рому с Костиком избить получится. Санек – против, Диман… Диман хоть и позлее Санька, но без брата не пойдет на старшаков бычить. Блин! А ведь хотели сегодня утром придумать план.

– Эй, щегол, «кам он» сюда!

Я знал, кто это меня зовет. Можно даже не оборачиваться и не рассматривать – это Дрон.

Почему-то мне вспомнилось, как мы совсем недавно сидели с Арсеном и рассматривали из-за кустов голых женщин. Клево это было. Наверное, лучшее событие в моей жизни. Такое же «лучшее», как тогда, когда мне в прошлом году из пневматики дали пострелять. А сейчас надо тащиться к этому нарику Дрону, говорить ему что-то. Еще Арсен со мной не дружит и не будет, наверное, никогда теперь дружить.

Я подошел к Дрону. Он сидел посередине двора за шахматным столиком и скоблил перочинным ножом лавку.

– Слышь, малый, у вас это… что завтра с «Мадридом» война, да?

– Да, в семь вечера, – ответил я.

– И все пацаны будут? Костян? Рома?

– Ну да.

– А про меня ничего не говорили?

– Нет. Ты же во дворе не гуляешь обычно, – ответил я. Мне отчего-то показалось, что Дрон сейчас начнет вопить, почему его не позвали. Но, как оказалось, этого совсем Дрону и не надо было.

– Это хорошо, – сказал он. – А чего про меня пацаны говорят? Ну, вообще там…

– Да ничего не говорят, – сказал я. – Не видно ж тебя. Чего тут говорить?!

– Ладно. Тогда все, щегол, беги куда бежал.

Я развернулся и пошел за Жириком. Что все эти Дроновы расспросы значили, я так и не понял, но радовался, что все так быстро и спокойно прошло. Он ведь уже и не помнит, что несколько дней назад душил меня за сдачу. А так Дрону я почти не соврал. Ничего про него пацаны не говорили. Ни старшие, ни малыши. А чего говорить? Нарик – он и есть нарик. Ходит сам по себе, иногда пристает к мелким. К старшим не пристает. Хотя вряд ли из-за того, что боится. Чего ему бояться? У него мозгов-то не осталось.

Я позвонил в дверь, и ее открыл Жирик. Он был в шортах, но без футболки.

– Чего дома сидишь? Пойдем гулять, – сказал я ему.

– Да неохота что-то, – ответил тот. – Башка болит.

– Ты девочка, что ли? Пойдем. Башка, блин, болит! Мы на Урал сейчас со Струковыми.

– Ладно. Сейчас соберусь. Зайди.

– Ты из-за «Мадрида» грустишь, потому что не взяли?

– Нет.

– А мама твоя утром сказала, что ты даже с отцом своим сцепился из-за того, что он… ну, что в милиции работает.

– Ничего не сцепился, – ответил Жирик. – Так, маленько.

– Фигня это все, Жирик. Не будь дебилом. А батя у тебя нормальный. Это просто Костян и все старшаки – дауны. Но это тоже фигня. Мы ведь их высечем скоро, да?

– Ну не знаю.

– Не знаю да не знаю. Скажи уж что-нибудь внятное.

Жирик сидел на корточках и завязывал шнурки на кроссовках. Он поднял глаза на меня.

– Как будто ты вчера что-то внятно сказал, когда тебя Рома на зад перед пацанами посадил.

– Ну попробовал бы ты перед десятком старшаков как-нибудь взбрыкнуть. Так это… ты серьезно с батей в пух?

– Ну да. Он утром выгнал даже меня. Совсем утром. В восемь. Сказал: «Пойди погуляй, Алексей, часок, остынь и развейся». Я погулял, а потом домой зашел. Ну, когда он на работу уже уехал.

– Ну, это считай, что не выгнал. Вот меня выгоняли, – ответил я и вспомнил наш с Арсеном поход на Урал. – А чего ты сказал-то ему?

– Да ничего не сказал. Сказал, что из-за него меня пацаны играть не берут.

– А он?

– А он сказал, что тогда говно мои пацаны. А я сказал, что это не пацаны говно, а он сам такой, наверное. Вот он меня и выгнал.

– Даун ты, Жирик! Я тебе говорю, у тебя пахан-то клевый. Ты вон тачку водить умеешь. Из пистолета стрелял.

– Ну и что?

– А то, что это раз в сто круче, чем против какого-то «Мадрида» шпонки пускать. Сравнил, блин, пистолет и рогатки.

– Лучше рогатки, но с пацанами.

Жирик наконец-то завязал свои шнурки и принялся натягивать футболку.

– А чего ты во дворе-то утром один делал? За мной бы зашел, – сказал я.

– Так рано же. Ты спал еще, – ответил Жирик. – Там Арсен опять какой-то мусор из квартиры таскал, мы с ним часок посидели. Я ему помог даже пару мешков отнести до параши.

– Так ты с Арсеном утром гонял? – спросил я.

– Ну да. Он ушел домой потом, ну и я пошел.

Все понятно. Ну кто еще мог разболтать Арсену про вчерашний сбор со старшаками и про то, что Рома меня про Арсена заставил сказать?! Конечно, Жирик. Выперся утром погулять, встретил Арсена – и все. Все всем стало известно. Жирик – трепло. А теперь Арсен вопит на меня, что я лицемер, говно и прочее и прочее. Сука ты, Жирик, болтливая!

– То есть это ты Арсену про вчера рассказал? Про меня? – спросил я.

– А?

– Что а? Ты же ведь рассказал про Рому и меня, а сегодня утром ко мне Арсен пришел, сказал, что я этот… как его… что я говно, короче, и больше мы не друзья. Даун ты, Жирик! Предатель и даун!

Жирик захлопал глазами. Он всегда так делал, когда волновался: краснел и хлопал глазами. Но сейчас мне его было совсем не жалко.

– Да чего я-то? Ну сказал. Я же не знал, что не надо было. Это же все пацаны видели. Асре… Арсен спросил просто, что мы вчера всей кучей допоздна делали, ну я и сказал. Что мне врать, что ли?!

– Сука ты!

– Ничего я не сука, – ответил Жирик. Лицо у него стало совсем красным, а голос дрожал. Хотя мой голос тоже дрожал. – Я… я откуда знаю, что говорить, а что нет.

– Да ты ничего никогда не знаешь, урод жирный, где молчать надо, а где нет.

– Я не жирный, – сказал Жирик.

– Ну и сиди дома, даун тупой, – сказал я, толкнул Жирика и вышел в подъезд, а потом на улицу.

Я прошел метров десять, а потом оглянулся. Жирика сзади не было. Я почему-то думал, что он побежит за мной и будет ныть о прощении. Нет, не побежал. Ну и ладно. Придурок болтливый!

Вышли Струковы. Санек нес в руке пакет, а Диман – бутылку с водой.

– Картошку на Урале испечем, – сказал Санек и раскрыл пакет. Там было с десяток картофелин.

– Ты чего такой напыженный, Маркуша? – спросил Диман. – За Жириком зашел?

– Зашел. Да урод этот Жирик.

– Чего так?

– Он утром «расчесал» языком Арсену про вчера. Арсен потом ко мне пришел и сказал, что я лицемер и паскуда и что больше он со мной не общается.

– Кто такой лицемер? – спросил Диман.

– Вообще не знаю, – ответил я.

– Тот, кто болтает про других, но в лицо сказать не может, – проговорил Санек.

– Какой ты умный, – сказал Диман и погладил Санька по голове. – В помощники ко мне пойдешь.

– Чего с Жириком-то? – спросил Санек и стряхнул руку Димана со своей головы.

– Да пошел он! Я с ним больше не общаюсь. Не друг он, а нытик ссыкливый!

Санек хмыкнул, поморщился и поглядел по сторонам.

– А если бы я рассказал про вчера Арсену, со мной бы тоже ты не дружил, Маркушка? – спросил он.

– Да ты бы и не рассказал. Ты же не даун какой-то.

– Короче, зря ты так с Жириком. Ну а если бы Диман натрещал Арсену? Он ведь может. Его бы ты послал?

– Ну нет! Диман-то не ноет. Диман нормальный.

– Ничего бы я не натрещал, – сказал Диман.

– Зря ты с Жириком так, – сказал Санек. – Фигня тогда вся наша дружба, если вот так хоп – и все. Не общаемся типа.

– Пусть извинится, тогда посмотрим, – ответил я.

Меня Санек бесил, когда вот так умничать начинал. Типа «Это не Жирик виноват, а ты, Маркуша, сам дурак». Конечно, как что, так дурак я. Нет уж!

– Ладно, пошли на Урал? Спички есть? – спросил Санек.

– Я взял, – сказал Диман и потряс коробком.

Пока мы спускались по лестнице к реке, пошел дождь. Неделю его не было, а тут зарядил так, что ручьи потекли. Сухая земля быстро намокла и превратилась в месиво. Под башмаками захлюпало. По уши грязные, мы вышли по тропинке к Первому пляжу. Народ там уже успел свернуть свои покрывала и полотенца и бежал домой сушиться.

– Не будет картошки, – сказал Диман. – Все дрова мокрые.

– Ну хоть искупаемся, – проговорил Санек.

– Молния в воду ударит – и конец тебе, – сказал я и улыбнулся.

Пацаны тоже хохотнули.

Молния – это наша вторая легенда. Первая – лом под обрывом, а вторая – как раз молния. Если будешь купаться в Урале под дождем, то туда обязательно треснет молния и тебя зашибет. А если и выживешь, то на всю жизнь будешь парализованным. Но если в легенду про лом на дне верили все, то на молнию под дождем всем пацанам было плевать. Мы всегда, когда шел дождь, лезли купаться в Урал. Под дождем даже круче. В воде – тепло, а снаружи – зябко. Сидишь в реке – и вылезать не хочется. А молния… Ну, молния и есть молния. Даже если и ударит в воду, то ничего не будет: Урал-то большой. Весь ток «рассосется», и до тебя ничего не дойдет.

Мы втроем разделись, бросили вещи на пакет с картошкой, чтобы испачкать их поменьше, и влетели в воду. Через полчаса мы накупались, а дождь все шел. Мы оделись в мокрые шорты и майки и босиком пошли домой. Может быть, к вечеру разойдется погода, и тогда все вместе снова выйдем во двор.

Вечером меня гулять не пустили. Дождь, мол, там, и нечего делать. Дома сиди, Марк. Можешь на компьютере поиграть час. Все равно никого из твоих дружков на улице нет. Еще заболеешь под дождем.

Как же, заболею. Я летом вообще никогда не болею. Только когда школа начинается, потому что школа – это проклятое место. А пацанов и правда на улице не было: их тоже дома заперли – дождь за окном лил стеной. Хотя есть в этом и кое-что хорошее: ни фига у Арсена с Верой не получится сыграть в огненный клёк. Облом им! Ничего после такого дождя еще пару дней не загорится. А вообще, интересно, пошли Арсен и Вера гулять или нет? Хотя какая мне разница?! Арсен теперь мне не друг. Вера – тоже. Да и какой она друг?! Она же девчонка. Только с Арсеном теперь и будет дружить. Они оба такие, что с ними никто не дружит. Жирик тоже тот еще урод болтливый. Теперь втроем гонять смогут никому не нужные: Арсен, Вера и Жирик. Глядишь, кого и четвертого себе найдут в компанию. И пятого. Будет целая толпа никому не нужных дурачков. А я буду со Струковыми дружить. Они – настоящие.

* * *

Веру я встретил следующим утром. Она шла мимо моего подъезда с большим шершавым пакетом.

– Привет, – сказал я.

Вера ничего не ответила. У нее на голове были надеты большие наушники, она размахивала пакетом и что-то напевала.

– Привет, – еще громче сказал я.

Вера оглянулась.

– Привет, Марк, – сказала она. – Пойдешь со мной в магазин?

– Пойдем, – ответил я. Ни в какой магазин мне идти не надо было, но погулять с Верой, да и узнать, что там с Арсеном, очень хотелось.

Она вручила мне пакет, сняла наушники и выключила плеер, который держала в руке.

– Подарили вчера, – сказала она. – У меня вчера был день рождения.

– Ого! Поздравляю.

– Только вот дождь был, и гулять я не пошла.

– А у тебя тут друзья-то есть? Ну, кого на день рождения позвать.

Вера посмотрела на меня очень серьезно, покачала головой и добавила:

– У меня много друзей. Только их не видно.

– Призраки?

– Ну что-то вроде того. Я тебе потом расскажу. А почему вы с Арсеном поссорились? – спросила Вера.

– Да не знаю, – сказал я.

– Ты виноват?

– Наверное, виноват. Но Арсен тоже псих какой-то.

– А что ты сделал? Арсен хороший. И не псих. Зачем с ним ссориться? И ты хороший.

– Ну я это… – начал я. – Меня старшаки заставили про Арсена сказать… Ну, сказать, что…

– Обозвать его?

– Ну да.

– Они это любят делать. Но я вас помирю. Ты извинишься, и мы все помиримся.

– Как все просто у тебя. Арсен сказал вчера, что больше не друг мне и что мы больше не общаемся.

– Я вас помирю, – сказала Вера. – Нам еще в клёк сегодня с вышки играть. Как раз вечером все высохнет. Пойдем вечером в Лётку играть? Будет у меня такой день рождения. С огнем. И с друзьями, да?

На улице опять стало жарко. Вера правду говорит: к вечеру все успеет просохнуть, и можно будет сыграть. Только вечером у меня война с «Мадридом». Сегодня суббота.

– Сегодня я не могу, Вер. Извини, – сказал я. – Мы с вашими пацанами сегодня воюем.

– Да, мне брат говорил, что сегодня вы опять палками махать будете. Ну не ходи на эту вашу войну! – сказала Вера. – Все равно потом еще раз драться будете. Не последний же раз.

– Я… я не могу не ходить. Там же все наши пацаны… и я с ними. Мы все вместе должны. Короче, я должен пойти.

– Не ходи! Вы все там как дураки со своими луками и палками бегаете. Видела я.

– Ничего не как дураки. Мы воюем, – ответил я. – Это интересно очень. Ты просто не знаешь. У тебя куклы же да дочки-матери.

– У меня нет кукол, – ответила Вера. – Ну как хочешь. Арсен сказал, что в семь вечера в Лётку придет. Мы с ним поболтаем, соберем кучи сена, а в восемь темнеть будет. Тогда и начнем в клёк. Хочешь – приходи. А нет – так нет.

Мы с Верой зашли в магазин, и она повела меня в молочный отдел. Мы поздоровались с продавщицами и стали смотреть на продукты на полках.

– Скажите, пожалуйста, сколько вон то молоко стоит? – спросила Вера продавщицу в колпаке и фартуке. – И творог?

– Два тридцать и четыре, – ответила продавщица.

Вера сказала, сколько ей нужно молока и творога, и мы пошли на кассу расплачиваться.

– А ты не видишь цены? Они же крупно написаны, – спросил я ее.

– Я вижу, но, знаешь, у меня все разбегается и вместе не собирается.

– А, ну да. Это значит, тебе книжки летом не надо читать для школы? Тебя родаки не заставляют? – спросил я.

– Заставляют. Но я эти книжки постоянно куда-то теряю и не читаю, – ответила она.

– Теряешь?

– Прячу и говорю, что теряю. Я все равно ничего там не понимаю. Зачем читать тогда? Но мама говорит, что я должна стараться читать. А я не хочу.

– Да, я тоже не хочу.

Мы вышли из магазина. Я быстро огляделся, нет ли в округе кого из наших старших пацанов. Я не хотел, чтобы меня с Верой видели. Тогда мне точно конец. Костик шкуру мне спустит. Жирика вместо меня воевать возьмет. Никого из наших у магазина не было. Мы пошли с Верой в сторону дома.

– Так ты придешь в Лётку? – спросила она.

– Может, завтра? Какая разница сегодня или завтра?

– Хочу сегодня, – ответила Вера. – Завтра мой день рождения будет совсем далеко, и станет неинтересно. Приходи. Я вас помирю. Я хорошо мирю. И будем играть.

– Я приду, – ответил я. – Я быстро повоюю с «Мадридом» вашим и прибегу в Лётку. Мы в семь войну начнем. Обычно мы час сражаемся, а потом по домам. А в этот раз все будет еще быстрее. Мы выиграем у ваших, и я прибегу. Вы еще даже не успеете кучи соломы собрать. Хорошо?

– Хорошо, – ответила Вера. – Только смотри, чтобы не покалечили тебя, а то на вышку не залезешь.

– Не. Я опытный, – ответил я. – Ничего со мной не будет.

Вера ушла домой, а я остался гулять во дворе. Вышли Санек и Диман. Старшаки пока не появлялись.

Мне очень хотелось пойти играть в клёк с Верой. И помириться с Арсеном. Может быть, даже сказать, что я так больше не буду – говорить всякую ерунду про него. Пусть уж лучше меня старшаки изобьют, но не скажу больше. Странно даже: все лето я ждал не дождался дня, когда у нас война с «Мадридом» будет, а сейчас мне хотелось сбежать с этой войны пораньше, чтобы пойти бросать горящие палки с вышки в Лётке. И ведь даже не с моими друзьями – Саньком, Диманом и Жириком, – а с теми, кого я знаю всего ничего. С Арсеном я неделю дружу. С Верой – три дня. Санька и Димана я пять лет знаю, Жирика – три года. Но их я звать в Лётку не хочу. Это только наше дело – огненный клёк. Только мое, Арсена и Веры. Да и все равно Санек с Диманом надо мной ржать будут. Они слишком серьезные пацаны. Для них война с «Мадридом» важнее. Можно было бы позвать Жирика, раз его не взяли с «Мадридом» сражаться, но Жирик в пролете – меньше болтать надо.

Надо будет как-то пораньше с войной закончить, чтобы на клёк в Лётку успеть. Хотя как тут пораньше закончишь? Как закончим, так и закончим. Проиграем, наверное. Вон «мадридцев» вместе с «Парижем» сколько будет. Сорок пацанов. Они нас вмиг «закатают», только мы в гаражи сунемся. Просто закидают стрелами своими, что мы нос высунуть не сможем. Можно, ясное дело, и сзади отсидеться, спрятаться за гаражом и не атаковать. Тогда наши быстро проиграют, а я буду цел и сразу в Лётку побегу. Но так не получится: старшаки малышей всегда вперед отправляют. Попробуешь где-нибудь переждать – получишь пинок под зад от какого-нибудь старшего пацана. Ладно если это не Костян или Рома, тогда можно просто сказать, что попали стрелой в тебя и ты присел просто отдышаться. А если это Костик, то точно получишь по шее за то, что сачкуешь от войны.

Можно, наоборот, ломануться в атаку, чтобы слегка подбили, и выйти из боя. Сказать старшакам, что типа вот уже ранен, не могу продолжать. И тогда я успею на клёк. Но тут ведь как повезет. Могут и слегка подбить, например стрелой в плечо или шпонками по ногам, а могут и так напинать, что ребра сломают. Или если стрела в лицо попадет, хрен я потом куда пойти смогу.

Я почти уверен, что в этот раз мы проиграем. Сорок пацанов на двадцать – тут лучше сразу сдаться. И зря Рома Жирика не взял. Все на одного пацана больше. Будь я Ромой, я бы всех-всех позвал. И девчонок. А то на фига Машка с Ленкой слоняются по двору без дела? Только проблемы всем создают. Мою морожку вон сожрали и даже спасибо не сказали. Арсена из-за них избили. Говорю, только проблемы из-за этих девчонок у всего двора. А так бы дали им рогатки – и вперед. Хотя… хотя не будет от них толка. Девчонки ведь. Не, не надо девчонкам воевать против «Мадрида». Пусть лучше косы плетут и губы красят. А мы тут разберемся. Сами.

Надо все-таки постараться не проиграть. Если мы проиграем, значит, получим по шее от «Мадрида», а потом Костян еще нас месяц гонять будет: «Это все из-за вас, малышей. Ссыкло вы. Жрите землю, суки!». Каждый раз так, когда мы «Мадриду» проигрываем. Нет, надо драться. Хорошо драться. А то без моей помощи и Санек получит, и Диман. Друзья все-таки. Эх, нам бы Арсена против «Мадрида»! Как все-таки получилось, что «Париж» против нас? Костян их разозлил или Бажов уговорил против нас воевать?

Санек с Диманом вышли гулять с какими-то ремнями и большой банкой краски. Когда я спросил их, что это за ремни и зачем им краска, они сказали, что придумали новое оружие.

– Раз их больше, то и нам надо вооружиться получше, – сказал Диман.

Ремни оказались пращами. Пацаны их уже переделали. С одной стороны у ремней была отрезана бляха и приделана петля из веревки. С другой стороны ремней тоже была веревка, но уже без петли. Петлю надо было надеть на руку, другую веревку тоже взять в руку, посередине ремня положить снаряд, и все это дело хорошенько раскрутить. Потом одна веревка отпускалась, и снаряд летел вперед. Это все Диман объяснил, хотя я и без него знал, как стреляет праща. Мне только было непонятно, чем они собрались стрелять – камнями у нас было нельзя. Строго-настрого нельзя. Так было решено «Мадридом» и нашим «Городком» очень давно.

Вместо камней пацаны решили стрелять краской. Они вытащили из дома кучу мелких прозрачных пакетов, чтобы залить в них краску. После заливания пакет надо было завязать узлом, лишнее от пакета отрезать и вложить его в пращу. Должно стрелять отлично: раскручиваешь, отпускаешь, снаряд попадает в какого-нибудь «мадридца», пакет рвется и забрызгивает краской все вокруг. Если такой пакет с краской попадет в лицо врагу, то точно из боя его выведет, но оставит в живых. Пакет не камень. От краски дома можно отмыться.

– А где вы ремни-то взяли? – спросил я пацанов.

– У отца полно старых. Мы попросили, и он отдал. Мы и тебе взяли, – сказал Диман и протянул мне очень поношенный жесткий ремень.

– Круто, – сказал я.

– Только теперь надо снарядов наделать. Краску разлить по пакетам.

– А снаряд не выпадет из пращи, пока ты ее раскручивать будешь? – спросил я.

– А фиг знает. Мы еще не пробовали. Только придумали и вот веревки к ремням приделали.

Мы сели на «шахматную» лавку разливать краску. Пакетов оказалось двадцать два. Значит, каждому по семь снарядов, причем пару раз не помешало бы потренироваться в запуске. Значит, по пять. Пять «мадридцев» будут выбиты, если стрелять точно и попадать хорошо.

Краски было полбанки красного цвета.

– Как кровь, – сказал я. – Классно получится, если вмазать кому-нибудь.

– Да, – ответил Санек. – Отец разрешил или красную взять, или зеленую. Мы красную взяли.

– И правильно.

Снаряды мы сделали быстро. Краски хватило на двадцать один пакет, но один из них протек, и Диман измазал себе кроссовки.

– Ладно, эти все равно старые. Мне новые уже купили, – сказал Диман. – А то влетело бы.

Получилось двадцать снарядов. Теперь пращи надо было испытать. Мы принесли большой жестяной лист со свалки, поставили его у дерева и взяли из общей кучи по снаряду.

Диман стрелял первым. Он замахнулся, но пакет с краской выпал из его пращи на землю. Фух, целый, не разлился. Диман попробовал еще раз. Та же история. На третий раз он как можно надежнее примостил пакет на пращу, раскрутил и отпустил один конец. Пакет полетел куда надо. Он влепился в жестяной лист, лопнул и весь его забрызгал красным.

– Круто, – сказали мы втроем.

Санек бросал вторым. Его пакет улетел в совсем другую сторону, врезался в дерево и оставил смачное пятно на коре. Второй пробный пакет у Санька полетел точнее, но все равно мимо жестяного листа.

– Надо было камнями сначала потренироваться, – сказал Санек, – чтобы пакеты не тратить напрасно.

Это была идея хорошая. Я нашел себе пару камней и запустил их из пращи вместо драгоценных пакетов с краской. Первый камень, как и у Димана, попал точно в жестяной лист и оставил там вмятину. Второй камень чуть не наделал мне проблем: я не вовремя отпустил пращу, и снаряд полетел мне за спину. А там, всего в шагах десяти, были припаркованы две машины: «Ауди» и еще какая-то иномарка. У меня сперло дыхание, когда я оглянулся после броска и проследил за полетом камня, но повезло: камень пролетел между машинами и врезался в стену дома.

– Надо потренироваться еще, – снова сказал Санек. – А то своих зашибем.

Мы распихали по карманам свои пакеты с краской, набрали камней и пошли на футбольное поле. Там никого не было, и можно было вдоволь напуляться камнями. У нас троих ушел час на то, чтобы камни из пращи летели туда, куда надо. Мы выстроили в ряд бутылки и банки прямо на асфальтовом поле и пытались в них попасть. У Димана получалось лучше, чем у меня и Санька, он даже ухитрился сбить пару банок. Я пока о такой точности и не мечтал. Если камень летел прямо вперед, уже хорошо.

– Наверное, ремень у тебя просто получше, – сказал Санек Диману.

Да, ремень у Димана был шире и более шершавым. Но выбирать было уже поздно.

Мы вернулись во двор и еще раз стрельнули пакетами с краской по жестяному щиту, который так и стоял у дерева. Я и Диман в щит попали. Снаряд Санька врезался в дерево выше щита, но тоже неплохо. Будь на месте дерева пацан из «Мадрида», пришлось бы ему как раз по лицу. Мы были довольны.

– А что Дрон тоже сегодня воюет? – спросил я пацанов.

– Почему это? – сказал Санек. – Никогда он не участвовал в бою, даун этот. И не будет, я надеюсь. Я вот только вчера видел его со спущенными штанами в детской песочнице.

– Да? А что он там делал? – спросил я.

– Что-что? Гадил он там, – ответил Санек. – Так что про Дрона?

– Да он расспрашивал меня вот недавно. Во дворе у нас. Позвал и спрашивал про Костяна, про Рому, про то, когда воюем с «Мадридом».

– Ну… может, он тоже просто хочет повоевать, вот и расспрашивает. Но его не возьмут никогда. Он хуже… – Санек повертел головой, – он хуже Костяна, Ромы и Таксиста вместе взятых. Сам же знаешь.

– Странный он, – сказал я. – Никогда раньше не расспрашивал.

– Ну, может, он так с Костиком подружиться хочет, чтобы тот ему клея понюхать подкинул, – сказал Диман.

– Может и так.

– Ладно, – сказал Санек. – Я жрать хочу.

– И я, – сказал Диман Саньку. – Пусть Маркуша с нами есть пойдет. У нас все равно никого нет дома.

– Пойдешь? – спросил меня Санек.

– Пойду.

Мы спрятали наши пращи и пакеты с краской в тайник, чтобы вечером их оттуда достать и пойти воевать против «Мадрида». В тайнике уже лежали арбалет Димана и все наши рогатки и шпонки.

Из еды у Струковых были гречка и котлеты. Котлеты были очень вкусные, а гречку я никак не мог в себя запихнуть. Терпеть не могу гречку. Санек с Диманом ее тоже не любили, но если ничего другого на обед не было, то ели и ее. У них был еще суп в холодильнике, но никому из нас троих супа совсем не хотелось.

Кухня у Струковых была маленькая. Мы втроем на ней еле-еле помещались, и то лишь сидя. Стоя уже было тесно. Обеденный стол стоял прямо у открытого окна, и видно было весь двор. Хороший наблюдательный пункт.

Мы все поели. Я даже поклевал гречку, а недоедки выбросил в мусорку. Пацаны разрешили. Санек налил чай и выдал всем по конфете. Мы стали размешивать сахар в кружках и говорить о том, как будем сегодня воевать против «Мадрида». Все мы волновались, но виду никто не подавал.

– С Жириком-то будешь мириться? – спросил Санек.

– Да пошел он, – ответил я. – Болтун.

– Ну он же не хотел. Бывает.

– Да что ты с этим Жириком пристал? Пусть дома сидит. Может, больше не будет болтать.

Во дворе начали собираться старшие. Время шло к четырем часам дня. Из окна было видно, как возле подъезда Костяна и Ромы наши пацаны натягивают свои арбалеты и дымят сигаретами. Костян, толстый Даня и Таксист уже были на улице. Рома где-то болтался.

После натяжки арбалетов старшаки всегда их испытывали. И не как мы – на жестяном щите, а на ком-нибудь из своих, по-настоящему. Сначала все, кроме Костяна и Ромы, тянули жребий, и проигравший брал в руки картонный щит и вставал в десяти шагах от стрелков. Пацаны с арбалетами вставали в линию и по очереди разряжали арбалеты в щит. Часто стрелы щит «прошивали» и били по рукам или в живот того, кто этот щит держал. Пробой щита значил, что арбалет натянут хорошо. Это пацанов всегда очень радовало.

Сегодня «держателем» щита был Таксист. Он вообще чаще всех проигрывал в вытягивании жребия и постоянно стоял под обстрелом. Пацаны выстроились, натянули стрелы с набалдашником из изоленты и «пальнули» один за другим. Я не видел, сколько стрел пробило щит, но после каждого выстрела Таксист дергался и отпрыгивал. С арбалетами у нас сегодня все будет очень хорошо.

Из окна своей квартиры высунулся Рома и тоже выстрелил из своего арбалета. Стрела пролетела мимо Таксиста и попала в чью-то машину. Минуты три после этого орала сигнализация.

Диман и Санек тоже смотрели в окно. Конфеты мы уже съели, а чай еще был слишком горячим, чтобы его пить. Диман встал из-за стола и добавил себе в кружку холодной воды из-под крана. Санек сделал то же самое. Я же ждал, пока чай остынет. Мне родители всегда говорили, что если добавлять в чай холодную воду из-под крана, то будут глисты. Я в это не верил, но и проверять не хотел.

– Мне кажется, сейчас должен пойти Арсен, и ему опять вкатят, – сказал Санек.

– Почему? – спросил я.

– Не знаю. Кажется так, – ответил Санек.

То ли Санек был предсказателем, то ли ему было лучше видно с его стороны окна, но во дворе появился Арсен. Он, как обычно, шел с нагруженным пакетом из «Юбилейного» в сторону своего подъезда. Он посмотрел в сторону старшаков с арбалетами и пошел быстрее, но пацаны Арсена заметили.

– Эй, щегол! – крикнул Костян. – Дуй сюда.

Арсен как шел через двор, так и шел и к пацанам даже не повернулся.

– Туземец! – крикнул из окна Рома. – Уши не помыл, что ли?

Я посмотрел на Санька и Димана. Оба они уставились в окно и ждали, что будет дальше.

– Беги в подъезд, дурень, – тихо сказал Санек.

Арсен как будто услышал Санька и еще больше прибавил шагу. Костян побежал за Арсеном. Он прокричал матом, чтобы Арсен остановился и подошел к нему, но Арсен тоже включил пятую скорость и, согнувшись от тяжести пакета, забежал в струковский подъезд. Двери подъездов у нас были деревянные и никогда не закрывались. Никакой толковой защиты от Костяна подъезд собой не представлял.

– Надо открыть, – сказал Санек и побежал к своей входной двери.

Костяну метров тридцать оставалось бежать до подъезда, и «топил» он изо всех сил. Арсен уже был внутри.

Я слышал, как Санек открыл входную дверь и затащил Арсена внутрь. Мы с Диманом спрятались за занавесками так, чтобы Костян с улицы нас в окно не увидел.

Костян остановился перед подъездом и сплюнул. Он понял, что не успел, и пошел обратно к пацанам, продолжая плеваться. Санек зашел на кухню.

– Ушел? – спросил он, и мы с Диманом кивнули.

Санек снова открыл дверь, выпустил Арсена и вернулся на кухню.

– Еле затащил его, – сказал Санек и отхлебнул чая.

Диман встал и снова налил себе в кружку холодной воды из-под крана. Я хотел сказать Диману про глистов, но не стал. У Димана мама – врач. Сама она ему все расскажет.

– Убью тебя я, сука! – раздался крик этажом выше. Мы втроем снова уставились в окно. Это был голос Арсена. Это он прокричал из окна подъезда.

Костян, который был уже в центре двора, услышал, развернулся и снова побежал в сторону нашего подъезда.

– Ой, дебил! – сказал Санек и посмотрел наверх. – Они же зароют тебя теперь.

Мы слышали, как в подъезде хлопнула чья-то входная дверь. Хоть бы это Арсен зашел домой к себе и замолк!

Костик забежал в подъезд и с топотом поднялся на наш второй этаж. Он не знал, где кто тут живет, поэтому позвонил сразу в несколько квартир, заорал матом, постоял и вышел на улицу. На его звонки в двери никто не открыл. Все жители подъезда были или на даче, или просто поняли, что это главный отморозок нашего двора бушует и лучше сидеть тихо.

– Точно Арсену не жить теперь, – сказал Диман. – Хотя я на его месте тоже не стал бы зад Костяну целовать. Особенно после того, как он тебе руку сломал.

– Не хорохорься, – сказал Санек. – Может, и стал бы.

– Ни фига. Пусть лучше в кровь нос разобьет, – ответил брату Диман.

Мой чай остыл так, что его можно было пить и не обжигаться. Я быстро «вылакал» кружку, и мы втроем вышли из кухни в коридор. Диман достал из коробки новые кроссовки, но потом передумал и надел те, что были в краске. Да, на войну лучше в старых идти, а то еще подпалишь.

– А родаки-то у вас где? – спросил я.

– На работе, – ответили пацаны.

– Так суббота же.

– А у них смена, – ответил Санек и открыл дверь.

* * *

Вообще, странно это, конечно. Позавчера Рома сажал тебя на задницу и заставлял болтать всякую фигню про твоего друга, а сегодня этот же Рома говорит тебе, как воевать против «Мадрида», а ты лишь стоишь и киваешь. Типа вы друзья такие.

Сегодня нас не будут делить на две группы. Мы всей толпой пойдем на «Мадрид» через гаражи. Никаких открытых пространств, никаких перестрелок с большого расстояния. Только все вместе и дружно, и только бой на коротком расстоянии. Увидел «мадридского» пацана, выстрелил и сразу выбил его из боя. А если не выбил, то подбежал и кулаками помог ему «выбиться».

Я, Диман и Санек решили держаться вместе. Мы спрятали в карманы шорт свои пращи и пакеты с краской. Не хватало еще, чтобы старшим наше новое оружие понравилось и они у нас его отобрали.

– Вопросы есть? – как настоящий командир спросил Костик.

– Есть! Костян! Не, ну а что все же «Париж» против нас? На хрена? – спросил кто-то из пацанов.

– Этот сука Бажов им гашиша за так надавал, вот они и против нас.

– А он что торгует, да?

– Ты только проснулся, что ли?! Он уже три года торгует.

Я толкнул локтем Санька, но Санек и без меня уже понял, в чем тут дело и почему «Париж» воюет против нас.

– Он и Дрону продает, – шепнул я Саньку. – Я даже видел. Вот урод! Пацанов наших «снаркоманивает».

Что такое гашиш, я толком не знал и не видел. Наркотик. То, чем Дрон и Костян «долбятся» и что в вену себе колют.

Мусорка уехала из двора, и взрослые все разбрелись по домам. Я видел, как несколько «парижских» пацанов завернули в «Мадрид». Значит, это все правда, и сегодня будет нам тяжело. В «Париже» пацаны были шиты не лыком. Тридцать четвертая школа их всех сделала не очень-то добрыми. Даже мелких.

– В Лётке сегодня тоже воюем, – сказал Рома. – Свисти, Дань.

Даня свистнул. Начали. Мы побежали в гаражи и засели по углам в засадах. Сегодня лучше ждать и никуда не спешить. «Мадрид» сам придет. Я успел подумать, что раз мы сегодня и в Лётке воюем, то можем там встретиться с Арсеном и Верой. Они же как раз собрались в это время соломенные кучи для клёка собирать. Блин, как бы успеть на клёк еще? Надо проиграть быстрее. Проиграть точно получится быстрее, чем выиграть.

– Мы так до утра будем сидеть, – шепнул я Саньку с Диманом.

– Ну, можешь вперед пойти, – ответил Диман. – Только получишь сразу.

– Так «Мадрид» же тоже будет сидеть и пасти нас, пока мы не вылезем из засады, – сказал я.

– Ну посмотрим.

Мы с Саньком сидели со шпонками в рогатках и ждали. Диман сидел со своим арбалетом. Впереди послышались крики и мат. Кто-то уже получил первую порцию стрел. Все наши старшие продвинулись вглубь гаражей. Малыши залезли в Лётку, а мы втроем продолжали сидеть и ждать.

– Ладно, пойдемте, – сказал Санек.

Мы встали и побежали глубже в гаражи. Сидеть и ждать оказалось скучно. Зачем тогда вообще в войне с «Мадридом» участвовать, если можно просто сидеть?

– На гаражи надо залезть, – сказал Диман. – Оттуда краской можно запустить. И видно все лучше.

Да, нам не терпелось попробовать наши пращи в деле. Мы полезли на гаражи. Гаражи возле нашего дома почти все были металлические. Здесь же, у Лётки, они были кирпичные, с большими плоскими крышами. На крышах везде лежал рубероид. Он весь был очень старым и отваливался кусками. Ступать надо было осторожно, чтобы не споткнуться.

Диман первым полез на гараж. Он наступил на замок на двери, ухватился руками за крышу и подтянулся. Что было потом, я понял не сразу, потому что смотрел в другую сторону. Диман что-то крикнул, отцепил руки от крыши и шлепнулся на землю. Он схватился за лицо и откатился в сторону. Рядом с Диманом лежала дымная стрела.

– Краской уродов! – крикнул Санек, вытащил из кармана пакет и бросил его на крышу гаража.

Я сделал точно так же. Без всякой пращи. Раскручивать ее времени не было. Потом мы запустили еще по пакету. В нас полетела стрела, другая, но мимо.

– Вы совсем дебилы, что ли? – раздался голос с крыши. – Я как это все отмывать буду?

Наверху мы увидели двух пацанов с луками. У одного была заляпана краской штанина, а другому досталось прямо в лицо. «Мадридцы», похоже, хотели выйти из боя и спуститься с гаража, но мы с Саньком решили мстить за Димана. В «мадридцев» полетели еще два пакета – мимо, и еще два – в грудь и в голову. Пацаны начали орать и материться. Они отбежали от края гаража, так чтобы мы их не видели.

– Отмоются, – сказал Санек и подошел к Диману.

Диману попало хорошо. Стрела прилетела ему прямо в середину лба и оставила черную отметину от горелой изоленты. Будут и ожог, и ссадина. Да и с гаража Диман мощно грохнулся. Санек послюнявил палец и оттер брату сажу со лба.

– Домой теперь дуй, – сказал он Диману. – Йодом надо.

– Да я нормально, – сказал Диман, вскочил на ноги и начал отряхиваться. – Не больно даже.

– У тебя рожу кровью зальет сейчас, – сказал Санек.

Диман дотронулся рукой до лба. Там чуть-чуть сочилась кровь. Сам лоб покраснел.

– Фигня, – сказал Диман.

– Дебил! Заражение крови будет.

– Да не гони, – ответил Диман, но, кажется, испугался. Все пацаны боялись лома на дне Урала и заражения крови.

– Да сам подумай. У тебя кровь сейчас с горелой изолентой смешивается. Точно заражение будет.

– Ладно. Пойду йодом смажу, – сказал Диман и побежал домой.

Мы с Саньком огляделись. Два пацана из «Мадрида», которых мы извозили в красной краске, уже куда-то исчезли. Мы снова полезли на крышу. Санек – первым, затем я передал ему наши щиты из мешков, а уж потом вскарабкался сам.

На крыше никого не было. Даже странно: шестьдесят пацанов воюют, а никого нет. Вот только двоих встретили. Санек проверил карманы. У него остался лишь один пакет с краской, и у меня тоже один. По выстрелу. Потом мы спрячем куда-нибудь наши пращи и перейдем на рогатки.

Мы развернули наши щиты и осторожно пошли по гаражам. Иногда приходилось прыгать с одного на другой, но это было для нас легко. Расстояние между гаражами возле Лётки было совсем маленькое. Вот возле «Мадрида» – фиг перепрыгнешь. Голоса и крики пацанов становились ближе. Похоже, что совсем рядом с Лёткой шел бой. Мы с Саньком побежали туда.

На гаражных крышах было полно всякого барахла. Кажется, взрослым было лень тащить свои вещи на свалки, и они просто закидывали их наверх. Колеса, масляные тряпки, какие-то железки от машин и аккумуляторы. О, тут валялось очень много аккумуляторов! Как только сил хватило их сюда забросить? Аккумулятор-то – штука неподъемная.

Мы подошли по гаражам поближе к Лётке и увидели, как наши старшаки вперемешку с малышами отстреливались от «Мадрида». Вокруг что-то дымилось. Иногда мелькали перебегавшие от гаража к гаражу пацаны. Мы с Саньком наугад запустили нашу последнюю краску в сторону «мадридцев», но ни в кого не попали, а только заляпали чей-то гараж. Мы оставили пращи на гараже и взялись за рогатки. У Санька на руке были электронные часы, и я спросил его, сколько времени. Десять минут восьмого. А кажется, что воюем мы уже час или два.

Дело не двигалось. Мы с Саньком выпустили по паре шпонок, но без успеха. За гаражом раздался хриплый крик Костика: «Вперед, шпана! Не хрена сидеть!», – и наши пацаны побежали вперед. В ответ им вылетела пара стрел, но мимо. На бегу пацаны зажимали носы. Кто-то успел бросить вонючую дымовуху.

Санек быстро глянул на меня, сделал два шага назад, разбежался и прыгнул с гаража. Ясное дело, если все бегут в атаку, то ты тоже должен бежать. Когда все вместе, то можно и победить. И тогда сразу можно бежать в Лётку на клёк. А по одному нас всех перестреляют, только будет это медленно и неинтересно. Да и на клёк я не успею, если все будет медленно на этой войне. И хрен с Арсеном помирюсь. И Вера, наверное, обидится. Санек прав: надо прыгать и бежать.

Почему-то мне вспомнилась Машка с нашего двора. Сначала Вера, а потом Машка. Кто из них круче? Машка, конечно. Но Вера – она хорошая. Не крутая, как Машка, но она как друг. И с ней весело. А Машка… она… ну не знаю, короче.

Я сделал три шага назад для разбега, чтобы прыгнуть с гаража вслед за Саньком. Санек оглянулся на меня с земли, махнул мне рукой и побежал вперед.

Я прыгнул. Нет, ни фига я не прыгнул. Очень быстро все произошло: крыша подо мной затрещала и проломилась, и я упал внутрь гаража. Навернулся на спину и больно ударился головой о какой-то шкаф. Со шкафа на меня что-то посыпалось, но что именно – непонятно. Какая-то пыль.

Я чихнул и повертел головой. Цел? Кажется, цел. В гараже было темно, как в подвале. Только сверху виднелось яркое пятно – дырка в крыше, которую я и проделал.

– Санек! – я заорал изо всех сил, но Санек, ясное дело, уже не слышал.

Я встал, отряхнулся как мог. Спина болела, а руки, кажется, были расцарапаны. Но терпимо. Ничего не сломал, и это уже было хорошо. Я посмотрел на дырку в крыше. Из нее свисали треснувшая доска и куски рубероида. Кто вообще делает крыши гаражей из деревянных досок? Я попробовал допрыгнуть до дырки, достал, но зацепиться было сложно. Только оторвал кусок рубероида. Еще прыжок. Схватился за доску, но она отломалась, и я опять приземлился на пол гаража. Блин! Надо что-то подставить, тот же шкаф, и вылезти из этой «жопы».

Было темно, но видно, что в гараже полно всякого хлама. Воздух тут был очень спертым и пыльным. Пахло старьем и перепрелыми овощами. У нас с родаками и у самих был гараж. Ну как гараж… машину туда не поставишь, да нам и не надо. У нас был армейский КУНГ с глубоким погребом, где мы хранили овощи в ящиках и всякие-разные соленья и варенье. Отец ходил в наш КУНГ раз в неделю и иногда звал меня с собой. Сначала мне это не нравилось: в погребе было темно, сыро и воняло. Но с тех пор, как отец доверил мне зажигание керосиновой лампы, я бегал в погреб вприпрыжку. Весной, когда овощи: картошка, морковка и свекла – слеживались и прорастали, они начинали неприятно пахнуть. Как-то так, по-весеннему, пахло и в гараже, куда я провалился.

Шкаф, о который я ударил голову, был тяжелый. Я толкнул его пару раз, но сдвинуть шкаф не получилось. Наверное, прикручен к полу. На шкафу стояли какие-то банки и склянки, и похоже, что одна из них высыпалась на меня. Я встал под свет из дырки в крыше и посмотрел на свои руки. Они все были в какой-то серебряной пыли. В серебрянке. Я весь был вымазан в серебрянке. Я знал, что такое серебрянка, потому что в прошлом году отец красил ею трубы у нас дома. Черт! Теперь не отмоешься. У меня сразу зачесались глаза, голова, и я начал чихать.

Еще в гараже стояли какой-то сундук с огромным замком, лопаты, палки, доски и прочее барахло. Я попробовал сдвинуть сундук, но он тоже оказался неподъемным. Пару раз я пнул дверь гаража, но на ней был большой замок снаружи. Дверь как стояла, так и осталась стоять. Только пыли налетело еще больше.

– Пацаны! – заорал я. – Я в гараже!

Я еще раз приложился к сундуку – без толку. Потом залез на него и попробовал допрыгнуть до дыры в крыше. Нет, далеко. Я еще раз крикнул, но опять никто не отозвался.

Через пару минут я услышал сверху шаги. Кто-то был на моей крыше. И как будто не один.

– Пацаны! – заорал я.

В дырке появилось лицо. «Мадридец». Блин, о том, что меня могут найти пацаны из «Мадрида», я не подумал.

– Смотри-ка, – сказало «лицо» кому-то на крыше. – Пират в гараж навернулся.

«Почему пират?» – подумал я, но вспомнил, что в «Мадриде» наш городок называли пиратским, а не тринадцатым.

– Не подходи близко, – сказал кто-то сверху. – А то и под тобой крыша провалится.

– Да, – ответил первый пацан.

– Пацаны! – сказал я. – Помогите вылезти, а? А там уж сразимся.

– Да хрен тебе! – ответил первый голос.

– Кинь ему химзаряд туда, – сказал второй. – Пусть подышит.

– Не сдохнет?

– Не. Вон через дырку все выветрится быстро. «Попыхает» немного – и все.

Я услышал, как зачиркала зажигалка, а потом в дырку в крыше залетело что-то белое, похожее на упаковку от аскорбинок.

Эта белая «упаковка от аскорбинок» начала шипеть и дымить. Химзаряд. Мы во дворе и сами раньше делали химзаряды: покупаешь пачку гидроперита, пачку анальгина, измельчаешь все и в нужный момент смешиваешь. Минуты через три получается крутая дымовуха с густым и вонючим дымом. Если три минуты ждать неохота, то смесь надо завернуть в бумагу и поджечь. Дым пойдет сразу. Но теперь химзаряды мы не используем. Наши аптекари больше не продают пацанам гидроперит, а без него химзаряда не получится. Мы перешли на цементные бомбы. Дымили они хуже, но делать их было проще.

Я полез за химзарядом. Он упал очень неудобно, за гаражный шкаф, и чтобы достать его, надо было хочешь не хочешь отодвинуть этот самый шкаф. Я уперся и толкнул. Нет, не двигается. Можно даже не пытаться. Дыма в гараже становилось все больше, и стало сильно вонять. Вот дебилы-то пацаны, а?! Швырнули свою дымовуху, а если я теперь от нее тут сдохну? Надо шевелиться. Химзаряд хорошо разогрелся и задымил еще сильнее. Часть дыма выходила через дырку в крыше, но много оставалось его и в гараже. «Мадридские» пацаны наверху продолжали стоять и трепаться.

– У меня второй еще есть. Тоже швырнем, может?

– Погоди, пусть этот сначала выветрится.

– Я вот думаю, а чего он не вылезает оттуда?

– Ну гараж-то высокий, а зацепиться там, наверное, не за что. Вот и мучается теперь он, неудачник.

«Мадридцы» хихикнули. Ох, ребята, держитесь! Вот только выберусь, башку вам разнесу. Серьезно, возьму кирпич и прямо как двину! Ну да ладно, надо сначала достать дымовуху. В горле уже было горько. Я взял в руки один из черенков от лопаты – их полно было навалено в углу гаража – и попробовал им достать химзаряд из-за шкафа. Далеко, плохо видно, но я продолжал тыкать и шерудить палкой как сачком. Может, зацеплю, смогу подтянуть химзаряд к себе и тогда уж выброшу его наружу.

Я закашлялся. Блин, плохи дела, надо быстрее доставать дымовуху. Глаза начали слезиться.

– Ладно, кидай второй, – сказал голос сверху.

– Пацаны, хорош! – заорал я.

Опять зачиркала зажигалка. Потом я услышал, как кто-то еще побежал по крыше, какие-то удары, крики и мат.

– А, тварь пиратская! – это крикнул первый пацан из «Мадрида».

Кто-то заныл, спрыгнул с крыши и убежал.

– Пацаны! Помогите! – опять заорал я.

В дыре в крыше показалась голова. Я сощурился, но так и не понял, кто это.

– Марк? Ты? – спросил кто-то знакомым голосом.

– Я!

Дышать в гараже стало совсем нечем: сплошной дым. Перед глазами плыло. Я постоянно кашлял.

– Это Леха, – ответила голова в дырке.

«Леха, Леха… Кто это Леха?» – пробежало у меня в голове. – «А, Жирик!».

– Жирик, спасай!

– Хватайся! – сказал Жирик и свесил руку из дырки в крыше.

Я встал, споткнулся о шкаф и опять поднял столб пыли из серебрянки, которая очень красиво светилась в дыму и под дыркой в крыше. Химзаряд наконец-то потух. Сейчас все выветрится.

Я дотянулся до руки Жирика, тот потянул меня вверх, но сил, ясный пень, ему не хватило. Только доски на крыше опять затрещали. Я попробовал второй рукой зацепиться за крышу и подтянуться. У меня получилось, но доска треснула, я отпустил руку Жирика и опять оказался на полу гаража. Черт! Что было потом, я не знаю. Кажется, меня вырвало, и я отключился.

* * *

Очухался я где-то посреди двора. Резко стало мокро и холодно. Я открыл глаза и увидел Санька. Он поливал меня водой из бутылки.

– Вот. Уже хорошо, – сказал он.

Я понял, что лежу на лавке, сел на нее и закашлялся. Во рту были противный вкус и какая-то слизь. Я несколько раз сплюнул под ноги.

– А Жирик где? – спросил я Санька.

– Мы его домой отправили. Он палкой по голове хорошо получил.

– Как? – спросил я и закашлялся.

Диман, который был тут же, похлопал меня по спине, но я попросил его так не делать.

– А так, – ответил Санек. – Ты ж в гараж провалился, да? Ну когда я прыгнул?

Я кивнул и сглотнул. Во рту было все так же противно.

– Я-то думал, ты за мной прыгнул. А ты провалился, ну и эти дауны «мадридские» тебе дымовуху кинули.

– Убью их, если увижу! – сказал я. – Хотя не видел я их. По голосу если только узнаю. Их Жирик шугнул и меня вытащил?

– Ну типа того. Жирик сказал, что он их палкой избил, они и свалили.

– Молоток Жирик, да? – спросил Диман. – Один на двоих и врукопашную почти. Вон Санек бы так зассал.

– Дебил ты, – ответил Санек брату. – Но Жирик – молоток, да!

– А что он там вообще делал? Его же не звали на войну.

– Сам и спросишь. Он говорит, что ему западло было во дворе сидеть, когда пацанов по гаражам стреляют. Ну он взял рогатку и палку и тоже почапал. Хотел помочь. И Костику на глаза не попасться.

– Если бы не Жирик, я бы в этом гараже точно лыжи откинул бы.

– Ну не откинул бы… – сказал Санек. – Дым уже выветрился, когда он тебя достал.

– Так достал? Через крышу вытащил?

– Не, – ответил Диман. – Это их гараж был. Жирика. И бати его. Он домой за ключом сгонял и тебя оттуда через дверь достал.

– Вот как?

– Ага.

Я попробовал встать, но очень сильно мутило. Я сел обратно на лавку и посмотрел по сторонам. Было уже совсем темно, и никого в округе. Похоже, что все пацаны уже разошлись. Только я, Диман и Санек были на улице.

– Жирик, когда тебя тащил до двора, опять этих двоих из «Мадрида» встретил. Ему сзади по башке луком дали. Башку рассекли, так что кровища пошла, – сказал Санек.

– Вас отпинать хотели, – продолжил Диман, – но тут уж мы подошли, и «мадридцы» дернули к себе. Испугались, что кишки им сейчас выпустим. Мы вас двоих подобрали и вот во двор приперли. Жирик кровь с башки смыл и домой пошел. А ты вот только-только в себя пришел. Хорошо анальгина «напыхал»? Зеленые круги видишь?

– Да уж. Мы победили? – спросил я пацанов.

– Хрен там, – ответил Диман.

Санек рассказал, что в этот раз никакого боя на рогатках, на луках и прочих наших штуках пацанских и не было. Стенка на стенку была. Сначала все сидели по углам и пуляли свои шпонки, но толку от этого было мало. Потом наши пацаны побежали врукопашную драться с «Мадридом», а по пути получили стрелы и дымовухи. До «рукопашной» добрались целыми пацанов пятнадцать. Короче, через пару минут стенки на стенку всем нашим повыкручивали руки, и пришлось сдаться.

– Ясен пень, повыкручивали. Их в три раза больше.

Санек открыл рот и показал, что ему выбили зуб. Не передний, а тот, который клык. Не выбили, конечно, но отломали. Это Санек с размаху получил арбалетом от кого-то из своих и выбыл из боя.

– Причем, знаешь, – сказал Санек, – не больно почти. Ну, сначала больно, а потом сразу проходит. Главное – кровь остановить.

– А я цел, – радостно сказал Диман.

Выглядел он бодро. Краснота на лбу от стрелы прошла, и остались только ссадина и ожог.

– А Костян что?

– А что Костян? Психовал и орал, что уроет Бажова. Как обычно, когда мы проигрываем, – сказал Санек. – Но мне кажется, теперь мы по-настоящему с «Мадридом» враждуем. Костяна-то, получается, опустили морально. Руки выкрутили перед всеми пацанами. И пинка еще дали.

– Это, кстати, Костян шугнул тех пацанов «мадридских», которые Жирику луком «всекли». Мы потом прибежали уже.

– Круто, – сказал я. – Получается, Костик меня типа спас. Круто-круто.

– Ты к Жирику-то зайди, – сказал Санек. – Это Жирик тебя вытащил. А Костян уже потом.

– Конечно, зайду, – ответил я. – Долго я так валялся?

– Недолго. Минут десять, – сказал Санек. – Я вон за водой сгонял. Побрызгать на тебя. Помогло. А то по щекам тебя похлопали, но тебе пофиг было.

Я закашлялся опять. Самочувствие у меня было мерзкое. Глаза слезились, в горле набилась какая-то грязь. Я посмотрел на руки, они все были в серебрянке. Ноги тоже. Я залез пальцами в волосы – та же история. Вот получу я дома.

– Сколько времени? – спросил я пацанов.

– Полдевятого, – ответил Санек.

– Мне до девяти, – сказал я.

– Можешь в гаражах под колонкой отмыться, – сказал Диман.

– Вы домой? – спросил я пацанов. – Может, на Урал быстро сгоняем?

– Не. Надо этого еще йодом намазать, – сказал Санек и кивнул на брата. – Да и пора нам уже. Сейчас мама в окно будет звать.

– Ладно, – сказал я.

– Под колонкой, Маркуш. И чистым будешь, – сказал Диман. – Только воняет от тебя химией, а так нормально.

– Ладно, – опять сказал я.

– Ты сам-то как? Жить будешь? – спросил меня Санек.

– Да. Башка только болит.

– Ну давай, – пацаны хлопнули меня по плечу и пошли в свой подъезд.

– Спасибо, пацаны, – сказал я Саньку и Диману вдогонку.

– Да нам-то за что? – сказал Санек. – Ты к Жирику зайди.

Полдевятого. Блин! Арсен и Вера, ясный пень, уже наигрались в клёк, ушли из Лётки и сидят себе дома. Блин! Я все пропустил. И хрен я теперь с кем помирюсь. Чертова дымовуха. Ладно хоть пацаны меня вытащили. Жирик и Костян вытащили.

Я пошел в Лётку. Мне очень хотелось посмотреть, был ли огненный клёк или не был. Если не был, то мы завтра сами с пацанами в такой сыграем. И даже круче будет. Санек бензин вытащит, ну или я из отцовской керосиновой лампы немного солью в бутылку. Фиг знает, как я солью керосин: погреб закрыт, и отец туда уже ходил на этой неделе, – но что-нибудь я придумаю. Но если огненный клёк уже был, то и играть в него будет неинтересно. Получится, что я спер у Веры новую игру. Хотя и так я бы ее спер. Ладно, посмотрю, что там в Лётке, и помоюсь под колонкой. Скоро меня будет звать мама, и лучше к тому времени мне быть во дворе.

Поздно вечером в гаражах и в Лётке мрачно. На ветках вопят какие-то птицы, дует ветер. Того и гляди вылезет из-за угла какой-нибудь зомби и откусит тебе руку. По пути в Лётку мне попались два открытых гаража. Сначала я испугался и хотел их обойти, но потом увидел, что это просто два мужика возятся со своими машинами. Один бегал с какими-то проводами и матерился. Другой молчал и курил. Из одного открытого гаража шел толстый провод с лампочкой на конце. Лампочка едва светила.

Я набрался смелости и подошел к мужикам. Сначала они меня не заметили, потом тот, что был с сигаретой, повернулся ко мне и вопросительно кивнул.

– Здравствуйте, – начал я. – Можно у вас попросить немного бензина?

– Попросить можно. Только тебе зачем бензин-то? – спросил мужик с сигаретой.

Я сочинял на ходу. Завтра мне очень хотелось сыграть в огненный клёк.

– У нас погреб вон там, – я махнул рукой в сторону нашего семейного погреба. – Керосин в лампе кончился. Меня отец послал попросить. Ну, у кого-нибудь, пока он там, внизу.

– А, ясно, – сказал мужик и спросил: – Ты с тринадцатого?

– Да.

– Вась, – сказал мужик с сигаретой мужику с проводами. – У тебя же есть еще в канистре? Отлей пацану «щепотку».

– Бутылка у тебя есть? – спросил меня мужик Вася.

– Нет.

– Ладно. Сейчас.

Мужик положил провода на капот машины и зашел в гараж. Через минуту он вышел с литровой бутылкой. В бутылке наполовину была желтая жидкость. Тот самый нужный мне бензин.

– Держи. Не разлей только, – мужик передал мне бутылку и снова схватился за провода.

– Спасибо, – ответил я и напоследок спросил: – А что вы делаете?

– Аккумулятор меняю, – ответил мужик с проводами. – А Дмитрич вот меня подзаряжает.

– Понятно. Спасибо, – ответил я и быстрым шагом пошел в Лётку.

«Так вот кто аккумуляторы на крыши гаражей закидывает, – подумал я. – Мужик Вася. Он сильный, наверное».

Я спрятал между гаражей бутылку с бензином, запомнил место и залез в Лётку. Да, там вокруг вышки было несколько куч соломы, и все они были горелые. Опоздал я. Арсен с Верой уже сыграли и ушли домой. Это все дебильный химзаряд и эта война с «Мадридом». Из-за них я все пропустил. И из-за Коляна Бажова. И из-за этих наркоманов Костяна с Ромой. Если б сегодня войны не было, то и в гараж бы я не грохнулся, и мы с пацанами и с Верой рубились бы в огненный клёк. А потом раков на берегу ловили бы.

Мое внимание прыгало с одной мысли на другую. Я потер рукой затылок, пнул вышку и пошел прочь из Лётки и от гаражей. Потом вспомнил, что надо умыться и только тогда идти домой. А то достанется мне за серебрянку.

Я пришел на колонку, которая была совсем недалеко от тех гаражей, где мужики Вася и Дмитрич меняли аккумулятор, и начал умываться. Сначала руки, потом лицо и голову и наконец там, где голые ноги между шортами и носками. Без помощи умываться на колонке сложно: надо одной рукой держать рычаг колонки, а другой – тянуться к воде. Я замочил все кроссовки и шорты, но, кажется, хоть как-то отмылся – в темноте сложно понять, осталась ли на мне серебрянка или нет. А и фиг с ней. Я несколько раз набрал воды в ладонь, выпил и пошел быстрым шагом домой. Наверное, было уже девять вечера.

Нет, сначала надо зайти к Жирику. Он меня спас. Хотя его вообще не звали, а он полез. Мужик Жирик! Надо зайти.

Я позвонил в дверь. Жирик жил на первом этаже в двухкомнатной квартире. Дверь открыла его мама.

– Здравствуйте, а Лешу можно? – спросил я.

– Леша не выйдет, Марк, – ответила его мама. Вид у нее был обеспокоенный.

– Мне передать ему надо просто кое-что, – сказал я. – Не гулять.

– Он уже спит, – сказала мама Жирика и чуть пошире открыла дверь. – Он с велосипеда упал и головой ударился сильно. Пусть поспит.

– Ой, – только и смог сказать я. – Хорошо. Я тогда завтра зайду.

– Да, Марк.

Я отошел от двери в квартиру Жирика. Его мама эту дверь плавно закрыла.

Жирик помрет. Почему-то мне сразу так подумалось. Его треснули по башке, у него сотрясение мозга, сейчас там ему кровь внутрь течет, а утром он уже «коней двинет». Точно-точно. Все из-за меня. Надо вернуться и сказать родакам Жирика, что это он не с велика упал, а палкой получил, когда меня вытаскивал. Нет, не надо про себя говорить. А то если Жирик помрет, то я тоже буду виноватым. Черт! Сука, Жирик, не умирай! Я пошел через двор и услышал, как меня зовет из окна мама.

– Сейчас, мам, иду, – крикнул я в ответ.

Надо сказать родакам Жирика, чтобы в скорую быстро звонили. Я снова зашел в Жириков подъезд, но звонить побоялся. Жирик ведь бегал за ключом от гаража. Значит, сказал родакам, зачем ему ключ. А значит, и про меня рассказал, что я там застрял. И я буду виноватым. Не, не буду звонить. Жирик не помрет. Подумаешь, палкой по голове треснули. Отоспится и завтра гулять выйдет.

Я вышел из подъезда Жирика. Надо зайти к Арсену. Я извинюсь за то, что про него говорил, и мы опять будем друзьями. Ну и ладно, что я сегодня клёк пропустил. Помиримся. Арсен – нормальный пацан. Точно помиримся. И будет еще клёк. Вон я даже бензин уже нашел.

Во дворе светило много фонарей, и я смог рассмотреть свои руки и ноги. Серебрянка толком не смылась, и я блестел как бирюльки на женской одежде. Как приду домой, надо будет сразу прыгать в ванну. Может, родаки и не заметят, а там, глядишь, и отмоюсь.

Я поднялся на этаж к Арсену и постучал в его дверь. Звонка у него еще не было, только провод торчал. Тишина. Я постучал еще раз. Нет, похоже, что у Арсена никого. Даже полы не скрипнули, а они во всех наших домах во дворе скрипят так, что сразу понятно, есть внутри кто живой или нет.

Я пошел домой. Настроение было плохое, и болела голова. Жирик помрет из-за меня. А Арсену не сегодня, так завтра тоже кранты от Костяна. Да уж. Ладно, сначала надо отмыться.

Ясный перец, мою серебрянку и красные глаза мама заметила и отругала меня. Сказала, что болтаюсь я непонятно где и с кем, а лучше бы дома книжки читал. Я ответил, что не понимаю, зачем их читать сейчас. В школе и прочитаю. Меня отправили в ванну, а сразу после нее спать. Спать я и сам хотел. Уже в кровати я тихо откашлялся и потрогал себе лоб. Никакой температуры не было, значит, это я от вонючей дымовухи только кашляю. Не хватало еще летом заболеть. А тем более в больницу попасть. Летом болеть нельзя.

* * *

Утром меня разбудила мама и позвала завтракать. Я умылся, причесался и сел за стол. Я люблю воскресенья, когда родаки дома. Можно съесть вкусные сырники или еще что-нибудь аппетитное. В рабочие дни мама сырники не готовит.

Мама сказала, что вечером мы должны пойти в гости к ее знакомой. В гости мне не хотелось: это всегда была ужасная тоска – просто сидеть, жевать и слушать бессмысленные разговоры взрослых. Отец у меня тоже походы в гости не любил. Он много работал, и на выходных больше всего ему хотелось побыть дома и хорошенько поспать. Но надо было идти в гости. Мама иногда устраивала нам с отцом такое веселье.

В дверь позвонили. Я побежал открывать. Я всегда у нас открываю дверь, потому что передвигаюсь быстрее мамы и отца. За дверью стояли Костян и еще пара старшаков с нашего двора.

– Выходи, – сказал Костян. – У шахмат.

Я закрыл дверь и стал обуваться.

– Я погуляю, – крикнул я маме.

Я с трудом завязал шнурки. Руки у меня дрожали, а сердце колотилось. Костян никогда за мной не заходил. Кто я такой, чтобы за мной старшие заходили? Я – малыш. Но Костян зашел. Значит, во дворе что-то серьезное. Я подумал, разулся и побежал к окну. Деревья напротив моего окна почти полностью заслоняли шахматные лавки во дворе, но там явно было полно пацанов.

Я подошел к телефону и позвонил домой Струковым. Никто не ответил. Значит, родители у Санька и Димана на работе, а сами они или гуляют, или куда-то ушли.

Я снова обулся и вышел во двор. Поджилки тряслись, но я храбрился и смело зашагал к шахматному столику в центре двора.

Там были все наши. И Санек, и Диман. Жирика не было. Я встал за Саньком и спросил его, где Жирик и что случилось.

– Потом расскажу. Жирик дома с сотрясением. Мама его так сказала. Скорую вызывали ему вчера.

Точно! Сотрясение. Как я и думал. Кранты Жирику. Надо будет ему хоть спасибо сказать, что меня из гаража спас. А то того и гляди помрет. Блин!

– Все тут? – спросил Костян.

Костик был бледный. Очень бледный. Губы у него были тонкие-тонкие, а лицо совсем худое и костлявое.

– Кто что знает? Говорите, а то всех перебью, – сказал Костян.

Пацаны вокруг зашептались.

Я пихнул Санька локтем в бок и спросил, что происходит. Санек повернулся ко мне. Вид у него был напуганный. Я никогда не видел Санька напуганным. Даже Костяна видел, а Санька нет.

– Рому избили, – сказал тихо Санек.

– Как?

– Железной трубой. Час назад. Из-за угла дома по башке.

– Да ты гонишь?

– Нет. Скорая его увезла. Менты приезжали, что-то даже записали.

– Он жив?

– Да, вроде бы. Но пацаны говорят, в коме. Или череп треснул. Короче, серьезно приложили.

– А кто?

– Вот это Костян и хочет узнать тут.

Сердце опять у меня заколотилось в ушах. Если сейчас кто-нибудь из малышей проболтается, что я их подговаривал побить Костяна, то мне крышка. Быстрая крышка. Костян сразу смекнет, что это я его брата трубой отходил, и прибьет меня. Даже разбираться не станет. Костян никогда не разбирается. Кому я говорил про мой план с Арсеном против Костяна-то? Саньку говорил, Жирику говорил. Диман тоже знает. Трое. Да, больше никому не успел. Хоть бы пацаны промолчали. Тогда меня пронесет. И Арсена пронесет. Пацаны промолчали.

– Да туземец это! Этот… как его? Арсен, – сказал Таксист.

Все посмотрели на Таксиста, а Костян шагнул к нему поближе.

– Думаешь?

– Труба эта… – сказал Таксист и кивнул на трубу, которая лежала на шахматном столе. – Она это… – Таксист сбился и никак не мог продолжить говорить.

Труба была в метр длиной, с облупившейся белой краской. Кажется, газовая. С одной стороны она была спилена, а с другой – на ней был большой набалдашник, чтобы прикрутить к какому-то другому куску трубы.

– Она в подъезде у туземца стояла. Сто лет как стояла, – сказал Даня за Таксиста.

Да, мы все знали этот кусок трубы. Кто-то давным-давно делал ремонт и забыл старую батарею и эту самую трубу в подъезде Струковых и Арсена. Хотя, может, это была не та труба. Эта, кажется, подлиннее, чем в подъезде. Проверять никто не пошел.

– И он же это… – Таксист собрался с силами и продолжил говорить. – Вчера туземец крикнул, что убьет тебя. Вот.

– Так Костяну же крикнул, – сказал толстый Даня. – Причем тут Рома?

– А притом что я обычно утром хожу за сигаретами. Они… это… утром всегда кончаются, – сказал Костян. – А сегодня я спал. Ну, «дунул» после «Мадрида» и не пошел. Рома пошел. Трубой мне должно было попасть.

– Во как. Тебя, значит, – сказал Таксист, и еще двое старшаков закивали.

– Тогда точно это приезжая падла, – сказал кто-то из пацанов с задних рядов.

Мы со Струковыми молчали. Получалось, что это правда Арсен? Треснул Рому по черепу? Сделал, как и обещал? Не, ерунда какая-то. Арсен – малыш, хоть и постарше нас. Ему сил не хватит эту трубу поднять, а уж тем более расколоть череп Роме. Санек повернулся ко мне и сказал, что надо проверить, та ли это труба или нет. Да, я думал о том же самом.

– А менты трубу почему не забрали? – спросил Даня Костяна.

– Я ее спрятал.

– Ну там же отпечатки и все такое.

– Я все сам решу, – сказал Костян. – Где туземец? Кто видел? Говорите.

Пацаны опять зашептались.

– Вчера тут был. Я видел, – сказал кто-то. – За ним зайти просто надо.

– Маркуша, – сказал Костян и нашел меня глазами в толпе пацанов. – Шаг вперед давай.

Я подошел поближе. Ладони у меня вспотели, а сердце, ясный пень, колотилось как мотор у паровоза.

– Ты же дружок у него. Гоняете вместе. Рассказывай давай, – сказал толстый Даня.

– Да что я? Я не знаю, где он. И ничего я с ним не гоняю. Один раз только, да и то давно. И он не друг никакой, – сказал я.

– Да чего там знать?! Дома он сидит, за ним зайти надо просто, и все, – сказали сзади меня.

– Короче, Маркуша, ты идешь за Арсеном. Выводишь его. Тогда цел остаешься.

– Да я-то чего?

– Рот закрой! Я вас тут всех мелких перекрошу, если чучмека этого не найдете. Но ты первым будешь. Подойди ближе, – сказал Костян.

Я сделал еще шаг вперед. Костян тоже шагнул ко мне.

– Видишь эту трубу? Вот ею я тебя и убью, сука, если туземца не приведешь.

– Сюда?

– Нет, не сюда. В детский сад. Через полчаса.

Костян без размаха ударил меня кулаком в челюсть. Я устоял, но заболело все лицо, а губы как будто расплющились. Глаза у меня намокли.

– Иди, – сказал Костян. – А вы расходитесь все.

Я утерся и постарался успокоиться. Костян забрал трубу, и все пацаны ушли кто куда.

– Капец теперь Арсену, – сказал Диман. – Пойдешь за ним?

– Надо трубу проверить, – сказал Санек. – Может, и не та труба. Тогда мы все пойдем в детсад и расскажем Костяну, что это не Арсен Рому грохнул.

– А Рома сдохнет теперь? – спросил я.

– Да кто его знает, – ответил Диман. – Но его хорошо «погладили» по башке.

Мы зашли в подъезд Арсена и Струковых. Ржавая батарея лежала на месте. Трубы там не было. Мы с пацанами переглянулись.

– Надо его предупредить, – сказал Санек, – чтоб валил отсюда.

– В детсад не зовем? – спросил я.

– Дебил ты, что ли, Маркуша?! Его там Костик этой трубой так рихтанет, что Арсен больше не встанет. Никогда. Ты Костика видел? У него брата грохнули. Он без тормозов сейчас.

– Да уж, – произнес Диман.

Мы поднялись на четвертый этаж и постучались к Арсену. Сначала никто не открывал, но потом замок щелкнул и за дверью показалась женщина. Она была толстая, с темными волосами и с очень добрым лицом.

– Добрый день, ребята, – сказала она. Говорила она немного странно, как и Арсен. Вроде по-русски, но иначе.

– Здравствуйте, а Арсен дома? – спросил я.

Женщина слегка улыбнулась, оглянулась вглубь квартиры и сказала нам, что Арсен ушел гулять полчаса назад.

– Полчаса? – переспросил Санек.

– Да, около того.

– Спасибо, до свидания, – мы с пацанами дружно попрощались и вышли на улицу.

Там Диман почесал затылок, а Санек еще раз посмотрел на батарею в подъезде.

– Если полчаса назад, то, может, и не Арсен Рому хлопнул.

– Да, – согласился я.

– Где он может быть? – спросил Диман.

Я хорошенько задумался. Если Арсен и пошел гулять, то куда? И с кем?

– Он в Лётке. С Верой.

– Точно хана Арсену. Еще и Вера, – сказал Диман.

Санек посмотрел на часы на руке. Было десять минут десятого.

– Так, мы с Диманом пойдем пока Костяна отвлечем, скажем, что это не Арсен, – сказал Санек. – А ты, Маркуш, пойдешь в Лётку и скажешь Арсену спрятаться куда подальше. И вообще пока гулять не ходить.

– Послушает тебя Костян, как же, – хмыкнул Диман.

– Ну а что еще делать-то, умник? – сказал Санек. – Если мы Арсена не приведем, Костян сам сначала за ним домой зайдет, а потом в Лётку пойдет. Надо его задержать.

– Может, ментам позвонить? – сказал я.

– И что ты им скажешь? Арсена охранять до конца жизни? – спросил Санек. – Тут или Арсен, или Костян. Или пока не найдется тот, кто взаправду его брата хлопнул утром.

– Ладно. Пошли, – сказал я.

Пацаны побежали в детский садик, а я понесся в Лётку. Хоть бы Арсен был там. А то фиг знает, где его тогда искать.

Я вспомнил про бутылку с бензином и по пути заглянул в свой тайник. Бутылка была там. Я побежал дальше, перелез через забор Лётки и огляделся. Арсен был там. Он сидел возле вышки и как будто что-то стругал ножом.

– Арсен! – закричал я и побежал к нему.

Арсен поднял голову и посмотрел на меня. Он отложил перочинный нож и встал.

– Арсен! – сказал я, когда оказался совсем близко от него. – Тебе надо прятаться.

– Я с тобой не разговариваю, – сказал Арсен. – Уходи.

– Это ты приложил утром Рому газовой трубой? Костян тебя ищет.

– Уходи, – сказал Арсен и снова сел.

Рядом с ним лежали тонкие палочки: один конец у них был заточен, в другой – воткнуты перья. Это были стрелы. Арсен стругал стрелы. Чуть поодаль лежали два натянутых лука.

– Я не гоню. Кто-то треснул Рому трубой по башке, и теперь он при смерти в больнице. Все пацаны думают, что это ты его. И все ищут тебя, чтобы отомстить. Тебе надо спрятаться. Надолго. А то кранты. Совсем кранты, понимаешь?! Костян тебя прибьет. Он с этой трубой ждет тебя в детсаде, думает, что я тебя к нему приведу.

– Я Рому трубой не бил, – сказал Арсен. – Я не боюсь.

– Не бил? А кто тогда? – спросил я. – Короче, пофиг! Все думают, что это ты, и никто разбираться не будет. Валить тебе надо быстро. Домой, или на Урал, или еще куда.

– Я тут живу. Почему мне нужно уходить?

– Потому что тебя трубой этой прибьют, придурок! Можешь мне верить или не верить, но свали, пожалуйста, отсюда домой. Так чтобы тебя никто не видел из пацанов.

Арсен сел, потом снова встал на ноги и покрутил головой из стороны в сторону, как будто разминал ее. Потом он поправил «гипсовую» руку и пошевелил пальцами.

– Сейчас Вера придет. Мы из луков будем стрелять, – сказал он. – Как я уйду?

– Стрелять из луков? Одной рукой?

– Этой я могу стрелу держать. А другой натягивать, – ответил Арсен.

– Маркуша!

Я поднял глаза и увидел, что у забора, там, где все перелазили в Лётку, стоял Санек и шепотом что-то мне «кричал». Да, именно шепотом. Я кивнул ему и поднял одну руку. Мол, вижу тебя, что надо? Санек замахал на меня рукой. Так мы машем, когда надо уходить. Типа шухер.

– Сука! Сюда Костян идет, – сказал я. – Валим, Арсен!

Я побежал в другую сторону Лётки и на бегу оглянулся. Арсен бежал за мной. Видимо, до него дошло, что сейчас его будут бить и лучше дать деру. Молодец! Не все мозги ему отбили.

Мы успели. Арсен и я перемахнули через небольшую свалку и маленький забор и выбрались из Лётки. Костян со старшаками как раз перелез через забор с другой стороны.

– А Вера? – то ли спросил, то ли сказал Арсен.

– Ты давай дуй незаметно домой и никому не открывай. И матери скажи, чтобы не открывала. А я в «Мадрид». Я Верку предупрежу, чтобы не приходила. Какая у нее квартира?

– Я не помню. Я кричал в окно.

– Ладно, – сказал я. – Тебе – туда, а мне – туда.

Мы побежали в разные стороны. Надеюсь, Арсена никто не заметит и он запрется дома. Сам я обежал гаражи и оказался перед «Мадридом». Заходить в «Мадрид» было страшновато, но я обещал Арсену предупредить Веру. Из местных пацанов в «Мадриде» никого не было: слишком рано им еще было гулять. Только пара каких-то бабушек сидела по лавкам, и еще пара мужиков ковырялась со своими старыми машинами.

Я встал напротив того места, где должны были быть окна Бажовых – Веры и ее брата.

– Вера! – крикнул я.

Тишина. Я крикнул еще раз, а потом еще раз. Нету. Кажется, у Бажовых дома никого нет. Или не отвечают. Я попробовал зайти в бажовский подъезд, но в нем стояла железная дверь, и она закрывалась на ключ. Можно попробовать покричать с другой стороны дома.

Я выбежал из «Мадрида» и стал искать окна Веры со стороны улицы.

– Вера!

Нет. Опять без толку. Вера жила на третьем этаже. Сам «Мадрид» был большой пятиэтажкой. Этажи в «Мадриде» были не такие высокие, как в нашем дворе, и третий этаж там – это почти как мой второй. Я крикнул снова. Ноль эффекта. Нулее не бывает.

Внизу, на первом этаже, шла какая-то стройка, и прямо на земле лежала огромная куча керамзита. Очень большая куча. В такую, наверное, здорово прыгать. Я вспомнил, как Вера говорила, что когда она идет гулять, то прыгает из окна с зонтиком. Видимо, не врала. С третьего этажа да в такой керамзит – запросто. Я сам бы так попрыгал. Ладно. Дома Веры нет. Уже ушла в Лётку? Тогда надо снова бежать туда.

Когда надо, бегал я быстро. Три минуты через гаражи – и я уже в Лётке. В школе на физре я так быстро никогда не бегал. Вот еще. Там и так всем пятерки ставят без особых стараний. Главное, чтобы мы не прогуливали и ходили на эту вонючую физру.

Вопли и хрип Костяна я услышал еще за забором Лётки. Когда я перелез внутрь, то увидел, что кучка пацанов стояла кружком, а в самом центре были Костик и Вера. Костян держал Веру за шею и как будто душил.

– Где эта гнида туркменская? – орал он Вере в лицо.

Вера плакала. Все лицо у нее было красное и в слезах. Ничего внятного она сказать не могла. Я подошел ближе, хоть и не знаю зачем. Я хотел прыгнуть на Костяна, врезать ему, но, ясен пень, забоялся и просто встал рядом за спинами пацанов.

– Где?!

– Не знаю я.

– Где?! – Костян убрал руку от шеи Веры, прислонил ее спиной к опоре парашютной вышки и придавил ее горло той самой газовой трубой. Вера кашляла и ревела.

Пацаны попробовали утихомирить Костяна, но тот от них отбрыкнулся и сказал, чтобы все они шли подальше.

– Где он? – еще раз заорал Костян.

Своим криком он заплевал Вере все лицо, но утереться она не могла.

Костян немного ослабил зажим трубой, чтобы Вера могла что-то сказать.

– Не знаю. Мы тут хотели погулять сейчас. Но тут Арсена нету, – сказала Вера.

Костян убрал трубу и наотмашь ударил ее по лицу. Не кулаком, а ладонью, но очень сильно. Вера зажала рукой место удара и упала на землю.

– Кость, потише. Ты убьешь ее, – сказал кто-то из старших.

– Да мне похер! – вопил Костян. – Ее урод Рому покоцал. Брата моего, понимаешь?

Я смотрел на Веру и думал, как ей сейчас больно. Из носа у нее шла кровь, она кашляла, а длинные русые волосы налипли на лицо. Я подумал про Рому, который лежит сейчас в больнице с проломленной головой. Еле дышит, наверное. Лучше бы он сдох, конечно. Хотя его жалко немного. Вот Костяна совсем не жалко. Пусть бы Костян сдох, а Рома – нет.

Старшаки попробовали Веру поднять, но вставать она не хотела. Она продолжала реветь и размазывать по лицу слезы и сопли.

Санек был тут, бледный и злой. Он увидел меня и подошел.

– Лучше бы Костяна трубой сегодня хлопнули, – сказал он мне тихо. – Надо будет как-нибудь так и сделать. Ты вот прямо прав был. И Арсен прав.

– Где твой друг? – Костян сел на корточки перед Верой и продолжил допрос.

– Это Дрон, – очень тихо сказала Вера. – Андрей. С вашего двора.

– Чего?

– Это Дрон твоего брата ударил. Я видела утром.

– Ты, сучка, говори, где друган твой кучерявый?! – захрипел Костян.

Толстый Даня подошел поближе к Костяну и тронул его за плечо.

– Кость, – сказал он.

Костян его не услышал.

– Костик! – громко сказал Даня.

– Чего тебе? – Костян повернулся к Дане.

– Слышишь, что говорит она? Я утром тоже Дрона видел, когда к вам шел. В девять. Как раз Рому тюкнули тогда.

– И чего?

– Ну, он там был. Рядом с подъездом твоим. В девять утра. А потом ушел быстро. Я глаза его видел: он убитый был. Как обычно, убитый.

Костян внимательно посмотрел на Даню и пару раз моргнул.

– Точно видел? – спросил он.

– Ну да. Увидел Дрона, к тебе зашел, а потом мы про Рому узнали.

Костян повернулся к Вере. Та немного успокоилась и почти не ревела, только расправила свои бриджи и убрала волосы с лица.

– А ты откуда знаешь? – спросил ее Костик.

– Я видела. Я в окно с кухни видела.

– С «Мадрида» ты видела наш двор?

– Да. У нас кухня – на вашу сторону. Я видела. И Дрона видела, и как вот он шел, – Вера ткнула пальцем в толстого Даню.

– И как Рому трубой видела? – спросил Даня.

– Нет. Но кроме Дрона там никого не было.

Костян отошел от Веры и напряг челюсть. Он вытащил из заднего кармана штанов сигарету. Кто-то из старших чиркнул зажигалкой, и Костян закурил.

– Сука! – сказал Костян.

– Дрон-то? – спросил кто-то.

– Где он? – спросил Костян, но никто не ответил. – Пошли. Все пошли. Быстро!

Все пацаны, я, Санек и Диман двинули из Лётки обратно во двор. Костян почти бежал. Газовая труба была у него в руках.

– Надо отстать. Все равно Дрона они не найдут, если это он Рому трубой и если он не баран совсем, – сказал Санек, и мы с Диманом кивнули.

Все пацаны перелезли через забор, а мы втроем остались в Лётке. Мы побежали к Вере. Она так и сидела у вышки и мазала слезы по щекам.

– Да все уже, – сказал Диман. – Пронесло. Пойдем.

Вера схватилась за мою руку и встала. На шее у нее остались красные следы от пальцев Костяна. Наверное, синяки будут.

Мы помогли Вере перелезть через забор и вместе пошли в «Мадрид». Санек, я и Диман постоянно оглядывались, но никого из наших старшаков на горизонте не было. Похоже, что все и впрямь ищут Дрона. Вот достанется же ему, если найдут.

– А ты правда видела Дрона утром у подъезда Костяна? – спросил Санек.

Вера в который раз убрала волосы с лица и посмотрела на нас троих. Глаза и лицо у нее были очень серьезные.

– Да. Видела, – сказала она.

– А раньше почему не сказала? Сразу, когда Костик за тебя схватился, – спросил Диман.

– Сразу бы он не поверил, – ответила Вера.

Мы с пацанами переглянулись, но ничего не поняли. Не поверил бы, что Дрон Рому стукнул? Да если кто и мог какую-нибудь ерунду у нас во дворе учудить, так это Дрон. Он за свои наркотики, наверное, уже и мебель всю из дома продал. Кто-то из малышей нам такое рассказывал.

Вера спросила про Арсена, и я сказал, что с ним все хорошо. Он сидит дома и какое-то время носа на улицу не высунет.

– Замечательно, – сказала Вера и пошла домой.

– Вер, – крикнул я ей вдогонку, – а ты правда из окна в керамзит прыгаешь?

– Да. Это же здорово. И мягко, – ответила она и убежала домой.

Санек с Диманом посмотрели на меня.

– В керамзит?

– Пойдем покажу, – сказал я. – Надо будет нам тоже попрыгать.

Мы обошли «Мадрид», и пацаны увидели кучу керамзита, в которую сигала Вера со своего третьего этажа.

– Да, круто! – сказал Диман. – Я тоже хочу так прыгнуть.

Мы уселись в керамзит передохнуть от утренней беготни. Санек перешнуровывал кроссовки, я кидал керамзитовые камни в фонарный столб: на нем сидела большая саранча, и я пытался в нее попасть. Диман что-то насвистывал и тоже начал кидать керамзит в саранчу. Он в нее попал со второго раза. Зараза меткая!

– Мне кажется, Вера врет, – сказал Санек.

– Почему?

– У нее окна не выходят на подъезд Костика с Ромой. Ни фига она Дрона не видела.

Мы с Диманом подняли головы и посмотрели на третий этаж. Ну да, прав Санек. Нет у Веры на нужную сторону окон. И что же тогда?

– А может, это Жирик Рому тюкнул? – спросил Диман. – За то, что его на войну не брали. А что? Все думают, что он дома валяется с разбитой башкой, а он утром вышел, взял трубу и тюкнул, а?

– Жирик-то? – сказал я. – Да он трубу не поднимет.

Мы втроем решили пойти по домам на какое-то время. Нечего путаться под ногами у Костика, когда он совсем съехал с роликов из-за брата. Посидим, поиграем на компьютере, а вечером снова гулять выйдем. Может, и Жирику полегчает. Вчетвером веселее, чем втроем. Главное, чтобы Жирик не помер.

Мы вернулись в наш двор. Вместе с нами туда заехала скорая с включенной мигалкой. У нас во дворе жило много дедов и бабок, и скорые к нам приезжали часто. Правда, в этот раз скорая не стала подъезжать к какому-то подъезду, а остановилась там, где обычно стоит мусорка. Из скорой выпрыгнули два врача и быстрым шагом пошли через наш двор. У одного из них в руках был рыжий большой чемодан.

Следом заехала машина милиции – старая и ржавая «шестерка» «жигули». Она встала рядом со скорой, и пара ментов тоже побежала во двор.

Мы со Струковыми пригляделись. Возле шахматного стола столпились пацаны. Много пацанов. Еще там были какие-то взрослые, но издалека лиц их не было видно. Все о чем-то громко галдели.

Мигалки и сирены скорой и милиции продолжали светить и вопить на весь двор.

– Марк, домой! – услышал я голос мамы. Даже странно, что она смогла перекричать сирены.

– Сейчас иду, мам, – крикнул я ей в ответ и посмотрел на свое окно.

Но в окне никого не было. Мама стояла на улице возле подъезда. На ней были халат и, кажется, домашние тапки. Обычно моя мама в таком виде на улицу не выходила.

– Не сейчас, а сейчас же! – крикнула она еще раз, злее.

Я пожал руки пацанам и пошел к своему подъезду. По пути я всеми силами старался разглядеть, что же там случилось в центре двора, но ничего не было видно из-за кучи людей и деревьев.

Струковых тоже позвала домой их мама. И Наталья Михайловна вышла на улицу. Они, как и я, поплелись к своему подъезду. Чтобы попасть домой, им надо было пройти через двор, и я очень надеялся, что уж Саньку и Диману-то удастся увидеть, что же там у шахмат происходит. Точно увидят. Вон Санек остановился и смотрит. Ладно, потом они мне все расскажут.

Я попросил у мамы еще погулять хотя бы десять минут, но мама взяла меня под локоть и завела в подъезд.

– Нечего, – сказала она. – Там ваши пацаны что-то натворили.

Да уж, натворили. Надеюсь, это не Костик натворил. Хотя наверняка Костик, кто же еще? Тогда надеюсь, что это не Арсен и не за ним приехали скорая и милиция. Нет, Арсен сидит дома. Он должен быть дома.

* * *

Меня не выпускали из дома два дня: позавчера, когда мама звала меня у подъезда, и вчера. Я спрашивал почему, но родаки мне говорили, что полезно пару дней и дома посидеть. Ага, полезно, как же! Я приставал к ним с расспросами: я же видел и слышал, как мама звонила Наталье Михайловне и что-то они там говорили, – но мне никто ничего не рассказывал. Дома мне сидеть надоело, на компьютере не игралось. Я звонил несколько раз Струковым, но трубку всегда брала Наталья Михайловна и говорила, что лучше бы нам всем пока посидеть дома. Очень весело.

Я весь вчерашний день провел у окна, но во дворе было пусто. Почти ни души. Похоже, что все пацаны, даже старшие, сидели по своим квартирам. Понять, что случилось, крикнуть кому-нибудь из пацанов на улице и расспросить их было нельзя. Нет, ну можно, только некому и некого.

Наконец, сегодня утром, когда мама рано собиралась на работу, я подошел к ней и опять попросил разрешить пойти днем гулять. Мама посмотрела на отца, который тоже стоял в коридоре и завязывал шнурки на ботинках. Отец кивнул.

– Только гуляй с Сашей и Димой. Мы их знаем, они ребята хорошие.

– Почему только с ними? – спросил я.

– Ну не только с ними, – ответил отец. – Кто у тебя еще дружок? Леха?

– Да, Жири… Леха.

– Хорошо. Со старшими ребятами – нет. Я тебе запрещаю. И если увижу, то ты сразу пойдешь домой.

– Да почему? Чего такого-то? У нас все со всеми дружат.

Отец посмотрел на маму. Она пожала плечами и ничего не сказала.

– Позавчера… в воскресенье у нас во дворе погиб мальчик. Андрей. Ты же знал его, да?

– Андрей? Дрон?

– Да, – ответил отец и открыл дверь, чтобы уйти на работу. – Ладно. Гуляй, но только со Струковыми. Они пацаны хорошие. А вечером, когда я вернусь, мы поговорим. Идет? – спросил отец, и я кивнул.

Мама и папа ушли. Я оделся, умылся и сел завтракать. Есть не хотелось, а хотелось позвонить Саньку, но он, наверное, еще спал. А может, уже и нет. Я встал, вышел из кухни и подошел к нашему коридорному телефону. Он как раз зазвонил.

– Маркуша, ты? – с ходу спросил Санек, когда я поднял трубку. – Я видел, у тебя родаки ушли.

– Я.

– Выйдешь сегодня?

– Да. А вы?

– Две минуты.

Пацаны, оказалось, не спали. Они тоже торчали два дня дома и только и думали о том, как побыстрее выбраться во двор. Можно было сбежать гулять и вчера, но мои и струковские родаки забрали ключи и закрыли нас дома.

Через две минуты мы втроем вышли во двор, пожали друг другу руки и решили зайти за Жириком. Но у него дверь никто не открыл. Зайдем попозже.

– А может, Жирика в больницу увезли? – спросил я.

– Да с чего?

– Ну ему палкой по башке…

– Да не. Спит, наверное, – сказал Санек, но я продолжал думать, что Жирик из-за меня страдает.

Санек с Диманом стали рассказывать. Они знали больше меня: их родаки говорили им все сразу и без секретов. Не как мои: «Поговорим потом», «Нечего пока гулять». Нет. Ну, короче, Костян трубой убил Дрона. Да, убил. Размозжил тому башку. Санек с Диманом сами видели, когда менты пытались накрыть Дрона мешком.

Все очень быстро случилось два дня назад. Дрон как ни в чем не бывало сидел на шахматной лавке, стругал ее ножом и жевал свой насвай. Тут пришел Костян с Лётки, увидел Дрона и два раза треснул ему трубой по голове. Старшаки потом оттащили Костика от Дрона и трубу отобрали, но было поздно. В башке Дрона уже была дырка с кулак. Это так Санек сказал и показал свой кулак. Да, большая дырка.

Дрона увезла скорая, а Костика увезли менты на «жигулях». Потом приехали еще менты, еще и еще, опросили всех пацанов и отвели их по домам. Бабушка Костяна и Ромы, когда узнала про Дрона, померла. Говорят, что сердце лопнуло. Не знаю, может ли сердце лопнуть, но похороны ее будут завтра. Деньги на гроб и гвоздики собирали всем двором. Родственников у бабушки, кроме Ромы и Костяна, больше и не было.

– Костяна в тюрьму посадят теперь? – спросил я пацанов, но они пожали плечами.

– Родаки говорят, что сначала в больницу. Он же наркоман. Да и несовершеннолетний. Сколько лет Костяну? Пятнадцать? Наверное, его в тюрьму для малолетних отправят. Навсегда.

– Навсегда?

– Навсегда. Он же Дрона совсем убил. Вот и его навсегда, – сказал Диман.

– А Рома что? – спросил я.

– Да фиг его знает. В больнице он. Если жить будет, то его в детский дом отдадут.

– С Костяном вместе?

– Дурак ты, Маркуша! – сказал Санек. – Костяна в тюрьму, а Рому – в детский дом. У него же родителей теперь больше нет.

– А если помрет?

– Тогда в детский дом не отдадут, конечно, – сказал Санек. – Маркуш, у тебя же старый мяч есть? Вынеси, хоть попинаем.

Я сбегал домой и вынес потертый мяч. Мяч был давно проколот и спущен, но дырка в нем была маленькая, и воздух выходил из него медленно. На час поиграть хватит. У Струковых был «качок» с иглой, Диман его вынес, и мы уселись на шахматную лавку его накачивать.

Я посмотрел на лавку. Наверное, вот прямо тут Дрон и сидел. А потом его Костик трубой шмякнул. Брр! Вон даже видно, где он ножом лавку стругал.

– А Дрон что? – спросил я пацанов.

– А что Дрон?

– Похоронили?

– Не знаю. Может, и нет. Может, менты еще что-то расследуют.

– Что тут расследовать? Все же видели, что Костян его.

– Ну, например, кто оставил трубу в нашем подъезде, – сказал Диман, – кто Рому этой трубой того…

– Я маму Дрона на днях видел. В магазе, Дрон ей даже сумку нес.

– У Дрона мама есть? Сумку нес? – переспросил Диман. – Я думал, он только наркотики свои глотать и умел.

Мяч не надувался. Похоже, что за время лежания в «прихожке» у меня дома что-то в нем «срослось», и игла не входила в ниппель. Мы потыкали раз десять и сломали иглу.

– Надо снова к Жирику идти. У него есть игла. Может, он вернулся уже, – сказал Диман.

– Слушайте, а что теперь будет? – спросил я пацанов.

– Да ничего не будет. Ты же хотел Костяна избить, чтобы он больше пацанов не «чморил»? Вот. Нет больше Костяна. И Ромы тоже. Родаки сначала за нами в четыре глаза зырить будут – хрен теперь на Урал сходим, – но через месяц все забудут. Я так думаю.

– Через месяц школа уже, какой там Урал?!

– Блин, напомнил, – сказал Диман и сплюнул от досады.

– Арсена видели?

– Мама видела. Она ему гипс вчера осматривала. Тоже дома сидел два дня.

– Зайдем?

– Да мы заходили уже. Сказал, что выйдет через полчаса.

Значит, Арсен успел спрятаться дома. Хотя, ясное дело, успел, раз вместо него Дрона кокнули. Я представил себе, что было бы, если бы Костян проломил башку не Дрону, а Арсену. Плохо было бы. Дрона никто не любил. А Арсен… С Арсеном нам еще надо на тот «дурдом» совершить набег. Только теперь всех пацанов надо собрать, чтобы местные напугались. Может, даже окно им рогаткой выбьем. А может, просто шпонками по стеклам постучим. Шпонки окно не разобьют… А как там Вера? Веру тоже надо будет позвать на старицу. А потом огненный клёк. Да много еще чего потом.

– А как теперь с «Мадридом» воевать?

– Маркуша, ты точно дурачок какой-то, – сказал Диман. – Какая война? Тебя гулять пустили, и то уже хорошо. Все родаки у нас теперь сразу ментам будут звонить, как только рогатку увидят. А арбалет тем более. Погоди немного.

– Да? – спросил я Санька. Тот кивнул.

– Давайте за Верой еще зайдем? – спросил я пацанов.

– Влюбился? – спросил Диман.

Я тут же его пнул, но несильно.

Мы решили, что сначала зайдем за Верой, а потом сгоняем к Жирику. Если Вера дома, то попрошу ее показать, как она с третьего этажа в керамзитовую кучу сигает.

– Знаете, пацаны, – сказал Санек и замолчал.

– Чего?

– Мне кажется, это все Колян Бажов придумал.

– Что придумал? – спросили мы с Диманом.

– Да все… Что Рому Дрон трубой, что Костян потом трубой Дрона. Вера эта еще сказала, что именно Дрон Рому треснул, хотя не видела она ничего из окна.

– Я видел, как Колян Дрону спичечный коробок передавал.

– Гашиш, да, – сказал Санек. – Подкупил, может. Как «Париж»…

– Ладно, мы пойдем за Верой с Маркушей. А ты, – сказал Санек брату, – Арсена тут подожди. А то выйдет пацан, а нас никого нет.

Мы пришли в «Мадрид», и я стал кричать Вере. Пара «мадридских» пацанов выглянула в окна и послала меня на фиг из их двора. Я их тоже послал. Потом они сказали, что я в Веру влюбился. Тут уж мы с Саньком сказали им все, что мы о «Мадриде» думаем. Наконец, один из «мадридцев» спросил, как у нас там во дворе все случилось, а я крикнул, что Костяна менты забрали из-за Дрона. «Мадридские» пацаны удивились и стали расспрашивать еще больше. Санек им крикнул, что потом все сами узнают.

Я позвал Веру еще раз. Из окна на третьем этаже вылетел бумажный самолет и секунд через пять приземлился в грязную лужу: она одна не высохла во всей «мадридской» округе после недавнего дождя.

Я вытащил самолетик из лужи и развернул его. На листе очень коряво и с перепутанными буквами в словах было написано: «Выйду через десять минут». Я улыбнулся. Вера хоть и придумала такой клевый огненный клёк, в который я даже еще не играл, но писать совсем не умела. Наконец я это сам увидел. Хотя если бы умела, то, наверное, бы с нами, с пацанами, и не дружила. Гоняла бы с Машкой и Ленкой и постоянно просила бы мороженое.

Мы пошли к Жирику. Я все шел и думал, что Жирик, наверное, в больнице, у него сотрясение мозга, он помирает и вообще все с ним плохо. Все у нас на этой неделе во дворе помирают, значит, и Жирик тоже.

Санек позвонил в дверь. Потом еще раз. Через минуту, когда мы уже хотели двинуть обратно во двор, дверь открылась, и за ней стоял Жирик в трусах. Он тер глаза, а на голове у него была прилеплена марля. Живой. И не в больнице. Мне полегчало, и я обнял Жирика. Струков, ясный перец, сразу же надо мной заржал.

Content

Зинзер Роман Марк, выходи!