Моника Кристенсен

Голландская могила

© Паулсен, 2017

© Monica Kristensen and Forlaget Press, Oslo 2008

Published by agreement with Copenhagen

Literary Agency ApS, Copenhagen

* * *

Пролог

В кабинете, расположенном в здании старой электростанции, было не продохнуть. Там, склонившись над чашками с самогоном и кисловатым кофе, сидели трое работяг из Ню-Олесунна. В своё время в это крошечное помещение с трудом втиснули обшарпанный диван, письменный стол, теперь приткнувшийся к стене, и колченогое конторское кресло без подлокотников. На стенах висели плакаты, напечатанные в пятидесятых и прикрывавшие самые отвратительные пятна. Механик притащил с собой обогреватель, и теперь тот тихо потрескивал, пытаясь победить подступавший с улицы холод. Утро ещё только занималось, и на ясном небе висела луна, заливая светом скованные стужей ледники вокруг Ню-Олесунна.

Научный городок располагался далеко на севере – дальше люди просто не выжили бы. Перед наступлением зимы учёные собрали приборы и уехали. Лаборатории опустели. Люди возвращались сюда лишь в апреле или мае, а основная исследовательская деятельность приходилась на лето. Однако были здесь и те, кто не уезжал, те, благодаря кому зимой жизнь в городке не умирала окончательно. Никто из зимовщиков особо не распространялся про полярную ночь или одиночество. Разговаривали они грубовато, а от их шуток, казалось, и молоко запросто могло скиснуть. Свободное время они проводили в охотничьих избушках и гоняя на снегоходах.

Была суббота, и официально рабочий день уже закончился. Но наступали выходные, и впереди их ждал целый свободный день. Жители разбились на небольшие группки, чтобы пропустить стопку-другую перед тем, как разбрестись на заре по домам. Множество старых домов в посёлке уже больше тридцати лет стояли пустыми – жильцы уехали оттуда сразу после закрытия шахт.

Иногда трое друзей пробирались в один из домов, который когда-то принадлежал, видимо, какому-нибудь горному мастеру – давно умершему, рассаживались на сделанных в пятидесятых креслах, среди детских игрушек и пахнущих плесенью книг и проводили там не один весёлый вечер с бутылкой чего-нибудь покрепче. Но когда об этих ночных вылазках узнал начальник станции, им не поздоровилось. Он на несколько недель ввёл ограничения на употребление спиртного, и поэтому в этот раз неразлучная троица обосновалась в каморке механика в здании бывшей электростанции. Здесь было так холодно, темно и пыльно, что сюда никто бы и не подумал соваться.

Через час механику пришлось на несколько минут покинуть весёлую компанию. Он встал и вышел на лестницу, но двое собутыльников едва заметили его отсутствие. Туалет располагался в другом конце ветхого каменного здания, и путь туда пролегал по просторным залам с покрытыми пылью генераторами. Механику эта дорога не нравилась. В привидения он не верил, но расхаживать по холодным тёмным помещениям, на стенах которых за много лет намёрзли сосульки, ему не хотелось. Поэтому он вышел через боковую дверь на улицу и пристроился на верхней ступеньке старой деревянной лестницы.

Ночь выдалась тихая и спокойная. Механик замер, слегка покачиваясь: лестница здорово обледенела, и поэтому его ноги в ботинках на деревянной подошве скользили. В этом году самые страшные морозы вновь пришли в марте. Стужа крепко вцепилась в городок и уже несколько недель не ослабляла хватки. Пару часов назад температура упала до минус сорока. Сейчас, правда, чуть-чуть потеплело, но механик всё равно постарался управиться побыстрее и вскоре уже застёгивал ширинку. Он замер и напоследок взглянул на небо над деревянными домиками Ню-Олесунна и на линию залитых лунным светом гор на горизонте. Лёд на морском берегу словно впечатывался в тёмное небо, а ещё дальше, совсем возле воды, поблескивал ледник Конгсвеген. Край ледника на пятьдесят метров вздымался над водой, так что на снегоходе заехать на ледник прямо с фьорда ещё никому не удавалось. Зато трасса, ведущая в Лонгиер, южнее проходила прямо вдоль берега, поднимаясь по крутым холмам к моренному валу, а на востоке взбиралась на горные кряжи.

Механик уже собрался было вернуться внутрь, когда заметил по другую сторону Конгс-фьорда, возле полуострова Блумстрандойя, какое-то тёмное движущееся пятно. Зрением он отличался неплохим, но пятно было чересчур далеко. Не двигайся оно – механик вообще едва заметил бы его. Он прищурился и поёжился. Тёмное пятно двигалось необычайно быстро. Снегоход? Механик замер, перестал дышать и прислушался. Нет, ничего – только жужжание генераторов на новой электростанции неподалёку. И больше ничего. В эту ночь даже ветер не взметал в воздух снег, одеялом укутавший стены домов и поблёскивавший на морозе.

Сначала механик решил вернуться в помещение, а про пятно забыть. Но когда он вошёл в прокуренную каморку, то первым делом снял с гвоздя возле двери бинокль. Приятели взглянули на него, но даже и не заметили, что механик вновь вышел на улицу. Его не было ещё несколько минут, а потом он вернулся и молча опустился на конторское кресло. На этот раз его собутыльники почему-то прервали беседу и уставились на него. Лицо его заливала какая-то сероватая бледность, а вокруг глаз виднелись красные круги от бинокля. Электрик вздрогнул. Что-то случилось – решили они с водопроводчиком.

– Там снегоход на льду. Похоже, на ледник едет.

Приятели молча, выжидая, смотрели на механика. Странно, что кто-то решил прокатиться на снегоходе именно сейчас, холодной тёмной ночью.

– Там, на льду около Блумстрандойя. И едет прямо на Конгсбреен.

Двое других медленно кивнули. Из-за приливов и отливов лёд возле ледника Конгсбреен нередко трескался, а по самому леднику передвигаться было крайне опасно. Порой люди падали в ледниковые трещины и разбивались насмерть. Год назад ледник выбросил старый снегоход – когда-то давно на нём ездил один из туристов. Тогда все местные жители ждали, что лёд вскоре вернёт и самого туриста – или, точнее говоря, его останки.

– Да уж, ночью там ездить опасно, – медленно произнёс электрик, судя по диалекту, уроженец Южной Норвегии, – но это ж наверняка кто-то из Ню-Олесунна? Значит, и дорогу знает, верно?

Механик покачал головой. Кое-что ему совсем не нравилось. Он понимал, что расскажи он все начистоту – и придётся очень пожалеть. Над ним потом всю зиму будут насмехаться. И возможно, протрезвев, он откажется от своих слов. Но как раз сейчас остановиться он был уже не в силах. Его прямо-таки распирало.

– Я в бинокль поглядел. Смотрю – а на снегоходе двое. А у того, что сзади сидел… – механик схватил бутылку со спиртом и жадно отхлебнул прямо из горлышка, – у него, похоже, головы-то и не было. Тело вроде как было, но только до плеч.

Глава 1. «Белый медведь»

Первое в этом сезоне туристическое судно медленно отчалило от пристани в Лонгиере. На носу поёживались от холода те немногие храбрецы, кто отважился на это путешествие. Мотор громко заревел, а вода между причалом и обшивкой судна забурлила под лопастями винта. Корма медленно отдалялась от причала, и капитал на мостике довольно улыбнулся: ещё бы, он управляет настоящим полярным кораблём, спереди и сзади оборудованным боковыми подруливающими устройствами. Как и полагается туристам, пассажиры захлопали в ладоши, а кто-то даже закричал: «Ура!»

Кучка зевак на пристани могли сами убедиться в том, что «Белый медведь» – прекрасное судно. Ни следа ржавчины, а оба борта щедро выкрашены в красный цвет. Денег на судно не пожалели – и это каждому было ясно. Братья Ольсен, бизнесмены из Тромсё, сами неоднократно совершали морские рейсы на Шпицберген, а недавно стали владельцами круизного судна. Они наблюдали за отплытием, пока судно не скрылось из виду. Они гордились собой.

С погодой, надо сказать, не повезло. С утра над арктическими островами образовалась зона низкого давления. Опустившись на воду и лёд, тёплый воздух устремился на север. В устье фьорда выросла стена липкого серого тумана, закрывшая вид. Теперь те, кто находился на носу «Белого медведя», могли разглядеть лишь нечёткие контуры там, где прежде были Лонгиер и горы. Кое-где ещё виднелись пятна грязного снега. Дороги раскисли, и на подошвы, одежду и колёса налипали комки несмываемой грязи. Для арктического туризма июнь был, пожалуй, самым неподходящим месяцем. Но ничего – как только судно отойдёт подальше от берега, погода наладится, и настроение у туристов наверняка улучшится.

К сожалению, пассажиров на борту было чересчур мало – явно недостаточно, чтобы расходы окупились. В круиз под названием «Арктическая мечта» – первый круиз сезона – отправились всего семь человек, большинство из них англичане. Сейчас все они, несмотря на пронизывающий холод, стояли у борта, стараясь не упустить тот момент, когда судно выйдет из Ис-фьорда. Это в основном были люди средних лет, которым пришлось экономить – поэтому они и ограничились самым дешёвым вариантом путешествия на Шпицберген. Однако судно было настоящим китобойным, отремонтированным и приведённым в порядок. Обшивка корпуса была достаточно крепкой для полярных рейсов: изначально судно предназначалось для китового промысла в Антарктике. Кое-где к северо-востоку от Лонгиера лёд на Ис-фьорде ещё не сошёл, но «Белый медведь» смело двинулся по льдинам прямо в открытое море.

Вообще-то июнь – не самое подходящее время для круиза. Один из братьев говорил об этом ещё прошлой осенью. Но слова его пропустили мимо ушей, ведь второй брат вложил в проект намного больше средств. Чем раньше они начнут, тем больше заработают – так он решил. Поэтому они разместили объявления в норвежских и зарубежных газетах. К удивлению младшего брата, этого оказалось достаточно, чтобы клиенты начали звонить по указанному номеру и бронировать каюты. Только вот первый круиз, стартующий из Лонгиера 19 июня, собрать оказалось непросто.

Судовладельцев связывали узы семейные, но друзьями они не были. Они часто не соглашались друг с другом, зато и ссорились редко. Вместе они пережили немало разочарований в бизнесе, однако друг без друга не справились бы: ни у одного из них не было достаточно денег, чтобы выйти из множества акционерных обществ, владельцами которых они являлись. Внешне они были на удивление похожи: тучные и круглоголовые, с жидкими волосами и одутловатыми лицами, но с невероятно обаятельными улыбками.

Прошлая осень выдалась суматошной. Если бы братья заранее знали, сколько им нужно будет оформить сертификатов и деклараций, чтобы организовать туристические круизы на Шпицберген, они бы вообще не стали ничего затевать. Но они всё же были бизнесменами и уже немало вложили в разные связанные со Шпицбергеном проекты, начиная с нефтеразведки и поисков золота и заканчивая небольшой авиакомпанией и отельным бизнесом. Но пока все эти предприятия оставались неприбыльными. Их деловые партнёры в разных банках – а таковых пришлось завести много – давно перестали восхищаться дорогими ужинами в лучших ресторанах Тромсё, куда их водили братья. Так что новоиспечённым судовладельцам пришлось самим думать, где раздобыть деньги. На них уже висел долг, и поэтому с пассажиров потребовали оплатить поездку за несколько месяцев вперёд.

Персоналу судовладельцы платили не слишком щедро и даже слегка нарушали установленные тарифы по зарплате, но, несмотря на это, экипаж они подобрали неплохой: капитан, который давно уже вышел на пенсию, штурман, которого выгнали с предыдущего места за ругань с начальством, пьющий (правда, не всегда, а лишь время от времени) механик, у которого не хватало сертификатов, стюард, работавший в Ню-Олесунне, а сейчас взявший отпуск и отправившийся в этот рейс просто потому, что ему вдруг захотелось, и, наконец, весёлый молодой матрос.

Вообще-то в экипаже судна подобного типа должно быть на одного человека больше, и поэтому гид, которую они наняли в последний момент, должна была также выполнять обязанности матроса и буфетчицы. Она была шведкой, что один из братьев считал преимуществом, а другой – катастрофой.

Гид уже два месяца прожила на Шпицбергене. Чтобы подзаработать, она бросила учёбу в Стокгольмском университете и отправилась сюда. Сначала она сидела на телефоне, помогая судовладельцам бронировать каюты, а помимо этого оформляла разрешения на посещение различных географических и исторических достопримечательностей.

В обязанности Анетты входило также поддерживать связь с управлением губернатора острова, которое осуществляло здесь функции полицейского отделения. В основном эта связь ограничивалась встречами, на которых Анетта узнавала о действующих правилах охраны окружающей среды. Впрочем, по окончании встречи девушка благополучно обо всём забывала. С губернатором острова Хансом Бергом Анетта лишь однажды встречалась лично – и то случайно столкнувшись с ним в приёмной. Она решила во что бы то ни стало произвести на него хорошее впечатление – на тот случай, если потом попадёт в какую-нибудь передрягу, – и поэтому наградила губернатора своей самой обворожительной улыбкой. Губернатор же всё равно ограничился лишь коротким приветствием.

Анетта его слегка побаивалась: это был её первый год на Шпицбергене в качестве гида, и ей не хотелось, чтобы из-за каких-то недочётов её уволили. Её новый работодатель – судоходная компания – никаких гарантий не давала. Анетта старалась читать и узнавать как можно больше про заповедные зоны и достопримечательности Шпицбергена.

Дрожащие пассажиры, которым надоело любоваться льдинами и размытыми очертаниями гор, пошатываясь, спустились в салон вскоре после того, как «Белый медведь» отчалил. Некоторые из них прибыли на причал сразу из аэропорта и едва успели к отплытию. Анетта устроилась в углу с блокнотом в руках и начала подсчёт. Не снимая верхней одежды, туристы расселись в зелёных плюшевых креслах. Чтобы привлечь к себе внимание, гид похлопала в ладоши.

– Дорогие пассажиры! Добро пожаловать в круиз вдоль западного побережья Шпицбергена, – чуть запинаясь, проговорила она по-английски. – Ваше путешествие будет по-настоящему волшебным, и мы сделаем для этого всё, что от нас зависит. Я ваш гид, и вы можете обращаться ко мне в любое время дня и ночи с любыми вопросами, – она слегка поклонилась, – номер моей каюты – 203. Это прямо по коридору и налево.

Стюард, спрятавшийся в углу за газетой, довольно улыбнулся. «Что ж, будем знать», – подумал он. По меркам Шпицбергена стюард был настоящим ветераном: он провёл на архипелаге уже больше двадцати зим. Бо́льшую часть времени он находился в Ню-Олесунне, почти заброшенном шахтёрском городке далеко на севере. Сам он предпочитал отдыхать в более тёплых уголках земного шара. Выкладывая кучу денег (по слухам, почти двадцать тысяч крон) за то, чтобы прокатиться вокруг Шпицбергена на тесной лодчонке, люди просто не представляют себе, на что подписываются, – так он считал.

Гид тем временем продолжала:

– Прямо напротив меня живут супруги Тюбринг. Господин и госпожа Тюбринг, встаньте, пожалуйста. Клара и Пер Кристиан? Кстати, ничего, если я выдам ваш маленький секрет и скажу, что вы здесь в свадебном путешествии?

Клара и Пер Кристиан встали, и было видно, что они смущены: Тюбринги уже явно разменяли пятый десяток.

– Госпожа Лорелей Хемминг и её дочь Ада, – две женщины – одна, одетая в твидовое пальто, а вторая – во что-то цветастое – встали и натянуто улыбнулись.

– С другой стороны от моей каюты живет Роланд Фокс. Господин Фокс – известный фотограф и работает в Лондоне, в газете «Evening Standard». Если все мы очень попросим, то, возможно, во время путешествия он перед нами выступит.

Однако Роланд Фокс явно не пришёл в восторг при мысли о выступлении.

– И, наконец, инспектор Себастьян Роуз и его супруга Эмма из Бристоля. У нас на борту – настоящий главный инспектор британской полиции. Повезло, правда?! Супруги Роуз живут дальше всех в большом «люксе». И если вы вдруг найдёте на борту труп, то знаете, кому сообщить! – и Анетта засмеялась над собственной шуткой. Но пассажиры пока ещё толком не познакомились, поэтому смеяться не спешили. – Итак, ещё раз приветствую вас на борту. Ваш багаж уже в каютах – надеюсь, ничего не перепутали. Увидимся за приветственным коктейлем – назовём его «Ледокол» – здесь, в салоне, перед ужином. Ужин начинается в семь в кают-компании. Она находится на палубе над нами. После ужина я приглашаю вас снова в салон – мне хотелось бы более подробно рассказать, что именно мы увидим и какие достопримечательности посетим во время нашего удивительного путешествия под незаходящим солнцем полярного дня! – Анетта улыбнулась так, что у неё скулы свело, и поклонилась под жидкие аплодисменты. Она надеялась, что туристы мало-помалу расшевелятся – иначе путешествие будет невыносимым.

Пассажиры разбрелись по каютам, и стюард вновь спрятался за газетой, однако, когда мимо него, зажав под мышкой папку, пробежала Анетта, он опустил газету и посмотрел ей вслед. А она вполне ничего. К тому же практически коллега.

Супруги Роуз прошли к себе и оглядели обставленную с претензией на роскошь каюту. Совершенно случайно увидев в газете объявление, миссис Роуз позвонила в круизную компанию, и те выслали ей проспект. Супруги выбрали самую дорогую каюту. Прежде они так не делали, но, во-первых, они почти никогда не ездили в отпуск, а во-вторых, то, что ей вообще удалось уговорить супруга на это арктическое путешествие, миссис Роуз считала чудом. Как правило, мистер Роуз ограничивался рыбалкой в Шотландии или короткой вылазкой в Дублин на выходные. Но около года назад Себастьян Роуз тяжело заболел, и эта болезнь многое изменила.

Эмма сняла голубую шаль и положила на стул новый серый пуховик. Она заглянула в ванную и одобрительно кивнула. Просторно, составители проспекта не обманули.

– А ты не хочешь раздеться? – она взглянула на супруга – высокого и худого мужчину, одетого в старую чёрную куртку, которую обычно он надевал на улицу. Некоторые вещи в карманах этой куртки пролежали там уже лет двадцать. Порой – когда ситуация того требовала – инспектор с торжествующим видом вытаскивал вдруг из кармана моток бечёвки, или ржавый гвоздь, или перочинный ножик.

Себастьян Роуз подавил в себе желание ответить горячо любимой супруге, что он не ребёнок и такая опека – это уж чересчур. Но он понимал, что инсульт, пережитый им год назад, напугал скорее её, а не его. Поэтому он лишь мягко сказал:

– А у тебя нос такой красный, что в темноте наверняка будет светиться.

– Себастьян, я серьёзно. А кстати, как тебе знакомство? Мы же просили, чтобы они никому не рассказывали, что ты следователь!

– Ну да, но эта девочка – кстати, очень милая – и не рассказывала. Она только упомянула, что я старший инспектор британской полиции. Может, я работаю в дорожной полиции?

Эмма поджала губы и решила, что те, кто осмелится потревожить её мужа во время отпуска, будут иметь дело с ней. Ему нужно отвлечься и сменить обстановку. Эмма смутно догадывалась, что он чувствует себя подавленным. Перестав работать, он начал впадать в длительные приступы депрессии, и никому – ни друзьям, ни коллегам, ни ей самой – вытащить из них Роуза не удавалось. Он просто-напросто отказывался говорить о болезни.

В другой каюте, дальше по коридору, мать и дочь Хемминг тоже сняли верхнюю одежду и теперь распаковывали чемоданы. Старшая миссис Хемминг была недовольна почти всем, в том числе и знакомством с гидом.

– И с какой вообще стати она так расхваливала этого Роланда Фокса? А про Роузов говорила так, словно те – знаменитости! Да он всего-навсего инспектор полиции! И что в этом такого особенного? А каюта – почему, интересно, у них такая огромная каюта? Намного больше нашей! Раза в два! Наша по сравнению с той – просто жалкая каморка. Она в их ванную целиком поместилась бы. С другой стороны коридора тоже есть каюта, я в неё заглянула – она точь-в-точь как их, но там никто не живёт. Тогда почему бы не поселить туда нас?

– Мама, ты что, шутишь? Разве неясно, что за люкс они и заплатили больше всех остальных?

Ада Хемминг скривила рот – отчасти недовольно, а отчасти озабоченно, совсем как мать. Хотя друг от друга их отделяли тридцать лет, а разница в весе составляла килограммов двадцать, казалось, будто лицо матери отражается в лице дочери. Такое сходство возникает только благодаря общим генам.

– А что я писатель – уж об этом-то она могла упомянуть? Ты же знаешь, как важно собрать информацию прямо на месте, там, куда я приезжаю! Поэтому необходимо, чтобы люди вокруг знали, кто я такая.

Дочери никогда и в голову не пришло бы признать это вслух, но она понимала, что слава за её матерью тянется скорее дурная: её путевые заметки отличались обилием ненужных деталей. Бог знает, каким образом, но ей удавалось уломать крошечное издательство в Кембридже, чтобы они издавали её творения. Дочери казалось, это просто потому, что директор издательства и её мать когда-то вместе учились. Сам же директор убеждал её, что у миссис Хемминг имеется постоянный круг читателей. И хотя её заметки не назовёшь ни увлекательными, ни актуальными, читатели ценят в них именно точность.

– Твоя мать пишет не для вульгарной современной публики, которая читает книги и тут же их выбрасывает, – высокопарно заявил он однажды. – Она писатель будущего, когда читатель превыше всего ценит качество. Пусть книги у твоей матери неинтересные – зато они содержат точную информацию.

Удивительно, но их маленькой семье хватало на жизнь дохода от продажи этих книг. Дочь выполняла обязанности маминого секретаря и помогала ей со сбором «информации», как это называла мать. Но известной писательницей та не была. К тому же её книги никогда не переводились на скандинавские языки.

Из каюты 202 то и дело слышался радостный смех и – время от времени – громкий визг. Супруги Тюбринг явно стремились получить от своего свадебного путешествия как можно больше. Несмотря на это, Роланд Фокс в соседней каюте спал как убитый, завалившись на койку прямо в куртке и сапогах.

Гид прислушалась к звукам, доносившимся из других кают, и порадовалась, что сумела настоять на своём и её всё-таки поселили вместе с туристами, а не с экипажем, члены которого жили на палубе, расположенной над салоном. Анетта ещё раз полистала лежащие в её папке описания достопримечательностей, которые туристы увидят по пути следования.

Спустя час туристы вспомнили про приветственный коктейль и нестройными рядами зашагали в сторону кают-компании. К первому ужину на борту они нарядились, насколько позволяли возможности и содержимое чемоданов. Постарались все, кроме Роланда Фокса – тот по-прежнему был в зелёной армейской рубашке и брюках цвета хаки. Похоже, он никак не желал расставаться с образом бывалого, объехавшего весь мир фотографа. В кают-компании он выбрал столик возле самого входа, и не зря: ведь если туристы увлекутся тостами, ему будет проще сбежать оттуда.

Анетта стояла возле столика с едой. От волнения щёки у неё порозовели, и сейчас девушка выглядела невероятно хорошенькой. По крайней мере, так казалось стюарду, который время от времени заглядывал в круглое окошко в двери, отделявшей кают-компанию от камбуза. Ради такого случая стюард придумал коктейль, состоящий из водки, лимонного сока и голубого ликера «Болс». Кубики льда ещё совсем недавно были ледником – стюард сам выловил их, и сейчас они лежали в большой миске и потрескивали. Анетта щедро насыпала лёд в бокалы. Каждому из пассажиров, подошедшему за бокалом, пришлось выслушать объяснение, почему лёд потрескивает: оказывается, это происходит под действием высокого давления в пузырьках воздуха, которые прячутся внутри этих древних кусочков льда. Лорелей Хемминг фыркнула. Все это она и раньше знала.

В кают-компанию вошёл капитан и окинул взглядом собравшихся. Вообще-то экипаж поужинал час назад, но капитан чувствовал ответственность перед пассажирами и поэтому явился сюда, облачившись в тёмно-синий джемпер с молнией на воротнике. Как правило, этот джемпер лежал в шкафу и надевался лишь в самых исключительных случаях. В обычное время капитан предпочитал неформальный стиль и носил футболку, а поверх неё – обычный вязаный свитер. Кроме того, он надевал ещё и ботинки на деревянной подошве – к ужасному раздражению штурмана, который заявил, что подобная безответственность наверняка приведёт к несчастному случаю на борту.

Капитан представился и приветствовал туристов по-английски, но так скверно, что пассажиры сначала вообще не разобрали, на каком языке он говорит.

– Надеюсь, вам здесь понравится. У нас такая команда, лучше которой и придумать сложно, а стюард вообще имеет высшую квалификацию. Присматривать за вами будет Анетта, она лучший в мире гид и окончила Стокгольмский университет. Прошу тех из вас, кто хочет побывать в рубке и машинном отделении, заранее сообщить мне, и я лично проведу экскурсию. Если вам захочется просто пофотографировать, буду рад видеть вас в рубке в любое время. Однако лучший вид на окрестности открывается с носа. Во-он оттуда!

Анетта и туристы захлопали в ладоши и осушили бокалы. Настроение у всех постепенно улучшалось. Главным блюдом ужина было ассорти из тушеного мяса, которое стюард приготовил из найденных в холодильнике остатков, а подали к нему вино и пиво. Вскоре пассажиры прониклись расположением друг к другу, капитану, да и вообще к судну. Их больше не раздражал туман, словно липнущий к обшивке судна и окружающему пейзажу. Их даже не тревожило, что из-за сильной качки на столы положили штормовые бортики. Анетта радостно предвкушала, как после ужина они все пойдут в салон, где она с блеском сделает доклад.

Когда пассажиры, весело переговариваясь, пришли в салон, там уже сидела миссис Хемминг. Её дочь Ада слишком хорошо знала свою мать и догадалась, что у той на уме, поэтому сослалась на головную боль и ушла в каюту. Анетта лучилась доброжелательностью, подогретой двумя бокалами коктейля и порядочной порцией вина.

– Итак, мы вышли из Лонгиера примерно в пять вечера, – её английский заметно улучшился, – и прибудем в Ню-Олесунн завтра к обеду. Мы только что проплыли мимо необычайно интересного места, которое называется Остров мертвецов, но приставать здесь к берегу мы не будем. Жаль, верно, инспектор Роуз? Ведь вам-то наверняка хотелось бы взглянуть на него, – Анетта пыталась вывести туристов из полусна, но наградой ей было только громкое фырканье миссис Хемминг. – Ню-Олесунн достоин отдельного рассказа, – быстро продолжала Анетта, – и завтра после обеда я подробнее расскажу вам об этом уникальном месте. Сегодня ночью слева мы увидим большой остров, который назван Землёй Принца Карла в честь Чарльза, сына английского короля Джеймса, – Анетта искренне надеялась, что никто не станет подробно расспрашивать её об этом Чарльзе, потому что больше ничего о нём не знала. – Вся территория острова представляет собой национальный парк, и кое-где здесь вообще запрещено причаливать к берегу. Мы обойдём вокруг острова, но в пролив Форланнсуннет заходить не будем, так как он чересчур узкий и мелкий. Тем не менее, нас ждут две остановки в восточной части – в Сент-Джонс-фьорде и в заливе Энгельскбукта. Во время остановок у нас появится возможность сойти на берег и пофотографировать. Однако помните, что там запрещено – и исключений не бывает – брать что-то на память, рвать цветы или мох. До берега мы доберёмся на скоростной резиновой лодке, и будет это сегодня в одиннадцать вечера. Это, конечно, поздно, но не беда: в июне на Шпицбергене всю ночь светло.

Миссис Хемминг кашлянула, выпрямилась и выпятила грудь, став похожей на орла, готового атаковать жертву.

– Мы что, полезем вниз по верёвочной лестнице, а потом будем прыгать в резиновую лодчонку? И всё это – во время качки? – судя по тону, миссис Хемминг была не очень высокого мнения об этой затее. – И что вообще нам делать на берегу? Зачем нам вообще высаживаться у этого Сент-Джонс-фьорда?

– О, там очень красиво… Высокие горы по обоим берегам фьорда и ещё… ну… – Анетта явно не ожидала, что кто-то воспримет её предложение в штыки.

– Это мы знаем – с вашими проспектами все ознакомились. Но увидим-то мы что конкретно? Там есть захоронения? Культурные объекты? Может, жилища промысловиков или горные образования, представляющие геологический интерес? Животные? Или птицы? Так что же именно? – к сожалению, миссис Хемминг, очевидно, получала удовольствие от этого разговора и была настроена продолжать его ещё долго. Но остальные пассажиры, за плечами у которых был изнурительный перелёт до Лонгиера, совсем вымотались. После ужина их разморило, а теперь, когда «Белый медведь» вышел из Ис-фьорда в открытое море, судно слегка покачивало на волнах, туристов охватила приятная дремота. Они начали вставать и разбредаться по каютам, так что вскоре в салоне остались лишь Роланд Фокс, миссис Хемминг и Анетта.

– Ну ладно, – сказал Фокс, положив конец препирательствам, – вот доберёмся до Сент-Джонсфьорда и тогда обсудим всё подробнее.

После ужина капитан прошёл в рубку, хотя вахта была не его. Впрочем, он вполне имел на это право, ведь капитан-то всегда на работе. Однако штурмана, который любил покомандовать матросом, это разозлило. Во-первых, в присутствии капитана покомандовать особо не получалось, а во-вторых, приходилось выслушивать долгие рассказы обо всех тех рейсах, в которых капитан когда-то побывал по заданию Норвежского института полярных исследований.

Из-за тумана «Белый медведь» двигался не на полной скорости, но капитан, тем не менее, подошёл к рычагу переключения скоростей и ещё немного подрегулировал его, так что теперь судно вообще сбавило ход и еле ползло, с трудом преодолевая качку и встречное течение.

– На такой скорости мы до Ню-Олесунна и к ночи не доберёмся, – недовольно пробурчал штурман, поглядывая на радар, чтобы не пропустить айсберги.

Капитан вдруг понял, что совершенно забыл сообщить экипажу об остановках и вылазках на берег. Он поспешил в свою каюту, расположенную прямо под рубкой, и расписал маршрут на листке бумаги, который потом повесил на доске объявлений в кают-компании. Когда он вернулся в рубку, столкнулся со стюардом. Тот только что перемыл всю посуду, и руки у него покраснели.

– Надеюсь, вы учтёте вывешенную в кают-компании информацию, – сказал капитан, обращаясь к матросу. В ответ тот лишь молча улыбнулся: он прекрасно знал, что ещё десять минут назад в кают-компании ничего не висело. А вот штурман попался на удочку.

– Что ещё за информация? – подозрительно спросил он.

– Надеюсь, вам известно, что сегодня вечером мы заходим в Сент-Джонс-фьорд. Пассажирам уже сообщили, что через час у них экскурсия на берег. Это как раз твоя вахта, – капитан кивнул штурману, – приготовь всё к спуску лодки. Вывесите трап. И кому-то из экипажа придётся сопровождать их на берег. Возьмите ружьё. И патроны не забудьте. Ещё не хватало, чтобы на вас белый медведь напал.

Капитан с довольным видом обошёл рубку ещё раз и вернулся в каюту. Штурман тихо, но смачно выругался, а вот стюард всерьёз забеспокоился. Он прекрасно знал всё западное побережье.

– У этого судна низкая осадка? – спросил он. – В Форланнсуннете довольно мелко – мы там точно пройдём?

Об этом штурман не подумал. Он подошёл к маленькому закутку в задней части рубки и вытащил оттуда морские карты и лоцманский журнал.

– Впритык, – ответил он, – но придётся постараться. Вдруг мы вообще на мель сядем? Тогда круиз у нас получится недолгим.

Стюард согласился с ним:

– Я бы рисковать не стал. Осадка у нас почти пять метров. К тому же прямо посреди Сент-Джонсфьорда есть рифы. Нет, слишком рисковано.

Спустя пару часов пассажиры собрались на палубе, но их хорошее расположение духа уже улетучилось. Несмотря на тёплую одежду, они мёрзли и с нетерпением ждали вылазки на берег. Поменявшиеся планы ещё сильнее испортили всем настроение, и пассажиры неохотно разошлись по каютам. Анетта побежала в рубку и попыталась уговорить штурмана изменить решение, но на долгие споры у неё просто не хватило сил.

Капитан ничего не слышал – всё это время он проспал в большой капитанской каюте под рубкой. Хотя возможно, что сквозь сон до него доносился топот на лестнице, потому что ему вдруг привиделся кошмар, в котором «Белый медведь» наткнулся на мель и так сильно накренился на один бок, что пассажирам пришлось лезть на нос по корме. В корпусе образовалась гигантская трещина, из которой в его каюту хлынула вода.

Через час капитан проснулся, но сон никак не отпускал его. До вахты оставался ещё час, так что вновь засыпать смысла не было. Вместо этого он вышел на палубу подышать воздухом. Ветер усилился, и капитан к своему удивлению увидел, что они плывут на север мимо Земли Принца Карла. Капитану никак не удавалось стряхнуть с себя страх. Он раздражённо покачал головой. «Прекрати. Чего это ты вдруг стал на старости лет таким суеверным?» – подумал он. К началу своей вахты он поднялся в рубку и выбранил штурмана за то, что тот, не разбудив его, самовольно принял решение изменить курс.

Глава 2. Высадка на берег

Ночью судно вошло в полосу дрейфующих льдов, двигавшихся на юг к проливу Фрамстредет. Там были и толстые льдины из Северного Ледовитого океана, маленькие и крупные айсберги и куски ледникового льда – навигация в подобных условиях бывает очень непростой. Обойти льдины и избежать столкновения было невозможно – лёд шёл очень плотно. Однако важнее всего было не столкнуться с многотонными айсбергами из твёрдого голубого льда, вершины которых едва виднелись над водой. Капитан вспотел и сбавил скорость до двух узлов. Он расхаживал по рубке от окна к радару и время от времени пристально вглядывался в серый туман.

Пассажиры, сидевшие по каютам, заметили, как что-то изменилось. Двигатель ревел чересчур уж громко, а судно явно сбавило ход. Мелкие, не закреплённые предметы падали на пол, и их швыряло из стороны в сторону. Иногда до кают доносился громкий стук и какой-то металлический скрежет – в обшивку судна словно воткнули гигантский консервный нож.

Реагировали пассажиры на всё это по-разному. Молодожёны Тюбринги провели быстрый семейный совет и решили, что у капитана всё под контролем и что звуки – пусть даже и страшноватые – не предвещают ничего плохого.

– Иначе сработал бы сигнал тревоги, и кто-нибудь непременно пришёл нас разбудить, верно? – предположила супруга и улеглась на койку. Муж с любовью посмотрел на неё. Он никогда в жизни не заподозрил бы, что ей просто лень куда-то идти.

Чтобы выяснить, в чём дело, Себастьян Роуз оделся и вышел на палубу. В коридоре он натолкнулся на мисс Хемминг – её успокаивала тоже перепуганная Анетта. Из каюты по другую сторону вышел Роланд Фокс с фотоаппаратом в руках и направился по трапу в рубку. На палубе стоял стюард – он курил короткую коричневатую самокрутку. Себастьян Роуз подошёл к нему.

– Что тут такое происходит?

– Мы проходим зону плотных льдов. Беспокоиться не о чём. «Белый медведь» прежде был китобойным судном. Корпус у него из твёрдой стали, а расстояние между шпангоутами небольшое. Эта посудина видала фарватер и похуже. Но внизу, в каютах, от звуков и правда не по себе. У меня каюта спереди, на носу, там вообще не заснёшь. Хотите самокрутку? – и он протянул пачку табака Роузу, но тот покачал головой. Вид с палубы открывался совершенно мистический. Туман настолько сгустился, что даже нос судна различить стало практически невозможно. Сушу видно не было. Время от времени рядом возникали очертания айсбергов, которые вскоре исчезали за кормой. Роуз и стюард стояли возле борта и вглядывались в туман.

– Ну ладно, – проговорил наконец стюард и выбросил окурок в воду, – курение ещё никому не помогало. Меня, кстати, зовут Пол.

Роуз кивнул:

– Себастьян.

Они постояли ещё немного и разошлись по каютам. Время шло, грохот не стихал, и туристы мало-помалу успокоились, решив, что это столкновение с дрейфующими льдинами – тоже часть арктического круиза. Следующим утром все пассажиры собрались в салоне на завтрак. Вокруг по-прежнему был лёд, и судно двигалось на север досадно медленно, огибая самые крупные айсберги.

– К северу от Земли Принца Карла ситуация чуть лучше, – сказала гид, держа перед собой карту льдов, которую ей прислали по факсу из метеорологической службы Тромсё, – я повешу эту карту на доску объявлений в кают-компании, и вы все сможете подробно изучить её. Но в Ню-Олесунн мы, конечно, придём с опозданием. Но зато там, согласно программе, мы пристанем к берегу надолго.

– А до Ню-Олесунна, – недовольно начала миссис Хемминг, – мы что, вообще на берег не сойдём? И где же в этом круизе приключения?

– Утром мы проплывём мимо старых голландских могил, – поспешно ответила Анетта, – северный мыс Земли Принца Карла называется Фуглехукен – то есть Птичий. Это одно из самых известных мест на Западном Шпицбергене, и на то существует множество причин. Там есть и птичьи базары, и памятники культуры, и небольшой маяк, который регулирует движение самолётов и судов. Но, к сожалению, причаливать и выходить на берег там запрещено, потому что прямо у берега находятся старые могилы.

– Запрещено выходить на берег? – на этот раз в разговор вмешалась не миссис Хемминг, а Фокс. – Но нам обещали экскурсии по берегу! Я поэтому и приехал – фотографировать природу западного побережья Шпицбергена. Мне что – привезти в редакцию снимки, сделанные с судна? Мы не можем не причалить здесь! К тому же мы так медленно двигаемся, что пара часов на берегу погоды не сделает.

– Ясное дело, мы сойдём там на берег, – заявила миссис Хемминг тоном, не терпящим возражений, – мы заплатили за определённую программу, и в неё входят экскурсии.

– Но некоторые части острова – это охраняемая территория, – Анетта чувствовала, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, – особенно могилы! Они появились больше двухсот лет назад, когда здесь жили английские и голландские китобои. Но прежде всего это человеческие могилы, и нам следует уважать память о людях, которые в них захоронены.

– А можете рассказать поподробнее об этих могилах? – попросила миссис Роуз. Ей действительно было интересно, но вдобавок хотелось ещё и положить конец пререканиям.

Анетта с благодарностью ухватилась за это предложение.

– Вы наверняка уже заглядывали в проспекты. Кладбище представляет собой несколько рядов деревянных гробов. Изначально они были закопаны в вечную мерзлоту, но, к сожалению, не очень глубоко. Говорят, если закопать что-то на Шпицбергене, то оно рано или поздно обязательно поднимется на поверхность. Годы идут, летом почва оттаивает, а зимой вновь замерзает и выталкивает гробы в верхний слой вечной мерзлоты, так что в конце концов становятся видны крышки. Никаких отметок – например, крестов – на этих могилах нет, и имена тоже не написаны. Может, когда-то они были, но со временем исчезли.

– А известно, кто там лежит? Их личность установлена? – спросил инспектор Роуз. Эмма улыбнулась, обрадованная, что её мужу стало интересно.

Анетта уже было хотела ответить, но тут её перебила мисс Хемминг. Поскольку мать уже давно заинтересовалась этими могилами, Ада ещё до отъезда из Англии тщательно изучила все доступные материалы. Она догадывалась, что этот интерес не просто так, но почему именно, она и понятия не имела.

– Об этих могилах много написано в исторических документах, – сказала она, – дневниках, судовых журналах и прочих. Люди умирали по самым разным причинам. Большинство предпочитало не зимовать здесь, за исключением большого поселения китобоев, живших на севере Шпицбергена. Город, в котором они жили, назывался Смеренбург, мы же посетим остров Датский, верно?

Анетта кивнула, и Ада продолжала:

– В Ню-Олесунне жили то голландцы, то англичане – в зависимости от политической обстановки. Но их могилы не сохранились.

– А отчего люди умирали? – фру Тюбринг тоже заинтересовалась и выпустила наконец руку супруга.

– Нередко местные жители убивали друг друга. Здесь порой случались настоящие войны. В то время Шпицберген не являлся территорией какого-либо государства, поэтому беззаконие здесь было обычным делом. Китобои, приезжавшие из разных стран, часто вели между собой войны, причём больше других отличились англичане и голландцы. Впрочем, часто люди умирали и от истощения или болезней. Медицина в те времена была развита слабо. Врачом на китобойных судах мог быть практически кто угодно. Я читала, что экипаж часто набирался из заключённых, потому что из-за высокой смертности никто другой на подобную работу не соглашался.

– Значит, могилы стоят открытыми? – спросила миссис Хемминг. Её дочь рассердилась: мать задавала вопрос, ответ на который прекрасно знала. Ада строго посмотрела на мать.

– Я сам видел эти могилы, – подал вдруг голос стюард, сидевший на своём привычном месте в углу с чашкой кофе, – мы с ребятами из Норвежского института полярных исследований заезжали на Птичий мыс, чтобы проверить радиомаяк. На берег сойти там непросто – он чересчур крутой и прибой слишком сильный. Из-за прибоя мы насквозь вымокли и едва не замёрзли до смерти.

– А крышки на гробах – они закрыты или открыты? – миссис Хемминг даже шею вытянула, чтобы получше разглядеть стюарда.

– Большинство закрыто. Как сказала Анетта, на само кладбище заходить запрещено. Мёртвых тоже нужно уважать. К тому же существует старое поверье, которое сулит неприятности тем, кто расхаживает по могилам.

– И губернатор наверняка страшно рассердится, если узнает, что мы были рядом с кладбищем, – добавила Анетта. – Оно считается культурным наследием и охраняется государством. Если нас заметят, то нам придётся заплатить огромный штраф, а компанию могут лишить туристической лицензии и запретить организацию туров на Шпицберген.

Но миссис Хемминг не сдавалась.

– Значит, тел в гробах не видно? – спросила она.

– Почему же, у нескольких гробов крышки сдвинуты или частично разбиты, так что мы заглянули внутрь. Вообще-то нам тоже нельзя было подходить так близко. Но гробы не пустые – это видно, хотя от тел остались только скелеты. Во всяком случае, я не разглядел там ни волос, ни одежды, впрочем, из-за холодов ткань тут, в Арктике, долго не разлагается. И, кстати, черепов в могилах уже не было.

– Это почему? – удивился Себастьян Роуз.

– Украли. Люди не просто разгуливают по могилам, но и сувениры с собой увозят – черепа, например. Вот и думай после этого, как уважать других.

– Итак, вы наверняка всё поняли, – Анетта решила закончить разговор, – что выходить на берег на Птичьем мысу мы ни в коем случае не собираемся.

К вечеру туман начал наконец рассеиваться, и пассажиры смогли рассмотреть горные вершины и ледники. Туристы провели на борту «Белого медведя» всего сутки, но уже заскучали. Стоять на палубе и разглядывать сероватый берег вдали им надоело. Холод пробирал насквозь, до костей, несмотря на несколько слоёв одежды и тёплые шарфы. Они больше не желали слушать рассказы гида в салоне, и поэтому теперь Анетта перенесла свои лекции на палубу.

– Вон там на берегу вы можете увидеть пятый из крупных ледников между Лонгиером и Ню-Олесунном.

Названия ледников Анетта забыла. Она привезла с собой карты и путеводители, но никак не успевала толком изучить их: всё её время уходило на то, чтобы придумывать пассажирам развлечения. На её счастье, стюард вызвался ей помочь. Облачившись в чуть запачканный голубой пуховик, он подал обед прямо на палубе. Благодаря спрятанной за кастрюлями стопке аквавита – старинной скандинавской водки – он на каждом шагу сыпал анекдотами и весёлыми, но совершенно непереводимыми стишками.

И тем не менее, возле северной оконечности Земли Принца Карла, как раз перед тем, как судно взяло курс на Ню-Олесунн, пассажиры взбунтовались. Они требовали высадки на берег, пусть даже и сейчас, вечером. Им просто необходимо ощутить под ногами землю, – так они говорили. Заводилой была миссис Хемминг, но и другим тоже не терпелось посетить кладбище на Птичьем мысу.

Анетта побаивалась, но противостоять группе разгневанных пассажиров не осмелилась. К тому же вокруг никого не было, а если их никто не увидит, значит, и губернатору не донесут. По пути из Лонгиера они вообще не встречали других судов. «В конце концов, почему бы и нет? А если нас вдруг поймают, притворюсь дурочкой», – решила вдруг Анетта с несвойственной ей храбростью.

Штурман совершенно неожиданно воспротивился этой затее, но после короткого телефонного разговора с судовладельцами в Лонгиере смирился с тем, что за программу круиза будет отвечать Анетта. Братья прекрасно представляли, какие слухи распустят недовольные туристы уже после их первого арктического круиза и как это скажется на репутации компании.

Анетта попросила туристов поклясться, что об этой вылазке они никому не расскажут. Один за другим они перелезли через борт, спустились по висячему трапу и скорее повалились, чем сели, в резиновую лодку. Последним туда запрыгнул стюард, захвативший с собой ружьё на тот случай, если они вдруг столкнутся с белым медведем.

Вскоре группа уже стояла на каменистом берегу. Сначала они держались вместе – вероятно, потому, что при виде оружия всем им, за исключением инспектора Роуза, стало слегка не по себе. Стюард в своём грязноватом голубом пуховике, но с ржавым ружьём на плече особого доверия не внушал. Анетта рассказала туристам о нападениях белых медведей и попросила не отходить далеко от стюарда с ружьём. Но говорила она так долго, что некоторые отделились от группы и потихоньку двинулись вперёд, в глубь острова. Анетта бросилась их догонять и зачитывать правила поведения на острове, совершенно забыв о тех, кто остался позади без присмотра.

Стюард, прищурившись, смотрел на невысокий холм, отделявший берег от кладбища. Кое-кто уже залез довольно высоко и почти исчез из виду. Он вздохнул и пошёл вернуть их.

Удержать туристов вместе удалось бы разве что пастушьей собаке. Сейчас же это не представлялось возможным. Обрадованные тем, что под ногами у них наконец появилась твёрдая земля, они почувствовали свободу. Ими овладел бунтарский дух, и они разбрелись по побережью.

– Цветы рвать строго воспрещено! – кричала им вслед Анетта – впрочем, совершенно зря, потому что для цветов было ещё слишком рано. К сожалению, она не заметила, как Лорелей Хемминг в высоких резиновых сапогах и твидовом пальто горчичного цвета вскарабкалась на холм и направилась к могилам. Зато от внимания дочери это не ускользнуло.

– Мама! Ты что это делаешь? Ты же слышала – это запрещено! Мама, стой! Не ходи туда!

Миссис Хемминг была в удивительно хорошей форме, и дочь догнала её лишь возле самых крайних могил. Они обе остановились: вид перед ними открывался одновременно жалкий и захватывающий. Среди камней и пожухлой прошлогодней травы проглядывали старые доски. Некоторые из них только начали гнить, а некоторые уже совсем развалились. Миссис Хемминг подошла поближе и пригляделась, а потом радостно хмыкнула и склонилась над могилой. Спустя несколько секунд она выпрямилась, держа в руках череп.

– Моя добыча! – довольно сказала она. – Положу его на стол дома, в Кембридже, и буду любоваться! Ха-ха! Давай быстрее, Ада, спрячем его тебе в сумку.

– Да ни за что на свете! – закричала Ада. – Мама, ты что, совсем спятила?

Услышав крики, все остальные растерялись, однако крики не утихли, и туристы тоже двинулись к могилам. Первой добежала Анетта.

– Что тут происходит? – начала было она, но в этот момент заметила череп. – Но я же сказала… Это запрещено! Немедленно положите обратно! – голос срывался. Она ухватилась за череп, который миссис Хемминг подняла высоко над головой.

– Отдайте! Да пустите же! Что вы такое творите?! Я же сказала…

Они безуспешно пытались отнять друг у друга череп, а остальные туристы замерли, раскрыв рты и молча наблюдая эту абсурдную сцену. Внезапно миссис Хемминг оступилась, выпустила из рук череп и упала назад, в могилу. Старая подгнившая крышка треснула и раскололась, а миссис Хемминг провалилась ещё глубже, прямо в гроб.

– Помогите! – гнев в её голосе смешался со страхом. – Вытащите меня отсюда!

Девушки ухватили её за руки и помогли подняться на ноги. Миссис Хемминг стряхнула с себя землю и щепки и переступила с ноги на ногу, растаптывая в труху старые деревянные доски.

– Вернёмся в Лонгиер – и я обязательно сообщу об этом твоему руководству! Ты меня толкнула! Специально меня толкнула!

В этот момент Ада кое-что заметила.

Нечто совершенно жуткое. Впрочем, сначала она даже и не поняла, что перед ней такое. Словно во сне, не сознавая, что делает, он подошла к краю могилы – туда, где всего за несколько секунд до этого сидела её мать. Ада наклонилась вперёд, пригляделась и сняла с этого непонятного предмета несколько налипших на него травинок. А потом она вытащила из могилы что-то круглое, размером примерно с футбольный мяч.

Только у этого мяча было лицо.

Глава 3. Находка

Сомневаться не приходилось: Ада Хемминг держала за волосы человеческую голову. Она закричала. Её крик – безудержный, захлёбывающийся – напоминал вой животного и, казалось, поглощал все остальные звуки. Анетта и миссис Хемминг замерли, словно забыв о том, что собирались делать.

А затем началась полная неразбериха. На крик Ады Хемминг сбежались остальные туристы – все, кроме супругов Тюбринг, которые, к раздражению стюарда, ушли так далеко вдоль берега, что вернулись не сразу.

Первыми до могил добежали стюард и Себастьян Роуз. Английский инспектор сразу же взял командование в свои руки, что всем показалось вполне естественным. Он тщательно осмотрел землю вокруг Анетты, Ады и миссис Хемминг, осторожно ступая, подошёл к ним и взял из рук Ады её страшную находку.

Ощутив под пальцами грязные волосы мертвеца, инспектор Роуз, вообще-то неоднократно имевший дело с насильственной смертью, вздрогнул. Он быстро взглянул на найденную голову. Прежде она, несомненно, принадлежала мужчине, причём, насколько Роуз мог судить, довольно молодому. К счастью, глаза были закрыты, однако лицо выглядело слегка перекошенным – не в результате увечья, а словно кто-то с силой вжал ему в щеку какой-то круглый предмет, так что в итоге осталась отметина. Никаких следов насилия инспектор не заметил и причину смерти установить тоже не смог. «Ну, кроме того, что тела-то у него нет», – подумал он. Впрочем, он намеренно не говорил ничего, что могло бы ещё сильнее напугать туристов. Роуз повертел голову в руках. Нет, на затылке никаких ран тоже не было.

Но для Ады Хемминг это оказалось невыносимым. Всё это время она, не отрываясь, широко раскрытыми глазами смотрела на голову, но сейчас, когда инспектор повернул голову затылком вперёд, Ада без сознания повалилась на землю. До этого никто не проронил ни слова, но сейчас группа оживилась. Стюард подхватил девушку как раз вовремя – иначе она свалилась бы в могилу, туда, откуда совсем недавно вытащила голову.

– Помоги, – попросил он стоявшую ближе всего Анетту, – хватайся за ноги, и давай оттащим её подальше.

Стюард с Анеттой отнесли Аду подальше от могил и уложили на каменистый склон. Сняв с себя куртку, стюард свернул её и подложил девушке под голову. Миссис Роуз склонилась над Адой и попыталась привести её в чувство. Миссис Хемминг опустилась на колени рядом с дочерью, всем своим видом выражая раскаяние.

– Это я виновата! – проговорила она. – Во всём виновата только я! Мне так хотелось забрать череп… Бедная Ада – ведь она даже к мяснику зайти не может! А теперь ей никогда уже не забыть…

– Не надо себя винить, – возразила Эмма Роуз, – вы же не знали, что в могиле ещё один труп. Но скажите-ка мне вот что: когда вы доставали из могилы череп, вы заметили там эту… как бы сказать… свежую голову? Что вы вообще увидели в могиле?

– Ну разумеется, я не видела никаких голов, – возмутилась миссис Хемминг, – я заметила только кости от скелета и череп. Череп закатился в угол гроба, а я схватила его и вытащила оттуда. Вообще-то он был довольно маленький и легкий. А потом я повернулась к Аде и попросила положить череп в сумку, – от стыда миссис Хемминг слегка покраснела, – вы, наверное, не видели, но тут ко мне подбежала Анетта. Она начала вырывать череп у меня из рук, я оступилась и упала. Тогда крышка гроба треснула, и Ада увидела эту вторую голову.

– Хм… – задумчиво проговорила миссис Роуз, – вам следует рассказать об этом полиции. Постарайтесь вспомнить, как выглядела могила до того, как вы в неё упали.

– Полиции? – в ужасе повторила миссис Хемминг. – А нас что, будут допрашивать? Тогда меня обязательно оштрафуют! А может, и ещё что похуже! – и она уставилась на Тюбрингов, которые как раз добрались до кладбища.

– Что случилось? – спросил, запыхавшись, Пер Кристиан Тюбринг, – кто-то напал на Аду Хемминг? Что тут вообще происходит?

Инспектор Роуз попросил Роланда Фокса помочь, и они вдвоём соорудили вокруг могилы что-то вроде ограждения из бечёвки, по чистой случайности лежавшей у Роуза в кармане куртки. Роланд Фокс сделал бесчисленное количество снимков гроба с треснувшей крышкой, соседних могил и содержимого гроба, то есть того, что было видно снаружи. Под конец он сфотографировал голову, лежавшую чуть поодаль за большим камнем. Благодаря тому, что Фокс смотрел на голову через объектив, ему удавалось долго сохранять хладнокровие.

Инспектор Роуз отыскал в сумке Ады Хемминг блокнот, вырвал из него листок и написал печатными буквами по-английски, что приказом полиции Шпицбергена к могилам подходить запрещается, как и заходить на огороженную территорию.

– Эту маленькую ложь мне наверняка простят… – пробормотал он себе под нос.

Роуз и Фокс немного постояли, разглядывая гроб, а затем Роуз вновь принёс сумку Ады Хемминг. Он расстегнул сумку, распихал по собственным карманам её содержимое и оттянул молнию как можно дальше.

– Пакета ведь ни у кого с собой нет, верно? – крикнул он остальным туристам. – Значит, придётся положить голову вот в эту сумку, причём постараться не повредить её. Давайте вы подержите сумку, а я засуну туда голову.

Фокс, обрадованный, что ему не придётся трогать волосы мертвеца, ухватился за сумку. Потом они вернулись к остальным.

Как выяснилось, Пер Кристиан Тюбринг, узнав, что произошло, задал неожиданно разумные вопросы: «А может, лучше было оставить голову там, где она лежала? И не надо ли поискать поблизости тело? Возможно, это убийство – дело лап белого медведя?»

Инспектор Роуз покачал головой:

– Чтобы белый медведь сотворил нечто подобное – это крайне маловероятно. Во-первых, поверхность там, где голова отделена от туловища, выглядит именно так, словно голову отрезали, а если бы здесь поработал белый медведь, голову он бы оторвал. Но основная причина заключается в том, что голова лежала в старом, закрытом крышкой гробу.

Лорелей Хемминг кивнула. Она заметно побледнела и испуганно, широко раскрыв глаза, смотрела на Роуза.

– Это верно. Мне, чтобы открыть гроб, пришлось поднапрячься – крышка практически вросла в землю.

– Но кое в чём вы правы, – продолжал инспектор Роуз, – нам надо осмотреть окрестности и поискать тело. Если голову или другие части тела оставить на земле, то животные могут съесть их. Здесь, на острове, водятся лисы, верно?

Тем временем Ада Хемминг очнулась. Вспомнив, почему именно она потеряла сознание, девушка тихо заплакала. Мать попыталась её утешить.

В конце концов Клара Тюбринг произнесла вслух то, о чём думали все остальные:

– Когда же мы вернёмся на корабль? Они ведь там ни о чём не знают. Нам нужно сообщить в полицию. И к тому же Ада сидит на холодной земле – это просто недопустимо! Тебе нужно выпить чего-нибудь горячего – и станет легче.

Ада заметила в руках инспектора свою сумку.

– Моя сумка, – проговорила она, – спасибо, что захватили её. Можно?

Но инспектор сказал, что отдать сумку не сможет и лучше будет, если до возвращения на судно она побудет у него. Удивлённо глядя на полицейского, Ада Хемминг поднялась на ноги. Роуз объяснил, что именно находится в сумке, и Ада, всхлипнув, бросилась за большой камень, где её вырвало. Туристы, побледневшие и притихшие, переглянулись. В конце концов за Адой отправилась Эмма Роуз.

Радовавшая их погода резко ухудшилась, как только туристы уселись в лодку, а стюард отшвартовал её. По пути назад они едва могли различить очертания судна в тумане. За всё время пути никто из них не произнёс ни слова. Они молчали, забираясь вверх по трапу и перелезая через борт. И когда все они наконец собрались на палубе вокруг сумки со страшной находкой, то тоже молчали.

К штурману, сидевшему в радиорубке, заглянул матрос:

– Туристы вернулись. Похоже, с ними там что-то стряслось.

Штурман, перебиравший потёртую колоду карт, оторвался от своего занятия. Отправив туристов на берег, экипаж вздохнул наконец спокойно. Адский шум основного двигателя умолк, и теперь судно мерно покачивалось на волнах под тихое жужжание вспомогательного. Почти все члены экипажа отправились спать. Штурман встал и подошёл к окну. Что-то произошло – это верно. Он пересчитал туристов. Нет, все на месте и, похоже, в добром здравии. Тогда почему они молча столпились на палубе?

– Давай я пойду спрошу? – от вида молчаливых пассажиров матросу явно стало не по себе. Но не успел штурман ответить, как в рубку вошёл стюард.

– Соединись с «Радио Шпицберген», – сказал он, – мы нашли на острове труп.

Штурман любил пощекотать себе нервы, но от неожиданности сначала не понял, о чём толкует стюард.

– Труп?

– Да. Но не целиком, а часть. Точнее говоря, голову.

– Голову? Но… но… это же не?.. Наши-то все на борту?.. Или кто-то пропал?

Стюард потерял терпение:

– Соединись с «Радио Шпицберген», говорю же! И пусть сюда приедет губернатор острова. Мы нашли труп – тебе что, неясно?! И нет, это не труп нашего туриста – я вообще не знаю, кто это!

Стряхнув удивление, штурман принялся отдавать распоряжения.

– Спустись вниз и разбуди капитана, – приказал он матросу, – хотя нет. Сначала подойди к пассажирам. Попроси их собраться в салоне. А ты… – он повернулся к стюарду, – быстро на камбуз. Свари им какао или ещё чего-нибудь горячего – пусть немного успокоятся.

Стюард закатил глаза:

– А голову – её им тоже в салон принести? Видишь, инспектор Роуз держит сумку? Так вот, в этой сумке как раз лежит голова.

– Разумеется, нет. Голову мы… Голову можно положить в лазарет.

– Это ты неплохо придумал. Надеюсь, ты осознаешь, что его уже не вылечить, – и, развернувшись, стюард вышел следом за матросом.

Штурман прошёл в радиорубку и снял висевший на крючке микрофон. Сначала он хотел было связаться через спутник по Инмарсату[1], но потом решил всё же действовать через «Радио Шпицберген». Его сотрудники сидели на радиовышке в аэропорту и всегда знали о местонахождении каждого.

– «Радио Шпицберген», это «Белый медведь». «Белый медведь» вызывает «Радио Шпицберген». Приём, – штурман просто обожал говорить по рации и всегда – даже в самых рядовых случаях – разговаривал по ней таким тоном, будто речь шла о чём-то чрезвычайно важном. Обычно, когда «Радио Шпицберген» отвечало, штурман уже едва не лопался от нетерпения.

– «Радио Шпицберген» слушает. Приём.

– Слушай… я не уверен, что подобную информацию можно передавать по радиоканалу… но…

Сквозь помехи на линии послышался отчётливый вздох. Операторы «Радио Шпицберген» прекрасно знали о склонности штурмана к драматизму.

– Хочешь, я переключу тебя на кого-нибудь ещё? С кем тебе нужно поговорить?

Если с «Радио Шпицберген» связывались по морской рации, оно могло перевести разговор дальше, на стационарный телефон.

– Скажи, чтобы переключили на губернатора, – прошептал появившийся за спиной штурмана матрос. Он зашёл в рубку так тихо, что штурман и не заметил. Штурман раздражённо махнул на матроса рукой.

– Да. Переключи на губернатора. У нас тут срочное дело.

– Уже нет… – сказал матрос, обращаясь скорее к самому себе.

– Ты хочешь поговорить лично с губернатором или с дежурным у него в управлении?

– Соедини меня с управлением. И побыстрее. Но губернатору Бергу тоже надо будет немедленно обо всём сообщить.

– Ну, с этим в управлении сами разберутся.

Спустя несколько минут его соединили с дежурным в управлении губернатора. И потребовалось ещё немало времени, прежде чем дежурный смог продраться сквозь загадочные намёки и сбивчивые объяснения штурмана.

– Я правильно вас понимаю – несколько пассажиров с «Белого медведя» обнаружили труп мужчины? На Птичьем мысу? Внутри одной из старых голландских могил? И речь в данном случае идёт об относительно свежем трупе?

Когда штурману прямо в лоб задали столько конкретных вопросов, ему не оставалось ничего другого, кроме как подтвердить всё вышесказанное. Тем не менее, самые красочные детали он приберёг на будущее.

– Кое о чём я не могу сообщить вам по рации. Это просто недопустимо. Вам придётся подождать, пока сами всё не увидите, – сказал он.

Однако дежурный действовал строго по инструкции.

– Оставайтесь на линии, – коротко бросил он, а потом, обращаясь к «Радио Шпицберген», добавил: – Не занимайте пока этот канал. Я свяжусь с вертолётами и узнаю, смогут ли они направить на место полицейского. Но он прибудет туда не ранее чем через час.

Прошло уже несколько часов. Дежурный из управления Том Андреассен, не разгибаясь, сидел у телефона и набирал один номер за другим. Но ни одна попытка связаться с губернатором успехом не увенчалась. Дома у него трубку никто не брал. И мобильный Ханса Берга тоже не отвечал. Лишь поздно ночью дежурный вспомнил, что в Ню-Олесунне, к северу от Птичьего мыса, как раз недавно начали работать два полевых инспектора. Он позвонил в принадлежащий губернаторству дом в Ню-Олесунне, и там Андреассену, к его великой радости, наконец ответили. Потом он позвонил заместителю губернатора Анне Лизе Исаксен и сообщил ей то немногое, о чём было известно ему самому.

Однако о местонахождении губернатора никто по-прежнему не знал.

Пассажиры собрались в салоне. Они явно устали. К тому же была уже глубокая ночь, хотя ложиться спать никому не хотелось. Анетта проводила Аду в каюту.

– Бедняжка, она совсем измучилась, – прошептала Клара Тюбринг, сидевшая возле миссис Хемминг, – да, конечно, я о вашей дочери. Впрочем, и Анетта выглядит не намного лучше. А вот я в полном порядке. Вы знаете, я же медсестра и много всякого повидала. И трупы, в том числе. А кстати, как она вообще выглядела, эта голова? Мы с Пером Кристианом пришли поздно – вы тогда уже спрятали её Аде в сумку, – в глазах у Клары Тюбринг светилось любопытство.

– Ада теперь и не притронется к этой сумке, – грустно проговорила миссис Хемминг, – а ведь сумка совсем новая. Я купила её для Ады как раз перед отъездом из Англии. Настоящая кожа. И, скажу я вам, стоила она недёшево!

Стюард и инспектор Роуз отнесли сумку в лазарет.

– Вообще-то хранить это нужно на холоде, – сказал инспектор, – и нам, в любом случае, надо отметить, при какой температуре мы её хранили. Так мы поможем патологоанатомам установить время смерти. Но это будет непросто. Может начаться гниение.

– А кстати – здесь есть холодильник, – стюард повернулся к шкафчику, притаившемуся в углу просторной каюты, – мы там храним кое-какие лекарства. Будем надеяться, он не заперт.

Третий раз за вечер инспектору Роузу пришлось ухватиться за грязные волосы и вытащить голову на свет божий. Он огляделся по сторонам.

– А нам не во что её завернуть? Наволочки не найдётся? Да, это всё, конечно, жутко, но когда-то это был живой человек. И пусть теперь он мёртв – нам всё равно следует проявить к нему уважение.

В одном из шкафчиков стюард отыскал чистую простыню. К счастью, холодильник оказался достаточно просторным, чтобы, когда оттуда убрали лекарства, в нём уместилась завернутая в простыню голова. Ключ торчал в двери снаружи, Роуз со стюардом заперли дверь и спустились в салон ко всем остальным. Но сначала они заглянули к капитану и разбудили его.

В первый момент капитан рассердился: ведь это не он сам, а штурман связался с «Радио Шпицберген» и управлением губернатора. Потом поинтересовался, узнал ли кто-нибудь мертвеца. И, наконец, поразился: надо же, убийство на Шпицбергене! Хоть необходимости в этом и не было, но он тоже позвонил на «Радио Шпицберген» и потребовал, чтобы его соединили с управлением губернатора. Однако ничего нового он не узнал. Из-за тумана вертолёт вылететь не мог. Видимость была нулевой, и радиомаяка на Птичьем мысу в этом случае было недостаточно. Губернатор Берг ещё не объявился.

Капитан и дежурный из управления решили, что «Белый медведь» возьмёт курс на Ню-Олесунн. Капитан рассказал, что на борту находится сотрудник британской полиции, и они договорились, что попросят Роуза предварительно допросить туристов. Во всяком случае, это немного их успокоит. Потом капитан собрал экипаж в кают-компании, а инспектор вернулся в салон. Наконец-то заскрипела якорная цепь, и судно двинулось к открытому пространству между Птичьим мысом и полуостровом Брёггер. Главным было добраться до устья Конгс-фьорда, где ледовые условия обычно не такие тяжёлые.

В тот вечер небо над Лонгиером было холодным и гладким, как сталь. За полярными сумерками словно затаилось какое-то слабое свечение – луна, которую из-за гор было не видно, но чей свет уже заливал небо. На затвердевшем снегу намёрз тонкий наст – для снегохода лучше и не придумаешь.

От дома отделилась чёрная тень и двинулась к снегоходу.

Снег под ногами человека поскрипывал. Человек никому не сообщил, что этой ночью собирается прокатиться. Это получилось спонтанно. В конце концов, на выходные у него не было ни планов, ни договорённостей. И никто его не хватится.

Он положил в сани канистру с бензином, термос с кофе и кое-какой провиант, а сами сани привычным движением закрепил за сиденьем снегохода. Он с такой радостью ждал этой поездки в полном одиночестве!

Но к радостным ожиданиям примешивалось какое-то необъяснимое беспокойство. Порой он будто ощущал заранее, что произойдёт нечто неприятное. Однако о подобных предчувствиях никому не рассказывал и вообще старался забыть об этом.

Человек тепло оделся, а на ногах у него были сапоги для снегохода. Возле уже готовых саней он вдруг замер. Совершенно внезапно ему расхотелось ехать.

Было около семи вечера. Сильный мороз разогнал жителей Лонгиера по домам. Они сидели перед телевизорами и ждали первого за этот вечер выпуска новостей, играли с детьми, читали книжки, мыли после ужина посуду, отсыпались после последней за неделю шахтёрской смены или веселились с друзьями в пабе – то есть проводили этот пятничный вечер, спрятавшись от стужи, в тепле, со всех сторон окружённые людьми.

Почти никто не слышал шума одинокого снегохода, который промчался по городу, выехал на накатанную трассу, а затем свернул на лёд, сковавший фьорд до самого Лонгиера.

Глава 4. Полевые инспекторы

Было уже за полночь, когда дежурный из управления губернатора в Лонгиере позвонил в Ню-Олесунн. Ответили ему сразу:

– Кнут Фьель.

– Том Андреассен, дежурный в Лонгиере. Мы с тобой на прошлой неделе познакомились. У меня плохие новости. Вам придётся отложить поездку на север, – времени он зря не тратил и перешёл сразу к делу: – Пассажиры с туристического судна, которое шло в Ню-Олесунн, нашли на Птичьем мысу труп мужчины. Из-за тумана мы не можем отправить туда вертолёт, поэтому я попросил капитана двигаться на север. Тело находится на борту. То есть не тело… – дежурный замялся, – да, звучит дико, но если верить их словам, то речь идёт о голове. Одна из туристок нашла её в старой голландской могиле. Тела они не обнаружили, но вообще-то они особо и не искали. Кстати, среди пассажиров там инспектор английской полиции. Повезло, можно сказать. Он позаботился о заграждении и о фотографиях. «Радио Шпицберген» сообщает, что других судов на этой территории не ожидается.

– Что именно мы должны сделать в Ню-Олесунне? – Кнут тоже решил быть кратким. К тому же ему требовалось время, чтобы переварить полученную информацию. Он взглянул на второго полевого инспектора – тот как раз собирал экипировку для инспекции в национальном парке. – Опыта в расследовании убийств у меня мало. Отчего он вообще умер? На борту кто-нибудь знает, кем был убитый?

Второй инспектор выпустил из рук вещи и изумлённо уставился на коллегу:

– Убийство? Тут, на Шпицбергене? Да ладно!

Кнут не ответил. Он вслушивался в то, что говорил ему сотрудник управления в Лонгиере.

– Как раз сейчас лучше ничего не предпринимать. Судно идёт в Ню-Олесунн, но они попали в зону дрейфующих льдов. Вдобавок там ещё и сильный туман, поэтому до посёлка они доберутся лишь через несколько часов. Как у вас там погода?

Кнут подтвердил, что в Ню-Олесунне тоже туман и плохая видимость.

– Ну, тогда над ледником Конгсбреен вертолёт вряд ли пролетит. И пилоты уже сказали, что низко над побережьем видимости никакой, поэтому лететь нельзя. Придётся вам подождать до завтра. Мы постараемся доставить опытного следователя. Ещё найти бы губернатора Берга – а то он как сквозь землю провалился. Странно. В Лонгиере ведь особо нигде не спрячешься… – последнюю фразу он сказал скорее самому себе. Дежурный явно устал. И чувствовал себя одиноким, – хорошо всё же, что на борту оказался этот английский полицейский. Я попросил его выяснить, где находился каждый из пассажиров, когда нашли голову.

– О чём можно сообщить здесь, в Ню-Олесунне? – спросил Кнут.

– Введи в курс дела напарника. Знаю, что о работе полицейского ему почти ничего не известно – пожалуй, только то, что ему рассказали на подготовительных курсах в Лонгиере. Так ведь? А в нашем деле это особо не поможет. Но вам всё равно придётся постараться. Нужно сообщить директору «Кингс Бей»[2]. Думаю, никому больше рассказывать пока не стоит. Мы же ещё не установили личность убитого. И когда он умер – тоже не знаем. Возможно, это кто-то из Ню-Олесунна. И, что ещё хуже, преступник может бродить где-то рядом с вами. Слава богу, журналисты ещё не прознали. Иначе вот цирк-то начнётся!

Два полевых инспектора прибыли в Ню-Олесунн всего за неделю до этого на исследовательском судне «Северное сияние», которое губернатор арендовал ежегодно с июня по ноябрь.

Летом, когда из-за круизных судов численность населения Шпицбергена возрастала в десять раз, за наиболее подверженными опасности районами национального парка присматривали полевые инспекторы. Им выдавались скоростные резиновые лодки и другое оборудование, и они патрулировали побережье архипелага. Чаще всего полевые инспекторы работали парами: один из них был полицейским, а второй, как правило, имел образование в области природопользования.

Желающие попасть сюда проходили конкурс. Счастливчики, которым этим летом повезло патрулировать территории вокруг Ню-Олесунна, были давними друзьями и специально попросились на эту работу вместе. Они даже родились и выросли в одной деревне в долине Остердален. Однако этим сходство между ними и ограничивалось. Турбьёрн Стурлиен был высоким, тёмноволосым и кареглазым. Он часто улыбался и был просто невероятно хорош собой. Устоять перед ним не могла ещё ни одна женщина.

– Причём речь идёт обо всех поголовно – от четырнадцатилеток до девяностолетних старух, – с завистью говорил его приятель. Однако Кнуту Фьелю было известно о таких чертах характера Турбьёрна, о которых больше почти никто не знал. Случались в жизни Турбьёрна ночи, когда тот согласен был променять всё своё очарование на несколько часов крепкого сна. Давно, ещё в детстве, друзья пережили событие, о котором вслух старались не упоминать.

Полевые инспекторы жили в старом домике, выстроенном ещё в шахтёрские времена. Две комнаты из трёх использовались как спальни, а самая большая выполняла функции кабинета и гостиной. Сейчас в гостиной были свалены оборудование, комбинезоны, гидрокостюмы и костюмы для дайвинга (дайвингом занимался Турбьёрн), провиант, палатки, спальные мешки и всё прочее, что могло потребоваться во время патрулирования северных необитаемых территорий Шпицбергена.

Когда вечером внезапно зазвонил телефон, приятели подумали, что сейчас их пригласят в Ню-Олесунн на небольшую вечеринку, которых в летнее время устраивалось множество. Быстро посоветовавшись, они решили, что откажутся: на следующий день их ждал долгий путь на север. Но когда Кнут снял трубку, оттуда раздался голос дежурного из управления губернатора.

Закончив разговор, Кнут поступил согласно полученным инструкциям. Сначала он пересказал Турбьёрну все скудные факты, о которых узнал сам. Затем они оба отправились к дому начальника «Кингс Бей» и застали его как раз в тот момент, когда он собирался ложиться спать. Ему они тоже смогли сообщить совсем мало, и, тем не менее, потом они втроём просидели до поздней ночи, строя догадки и придумывая объяснения.

– Нет, мне не верится. Убийство? Может, туристы просто решили так дико пошутить? – директор базы сходил на кухню, принёс три банки колы и теперь озадаченно ерошил свои жидкие волосы.

Кнут покачал головой:

– Это не шутка – тут уж можно не сомневаться. Там на борту полицейский из Англии. Думаю, в управлении с ним ещё не разговаривали, но зато с капитаном точно говорили.

– Но зачем? Зачем кто-то взял и спрятал голову? О господи, а вдруг этот кто-то из Ню-Олесунна! Нет, это невозможно. Нас тут мало, и все на виду. И вряд ли это кто-то из учёных: пропади здесь учёный, об этом сразу же сообщили бы, – он вскочил и принялся расхаживать по комнате. – И когда, говорите, это произошло? Когда ему отрезали голову? А вдруг вчера вечером? Надо выяснить, все ли на месте. Подождите немного, – он сел за небольшой письменный стол из морёной сосны и схватил телефонную трубку. Кнут и Турбьёрн сидели на диване и слушали, как начальник базы обзванивает всех местных жителей. И если кого-то из них его поздний звонок и удивил, то объяснения они всё равно не дождались.

– Нет-нет, Магне, всё в порядке. То есть ты уверен, что у тебя в картографическом отделе все на месте? Ну да, ну да. Согласен. Ага. Если что-то узнаю – конечно. Спокойной ночи.

Этот разговор был последним. В Ню-Олесунне никто не пропадал. Вся ситуация казалась придуманной.

Сказав, что журналисты ни о чём не знают, следователь из управления ошибался. Редактору газеты «Свалбардпостен» было прекрасно известно о том, что на Птичьем мысу нашли человеческую голову. У него имелись свои весьма достоверные источники в управлении губернатора. И он бы оскорбился, узнав, что для кого-то «Свалбардпостен» – газетёнка несерьёзная лишь потому, что выходит она раз в неделю.

Нередко какой-нибудь приезжий директор или член парламента жалели, что в своё время недооценили «Свалбардпостен». Многим казалось, что они ничем не рискуют, приехав на Шпицберген и высказавшись начистоту местной газетёнке, по формату не больше приходской газеты. Им так приятно было хоть раз в жизни не сдерживаться и ни о чём не умалчивать. Впоследствии эти высказывания личного характера перепечатывались в намного более крупных газетах, издаваемых на материке, а тем, кто не сумел держать язык за зубами, оставалось лишь выкручиваться и придумывать оправдания.

Редактор Пер Опедал просто обожал, когда материалы, напечатанные «Свалбардпостен», появлялись в Осло на первых страницах столичных таблоидов. Он нередко сам поставлял им информацию, однако лишь после того, как его собственная газета уходила в печать. А сейчас он и время выиграет: «Свалбардпостен» сдаётся в печать лишь через два дня, так что Опедал ещё и лично успеет проверить эту удивительную новость. На Земле Принца Карла нашли труп. И речь, вероятнее всего, шла об убийстве.

Сообщивший об этом (вовсе не анонимно) попросил в награду за сведения литр лучшего коньяка, но, конечно же, пожелал остаться неназванным. В противном случае, его больше не пустили бы на радиовышку в аэропорту, где располагалось «Радио Шпицберген» и где всегда можно было услышать что-нибудь интересное.

Редактору Опедалу пришлось быстро решать, звонить ли в редакции материковых газет. Уж слишком невероятной была новость – почти неправдоподобной. Значит, журналистам придётся уточнять у местных информаторов, а таких было не очень много. Ни губернатор, ни «Радио Шпицберген» ни о чём рассказывать не станут. К тому же добраться до Шпицбергена можно будет только следующим вечером: самолёт между Тромсё и Лонгиером курсирует раз в день. Опедал принялся высчитывать, когда следует сообщить обо всём в таблоиды. В любом случае, сначала надо будет убедиться в том, что сведения достоверны, иначе выставишь себя дураком.

«Убийство на Шпицбергене! Потрясающе!» – думал он, размышляя, кто же жертва. Если память его не подводила, среди знакомых пропавших без вести не было. «Разве что губернатор. Он-то ведь исчез… Но ведь вряд ли…» Нет, подобное просто невероятно. Даже для редактора Опедала.

Губернатор Ханс Берг находился неподалёку от Лонгиера. Хотя погода особо к тому не располагала, он решил прогуляться – просто немного проветриться перед сном. В казенном губернаторском жилище он порой чувствовал себя запертым и одиноким. На материке у него были жена и двое взрослых детей. Его жена занималась политикой в муниципалитете Аскер и на Шпицберген переехать никак не могла. Время от времени она приезжала в гости – невысокая худощавая женщина, крайне уважительно отзывавшаяся о своём муже. Тем не менее, их брак держался скорее на взаимовыгоде, чем на любви. Но губернатор даже себе не сознавался, что на самом деле боится своей жены, её молчания и проницательного взгляда. Дети уже давно выросли и жили своей жизнью. В нём они не нуждались.

Вечерами, сидя в своём губернаторском доме, он читал или принимал почётных гостей – а таких порой бывало чересчур много. И всё же время от времени у него появлялась возможность сбежать от официальных обязанностей. Он понимал, что Лонгиер – городок маленький. Губернатор чувствовал, что из-за должности оказывается в стороне от повседневной жизни, чувствовал себя объектом постоянного внимания. Он многого не мог себе позволить – ни сказать, ни сделать. И нередко задавался вопросом, не посмеиваются ли над ним.

В тот вечер губернатор направился на запад долины, разделявшей Лонгиер на две части. Он поднялся на небольшой холм, откуда в тумане виднелись тёмные угловатые очертания больших заброшенных зданий, стоявших там с шахтёрских времён. Снег стремительно таял – по обочинам дороги, где прежде возвышались метровые сугробы, теперь остались лишь серые пятна. Но на дорогах было неожиданно скользко. Зайдя за один из заброшенных домов, Берг наступил на обледеневшую кучу щебёнки. Ноги внезапно разъехались, он во весь рост растянулся на земле и покатился вниз по склону.

Он попытался подняться, но колено пронзила резкая боль, такая сильная, что он едва не потерял сознание. Берг осторожно сел на землю, надеясь, что ничего не сломал. Прихрамывая и подволакивая ногу, он осторожно спустился со склона и медленно поплёлся к ближайшему жилью. Каждый шаг причинял ему жуткую боль – он и предположить не мог, что путь в несколько метров займёт у него столько времени.

Только в двенадцатом часу ночи губернатор Берг добрёл до двери ресторана «Хюсет», старейшего ресторана Лонгиера, знаменитого своими давними традициями. К этому времени губернатор замёрз так, что у него стучали зубы. Однако внутрь он заходить не стал, а остановился возле окна и заглянул внутрь, в залитый светом зал. Сначала он решил было зайти и вызвать по телефону такси. Глупо, конечно, но мобильник он забыл дома. Берг немного постоял возле окна. В ресторане явно что-то праздновали. Мужчины в костюмах и дамы в праздничных платьях стояли посреди зала, разбившись на маленькие группки и с бокалами в руках. Несмотря на закрытые двери, до Берга доносились смех и приглушённые голоса.

Стоит ли ему вообще заходить внутрь в таком состоянии? Он поморщился. Если он зайдёт и попросит помочь, то на следующий день над ним будет смеяться весь Лонгиер. А посмеяться жители Лонгиера любят. Нет, пожалуй, не станет он сюда заходить. Лучше уж перетерпит боль и доберётся до дома. Он надеялся, что по дороге ему никто не встретится.

Когда он наконец вскарабкался по лестнице собственного жилища и ввалился в тёплую гостиную, на глазах у него от радости выступили слёзы. Берг заметил сообщения на автоответчике, и у него даже хватило сил удивиться, после чего он упал на диван и почти потерял сознание от боли и усталости.

В течение ночи он проглотил несколько болеутоляющих таблеток и, стараясь двигаться медленно и крайне осторожно, перебрался в спальню. Он вспомнил про сообщения на автоответчике, но вновь заснул, даже не попытавшись их прослушать. Поэтому он и понятия не имел о том, что в его отсутствие по городу поползли слухи, будто бы его убили на северной оконечности Земли Принца Карла.

Сотрудник управления губернатора Том Андреассен не спал всю ночь. Около шести утра он ещё раз поговорил с Кнутом Фьелем из Ню-Олесунна. «Белый медведь» пришёл в посёлок рано утром, но капитану не хотелось будить пассажиров, которые проспали всего пару часов. Он пытался дозвониться до судовладельцев, однако ему никто не ответил. Возможно, было ещё слишком рано. Потом он вновь позвонил губернатору. Кажется, уже в десятый раз. И, кажется, даже вздрогнул, когда на том конце провода ответили:

– Берг.

– Ой. Э-хм… Доброе утро. Простите за ранний звонок. Это дежурный. Старший следователь Том Андреассен. Мы всю ночь вас разыскивали, – он постарался подавить в голосе обвиняющие нотки, – вчера около одиннадцати вечера мы получили сообщение с «Белого медведя» – ну, знаете, круизное судно, которое принадлежит братьям Ольсен из Тромсё. Оно как раз вышло в первый летний рейс вдоль западного побережья. Может, вы помните гида? Она несколько раз к нам заходила – узнавала про правила поведения в заповеднике и оформляла разрешения на высадку и экскурсии.

Губернатор ещё окончательно не проснулся и вдобавок у него болело колено – оно распухло и увеличилось почти вдвое.

– Ты звонишь сообщить, что пассажиры с «Белого медведя» нарушили правила поведения в заповеднике? Не мог подождать, пока я до работы доберусь?

– Нет-нет, я не за этим, – поспешно ответил дежурный, – хотя правила-то они тоже нарушили. Нет, я потревожил вас в такую рань, потому что они нашли труп мужчины. На Птичьем мысу.

На том конце провода воцарилось молчание.

– Нашли мёртвого мужчину? Они испортили какой-то памятник культуры? – спросил губернатор после долгого молчания.

– Да, они разбили крышку гроба в одной из старых голландских могил. И там…

– Голландские могилы? Но ведь там запрещено высаживаться на берег…

Дежурный не поверил своим ушам. Берг что, не слышал, что ему сказали?

– Да, но они нашли в этой могиле труп. Так что они не совсем уж… Что нам теперь делать?

Дежурный не знал, что ему ещё сказать, поэтому они оба опять умолкли.

– Алло?

Наконец губернатор подал голос:

– Я сейчас приду. А ты сделай вот что: позвони в больницу и попроси, чтобы ко мне домой пришла медсестра – мне надо наложить бандаж на колено. Я вчера упал и вывихнул его.

Губернатор пришёл в офис через час. На нём была форменная одежда, поэтому бандажа под брюками никто не заметил. Кроме того, шагал он медленно, так что и хромоты тоже видно не было. Вот только от носа к уголкам губ пролегли глубокие морщины, свидетельствующие о том, что он отчаянно скрывал боль.

Глава 5. Ню-Олесунн

Примерно в пять утра на следующей день после того, как туристы нашли на Птичьем мысу человеческую голову, «Белый медведь» вошёл в Конгс-фьорд и причалил в Ню-Олесунне. На палубе не было ни души. Пассажиры крепко спали в каютах и поэтому не видели, как судно прошло мимо гор и ледников и подошло к маленькому шахтёрскому городку. В Конгс-фьорде тумана не было, и прямо над судном в небе виднелось маленькое окошко синевы. Причал был пуст, и матрос, спрыгнув вниз, накинул трос на железные швартовые тумбы.

– Ну что ж, – вздохнул штурман, когда матрос вернулся в рубку, – пойду прикорну. Присмотришь тут за… – не договорив, он широко зевнул и исчез на лестнице.

Матрос убавил звук стоявшего в рубке радио и устроился поудобнее в капитанском кресле, надвинув на глаза фуражку. Спустя несколько минут он тоже спал. Когда «Радио Шпицберген» связалось наконец по аварийной частоте с Ню-Олесунном, на этот небольшой арктический посёлок вновь опустился туман. Наладить вертолётное сообщение не представлялось возможным.

Большинство туристов, прибывающих в Ню-Олесунн морем, убеждены, что это – одно из прекраснейших мест на всем Шпицбергене. К сожалению, впечатление отчасти портят дома, выстроенные на пригорке возле причала. Они представляют собой бетонные сооружения, спроектированные в духе индустриальной архитектуры 1950-х. При проектировании размеры рассчитали неточно, и впоследствии оказалось, что они намного больше, чем требуется. Туристы часто недоумевали, почему эти здания, если уж их не используют, вообще не снесут.

Старая очистная станция представляла собой одиннадцатиэтажную бетонную громаду, сложенную удивительно прочно – настолько, что все специалисты в один голос предупреждали: ни взорвать, ни разобрать её не получится. Сейчас здание, из которого давно уже вынесли всё оборудование, напоминало пустой череп. Внутри с этажа на этаж вела узенькая лестница без перил. Это сооружение возвели на старых голландских могилах, и даже те, кто не верил в привидения, считали здание чересчур мрачным и неуютным. Без причины туда редко заходили.

Дальше, у подножия горы, раскинулся крошечный посёлок. Его маленькие деревянные домики появились здесь в 1920-х, после основания шахтёрского городка. Домики были выкрашены в тёплые красные и жёлтые тона и построены вдоль посыпанных гравием дорог. Именно этот очаровательный пейзаж туристы видели в брошюрах о Ню-Олесунне. И именно в этих домиках располагались научно-исследовательские станции, где жили и работали учёные со всего мира.

Кнуту Фьелю в доме для полевых инспекторов поспать тоже не удалось. Он всю ночь пролежал без сна, раздумывая, откуда же взялась найденная голова. Когда около шести утра позвонил дежурный из Лонгиера, Кнут облегчённо вздохнул. Спальня Турбьёрна пустовала – ту ночь он решил провести где-то в гостях в старом шахтёрском посёлке. Кнут выглянул в окно и вздохнул. Между домами, серый и влажный, по-прежнему висел туман. Кнут прошёл на кухню и поставил на плиту кофейник. Турбьёрн наверняка вот-вот вернётся. Кнут уселся за кухонный стол и закурил сигарету, стараясь держать её подальше от лица – будто пытался избавиться между затяжками от дыма. Если Кнут с Турбьёрном и ссорились, то только из-за того, что Кнут курил. Тем не менее, когда Турбьёрн куда-то уходил, Кнут без зазрения совести курил прямо в доме.

Было раннее утро, но Кнут уже надел тёмно-синюю футболку, которая на нём почему-то выглядела униформа.

– Так-так… – сказал он, услышав, как открывается входная дверь.

На пороге появился Турбьёрн.

– Уже проснулся? Да ты, похоже, и не ложился. А кофе есть?

– Слушай, я тут вот что подумал. Мы могли бы кое-что предпринять. «Белый медведь» причалил пару часов назад – это мне Том Андреассен только что сказал. По рации связаться с ними не получается. Может, нам заглянуть к ним и лично поговорить с капитаном?

– Это тебе Андреассен сказал? – Турбьёрн склонился к маленькому холодильнику и принялся выкладывать оттуда на стол маргарин, сыр, паштет из баранины и варенье.

– Нет, прямо вот так он не сказал. Но они там вообще неторопливые. Он говорит, они уже вызвали народ из Осло, из криминальной полиции.

– Значит, придётся съездить поговорить с ними. Ты бы хоть перекусил чего-нибудь сначала, – Турбьёрн наклонился вперёд и открыл окно над столом. – Ты что, опять тут курил?

Кнут не ответил. Его голова была по-прежнему занята убийством. Разве им не следует срочно выехать туда, где обнаружили голову? На скоростной резиновой лодке они уже через час туда прибудут. Пока Кнут не сомневался, что смерть наступила в результате несчастного случая и что другие части тела тоже находятся на Птичьем мысу. Чтобы на Шпицбергене кто-то совершил преднамеренное убийство? Нет, подобное немыслимо. На этих островах такое просто-напросто невозможно.

Когда инспекторы подошли к «Белому медведю», на них были чёрные куртки с эмблемой управления и золотистыми полосками на плечах.

– Как-то здесь пустынно. Такое впечатление, что на борту ни души.

– Вряд ли они все сошли на берег. Наверняка спят.

Они подставили трап и забрались на борт. С громким стуком спрыгнули на палубу, но на стук никто не вышел – ни пассажиры, ни экипаж. Инспекторы вошли в открытую дверь и дошли до рубки, где увидели храпящего в капитанском кресле матроса.

– Ну, по крайней мере, на борту есть люди, – прошептал Кнут, – давай спустимся в кают-компанию.

Но и там тоже было пусто. Турбьёрн пожал плечами. Напарники уже развернулись и собирались вернуться на палубу, когда на трапе появился капитан – всклокоченный и с опухшими глазами.

– Ох ты чёрт, – пробормотал он, – что-то я заспался. Все остальные ушли в «Кингс Бей» – оттуда начальник заходил и пригласил их на завтрак.

Здание столовой в Ню-Олесунне, как и бетонные громады возле причала, было построено в тех же 50-х годах и воплощало характерную для тех времён страсть к серым громоздким постройкам. Красивым это здание никто не назвал бы, однако учёным, приезжавшим в Ню-Олесунн из года в год, нравились и его неказистый фасад, и старомодное убранство. На первом этаже располагались просторная раздевалка, несколько туалетов, два больших морозильных помещения и промышленный холодильник. Во времена шахтёров здесь хранилось продовольствие, которого было достаточно, чтобы прокормить триста человек на протяжении всей зимы. На втором этаже находились общая гостиная, салон и огромная кухня, где в ряд выстроились плиты, в своё время работавшие сутки напролет.

Сойдя на берег, стюард направился прямиком сюда, в кухню. Он уселся за маленький столик, накрытый грязноватой скатертью, и вытащил пачку табака для самокруток.

– Чудненько всё сложилось, ничего не скажешь. А я-то думал, что мы двинемся на север. И вот пожалуйста – мы снова в Ню-Олесунне. Причём ведь меньше суток назад отчалили отсюда! И теперь вообще непонятно, на сколько мы тут застряли.

В ответ повар лишь что-то пробормотал себе под нос. Он жарил яичницу и выкладывал готовые порции на большое блюдо.

– Но какое, к чёрту, на Шпицбергене убийство? Кто мог такое сотворить? Смысл-то в чём? – стюард зажал в зубах самокрутку, зажмурился и принялся размышлять вслух: – Похоже, в Ню-Олесунне все на месте. И в Лонгиере никто не пропадал.

Повар словно воды в рот набрал.

– Может, он пришлый? Например, рыбак с какого-нибудь судна? Вот только не надо мне рассказывать, что эти – там, на вышке, – знают про все иностранные суда, которые снуют тут в окрестностях. Зимой это маловероятно, – он вскочил и затушил окурок в кофейном блюдце, которое служило здесь пепельницей, – по-моему, надо мне всё же поговорить с этим английским инспектором.

Повар с отсутствующим видом кивнул, ни на секунду не отрываясь от яичницы. Он старался не нарушать старого жизненного правила всех поваров Ню-Олесунна, согласно которому им не следовало вмешиваться в дела, их не касающиеся.

Стюарду Юхансену долго искать не пришлось – Себастьан Роуз с женой и полевым инспектором Фьелем сидели в гостиной. За другими столиками, бледные и серьёзные, расположились остальные пассажиры с «Белого медведя». Когда стюард выдвинул стул и уселся за столик инспектора, Кнут Фьель, что-то говоривший по-английски, удивлённо посмотрел на стюарда, но продолжал говорить:

– …Вот так обстоят дела. В управлении считают, что речь идёт о несчастном случае, просто-напросто потому что убийство на Шпицбергене – вещь совершенно невообразимая.

Эмма Роуз взглянула на мужа, но улыбки на её круглом розовощёком лице не было. Она вяло ковырнула вилкой яичницу с беконом.

– Мой муж считает, что на месте преступления он заметил нечто такое, что свидетельствует об убийстве. Верно ведь, Себастьян?

Себастьян Роуз посмотрел на жену и подумал, что именно она больше всех остальных говорила о каком-то неприятном чувстве, возникшем после того, как их пригласили на завтрак сюда, в Ню-Олесунн. Он поддразнивал её, говоря, что она просто плохо реагирует на смену погоды и что это чувство возникло из-за холодного и влажного тумана, улёгшегося на старые дома. Однако он сознавал, что она права, хоть и не понимал толком, каким образом она умудрилась сделать подобные выводы на основании того, что он рассказал ей о страшной находке.

Роуз повернулся и перехватил взгляд молодого полевого инспектора.

– Место, где нашли голову, – что-то с ним было не так. Сейчас я уже не вспомню, что именно. Я попытался было уточнить у Ады Хемминг – это та самая девушка, которая обнаружила голову, – но заставлять её вновь пережить тот миг, когда она вытащила из могилы отрезанную голову, просто бесчеловечно, – инспектор Роуз выложил на стол стопку исписанных листков. – Я отметил, где все пассажиры находились вчера вечером, а также чем занимались и что могли видеть или заметить. Но, боюсь, особого интереса эти заметки не представляют.

Кнут взял бумаги и благодарно кивнул.

– В одном из тех старых домов у нас что-то вроде офиса. Лучше будет мне это забрать туда – у нас там факс. Правда, не уверен, что он работает. Телефонная связь между Ню-Олесунном и Лонгиером идёт по радиолинии, установленной на леднике Конгсбреен. Иногда связь есть, а иногда она пропадает. Это зависит от того, заряжены ли аккумуляторы.

Он опустил глаза и, поправив очки в стальной оправе, погрузился в чтение. Все остальные молча смотрели на него.

– А голова не могла случайно закатиться в могилу? – спросил он наконец. – Вы не обратили внимания, как именно лежала крышка гроба? Может, она уже была разбита?

– Лорелей Хемминг утверждает, что нет, – вмешалась Эмма Роуз, – не знаю, что именно она рассказала тебе, Себастьян, но мы с ней сегодня ночью немного поболтали. Она совершенно уверена, что крышка лежала чуть кривовато и на ней была трещина, но не более того. Миссис Хемминг интересовал череп. Он лежал сбоку, так что сквозь трещину она разглядела часть черепной коробки и глазницу. Она говорит, что ошибиться не могла. Содержимое могилы стало видно, лишь когда миссис Хемминг наступила на крышку и та вдребезги разлетелась. Но она упала на спину, так что ничего не заметила.

– Мне она рассказала то же самое, – подтвердил инспектор Роуз. – Ада Хемминг – единственная, кто увидел содержимое могилы, пока не сбежались все остальные. Но она, как я уже сказал, не самый надёжный свидетель. Она говорит, что голова лежала с противоположного края могилы.

– Похоже, остальных пассажиров намного больше тревожит самочувствие Ады Хемминг, – заметил Кнут Фьель, изучая записи. – Вижу, фотограф из «Evening Standard» сделал довольно много снимков. Интересно будет их проявить и проверить, нет ли на них чего-нибудь важного.

До этого момента стюард Юхансен молчал, но сейчас решил изложить свою версию, что умерший мог прибыть на Шпицберген на иностранном судне. Выслушав его, Себастьян Роуз вежливо улыбнулся, но покачал головой:

– Давайте будем исходить из того, что это преступление и что преступник спрятал голову в могилу, чтобы скрыть улики. Значит, он знал о существовании этих могил. И знал, где они находятся. С трудом верится, что моряк-иностранец мог знать, где на Шпицбергене старые захоронения. Не стоит забывать, что даже сейчас, в конце июня, кое-где здесь лежит снег. А я уверен, что голову положили в могилу не накануне, а намного раньше. Она так выглядела… Ну, я не уверен, но предположил бы, что голова пролежала там несколько месяцев, – инспектор Роуз огляделся, но, похоже, больше никто его не услышал.

– В марте я ездил туда на снегоходе, – сказал вдруг стюард, задумчиво глядя вперёд, – мне иногда нравится взять вот так и уехать подальше от всех. Вы даже не представляете, насколько стюардам в Ню-Олесунне нелегко живётся. Покоя нет ни днём, ни ночью. Ну да я не об этом сейчас. Я о том, что в тот раз добрался и до Птичьего мыса.

Кнут Фьель так внимательно разглядывал Пола Юхансена, словно впервые заметил его.

– У нас нет никаких оснований полагать, что убийство произошло в марте. Сначала надо дождаться заключения патологоанатомов. Но уж если ты заговорил об этом – когда ты ездил туда, ты видел что-нибудь необычное? Ты что, подъезжал прямо к могилам?

– Нет, до самих могил я не доехал, – признался стюард.

– Но зачем вы туда ездили? – помешивая чайной ложкой в чашке, Эмма Роуз с любопытством посмотрела на стюарда. – Там есть маленький домик, вы хотели добраться до него?

– Нет, эта избушка заперта – это часть радиомаяка. Я собирался доехать до Нью-Лондона на другом берегу Конгс-фьорда и поехал прямо по льду фьорда. В 1920-х там пытались наладить разработки мрамора, и ещё с тех времён остались старые английские домики. Некоторые из них перенесли в Ню-Олесунн, но три домика осталось стоять на том берегу. Кстати, во время инспекций губернатор ночует в одном из них, – стюард взглянул на Кнута. – Я собирался перебраться через горы и спуститься вниз, к домику под названием «Кэмп Зоэ» на берегу Кросс-фьорда. Но за несколько дней до этого был сильный снегопад, и снегоходную трассу так занесло, что я поехал на ледник 14 июля, к другому домику. Кстати, его владелец – наш губернатор. Лет шестьдесят-семьдесят назад его дедушка, Рафаэль Берг, был тут, на Шпицбергене, охотником. А вот судя по внуку, этого не скажешь. В Лонгиере говорят, что он больше похож на заваленного работой бухгалтера.

Он вытащил самокрутку и сунул её в рот, однако закуривать не стал.

– По пути назад я решил было заехать в Сарстанген, но это далековато, так что вместо этого я поехал на Птичий мыс. Никого, кроме меня, там не было. Правда, на льду возле берега я заметил свежий след от снегохода, но в этом ничего удивительного нет. В марте все местные жители расчехляют скутеры и катаются.

– Ну, теперь мы, по крайней мере, знаем, что в марте там были вы, – улыбнулась Эмма Роуз.

Пол Юхансен рассмеялся.

– Но я голову в могилу не прятал. Убей я кого-нибудь, то засунул бы тело в мясорубку, а из фарша приготовил бы ужин.

– Давайте не будет забывать, что ведётся расследование, – все эти шутки явно вывели Фьеля из себя. Он резко поднялся, собрал со стола листочки и коротко кивнул инспектору Роузу: – Не прогуляетесь со мной до нашего домика? А оттуда мы позвоним в Лонгиер, в управление губернатора.

Они вдвоём направились к двери, а Эмма Роуз с улыбкой похлопала стюарда по руке.

– Ай-яй-яй, – сказала она, – не надо так шутить с этим молодым человеком. Уж очень он серьёзно относится к своей работе. К тому же мой муж согласен – он тоже считает, что убийство произошло здесь, в Ню-Олесунне или где-то в окрестностях. И тогда получается, что убийца – местный. Согласны?

Самолёт до Шпицбергена вылетал на следующее утро. Билет оказался недешёвым. Значит, по приезде придётся экономить.

Изначально он планировал купить билет в один конец, но в агентстве его отговорили. Сказали, что полиция острова крайне подозрительно относится к тем, кто покупает билеты в один конец. А забронировав билет в два конца, он обеспечивал себе спокойное пребывание в Лонгиере.

Обратный рейс он забронировал на 15 июня. Значит, на острове он пробудет три месяца с небольшим – и этого достаточно, чтобы успеть сделать всё задуманное.

На борту самолёта, салон которого был заполнен лишь наполовину, он плотно позавтракал и вытащил папку, где хранились газетные вырезки. Он отметил номера телефонов, по которым собирался позвонить.

Другие пассажиры вокруг болтали и смеялись, занятые своими делами. Он почувствовал внутри какую-то необъяснимую пустоту. Женщина, сидевшая неподалёку, несколько раз взглянула на него. В этом он был уверен. Однако когда он улыбнулся ей, она отвела взгляд.

Глава 6. Управление губернатора

Мучить его начали сразу, в приёмной.

– Губернатор Берг? Это из «Свалбардпостен». Они уже много раз звонили. Вы возьмёте трубку? – молодая секретарша в очках боязливо посмотрела на него.

– Нет, здесь, в приёмной, я по телефону разговаривать не буду. К тому же они и подождать могут. Попросите перезвонить попозже.

– Я уже просила несколько раз, и теперь редактор Опедал сердится…

Губернатор молча посмотрел на неё и прошёл по коридору в свой кабинет.

– Да. Алло? Да, губернатор на месте, но он немного занят… Нет, этого я не знаю. Да, я передала ему. Он обязательно перезвонит, когда освободится.

Редактор Опедал уже пытался разузнать хоть что-нибудь у дежурного и консультанта по связям с общественностью. Но безрезультатно. Он позвонил напрямую заместителю губернатора, но та тоже не брала трубку.

– Просто не верится… – пробормотал он, – так-то мы обращаемся с журналистами! А ведь это чёртово управление губернатора – государственная структура! Они просто обязаны отвечать на подобные запросы! Мне что, и правда завалиться туда и караулить в приёмной?!

Управление губернатора находилось на окраине Лонгиера, на холме, откуда открывался вид на долину. Прямоугольное здание казалось более просторным, чем на самом деле. Рядом с ним располагался дом губернатора, бревенчатый деревянный сруб с камином в большой гостиной и пристройкой, где губернатор принимал официальных гостей и устраивал для них торжественные ужины.

Средства на ремонт здания выделялись довольно редко, а хватало их, как правило, на новый линолеум и пару стульев. Но всех такое положение вещей вполне устраивало. От простых полок с документами и желтоватых деревянных столов веяло спокойствием и стабильностью.

Кабинеты были маленькими – все, кроме губернаторского. В его кабинете хватало места для двух кресел, низенького кофейного столика и небольшого стола для совещаний с расставленными вокруг стульями. Возле стены стоял стеллаж из тёмного полированного дерева, а в нижней его части полки закрывались дверцами. Над столом висела большая карта Шпицбергена. Когда-то давно губернатор воткнул большие красные кнопки туда, где были полицейские посты. Однако вскоре жители города принялись подшучивать над ним – мол, губернатор разработал целый план вторжения на их территорию, и кнопки пришлось вытащить. Теперь губернатор довольствовался едва заметными карандашными пометками. Тем не менее, ему нравилось стоять возле карты, рассматривая территорию, которую он вполне мог назвать своим королевством.

Жители Лонгиера подозревали, что все сотрудники управления неплохо осведомлены о происходящем на Шпицбергене. Так оно и было. Слышимость в здании была настолько хорошей, что каждый полицейский прекрасно знал, чем занимаются коллеги. В соседнем с губернатором кабинете работал административный директор, молчаливый мужчина с морщинами на лбу. Казалось, будто его снедает вечное беспокойство, но на самом деле основной чертой его характера было равнодушие, граничащее с нежеланием работать. Губернатор Берг считал сотрудника, обладающего подобным качеством, лучшим соседом.

Даже в нерабочие часы в кабинетах и коридорах стоял запах бумажной пыли, старых книг и свежесваренного кофе. Этот запах действовал на сотрудников самым успокаивающим образом и даже определял темп работы. Служащим работа нравилась, и они старались хорошенько вникнуть в дела, над которыми работали. Они никуда не торопились. Бывали у них и объёмистые дела, занимавшие не одну страницу. Вот только прежде им никогда не доводилось расследовать убийства.

Практические детали расследования губернатор Берг доверил своему заместителю Анне Лизе Исаксен. Эта худощавая нервная женщина проработала в управлении уже два года и имела склонность необычайно усложнять всё ей порученное. Попавшие в её ведение дела быстро обрастали всеми мыслимыми и немыслимыми сложностями. Она изучала, вникала, рассматривала, систематизировала и сравнивала с другими делами. Однако заканчивала она лишь тогда, когда кто-то из коллег решительным шагом заходил к ней в кабинет и грозил забрать у неё дело.

Заместитель губернатора Анна Лиза Исаксен была амбициозной и страстно желала побыстрее шагнуть дальше, вверх по карьерной лестнице. Ей хотелось занять место Берга, когда тот наконец решит вернуться на материк. Расследование убийства было шансом, упускать который было никак нельзя. Однако она никогда прежде с убийствами не сталкивалась, но понимала, что в первую очередь следовало вызвать сюда криминальную полицию из Осло.

Когда на следующее утро после того, как туристы нашли отрезанную голову, Анна Лиза вошла в комнату для совещаний, оба старших инспектора сидели за большим старым столом, обложившись всевозможными картами. От недосыпа Том Андреассен побледнел и выглядел измученным. Вообще-то его дежурство закончилось несколько часов назад, но домой он уйти не мог – сначала нужно было ввести в курс дела всех остальных. Второй старший инспектор, Хеннинг My, прослуживший в управлении уже пять лет, был, можно сказать, ветераном. Он считал Анну Лизу с её толстой тёмной косой и в больших очках, то и дело сползавших на кончик носа, просто очаровашкой. По мнению коллег, он чересчур долго просидел в холостяках, а сама Анна Лиза даже и не догадывалась о слабости, которую питал к ней старший инспектор Му. В её глазах он был лишь назойливым подчинённым.

Она уселась за стол, и её коллеги подняли глаза.

– Непросто всё это, Анна Лиза, – серьёзно проговорил Хеннинг My, – кого из нас ты отправишь в Ню-Олесунн?

– Пока не знаю, об этом я ещё не думала. Нам что, надо кого-то срочно туда отправить? Может, криминальную полицию дождёмся?

Том Андреассен покачал головой:

– Нет, там сейчас только два временных инспектора, им одним не справиться. В Ню-Олесунн надо отправить кого-то, кто знает, что такое расследование.

– Пока можно не дёргаться, – Хеннинг My потянулся за термосом с кофе, – в Ню-Олесунне туман. Я поговорил с метеорологом в аэропорту – завтра после обеда ожидается ветер, и туман, возможно, разгонится. Но это только прогноз.

На пороге появился губернатор Берг. Сердито оглядевшись, он спросил:

– Вы что, без меня начали? – Подволакивая одну ногу, он подошёл к столу и, поморщившись, опустился на стул. – Анна Лиза, надеюсь, ты вызвала всех, кто может помочь в расследовании?

– Конечно. Они скоро подойдут.

– Сейчас уже девять утра. Что значит «скоро»? Разве никто не знает, что случилось?

Анна Лиза вопросительно посмотрела на Тома Андреассена.

– Я рассказал обо всём Хьеллю. Ведь это связано со старыми голландскими могилами. А ещё я позвонил нашему консультанту по связям с общественностью. Но больше я никому ни о чём не говорил – думал, что вы сами захотите ввести их в курс дела. К тому же была ночь и все спали.

В помещение вошёл консультант по культурному наследию Шпицбергена Хьелль Лоде с чашкой кофе в руках. Заговорил он, ещё не дойдя до стула:

– Нам надо связаться с крупными организациями на Шпицбергене и выяснить, не пропал ли кто-то из их сотрудников. Сделать это надо так, чтобы никто ни о чём не догадался. Впрочем, долго скрывать всё равно не получится. Люди непременно начнут болтать. Здесь, в Лонгиере, слухи быстро расползаются – ну, вы и сами знаете.

Хьелль прожил на Шпицбергене дольше других сотрудников управления – в общей сложности он пробыл здесь целых пятнадцать лет, а на материке бывал лишь короткими наездами. Уклад жизни в Лонгиере он знал не понаслышке. Вдобавок он отличался покладистым характером и замечательным чувством юмора, благодаря чему пользовался всеобщим расположением. Он прекрасно ладил и с завсегдатаями ужинов в доме губернатора, и с немногочисленными прихожанами местной церквушки, и с собирающимися в пабе шахтёрами.

Последним, кому Анна Лиза велела явиться на совещание, был консультант по связям с общественностью Туре Айкер. Открыв дверь в кабинет, он выронил несколько листков бумаги и озадаченно огляделся.

– А мне точно сюда? Тут, похоже, только полицейские… Вы уверены, что я вам нужен? Это что, опять по поводу той брошюры?

Анна Лиза опасливо переглянулась с остальными.

– Да, ты нам нужен. В Ню-Олесунне случилось кое-что непредвиденное. Возможно, речь идёт об убийстве. Тебе ещё не сказали? Не исключено, что это несчастный случай. Нам пока ещё известно крайне мало, но ты с самого начала должен включиться в работу. Это дело будет освещаться в прессе.

Туре Айкер перестал рассматривать лежащие на полу листки бумаги и возмущённо взглянул на начальницу.

– Но я в этом никак не смогу участвовать! – сказал он. – Я сегодня улетаю на материк. Мы с женой едем на две недели в отпуск в Таиланд – уже давным-давно всё распланировали! И отменить это сейчас просто не получится.

Разосланные по разным организациям запросы из управления – будто бы случайные – успехом не увенчались. Судя по полученным ответам, среди жителей Лонгиера пропавших не было. Из Ню-Олесунна сообщили, что там тоже никто не пропадал. По словам начальника «Кингс Бей», число туристов у них совпадало с пассажирскими списками и авиабронью.

Полевой инспектор Кнут Фьель поделился крайне важным предположением: человеческие останки, найденные на Птичьем мысу, лежали практически под открытым небом. Плюсовая температура установилась всего несколько дней назад. Голова вполне могла пролежать там с осени и оттаяла только сейчас.

Но даже увеличив временной отрезок, полиция не обнаружила ни одного пропавшего. Неужели кто-то и впрямь ускользнул от проверяющих в аэропорту Лонгиера и скрылся на одном из островов архипелага, нигде не зарегистрировавшись? Или, может, это был моряк, повздоривший с кем-то из экипажа и поплатившийся за это жизнью? Может, его тело просто-напросто взяли и выбросили, где пришлось? И, возможно, это было иностранное судно – траулер или яхта? Но в этом случае почему капитан не сообщил об исчезновении?

– Если исключить всё то, чего произойти не могло, то останется лишь одна версия того, что случилось. И эта версия, какой бы неправдоподобной она ни казалась, окажется верной, – с довольным видом заключил старший инспектор Хеннинг My, процитировав, пусть и с ошибками, слова Шерлока Холмса. Инспектор всегда восхищался этим великим детективом.

– И что получается? – устало и раздражённо спросил Том Андреассен. – Какая же версия у нас останется? Да никакой! Чья это вообще голова? Как она оказалась на Птичьем мысу? Её что, с самолёта скинули?

Губернатор лично связался с криминальной полицией. Раньше он с ними дела не имел. В тех полицейских участках, где он служил до приезда на Шпицберген, им везло, и убийств расследовать не приходилось. Поэтому к телефонному разговору он основательно подготовился. Но, несмотря на это, там к его сообщению отнеслись недоверчиво, хоть и вежливо. В полиции сочли, что скудные сведения, полученные Томом Андреассеном от пассажиров «Белого медведя», указывают на то, что произошёл несчастный случай, который по той или иной причине просто похож на преступление.

– Мы и сами сделали подобный вывод, – раздражённо сказал губернатор Берг следователю, с которым он разговаривал. Переговорив с множеством людей в главном управлении криминальной полиции в Осло, губернатор наконец добился, чтобы его соединили с тем, с кем нужно. Дело об убийстве на Шпицбергене досталось старшему следователю Юнасу Люнду Хагену.

– Так вот – мы здесь пришли к такому же выводу. Но проблема в том, что личность жертвы совершенно невозможно установить. На Шпицбергене очень сложно что-то спрятать. В год мы получаем мало сообщений об исчезновении людей, да и тех, как правило, находим – живых или мёртвых.

Губернатор Берг и Люнд Хаген решили немедленно начать расследование. Самым важным было установить личность жертвы, поэтому голову требовалось как можно быстрее переправить в патологоанатомическую лабораторию в Осло. Но кроме этого, необходимо срочно и тщательно осмотреть место, где нашли голову.

– По крайней мере, это место теперь огорожено, – сообщил губернатор, рассказав Люнду Хагену об инспекторе британской полиции.

– Поймите, мы не хотим, чтобы на этом месте топтались посторонние. Это крайне важно, – сказал Хаген, веско проговаривая каждое слово, – я вовсе не сомневаюсь в методах британской полиции, но это расследование мы ведём без посторонней помощи. У нас собственная методика, от которой мы не имеем права отступать. В противном случае ход расследования может быть нарушен.

Полицейские из криминальной полиции могли приехать на Шпицберген не ранее чем через два дня – ровно столько требовалось, чтобы подготовить команду, оборудование и разработать методику расследования убийства в самом северном городе мира.

Рукописные заметки, сделанные инспектором Роузом по итогам его бесед с другими туристами, были переправлены по факсу в управление губернатора в Лонгиере. Анна Лиза Исаксен ознакомилась с ними, но это делу не помогло. Туристы лишь обнаружили голову, но ни малейшего отношения к убийству не имели. И никто из них ничего необычного на месте находки не заметил. Впрочем, подчеркивалось в записях, никто из туристов не знал Шпицбергена. Природа Птичьего мыса, захоронения на каменистой поляне, да и вся ситуация в целом были настолько непривычными для большинства из них, что они ничего не заподозрили бы, даже если бы у них прямо перед носом произошло нечто из ряда вон выходящее. В этом смысле со стюардом, Полом Юхансеном, дело обстояло иначе, ведь он и прежде бывал на этих могилах. Но даже стюард не смог сообщить ничего интересного.

Анна Лиза отправилась на поиски губернатора Берга. После совещания он скрылся у себя в кабинете и больше утром не показывался. Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

– Ханс? Вы здесь? Нам прислали записи этого англичанина. Не хотите взглянуть? Хотя на многое не рассчитывайте…

Ответа не последовало. Анна Лиза прошла в кабинет и вдруг испуганно вскрикнула. Губернатор сидел, наклонившись над столом и зажмурившись. В лице его не было ни кровинки, а само лицо искажено гримасой. Похоже, ответить он был не в состоянии. Анна Лиза бросилась к нему и схватила за плечо. Губернатор запрокинул голову и застонал.

– Прошу тебя, не трогай меня.

– Боже мой! Да что с вами такое? Вы что, отравились? Что случилось?

Губернатор отвёл взгляд.

– Прости, мне ещё утром надо было рассказать. Вчера вечером я пошёл прогуляться и как раз возле дома Свердрупа упал. Ужасно повредил колено. Только давай это останется между нами?

Анна Лиза озадаченно кивнула. Губернатор Берг нечасто доверялся ей.

– Конечно, пусть останется между нами. Но, честно сказать, лучше будет, если вы пойдёте домой и примете какое-нибудь сильное болеутоляющее. И постарайтесь вообще не двигать этой ногой. А я займусь расследованием. Всё равно пока криминальная полиция не прибудет, сделать мы почти ничего не можем.

Она помогла губернатору обуться, одеться и пройти короткий путь от управления до дома. Ужасно хромая, он поднялся по лестнице и скрылся за дверью. Анна Лиза немного постояла, глядя ему вслед. Вот бы он ушёл на больничный – пусть и ненадолго. Как внушительно смотрелась бы в резюме должность «исполняющий обязанности губернатора» и как это помогло бы в будущем, когда она начнёт искать другую работу! Надо будет поговорить с ним – конечно же, осторожно и дипломатично.

Когда она вернулась, на диване в приёмной сидел редактор Опедал. На коленях у него лежал здоровенный зеркальный фотоаппарат, а сам редактор сердито листал туристическую брошюру. «И куда это подевался Туре Айкер как раз в тот момент, когда он хоть кому-нибудь понадобился?» – сердито думал он.

Анна Лиза поняла, что мимо Опедала так просто не проскочить, и пригласила его в зал для совещаний – туда, где на столе по-прежнему были разложены карты. Она потратила целый час, рассказывая ему о каких-то незначительных деталях, и в конце концов Опедал вскипел. Да как они смеют так обращаться с прессой?! Ему и в голову не пришло, что в управлении тоже никто ни о чём не знает.

На следующее утро их маленькая команда встретилась снова, на этот раз без губернатора, который позвонил и сказал, что останется дома. Зато на встречу явился выспавшийся Том Андреассен. Рано утром Хеннинг Му уже переговорил с Кнутом Фьелем и Себастьяном Роузом, и те утверждали, что атмосфера в Ню-Олесунне неприятная.

– Это убийство, – настаивал англичанин, – никаких конкретных улик я назвать не могу, ведь ни голову, ни место мы толком не осмотрели, но вы уж поверьте моему опыту.

Хеннинг My с благоговением относился ко всему британскому – от футбольных команд и сериалов до детективной литературы. А тут жизнь преподнесла такой подарок: ему довелось поговорить с настоящим британским следователем! Он и мысли не допускал, что инспектор Роуз ошибается. У инспектора Фьеля уверенности было значительно меньше, но и он подтвердил, что обстановка в Ню-Олесунне бывала и получше. Люди начали сторониться друг друга и всё больше сидят по домам. Большинство пассажиров «Белого медведя» с судна не выходят. Капитан ясно дал понять, что они хотели бы освободить судовой холодильник от головы и быстрее двинуться на север.

Ещё Кнут Фьель спросил, нужно ли организовать в городе что-то типа патруля, и этот вопрос Хеннинг My озвучил на утреннем совещании.

– А мы не преувеличиваем? – засомневалась Анна Лиза, однако Хеннинг My поддержал предложение, поступившее из Ню-Олесунна.

– Знаешь, народа в Ню-Олесунне живёт мало. Вполне понятно, что это дело всех их выбило из колеи. И никогда не знаешь, что дальше произойдёт. В конце концов, здесь всего ничего до Северного полюса, люди ещё толком в себя не пришли после полярной ночи, и нервы напряжены до предела. Может, и неплохо будет, если Кнут с Турбьёрном пройдутся по посёлку и выяснят, что происходит.

Накануне вечером консультант по культурному наследию Хьелль Лоде обошёл в Лонгиере три бара, и благодаря этому у него сложилось чёткое представление об общественном мнении. Жители Лонгиера склонялись к тому, что это дело касается исключительно Ню-Олесунна, а к ним никакого отношения не имеет.

– Ты что такое болтаешь? – почти выкрикнула Анна Лиза. – Об этом что, уже в городе известно? Мы же решили не обнародовать пока детали? А если они уже в пабах об этом судачат, значит, скоро всё и в прессу просочится! Мне вчера пришлось объясняться с Опедалом – Айкер к тому времени, естественно, уже ушёл домой. Но я ему ничего конкретного не сказала. В смысле, Опедалу.

Хьелль Лоде рассмеялся и налил себе кофе из термоса.

– Ну, это ты сглупила. Ты что, думаешь, редактор Опедал ещё не знает обо всём лучше нас? Будь уверена – ему известно намного больше.

Том Андреассен кашлянул и забарабанил пальцами по столу.

– Что ещё мы можем сделать?

Хьелль Лоде задумался. Они так и не установили личность умершего – и это удивительно. Ведь если есть тело, значит, этого человека кто-то должен искать?

– Знаешь что? – проговорил наконец он. – Съезжу-ка я в аэропорт и запрошу у них списки пассажиров за последние месяцы. А потом мы сядем и сравним все имена – приехавших на Шпицберген и уехавших отсюда.

Редактор «Свалбардпостен» готов был лопнуть от злости: когда он сообщил о случившемся в материковые таблоиды, ему едва поверили.

– Да ладно! У вас нашли человеческую голову? Просто так, прямо на земле? А оставшееся тело куда делось? Потеряли? – спросил один из репортёров.

«Вон оно куда повернулось. Занятно», – подумал Опедал, и тут в голову ему пришла одна идея. Впрочем, распространяться о ней он не стал – напротив, ещё раз терпеливо рассказал о находке на Птичьем мысу и о том, что личность умершего не установлена. Затем он позвонил в другие столичные газеты и на телевидение.

Он не скрывал, что ждёт от каждого ответной услуги, но несколько раз оговорил, что цитировать нужно не его лично, а «Свалбардпостен». И само собой разумеется, пятничный номер газеты будет полностью посвящён случившемуся. Опедал согласился продать снимки лишь после того, как его собственная газета их опубликует. Впрочем, никаких стоящих фотографий у него всё равно не было, так что на этом он ничего не выигрывал. Но фотографии были нужны… Опедал посмотрел на часы. Стрелки едва перевалили за девять. Редактор позвонил знакомому, чья контора располагалась прямо возле причала в Лонгиере.

Когда спустя пятнадцать минут машина Опедала подъехала к небольшой бухте, Томас Карлсвик, владелец фирмы «Полярная логистика», уже приготовил скоростную резиновую лодку, дополнительные канистры с горючим и водонепроницаемый термокостюм.

– Но это всё ты мне просто одолжишь. Платить я не стану.

– А куда ты собрался-то?

– Не твоё дело.

Карлсвик понял: что-то происходит.

– Тоже мне секрет. Ты на Птичий мыс намылился! Охренеть! Давай поосторожнее. Там туман. И льда в воде полно.

– Держи язык за зубами. Я вернусь самое позднее после обеда.

– Мне что, с тобой не ехать?

– Нет, я один справлюсь. Как вернусь – позвоню. Если до шести от меня ничего не услышишь, возьмешь лодку и начнешь меня искать.

Опедал завёл двигатели и отшвартовался.

– Губернатору ни слова!

– Да я что – псих, что ли?! – крикнул ему вслед Карлсвик.

Он собирался перекинуться парой фраз с другими пассажирами, возможно, познакомиться с кем-нибудь. Но быстро заснул, спал крепко, уже когда пролетали над островом Медвежий. В салоне было тепло и тихо, и он проснулся лишь в Лонгиере, во время посадки.

Пассажиры медленно двинулись к трапу. Человек, придерживающий дверцу самолёта у трапа, был одет в утеплённый комбинезон, а капюшон туго затянул под подбородком. От нетерпения под ложечкой у него засосало.

Тем не менее, ступив на трап, он будто окаменел. Перед ним по аэродрому, спотыкаясь, бежали пассажиры – они спешили быстрее очутиться внутри, под крышей. Он оказался совершенно не готов к холоду, который, как ему показалось, железными пальцами вцепился в лицо. Ледяной воздух словно превращался в вязкую, разъедающую всё жидкость, которая попадала ему прямо в лёгкие.

Другие пассажиры, которым было куда торопиться, начали подталкивать его в спину, и вскоре он вновь был в тепле. Шагнув в просторный зал прилётов, он огляделся. В углу уже громоздились первые тележки с багажом. Но холод на улице так поразил его, что он замер, наблюдая, как другие пассажиры разбирают чемоданы и рюкзаки.

Он почувствовал вдруг, что здесь, внутри, тоже не очень-то тепло, и его пробрала дрожь – она словно пролезла прямо под толстый пуховик, который он вообще собирался оставить дома. Ведь он-то думал, что в пуховике ему здесь будет жарковато…

Глава 7. Догадки и домыслы

Позже редактор Опедал неоднократно будет рассказывать всем желающим, что не было в его долгой журналистской карьере на Шпицбергене минут хуже, чем те, что он пережил во время поездки на Птичий мыс в резиновой лодке. Хотя туман над Исфьордом немного рассеялся и погода стояла как раз такая, какая бывает в безветренный июньский день, воздух по-прежнему оставался холодным.

В воде повсюду плавали льдины. Море было тихим даже в устье Ис-фьорда, на выходе в открытое море. Сначала Опедал прибавил газу, и лодка запрыгала по воде со скоростью больше тридцати узлов. Однако вскоре она наткнулась на чуть притопленный и поэтому не заметный снаружи осколок льда. Столкновение было настолько сильным, что чудом удалось не перевернуться. После этого он сбавил скорость, так что до северной оконечности Земли Принца Карла добрался лишь к двенадцати.

Он направил лодку на каменистую отмель и накинул трос на выброшенные на берег брёвна. Опедал заглушил мотор и прислушался. Тишину здесь нарушали лишь тихий плеск волн и крики птиц, доносившиеся с птичьего базара, давшего название мысу.

Опедал огляделся. Прежде ему ещё не доводилось здесь бывать. Сказать по правде, редактора никак нельзя было назвать любителем отдыха на природе. Ему вдруг стало не по себе. Может, стоило принять предложение Томаса Карлсвика и взять его с собой? Но Опедал прекрасно понимал, что втягивать в это ещё и Томаса было бы нечестно. Узнав, что Опедал без разрешения побывал здесь, губернатор наверняка разозлится.

Если верить карте, старые голландские захоронения находились по ту сторону невысокого каменистого холма. Редактор зашагал наверх, пыхтя под тяжестью рюкзака с фотоаппаратурой. Да уж, его старый добрый «Хассельблад» иногда доставлял и неудобства.

Пока Опедал почти ползком взбирался по скользкому склону, он вспомнил, что оружия с собой не захватил. Даже ракетницы. Когда по ту сторону холма мелькнуло что-то серовато-белое, он вздрогнул, но это оказался всего лишь снег.

В конце концов он всё же добрался до захоронений. Уж это место ни с чем не спутаешь. С самого краю виднелся гроб с треснувшей деревянной крышкой. Импровизированное ограждение, сооружённое пассажирами, частично провисло, а листок бумаги валялся на земле. На нём по-английски было написано: «Приказом губернатора Шпицбергена…»

– Да поцелуйте меня в задницу… – пробормотал Опедал, – ничего противозаконного я не делаю, потому что это не полицейское заграждение. К тому же он прекрасно знал, что по возвращении в Лонгиер беспокоиться о законах ему придётся в последнюю очередь.

Он настроил фотоаппарат и сделал несколько снимков общего плана. Свет как раз был что надо: туман исчез, но солнце ещё не вышло из-за облаков.

Он решил немного осмотреться, а потом подойти поближе к гробу. А вдруг он найдёт всё остальное… Вот будет сенсация… Но туристы и впрямь неплохо прочесали окрестности. Земля вокруг была покрыта тонким слоем прошлогоднего мха, из которого местами торчали жалкие пожухлые пучки травы. Труп человека тут нигде не спрячешь…

Заглянув на всякий случай за большие камни, Опедал направился к могилам. Сначала он поживописнее разложил щепки от разбитой крышки гроба – так фото получатся интереснее. Потом он слегка разобрал гроб, так что стал виден лежащий в нём скелет. Выходило просто отлично! Опедал вдруг замер: а где, собственно, череп? Его надёжный источник сообщил, что голову нашли лишь благодаря драке, а причиной драки стал старый череп. Так куда же этот чёртов череп подевался?

Он осмотрел землю вокруг гроба, отбросил в сторону щепки и прочий мусор. Но черепа так и не нашёл. Странно… К нему вернулось то неприятное чувство, которое охватило его в самом начале. Опедал выпрямился и огляделся по сторонам.

Немного поодаль, на склоне холма, стоял старый домик, в котором располагались метеостанция и радиомаяк. Ему показалось или из трубы и правда поднимался тоненький столбик дыма? Неужели там кто-то есть?

Больше всего на свете Опедалу захотелось собрать аппаратуру, закинуть на плечи рюкзак и со всех ног броситься к лодке. Но редактор «Свалбардпостен» трусом не был. Он понимал, что больше ему никогда не доведётся побывать здесь в одиночку. Так что придётся ему дойти до домика и проверить. Он вдыхал прозрачный полярный воздух и вслушивался в потрескивание почвы у себя под ногами. Если в доме люди, то они непременно его услышат.

Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В полутьме он никого не увидел. В прихожей лежали мешки с углём и вязанки дров, а ещё стояли ящики со всяким оборудованием. Помимо прихожей в домике имелось лишь одно помещение, служившее одновременно кухней и спальней. В левом углу стояла печка, а позади на стене были прибиты жаростойкие панели. Печка была холодной. Вода, накапавшая внутрь через печную трубу, превратила пепел в съёжившиеся комочки. Справа, под единственным окном, стоял маленький обеденный стол, под которым притулились две табуретки. Возле стены выстроились две двухэтажные кровати, похожие на полки в шкафу. Вдоль других стен тянулись полки с расставленными на них кастрюлями, банками старых консервов и коробкой со свечами и спичками.

В комнате было светло, а ставни на окне открыты, хотя обычно их закрывали – иначе подбиравшиеся к жилью белые медведи разбивали окна. И людей в доме тоже не было. На кухонном столе под окном лежала гостевая книга, заложенная ручкой и словно готовая для записей. Последнюю заметку сделали поздней осенью. В ней было написано, что электрик, плотник и механик из Ню-Олесунна приезжали сюда на старой, принадлежавшей плотнику лодке. К концу заметки разобрать буквы было практически невозможно. Похоже, эти трое неплохо тут отдохнули.

На всякий случай Опедал сделал несколько фотографий комнаты и последней исписанной страницы в гостевой книге, а затем вышел на улицу. Сначала он хотел было прикрыть ставни, но потом решил оставить всё так, как было.

Собственно радиомаяк и метеостанция располагались в маленькой пристройке, но там ничего, кроме оборудования, не было. Редактор радовался, что домик оказался пустым, гордился собственной храбростью и по-прежнему удивлялся пропаже черепа. Однако теперь у него был почти готов основной материал для газеты и имелось несколько уникальных снимков, за которые газеты на материке с удовольствием заплатят.

Опедал зашагал к лодке. Вообще-то отсюда недалеко до Ню-Олесунна… Может, заглянуть и туда? Заодно и пообедал бы. Но потом он вспомнил про полевых инспекторов: если те догадаются, что он побывал на Птичьем мысу и сделал там снимки, то могут конфисковать плёнку. Он вздохнул. Если он хочет отправить плёнку в Тромсё самолётом, чтобы снимки появились уже в следующем номере «Свалбардпостен», то надо поспешить в Лонгиер.

Из служащих управления Хьелль Лоде первым узнал о том, что редактор Опедал отправился на Птичий мыс. Об этом ему рассказал случайно повстречавшийся в магазине знакомый, работавший на вышке в аэропорту. Но, к сожалению, случилось это уже после обеда.

– О нет! – воскликнула Анна Лиза, когда Хьелль донёс эту новость до сведения остальных. – И что нам теперь делать? Не можем же мы броситься за ним в погоню. Ты говоришь, он уехал с утра, да?

– Позвони домой губернатору. Пусть он берёт на себя эту ответственность. Иначе окажешься виноватой.

Всего через полчаса губернатор, хромая, прошагал к кабинету Анны Лизы.

– Я вот что хочу знать. Почему из наших людей никто не сел в резиновую лодку и не поехал следом? Вот, например, полевые инспекторы в Ню-Олесунне – ведь они-то за час туда добрались бы, верно?

– Да, но я думала… По прогнозу в Ню-Олесунне ожидается туман… А завтра здесь уже будет криминальная полиция. Я думала…

Губернатор стиснул зубы. Анне Лизе даже показалось, что они заскрипели.

– Ладно, сейчас уже ничего не изменишь. Отправь кого-нибудь на пристань, и как только Опедал причалит, конфискуйте все материалы. Особенно фотоплёнку, – он развернулся и направился к выходу.

– Может, отправим инспекторов из Ню-Олесунна охранять место?

– Поздно. Лучше позвони начальнику «Кингс Бей». Причаливать к берегу на Птичьем мысу запрещено. Надо сообщить об этом в Ню-Олесунне. Думаю, из Лонгиера туда вряд ли кто-то поедет, но на всякий случай обзвони всех, у кого есть лодки, – он вновь повернулся, но остановился. – Вообще-то знаешь что? Арестуйте Опедала. Закон-то он нарушил. И доставьте его ко мне.

Анна Лиза встревоженно смотрела на спину губернатора, не зная, что сказать.

– Мы же не можем… Люди подумают, что…

Но дверь за губернатором уже закрылась.

Опедал, стреляный воробей, давно изучил особенности жизни на Шпицбергене. Он понимал, что если ему надо, чтобы снимки появились в завтрашнем номере газеты, то переправить плёнку в типографию в Тромсё следует уже сегодня. Поэтому, вернувшись с Птичьего мыса, он не стал причаливать к городской пристани, а направил лодку к усыпанному галькой берегу Ис-фьорда неподалёку от аэропорта. Отсюда оставалось только быстро добежать до большого ангара, служившего залом регистрации на авиарейсы.

Опедал чуть не опоздал – когда он вбежал в зал вылетов, последние пассажиры уже направлялись к самолёту. Последним в очереди стоял консультант по связям с общественностью из управления губернатора. К нему Опедал и направился.

– Привет, Айкер. Слушай, не поможешь? Можешь взять вот эти плёнки и передать их одному человеку из типографии? Он тебя в Тромсё прямо в аэропорту встретит. Спасибо огромное! С меня ужин. Ну, это, конечно, когда вернёшься. Приглашаю вместе с супругой!

Опедал искренне надеялся потом отвертеться: жена Айкера была довольно унылой грымзой. Впрочем, сегодня она казалась доброй и довольной и даже поцеловала Опедала на прощание в щеку. И Айкер, и его жена были сама любезность. И конечно, Айкер обещал передать плёнки.

Редактор вернулся на берег, уселся в лодку и направился в гавань, где его встретил озадаченный Томас Карлсвик. Он рассказал, что Опедала разыскивает губернатор. Карлсвику позвонили из управления и страшно на него наорали – прямо по телефону. Причём, по мнению Карлсвика, совершенно несправедливо. В его обязанности не входит следить за теми, кто берёт напрокат лодки. Для него главное – получить лодку обратно. Потому что бывает, что лодки не возвращают. И поэтому хорошо, что у него все застраховано. Очень хорошо застраховано. По бумагам вообще выходило, что у него всё новенькое, только вчера с завода.

– Ну и ладно, – миролюбиво ответил редактор, – даже хорошо, что губернатор хочет со мной поговорить. Я тоже не против с ним побеседовать. Вот только не сейчас.

После утреннего телефонного разговора с управлением Кнут Фьель больше не получал никаких вестей из Лонгиера. Исполняя полученные указания, инспекторы конфисковали отснятые Роландом Фоксом плёнки. Сначала он яростно протестовал, но потом сдался и в конце концов попросил лишь, чтобы ему вернули плёнки, когда полиция сочтёт нужным. Кнут был не уверен, но подозревал, что фотограф, возможно, припрятал одну плёнку и хочет переслать её в редакцию своей британской газеты.

Исполнять должность надзирателей в Ню-Олесунне полевым инспекторам не хотелось. Они заходили на исследовательские станции, беседовали с учёными и зимовщиками, но чувствовали, что их приходу никто не рад. И говорили опрошенные неохотно. Общество Ню-Олесунна с трудом принимало посторонних. Полицейские и обычные граждане словно оказались на двух разных берегах.

На борту «Белого медведя» атмосфера накалилась сильнее всего. Тем не менее, туристы предпочитали остаться на судне. Начальник «Кингс Бей» предложил пассажирам сойти на берег и пожить в домиках, где обычно размещались приезжавшие в посёлок учёные – в начале лета постоянные жильцы ещё не заехали. Однако на борту пассажирам жилось спокойнее.

Ада Хемминг совсем расклеилась. Она почти полностью отказывалась от еды и, сидя на койке, пила лишь сладкий чай, который мать приносила ей из кают-компании. Роланд Фокс, к собственному удивлению, проникся чем-то вроде нежности к этому жалкому созданию с покрасневшим носом, которое выглядело крайне беспомощным.

Он постучал в дверь каюты Хеммингов и вошёл внутрь.

– Привет, а вот и я, – сказал он, обращаясь к лежащей на койке Аде, – ты как?

– А сами-то вы как думаете? – сердито спросила мать, расположившаяся на единственном в каюте стуле.

Он уселся на краешек Адиной койки.

– Может, тебе надо отвлечься? Ведь то, что случилось, к нам никакого отношения не имеет. Я сегодня после обеда собирался прогуляться до угольных отвалов возле горы Цеппелин и поснимать там немного. Говорят, там остались следы шахтёрской деятельности, хотя шахты закрыли больше тридцати лет назад. Но вроде как там даже можно разглядеть входы в разные шахты. Хочешь, пойдём со мной?

– Отличная идея! – воскликнула миссис Хемминг. – Мы бог весть, когда теперь отсюда выберемся. Они сказали, что надо подождать полицейских из криминальной полиции, а те приедут только завтра, да и то, если погода лётная. Мне уже осточертело сидеть на этой посудине, которая, ко всему прочему, ещё и никуда не двигается. Мы могли бы, например, заглянуть на мраморный рудник – он там, с другой стороны. Я бы много чего могла о нём написать в путеводителе.

– Полностью согласен, миссис Хемминг, – сам не веря собственным ушам, подхватил Роланд Фокс, – но давайте во всём искать и положительные стороны. Если хотите, могу сделать несколько снимков специально для вашей книги.

В обычной жизни этот знаменитый фотограф не отличался ни способностью, ни желанием находить в чём бы то ни было положительные стороны. Щёки у Ады покраснели, а на губах появилась слабая, но благодарная улыбка.

Во время прогулки к ним присоединились и супруги Тюбринг.

– Просто замечательно, – сказал Тюбринг, – нам полезно будет проветриться. Клара, давай сюда, я понесу, – он взял у жены объёмистую сумку и закинул её за плечи, как рюкзак, – мы прихватили с собой печенья, шоколадки и два термоса – один с кофе, а другой, естественно, с чаем. И ракетницу с дополнительным зарядом. А ещё запасной свитер и плёнку. Верно же, Клара? Пора наслаждаться жизнью!

Супруги Тюбринг часто ходили в походы и поэтому сразу стали лидерами их маленькой группы. Анетте они ничего не сказали. Они сошли на берег и быстро зашагали по посыпанной гравием дорожке – мимо маленьких разноцветных домиков, выстроившихся возле озера Сульванне, мимо старого, выкрашенного в красный цвет магазина и шахтёрского Дома культуры. Вскоре они оказались возле дорожного указателя, установленного рядом с загоном для собак.

Собаки – три разновозрастных кобеля далеко не чистых кровей, страдающие разной степенью глухоты, – не удосужились даже поднять головы. Чуть приоткрыв глаза, они взглянули на болтающих туристов, но решили, что у них есть занятия и поважнее – переварить еду и набраться сил к ночи, когда придётся лаять и скулить.

– Эта дорога ведёт к горе Цеппелин и старой шахте, – Пер Кристиан Тюбринг внимательно разглядывал небольшую туристическую карту, которую отыскал в какой-то брошюре, – а вторая дорога, вот эта, через мост, идёт в аэропорт. За аэропортом есть несколько мореновых холмов – там наверняка и окаменелости можно найти. По какой дороге двинемся?

После того как Роланд Фокс предложил ей сделать несколько снимков для книги, миссис Хемминг пребывала в благодушном расположении духа и не была расположена командовать. Однако никто больше ничего не предложил, поэтому в конечном счете решать вновь пришлось ей. И она выбрала дорогу к шахтам.

Стоя возле окна кухни, повар следил за группой туристов.

– А сейчас они пошли к шахтам, – сказал он, обращаясь к начальнику «Кингс Бей», сидевшему за разделочным столом, – и ружья ни у кого из них нет. Что они будут делать, если вдруг наткнутся на медведя?

– Но стрелять-то из них тоже вряд ли кто-то умеет, – ответил начальник, отхлебнув кофе из чашки. Ручки у чашки не было, а саму чашку он никогда не мыл, пряча за пакетами с мукой, которые стояли под подоконником. Этой чашкой никто больше не пользовался, и это означало, что зимовщики начальника любили и уважали. Повар чистил картошку и поглядывал в окно.

– Вот уже и к шахте подходят.

Начальник миролюбиво кивнул:

– Ну и ладно. Внутрь они всё равно не войдут – двери-то заперты.

Повар почистил ещё пару картофелин.

– Да, похоже, эту затею они оставили. Теперь пошли к Бреггербреену. А, нет – повернули. Видать, решили взглянуть на шахту Агнес-3.

Мирная атмосфера на кухне складывалась ещё и благодаря звукам – в котлах булькала вода, повар скрёб ножом картошку, а начальник «Кингс Бей» довольно вздыхал. Он взял печенье и обмакнул его в кофе.

– Почти подошли. Это ведь там сейчас крачки яйца высиживают?

– Ага, там… – начальник улыбнулся.

Крики атакующих крачек были слышны даже здесь, в столовой, по другую сторону дороги. Повар покачал головой. Да уж, не хотел бы он сейчас очутиться там, среди крачьих гнёзд. Нападая, птицы пронзительно кричали, яростно орудуя острыми клювами и осыпая незваных гостей экскрементами.

Повар отложил в сторону картофелину и наблюдал за тем, как туристы поспешно отступают, размахивая руками. Некоторые накрыли головы куртками, а другие покидали место едва ли не ползком.

– Мы всё равно ничего не смогли бы, – сказал начальник «Кингс Бей», – они забрались далековато, и предупредить их мы бы не успели. А им следовало внимательнее читать объявления. Там чёрным по белому написано, что заходить на гнездовья запрещено, – он поднялся, – ну что ж, спасибо за кофе. Пойду поищу врача.

Вскоре незадачливые путешественники уже стояли на пороге – кучка растрёпанных людей в изодранных и грязных куртках, с израненными головами и руками. Пострадавших провели в лазарет, где их встретил врач – он как раз прилетел из Лонгиера навестить знакомых. Врач промыл раны и заклеил их пластырем.

Тяжелее всех пришлось супругам Тюбринг – они шли первыми и сильнее других пострадали от крачьего гнева.

Обрабатывая разодранное темя Пера Кристиана, врач тихонько чертыхался и покашливал. Раны были неглубокими, но наверняка болезненными. «Пусть „Кингс Бей“ оплачивает теперь мои билеты, – думал врач, – я сюда не работать приехал».

После ужина инспекторы и супруги Роуз направились в служебный домик – выпить кофе и поболтать.

– Я тут немного поразмыслил, – сказал Роуз, – по поводу головы. Её отделили от тела не просто так. На это должна быть причина. Может, это сделали, чтобы сложнее было установить личность? Ведь, как правило, личность жертвы устанавливают именно по лицу.

Но Кнуту Фьелю не хотелось пускаться в догадки. Он считал, что им давно следовало съездить туда, где нашли голову. Однако соответствующих распоряжений из управления губернатора не поступало, и он решил не своевольничать.

– Других причин мне на ум не приходит.

Турбьёрн пододвинул к столу ящик и уселся на него.

– А может, остальные части тела тоже лежат где-то поблизости?

– Я же уже сказал, что нам давно пора туда съездить, – отозвался Кнут, раскачиваясь на стуле.

– Но мы всё там осмотрели, – возразила Эмма Роуз, – когда нашли голову.

В дверь постучали, и в комнату заглянул стюард Юхансен.

– Я принёс моё любимое арахисовое печенье, к кофе, – неуверенно начал он, сомневаясь, что ему здесь рады.

Инспектор Роуз задумчиво посмотрел на него и подвинулся, чтобы стюард уместился рядом с ним на узком диванчике.

– Хорошо, что вы пришли, – сказал инспектор, – по опыту знаю, что преступления обычно порождаются тем обществом, где совершаются. Повод может быть совершенно случайным, но глубинные причины, как правило, скрыты в обществе, где совершено преступление. А насколько я понимаю, в Ню-Олесунне вы знаете всех и вся?

– Вы всё о старом. Я вообще-то хотел кое-что ещё обсудить. В столовой тоже болтают об убийстве, рассказывают всякие страсти и пугают друг дружку, – стюард довольно улыбнулся и вытащил пачку табака.

– Да ты прекрасно знал, что мы тут именно это и обсуждаем, – не поверил Турбьёрн, – к тому же курить у нас запрещено.

Кнут смущённо отвёл глаза, а стюард расхохотался.

– И это мне говорит человек, который сегодня ночью на вечеринке на итальянской станции выкурил штук двадцать самокруток?! А потом ещё и зажевал табаком, потому что у новой поварихи только он и нашёлся? И который потом блевал у неё в ванной?

Всё это стюард сказал по-норвежски, поэтому Эмма Роуз перевела вопросительный взгляд со стюарда на Турбьёрна.

– О чём это вы?

– Турбьёрн прав. Я хочу что-то вам рассказать. Но… – стюард перешёл на английский, – вы должны мне кое-что пообещать. Не говорите, что узнали об этом от меня. Поговорите с плотником сами, ладно? Если люди узнают, что я рассказал кому-то о том, что мне самому сболтнули по пьяни, то вскоре в Ню-Олесунне меня начнут недолюбливать.

Он огляделся. Никто не ответил, и стюард продолжал:

– Вчера за завтраком я вам рассказал, что зимой проезжал мимо Птичьего мыса на снегоходе. Просто из интереса я попытался вспомнить, когда именно это было. На камбузе у нас есть календарь, в котором мы отмечаем, чьё сейчас дежурство, кто в отпуске и где мы находимся. И я установил, что ездил туда на выходных в начале марта – это было десятое и одиннадцатое, – он на секунду умолк и отхлебнул кофе, – в те же выходные плотник тоже ездил прогуляться. Я это запомнил, потому что сначала он просился поехать со мной. Они с машинистом сильно повздорили. Над плотником в мастерской часто подшучивают. Машинист дружит с электриком и механиком, и они то и дело придумывают всякую дурь, чтобы зацепить плотника. А тот слегка туповат. Но зато добрый.

– Значит, вы ездили туда не один? – уточнил Себастьян Роуз. – Вы это хотели сказать?

– Да нет же, я-то был один. Подождите, скоро я дойду до сути. Плотник, похоже, понял, что я хочу покататься в одиночку, поэтому поехал в Йенсебю – там на горе на берегу Конгс-фьорда стоит домик. Чтобы заночевать там, нужно сообщить заранее – иначе можешь приехать, а мест нет, и придётся тебе спать на полу. Вчера вечером я поговорил с плотником. И он подтвердил, что ночевал в Йенсебю в первые выходные марта. И ездил туда один.

– Но Йенсебю далековато от Птичьего мыса, – перебил его Кнут, – не сказал бы, что это какие-то особо ценные сведения.

– Да подожди ты, я не закончил ещё. Плотник добрался до избушки поздно вечером в пятницу. Он приготовил еду – зажарил в печке мясо, выпил пару банок пива, сварил кофе, заполировал коньяком. Посидел немного и пошёл спать. А потом его разбудил шум мотора. Плотник вышел и увидел, как со стороны ледника Конгсбреен с дикой скоростью мчится снегоход. И плотник посмотрел на часы. Было около пяти утра.

Турбьёрн вытащил карту местности и разложил её на столе.

– А разве через этот ледник можно проехать на снегоходе?

– Плотник говорит, что именно так всё оно и было. Человек на скутере. Появился со стороны ледника и проехал мимо Йенсебю. Плотник потом стоял и смотрел ему вслед.

– Это был кто-то из знакомых? – спросил Себастьян Роуз.

– Нет, когда на тебе костюм для скутера, тебя родная мать не узнает. Хотя плотник уверен, что это был мужчина. Но, возможно, это просто потому что женщину на скутере в тех местах, да ещё и в одиночку, вообще представить сложно. И, в целом, женщины более осторожны. Но он думает, что снегоход был новый, «Ямаха». Тёмный. Впрочем, таких скутеров много, так что это ни о чём не говорит.

В комнате воцарилась тишина. Издалека, с усыпанной гравием площадки перед столовой доносились голоса, а время от времени слышалось жужжание электростанции.

– Вот что странно, – спокойно продолжал стюард, дошедшей наконец до сути, – этот человек был не из Ню-Олесунна. В то время нас тут было довольно мало. Кто-то как раз тогда в отпуск уехал, а кто-то был в Лонгиере. И все мы знали, кто где находится. Те, кто поехал кататься на снегоходах, заранее забронировали места для ночлега. А все те, кто собирался участвовать в общем субботнем ужине, явились на ужин. Человек на снегоходе был не местным. Я проверил все списки – плотник прав. Тот человек с Конгсбреена был не из Ню-Олесунна.

Он одним из последних взял свой чемодан с багажной ленты и направился к выходу. Их ждал старый автобус с облупившейся краской и вмятинами на бамперах. Придерживая капюшон, он, ссутулившись, потащил чемодан по обледеневшей земле. В этот момент большой тяжелый рюкзак соскользнул с плеча, и человеку пришлось выпрямиться. Капюшон то и дело сваливался, и холод бил его в лицо.

В автобусе оказалось почти так же холодно, как на улице. Он сел возле полной женщины в куртке из тюленьей кожи и в натянутой на лоб кожаной шапке. Её лица почти не было видно, но глаза превратились в щёлочки – похоже, она ему улыбнулась.

Водитель дёрнул ручной тормоз и повернулся к пассажирам:

– Ну, что я вам скажу – добро пожаловать домой. Сегодня утром здесь было минус тридцать пять. Хотя для настоящих полярных волков это же ерунда, верно?

Пассажиры рассмеялись.

Глава 8. Криминальная полиция

В главном штабе криминальной полиции никто не удивился, когда вести расследование убийства на Шпицбергене поручили Юнасу Люнду Хагену. Коллеги за спиной посмеивались над ним, но никто не отрицал, что этот въедливый следователь лучше всего подходит для подобного дела, пусть даже Хагена считали лишённым фантазии. Такое необычное убийство – как раз для терпеливого любителя деталей и мелочей. В делах такого рода необходима осторожность, иначе все расследование превратится в цирк. Журналисты – как норвежские, так и зарубежные – уже подняли шумиху.

Старший следователь сам набрал себе команду, и состав этой рабочей группы тоже никого особенно не удивил. Люнд Хаген всегда, насколько позволяли возможности, работал с опытным криминалистом Отто Карлсеном и с тихим, скромным Эриком Тведтом. Считалось, что последнего природа наградила врождённым талантом изучать место преступления.

Вот только никому и в голову не пришло бы, что в рабочую группу по Шпицбергенскому делу войдёт и Ян Мелум. Во-первых, он проработал в криминальной полиции всего чуть больше года. Во-вторых, никто и никогда не слышал, чтобы Люнд Хаген хоть словом упомянул своего самоуверенного и тщеславного коллегу. Проработав в криминальной полиции всего ничего, Мелум, открытый и язвительный, быстро превратился в настоящий магнит для журналистов.

Ко всему прочему, он принадлежал к особому клану молодых, скептически настроенных следователей, которые вечно обедали вместе и смеялись только над собственными шутками, а на совещаниях непременно нахваливали друг друга. Они явно ходили на курсы, где обучались позитивному взаимодействию в команде и извлеканию пользы из совместной работы. Однако, давая интервью журналистам, когда речь заходила о примерах для подражания, хвастались они исключительно собственными достижениями. О неудачах упоминалось только в свете статистики, которую желательно побыстрее забыть.

Люнд Хаген же совершенно иначе смотрел на нераскрытые дела. Для него они представляли собой своеобразную библиотеку ещё не разработанных методов и служили источником вдохновения для дальнейших поисков. Нераскрытые дела были сокровищами, скрытыми в архивах криминальной полиции. Но находились среди полицейских и те, кто год за годом терпеливо и въедливо пытался отыскать убийц. Те, кого злило, что преступникам удалось ускользнуть. Те, кто никогда не забывал о нераскрытом деле. Они никогда не сдавались. Следствие по старым делам редко возобновлялось, и им нечасто удавалось поймать преступника, который считал, что находится в безопасности. Возможно, журналисты подобными делами не интересовались, но в таких случаях следователей охватывало чувство единения, которое они не променяли бы и на самые заманчивые газетные заголовки.

– Ой, ты что – Яна Мелума решил с собой взять? – удивился один из коллег. – Я думал, тебе он не нравится.

Хаген собрал со стола документы и положил их в большой портфель.

– Он очень способный – ты что, не заметил?

Салон самолёта, следующего рейсом Осло – Тромсё, был полон. Вдобавок к этому существовали ещё листы ожидания, о которых полицейским посчастливилось не знать, вот только если бы кто-то из них опоздал на регистрацию, то в самолёт не попал бы. Однако никто не опоздал и ничего особенного не заметил, разве что длинные очереди на посадку. На борту они выпили кофе, проглотили сухой скудный завтрак и прочитали таблоиды, в которых ничего неожиданного не нашли. О найденной голове никто не писал. Пока.

Но благодаря редактору Опедалу пресса уже пронюхала об убийстве на Шпицбергене, и теперь последние свободные места в самолёте были заняты журналистами, жаждущими кровавых деталей. Это дело выглядело таким заманчивым, что даже не верилось. Человеческая голова, спрятанная в старой могиле на Шпицбергене рядом с древними скелетами? Так, быстрее на самолёт – и на север! В самолёте собрались целая компания известных журналистов из ведущих изданий. Они и не рассчитывали, что это дело достанется лишь одному из них. Все они привыкли советоваться друг с другом, даже сотрудничать, если нужно, но, когда приходило время объявить имя преступника, начиналась жестокая конкуренция.

Первый сигнал о том, что журналисты начеку, Люнд Хаген получил сразу же после того, как прослушал сообщение капитана о том, что в аэропорту Лонгиера их ждет солнце и одиннадцать градусов по Цельсию.

– Ну, здравствуйте-здравствуйте, – фамильярно проговорил кто-то прямо ему в ухо, а потом перед глазами замаячило вытянутое бородатое лицо, обрамлённое длинными всклокоченными волосами.

– Я из «ВГ»[3]. Мы раньше несколько раз разговаривали по телефону.

– Вот как? Не помню вас, – коротко ответил Люнд Хаген.

– Ну да, вам ведь журналисты часто звонят. Мы могли бы сейчас побеседовать? – журналист уселся на ручку кресла, расположенного по другую сторону прохода.

Сидевший там следователь Карлсен убрал со столика чашку кофе и сердито посмотрел на тощий зад журналиста, вторгшийся вдруг в его личное пространство. Другие журналисты настороженно следили за происходящим, злясь, что не они первыми заговорили с полицейскими.

– Нам сообщили, что пару дней назад на Шпицбергене обнаружили труп. А сейчас вы с целой группой следователей из криминальной полиции летите в Лонгиер. Значит, это не просто слухи?

Люнд Хаген понял, что рейс обещает быть долгим.

– На настоящий момент комментариев у меня нет. Мы ещё не изучили это дело. Как только у нас будет больше сведений, мы подготовим сообщение для прессы.

– Но тело нашли более двух суток назад. Почему общественность не узнала об этом? Можем ли мы предположить, что по Шпицбергену разгуливает убийца-садист? – с надеждой спросил журналист. Хаген тихо благословил курсы по взаимодействию с прессой, которые проводились в криминальной полиции.

По прибытии в Лонгиер следователи собрались, вместе прошли к выходу и спустились по трапу. На них были одинаковые тёмно-синие куртки на меху: июнь на Шпицбергене несколько отличается от столичного лета в Осло, и полицейские как следует подготовились. Тем не менее, никто из них не ожидал, что ветер окажется таким холодным, и полицейские, поёживаясь, заспешили под крышу. Но держались они вместе, и у журналистов так и не появилось возможности затесаться в их компанию.

Окрестного пейзажа они почти не видели: прямо перед ними возвышался ангар. Примитивный, но практичный, он почти полностью загораживал обзор. Впрочем, над крышей ангара виднелась гора, расположенная на другом берегу фьорда. На склонах ещё оставались белые пятна снега, а сама гора, казалось, располагалась очень близко. Создавалось ощущение, что прозрачный полярный воздух уменьшает всё, находящееся в горизонтальной плоскости, и увеличивает то, что находилось в вертикальной.

По пути к ангару Люнд Хаген уже решил, что на Шпицбергене ему не нравится. Здесь ему было холодно. С виду ангар напоминал какое-то сооружение, оставшееся ещё с военных времен. Хаген слышал, что тут красиво. Но, боже ты мой, что красивого может быть в этом холодном серо-коричневом пейзаже? К тому же местность эта явно расположена чересчур высоко над уровнем моря…

Внутри ангар выглядел так же убого, как снаружи. Зал прибытия представлял собой просторное пустое помещение, разделённое белыми перегородками. Вскоре сюда на больших тележках доставили багаж. Все пассажиры ринулись к тележкам и принялись выискивать свои рюкзаки и чемоданы. Толпа оказалась настолько плотной, что протолкнуться через неё было совершенно невозможно, и оставалось лишь двигаться вместе со всеми остальными и ждать, когда освободится место возле багажной тележки.

Несмотря на следовавших за ними по пятам журналистов, следователям удалось ускользнуть. Встретить полицейских приехал сотрудник управления губернатора Хеннинг My. Так как багажа у прибывших было порядочно, My заказал один из двух микроавтобусов, которые на Шпицбергене выполняли функцию такси. Микроавтобус ждал их снаружи, так что не успели журналисты и глазом моргнуть, как полицейские вдруг исчезли из виду.

Журналисты обошли зал прилётов, но полицейские словно сквозь землю провалились. Репортёр из «ВГ» остановил тучного мужчину в огромной куртке-аляске с вытершимся на капюшоне мехом.

– Простите, нам нужно такси. Срочно.

– Ну да. У нас на Шпицбергене имеются и такси, – дружелюбно откликнулся мужчина, глядя на репортёра.

Журналист огляделся. На стенах висели фотографии, плакаты и информационные панели, но стойки информации нигде не было.

– И как же нам его заказать?

– А вы позвоните, – говорил мужчина всё так же благодушно. И неторопливо.

– Да, но куда? Вы знаете, по какому номеру звонить?

– Ну, в Лонгиере-то у нас две компании такси.

– Допустим. Я на Шпицбергене впервые. Может, в обе позвонить? Самая крупная компания – она как называется? – остальные журналисты выстроились вокруг и жадно ловили каждое слово.

– Самая крупная? – мужчина нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

– Ну да – в каком парке машин больше?

– Да у них по одной машине и есть. В каждой компании, – похоже, этот разговор ему надоел, и он начал медленно отступать назад, – но можно и на автобусе поехать, – он взглянул в окно на площадку перед входом. Журналисты проследили за его взглядом, но никакого автобуса не увидели.

– Нет, похоже, автобус-то ушёл… Ну, значит, придётся вам добираться на такси. Идти тут далековато. А по дороге ещё и на белого медведя можно нарваться, – когда журналисты вновь повернулись к нему, то увидели лишь удаляющуюся спину и грязную коричневую куртку.

Час спустя кучка рассерженных журналистов ввалилась в приёмную губернатора, но к тому времени полицейские уже заперлись в комнате для совещаний.

Редактор Опедал тоже явился в аэропорт, причём в собственной машине, поэтому запросто мог бы и подкинуть кого-то из коллег-журналистов до города. Но, во-первых, это ему совершенно не пришло в голову, а во-вторых, у него не было времени. Ко всему прочему, места у него в машине тоже не было. Ему надо было кое-что забрать в грузовом терминале. За долгое время он успел заслужить право въезжать прямо в ворота за залом прилётов – туда, где выгружался багаж из грузовых отсеков. Сейчас здесь, как и в любую другую пятницу, лежал весь тираж «Свалбардпостен», готовый к распространению в Лонгиере начиная с субботы.

Опедал нетерпеливо разорвал упаковку и вытащил один экземпляр. Почти всю первую страницу занимала фотография захоронений со вскрытой могилой на первом плане. Опедал довольно усмехнулся. Дрожащими руками он перелистывал страницы – из них первые пять занимал его репортаж, сопровождавшийся множеством фотографий с места обнаружения головы. От радости Опедал даже принялся пританцовывать прямо в отделе грузовых перевозок, но, поймав на себе взгляды двоих сотрудников аэропорта, опомнился и начал загружать стопки газет в машину.

Анна Лиза Исаксен тщательно продумала церемонию приветствия сотрудников криминальной полиции. Но, к сожалению, от этой церемонии пришлось отказаться. Полицейские – не группка политиков или бюрократов, готовых терпеливо выслушивать лекцию об истории Шпицбергена. Цель этого визита была иной.

Тем не менее, некоторых формальностей следователям избежать не удалось. Сначала губернатор Ханс Берг пригласил их к себе в кабинет выпить кофе.

– Как вы понимаете, это дело для нас непростое, – сказал он, когда все перезнакомились друг с другом, – мы словно бродим впотьмах – а все оттого, что нам не удалось установить личность умершего.

– Вы правильно сделали, обратившись к нам за помощью, – вежливо ответил главный следователь Люнд Хаген. На самом же деле ему не терпелось взяться за расследование, – личность жертвы установить необходимо, это верно. И у нас это получится, если мы будем работать методично и не допустим спешки.

Ян Мелум подавил улыбку: «спешка» было для Люнда Хагена самым страшным ругательством. «Не доверяйте интуиции, – любил говорить он, – систематизация – вот залог успешной полицейской работы. Помимо этого, необходимо тщательно и правильно собрать информацию. Самое худшее – это скоропалительные выводы. Забудьте о Шерлоке Холмсе. Этот персонаж – выдуманный. В криминальной полиции он никогда не работал».

После кофе следователи принесли вещи и расположились в трёх выделенных им кабинетах. Они привезли с собой лэптопы, но к местному интернету подключаться не стали – по их словам, «из соображений безопасности».

Эрик Тведт тут же начал переоборудовать комнату для совещаний в штаб-квартиру следствия. Стол сдвинули, и теперь он стоял не в центре, а у стены. На другой стене висели доска и экран для презентаций. Полицейские одолжили местный стационарный компьютер, уже подключённый к локальной сети, что позволяло им пользоваться поисковиками и мессенджерами. Стулья поставили рядами, как в кино, – комната для совещаний должна была теперь исполнять функцию информационного зала.

Люнд Хаген остановился на пороге и довольно посмотрел на пустые папки, которые совсем скоро заполнятся систематизированными и структурированными данными. Эту часть своей работы он обожал.

Хеннинга My, к его величайшему сожалению, к расследованию привлекать не стали. В его обязанности уже входило руководить патрулированием национальных парков и координировать работу местных инспекторов, поэтому находиться ещё и на Птичьем мысу ему было бы затруднительно. Вместо этого роль знатока местности и помощника следствия отвели Тому Андреассену.

– Вы сначала заселитесь в отель? – спросил он, заглянув в кабинет. – И, наверное, хотите чего-нибудь перекусить?

Но Люнд Хаген вспомнил об одном деле, которое никак нельзя было откладывать.

– Кто у вас отвечает за связи с общественностью? С нами в самолёте было полно журналистов. И если они сейчас не сидят у вас в приёмной, то бродят по Лонгиеру и мутят воду. Я бы не хотел, чтобы они добрались до возможных свидетелей. Но я, наверное, хочу слишком многого?

– Об этом не беспокойтесь, – из-за спины Тома Андреассена показался Хьелль Лоде. Он так насел на Анну Лизу, что та в конце концов сдалась и разрешила ему подключиться к расследованию, ведь он лучше других знал старые голландские захоронения на Земле Принца Карла. Хьелль Лоде никогда не упускал возможности съездить в Ню-Олесунн.

– Журналисты наверняка уже сидят в ближайшем пабе и раздумывают, как им лучше добраться до места. Они, скорее всего, уверены, что убийца разгуливает по Ню-Олесунну.

– О господи, – Анна Лиза вскочила, – а ведь ты прав. Надо предупредить авиакомпании, чтобы не вздумали отправить в Ню-Олесунн чартер.

– Эй, а что с прессой? – крикнул ей вслед Люнд Хаген. – Нам надо срочно организовать пресс-конференцию. Кто у вас отвечает за связи с общественностью?

– Туре Айкер, – ответил Хьелль Лоде, – но он в отпуске, в Таиланде, и вернётся только через несколько недель.

Жители Лонгиера недоумевали. Мало того что в старой могиле нашли отрезанную человеческую голову. Так ведь эта голова ещё и неизвестно кому принадлежала. Из дома в дом быстро поползли слухи. Местные задолго до губернатора поняли, что пропавших без вести на Шпицбергене нет.

Сначала они решили было, что убитый – русский, но благодаря неофициальным источникам и хорошо налаженным связям с Баренцбургом вскоре стало известно, что и там подходящих кандидатур на роль жертвы нет. Завсегдатаи местных пабов узнали обо всём задолго до того, как эти сведения подтвердили официальные источники.

Но с приездом криминальной полиции атмосфера в городе изменилась. В ней словно появилась своеобразная торжественность. Горожане даже чувствовали себя отчасти польщёнными. Умершего никто не знал, поэтому никто не боялся и не грустил – разговаривая по телефону с друзьями и родственниками на материке, местные скорее испытывали гордость. «Ну да, – говорили они, – убийство, да». Но ситуация затягивала – почти как детективный сериал по телевизору.

Естественно, были и те, кто считал, что во всём виноват белый медведь, напавший в прошлом году на какого-нибудь туриста. Но всё это были люди, которые вообще любили байки про белых медведей и рассказывали их при любой возможности.

Во всяком случае, обстановка сложилась странноватая.

Журналисты местных не интересовали. Когда представитель прессы пытался что-нибудь выведать у местных жителей, те будто бы отгораживались стеной безразличия, принимали скучающий вид и начинали говорить монотонно и занудно. Но рассказать им было нечего.

«Нет, – отвечали они, – в Лонгиере у нас вообще спокойно. Никто ничего не крал и преступлений никаких не совершал. Ну, разве что некоторые ездят слишком быстро. Нет, в Лонгиере всё прекрасно. Отличная школа, природа замечательная. Детям тут хорошо. Всё тут чудесно. И без вести никто не пропадал – разве журналисты ещё не знают? Убитый – судя по всему, приезжий».

Том Андреассен отвёз четырех следователей в отель, где каждому выдали ключи от одноместного номера. В отеле полицейские приятно удивились, увидев, что лобби соответствует самым высоким стандартам, а за ним располагается большой холл с камином и широкими панорамными окнами, из которых были видны город, горные склоны и ледник Лонгиербреен. Обстановка в номерах была скромной, но там имелись маленький телевизор и непременный холодильник с пивом и газировкой. Здесь было бы хорошо даже любителю городского комфорта.

Полицейские договорились поужинать в кафе рядом с холлом. Других постояльцев там не было, а обходительный официант быстро принёс меню и прокомментировал самые экзотические из блюд.

– Выбери лучше что-нибудь стандартное, – прошептал Том Андреассен Яну Мелуму, который нацелился было на солёную тюленину, – я лично против тюленины ничего не имею, но если ты раньше её не ел, то можешь заработать несварение желудка. Особенно если поесть её перед сном. Возьми лучше зубатку с грибами.

Полицейские заказали по пиву и уселись за стол в ожидании еды.

– Ну, что скажете? Как вам наше дельце? – с любопытством спросил Том Андреассен.

– А сам-то ты что скажешь? Ведь это же ты первым узнал обо всём, верно? – и Отто Карлсен дружелюбно улыбнулся. Он привык, что полицейские в провинции свято верят в способности криминальной полиции раскрывать дела намного быстрее, чем они сами.

– Угу, – Андреассен стёр с верхней губы пену, – да, я об этом первым узнал. Два дня назад. Вечером, в половине одиннадцатого, «Радио Шпицберген» перевели на меня звонок с «Белого медведя». Я написал об этом в отчёте. Странное это дело.

– Мы читали твой отчёт, – сказал Ян Мелум, – и заметки английского инспектора. Похоже, что и он, и этот инспектор, Кнут Фьель, полагают, что убийство совершил кто-то из Ню-Олесунна.

Том Андреассен сердито пожал плечами.

– Он же новенький, Кнут-то. Поэтому неудивительно, что он это говорит. Вроде как, потому что от Птичьего мыса недалеко до Ню-Олесунна. Но мы – то есть те, кто тут прожил уже несколько лет, – считаем, что это глупая версия. В Ню-Олесунне живет всего двадцать-тридцать человек, и если бы там произошло убийство, то всё было бы иначе. И про убийцу, и про жертву сразу узнали бы все.

– Если бы ты только знал, сколько у нас было дел, в которых совершенно нормальные люди оказывались убийцами, ты бы здорово удивился, – спокойно сказал Люнд Хаген и огляделся, – на самом деле, узнать, может ли человек убить, практически невозможно. Это зависит от обстоятельств и повода. Поэтому интуиция – плохой помощник в расследовании убийств.

Ян Мелум хотел было возразить, но в этот момент принесли еду, и он решил повременить с возражениями. Наверняка у него ещё не раз появится такая возможность. Полицейские ели молча. Здесь, в тепле, их разморило, а потрескивание дров в камине и светившее прямо в окно полуночное солнце вгоняли в сон.

– Вы не думайте, что если светло, то ещё рано, – предупредил Андреассен, – сейчас намного позже, чем кажется. Уже половина двенадцатого, – он ограничился тарелкой рыбного супа, которую съел с рекордной скоростью. Ему побыстрее хотелось попасть домой, к жене и детям. Хватит с него и этой командировки в Ню-Олесунн на неопределённое время.

– Ну, мне пора. Увидимся завтра утром.

Немного раньше, тем же вечером журналисты договорились встретиться в пабе «Круа» на главной улице Лонгиера. Но сначала они связались со своими изданиями и передали имеющийся материал. Впрочем, к сожалению, рассказать они могли крайне мало – разве что о том, что наконец-то добрались до Лонгиера. Звучало это так, словно они побывали в долгой и непростой экспедиции. Решать, стоит ли печатать сенсационную, но никак пока не подтверждённую новость о найденной голове, приходилось выпускающему редактору.

Из газет в управление губернатора хлынул поток факсов с просьбами, требованиями и самыми настоящими угрозами: журналисты жаждали пресс-конференции. Вот только никто из них не знал, что секретарь из управления давно уже ушла домой. Факсы падали из перегруженного аппарата прямо на пол, где их и нашли на следующее утро.

Паб «Круа» местные любили. На стенах здесь висели оружие и звериные шкуры, а прямо посреди зала стояла гигантская барная стойка, грубо сколоченная из старой морёной древесины. На втором этаже располагалось несколько дорогих гостиничных номеров с большими, накрытыми шкурами кроватями. Стены и пол там тоже были обиты морёным деревом. В туристической брошюре даже приводились слова директора, который будто бы с гордостью утверждал, что эти кровати особенно хороши для гостей, приехавших сюда в свадебное путешествие. Ну, или почти в свадебное.

Клиентуру заведения составляли в основном богатые люди. Однако паб на первом этаже полюбился и местным, причём настолько, что туристы – как богатые, так и не очень – вынуждены были тесниться за крошечными столиками возле двери, и терпели их ровно до тех пор, пока они не вмешивались в разговоры за другими столами.

Взяв пива, журналисты разбрелись по пабу в надежде услышать, что местные говорят о найденной на Птичьем мысу голове. Однако ничего нового они не узнали. Большинство склонялось к версии о белом медведе, который само тело объел или сбросил на льдину. Никто из местных жителей не верил, что убийца может скрываться среди них.

– Мы бы об этом знали, – говорили они, уверенно кивая и подмигивая друг другу.

– На Шпицбергене сейчас ничего не спрячешь.

– Это точно, – соглашался собеседник, – наверняка это белый медведь натворил. А вот помните… – вечер шёл своим чередом, и истории о белых медведях становились всё более страшными.

Редактор Опедал сидел в углу под растянутой на стене тюленьей шкурой и беседовал с друзьями из местных. Журналист из «ВГ» собирался было присесть за их столик, однако Опедал холодно посмотрел на него и сказал, что позже сам с ним свяжется.

Репортёрша из «Афтенпостена» присела за другой столик, за которым уже сидели двое огромных мужчин, одетых в кожаные куртки, с ножами на боку. Выглядели они угрожающе, поэтому сопровождавший репортёршу фотограф предпочёл остаться возле барной стойки. Сама же репортёрша чувствовала себя прекрасно и уже успела ополовинить четвёртый бокал пива.

– Так ты говоришь, у тебя есть «Виксунд»[4]? И ты можешь подбросить меня на нём до Ню-Олесунна? – она попыталась сфокусировать взгляд на собеседнике. На заросшем лице того появилась щель, означавшая ухмылку.

– Ну, зависит от цены…

Намного позже тем же вечером редактор Опедал снизошёл наконец до журналиста из «ВГ». «Ну он у меня ещё дождётся…» – мстительно подумал последний, понимая, однако, что сейчас ссориться с Опедалом не время. К тому же Опедал шёпотом сообщил, что у него есть быстроходная резиновая лодка и что завтра рано утром он собирается в Ню-Олесунн. Журналист из «ВГ» начал рассыпаться в благодарностях, но тут в разговор влез журналист «Северного сияния», которому тоже захотелось присоединиться.

Вскоре эта троица уже вполголоса препиралась: по пути в Ню-Олесунн столичным журналистам хотелось заскочить и на Птичий мыс.

– Нет, так не пойдёт, – решительно сказал Опедал, – я там уже был, и поверьте – смотреть там не на что. К тому же лодка моя. А я собираюсь только в Ню-Олесунн.

За соседним столом сидели репортёры из «Дагсависен» и «Дагбладе». Услышав этот разговор, они ехидно заулыбались. Старые и опытные, они и прежде бывали на Шпицбергене и почти не скрывали злорадства, узнав, что коллеги собираются прокатиться на лодке на север.

– Нет уж, спасибо. Меня вы не заставите трястись в резиновой лодке всю дорогу до Ню-Олесунна, – тихо сказал журналист из «Дагбладе» фотографу из «Дагсависен», – я рассчитываю, что для нас губернатор организует вертолёт. А если нет, то арендуем самолёт «Дорнье». Стоит это недёшево, но если хочешь, можем скинуться.

Фотограф из «Дагбладе», постоянно живущий в Тромсё и поэтому на Шпицбергене бывавший неоднократно, наклонился вперёд:

– А я слышал, как журналистка из «Афтенпостен» договаривалась о том, чтобы её довезли до Ню-Олесунна на старом «Виксунде». Она вообще карту-то видела? У них часов двенадцать на это уйдёт. Может, пойдём скажем ей, что это плохая идея?

– Нет уж, пусть сама разбирается, – ответил журналист из «Дагбладе», – на ошибках учатся, – на самом деле, с журналисткой из «Афтенпостен» у него были свои старые счёты.

Журналистов выпроводили из паба после закрытия, когда кроме них там никого уже не оставалось. До отеля «Полар» было недалеко, светило полуночное солнце, и они решили прогуляться.

– Как же тут светло летом по ночам, – воскликнул журналист из «Северного сияния», – и воздух намного прозрачнее, чем в Тромсё.

Его коллега из «ВГ» прищурился, посмотрел на синее небо и признал, что равнодушным здесь оставаться невозможно. В воздухе словно царило какое-то сонное спокойствие. Ветер стих, да и вообще значительно потеплело. Издали, с фьорда, раздавались крики охотившихся за рыбой чаек. Прямо перед журналистами простиралась дорога, на которой ни души не было. Если повернуться в противоположную сторону, видно было, как эта дорога теряется среди домов, а потом вновь выныривает и узкой коричневой лентой взбирается на крутой склон ледника Лонгиербреен. И надо всем этим – над всей долиной Лонгиердален с её разноцветными деревянными домиками – возвышались горы, такие высокие, что их вершины можно увидеть, лишь запрокинув голову. Эти горы выглядели удивительно близкими: казалось, протяни руку – и дотронешься до них.

– Пропустим по стопке у меня в номере, когда придём? – предложил журналист из «ВГ», боясь показаться чересчур сентиментальным.

Вскоре после того, как старший инспектор Андреассен ушёл, полицейские тоже начали расходиться. Люнд Хаген не мог припомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько усталым, поэтому вовсе неудивительно, что он быстро разделся, задернул шторы и залез под одеяло.

Вот только заснуть не получалось. Солнце нагрело номер, и теперь здесь было чересчур жарко. Он попытался открыть окно, но оно упёрлось в металлический штырь, прибитый снизу на подоконнике, так что в итоге образовалась лишь узкая щель шириной в несколько сантиметров. Хаген босиком прошлёпал обратно и улёгся в кровать.

Через несколько минут ему вновь пришлось встать: он не до конца задернул шторы и просочившееся в номер солнце словно наполняло помещение какой-то тревогой. Люнд откинул одеяло и подошёл к окну поправить шторы. Но нет, полностью прогнать отсюда солнце ему не удалось, и даже крохотного лучика было достаточно, чтобы лишить комнату покоя.

Хаген лежал, смотрел в потолок и прислушивался к доносившимся из коридора звукам. Где-то в половине второго в соседний номер ввалилась кучка шумных постояльцев, но веселье там продолжалось недолго. Вскоре из-за стенки послышались пожелания доброй ночи и стук открывающихся и закрывающихся дверей.

Потом в коридоре загромыхал аппарат для изготовления льда. Хаген ждал, когда придёт сон, но тщетно. Глаза резало, в ушах шумело. Простыня под ним сбилась. Он попытался расправить её, ворочался и ёрзал, но простыня неумолимо скатывалась в комок. Синтетическая подушка отвратительно проваливалась под головой. Почему, интересно, в отелях никогда не бывает нормальных подушек? Хаген сердито перевернулся на бок и вскочил с кровати. Он посмотрел на часы. Начало третьего. Над фьордом поднималась серая влажная пелена, закрывшая солнце. Из-за неё температура воздуха упала всего до нескольких градусов тепла. Он оделся и решил немного прогуляться. Может, если подышать воздухом, сон придёт быстрее?

На дороге не было ни души. Где-то вдали, на побережье, кричали чайки и крачки. Он прошёл по главной улице, мимо домов и магазинов. Весь путь занял меньше десяти минут. У горного склона с другой стороны долины притулилось несколько больших обветшавших зданий. Казалось, будто они совсем рядом, и Люнд Хаген решил дойти до них. Вообще-то здания его заинтересовали – они напоминали казармы, но он ни разу не слышал, чтобы в Лонгиере были казармы.

Спустя полчаса Хаген признал, что оценил расстояние до зданий неверно. Преодолевая последние метры дороги, которая вела по крутому склону от ресторана «Хюсет» до этих заброшенных строений, он тяжело дышал. Теперь, вблизи, он видел, какие они гигантские – намного больше, чем ему казалось на первый взгляд. И, похоже, они уже много лет простояли заброшенными – может, за исключением одного, которое выглядело так, словно им по-прежнему пользуются. Но даже и в этом здании явно никто не жил.

Большинство ставень на окнах было заколочено, а некоторые окна просто забиты крест-накрест досками. Однако в кое-какие окна можно было заглянуть. Подойдя к первому зданию, Люнд Хаген встал на цыпочки и посмотрел внутрь. Разглядеть удалось лишь длинный узкий коридор со стенами, обитыми пожелтевшими старомодными панелями. Некоторые двери были открыты.

Он дошёл до следующего здания – того, что выглядело немного более ухоженным. Оно было выкрашено в унылый серовато-белый цвет, а на двери висела табличка с непонятным названием «Shang Polar». Неужели это имеет отношение к китайцам? О китайцах на Шпицбергене Хаген ещё не слышал.

Шторы на окнах фасада были задернуты, так что он ничего не увидел. Обойдя здание, он обнаружил, что несколько окон с другой стороны просто забиты парой досок, так что внутрь вполне можно заглянуть. Внутри было темно, поэтому в первый момент он ничего не увидел. Однако затем он прикрыл глаза ладонью, и они постепенно привыкли к полумраку, так что вскоре он уже мог рассмотреть очертания большой комнаты – по всей видимости, единственной в здании. На полу под окном, возле которого он стоял, кучей валялись сорванные занавески, а у одной из стен виднелись ящики и прочий хлам. Люнд Хаген даже разглядел стол и несколько алюминиевых стульев, а за ними – ещё одну кучу тряпья.

Или… А что, если это не тряпьё? Он прижался лбом к стеклу и, чтобы избавиться от света, расправил капюшон. Нет, не может быть… Он огляделся вокруг и вдруг заметил, что оказался здесь, в этом шахтёрском посёлке, в полном одиночестве. Больше людей вокруг не было.

Так что же ему теперь делать? Вернуться в отель и разбудить Отто? Он немного поразмыслил, а потом встал на цыпочки и вновь посмотрел в окно. Нет, да что же это такое? Просто смешно. Он знал, что это невозможно, но ему показалось, что в комнате лежит человеческое тело. Человек был одет в грубую одежду и нечто похожее на старомодные бриджи. И у этого человека совершенно точно не было головы.

Хаген наконец решился: он наклонился и, подобрав с земли обломок кирпича, разбил стекло, так что осколки с сухим звоном посыпались на пол. А вот доски оторвать оказалось сложнее, чем он думал, но в конце концов ему удалось проделать дыру достаточно большую, чтобы пролезть внутрь.

Он влез на подоконник и сначала замер, неудобно скрючившись, а потом спрыгнул вниз, приземлившись на четвереньки прямо в осколки стекла. Он настороженно огляделся, прислушиваясь к каждому шороху. Хаген не сразу понял, что порезал руку. Кровь тёплым ручейком медленно стекала по пальцам и капала на пол. Он тихо выругался, пожалев, что оставил мобильник в отеле. Полицейский ни за что не признался бы самому себе, что боится и не хочет приближаться к куче тряпья в противоположном конце комнаты.

Но ведь он вломился сюда именно для того, чтобы поближе посмотреть на это неподвижное безголовое существо, поэтому ему ничего не оставалось, как осторожно двинуться вперёд, пробираясь между пустыми бутылками, перевернутой мебелью и всяким хламом.

Наконец он добрался до противоположного конца и отдёрнул занавески. И его захлестнула горячая волна облегчения: на полу и впрямь лежала безголовая фигура с вывернутыми в разные стороны руками и ногами, но это был манекен, наряженный в старомодную одежду из грубого сукна. Под манекеном валялся большой грязный плакат, на котором было написано: «Праздник солнца – 1989». Люнд Хаген усмехнулся. Хорошо, что никто не видел, как он посреди ночи крадётся по этому заброшенному дому.

Когда старший следователь криминальной полиции открыл тяжёлые двери отеля «Полар» и тихо прошёл в свой номер, часы показывали начало пятого. Он хорошенько промыл кровоточащую рану, туго перевязал её носовым платком и, глубоко вздохнув, прямо в одежде повалился на кровать. На этот раз заснул он мгновенно.

Автобус, следовавший из аэропорта, остановился напротив недавно отстроенного отеля «Полар». Водитель открыл двери и высадил пассажиров. Он вышел на улицу одним из последних.

Водитель выгрузил его чемодан и что-то сказал по-норвежски, но холод будто парализовал его, так что ему и в голову не пришло переспросить по-английски, а водитель тут же полез обратно в автобус.

Как он и предполагал, номера в отеле оказались чересчур дорогими. Тем не менее, ему всё равно пришлось бы там ночевать – по крайней мере, одну-то ночь точно.

В лобби он опустил на пол чемодан и рюкзак и подошёл к большим мягким креслам, расставленным перед гигантским – он такого никогда в жизни не видел – камином. Если заказать чашку кофе, то, наверное, можно усесться здесь, перед потрескивающими дровами, и обдумать, как выпутаться из той непростой ситуации, в которую он себя загнал.

И как осуществить то, зачем он приехал. Поворачивать назад было нельзя.

Там, разморенный теплом от камина, довольно вздохнув и чувствуя, как мало-помалу расслабляются мышцы, он заснул.

Глава 9. Пресс-конференция

Проснувшись рано утром в субботу, следователь Отто Карлсен не понял, где находится. Сквозь жёлтые занавески проглядывало яркое солнце, а на полу прямо посередине комнаты плясал солнечный зайчик. Он обвёл взглядом номер – телевизор на полке, вазочку с орешками и шоколадом, маленький холодильник. Значит, он опять провёл ночь в отеле. Карлсен поднялся с кровати и подошёл к окну. Он почувствовал себя старым и усталым – лучше бы уж он проснулся в своей уютной холостяцкой квартирке в восточном пригороде Осло. Карлсен отдёрнул занавески, и его ослепило солнце. Он вспомнил, что находится на Шпицбергене, и понял, что номер у него на первом этаже, почти вровень с землёй. Быстро одевшись, он спустился на завтрак. В отеле было на удивление тихо, в коридоре – безлюдно, а в лобби – никого. В столовой тоже оказалось пусто. Он уселся за столик. Из большого панорамного окна открывался потрясающий вид на юго-западную часть Лонгиера – ряды выкрашенных в яркие цвета жилых домиков, лепившихся друг к другу, словно кубики. Совсем рядом с окнами паслись два северных оленя – похоже, самка с оленёнком. Почему же завтрак ещё не накрыли? Карлсен взглянул на запястье, где обычно были часы, но обнаружил, что забыл их надеть. Ну, хоть кофе-то они наверняка сварили. Он подошёл к кофейному столику в углу и нацедил в чашку тёмной, похожей на смолу жидкости. Кофе оказался холодным и горьким. Дверь в одну из комнат была открыта, и он разглядел на стене часы. Половина четвёртого? Нет, не может быть. На улице же совсем светло…

– Эй? – вполголоса крикнул он.

Но никто не ответил. Он раздражённо вскочил – в конце концов, чего сидеть-то? Карлсен вернулся в номер, так и не встретив никого в коридорах. Лежавшие на тумбочке наручные часы показывали половину четвёртого утра. Карлсен тяжело вздохнул и прямо в одежде улёгся на кровать. Недобрую шутку сыграл с ним полярный день. Заснул Карлсен лишь около шести утра.

– Ты что, поранился? – удивлённо спросил Мелум, увидев руку Хагена, перевязанную покрасневшим от крови платком. Они с Тведтом одновременно спустились в столовую, где сейчас было полно народу и пахло свежесваренным кофе и яичницей. Постояльцы толпились вокруг стола с едой, намазывая бутерброды и заливая молоком хлопья. Люнд Хаген, усталый и сердитый, сидел за круглым столом в глубине зала. Сначала Мелуму показалось, что ответа он вообще не дождётся. Утром Люнд Хаген осознал, насколько безнадёжно выглядит его ночная выходка. Однако рассказать о ней ему ничто не мешало. Мелум не смог удержаться от смеха.

– Я бы дорого заплатил, чтобы посмотреть на всё это, – сказал он, – то есть ты прямо взял и залез внутрь? Жаль, у тебя оружия не было – а то ты бы этот манекен ещё и продырявил бы. И тогда всё получилось бы ещё интереснее!

Засмеялся даже Эрик Тведт – сухо и отрывисто, будто закашлявшись.

– И что ты подумал? – осторожно спросил он. – Что нашёл тело? По-моему, это было как-то не особо очевидно.

– Ох, заткнитесь и ешьте, – пробормотал Хаген, глядя в столешницу, – и, кстати, надеюсь, вы никому об этом не растреплете, пока я не объясню все губернатору.

Вскоре в столовую спустился Отто Карлсен с опухшими от недосыпа глазами, и Хагену пришлось заново повторить историю о пораненной руке.

– Это ты и правда глупостей наделал… – тихо отозвался Карлсен, намазывая бутерброд, – предположим – хоть это совершенно неправдоподобно – что ты, в одиночку, посреди ночи, обнаружил труп. И что же ты предпринимаешь? Да просто берёшь и крушишь всё на месте преступления – разбиваешь окна, отдираешь доски и оставляешь повсюду свои следы. Будем надеяться, что тебя никто не видел.

Однако его ночной визит в заброшенное здание не остался незамеченным. Жители Лонгиера уже знали, что произошло в заброшенном доме в посёлке Свердрупа. Совершенно непонятно, кто именно увидел там Хагена или, точнее говоря, кому удалось разглядеть все детали. Может, это был таксист? Или кто-то, возвращавшийся домой после ночной смены? Так или иначе, но слухи уже поползли, подробности наслаивались одна на другую, и в конце концов о том, что произошло, узнали почти все. Местных случившееся явно забавляло, однако и слегка раздражало. «А разве полицейским не нужен ордер на обыск? – спрашивали они друг друга, – и кто теперь должен чинить окно?» Всё это вообще выглядело довольно глупо. В Лонгиере искать безголовое тело бесполезно – его, скорее всего, спрятали в Ню-Олесунне с его пустыми домами, подозрительными шахтами и странными достопримечательностями. И это ещё не говоря обо всех окрестных охотничьих зимовках… Местные склонялись к мнению, что пора бы следователям прекращать колотить стекла в Лонгиере и отправляться на север.

Тем ранним утром в Ню-Олесунне начальник «Кингс Бей» гулял по посёлку и удивлялся сам себе. Обычно в это время суток он крепко спал. Он вообще считал, что тем, кто страдает бессонницей, не позавидуешь. Бывало и такое (правда, нечасто), что в полярную ночь местные уезжали на материк, чтобы отоспаться после полярного дня – на Шпицбергене это у них никак не получалось. Слишком много света действует угнетающе. Летом, когда полуночное солнце безжалостным фонарём висело на небе, на улицах Ню-Олесунна в любое время суток бродили люди с покрасневшими глазами и отрешённым взглядом. Сейчас внимание начальника «Кингс Бей» привлёк небольшой пикап, стоявший возле новой электростанции. Видимо, машинист решил с утра пораньше проверить, всё ли в порядке с дизелями. Ню-Олесунн полностью зависел от электроэнергии. На электричестве работали водяные насосы, канализация, отопление, морозильные и холодильные установки, где хранилось продовольствие, столовая, освещение и система безопасности аэропорта, телефонная станция – да, собственно говоря, вообще всё.

Начальник «Кингс Бей» направился к пристани. Мысли у него были такие мрачные, что он даже улыбнулся. Вообще-то он был оптимистом, но сейчас вынужден был признать, что от зловещей находки на Птичьем мысу ему стало как-то не по себе. И это ещё не говоря о том, сколько дополнительных хлопот их теперь ждёт. Как и другие зимовщики в Ню-Олесунне, он не сомневался, что найденная голова принадлежала кому-то чужому и не имела к ним никакого отношения. Но наверняка никогда не знаешь, и теперь им несколько дней придётся рассматривать худшую из всех возможных версий – что один из жителей Ню-Олесунна убийца. Начальник «Кингс Бей» свернул к гигантским дизельным бакам, стоящим на небольшом холме за портовым складом. Территория была огорожена так, чтобы биологам никто не мешал изучать здесь траву и мхи. Гага свила тут гнездо, скромное, но уютное, из камешков и травинок, выложенное пухом. Сама птичка сидела, не шевелясь, и благодаря пятнистым перьям её вообще было сложно разглядеть. Её блестящие доверчивые глаза внимательно следили за ним. Начальник вздохнул: гаге вряд ли удастся уберечь яйца от песцов, которые в поисках еды каждую ночь совершают набеги на посёлок. Но, возможно, заграждения остановят и песцов? Он вновь остановился и оглядел спящий городок. Вечером сюда заявится толпа народа из Лонгиера и с материка. Где же ему расселить следователей из криминальной полиции? И куда приткнуть журналистов, чтобы те не мешали?

Стоявший у причала «Белый медведь» медленно покачивался на волнах. Спали на борту не все. В кубрике, который также служил и курилкой, беседовали – в кои-то веки мирно – капитан и штурман. От скуки они места себе не находили.

– Знаешь, – сказал штурман, – лучше бы мы вообще положили эту голову обратно в могилу и сразу же двинулись на север. И сообщили бы обо всём, когда уже прошли Кросс-фьорд.

Капитан отхлебнул кофе. Обсуждать этот вариант ему не хотелось. Поступи они так – и ситуация была бы ещё хуже.

– Сейчас-то уже что обсуждать… Мы тут до тех пор, пока ребята из криминальной полиции нас не допросят.

Штурман подбросил в воздух коробок спичек и привычным движением поймал его.

– Ну да. Но согласись – мерзко же, что у нас в лазарете лежит эта голова.

Судно, стоящее на якоре, нередко превращается в сонное царство. Экипаж и пассажиры совсем обленились. Поев, они разбредались по каютам, садились на койки и смотрели в потолок. И всем хотелось поскорее отправиться на север. В управлении губернатора в Лонгиере консультант по культурному наследию Хьелль Лоде взял на себя ответственность за связи с общественностью и на удивление хорошо провёл пресс-конференцию. Сначала он предложил им угощение – кофе с булочками, которые журналисты с благодарностью проглотили. Было раннее утро, однако они понимали, что если хотят поговорить с криминальной полицией прежде, чем следователи уедут в Ню-Олесунн, то придётся явиться на пресс-конференцию. Им раздали папки с информацией, где лежали карты Шпицбергена, архивные снимки голландских захоронений и коротенькая записка о том, что именно полиции было известно о находке. Среди журналистов, которым редко доводилось получать нужные сведения в уже готовом виде, Хьелль Лоде быстро прослыл настоящим героем. Прямо посреди пресс-конференции с грохотом открылась дверь и в зал для совещаний ворвался редактор Опедал, такой рассерженный, что все остальные журналисты замолчали.

– Почему на эту пресс-конференцию не пригласили «Свальбардпостен»?! – спросил он дрожащим от ярости голосом и принялся демонстративно раздавать экземпляры своей газеты, датированные днём позже. Остальные журналисты изумлённо воззрились на статью.

– А это что такое? – спросил Люнд Хаген, показав на первую страницу с фотографией могил на Птичьем мысу. – Я правильно понимаю, что вы уже побывали там, где обнаружили голову?

Опедал замер посреди комнаты, упрямо вздёрнув подбородок.

– Когда я задавал вопросы в управлении губернатора, от меня отмахивались и несли всякую чушь. И заграждение там не губернатор поставил, поэтому официальной силы оно не имеет. Вы вообще не имеете права мне выговаривать!

Возмущение Опедала не утихло даже после того, как губернатор Берг сам признал, что, забыв отправить приглашение, совершил непростительную ошибку. Конец этой неловкой ситуации положил консультант по культурному наследию. Он решительно подошёл к редактору Опедалу и, схватив его за локоть, прошептал что-то на ухо. К всеобщему изумлению, Опедал резко умолк, даже не закончив фразы, и, скрестив на груди руки, плюхнулся на стул. Хьелль Лоде повернулся ко всем остальным:

– К сожалению, на сегодня это всё. Как я уже сказал, мы только начали расследование, и похоже, оно будет непростым. По той простой причине, что на данный момент знаем мы крайне мало.

Повисло молчание. Журналисты выжидающе смотрели на консультанта по культурному наследию.

– Как мы попадём в Ню-Олесунн? – спросил наконец журналист из «Дагбладе». Он любил молчать и не высовываться, а затем вдруг ошарашить собеседника каким-нибудь каверзным вопросом. Но Хьелль Лоде оказался подготовленным.

– Сегодня вечером туда отправится дополнительный вертолёт. И все четырнадцать мест в нём предназначены для вас, – доброжелательно ответил он.

Дамочка из «Афтенпостен» с невинным видом рассматривала потолок, а журналисты из «ВГ» и «Северного сияния» хитро переглянулись с редактором Опедалом. Никто из них не собирался дожидаться какого-то там вертолёта. А если прибыть на место первым, можно немало выиграть.

После пресс-конференции полицейские сразу выехали в аэропорт. Такси ехало вдоль побережья, на льдинах и волнах играли лучи солнца, однако дальше к западу возле горизонта собирались тёмно-серые облака. Все свидетельствовало о том, что непогода не заставит себя ждать. В ангаре авиатерминала уже стояли губернатор Берг и полицейский инспектор Андреассен, готовые к полёту в Ню-Олесунн. Увидев, что с ними полетит губернатор, Люнд Хаген удивился: он полагал, что следствие продолжит вести Анна Лиза Исаксен.

Заправленный вертолёт подогнали к воротам ангара. Пилоты и бортмеханик стояли рядом, уже одетые для полёта. Багаж загрузили в вертолёт. Тем не менее, все разбились на группки и чего-то ждали.

– Чего мы тянем? – шёпотом спросил Мелум.

Otto Карлсен улыбнулся.

– Ты раньше не летал на вертолёте, да? Они сначала должны проверить погоду в Ню-Олесунне и получить разрешение у диспетчеров в Лонгиере. Главное – терпение. Пилоты скажут, когда будет пора.

Уже в следующую секунду пилоты и бортмеханик быстро направились к выходу из ангара, раздражённо бросив через плечо:

– Поживее. Пора взлетать, – прозвучало это так, словно время тянули пассажиры.

Спустя несколько минут вертолёт уже поднялся в воздух. Сначала двигался он медленно, но вскоре нос его слегка опустился, вертолёт развернулся и взял курс на Ис-фьорд. Далеко внизу виднелись лодки, направляющиеся по фьорду в открытое море.

– Ты только погляди туда, – крикнул один пилот другому, пытаясь перекричать шум вертолёта, – совсем ведь мелкие лодчонки… И куда они намылились? Похоже, они друг за дружкой идут.

– Ну, хватит их явно ненадолго, – откликнулся второй пилот, – сзади идёт «Виксунд», а спереди – резиновая лодка, которая в три раза быстрее.

– Вот бедняги. Они что, прогноз погоды не видели? Обещали сильный ветер, так что им придётся несладко, особенно «Виксунду». Качка на выходе из фьорда будет ещё какая!

В аэропорту Ню-Олесунна полицейских встретил начальник «Кингс Бей». Он усадил их в свой синий пикап, довёз до посёлка и разместил в старом здании бывшей школы. Это здание практически не использовалось с весны 1962 года, когда ученики навсегда покинули школьные классы. С непонятной самим детям грустью родители упаковывали в чемоданы их учебники, ранцы и детские рисунки. Вместе со школьниками Ню-Олесунн навсегда покинули смех и радость.

Когда полицейские вошли в тесный коридор, в нос им ударил запах пыли и старого дерева. Начальник «Кингс Бей» поспешил вперёд и нашарил на стене выключатель.

– Здесь вам будет вполне удобно, – извиняющимся тоном проговорил он, – сейчас никто больше тут не живёт. И запирать можно только входную дверь. Обстановка тут довольно скромная, но зато просторно. Многие классы не отапливаются, так что в них можете хранить оборудование.

Ян Мелум посмотрел на потолок, на лампочку в молочно-белом плафоне, которую начальнику всё-таки удалось зажечь.

– Такую старую люстру я в последний раз видел в сарае у бабушки с дедушкой, – сказал он.

– Вот-вот, – согласился начальник станции и быстро двинулся наверх по старой лестнице без перил.

На первом этаже располагались большой зал и импровизированный кабинет, где стояло несколько письменных столов. На втором этаже полицейских ждали комнаты с двумя кроватями в каждой. Зайдя в комнату, они бросили багаж на кровати и переглянулись.

– И что теперь? – спросил Отто Карлсен, почувствовав вдруг безграничную усталость. Он тяжело опустился на кровать. – Боюсь, часок отдохнуть нам не дадут, да?

Губернатор Берг прошёл дальше по коридору и отыскал комнату, в которой стояла только одна кровать, причём заправленная. Берг заглянул к инспектору Андреассену:

– Я займу последнюю комнату. А вы с Хьеллем забирайте эту.

Немного погодя полицейские собрались в зале на первом этаже.

– Нам надо распределить обязанности, – устало проговорил Люнд Хаген. Голова от недосыпа болела не только у Отто Карлсена. Хаген не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько измотанным.

– Когда я выехал из Осло сюда, то предполагал, что расследование будет непростым. Но сейчас я признаю, что недооценил сложности. И не исключено, что преступление совершили именно в Ню-Олесунне, – он вздохнул и потёр глаза, – здесь множество старых брошенных домов. И ещё шахты. Нам потребуется помощь. Берг, будем благодарны, если вы выделите нам помощников.

Губернатору Бергу очень хотелось, чтобы все вокруг считали, будто он рад сотрудничать.

– Конечно, – ответил он, – два инспектора отсюда, из Ню-Олесунна, пока не поедут в национальный парк и будут помогать с расследованием. Только надо решить, что именно им требуется делать.

Их прервал начальник станции – сперва из коридора послышался скрип половиц, а потом появился и он сам.

– По-моему, этим ребятам с круизника просто не терпится избавиться от головы, – сказал он, остановившись посреди зала, – и капитан намекал, что неплохо бы заняться этим в первую очередь.

Начальник станции отвёз их на причал, но на борт подниматься не стал, а сел в машину и, подняв столб пыли, укатил к своему офису, расположенному в маленьком домике из камня, где во времена шахтёрского промысла была пекарня.

Судно медленно покачивалось на волнах, которые добирались сюда из самого устья фьорда. Ни на палубе, ни в рубке никого не было. Сейчас, когда судно перешло на береговое питание, вспомогательный двигатель отключили. На судне было тихо, тишину нарушал лишь скрежет борта о старые автомобильные покрышки, прибитые к причалу в качестве отбойника.

– Они что, гулять пошли? – тихо спросил Люнд Хаген Андреассена. – Они же были в курсе, что мы придём?

Трое полицейских по очереди прошли по трапу на судно и увидели, что массивная железная дверь, ведущая на нижнюю палубу – туда, где располагались кают-компания и салон, – была открыта.

– Эй? – Люнд Хаген заглянул в кают-компанию, но и там никого не было. Они прошли дальше по коридору и в салоне обнаружили наконец капитана, который торжественно вручил им ключи от лазарета.

– С той самой минуты, как мы положили туда голову, я с этими ключами не расставался, – сказал он, – можете на меня положиться.

Так как голова всё это время пролежала запертой в лазарете, никого из жителей Ню-Олесунна не просили опознать убитого. Посоветовавшись с коллегами, Люнд Хаген решил сфотографировать голову и попросить полевых инспекторов показать снимки местным. Узнав, что им вновь придётся поставить под удар дружбу с местными жителями, те не обрадовались, но возражать не стали. Турбьёрн взял с собой фотоаппарат и чёрно-белую плёнку, которую позже собирался проявить на научно-исследовательской станции Полярного института. Ни ему, ни Кнуту заходить в импровизированный морг не хотелось.

От набившихся в лазарет полицейских там стало тесно. Голову достали из холодильника и развернули простыню. Эрик Тведт проделал всё это крайне осторожно, надев тонкие резиновые перчатки. Чтобы получше рассмотреть голову, все столпились вокруг и вытянули шеи. Кнут, сам того не осознавая, полагал, что будет воспринимать эту голову как часть трупа. Но он ошибался. Перед ним лежал предмет – что-то вроде маски, которую видишь в комнатах страха и фильмах ужасов. Кроме того, Кнут совершенно не ожидал, что от головы будет исходить такой запах. Уже в следующую секунду он выскочил на палубу, перегнулся через леер, и его вывернуло. Турбьёрн встревоженно проводил его взглядом, но остался в лазарете.

На простыне проступили пятна, от серо-розовых до грязно-жёлтых. С шеи скатывались капли. Эрик Тведт сложил трубочкой губы и беззвучно засвистел – так он делал всегда, когда задумывался.

– Что-то интересное заметил? – спросил Отто Карлсен, внимательно глядя на лицо коллеги.

Ещё раз сложив губы трубочкой, Тведт наклонился и вгляделся в шею. Он ковырнул висящую с одной стороны артерию. Закапавшая из неё жидкость расплылась на простыне ещё одним свежим пятном.

– Всё это надо, конечно, в лабораторию отправить, но, по-моему, тут поработали ножом. Вероятнее всего – с широким лезвием. Довольно необычно… хм…

Он кашлянул и выпрямился, но выглядел озадаченным.

– Ещё что-нибудь заметил?

– Может, и так… А может, чего-то я так и не увидел… Понимаешь, о чём я?

– Так выкладывай быстрее, – нетерпеливо скомандовал Люнд Хаген, стараясь подавить тошноту. Они с Мелумом стояли позади всех, чтобы не мешать Карлсену и Тведту. Эрик Тведт повернулся к Хагену:

– Я не уверен, что он был мёртв, когда голову отрезали. Но ребята из лаборатории это выяснят. Сейчас я это упакую, и закончим.

Стиснув зубы, Турбьёрн сделал несколько снимков головы, которую затем положили в специальный контейнер, привезённый из Осло.

– А кто повезёт эту голову в Осло? – спросил Тведт, засовывая простыню в пакет. – Почтой-то контейнер отсюда не отправишь.

Люнд Хаген расстроенно вздохнул и попытался вспомнить, чего ещё не продумал заранее. Транспортировка из Ню-Олесунна до Осло и обратная дорога займут несколько дней…

– Ян, придётся тебе съездить, – сказал он, – Эрик должен работать на месте, и Отто тоже.

Ян Мелум развернулся и вышел из лазарета, с грохотом захлопнув за собой дверь.

В каюте висел тяжёлый сладковатый запах, и остальные полицейские тоже поспешили выйти на палубу. Кнут по-прежнему стоял, перегнувшись через леер. Лицо у него было бледно-зелёным. Эрик Тведт подошёл к нему и похлопал по плечу:

– Если это тебя утешит, признаюсь, что меня тоже чуть не стошнило. К запаху смерти никогда не привыкнешь.

Глава 10. Дознание

Салон на борту «Белого медведя» временно превратился в комнату для дознаний. На зелёных плюшевых стульях расселись пассажиры и члены экипажа. В их глазах читались самые разные чувства – от дружелюбного интереса до раздражения.

– Итак, нас навестили полицейские, – сказал капитан, поднимаясь, – а значит, вскоре мы уже отправимся на север.

Полицейские разделились на две группы – те, кто отправился на место обнаружения головы, и те, кому выпало допрашивать пассажиров и членов экипажа «Белого медведя». Дознание проводили следователи-оперативники, а кроме того, пригласили и инспектора Андреассена из управления губернатора – на допросах требовался человек, который знает Шпицберген.

Ян Мелум полагал, что правильными чаще всего оказываются самые простые решения, а если существует вероятность, что что-то произойдёт, то это, как правило, происходит. Он был уверен, что ни среди пассажиров, ни среди экипажа убийц нет. Это точно. Поэтому от дознаний он ничего не ждал. Но он так и не нашёл подходящего объяснения, как голова оказалась в могиле. Однако он был согласен с Люндом Хагеном: наиболее очевидный мотив – это скрыть личность убитого.

Убийца вполне мог оказаться жителем Ню-Олесунна, просто потому, что оттуда совсем недалеко до Птичьего мыса. Так что вполне может статься, что в этом маленьком шахтёрском посёлке он познакомится с убийцей. Когда Мелум думал об этом, по спине у него бежали мурашки. Но вовсе не от страха – для этого он был ещё чересчур молодым и неопытным.

Люнд Хаген очень уважал Мелума за способность тактически планировать. Они несколько раз участвовали в аналитических семинарах, и умудрённый опытом старший следователь неоднократно обращал внимание на оригинальные, неожиданные и совершенно удивительные версии старых, так и не раскрытых дел, которые предлагал Мелум. Он сознавал, что самому ему сильно недостаёт подобной оригинальности и свободомыслия. Некоторые из тех «висяков» вёл сам Хаген.

Туристы нетерпеливо дожидались своей очереди. Тех, с кем уже побеседовали, просили вернуться в каюту и ждать там, однако никаких требований к пассажирам не предъявляли: несмотря ни на что, подозреваемыми они пока не считались.

Дознания проводил Люнд Хаген, а инспектор Том Андреассен исполнял роль молчаливого зрителя. По другую сторону от старшего следователя сидел Meлум с небольшим лэптопом, куда сразу же заносил все полученные сведения. Эти трое разместились на диване, перед которым стояли два стола и пара кресел. Обстановка от этого приобрела некоторый налет формальности.

Вскоре следователи убедились – как и ожидали, – что большинство пассажиров о месте обнаружения головы ничего интересного сообщить не могут. Тем не менее, Люнд Хаген обстоятельно поговорил с каждым и всем задал одни и те же вопросы из тщательно продуманного списка. Мелуму же оставалось только сокращать слова и копировать уже напечатанные фразы, однако в процесс дознания он не вмешивался. Некоторые из пассажиров оказались чересчур разговорчивыми и слишком вдавались в детали. Таковыми были, например, супруги Тюбринг, к которым Мелум вскоре проникся неприязнью. Он вообще не понимал, почему людям, разменявшим пятый десяток, приходит вдруг в голову развестись и пожениться ещё раз.

«В чём вообще смысл?» – недоумевал про себя молодой полицейский. Впрочем, сам Мелум ещё ни разу не был женат. В криминальной полиции поговаривали, что Мелум такой загадочный и так тщательно скрывает свою личную жизнь по одной простой причине: на самом деле никакой личной жизни у него просто-напросто нет. Но услышав эту версию, Люнд Хаген посоветовал коллегам не лезть не в своё дело.

Другие туристы вообще были немногословны – например, фотограф из «Evening Standard» Роланд Фокс. Мелум как-то читал одну из его книг – поражающее своей прямотой, но довольно тяжёлое описание взаимоотношений между племенами в северном Афганистане. Однако снимки там были потрясающие. Несмотря на косые взгляды Люнда Хагена, Мелум всё же поделился своими впечатлениями, отчего Роланд Фокс покраснел, но стал более разговорчивым. Впрочем, ему всё равно было нечего рассказать о том, как обнаружили голову. Отснятую им пленку забрал Кнут, и теперь она дожидалась отправки в лабораторию.

Пожалев Аду Хемминг, полицейские сначала разрешили миссис Хемминг присутствовать на допросе дочери. Однако очень скоро стало ясно, что, пока мать находится в комнате, никакого толка от дочери не будет, так что, несмотря на яростные возражения, миссис Хемминг выдворили из салона и отправили обратно в каюту.

Ада Хемминг, пристроившаяся на самом краешке кресла, выглядела так, будто больше всего на свете мечтала отправиться следом за матерью.

– Обо всём, что мне запомнилось, я уже рассказала инспектору Роузу. Впрочем, я почти ничего и не помню. Я же потеряла сознание.

– Да, до этого мы ещё дойдём, – мягко и терпеливо уговаривал её Люнд Хаген, – но это официальное дознание, а мы из криминальной полиции. Как вы наверняка понимаете, норвежским властям приходится сейчас выяснять, откуда взялась найденная вами человеческая голова, а дело это крайне необычное. И вот один из вопросов, ответ на который мы ищем: когда вы увидели в могиле эту голову, вам не показалось, что её попытались там спрятать?

Ада вздрогнула и покачала головой:

– Нет, всё, что там лежало, в этой могиле… Оно было таким серым. Я увидела какие-то кости… И что-то вроде лоскутов, но совершенно бесцветных. А голова – она была розоватой. Знаете, сначала мне даже показалось, что это что-то вроде резиновой маски, – её била дрожь, и Люнд Хаген попросил Мелума принести чашку сладкого чая, а потом продолжил задавать вопросы:

– Мы понимаем, что для вас это сильное потрясение, и не хотим лишний раз вас мучать. И тем не менее – вам не показалось, что незадолго до вашего появления на этих могилах кто-то побывал?

Ада быстро покачала головой. Сказать ей больше было нечего, и вскоре она с явным облегчением выскочила из салона. Хаген провёл рукой по лицу и откинулся на спинку кресла.

– Как мы и ожидали – не много мы насобирали, – сказал он, – но придётся работать дальше. Возможно, мы вдруг накопаем что-нибудь новенькое. А как по-твоему, Андреассен, как эта голова попала в могилу?

Инспектор ответил не сразу. Он немного помолчал, а потом задумчиво проговорил:

– Мне далеко до вас с вашим опытом и образованием. Но могу проанализировать ситуацию с точки зрения местного жителя. Все, с кем я беседовал в Лонгиере, уверены, что мы к этому отношения не имеем. Мы – то есть те, кто живёт на Шпицбергене. Они полагают, что эти двое – приезжие. И убийца, и жертва.

Люнд Хаген медленно кивнул:

– Хорошо. Я понимаю, о чём ты. Проще всего предположить, что они оба – с этого туристического судна. Хотя подобное невозможно. Голова пролежала в могиле довольно долго.

– Но ведь совсем необязательно, чтобы они были именно с этого судна, – вмешался Мелум, – возможно, они прибыли сюда на другом судне. Но мы непременно должны найти на Птичьем мысу какую-нибудь зацепку. Чтобы убийца не оставил следов? Да такого не бывает!

Миссис Хемминг, которую выпроводили с дознания дочери, оказалась несговорчивой и, как ни странно, волновалась.

– Что вам рассказала Ада? – спросила она. – Наверняка всё перепутала и пересказала не так, как оно на самом деле было!

– Да нет, она… А что, собственно, она могла перепутать? – Люнд Хаген немного растерялся.

– Ну, она же потеряла сознание, – на щеках у миссис Хемминг проступили красные пятна, – она вряд ли что-то успела заметить.

Но здесь в разговор вступил Мелум:

– Нам очень хотелось бы знать, как выглядела крышка гроба перед тем, как вы её открыли, – сказал он.

Миссис Хемминг облегчённо вздохнула.

– А интересно, что вы именно об этом спросили! – и она с торжествующим видом посмотрела на полицейских. – Вообще-то крышка уже была разломана! Примерно посередине – там была трещина. Но я не очень приглядывалась, потому что… – она опасливо взглянула на Хагена, – ну, а потом пришла Анетте и толкнула меня. Она, конечно, не хотела, но… Затем Ада вытащила оттуда эту мерзость. И потеряла сознание. Вот, собственно, и всё – больше мне рассказать нечего.

После этого миссис Хемминг словно язык проглотила. Допрашивая её, полицейские подходили с самых разных сторон, но отвечала она на все вопросы коротко и односложно. У них так и не получилось узнать у неё ещё что-нибудь.

– Странное дело… – пробормотал Люнд Хаген, когда она покинула салон.

Хотя никакой очерёдности в дознаниях не соблюдалось, беседу со старшим инспектором Роузом Люнд Хаген оставил напоследок. Он полагал, что инспектор вполне может прояснить то, что рассказали другие пассажиры. Впрочем, возможно, идея была неудачной. Супруга инспектора, Эмма, не сказала почти ничего и всё время ссылалась на мужа. Похоже, она чувствовала себя оскорблённой тем, что местные полицейские не проявили должного уважения к её мужу, и несколько раз повторила, что в криминальной полиции Бристоля он известен высоким уровнем раскрытия преступлений.

Чтобы исправить эту ошибку, Хаген специально подольше беседовал с Себастьяном Роузом и заверил его, что мнение английского полицейского об этом убийстве крайне важно для него. Старший инспектор Роуз производил очень приятное впечатление. Он был высоким, с мягкими чертами узкого лица, светлыми волосами и короткими «английскими» усами.

Люнд Хаген признался, что не особенно тщательно ознакомился с заметками, которые Роуз сделал, побеседовав с остальными пассажирами.

– Ну, нет так нет, – сказал Роуз, – хотя это могло бы сэкономить вам время.

– Конечно, – поспешно согласился Хаген, – но нам приходится следовать методам норвежской криминальной полиции и собирать информацию последовательно. А свободное дознание – не наш метод.

– Британская криминальная полиция тоже работает последовательно, – едва слышно пробормотал в ответ Роуз.

Хагена такой ответ слегка покоробил, но виду он не подал.

– Нам особенно интересно, что именно вы там увидели. Учитывая ваш опыт. Не заметили ли вы ничего странного возле той разорённой могилы?

– То есть помимо женщины средних лет в твидовом пальто, которая лежала в гробу и дрыгала ногами? – язвительно уточнил Роуз.

Наскоро пообедав, следователи приступили к допросу членов экипажа. Но и эти беседы ничего нового не добавили, кроме разве что нескольких версий, придуманных штурманом и объясняющих, каким образом голова оказалась в гробу. Впрочем, сам штурман в этот раз даже не выходил на Птичьем мысу на берег. Люнд Хаген вежливо поблагодарил штурмана за советы.

«Белому медведю» разрешили наконец двигаться на север, и в считаные минуты судно уже было готово к отправлению. Все бросились на поиски тех пассажиров, которым в последний момент вздумалось сойти на берег, а капитан проверил, не осталось ли в каютах каких-нибудь непрошеных гостей из Ню-Олесунна. Последним на борт поднялся стюард. С собой он привёз ящик свежих продуктов, которые выпросил у повара в столовой.

Люнд Хаген стоял на причале вместе с другими следователями и смотрел, как борт судна медленно отдаляется. Большинство пассажиров, одетые в тёплую яркую одежду, высыпали на нос. Они махали руками и кричали, счастливые оттого, что их наконец отпустили дальше, на север.

В эту секунду на палубу выскочила Ада Хемминг и протиснулась к лееру:

– Как раз перед тем, как вытащить голову, я кое-что заметила! Я приподняла голову, и оно заблестело. Что-то железное!

– Как подобное вообще возможно? – раздражённо спросил Люнд Хаген остальных полицейских, когда спустя несколько часов все они собрались на совещание в старом здании школы. – Разве можно просто взять и забыть нечто подобное?

Мелум недоверчиво покачал головой. Он понимал, что вопрос риторический и что Хагену просто нужно было выплеснуть злость. И тем не менее, Мелум действительно считал, что слова Ады Хемминг воспринимать всерьёз не сто́ит.

– Инспектор Роуз – опытный полицейский. Странно, что он не заметил такой важной детали, – сказал он.

К огорчению туристов и экипажа, «Белому медведю» вновь пришлось причалить, и всех допросили заново. Как должное это восприняли лишь супруги Роуз, но даже они приумолкли и казались задумчивыми, особенно инспектор. Он решительно сказал, что никаких железных предметов в могиле не заметил.

В конце концов полицейские дали капитану разрешение на отплытие, хотя у них осталось неприятное ощущение, что есть и другие важные детали, которые пассажиры припомнят лишь потом. Люнд Хаген вздохнул и устало потёр лоб. Интересно, как там коллеги на Птичьем мысу? А ещё интересно, найдут они в том гробу что-нибудь интересное или нет.

– Надо срочно доставить голову и плёнки в Осло, в лабораторию. Вовсе необязательно дожидаться, когда остальные вернутся с Птичьего мыса. Сегодня вечером вертолёт, на котором летят журналисты, вернётся обратно в Лонгиер. Вы видели, какой над фьордом туман собирается? Мы не можем рисковать и ждать ещё несколько дней.

Мелум облокотился на подоконник и испытующе посмотрел на начальника. В криминальной полиции репутация у старшего следователя была хорошей, но чаще всего о нём отзывались как о надёжном и трудолюбивом сотруднике – не более того. Самому же Мелуму хотелось расследовать дела серьёзные и громкие, те, которым газеты посвящали первые страницы. Как раз такие, как это. Впрочем, он уже сейчас опасался, что расследование шпицбергенского дела зайдёт в тупик. Уж слишком это место экзотичное и непонятное для городского жителя.

Узнав о том, что ему отвели роль курьера и посылают в Осло отвезти голову и другие материалы, он сначала пытался возразить. Но на самом деле возможность сбежать на несколько дней из Ню-Олесунна его обрадовала. Мелум заботился о карьере и не желал, чтобы его имя связывали с нераскрытыми делами. А на этом деле с самого начала словно стоял штамп «закрыто за недостатком информации».

Он наконец-то смог выехать из этого маленького арктического посёлка и на какое-то мгновение ощутил прилив оптимизма. Пусть он никогда раньше не ездил на снегоходе, зато привык водить мотоцикл. Хотя это вовсе не одно и то же – вести снегоход оказалось значительно проще, даже когда сзади были тяжёлые сани.

Через полчаса он остановился. Из города вела хорошо наезженная трасса. А вот сейчас придётся искать следы других снегоходов. Впрочем, это его тоже не беспокоило. Одно он знал точно: ему нужно на север. Карта лежала в одной из сумок, закреплённых на самом снегоходе, но он даже вытаскивать её не стал. Старый след вёл к леднику на другой стороне фьорда.

На склоне горы там виднелось несколько домиков. Но это всё ещё чересчур близко к Лонгиеру, так что здесь останавливаться не стоит. К тому же ещё слишком рано, а он решил, что остановку сделает спустя несколько часов.

По льду фьорда он выехал на противоположный берег и по старым следам заехал на ледник. Холод и темнота больше не пугали его. Теперь он чувствовал себя намного увереннее.

На полпути до вершины ледника след поворачивал влево. Он сбавил скорость и огляделся. В ту же секунду задняя часть ремня слетела со снегохода прямо в снег, и снегоход остановился. На секунду он разозлился сам на себя.

Хотя ничего страшного не произошло, ведь в санях у него была припасена лопата. Он спрыгнул со снегохода и утонул по пояс в снегу.

Глава 11. На Птичьем мысу

Руководителем осмотра места, где обнаружили голову, губернатор Берг назначил себя самого.

– Вообще-то я прекрасно знаю эту часть Шпицбергена, – с довольным видом заявил он, – мимо Птичьего мыса я часто проезжаю на снегоходе. Дальше на Кросс-фьорде у меня есть домик. Правда, доехать так можно только зимой, когда пролив замерзает.

– А вы не хотите присутствовать на допросе туристов с «Белого медведя»? – Люнд Хаген попытался уговорить Берга остаться в Ню-Олесунне, но тщетно.

– Нет, я поеду на Птичий мыс, – решительно заявил губернатор, положив таким образом конец этой беседе.

Сразу после обеда следователи вылетели на место. На дорогу из Ню-Олесунна до Земли Принца Карла вертолёту понадобилось всего несколько минут. На борту были два криминалиста, а также Турбьёрн и Кнут. Полицейские взяли с собой ящики с оборудованием, и им нужна была помощь при разгрузке. К тому же никого больше на Птичьем мысу не было, и Люнд Хаген посчитал (хотя вслух об этом и не сказал), что у полевых инспекторов есть опыт работы, который вполне может пригодиться.

Вертолёт приземлился на длинном плоском участке пляжа, чуть вдали от захоронений. Выбрав для посадки это место, они пришли к компромиссу: с одной стороны, полицейским хотелось сократить расстояние, чтобы не очень далеко тащить тяжёлые ящики, а с другой – не хотелось нарушать правила, запрещающие приближаться к месту расследования.

Выпрыгнув первым из вертолёта, губернатор Берг принялся заряжать ружьё. Как только оборудование было выгружено, вертолёт поднялся в воздух и исчез в небе над фьордом. Оглушительный шум пропеллеров сменился тишиной. Пятеро полицейских огляделись, вслушались в плеск волн и птичьи крики и поняли, что остались одни. Во всяком случае, на несколько часов.

Карлсен и Тведт вдруг почувствовали какую-то неуверенность: впрочем, совершенно беспричинную – ведь снаряжение вполне позволяло им отправиться даже в долгую экспедицию. Однако по сравнению с этим пустынным местом Ню-Олесунн показался им вдруг надёжным и цивилизованным городом. Здесь не принимали мобильники, другой связи не было, и случись что – помощи ждать было неоткуда. «Может, не зря губернатор приехал с нами, – подумал Карлсен, – ведь, судя по всему, опыт у него есть». За крутым склоном захоронений было не видно. Хотя криминалисты заранее изучили карту местности, они по-прежнему окончательно не решили, с какой стороны подойти к расследованию.

Что будет правильнее – сосредоточиться на разорённой могиле или уделить больше времени поискам тела? К тому же надо было постараться и ничего не нарушить, ходить здесь им всё равно придётся, а значит, они могут уничтожить следы.

Обязанности они не распределяли, но Кнут и Турбьёрн решили, что помогут разбить лагерь.

– Палатку будем ставить так, чтобы расследованию не мешать, верно? – уточнил Турбьёрн, поднявшись на склон у берега. – Тогда, может, где-нибудь между могилами и домиком? Оттуда видно и берег, и то место, где нашли голову.

Карлсен кивнул, и инспекторы принялись таскать ящики и мешки. Вскоре они уже поставили просторную палатку и отнесли туда раскладные стулья и столики. Турбьёрн, который с детства привык гулять по горам, распаковал примус и налил воды в котелок, который захватил в Ню-Олесунне. Он даже спрашивать не стал, хотят ли все остальные кофе, – Турбьёрн давно усвоил, что, работая «в поле», пьют либо кофе, либо воду. Так что чай он с собой даже не брал.

Остановившись возле палатки, криминалисты пытались решить, откуда начинать работу.

– Такого места преступления у меня ещё не было, – проговорил Карлсен, рассматривая каменистую почву, – что здесь такого случилось, в этой глуши, что кому-то вздумалось убить человека? И зачем прятать голову? Самым очевидным будет предположить, что тело тоже закопано где-то тут. Вот только где именно?

Тведт поднял голову. Со стороны казалось, что он принюхивается. Его коллеги из отдела криминалистики считали, что Тведт стал таким прекрасным специалистом именно благодаря способности полностью сосредоточиваться на чём-то одном. Поговаривали даже, Тведт читает мысли убийцы. Но на этот раз даже он выглядел сбитым с толку.

– Ничего, – сказал он, – здесь как-то пусто. И это, на мой взгляд, даже немного страшновато. Ты тоже это ощущаешь?

Но Карлсен лишь покачал головой. Он вообще не отличался ни чувствительностью, ни чуткостью. Как раз наоборот – во всём отделе он был самым недоверчивым. Карлсен сомневался во всём на свете и даже самым очевидным вещам старался найти другое объяснение. Нет, нельзя сказать, что он не доверял Тведту и его интуиции. Он просто полагал, что ощущения коллеги объясняются опытом и обстоятельностью, с которой тот подходил к расследованию.

Он посмотрел наверх, на скалу, где сидели птицы. Там ключом била жизнь. В это время года на каждом каменном выступе гнездились чайки, гагарки, тупики и ещё множество птиц, названий которых он не знал. Пронзительно крича, птицы летали к морю и возвращались обратно с едой для птенцов. По сравнению с возвышающейся над ними горой побережье и поляны казались крохотными, почти незаметными, но Карлсен уже знал, что осмотр этого места преступления займёт не один день.

– Откуда начнём? У нас сегодня всего восемь часов – потом нас отсюда заберут, – сказал он наконец. – И куда делся Берг? – Они только сейчас заметили, что губернатор направляется к захоронениям. Он медленно раскачивался и внимательно смотрел под ноги. Криминалисты переглянулись. Карлсену захотелось окликнуть губернатора и предупредить его, чтобы он не приближался к тому месту, где нашли голову, но полицейский промолчал. Несмотря ни на что, на архипелаге Берг занимал должность главы полиции, и сейчас они находились на его подведомственной территории.

– Что это он надумал? – тихо спросил Карлсен Тведта. – Ты его предупреждал, чтобы не разгуливал тут в одиночку?

Но Тведт лишь пожал плечами и пошёл в палатку за оборудованием.

Первым делом полицейские обнесли место находки ограждением, соответствующим всем нормам и предписаниям. После этого они вернулись в палатку обсудить с Кнутом и Турбьёрном план работы.

– Может, ты регистрацией займёшься? – спросил Карлсен Кнута. – Всё, что мы найдём, надо зарегистрировать – я тебе объясню.

Когда они вышли из палатки, Карлсен увидел, что Берг уже дошёл до захоронений и теперь сидит на корточках и ковыряется в одной из могил. На этот раз Карлсен не сдержался. Этот тип что, вообще не в курсе, как себя вести на месте преступления?

– Эй, Берг! – резко крикнул Карлсен. – Отойдите от могил! Вы можете уничтожить следы!

Покраснев, губернатор Берг резко выпрямился и быстро зашагал обратно к палатке.

– Я ничего не трогал, – оправдывался он, – просто беспокоился за захоронение – ведь это культурное наследие, причём по-настоящему бесценное! И к тому же, человеческая могила – об этом тоже нельзя забывать. Я просто хотел…

– Начнём с краю, – перебил его Карлсен, стараясь вновь не сорваться, – и будем продвигаться внутрь.

Обернувшись, Тведт как-то странно посмотрел на Карлсена, а потом поднял руку, будто пытаясь привлечь к себе внимание.

– Давай лучше прямо с гроба и начнём. От берега до захоронений далеко, и сегодня мы в любом случае не закончим. Сначала гроб – это самое важное. А потом захоронения. И, возможно, ещё и в домике поработать успеем. Но надо постараться и не слишком натоптать тут. Если захочется в туалет, то туалет возле пристройки, где стоит радиомаяк.

– Ты сначала пойди и посмотри, как там, – злорадно усмехнулся Карлсен, – сначала ты, а мы уж за тобой.

На то, чтобы сделать снимки и составить опись гроба, глубина которого была не более полуметра, а длина – около двух, ушло несколько часов. Для начала они со всех сторон сфотографировали содержимое гроба, но вскоре Тведт пришёл к выводу, что щепки и доски поверх старого скелета – отчасти результат падения миссис Хемминг, а отчасти – дело рук редактора Опедала. Поэтому сначала Тведт осторожно убрал верхний слой щепок, так что на свет божий показались останки старого голландского моряка.

Торчащие между могилами сухие пучки травы дрожали от ветра. Карлсен подумал о скелетах в гробах. Когда-то это были мужчины, покинувшие дом, чтобы умереть здесь, почти на Северном полюсе. На протяжении долгих месяцев, а может, и лет, они вынуждены были выживать в невыносимых условиях. Ведь труд китобоя в семнадцатом веке едва ли можно назвать работой мечты… Силу духа поддерживали лишь надежды на богатство, которое ждёт их, если промысел пройдёт успешно. Нужда и бедность, страдания и скорбь, но также и надежда обеспечить лучшую жизнь своим близким на родине…

Гроб был закопан глубже, чем он предполагал. Но почему же он такой узкий? Видимо, тело едва умещалось в нём. Черепа в гробу не было, но скелет явно пролежал в этом положении уже несколько сотен лет. Интересно, тосковал ли кто-нибудь по этому голландцу? И какие тяготы ему пришлось перенести, пока смерть наконец не настигла его?

Карлсен оглядел крохотное кладбище. Сколько же их здесь, в этом пустынном месте, столетиями купавшемся то в лучах полуночного солнца, то во всполохах северного сияния? Всего Карлсен насчитал двадцать могил, но точно сказать было сложно. С некоторыми гробами время обошлось особенно беспощадно. Крышки других были присыпаны мелким гравием. И если на могилах и стояли когда-то кресты, то они давно уже исчезли.

Карлсен склонился над могилой, в которой обнаружили голову. Покой этого усопшего был нарушен. Вскоре и эта могила сровняется с землёй.

Сами того не замечая, полицейские теперь переговаривались в полголоса. На дне гроба виднелись остатки щепок, какие оставляет пила, а с той стороны, где была голова, лежало нечто, очень похожее на пух. Тведт подцепил пинцетом обрывок серой ткани:

– Смотри, это тут уже давно лежит. Вероятнее всего, лён. Ну что ж, во всяком случае, похоронили этого беднягу в праздничной рубахе. Кем бы он там ни был.

Медленно и упорно он доставал молчаливые свидетельства того, как китобои заботились друг о друге, даже здесь, в суровых арктических краях. Карлсен внимательно наблюдал за работой, держа наготове контейнеры для образцов. Но улов получился небогатый. Разложив по пластиковым пакетам мельчайшие частицы и зарегистрировав их как возможные биологические следы, Тведт с сомнением покачал головой.

– По-моему, тут ничего нет, – сказал он, поднимая взгляд, – и похоже, крови тут и не было. Видимо, голову положили сюда замороженной. А кровь, возможно, предварительно выпустили. Ну да ладно. Дождёмся анализов.

Туман, приползший с моря, полицейские заметили только тогда, когда им показалось, что в могиле стало вдруг темновато.

– О, чёрт, – Карлсен распрямил затёкшую спину, – туман? Откуда он вообще взялся?

Туман, ещё недавно лежавший тёмной полосой у горизонта, с удивительной скоростью дополз до берега, окутал Птичий мыс, кладбище и пятерых полицейских.

– Так быстро? – недоверчиво спросил Тведт. – Ещё несколько минут – и мы даже домика не разглядим.

Они быстро собрали оборудование и контейнеры с образцами и, осторожно ступая, вышли за заградительную ленту. Сейчас даже палатка, расположенная всего в нескольких метрах от них, почти растворилась в тумане. Внутри палатки было почти темно.

– Ну, естественно, свечки-то я и не взял, – огорчённо процедил сквозь зубы Турбьёрн, – что ещё я забыл? Гитару и бутылку вина?

Карлсен тяжело опустился на один из алюминиевых стульев.

– Сколько времени?

– Полпятого. Вертолёт заберёт нас в восемь, – ответил Тведт, – если он в эту погоду вообще сможет сюда долететь.

Усевшись на раскладной стул, губернатор налил себе остывший кофе из термоса.

– С таким туманом наверняка не скажешь. Вы же видели, как быстро он пришёл. И рассеяться он может так же быстро. Но может и повиснуть.

– Надолго? Хотя бы примерно? – Карлсену страшно не хотелось застрять тут из-за погоды.

– Не знаю. Но однажды мы пять суток не могли вылететь в Ню-Олесунн, хотя дело было срочное – у одного из местных сильно разболелся зуб, – роль знатока местности явно пришлась губернатору по вкусу. Он оживился и обошёл всех с термосом, доливая кофе.

– Самое разумное – это не волноваться и спокойно ждать. В сущности, это единственное, что мы можем сделать. Если замёрзнем, может, лучше будет обосноваться в доме?

Дознания в Ню-Олесунне наконец закончились. «Белый медведь» во второй раз отчалил от берега, и пассажиры собрались на поздний ужин в кают-компании. Им всем хотелось быстрее забыть о найденной голове, поэтому разговаривали они исключительно о достопримечательностях, которые им предстоит увидеть по пути на север. Стюард разливал вино и угощал всех десертом собственного приготовления – ванильным мороженым с ежевикой, вымоченной в таком количестве коньяка, что, казалось, она вот-вот загорится.

Атмосфера была достаточно оживлённой – настолько, что Роланд Фокс готов был признаться, что, во-первых, прекрасно поёт, а во-вторых, в загашнике у него большой репертуар английских народных песен. Он сидел за одним столиком с матерью и дочерью Хемминг и Анеттой и считал своим долгом развлекать эту троицу. Хотя места за столиками в кают-компании не были закреплены за конкретными пассажирами, так уж сложилось, что супруги Роуз сидели с Тюбрингами, а члены экипажа ели отдельно.

Такая компания Эмме Роуз удовольствия не доставляла: общих интересов с Тюбрингами у неё было мало, и она предпочла бы, сидя наедине с мужем, обсуждать убийство или же менять соседей по столу, узнавая таким образом, о чём говорят остальные. По мнению её супруга, непомерное любопытство Эммы Роуз вполне могло принести ей немало неприятностей. Однако любопытство это было беззлобным, она лишь собирала разные сведения – и не важно, представляли они для кого-нибудь интерес или нет. По этой причине она давно уже заметила, что Роланд Фокс и Ада Хемминг неуклюже пытаются завязать отношения, а кроме того, ей было известно, что именно миссис Хемминг прячет у себя в каюте.

– Ну честное слово, Себастьян, – раздражённо воскликнула она, когда супруг в очередной раз покачал головой в ответ на её намеки, – ты ведёшь себя как всезнайка! Может, это связано с убийством?

Роуз снисходительно улыбнулся:

– Оставь миссис Хемминг в покое, Эмма. И поверь мне – это не имеет никакого отношения к убийству.

Эмма Роуз прищурилась. Вон оно как! Ну ладно, уж она ему покажет!

Наверху, в рубке, штурман внимательно наблюдал за стремительно надвигающимся с севера туманом.

– Сегодня вечером мы в Магделене-фьорд не зайдём. Да даже если и зайдём, то высаживаться на берег смысла нет – туристы все равно ничего не разглядят.

– Это верно, – поддержал его матрос, – но лучше всё-таки их высадить – вдруг они найдут и сам труп?

Немного погодя в палатке стало холодно. Турбьёрн разжёг примус, от которого было чуть теплее. Карлсен то и дело нетерпеливо вскакивал и выглядывал на улицу – проверить, не рассеивается ли туман. Но нет – туман неумолимо сгущался, а условия для авиаперелётов становились все хуже и хуже. В девять вечера Тведт согласился с тем, что лучше будет обосноваться в домике, где, по крайней мере, можно затопить печку.

– Но сначала нам нужно его осмотреть, – сказал он.

С собой он взял только Карлсена, а полевых инспекторов отправил осмотреть берег.

– Может, я пойду с вами в домик? – предложил губернатор Берг. – У меня локоть вывихнут, так что лучше будет, если я займусь чем-нибудь спокойным.

Но Тведт был непреклонен, так что губернатору пришлось сесть на ящик возле двери и дожидаться, пока криминалисты закончат осмотр. Впрочем, он постоянно заглядывал внутрь и спрашивал, не нашли ли они чего-нибудь интересного. Берг особенно оживился, когда криминалисты начали искать отпечатки пальцев, кровь и другие биологические следы. Однако отвечали ему односложно, и поэтому он принялся высказывать свои догадки вслух:

– Как вы наверняка знаете, у нас тут на Шпицбергене никогда прежде никого не убивали. Ну то есть подобных убийств не было. Вообще с убийствами мы сталкивались, и несчастные случаи тоже бывали. Люди здесь всегда ходят с ружьём и стреляют иногда случайно. Но такие дела расследуются быстро. Ну, как правило. А здесь что-то другое, верно ведь? Согласны?

Карлсен буркнул что-то себе под нос.

– Что-что? – губернатор сделал шаг вперёд.

– Я говорю – мы сначала расследуем и только потом делаем выводы.

Тведт вытолкал губернатора Берга из избушки и с грохотом захлопнул дверь.

– Ох, да тут снег пошёл, – послышалось снаружи, – и холод собачий! Вы там уже два часа возитесь, ведь сразу ясно, что в доме никого не убивали. К тому же Опедал уже побывал тут, поэтому наверняка здорово наследил.

– Чушь, – прошептал Тведт и сухо усмехнулся, – в конце июня вряд ли бывает снег, даже на Шпицбергене. Согласен?

Кнут и Турбьёрн бродили у подножия скалы. На уже скользкие от влаги камни и мох падали большие снежинки.

– Чувствуешь, как пахнет? – спросил Турбьёрн и, задрав голову, посмотрел на птичий базар. Кнут принюхался и ощутил резкий запах птичьего помета, жёлто-белыми полосами стекавшего по скале.

– Будем надеяться, что наверху нам искать не надо.

Турбьёрн развернулся и зашагал по направлению к дому.

– Ну, хоть из Ню-Олесунна вырвались. А то мне там уже надоело торчать.

– Ясное дело. Ты там уже неделю просидел.

– Угу. Пора двигаться на север. Быстрей бы уже. Может, мы опять встретим пассажиров «Белого медведя»? И Анетту – а она довольно милая, как по-твоему? – Турбьёрн искоса посмотрел на Кнута: – Тебе она нравится?

– Нет.

– Ну вот и ладно, – Турбьёрн довольно кивнул.

– Слушай, а может, ты на секунду перестанешь думать о женщинах и подумаешь о работе? Предлагаю так: пойдём с тобой параллельно, и чтобы расстояние между нами было метров двадцать-тридцать? А когда доберёмся до берега, то развернёмся и пойдём обратно к скале.

– И что же мы будем искать?

– Всё, чего здесь быть не должно. И всё, что выглядит так, словно его трогали. Когда увидим, сразу же поймём, что это то, что нам нужно! – голос Кнута звучал радостно, хотя на самом деле настроен он был не так уж оптимистично.

Закончив наконец осмотр домика, криминалисты затопили печь. Они больше не боялись стереть следы: в доме явно никого не убивали.

– Когда отрезаешь у человека голову, непременно что-нибудь да испачкаешь, – сказал Карлсен, – а здесь у нас чисто – настолько, насколько на Шпицбергене вообще может быть чисто в таком доме.

Как только губернатор Берг сообразил, что осмотр закончен, он сразу же зашёл внутрь и, дрожа, притулился возле печки.

– Только бы мне не простудиться, – сказал он, – должен сказать, что… – но в эту секунду он перехватил взгляд Карлсена и осёкся.

Кнут и Турбьёрн вернулись усталые и промёрзшие. Мокрую одежду они развесили сушиться над печкой, и сразу запахло сыростью. Сварив свежий кофе, полицейские разлили его в кружки и медленно пили, поглядывая в окно и на часы.

– Похоже, вертолёт за нами не прилетит, – нарушил наконец тишину Турбьёрн.

Карлсен пожал плечами и посмотрел на единственное в домике спальное место – узкую, грубо сколоченную тахту, которая в дневное время служила ночевавшим здесь и креслом, и стульями.

– Значит, придётся тут заночевать. И кому-то из нас придётся спать на полу. Будет тесновато, но ничего страшного. Может, посмотрим, нет ли вон в том шкафчике каких-нибудь консервов, тогда и ужин бы приготовили.

Они нашли мясное рагу, которое не побоялись съесть. Турбьёрн утверждал, что если банки с консервами не вздулись и не повреждены, то их содержимое вполне пригодно для еды.

– Ага. И если оно не заплесневело. И не осклизло, – добавил Кнут.

Они достали хлеб, масло и сыр, привезённые из Ню-Олесунна, и вполне сносно поужинали. Настроение у всех улучшилось, и полицейские принялись делиться друг с другом историями, случавшимися с ними за время работы. Даже губернатор подобрел и рассказал о своём деде, известном промысловике Рафаэле Берге, и о его встречах с белыми медведями. Никто из присутствующих о Рафаэле Берге не слышал, но об этом они, естественно, предпочли промолчать.

– Значит, в это время года здесь тоже встречаются белые медведи? – уточнил Тведт.

Губернатор только закончил долгий рассказ об охотнике, которого голодный медведь застал врасплох, когда тот в кои-то веки решил помыться в бочке возле дома, и загнал голым на крышу.

– Просто я-то думал, что белые медведи на Шпицбергене бывают только зимой, разве нет?

Губернатор улыбнулся:

– Да бог с тобой. На белого медведя и летом запросто напороться можно. Они именно поэтому такие опасные. Бывает, идёшь себе, идёшь, заворачиваешь за валун, например, да или просто за угол дома – а на тебя там медведь смотрит. И уж тогда, если хочешь выжить, надо, во-первых, действовать быстро, а во-вторых, верить, что повезёт.

– Так, может, эта голова – дело лап белого медведя? – спросил вдруг Кнут. – Может, её медведь оторвал, в гроб она закатилась сама, а тело тоже съел медведь? Возможно такое?

Тведт с сомнением покачал головой.

– Тогда мы нашли бы возле могилы следы борьбы или, по меньшей мере, медвежьи следы, – сказал он, однако сам в этот момент вопросительно посмотрел на губернатора.

– Ну-у… – губернатор Берг медлил с ответом.

– Я как-то видел человека, которого разодрал медведь, – вмешался Карлсен, подливая себе кофе из стоявшей на печке кастрюльки, – это было в северной части долины Эстердален…

И Карлсен рассказал, что расследовал убийства в регионах Финнмарксвидд, Северный Трумс и Северный Эстердален.

Кнут и Турбьёрн переглянулись.

– А когда это было? – тихо спросил Турбьёрн, – не в начале семидесятых?

– В семидесятых? – усмехнулся Карлсен. – И сколько же мне, по-твоему, лет?

– А ты почему спрашиваешь, – тоже заинтересовался губернатор, – при чём тут семидесятые?

– Мы с Турбьёрном родом из одной деревни к северу от озера Древшо, – ответил Кнут, – когда мы были мальчишками, то в горной избушке нашли мёртвого мужчину. Потом это дело расследовала полиция, но это я почти забыл. Мы же были совсем маленькие. Может, Карлсен, ты тоже участвовал в расследовании?

– Нет – я тогда только начал работать в криминальной полиции. А до этого несколько лет проработал ленсманом[5], – Карлсен задумчиво посмотрел на молодых инспекторов. Те сидели молча, с непроницаемыми лицами, – что, страху натерпелись, да? В детстве такое сложно пережить. А этот мертвец – вы его знали?

– Да, жуткое дело, – Турбьёрн посмотрел в окно, – это был отчим Кнута. Он умер от голода. Но мы стараемся об этом не говорить.

Пятеро полицейских приготовились к ночёвке. Спальных мешков ни у кого из них не было, но они отыскали старые пледы и разложили их на полу, а из ящиков с оборудованием достали запасную тёплую одежду. Губернатору предложили лечь на койке, а все остальные расположились на полу.

Видимость за окном составляла не более нескольких метров, а в печке с треском рассыпались искрами почти сгоревшие дрова.

– Вот интересно, дознание в Ню-Олесунне полезное было или как? – нарушил долгое молчание Кнут. Но никто не ответил – все остальные уже спали.

Кажется, прежде он ещё никогда так не уставал. Наконец ему удалось протоптать узкую борозду между снегоходом и сугробом – теперь в неё можно было вставить лопату. Он принялся копатъ, но чем больше снега отбрасывал в сторону, тем больше убеждался, что ремень окончательно ушёл в снег. И, похоже, ничего не помогало.

Ноги замёрзли так, что он их практически не чувствовал, они как-то странно болтались в просторных сапогах. С него лил пот, и, чтобы удобнее было копать, он снял перчатки. Но как только рука коснулась металла, она прочно прилипла к нему.

С трудом оторвав пальцы, он увидел, что из них сочится кровь.

Спустя какое-то время, показавшееся ему вечностью, он наконец развернул снегоход в сторону склона. Когда снегоход завёлся всего с двух оборотов, он едва не заплакал от радости.

Значит, придётся ехать по фьорду, по льду. Пусть даже этот путь вдвое дольше, чем через ледники.

Глава 12. Несчастный случай

За день до этого Люнд Хаген спросил у начальника «Кингс Бей», не забрать ли им полицейских с Птичьего мыса на резиновой лодке. Но начальник лишь покачал головой:

– Нет, с такой видимостью ничего не получится. Но вы зря волнуетесь. Там есть домик – в нём и заночуют. Летом туман – обычное дело. Хорошо ещё, что не шторм – тогда всё было бы намного хуже!

Возвращаясь в здание школы, Хаген почувствовал себя одиноким. А ночью, лежа на узкой, выкрашенной белой краской кровати, он так толком и не заснул.

Утром Хаген попросил одолжить ему машину начальника «Кингс Бей», чтобы съездить в аэропорт. Начальник ещё не проснулся, но повар сказал, что разрешения дожидаться вовсе не обязательно. Здесь, если кто-то брал без разрешения чужие машины, найти их потом было несложно: общая протяжённость автодорог в Ню-Олесунне составляла всего восемь километров.

В аэропорту, в небольшом строении барачного типа, служившем диспетчерской, Люнд Хаген нашёл лишь механика.

– А где пилоты?

– Скоро придут. Завтракают, наверное. И ждут, когда погода улучшится. Им не хочется, чтобы вертолёт простаивал тут, прямо на улице.

Механик поднёс к глазам лежавший на коленях бинокль и вгляделся в лётное поле.

– Там олениха и два оленёнка. Видишь? – и он протянул Хагену бинокль. – Сначала надо прогнать их оттуда, а иначе они перепугаются и прыгнут прямо на лопасти вертолёта.

Через несколько часов пилоты решили наконец, что погода достаточно наладилась, чтобы долететь до Земли Принца Карла. И ещё спустя час они пришли с пассажирами.

Полицейские, вернувшиеся с Птичьего мыса, явно устали, но, несмотря на это, Люнд Хаген предложил трём следователям прогуляться от аэропорта до посёлка пешком. Ему хотелось побеседовать с ними наедине, и он не придумал ничего лучше, как сказать, что перед завтраком им полезно будет немного подышать свежим воздухом.

Карлсен считал супругу своего начальника просто помешанной на здоровом образе жизни. Хаген и сам рассказывал, что она считала своим долгом заставить его сбросить несколько килограммов. И Люнд знал, что если во время многочисленных командировок ему не удавалось сохранить требуемый вес, то по возвращении придётся на несколько недель стать вегетарианцем. Сам же он предпочитал сбрасывать вес за счет физических нагрузок, не ограничивая себя в еде. Он любил хорошо поесть и поэтому был в хорошей форме, зато Карлсен предпочитал диету молодого холостяка – пиво прямо из банки, футбол по телевизору и сигарета. Сам себя он считал старомодным.

Однако дыхание у него уже сбивалось, а говорить он старался короткими фразами. По пути в Ню-Олесунн он пытался не отставать от остальных. Тведт же, напротив, шагал рядом, не выказывая ни малейших признаков усталости. Впрочем, про личную жизнь Тведта никто ничего не знал, и он запросто мог оказаться профессиональным бегуном.

Аэропорт находился на возвышенности, откуда виден был весь Ню-Олесунн, и теперь этот старый шахтёрский посёлок простирался прямо перед ними. Сероватый дневной свет немного приглушал яркие цвета домиков. Туман рассеивался, но теперь на горизонте собрались низкие чёрные тучи.

Далеко внизу полицейские разглядели узкий мост через реку Рёдэльва. Перил на мосту не было, и казалось, будто поток талой воды с ледника вот-вот снесёт его. Переводя дух, Карлсен слегка сбавил шаг и показал вниз:

– Вы только взгляните. Половина этих домов пустует. И посмотрите наверх, на все эти закрытые шахты. Ни одной постройки не сохранилось. Но зато из-за всякого металлического мусора и ржавой техники тут прямо земли не видать. Словно эту гору взяли и взорвали.

Люнд Хаген рассказал о дознаниях и о неожиданном признании Ады Хемминг. Может, расследование наконец сдвинулись с места?

– Она хорошо описала этот предмет? – недоверчиво спросил Тведт. – Ты уверен, что это был обломок ножа?

– Мы зарисовали его с её слов. И она сказала, что рисунок выглядит правдоподобно. И это очень похоже на обломок ножа. Возможно, им взломали крышку гроба? И значит, он должен был лежать где-то там.

– Никаких ножей там не было, – отрезал Карлсен. Он совсем запыхался и пытался не отставать от остальных, – забудь.

Мимо, подняв целую тучу пыли, проехал большой автомобиль. За рулём сидел начальник «Кингс Бей», а сзади – губернатор Берг, пилоты и оба инспектора.

– А он как справился? – спросил Хаген, посмотрев им вслед.

Во время расследования убийств на раннем этапе следствия всегда интересно было строить догадки о том, насколько успешным будет сотрудничество с местными полицейскими начальниками. Криминальная полиция не являлась органом государственного обвинения, и формально следствие вели не они, так что их работа полностью зависела от помощи местных полицейских.

– Ну-у… Он… – но тут у Карлсена сбилось дыхание и больше ему ничего сказать не удалось. Закончил за него Тведт:

– По-моему, он вообще понятия не имеет о том, как надо работать. И он жутко мешал. Лез в нашу работу. И топтался там, где нельзя. Но в одном ему не откажешь – энтузиазма у него море. Он всё выспрашивал и допытывался – методы расследования, что именно мы хотим найти, что положили в контейнер… А вот Кнут с Турбьёрном и правда молодцы.

– Угу… – задумчиво протянул Хаген, – надеюсь, он не из тех, кому надо, чтобы дело непременно расследовали за пару недель и побыстрее закрыли. А то ведь мы не особенно продвинулись, – он тоже приостановился и посмотрел на своих спутников, – одно знаю точно: тот кусок металла кто-то забрал. Ада Хемминг сказала правду – в этом я уверен. У неё нет оснований что-то выдумывать. А судя по вашим словам, в гробу вы этого не нашли.

Идти до посёлка пришлось дольше, чем ожидал Хаген. Они прошагали, по меньшей мере, пять километров. Хаген довольно похлопал себя по животу – на сегодня свою норму физических упражнений он выполнил и теперь вполне может позволить себе яичницу с беконом. Впрочем, на завтрак следователи едва успели.

Начальник «Кингс Бей» дружелюбно улыбнулся им:

– Неплохо, неплохо. За полярным кругом такой свет, что в расстояниях легко ошибиться. Вы, наверное, думали, что тут совсем близко, да? И зря ружьё не захватили – между аэропортом и ледником часто бродят медведи.

На негнущихся ногах Карлсен побрёл к столу с завтраком. Насчет него начальнику станции волноваться нечего: Карлсен в первый и последний раз преодолевал расстояние между аэропортом и посёлком пешком.

Полицейские собрались в здании школы, чтобы обобщить собранную информацию и скоординировать дальнейший ход следствия. В зале для совещаний было холодно и слегка пахло плесенью. Том Андреассен подошёл к старому калориферу, висевшему на стене под окном.

– Он, конечно, древний, но наверняка работает, – он наклонился и вставил вилку в розетку. Обогреватель громко затрещал, и полицейские словно перенеслись в прошлое, вот только тепла почти не прибавилось.

Хьелль Лоде тоже присутствовал на совещании. Он прилетел в Ню-Олесунн вместе с журналистами, которые приняли приглашение воспользоваться самолётом. Хьелль сказал, что журналисты вели себя прямо-таки образцово. Сначала они послушно собрались в салоне и дожидались разрешения передвигаться по Ню-Олесунну. К тому же начальник станции рассказал им столько душераздирающих историй о жертвах свирепых белых медведей, что новоприбывшие тотчас же прониклись уважением к местным порядкам. Журналисты поняли, что по окрестностям лучше передвигаться в сопровождении вооружённого сотрудника станции. Ко всему прочему, они не особенно представляли себе, что именно должны искать.

– Отлично, Хьелль. Прекрасная работа, просто молодец, – Люнд Хаген довольно кивнул.

Вокруг стола собралось восемь человек. Атмосфера была оживлённой и радостной: в конце концов, прошло всего двое суток, а они уже напали на что-то вроде следа. Однако после отъезда Яна Мелума сам Хаген остался здесь единственным следователем-оперативником, и это ему не нравилось.

– Так что вы об этом думаете? – спросил губернатор Берг. Он развернул старый колченогий стул спинкой вперёд и уселся на него верхом, обхватив спинку руками. Казалось, будто он не знает, куда девать энергию. – Я слышал, что одна из пассажирок якобы видела в гробу нож. Очень странно, что она не сразу об этом сообщила. Может, она просто всё выдумала, чтобы на неё обратили внимание? Ведь ножа-то мы не нашли.

Эрик Тведт склонился над столом и начал перебирать рисунки и фотографии захоронения на Птичьем мысу, которые Хьелль Лоде одолжил в архиве Лонгиера.

– Нам безмерно повезло, что у нас есть документы, описывающие прежнюю обстановку в мельчайших деталях. Не в каждом расследовании так везёт, – он взял лист бумаги, которые Хьелль Лоде положил в самый центр стола. Это был чёткий снимок гроба, сделанный задолго до того, как его разломали, – кое-что уже очевидно. До относительно недавнего времени гроб был целым, а крышка – плотно прибитой. Сейчас, ко всему прочему, ещё и старый череп пропал. И это странно, ведь скелет лежал под крышкой с того самого момента, как тело положили в гроб и похоронили.

Хьелль Лоде согласился с Хагеном:

– В могилах, хотя бы несколько лет простоявших открытыми, черепов уже нет. Люди забирают их в качестве сувениров. К сожалению, на Шпицбергене это обычное явление. Туристы даже мертвецов не могут оставить в покое. Никакого уважения. Но когда нам удаётся поймать расхитителей гробниц, штраф они платят и правда огромный.

Поднявшись, Люнд Хаген подошёл к зелёной классной доске, взял кусочек мела и написал:

«Гроб взломали, чтобы спрятать в нём голову». Он повернулся к остальным и заговорил:

– Исходя из того, что сейчас рассказал Хьелль, допустим, что взломан был один из заколоченных гробов. Возможный мотив – спрятать отрезанную голову. Если бы преступнику удалось прибить крышку на место так, как прежде, то голову ещё долго не обнаружили бы. Так?

Хьелль Лоде кивнул:

– Крышки у гробов тяжёлые, и я думаю, что через год-другой они опять осели бы. Не свались миссис Хемминг в могилу – голову вообще никогда не нашли бы.

Хаген вновь отвернулся к доске и написал: «Установить личность убитого».

– Можем ли мы считать, что убийца спрятал голову в гроб, чтобы невозможно было установить личность убитого? Насколько я могу судить, это наиболее очевидный мотив.

– Вовсе необязательно, – возразил Карлсен, – тогда убийца и про руки не забыл бы. Или ты полагаешь, что он расчленил тело и спрятал его в разных местах? Ты представь, сколько крови было бы – мы бы тогда непременно обнаружили следы.

– Но мы же не уверены, что голову отрезали сразу после убийства, – вмешался инспектор Андреассен, – тело могли сперва заморозить.

Люнд Хаген выглядел озадаченным.

– Не вижу другой причины прятать голову в гроб, кроме как для того, чтобы скрыть личность убитого. А зачем ещё? И если это так, то остальные части тела, вероятнее всего, спрятаны в разных местах.

– Есть ещё одна маленькая деталь, о которой не стоит забывать, – сказал Карлсен, – я никакой связи не вижу, но старый-то череп куда делся?

Он просмотрел записи, сделанные ими на месте преступления до тумана, и передал коллегам рисунок местности.

– Как видите, участок небольшой, но всё же работы там хватает. Поэтому вот что мы сделали: мы поделили территорию на три участка – собственно захоронения, берег и домик с радиомаяком. Мы очень тщательно – насколько позволяло оборудование – осмотрели гроб и саму могилу. Мы сделали ряд снимков и взяли образцы, которые можно переслать в лабораторию, – он на секунду умолк, но у остальных полицейских, с величайшим вниманием слушавших его отчет, вопросов пока не было, – осмотр местности вокруг захоронений и возле горы произведён поверхностно. Мы взяли несколько образцов, а Кнут с Турбьёрном прочесали территорию, двигаясь на расстоянии тридцать-сорок метров друг от друга. Ничего, представляющего интерес, мы пока не обнаружили.

– Надо тщательнее осмотреть участок, – сказал Люнд Хаген, – в буквальном смысле слова перевернуть каждый камень. А на это понадобится время. Необходимо убедиться, что на этой территории нет других частей тела. В идеале нужно каждый сантиметр осмотреть на предмет биологических следов, но я прекрасно понимаю, что это невозможно.

– Перейдём к дому. Здесь мы взяли несколько образцов и сняли отпечатки пальцев, но на данный момент можно с уверенностью сказать, что там никого не убивали. Никаких следов крови. И похоже, за последние годы там не убирали и ничего не протирали.

Хаген в мельчайших подробностях рассказал о дознаниях, проведённых на борту туристического судна, и о том, что сообщила Ада Хемминг. Когда он умолк, в зале воцарилась тишина.

Кнут, сидевший, устало ссутулившись, на стуле, выпрямился и руками взъерошил себе волосы.

– Можно мне кое-что добавить? – спросил он у Хагена.

– Естественно. Нам нужны все возможные точки зрения.

– Я тут всё сидел и думал… По-моему, у нас три задачи. Найти остальные части тела. Установить личность убитого. Но, возможно, прежде всего – выяснить, был ли в гробу обломок ножа и когда именно он пропал оттуда. И ещё – у кого была возможность выкрасть его.

– Получается пять задач. Не три, – влез Турбьёрн.

Но Люнд посмотрел на Кнута с одобрением.

– Верно подмечено, – он встал и собрал свои записи, – все образцы, собранные на Птичьем мысу, надо переслать в лабораторию, как только нам выделят транспорт. Вот тогда и посмотрим.

– А мог кто-то из пассажиров лгать? – спросил Кнут, хотя Хаген уже закончил совещание. – Может, нож забрал кто-то из них? Возможно, когда все остальные приводили в чувство Аду Хемминг или позже, когда инспектор Роуз и Роланд Фокс пытались обнести территорию заграждениями?

– Ты подозреваешь, что английский инспектор похозяйничал на месте преступления? И какой у него мотив? Да и остальные туристы – они вообще на Шпицберген впервые приехали на прошлой неделе.

Но Кнут не сдавался:

– Почему вы так уверены? А что, если проверить, не приезжал ли кто из них на Шпицберген зимой?

Люнд Хаген вышел вперёд и поднял вверх руки.

– Слушайте, мы все здорово устали. Особенно вы – вам ведь пришлось заночевать на Птичьем мысу. Не злитесь. Все ваши предположения важны, но давайте будем последовательны. Главный вопрос звучит следующим образом: есть ли у нас возможность выяснить, говорит ли Ада Хемминг правду?

– Да, есть! – живо отозвался Кнут. – Можно посмотреть снимки, которые сделал Роланд Фокс. Насколько я понимаю, Мелум повёз их вчера в Лонгиер. Значит, в лабораторию плёнки попадут завтра утром, верно? Они могут обработать эти материалы как срочные?

В эту секунду Тведт вскрикнул и показал на окно. С обратной стороны к стеклу прижались два лица с выпученными глазами, расплющенными губами и плоскими носами. Впрочем, в следующий момент все уже узнали редактора Опедала и журналиста из «ВГ». Они приплыли в Ню-Олесунн на резиновой лодке за несколько часов до остальных журналистов, но, вопреки ожиданиям, ничего от этого не выиграли.

– Можно нам войти? – крикнул один из них и указал на входную дверь.

– Остановите их, – быстро приказал Люнд Хаген, – это не смешно. Что за ребячество! Запретите им подслушивать под окнами. Скажите, что они мешают следствию, – он серьёзно оглядел собравшихся, – журналисты ни в коем случае не должны узнать о ноже. На данный момент эти сведения будут считаться строго конфиденциальными. Ни слова никому. Особенно Опедалу. И возможно, что с Опедалом у нас возникнут сложности.

Прямо перед обедом они приступили к осмотру зданий в Ню-Олесунне. Полицейские разбились на пары. Ходить по нежилым ветхим домам Люнду Хагену не хотелось – такая работа занимает время и может оказаться небезопасной. Однако больше всего недовольства вызвали дознания жителей Ню-Олесунна и обход их жилищ. Журналисты наконец-то нашли, к чему прицепиться и вокруг чего поднять шумиху. Насколько местным не изменяла память, никогда ещё в Ню-Олесунне полиция не обыскивала жилые дома. И хотя речь шла об обычном осмотре, и местным жителям, и временно проживающим здесь учёным не понравилось, что их подозревают в убийстве.

– Это просто смешно. Даже на Северном полюсе от них нет покоя, – прошипел немецкий учёный, проводящий эксперименты с рыбьими мальками в одном из больших бетонных зданий возле причала. Морская лаборатория, на самом деле представляющая собой холодное неотремонтированное помещение на старой электростанции, носила крайне амбициозное название, написанное на деревянной табличке над входной дверью: «Нансеновская лаборатория». Учёному, отвечавшему за научные эксперименты, Кнут задавал совершенно стандартные вопросы. Оставляли ли двери в лабораторию незапертыми с того времени, как он приехал на зиму в Ню-Олесунн? Не замечал ли он чего-нибудь необычного? Не находил ли оборудования, которое ему не принадлежало?

Карлсен задумчиво заглянул в большие ёмкости, где плавали мальки арктической трески. «Бедная мелюзга, – подумал он и провёл по воде кончиками пальцев, – они-то ни на какие эксперименты не подписывались». И он задумался о том, есть ли у рыб чувства.

– Немедленно выньте руки из воды! – сердито закричал немецкий учёный, уставившись через очки на Карлсена. – Вы весь эксперимент испортите!

Хаген и Андреассен отправились в старые шахтёрские постройки возле горы Цеппелин. На протяжении многих лет станция для отбора проб и машинный цех использовались для самых разных целей. Полицейские остановились возле цеха, а затем вошли в полутёмный зал с оборудованием, и Люнд почувствовал напряжение. Вероятнее всего, связанные с убийством следы можно было обнаружить в наиболее удалённых от посёлка постройках. Однако осмотр станции для отбора проб и машинного цеха результатов не принёс.

– Что будем делать? – спросил Люнд Хаген. – На машине дальше не проедешь. Может, разомнём кости и прогуляемся до старых шахт, тех, что появились здесь при первой разработке угля?

– Нет, туда мы не пойдём, – ответил Андреассен. Он захватил с собой карту, а перед выходом долго обсуждал маршрут с начальником станции. – Внутрь шахт нам всё равно не попасть. В семидесятых входы в большинство шахт были взорваны. К тому же в проходах там лёд, который никогда не тает. Это из-за вечной мерзлоты. Предлагаю доехать до аэропорта и пройтись там по постройкам.

Турбьёрну и Хьеллю Лоде поручили осмотреть нежилые деревянные дома в центре Ню-Олесунна. Домишки были крошечные, но зато их было много. Большинство из них оказались совершенно пустыми, но в некоторых осталась мебель времён расцвета угледобычи. Кресла и журнальный столик, явно произведённые в пятидесятых, маленькая колыбелька, цветастые кофейные чашки и блюдца, тазик с висящим на бортике полотенцем – всё это было удивительно старомодным, но в то же время и трогательным.

Эти так называемые музейные домики стояли среди обычных жилых домов. Ничего интересного Турбьёрн и Хьелль Лоде там не нашли – впрочем, особых надежд на их осмотр они и не возлагали.

Сложнее всего пришлось Кнуту и Отто Карлсену – им достались большие хозяйственные постройки, сооружённые в пятидесятых возле старой пристани, в том числе и здание очистной станции. Начали они со старейшей в посёлке электростанции, расположенной ближе всего к морю. Здание было среди тех, что раньше планировалось снести, но армированный бетон оказался чересчур прочным. Ко всему прочему, в стенах содержалось большое количество асбеста. Некоторые двери можно было открыть, но комнаты, в которые они вели, были либо совершенно пустыми, либо забитыми деревянными заготовками, сложенными там плотником.

Самая большая дверь, которая вела в электростанцию, была заколочена массивными брусками дерева. Начальник станции рассказывал, что заколотили её от любопытных, чтобы те не залезли в здание и случайно не получили увечий. Полицейские могут просто отодрать брусья – плотник потом заново их приколотит.

– Давай-ка плюнем на эту затею? – предложил Карлсен. – Чтобы кто-то вломился внутрь, а потом вышел и заново заколотил дверь? Крайне маловероятно! Даже если бы кто-то и попытался, шуму было бы столько, что весь Ню-Олесунн на уши встал бы. Я не верю, что за этой дверью лежит труп.

И тем не менее, дверь они всё же взломали, а затем прогулялись по гигантскому машинному отделению старой электростанции. На этом осмотр закончился.

Здание по другую сторону дороги служило в эпоху угледобычи хлевом – в зимнее время местным жителям приходилось тогда самостоятельно обеспечивать себя мясом, яйцами и молоком. Сейчас же первый и второй этажи частично использовали как склад. Впрочем, кое-что осталось здесь и от старого хлева: возле потолка в самом большом из бывших стойл были прибиты балки с написанными на них именами давно умерших коров и числами, обозначающими средний удой.

Когда Кнут открыл одно из помещений в задней части здания, в нос полицейским ударил настолько резкий и неприятный запах, что они отскочили. Пол был покрыт толстым слоем какой-то жирной субстанции зеленовато-коричневого цвета. Полицейские переглянулись. Может, они нашли место убийства, а под ногами у них – гниющая человеческая кровь?

Сзади неслышно подошли Хьелль Лоде и Турбьёрн. Они уже закончили осмотр домиков и теперь решили помочь коллегам.

– А, это ерунда, – сказал Хьелль Лоде, – тут несколько лет назад свежевали тюленей. Жир примёрз тогда к полу, а потом, когда здание начали обогревать, растекся здоровенными лужами. Если сюда зайти, то потом одежда и обувь насквозь пропахнут прогорклым жиром. А здесь, как вы и сами видите, никаких трупов нет.

К вечеру усталые полицейские закончили осмотр и отправились помыться перед ужином. Во время ужина журналисты рвались поговорить с полицейскими, но не осмеливались подойти к длинному столу, за которым те сидели.

– Полагаю, вы тоже зря время потратили? – спросил Люнд Хаген, отправив в рот здоровенный кусок лазаньи.

На долю Тведта выпала самая скучная работа – осмотр ангаров и других строений аэропорта в компании губернатора Берга, поэтому теперь полицейский был даже более недовольным, чем обычно. Он осмотрелся и с радостью убедился, что губернатор подсел за другой столик, к начальнику «Кингс Бей».

– Слава богу! – сказал Тведт. – А он вообще молчать умеет? Все уши мне прожужжал про своего дедушку – всё те же побасенки, что и вчера вечером. Сразу предупреждаю – завтра на Птичий мыс он с нами не поедет.

Остальные полицейские переглянулись – происходящее явно их забавляло.

– У нас осталось только одно здание, – сообщил Люнд Хаген, – но зато большое. И, как мне говорили, опасное.

– Меня никогда не слушают! – не унимался Тведт. – По-моему, в Ню-Олесунне мы ничего не найдём.

Карлсен не удержался:

– А может, Тведт осмотрит очистную станцию? Вместе с губернатором? Это последнее большое здание, и если кому-то и суждено что-нибудь тут обнаружить, то пусть это будет Тведт.

Тведт мрачно посмотрел на него.

– Повторяю: в Ню-Олесунне мы ничего не найдём. А если вдруг найдём, то я съем свои чёрные кожаные трусы.

Люнд Хаген вытаращил глаза, а Карлсен хохотнул, но тут же подавил смех. Ведь Тведт, как ни крути, оставался для всех человеком-загадкой. И Карлсен никогда прежде не слышал, чтобы тот шутил.

Очистная станция нависала над старым причалом как громоздкий – сорокаметровой высоты – памятник неразрушимому бетону. Ответственным за осмотр сделали Карлсена, и тот взял с собой лишь двух полевых инспекторов. Вообще-то Карлсен был согласен с Тведтом и, несмотря на размеры здания, ничего интересного найти там не надеялся. По словам начальника станции, здание было практически пустым. Всё оборудование для очистки угля от камней давно оттуда вывезли. В последний момент к ним присоединился Хьелль Лоде.

– В прошлый раз я заходил в эту громадину, когда мы собирались её взорвать. Вы даже не представляете, какие внутри этих бетонных стен здоровенные арматурные прутья – только благодаря им её и не взорвали. Здание вообще не используется – и поговаривают, что там водятся привидения. Когда его строили тут в пятидесятых, то вскрыли целое кладбище со старыми голландскими скелетами.

Карлсен охотно согласился захватить с собой и консультанта по культурным памятникам. Ему вообще нравились истории о давних временах.

Подойдя к зданию, четверо полицейских остановились и, задрав головы, осмотрели эту серую махину.

– Там что – гроб нарисован? – спросил Турбьёрн и показал на белый рисунок наверху, почти под плоской крышей.

– Да, но это к делу никак не относится, – ответил Лоде, – рисунок сделали очень давно, ещё в семидесятых. И нарисовали его поверх ещё более старого рисунка – там был намалёван крест. По-моему, тогда шахтёры что-то не поделили с руководством «Кингс Бей». И, как я уже сказал, случилось это давно.

Карлсену стало не по себе. Чем быстрее они закончат с этим зданием, тем лучше.

Полицейские зашли внутрь через открытые ворота со стороны баков для отходов. Все окна были заколочены деревянными досками, так что свет проникал сюда только через ворота. Сначала полицейским вообще ничего не было видно, но как только глаза привыкли к полутьме, стало понятно, что они попали в просторное помещение, занимавшее весь этаж. На каждом этаже, прямо посредине, виднелось большое четырехугольное отверстие, сквозь которое наверх вела узкая бетонная лестница без перил. Кроме нескольких ящиков и какого-то мусора в здании больше ничего не было. На неровном растрескавшемся полу виднелись кусочки бетона. Полицейские осторожно направились к лестнице.

– А на чём эта лестница вообще держится? – Карлсен взглянул на убегающие вверх ступеньки.

– Скорее всего, она приварена к бетонным прутьям, а те вделаны в стену, – ответил Хьелль Лоде. – Не могу себе представить, чтобы кто-то умудрился затащить туда труп.

– Если совсем отчаешься, то затащишь, – Кнут подошёл к лестнице ближе всех. – Чтобы что-нибудь найти, нам придётся проверить каждый этаж. Всем четверым нет смысла туда идти. Я взял с собой фонарик, так что вполне могу пойти и один.

– Только будь осторожнее, – Карлсен явно обрадовался, что Кнут вызвался добровольно и ему самому карабкаться наверх не придётся, – если увидишь что-то подозрительное, с лестницы не уходи и вообще не наступай на пол. Если споткнёшься и упадёшь вниз, то лететь придётся долго.

Кнут посмотрел наверх и замер. Лезть ему явно не хотелось. Вблизи лестница выглядела ещё более ветхой.

Турбьёрн подошёл к нему и похлопал по плечу:

– Хочешь, я залезу?

Но Кнут покачал головой и поправил очки. А затем начал карабкаться по ступенькам. Трое оставшихся внизу видели, как загорелся фонарик, а потом, когда Кнут добрался до первого этажа, свет исчез, но на потолке, на самом верху, появились длинные тени.

– Здесь пусто! – Кнут закончил с первым этажом и двинулся дальше. Он добрался до самого одиннадцатого этажа, но ничего не нашёл. С самого верха его почти не было слышно.

– Спускаюсь! – радостно крикнул он.

Время от времени вниз осыпались мелкие камешки, а вскоре стоявшие внизу увидели свет от фонарика. Кнут уже миновал второй этаж.

Внезапно полицейские услышали грохот – из лестничного проёма обрушился вдруг настоящий дождь камней покрупнее, и не отскочи Карлсен в последний момент в сторону – его голове пришлось бы несладко.

– Осторожнее! – закричал Турбьёрн Кнуту. – Держись поближе к стене и подальше от края!

Но было слишком поздно. Пытаясь увернуться от камней, Кнут оступился и потерял равновесие.

Проехав около часа по льду фьорда, он немного успокоился. Но то, что случилось на леднике, было ему предупреждением: действовать надо осторожно и не следует лезть на рожон.

Примерно в середине дня полярную тьму прорезал свет, чуть посеребривший окрестности. Он обогнул мыс – кажется, это место называлось Пустошь мертвеца – и сейчас наконец двигался на север.

Здесь, на льду, тоже были следы от других снегоходов, но людей он так и не увидел.

Прошло несколько часов. Он остановился долить из канистры бензина и вдруг испугался, что скутер больше не заведётся.

И в этом момент он увидел его.

Далеко на льду. Короля Арктики. Мечту каждого фотографа.

Белого медведя.

Который медленно приближался к нему.

Глава 13. Личность убитого

Очнувшись на следующее утро, Кнут не мог вспомнить, что случилось. Его мучила жуткая головная боль, а горло при каждом движении сдавливала тошнота. Где-то в подсознании он понимал, что должен быть в каком-то другом месте, вот только у него не хватало сил вспомнить, где именно. И он вновь погрузился в глубокий крепкий сон.

Ближе к вечеру он проснулся и подумал: «Сегодня понедельник». По той или иной причине это его обеспокоило. Он оглядел незнакомые стены вокруг и вспомнил, что свалился с лестницы на очистной станции.

Его накрыло тошнотой, но, к счастью, он успел свеситься с кровати.

В следующий раз он проснулся ночью. Красные занавески на окне были задернуты, но полярное солнце всё равно заливало палату тёплым светом.

Тошнота слегка отступила, и в голове прояснилось. Ни секунды не задумываясь, он понял, что находится в больнице. Кнут помнил, как упал, и частично – как его перевозили на вертолёте из Ню-Олесунна в Лонгиер. Помнил жуткую боль в ноге и мучительную тошноту.

Сразу после того, как они приземлились, его прямо в аэропорту осмотрел врач. С ним была и медсестра – встревоженная и сосредоточенная.

И ещё Кнут запомнил, как губернатор Берг осторожно похлопал его по плечу и сказал что-то вроде: «Удачи!» Откуда-то из-за двери палаты доносилась тихая музыка – радио или стереосистема. Спустя ещё немного времени в палату вошла медсестра. Та же самая, что была в аэропорту, с забранными в хвост светло-каштановыми волосами и подколотой чёлкой, из которой на лоб выбивались кудрявые прядки.

– Ну что, не рвало тебя больше? – спросила она и улыбнулась. И Кнут, напрягшись, улыбнулся в ответ.

Во вторник утром в палату вошла другая сестра с подносом – она принесла завтрак.

– Доброе утро, – сказала она, – меня зовут сестра Верит. Я присутствовала на операции, когда мы удалили у тебя из ноги ржавый гвоздь. Пришлось проделать это под общим наркозом, потому что промыть рану оказалось непросто. Поэтому тебя и тошнит. Ну, и к тому же у тебя сотрясение мозга. Постарайся лежать спокойно и поворачивайся плавно.

Несмотря на нестерпимый стыд, Кнуту пришлось просить сестру довести его до туалета. Но внутри, в туалете, от помощи он отказался. Он уцепился за раковину и подумал, что, видимо, предыдущие два дня у него был катетер. При мысли об этом ему стало неловко.

Когда он вернулся в палату, сестра Верит помогла ему улечься.

– Не соскучился по новостям с Большой земли? – спросила она. – Если хочешь, могу тебе принести материковые газеты. В некоторых из них про тебя написали. Но ты особо не переживай, как прочтёшь: мы-то знаем, что ты жив и здоров.

Он кивнул:

– А как зовут другую сестру? Ту, которая вчера приходила?

Все столичные газеты посвятили первые полосы убийству на Шпицбергене. В статьях рассказывалось об удивительной жестокости убийцы и о том, что этим делом занимается криминальная полиция, а это доказывает, что убийцу стремятся найти как можно быстрее.

Все журналисты последовали примеру «Свалбардпостен» и на чём свет стоит бранили губернатора. Они также упомянули о случившемся с Кнутом несчастье, назвав его «трагическим несчастным случаем в Ню-Олесунне». Выживет ли он – пока неясно, писали газеты. Кнут улыбнулся. Ничего неожиданного. Однако губернатору Бергу это всё вряд ли понравится.

Другая медсестра зашла обработать раны. От боли Кнут несколько раз вздрагивал, но руки у неё были мягкие и прохладные, а повязки она меняла умело и привычно.

– Прошу прощения, – сказала она, взяв его под руки и усаживая повыше на кровати.

– Как тебя зовут?

– Ханна Вибе.

– Ты давно работаешь в больнице? То есть… здесь, в Лонгиере.

Она снисходительно улыбнулась:

– Достаточно давно.

– Ты замужем?

Она рассмеялась:

– Ух ты, какой быстрый!

– А парень у тебя есть? Встречаешься с кем-нибудь?

Но она, похоже, рассердилась и принялась молча собирать инструменты.

Жителей Ню-Олесунна случившееся с Кнутом потрясло. Естественно, все знали, что очистная станция – сооружение ветхое и бетон местами осыпается, но теперь, когда произошло несчастье, всё воспринималось иначе.

Когда губернатор Берг сопровождал носилки Кнута до вертолёта, Люнд Хаген поехал с ним. Вернувшись назад, в здание школы, он отыскал всех остальных – они сидели в комнате для отдыха на втором этаже. К ним присоединился и встревоженный начальник «Кингс Бей» – ему явно было не по себе.

– Как все прошло? – спросил он, едва завидев на пороге Хагена.

– Улетели. Кнут довольно редко приходил в сознание. Метался из стороны в сторону и что-то неразборчивое бормотал. Но Берг полетел с ним. Может, он выяснит, что Кнут пытался сказать.

– Не понимаю, – сказал начальник «Кингс Бей», – мы осматривали очистную станцию всего пару недель назад. Плотник говорит, что поднимался на самый верх и что с лестницей было всё в порядке. Конечно, рано или поздно придётся её перекрыть, но, по его словам, это не срочно. А сегодня отвалился целый кусок ступеньки. Плотник сказал, что вообще не понимает, как подобное могло произойти.

Карлсен поднял взгляд. Из-за бессонных ночей глаза у него покраснели, но взгляд был по-прежнему проницательным.

– По-вашему, кто-то специально разломал лестницу? Так, чтобы тот, кто решит по ней пройтись, свалился бы?

– Нет-нет, это уж чересчур, – тихо усмехнувшись, возразил Том Андреассен, – вы уж меня простите, но я что-то не могу себе представить, чтобы в Ню-Олесунне завёлся вдруг убийца. У учёных здесь голова занята только собственными проектами. Они чересчур увлечены, чтобы кого-то убивать. Большинство сотрудников «Кингс Бей» прожили тут уже много лет. Если бы у кого-то из них была склонность к убийству, то все об этом давно узнали бы.

Начальник «Кингс Бей» совсем погрустнел, но промолчал.

Однако Карлсен не сдавался:

– В Ню-Олесунне все знали, что мы осматриваем старые постройки.

Тведт вздохнул:

– У нас тут два криминалиста из Национальной криминальной полиции – надеюсь, у нас хватит опыта выяснить, было ли это подстроено. Полагаю, этим займусь я. Карлсен сейчас не в состоянии.

– Я вам помогу, – вызвался Турбьёрн, – лучше бы я полез, а не Кнут. Он вообще близорукий. И с ним вечно что-то происходит. Вообще странно, что при таком раскладе он ещё жив.

– То есть он притягивает неприятности? – заинтересовался Андреассен. – Я про таких читал! – Жена Андреассена выписывала множество женских журналов.

– Предрассудки! – фыркнул Карлсен.

Но Турбьёрн сделал вид, будто не услышал, и продолжал рассказывать:

– С Кнутом это ещё в детстве началось. В младших классах он был не по возрасту худым и невысоким, и поэтому ему то и дело приходилось доказывать, что он не маменькин сынок. Его мать дико боялась, что с ним что-нибудь случится – а тут ещё и эта история с отчимом. И в придачу старший брат Кнута вскоре утонул.

– Нелёгкое детство, – откликнулся Карлсен.

– Вот-вот. И поэтому он всегда ввязывается во всякие опасные затеи.

Полицейские ненадолго замолчали.

– А где Хьелль? – спросил вдруг Андреассен.

Позже, к вечеру, Турбьёрн позвонил в больницу. Сестра Ханна вошла в палату Кнута с телефоном в руках.

– Твой приятель из Ню-Олесунна. Красавчик Турбьёрн.

– Кнут, привет! Слышишь меня? Да тебе там, похоже, неплохо живётся!

Но Кнут лишь коротко ответил, что бывали времена, когда жилось ему намного лучше.

– Сегодня ночью у нас тут движуха была! Тведту вздумалось слазить на лестницу и проверить, не разломал ли кто лестницу специально. Чтобы кто-нибудь из нас свалился. Ну, вроде предупреждения.

– Да ладно? – Кнут немного оживился.

– Я вызвался помочь. Может, мне тоже выпадет удача и меня отвезут в нашу южную столицу. Ну, если я свалюсь и что-нибудь себе сломаю.

Кнут не ответил.

– Но в конце концов мы все туда пошли – Люнд Хаген, Тведт, Карлсен и Андреассен. И начальник «Кингс Бей». Был час ночи, может, два, и в посёлке было совсем тихо. Почти все уже давно спали. И угадай, кого мы встретили на очистной станции, прямо на лестнице, да ещё и на самом верху? Хьелля Лоде. Когда он понял, что мы его заметили, то жутко растерялся, слез с лестницы и сказал, что никак не мог заснуть – мол, всё думал, что это подстроено. Тведт просто взбесился. Орать, правда, не стал, но устроил Лоде самую настоящую выволочку.

– Ты же не думаешь, что…

– Нет-нет. Но всё это странно, согласись.

– Он нашёл там что-нибудь? Тведт.

– Именно это и странно. Тведт говорит, что, судя по всему, специально ступеньки никто не ломал. И что кусок откололся сам по себе. Странно, да?

Вечером к Кнуту совершенно неожиданно зашёл губернатор Берг. Он принёс виноград и брошюру о культурном наследии Шпицбергена. Войдя в палату, он замялся:

– Мне очень жаль… Но тебе повезло – всё могло бы закончиться намного хуже. Хьелль сказал, что со стороны выглядело жутко. И сначала они вообще подумали, что ты разбился насмерть – ты лежал и не двигался.

Кнут сказал, что чувствует себя намного лучше, но, когда встаёт с постели, голова у него по-прежнему кружится. Он умолк, не зная, что ещё сказать. Губернатор Берг пододвинул к кровати стул и уселся.

Кнут заглянул в брошюру о культурном наследии.

– Как там дела в Ню-Олесунне? Работа идёт? – спросил он наконец.

– Медленно. Но криминальная полиция работает тщательно и основательно, сам знаешь. Я как раз перед выходом из офиса разговаривал по телефону с Люндом Хагеном. Они закончили осматривать дома в Ню-Олесунне и ближайшие домики, которые принадлежат «Кингс Бей». Карлсен с начальником «Кингс Бей» поехали на противоположный берег осматривать дома в Ню-Лондоне, – он повернулся и посмотрел Кнуту прямо в глаза. – Я сказал им, что домики, которые находятся в ведении губернатора, осматривать необязательно. Вы с Турбьёрном вполне можете заглянуть туда по пути на север. Их очень мало.

Не успел губернатор Берг выйти за порог, как в палату ввалилась компания туристов с «Белого медведя». Перебивая друг друга, они рассказывали о том, что им удалось повидать на северо-западе Шпицбергена.

– Вот там настоящие захоронения! Не то что эти жалкие обломки на Птичьем мысу, – миссис Хемминг тяжело опустилась на стул возле кровати.

– Мама, ну что ты, – укоризненно сказала Ада, – разве можно так говорить. Особенно после всего, что с нами случилось… – выглядела Ада Хемминг значительно лучше. К ней вернулся здоровый румянец, и она явно уже оправилась после потрясения на Птичьем мысу.

– Подумать только – мы под подозрением! – воскликнула миссис Хемминг, почти не пытаясь скрыть радость. – Полиция полагает, будто кто-то из нас что-то украл из могилы. Ну, это не я – я так и сказала. Это наверняка Роланд. Выглядит он крайне подозрительно! – она разразилась своим квакающим смехом и огляделась. Но все остальные, похоже, не обратили внимания. Видимо, за долгую поездку все они успели привыкнуть к выходкам миссис Хемминг.

– Когда мы вернулись в Ню-Олесунн, нас в третий раз допрашивали – на этот раз о ноже, который якобы видела Ада, – сказала Клара Тюбринг. – Сама я, естественно, ничего не заметила, но я и близко к этому отвратительному месту не подходила. И Пер Кристиан тоже ничего не видел, – она ласково посмотрела на мужа, – зато какая потрясающая поездка! Вот вернёмся в Осло – и будет о чём друзьям рассказать.

– Значит, вам всё же удалось посмотреть Шпицберген? – скорее из вежливости спросил Кнут.

– Ещё бы! Магдалене-фьорд – как же там красиво! Как вам повезло, что вы скоро тоже туда поедете! Мы жгли костёр и жарили мясо и ещё… – с гордостью сказала Анетта.

– Да, Анетта молодец. Отличное путешествие получилось, – перебил её Роланд Фокс, подозревавший, что за костры в национальном парке их не похвалят.

– Вот вернёмся домой – и напишем книгу, – Ада Хемминг взглянула на Роланда Фокса и покраснела. – Роланд сделал столько снимков для мамы.

На пороге появилась сестра Ханна. Она вежливо кашлянула:

– Там ещё посетители. Но им можно будет войти, только когда кто-нибудь из вас уйдёт, – и она обвела присутствующих строгим взглядом.

– Хорошо-хорошо, – миссис Хемминг встала со стула, – мы принесли тебе виноград, вот, выздоравливай, – и она положила на кровать большой пакет.

Громко переговариваясь, туристы зашагали по коридору, и вскоре в палату вошли супруги Роуз и стюард Юхансен.

– Ты что-то бледный, – сказал Себастьян Роуз.

– Устал немного, – улыбнулся Кнут, – но это, наверное, из-за посетителей, которые только что ушли. Говорят, ваше путешествие прошло прекрасно.

Эмма Роуз кивнула и придвинула стул ближе к кровати.

– У Ады и Роланда роман, – сказала она и доверительно наклонилась вперёд. В глазах у неё плясали озорные огоньки. – Миссис Хемминг никак не может определиться, как поступить: следует ли ей его недолюбливать или же благодарить за фотографии для её книги.

– Любовники на Шпицбергене, – сказал стюард, – возможно, уже в аэропорту Тромсё их чувства перегорят.

– Вы сейчас возвращаетесь домой в Англию? – спросил Кнут. – А ты, Пол, так и будешь работать на судне?

Стюард опустил глаза.

– Нет, мне надоело. К тому же мне тут позвонил повар из Ню-Олесунна и сказал, что ему нужен помощник. Там теперь полицейские и журналисты и вообще столько народа… Разрешение я уже получил. Судовладельцы наняли в Тромсё стюарда, который заступит на моё место на «Белом медведе».

Эмма похлопала Кнута по руке:

– Выздоравливай. Вижу, винограда у тебя уже достаточно, так что наш тебя вряд ли обрадует. Ну, зато он полезен для пищеварения, – и она положила на тумбочку ещё один пакет с виноградом.

Эмма со стюардом ушли, а Себастьян остался ещё ненадолго. Он протянул Кнуту свою визитку:

– Я там записал все свои личные номера. Позвони, если захочешь поговорить. Это дело мне не нравится – мне редко попадались дела более странные. А ведь я проработал в криминальной полиции без малого тридцать лет и с убийствами знаком не понаслышке.

Они помолчали, Роуз поднялся и собрался уходить.

– Постарайся установить личность жертвы, и тогда многое встанет на свои места. И позвони, если будут новости, – сказал он и исчез за дверью.

Лаборатория прислала первые результаты, а Ян Мелум позвонил Люнду в Ню-Олесунн и предоставил устный отчет:

– Убитый был молодым мужчиной, ориентировочно в возрасте от двадцати до двадцати пяти. Предположительно голову отделили от тела большим ножом с широким лезвием – возможно, охотничьим или наподобие того. Был ли он ещё жив, когда отрезали голову, и является ли это причиной смерти, установить не удалось. Но если даже расчленили тело уже мёртвое, умер человек совсем незадолго до этого. Кровь из головы вытекла, и поэтому лицо стало бледно-серым.

– Вы установили приблизительное время смерти?

– Сложно сказать. Сведений у нас недостаточно, и, естественно, точной даты мы не узнаем. Это случилось зимой. Судя по картам ледовой обстановки и данным спутниковой съёмки, пролив замёрз только в феврале. Лишь тогда на Птичий мыс стало возможно добраться на снегоходе. Но уже в конце марта там катались вовсю, поэтому полагаю, что кто-нибудь наверняка видел либо людей на берегу, либо следы от снегохода. Учитывая всё это, можно предположить, что голову спрятали в гробу в начале или середине марта. Но вполне вероятно, что мы ошибаемся.

– Нам бы очень помогло, если бы мы знали, кто этот человек. Тогда нам проще было бы установить время убийства.

– Не говоря о мотивах… Но у нас вообще ничего нет, – признался Мелум, – мы переслали все данные и снимки в Интерпол, но ответа пока не получили. Фотографии напечатали в крупнейших зарубежных газетах. Мы начали поиск среди пропавших без вести в Норвегии и североевропейских странах, а также в США и Канаде. Убитый, как мы полагаем, норвежцем не был – такой вывод мы сделали на основании заключения стоматологов. Однако мы уверены, что он – не русский и не уроженец Восточной Европы.

Мелум умолк.

– А как насчет ножа, – спросил Люнд Хаген. Судя по голосу, он совсем отчаялся, – нашли что-нибудь на фотографиях?

– Да, но что-то не сходится. На тех снимках, что сделаны английским фотографом, действительно что-то есть. На тех, которые сделал Опедал, – ничего. Он, правда, сказал, что отодвинул несколько щепок, но утверждает, будто ножа не видел. И наши криминалисты тоже ножа не нашли – на фотографиях, которые отснял Тведт, никакого лезвия не видно. – Мелум вновь умолк, но Люнд Хаген сменил тему и заговорил о других деталях, например о том, что на щеке убитого были обнаружены следы апельсина и чего-то химического. Впрочем, настроение у следователей от этого не улучшилось.

В конце недели Кнута выписали из больницы. Ему велели не выезжать из Лонгиера ещё по меньшей мере неделю на тот случай, если его состояние ухудшится. Губернатор предложил ему помогать следствию, работая из управления. На следующее утро он зашёл к Анне Лизе Исаксен, и та выделила ему место в кабинете Хьелля Лоде, который ещё не вернулся из Ню-Олесунна.

Назвать кабинет прибранным и аккуратным было никак нельзя: книжные полки забиты стопками книг и научных журналов, а часть их громоздилась на полу вокруг письменного стола.

– Прости за беспорядок, – извинилась Анна Лиза, – располагайся так, чтобы тебе было удобно. Я могла бы посадить тебя в кабинет к Тому, но там ещё хуже – у него всё забито оборудованием и экипировкой, просто ступить некуда.

Кнут уселся на стул Хьелля Лоде. Он вдруг побледнел и почувствовал бесконечную усталость. При мысли о том, чтобы провести здесь весь день, ему стало плохо.

От Анны Лизы его состояние не укрылось:

– Принести тебе кофе?

Кнут кивнул. Когда она вернулась, он уже освободил письменный стол от бумаг, сложив их на полу возле стены.

– Интересно – вижу, он собирает информацию о том, что происходило на Шпицбергене во время Второй мировой войны.

– Да, это одно из его хобби. Следующим летом мы проводим здесь что-то вроде дня памяти, и участвовать будут представители четырёх стран – Англии, России, Германии и Норвегии.

Кнут взял со стола следующую стопку бумаг, но вместо того, чтобы положить её на пол, перелистнул несколько страниц.

– А это что такое? Похоже на списки имён. Это из «Скандинавских авиалиний» прислали? Об этом же криминальная полиция просила, верно?

– О господи! – Анна Лиза побледнела. – Я про это совсем забыла. Хьелль привёз их из аэропорта – это пассажирские списки за весь год. Тут все приземлившиеся и вылетевшие рейсы. Хьелль собрался проверить, кто из пассажиров прибыл в Лонгиер, но потом отсюда не выехал. Вот только эти списки он забрал в тот день, когда прибыли полицейские. А потом началась вся эта свистопляска с журналистами, и я забыла рассказать о списках губернатору Бергу. Ну, и полицейским, конечно…

– Они и сами наверняка проверили эту ниточку, – сказал Кнут, – и знаешь что? Мне сейчас всё равно заняться нечем, так что я просмотрю списки, а ты потом с чистой совестью сможешь сказать, что этот вопрос закрыт.

Спустя два часа Кнут зашёл в кабинет Анны Лизы и опустился на стул, положив на колени списки пассажиров.

Однако сначала он решил дождаться, когда она закончит говорить по телефону.

– Что-то нашёл? – она испуганно посмотрела на серьёзное лицо Кнута.

– По-моему, я выяснил, кто он такой, – сказал он.

Его звали Мартен Йоост. Он приехал на Шпицберген с материка шестого марта, а назад не возвращался. Полицейские в Ню-Олесунне совершенно растерялись: как же они могли упустить нечто настолько очевидное?

– Ничего мы не упустили, – резко возражал Люнд Хаген, – но я исходил из того, что губернатор сам проверил списки пассажиров – ведь это само собой напрашивается.

Карлсен не был уверен, что улыбнуться будет правильным.

– Ладно, как вышло, так вышло. Но получилось неловко.

– Надо связаться с нидерландской полицией. Ведь мы пока не можем с точностью утверждать, что убитый – Мартен Йоост. Почему, например, никто не сообщил о его исчезновении? Неужели никто не знал, что он собирается на Шпицберген? – и Люнд Хаген схватился за телефон.

Через несколько часов полученные стоматологами данные и фотографию головы переправили в полицию Нидерландов.

– Если ответят сегодня вечером, значит, это он, – решил Тведт, – а если будут молчать несколько дней, то не он.

Ответ пришёл по факсу ранним утром следующего дня. Нидерландская полиция сообщала, что семейство Йоостов проживает в маленьком городке Схевенинген неподалёку от Гааги. Отец Мартена работает аудитором, а мать – сотрудница фонда социального страхования. У них двое детей – двадцатитрёхлетняя дочь, изучающая медицину, и двадцатишестилетний сын, получивший образование фотографа, который в настоящий момент выполняет заказ немецкого журнала «Гео». «Он отправился в экспедицию на норвежский архипелаг Шпицберген», – с плохо скрываемой гордостью сообщил отец местному полицейскому, проводившему предварительное расследование.

Полицейский осторожно уточнил, когда в последний раз они общались с сыном, отец переадресовал этот вопрос дочери, а та ответила, что Мартен звонил им в середине марта. Хотя вполне возможно, что это было и раньше. Девушка не была уверена. Названия места, откуда он звонил, она тоже не запомнила.

– Может, из Лонгиера? – спросил полицейский. Девушка подтвердила. Её звали Хелена, и она смотрела на него серьёзно и испуганно. К чему все эти расспросы?

Полицейский не ответил, а вместо этого продолжал расспрашивать. Вот уже три месяца от сына ничего не слышно – неужели они ничуть не встревожились? Мать улыбнулась и ответила, что об этом сын их предупреждал. Он же отправился в экспедицию и живёт теперь вдали от цивилизации, без водопровода и электричества. А питается тем, что сам добудет – наловит или подстрелит. А ещё он, конечно же, фотографирует, ведь именно за этим он туда и поехал.

– Но он и правда давно уже не выходил на связь, – сказала дочь.

У полицейского не хватило духу рассказать им о найденной на Шпицбергене голове. Нет, пусть кто-нибудь другой им сообщит. Усевшись в машину, он почувствовал облегчение оттого, что отделался жалкой отмазкой, когда его спросили, зачем ему фотография Мартена.

– Он ведь ничего плохого не натворил? – озабоченно спросил отец.

Смотревший с фотографии молодой Мартен Йоост был совершенно не похож на найденную голову. Но, по мнению криминалистов, подобного сходства никто и не ожидал. После смерти люди зачастую выглядят совершенно иначе, чем при жизни. И тем не менее, это был именно Мартен Йоост.

На следующее утро двое следователей нидерландской криминальной полиции выехали из Гааги в Схевенинген. И на этот раз от семьи не стали скрывать всю серьёзность случившегося. Следователи рассказали о найденном на Шпицбергене трупе. Однако даже они умолчали о том, что кроме головы ничего не нашли.

Полицейские попросили контакты семейного стоматолога, и чуть позже в тот же день получили от него требуемые данные. Личность убитого была наконец установлена.

Когда он начал снимать, медведь подошёл уже довольно близко.

Между ними оставалось метров пятьдесят.

Но бояться было нечего.

Белому медведю никогда не догнать снегоход.

Именно в этот момент он вспомнил, что остановился, чтобы заправиться, ведь бензин в баке кончился.

Глава 14. Успехи и неудачи

После обеда во вторник одиннадцатого июля сотрудники криминальной полиции Нидерландов и один полицейский из местного отделения в Схевенингене отправились сообщить семейству Йоостов о том, что их сын действительно мёртв. Утром в тот же день прошёл дождь, а дни стояли необычайно жаркие, так что казалось, будто влажность вот-вот вызовет удушье. В машине полицейские сидели в рубашках с короткими рукавами, но от пота ткань прилипала к коже. Всю дорогу они обсуждали, как лучше сообщить о случившемся, но ничего не придумали, кроме как сказать напрямую, что на Шпицбергене обнаружили только голову их сына, а тело так пока и не найдено.

Движение на шоссе было плотным, в Схевенингене им пришлось заехать в местное полицейское отделение, так что до старого каменного дома Йоостов они добрались только к пяти. Им открыла дочь, Хелена, которая сказала, что как раз сейчас к ним пришёл врач. Он поднялся на второй этаж в комнату матери – принёс ей успокоительное. Днём она начала плакать и никак не могла остановиться.

Вся семья жила сейчас надеждой, что норвежские полицейские – ведь кто их знает, как они работают – ошиблись и перепутали Мартена с кем-нибудь ещё. Неужели тот факт, что кого-то не оказалось в списках покинувших Лонгиер пассажиров, означает, что нужно вот так пугать близких этого человека? Они возмущались и убеждали друг друга, что сведения, предоставленные семейным стоматологом, докажут, что убитый – вовсе не Мартен, а какой-нибудь неизвестный норвежец. Вслух они выражали надежду, что сын вот-вот позвонит. Что он расскажет об удивительной природе и обо всех потрясающих кадрах, которые ему посчастливилось поймать, и после этого разговора всё опять наладится. И кошмар закончится.

Но в воздухе висел невыносимый страх, незримо сковывающий каждого члена семьи. Семейство Йоостов всегда было гостеприимным, но сдержанным. Они считали правильным, чтобы гости разувались, прежде чем пройти в гостиную, чтобы они останавливались на пороге и дожидались приглашения зайти в комнату и не садились в кресла и на диван, пока им не предложат.

Сейчас же в дом устремились малознакомые соседи, которые едва не кричали о своей симпатии и сочувствии. Вчера один из них даже обнял Йооста. Эти люди, многие из которых прежде вообще друг друга не знали, теперь обеспокоенно переглядывались. Они заходили на кухню, варили кофе и разливали его по совершенно неподходящим чашкам. Накрывшая их дом волна сочувствия смыла всякую надежду, за которую семья ещё цеплялась. Йоосты стали молчаливыми свидетелями того, как их собственный дом превратился в дом скорби.

Господин Йоост сидел в гостиной и смотрел в окно на старую яблоню. Он повернулся к полицейским. Глаза у него покраснели.

– Это мы одолжили ему денег на поездку, – сказал он, – мы в последнее время что-то не ладили. Мартену всё время не везло. И он ходил какой-то потерянный. Но и упрямый. А потом получил этот заказ от «Гео». Вы же их знаете, да? Международный журнал о природе. Работать с ними – большая честь… – его голос становился всё тише и тише, а потом он совсем умолк.

Дочь жестом пригласила полицейских сесть, и они уселись на самый краешек низкого мягкого дивана. Полицейские сообщили, что норвежская криминальная полиция считает это убийством.

– Убийством? – отец вздрогнул. – Нет, это невозможно. У Мартена на Шпицбергене вообще знакомых нет. Кому понадобилось бы его убивать? Он поехал туда делать репортаж про арктическую природу. Эти норвежские полицейские наверняка ошибаются. Скорее всего, это несчастный случай, – Йоост все больше распалялся. Почему полиция полагает, что его сына убили? На него что – напали? Его ограбили?

Полицейские пустились в объяснения.

Господин Йоост и Хелена слушали молча, словно оцепенев. Потом отец закрыл лицо руками и тихо заплакал. Со стороны двери раздался протяжный вой, от которого полицейские вздрогнули – нет, звук не был слишком громким, но вой никак не прекращался. Врач уговорил госпожу Йоост спуститься в гостиную и поговорить с полицейскими. Он полагал, что это пойдёт ей на пользу…

После того как личность убитого была установлена, следователей в Лонгиере интересовало лишь одно: куда отправился Мартен Йоост после того, как вечером шестого марта сошёл с трапа самолёта? С кем он разговаривал, где ел и где ночевал? Люнду Хагену нужно было самое детальное описание, секунда за секундой, начиная с прибытия Мартена на Шпицберген и заканчивая его смертью и тем, как он очутился на Птичьем мысу.

Сначала полицейские полагали, что это будет несложно. В конце концов, Лонгиер – городок маленький и спрятаться в нём непросто. Но чем больше они искали, чем больше людей опрашивали, тем сложнее удавалось найти какие-то доказательства того, что голландец вообще побывал в Лонгиере.

Таксисты его не помнили, и водители автобусов тоже. Впрочем, как объяснили сами водители, это вовсе не означало, что он не ездил ни на такси, ни на автобусе. На Шпицберген постоянно приезжали иностранцы, и то, что кого-то из них попросту не заметили, могло оказаться чистой случайностью. Вот если бы он скандалил или странно себя вёл – тогда дело другое.

В конце концов они всё же отыскали свидетельницу, видевшую Мартена Йооста в самолёте, который летел в Лонгиер с материка. Одна из сотрудниц паба «Круа» сидела в самолёте неподалёку от Мартена. И она утверждала, что видела его в автобусе, следовавшем из аэропорта в город. Сошла она раньше и поэтому не знала, где вышел Мартен.

Один официант из паба запомнил мужчину, который хорошо говорил по-английски и заказал несколько кружек пива. Официанту он запомнился, потому что сказал, что пиво здесь очень дорогое, и каждый раз, оплачивая заказ, педантично отсчитывал точную сумму. Были ли с этим иностранцем попутчики, официант не запомнил, и это вовсе не удивительно, ведь с тех пор уже прошло несколько месяцев.

Потом следы Мартена Йооста вновь потерялись.

Полицейские проверили три отеля в Лонгиере и все остальные места, где можно было остановиться. В период с шестого по десятое марта постоялец по имени Мартен Йоост нигде не числился. Полицейским это казалось необъяснимым. Если ты приехал в Лонгиер, то должен же где-то остановиться – особенно в начале марта, когда здесь свирепствовали лютые морозы. Может, у Мартена Йооста имелись в городе знакомые, у которых он жил? Но после телефонного разговора с нидерландскими полицейскими в Гааге это предположение не подтвердилось: в семье никто не слышал ни о каких знакомых на Шпицбергене.

Они предположили, что Мартен Йоост мог арендовать маленький самолёт «Дорнье» и улететь на нём в Ню-Олесунн или Свеа. Но и от этой версии полицейские быстро отказались. Неужели они действительно полагали, что в этих посёлках никто не следит за приезжающими и уезжающими?

В начале июля Осло накрыла жара. В полдень столбик термометра доползал до отметки в тридцать пять градусов. Несмотря на то что здание криминалистической лаборатории было относительно новым, сотрудники жаловались на плохую вентиляцию. Открыть окна было невозможно, так как в здании работала единая климатическая установка. Сотрудники ворчали, надолго уходили на обед, брали отгулы и уходили в отпуска.

Шпицбергенское убийство считалось делом приоритетным. Стоя возле высоких столов и обрабатывая собранные образцы, криминалисты бормотали, что как раз сейчас вообще неплохо было бы очутиться на Шпицбергене.

Ян Мелум так не считал. Этот дышащий жарой город ему нравился. Хотя он послушно ездил каждый день на работу и ежедневно сообщал в Ню-Олесунн о результатах работы криминалистов. Мелум всё раньше покидал по вечерам раскалённое здание, садился в свой «БМВ» и мчался к морю, в бухту Вервенбукта, где его ждали приятели, барбекю и холодная выпивка.

Поэтому он довольно неохотно по распоряжению Люнда Хагена сел однажды утром в самолёт и вылетел на Шпицберген. И тем не менее, прибыв в аэропорт Лонгиера и подставив лицо прохладному ветру, Мелум почувствовал прилив сил и радость от того, что сможет продолжать расследование.

В отеле «Полар» свободных номеров не оказалось, и Мелум временно остановился в пансионате «Нюбюен». Войдя в обставленный по-спартански номер, он с недовольным видом огляделся. Пансионат был рассчитан на туристов, которым хотелось сэкономить, и располагался в старом бараке, построенном, вероятно, в шестидесятых. В номерах имелись двухъярусная кровать и маленькая тумбочка, а у противоположной стены была раковина. Ни стульев, ни шкафа. Лишь два вбитых в стену крючка. Душ с туалетом – в общем коридоре. Мелум подошёл к раковине и подозрительно принюхался.

Люнд Хаген решил, что Мелум останется пока в Лонгиере. Они почти закончили дела в Ню-Олесунне и готовились к отъезду. Мелум попытался возражать, но лишь для порядка: на самом деле ему хотелось поработать несколько дней одному в управлении губернатора, оставаясь официальным представителем столичной криминальной полиции. По мнению Мелума, теперь, когда личность убитого была установлена, центром расследования стал Лонгиер.

Журналисты это тоже поняли. Они немедленно вылетели из Ню-Олесунна и заполонили все отели Лонгиера. На следующий день Мелум и Кнут работали вместе, стараясь установить маршрут убитого после того, как тот сошёл с самолёта. Мелум вошёл в кабинет Кнута с двумя стаканчиками кофе в руках.

– Что-то мы много кофе пьём, – сказал Кнут, но взял стаканчик.

– Странное дело, – Мелум кивнул в сторону бумаг, вновь громоздившихся на столе Хьелля Лоде, – нам известно, что он приехал на Шпицберген. Он сел на автобус в аэропорту Лонгиера и доехал до города. Он спал в кресле перед камином в лобби отеля, а потом пил пиво в пабе отеля «Полар» – возможно, с кем-то ещё. Но он – и это совершенно очевидно – не ел в ресторанах. Во всяком случае, его ни в одном из них не запомнили. И нигде не останавливался. Так куда же он подевался? На Шпицберген он прибыл шестого марта. В ту ночь здесь было тридцать восемь градусов мороза. Может, он просто-напросто насмерть замёрз?

Кнут лишь покачал головой. Монотонная работа до позднего вечера совсем его измотала.

После того как личность убитого была установлена, начали приходить отчёты из нидерландской полиции. В четверг вечером они получили довольно большой отчёт, где были собраны все факты об убитом, которые удалось собрать голландским коллегам.

В скромной крошечной квартирке в Гааге, где жил Мартен Йоост, полиция не нашла почти ничего важного для следствия. Никаких интересных старых счетов или писем, в которых упоминались бы имена живущих на Шпицбергене знакомых. И если у Мартена имелись еженедельники или записные книжки, то он, видимо, забрал их с собой на север.

Беседа с начальником отдела репортажей в «Гео» тоже оказалась бесполезной. Сотрудники «Гео» действительно связались с молодым господином Йоостом и подписали обязательство приобрести одну или несколько статей соответствующего качества, посвящённых Шпицбергену. Но аванса они не выплачивали. И предоставили господину Йоосту самостоятельно организовать своё путешествие. Поэтому – подчеркнул немецкий начальник отдела репортажей – нет никаких оснований возлагать на «Гео» ответственность за смерть господина Йооста. Впрочем, ни полицейским, ни кому-то ещё и в голову не приходило их обвинять.

Полицейские из Гааги запросили сведения о звонках с принадлежащего Мартену мобильника и установили, что в последний раз с этого телефона звонили утром во вторник седьмого марта. Звонок был сделан на номер в Схевенингене, а разговор продолжался одиннадцать минут. На основании этого нидерландские полицейские сначала предположили, что убили его в тот же день, но потом отказались от этой версии. Вполне возможно, что в этот день убитый лишь покинул Лонгиер, единственный город на Шпицбергене, где имеется мобильная связь. В первых числах марта убитый звонил по трём номерам на Шпицбергене. Самому ему никто не звонил. Все эти номера нидерландские полицейские внесли в отчёт, который затем отправили по факсу в Лонгиер.

Когда Люнд Хаген и другие следователи вернулись на следующий день из Ню-Олесунна и явились в управление губернатора, Мелум уже сидел в комнате для совещаний и ждал их.

– Где вас черти носят? – спросил он. – Самолёт из Ню-Олесунна приземлился час назад. Тут из Нидерландов факс прислали – я же сообщил, вы что, не слышали?

Люнд Хаген сознался, что они забежали в магазин. Как он сам объяснил, ему срочно понадобились чистые носки и нижнее белье. К тому же Хьелль Лоде и Том Андреассен решили закинуть домой чемоданы и разъехались.

Впервые с начала следствия полицейские из Осло остались вчетвером. Люнд Хаген кивнул в сторону двери, и Карлсен прикрыл её, после чего взял в руки полученный из Нидерландов факс. Особенно интересным всем показался список номеров. Кнут просмотрел три местных номера и карандашом подписал имена их владельцев, а затем передал листок дальше. В первых числах марта Мартен Йоост звонил в газету «Свалбардпостен», фирму «Полярная логистика» и на голландскую научно-исследовательскую станцию в Ню-Олесунне.

– Ну-ну, – проговорил Люнд Хаген, – похоже, мы немного сдвинулись с места.

Наскоро пообедав бутербродами, кофе и венскими булочками, на которые Люнд Хаген жадно поглядывал, но к которым так и не притронулся, следователи вернулись в кабинет, чтобы обобщить статус следствия.

Мелум начал совещание, кратко перечислив успехи и неудачи следствия. Как и ожидал Хаген, сделано это было быстро и чётко.

– Тело не найдено, несмотря на тщательные поиски на Птичьем мысу и в окрестностях Ню-Олесунна. Основываясь на криминалистическом осмотре головы и благодаря прекрасной работе одного сотрудника, который окончательно не выздоровел… – Мелум улыбнулся Кнуту, и тот шутливо раскланялся под тихие смешки всех остальных, – личность жертвы была установлена. Мы начали составлять представление об образе убитого, однако не обнаружили ни врагов, ни потенциальных убийц в его семье и окружении. И мы пока не нашли тех жителей Шпицбергена, с кем общался убитый.

Сидевший дальше всех губернатор Берг зашуршал бумагами, но встревать не стал, так что Мелум продолжал:

– Осмотр головы не позволяет окончательно установить ни причину смерти, ни была ли жертва уже мертва, когда голову отделили от тела. Ориентировочно убийство произошло в середине марта, но могло произойти как намного раньше, так и намного позже. Собранные на Птичьем мысу образцы новой информации по делу не дали. Обширные поиски в Ню-Олесунне также успехом не увенчались.

Губы Люнда Хагена тронула слабая улыбка, но Мелум, не догадавшийся, что старший следователь раскусил его, продолжал расставлять ловушки.

– В ходе дознаний в Ню-Олесунне особо важных сведений мы не получили. Однако одна из пассажирок, Ада Хемминг, в конце концов вспомнила, что заметила в гробу, где нашли голову, небольшой металлический предмет. Провёденный впоследствии анализ снимков показал, что металлический предмет – который, вероятнее всего, представляет собой обломок ножа с широким лезвием – виден также на фотографиях, сделанных одним из пассажиров. А вот на снимках редактора Опедала из «Свалбардпостен» он отсутствует. Опедал сделал снимки спустя примерно сутки после того, как пассажиры нашли голову. Во время осмотра места происшествия, проведённого через три дня, этого металлического предмета мы не обнаружили.

Мелум кашлянул и отхлебнул кофе.

– У нас также имеются сведения, предоставленные нидерландской уголовной полицией. Особенно интересен список номеров, по которым звонили с мобильника, принадлежавшего убитому. Последний звонок сделан седьмого марта. Не исключено, что и убили его именно в этот день. Но возможно также, что примерно в это время он покинул Лонгиер, единственный город, где есть мобильная связь. – Мелум опустил глаза, перелистнул лежавшие перед ним записи и добавил, словно вдруг вспомнив: – Перед этим, то есть до шестого марта, убитый трижды звонил по телефону. Он звонил на нидерландскую исследовательскую станцию в Ню-Олесунне. Здесь возникает вопрос, были ли у него там друзья. Он звонил в одну компанию тут, в Лонгиере. Она называется «Полярная логистика». Что ему было от них нужно? А кроме того, он звонил в редакцию «Свалбардпостен».

В расставленную Мелумом ловушку угодил Карлсен:

– Допустим, что Ада Хемминг говорит правду. На сделанных Опедалом снимках с места происшествия обломка ножа не видно. Но Опедал сам признался, что сдвигал доски и щепки. Значит, можно предположить, что обломок тоже убрал Опедал. А сейчас мы узнаём, что убитый звонил Опедалу всего за несколько дней до предполагаемой даты убийства. Разве не Опедал при таком раскладе должен стать главным подозреваемым?

– Ты полагаешь? – Мелум опустился на стул.

– Но это же очевидно! – губернатор Берг даже раскраснелся. – Опедала надо допросить. Причём сейчас же!

– А мотив? – тихо спросил Кнут. – Зачем редактору «Свалбардпостен» убивать случайного голландского туриста?

На секунду окружающим показалось, будто губернатор Берг собирается ответить, но тот лишь закрыл – или даже почти захлопнул – рот.

– Давайте сперва изучим данные, а потом уже разберёмся с тем, кому присвоить статус подозреваемого. Сначала проверим эти три телефонных звонка. И посмотрим, куда это нас приведёт, – Люнд Хаген старался со всей осторожностью обращаться с местными начальниками полиции и ленсманами.

Поехать в редакцию местной газеты выпало Карлсену и Андреассену. Там их встретил довольный и любезный Опедал, видимо, не подозревающий о подстерегающей его опасности. Не успели полицейские открыть рот, как редактор уже с гордостью показывал им главный материал в свежем номере «Свалбардпостен» – обращение к жителям Лонгиера с просьбой предоствить информацию о перемещениях Мартена Йооста в начале марта.

Когда Опедала спросили о телефонном звонке во вторник шестого марта, он слегка удивился.

– Я с ним не разговаривал, – сказал он, – уж это я бы запомнил. Подождите, спрошу нашу журналистку.

Он вышел и вернулся в сопровождении невысокой полной женщины. Когда полицейские только вошли в редакцию, она сидела в приёмной. Хотя по должности она и являлась журналистом, но на самом деле выполняла самые разные обязанности – отвечала на звонки, принимала заказы на подписку и размещение рекламы, встречала посетителей и помогала с рассылкой газет и счетов.

Тот мартовский звонок ей хорошо запомнился, но она, конечно же, не знала, что разговаривала с жертвой этого нашумевшего убийства.

– Надо же, так странно, – сказала она, – так это он звонил, подумать только! Бедняга…

– Вы помните, чего он хотел? – Андреассен взял на себя вопросы, а Карлсен прошёлся по кабинету. Он быстро просматривал валявшиеся вокруг бумаги и с интересом разглядывал вставленные в рамки страницы «Свалбардпостен», которыми были увешаны все стены.

– Сюда нечасто иностранцы звонят – во всяком случае, зимой. Его интересовало объявление о продаже снегохода. Само объявление ему перевели, и он пытался позвонить по указанному номеру, но там никто не отвечал.

– Вы не помните, кто дал это объявление?

– Конечно, помню. Его дал электрик, который раньше работал здесь, в Лонгиере. Но этот снегоход он продал ещё в начале зимы, а сам уехал на материк. И было это задолго до того, как позвонил голландец. Всё это я ему и рассказала. Мне показалось, что они с электриком незнакомы и что ему просто хотелось купить снегоход.

Опедал улыбнулся полицейским:

– Да-да, уж я-то точно с ним не разговаривал.

Проверка телефонного номера в Ню-Олесунне тоже не дала результатов. По словам начальника «Кингс Бей», нидерландская исследовательская станция работала только летом. Люди там появлялись не раньше конца мая. На тот момент, когда убитый звонил на станцию, там было пусто, двери заперты, а само здание превратилось в один большой сугроб.

Звонок переключили на офис «Кингс Бей», и этот разговор секретарь запомнила. Звонивший спросил, можно ли ему пожить на станции, пусть даже тогда голландских учёных там нет.

– В год сюда звонят тысячи совершенно незнакомых людей, – сказал начальник «Кингс Бей», – большинству нужно две вещи – бесплатное жилье и бесплатная еда. Нам они порядком досаждают.

Одолжив служебную губернаторскую машину, Мелум и Кнут поехали к покосившимся сараям возле причала. В одном из старых складов, прежде принадлежавших угледобывающей компании «Стуре Ношке», находились офис, пункт проката и магазин фирмы «Полярная логистика», весь штат которой ограничивался одним сотрудником. С тех пор как угледобывающая компания переехала в новое здание, эти постройки стояли пустыми. На двустворчатой двери висела пыльная табличка с названием фирмы и временем работы. Полицейские позвонили в дверь, но признаков жизни не обнаружили.

Мелум потянул за ручку. Дверь оказалась незапертой, и полицейские вошли в полутёмное помещение. Внутри была просторная комната, вдоль стен которой тянулись полки, уставленные разномастными картонными коробками. На грязном цементном полу никакого покрытия не было. На стенах, выкрашенных в светло-зелёный цвет, висели большие потрёпанные рекламные плакаты с фотографиями снегоходов и двигателей. В воздухе висел запах машинного масла. За приоткрытой дверью виднелся кабинет, где горел свет. Ещё одна дверь вела в туалет. В кабинете никого не было, и в тёмном туалете тоже оказалось пусто.

Но в эту секунду полицейские услышали какие-то звуки из-за третьей двери в углу. За ней располагалась мастерская, где стояли три или четыре снегохода на разных стадиях ремонта. И здесь же, в мастерской, они наконец нашли хозяина.

– Мы в дверь звонили – ты что, не слышал? – спросил Мелум невысокого широкоплечего мужчину в оранжевом комбинезоне.

– Ты чего, не местный, что ль? – мужчина повернулся к нему, во рту у него торчала незажжённая сигарета. – Тут все в курсе, что звонок-то не работает. Ну? Лодка нужна, да?

– Нет, спасибо, – ответил Кнут, сделав несколько шагов вперёд, – мы из управления губернатора.

Он лишь сейчас заметил тёмноволосого паренька, сидевшего на сложенных за дверью деревянных ящиках. Пареньку было лет пятнадцать – уже не ребёнок, но слишком юный и худенький, чтобы его можно было назвать взрослым. На нём были джинсы и чёрная футболка с рекламой пива «Карлсберг». Глаза у него были карие, почти миндалевидные, отчего лицо казалось загадочным.

– Привет, – кивнул ему Кнут. Но вместо ответа парень вытащил изо рта сигарету – тоже незажжённую – и ухмыльнулся совершенно так же, как и мужчина. Кнут повернулся к хозяину:

– Ты Томас Карлсвик? Ты владелец «Полярной логистики»?

– Я собственной персоной. И что теперь? – чуть вызывающе спросил он, однако Кнут заметил, как Карлсвик быстро огляделся.

– Ну, уж никак не я, – хохотнул сидевший на ящике парнишка.

Мелум начал злиться и не скрывал этого.

– У нас к тебе несколько вопросов. В марте этого года ты кое с кем разговаривал по телефону. И ты наверняка слышал, что пару недель назад на Птичьем мысу нашли труп мужчины. Мы проверили его телефон и установили, что вечером пятого марта он звонил тебе. Вы разговаривали примерно десять минут. Может, ты запомнил этот разговор? Звонивший разговаривал по-английски.

– Да сюда куча народа звонит, и по-английски тоже много кто говорит. Но разговор тот я помню, ага. Почему? Этот турист хотел взять напрокат снегоход. На три месяца, кажется. Заплатил авансом, так что всё в порядке.

От возбуждения у Кнута даже зачесалось лицо. Наконец-то в Лонгиере нашёлся хотя бы один человек, который наверняка встречался и разговаривал с Мартеном Йоостом.

– Значит, он и сюда приходил? – вкрадчиво спросил он.

– Ну ясное дело! Явился как миленький. Деньжата, видать, экономил – протопал пешком от самого кафе «Бюсен», а с собой тащил здоровенный рюкзак и сумку.

– А можно твои записи посмотреть? – спросил Мелум.

– Записи? – на секунду Карлсвик совершенно растерялся. – А, список заказов! Нет, никаких списков у нас тут не ведётся. Я всё просто на листочках записываю.

– Давай, Томас, доставай списки! – передразнил парнишка, спрыгнув с ящика и растоптав ногой окурок, хотя сигарету так и не зажигал.

– Тебя как зовут? – спросил Кнут, но ответа не дождался.

Хозяину «Полярной логистики» явно было не по себе. Он вытер ладони о комбинезон.

– Я, может, и вообще ничего не записал. Может, я наличными взял, и всё. Не помню.

– А можно взглянуть на архив у тебя в кабинете?

– Архив? – он сплюнул на пол, и Кнут машинально отступил назад. – Вы чего тут раскомандовались? Я же ничего плохого не сделал! Пусть даже вы и работаете на губернатора.

– Я из криминальной полиции, – угрожающе тихо сказал Мелум, – и мы расследуем убийство. По-моему, лучше тебе будет рссказать нам всё, что ты помнишь о Мартене Йоосте.

Томасу Карлсвику этот разговор, как можно было заметить, не нравился.

– Тут и помнить особо нечего. Три месяца назад он пришёл сюда и взял напрокат снегоход. И такой был, беспомощный, что ли. Поэтому я ему одолжил старый маузер и немного патронов. Мы вместе посмотрели карты. Он собирался на север, в Ню-Олесунн, и я ему показал, как ехать. Тогда море уже давно замёрзло – для снегохода самое оно!

– Самое оно, – поддакнул из угла парнишка, – я тогда гонял по Ис-фьорду со скоростью 180 километров в час. Как минимум.

– И он деньги экономил, вот что, – продолжал Карлсвик, – спросил, не сдаю ли я комнату, и выпросил разрешение переночевать на диване вот тут, в кабинете. А на следующее утро свалил до того, как я на работу пришёл. И даже спасибо не сказал.

Кнут вдруг встрепенулся.

– А как же снегоход, – спросил он, – он его вернул?

Томас Карлсвик побагровел и отвёл взгляд.

– Наверное… – пробормотал он, – у меня все снегоходы на месте…

– Давай прекращай это дело! – возмущённо заорал парень. – А та развалина – «Поларис», которую ты обещал мне продать? У него ещё вариатор накрылся. Куда он подевался, а? На складе его нет.

Кнут с Мелумом вернулись поздним вечером, но все полицейские ещё были в офисе. Они вновь собрались в комнате для совещаний.

Услышав о том, что рассказали в редакции «Свалбардпостен» о телефонном звонке, губернатор не проронил ни слова. Однако он поддержал предложение Люнда Хагена в тот же вечер вновь наведаться в фирму «Полярная логистика» – во-первых, чтобы доставить Томаса Карлсвика на дознание, а во-вторых, чтобы осмотреть помещение.

– Что-то начинает вырисовываться, – довольно сказал Хаген. – Ян, дознание проведёшь ты. Знаю, ты от этого типа не отцепишься, пока всё из него не вытрясешь.

– А парнишка? – спросил Кнут. – С ним тоже поговорим?

– Не надо, – вмешался Хьелль Лоде. Он больше не участвовал в расследовании и на встречу заглянул, по его собственным словам, из чистого любопытства, – не вздумайте втягивать в это дело Хуго Халворсена. Его отец – один из директоров «Стуре Ношке», а сам он просто бешеный, хотя ему всего пятнадцать. Его мать умерла, и отец воспитывет его в одиночку, причём неудачно – думаю, со мной многие согласятся. У мальчишки есть парочка приятелей-ровесников. Они курят, напиваются, гоняют на снегоходах и чего только не вытворяют. Но ввязаться в убийство? Это вряд ли.

Однако Люнд Хаген явно заинтересовался:

– Может, Кнут всё равно поговорит с ним – так, чтобы шума не поднимать? Возможно, парнишка что-нибудь заметил. Такие подростки часто попадают в разные компании и остаются при этом незамеченными.

Томаса Карлсвика привели в самый дальний кабинет, а проводить дознание отправили Мелума и инспектора Андреассена. Впрочем, никаких особенно изощрённых техник допроса применить они так и не успели. Владелец фирмы «Полярная логистика» был так напуган, что сам готов был выложить карты на стол.

Ян Мелум налил ему кофе и почти дружелюбно сказал:

– Выкладывай, Карлсвик, всё, что знаешь, и тогда нам не придётся сидеть тут всю ночь.

– Да что за хрень-то, – Карлсвик едва не плакал, – я ж никого не убивал.

– Это хорошо. Но кое-что тебе всё же придётся объяснить. Где тот снегоход – «Поларис»?

Карлсвик застонал и закрыл руками лицо.

– Нам известно, что ты сдал его в аренду Мартену Йоосту. Но на складе у тебя снегохода нет. Получается, Йоост его так и не вернул? И где снегоход сейчас?

– Не помню. Ты же видишь – у меня полно снегоходов. Некоторые вообще не мои! И я чиню чужие снегоходы, на заказ.

Мелум вопросительно посмотрел на Андреассена. Может, Карлсвик и впрямь не все свои снегоходы помнил? Но Андреассен покачал головой:

– Хочешь сказать, что снегоход украли? Кто-то забрал его без спросу у тебя со склада?

Карлсвик сидел, закрыв лицо руками.

– Томас, отвечай. Тебе вернули тот снегоход или нет?

Ответа не последовало.

Мелум кивнул в сторону двери, выключил диктофон и вышел в коридор. Следом за ним вышел и Андреассен. Они отошли подальше, чтобы их не подслушали.

– Я в прокате скутеров не особо разбираюсь, но, по-моему, история эта сомнительная. А ты что скажешь?

То, что его вдруг взяли в советчики, Андреассену льстило, но одновременно и слегка пугало.

– По-моему, он врёт. Чтобы он не знал, сколько у него снегоходов? Да такого быть не может! Они дико дорогие, хотя «Поларис» был старый и совсем заезженный.

– Тогда, может, ты продолжишь дознание? Ты местный, живёшь в Лонгиере – возможно, тебе он больше расскажет.

Андреассен кивнул. Когда они вернулись в кабинет, напротив Карлсвика сел он, а Мелум с безучастным видом разместился с другого конца стола.

– Ладно, Карлсвик. Давай ты просто расскажешь нам, что случилось со снегоходом. Пойми – ты нам не нужен, но нам надо выяснить, что произошло.

Карлсвик отнял ладони от лица и посмотрел на Андреассена.

– Хорошо, я всё расскажу. Но вы тогда обещаете мне, что не станете влезать и разрешите мне самому разобраться со страховщиками.

Андреассен не ответил, но доброжелательно улыбнулся.

– Этот «Поларис» был уже старый и работал отвратительно. Хуго верно сказал – вариатор там давно уже накрылся. Вообще удивительно, как он ещё не развалился на куски. Ну, и немец этот заплатил мне чуток, а я отдал ему снегоход. Ну, вроде как на три месяца. Но потом, в Ню-Олесунне, он бы отъехал на лёд, подальше от берега, и оставил бы там «Поларис». Мы договорились, что в Лонгиер он вернётся на самолёте и скажет, что снегоход он случайно утопил. А я отправил бы бумажки страховщикам и получил компенсацию. Вот только этого типа я больше никогда не видел и решил поэтому, что он просто свалил обратно на материк, а про меня и думать забыл.

– Почему ты не сообщил об этом губернатору, когда на Птичьем мысу нашли труп? – Мелум сердито посмотрел на Карлсвика.

– Да откуда мне было знать, что это он? К тому же у меня возникли проблемы со страховкой. Понимаешь, я уже всё оформил, и деньги мне уже перевели. Так что пришлось бы много чего объяснять.

Карлсвик выпрямился и оглядел почти пустой кабинет. Теперь, сознавшись в мошенничестве со страховкой, он явно почувствовал себя лучше.

– И к тому же я вообще не в курсе, что это за тип. Не могу же следить за всему чокнутыми, которые притаскиваются на Шпицберген и вляпываются тут во всякую хрень?

Глава 15. Гостевая книга

Все остальные следователи криминальной полиции поехали в отель ужинать, а Люнд Хаген остался сидеть в комнате для совещаний. Он делал вид, будто сортирует документы, но когда Анна Лиза Исаксен заглянула в кабинет и спросила, не собирается ли он уходить, Люнд лишь молча уставился в стенку.

Он слышал, как щёлкают выключатели – в здании выключали свет и запирали двери. Но сам он всё сидел на месте. Потирал лоб. Вздыхал. Хватался за мобильник, но через секунду вновь откладывал его в сторону. Он чувствовал себя опустошённым. Неужели он и правда считал Карлсвика убийцей? Значит, то, что он ощущает, – это разочарование? Он прислушался к себе. Нет, скорее это беспокойство. Словно перед ним захлопнулась какая-то дверь, а он остался снаружи.

Если вдуматься, сама гипотеза, что голландца убил Карлсвик, казалась чересчур простой. Почти наивной. Но часто именно простые предположения оказывались верными. Это вполне мог быть Карлсвик. Люнду и представить это было несложно. Мартовским вечером Мартен Йоост заходит в «Полярную логистику» взять напрокат снегоход. Завязывается беседа. Возможно, хозяин и посетитель решают вместе выпить. И возможно, они повздорили. Начинается драка. Карлсвик мог убить голландца. Сам того не желая.

Но, как выяснилось, это был не Карлсвик. Карлсвику удалось доказать, что весь март – по будням, субботам и воскресеньям – он находился в своём пункте проката. В это время всегда наплыв желающих арендовать снегоход, так что с середины февраля до начала июня он даже помощника нанял. Помощник подтвердил, что если Карлсвик и отлучался из магазина, то всего на пару часов.

В результате тщательного обыска в помещении, принадлежащем «Полярной логистике», нашли немало интересного, но ничего, связанного с убийством. Томас Карлсвик был тот ещё делец и мухлевал не только со страховками, но и с налогами. Но убийцей он, судя по всему, не был. И на его складе никого не убивали.

Никто из полицейских и не ждал, что это дело расследуют быстро, так что случившееся не воспринималось как поражение. Несмотря ни на что, они далеко продвинулись в расследовании. Мартен Йоост наверняка оставил следы где-то между Лонгиером и северным побережьем Земли Принца Карла.

На следующий день были запланированы поиски – тщательные и дорогостоящие. Чтобы получить разрешение на дополнительные расходы, Люнду Хагену пришлось уговаривать самое высокое полицейское начальство. В качестве транспортного судна использовали принадлежащее управлению губернатора инспекционное судно «Полярное движение», на борту которого разместился самый маленький губернаторский вертолёт «Белл 212». На поиски, проводящиеся на территории между Ис-фьордом и Птичьим мысом, были брошены все доступные полицейские ресурсы. Помимо этого, в них принимали участие добровольцы из различных организаций.

Они заглянули во все домики. Ледники осмотрели с воздуха и прочесали пешком. Изучили все наиболее очевидные пути сообщения между Лонгиером и Ню-Олесунном. Они обсудили все предположения по поводу того, куда голландец мог отправиться из Лонгиера.

Спустя четырнадцать дней результаты по-прежнему были скромными. Ниточки, которые, как вначале казалось, могли вывести следствие к разгадке, оборвались. Следы Мартена Йооста на Шпицбергене опять затерялись.

Формально за работу на борту «Полярного движения» отвечала Анна Лиза Исаксен. Однако и она, и другие молча соглашались с тем, что стратегию определяет Люнд Хаген, так что, когда они подошли к северной оконечности Земли Принца Карла, именно ему предстояло решить, стоит ли им продолжать поиски.

На совещании перед ужином он встал, кратко рассказал о поисковой операции, поблагодарил всех за работу и сообщил, что ночью судно развернётся и возьмёт курс на Лонгиер. Из-за отсутствия результатов они не могут больше тратить так много средств на поиски. Кнут Фьель, сидевший позади всех остальных, почувствовал, как его накрывает ледяная волна разочарования.

Самой северной оконечности Земли Принца Карла «Полярное движение» достигло поздно ночью. С ясного неба светило полуночное солнце. Никто из полицейских и не думал ложиться спать. Они понимали, что сейчас, возможно, решается дальнейшая судьба расследования. На капитанском мостике было тесно. Штурман терпеливо ходил от одного борта к другому, изредка прося пассажиров подвинуться.

Кнут стоял в штурманской рубке и разглядывал карты, а затем увидел Анну Лизу и подозвал её к себе. Он показал на маленькую чёрную точку на карте:

– А там мы были?

– Понятия не имею. Но, скорее всего, были.

– Это же совсем близко. Может, заглянем туда? Просто на всякий случай?

Избушка, стоявшая на другом берегу пролива, была известна под названием «Райский уголок», потому что находилась посреди бесконечной каменистой тундры и служила местом отдыха для усталых и замёрзших лыжников и любителей погонять на снегоходе. Если смотреть из неё на другой берег, то видно было Землю Принца Карла и Птичий мыс с высокой тёмной скалой у выхода в открытое море. Место было красивым, но добирались до него немногие – и до Лонгиера, и до Ню-Олесунна отсюда было неблизко.

Тведту захотелось напоследок взглянуть на могилу, в которой обнаружили голову, и Андреассен и Исаксен, ещё не успевшие побывать на кладбище, составили ему компанию. Они уселись в вертолёт и всего за пару минут до полуночи вылетели на Птичий мыс. Осмотрев могилу, они должны были сесть в ожидавший их вертолёт и вернуться на судно.

Люнд Хаген полагал, что можно разворачиваться и возвращаться в Лонгиер. Нет смысла тратить время – возможно, несколько часов – впустую и дожидаться вертолёта, думал он. Кнут попытался переубедить его: за это время можно спустить на воду резиновую лодку и доплыть до «Райского уголка».

– Это быстро. Как раз и вертолёта дождёмся.

– Люди из Ню-Олесунна там уже побывали.

– Скорее всего, да. Но мы просто заглянем – на всякий случай.

– Говорю же – мы только время потеряем. Этот домик есть в списке мест, осмотренных, когда мы были в Ню-Олесунне. Тведт, Андреассен и Хьелль Лоде плавали туда на резиновой лодке третьего июля. И ничего связанного с убийством там не нашли. Вот, смотри – здесь написано, что зимой туда забрался белый медведь. Он сломал дверь и разбил несколько окон, так что домик пару недель продувался со всех сторон.

– Да, но там искали следы крови или что-то ещё, связанное с убийством. А запчасти от снегохода? Старый ремень от вариатора или использованные свечи, например? От старого «Полариса»…

Люнд Хаген потёр лоб. В конце концов, могут постоять на якоре здесь, у Птичьего мыса, и ещё несколько часов – ничего страшного от этого не случится. Но самому ему плыть не хотелось. Не хотелось натягивать спасательный костюм, который с каждым днём словно уменьшался в размерах. И ещё ему все сложнее было спускаться по трапу в шлюпку.

– Спроси Карлсена – пусть поедет с тобой. И возьмите оружие. Сейчас, конечно, лето, но на белого медведя запросто можно нарваться.

Спустя полчаса резиновая шлюпка пристала к берегу возле «Райского уголка». На борту было трое – Мелум тоже захотел присоединиться.

Отсутствовали они несколько часов. Вертолёт вернулся задолго до них. Мелум и Кнут сразу же разошлись по каютам, а Карлсен, насупившись и тяжело ступая, поднялся в рубку, где Люнд Хаген дожидался отчёта, хотя было ещё совсем рано.

– Ну что?

– Не знаю. Может, мы что-то и нашли.

– Что-то, чего Тведт не заметил? Маловероятно.

– Избушка в плохом состоянии. Медведь выломал двери в дровяном сарае и туалете. На окнах сорваны ставни. Там раньше возле дома стояло старое кресло – уж не знаю почему, – так вот медведь его в клочки разодрал. Ну, в общем, можешь сам представить. В такой неразберихе сложно искать следы.

– Но вы что-то нашли?

– Говорю же – не знаю. Мы нашли гостевой дневник. Совершенно обычный, но от сырости он почти истлел. Там всего страниц пятьдесят в этой тетрадке. Некоторые вырваны, и поэтому оставшиеся тоже вываливаются – раньше они все скреплены были, – Карлсен умолк и выглянул в окно на мостик.

Матросы уже подняли на борт резиновую лодку и теперь закрепляли её на носу. Люнд Хаген молча встал рядом.

– Эта тетрадка валялась на одной из коек. Тведт, безусловно, её видел. Последние записи сделаны в апреле и мае. Но они очень короткие. Народ из Ню-Олесунна. Девчонки из Лонгиера, которые добрались до избушки на лыжах и, судя по всему, неплохо отпраздновали этот подвиг. И никаких записей в марте.

– Ясно.

– Я просмотрел тетрадку, но ничего интересного не нашёл, поэтому положил её на стол и пошёл помогать Кнуту с Яном.

Люнд Хаген огляделся:

– А кстати, куда они подевались?

– Они, похоже, слегка расстроились, ведь никаких следов старого снегохода там не обнаружили. Кнут был уверен, что его бросили неподалёку от Птичьего мыса. И в этом случае вполне логичным было бы спрятать его возле этой избушки.

– Но ты сказал, что нашёл что-то интересное в гостевой книге?

– Да, сейчас расскажу. Кнут с Яном долго копались, и поэтому я начал опять просматривать записи. Прошлым летом в избушку заходили пассажиры с круизного судна. От них остались записи на разных языках – английском, немецком, итальянском и, кажется, японском. Ещё они сделали рисунки и даже фотографии вклеили. Ну, знаешь, такие записи делают те, кому кажется, что через несколько лет они вернутся и увидят привет от самого себя. От прошлой осени записей нет. Затем, перед девушками из Лонгиера, которые оставили в апреле длиннющее послание, я обнаружил страницу, написанную совершенно невнятно и неразборчивым почерком. Даты там нет, но я сначала решил, что эту запись тоже сделал турист с того круизного судна. Язык был похож на немецкий. Но потом я подумал, что это вполне может быть и голландский. Следующая страница была вообще нечитаемой, слова написаны карандашом и почти совсем размыты. Дальше страница отсутствует. А затем длинная запись от лонгиерских лыжниц, – Карлсен говорил тихо, почти извиняясь. – Знаю – это может показаться надуманным. Но что, если первым после туристов с круизного судна в избушке побывал Мартен Йоост?

От радости у Люнда Хагена даже затылок свело.

– Тетрадку я забрал. Ты ведь захочешь переправить её в лабораторию.

– Естественно.

– Но больше там ничего не было. В этом Тведт прав.

К разочарованию членов экипажа, судно «Полярное движение» вернулось в Лонгиер, не заходя в Ню-Олесунн. Судно развернулось, преодолевая набегавшие с юго-запада волны, и, пробиваясь сквозь моросящий дождь, от которого палуба сделалась мокрой и скользкой, со скоростью двенадцать узлов двинулось назад.

Анна Лиза Исаксен и Андреассен уселись в вертолёт и вылетели в аэропорт Лонгиера с новой посылкой для криминалистов.

Оставшиеся на борту чувствовали себя усталыми и подавленными. Большинство из них ожидали, что хоть что-то они непременно найдут. Теперь же энтузиазм, толкавший их на поиски, сменился разочарованием. Один за другим они покинули кают-компанию, разошлись по каютам и улеглись на койки, покачиваясь в такт волнам. Самым очевидным было предположить, что голландец провалился под лёд. Но как тогда объяснить найденную в гробу голову?

Естественно, журналистам, освещавшим следствие на Шпицбергене и отчитывавшимся перед редакторами на материке, хотелось знать, принесло ли расследование хоть какие-то плоды. И что криминальная полиция собирается делать дальше. Но интерес к этой страшной находке уже начал угасать. Норвежцем убитый не был. Так называемая личная история в этом деле освещалась в сотрудничестве с нидерландской прессой. У дома Йоостов давно дежурили полицейские, в чьи обязанности входило выгонять особенно рьяных фотографов из палисадника.

В предоставленном полицией пресс-релизе сообщалось, что дальнейшие расследования в деле об убийстве оказались безрезультатными. О гостевой книге из «Райского уголка» там ничего не говорилось. Большинство сотрудников по-прежнему находились в отпусках, но, несмотря на это, найденная в избушке тетрадка была отправлена в лабораторию, где подверглась самому тщательному анализу.

Пытаясь воссоздать записи на размокшей странице, криминалисты превзошли сами себя. И кое-что им удалось восстановить. После этого копию текста переслали в посольство Нидерландов в Осло, однако переводчик находился в отпуске, так что окончательная расшифровка могла занять ещё несколько дней. И вновь движущей силой расследования оказался Кнут.

– А они могут прислать копию текста по факсу нам в Ню-Олесунн? Здесь на станции работают двое голландских учёных.

Дожидаясь перевода, полицейские бесконечно обсуждали стратегию следствия и анализировали данные, полученные за время пребывания на Шпицбергене.

Томаса Карлсвика вновь вызвали на допрос. А потом ещё раз.

Не знает ли он, куда Мартен Йоост отправился, покинув склад «Полярной логистики»?

Нет, он же сказал. Голландец собирался на север, и Карлсвик показал ему разные маршруты до Ню-Олесунна.

Но, может, у Карлсвика есть какие-то предположения?

И об этом его уже тоже спрашивали. Много раз! Что за хрень-то? Голландец говорил, что собирается на север. Он наверняка выехал из города по общей трассе для снегоходов. Но вот двинулся ли он дальше через ледник или по морю, этого Карлсвик не знал. Наверняка по морю. Профессионалом этот тип не выглядел. Карлсвик даже показал ему, как менять свечи и что делать с ремнём от вариатора.

Но куда же он подевался? Что он, Карлсвик, на этот счет думает? Почему полицейские, обшарившие всю территорию от Лонгиера до Ню-Олесунна, не нашли ни единого следа этого голландца, не говоря уж о снегоходе?

– А я чё, за полицейских теперь думать должен? Нет уж, сами разбирайтесь, – но сказал это Карлсвик почти ласково. Ему было немного жаль полицейских. К тому же он уладил дела со страховками, и теперь ему нечего было бояться.

Спустя несколько дней посольство Нидерландов, действуя от лица семьи Йоостов, направило в криминальную полицию и губернатору Шпицбергена официальный запрос. Так как это обращение поступило по официальным каналам, о нём тотчас же стало известно журналистам.

Прочитав запрос, губернатор Берг побледнел и поспешил во временный полицейский офис дальше по коридору, где Люнд Хаген и Мелум молча работали с записями, сделанными во время поисковой операции.

– Возникла ситуация, требующая наших действий. Семья Йоостов попросила вернуть им голову сына. Они хотят устроить похороны.

Люнд Хаген поднял глаза:

– Мне тоже только что сообщили об этом.

– Но что нам ответить? Криминалисты смогут вернуть голову? Ведь дело, мягко говоря, не раскрыто. Вдруг нам потребуется дальнейший анализ? Вдруг мы что-то упустили?

– Хм… Как же нам поступить?.. – Люнд Хаген закрыл глаза и запрокинул голову. Совсем недавно он звонил жене и словно услышал отзвуки лета и отпуска. Шпицберген – гостиничный номер, ресторанная еда, пыльные дороги, полуночное солнце и наполненные птичьим гомоном бессонные ночи – надоел ему. Сосредоточиться никак не получалось.

В конце концов губернатор Берг озвучил то, что думали другие:

– Придётся вернуть голову. Страшно представить, какой шум поднимут журналисты, если мы её не вернём. Они нас просто с грязью смешают.

Мелум оторвался от документов:

– Похороны будут выглядеть диковато, – он потянулся, – но зато газетчикам будет о чём написать.

На следующий день из Ню-Олесунна по факсу прислали перевод. Орнитолог из Нидерландов, работавший последние двадцать лет в Ню-Олесунне, приложил к переводу записку, в которой извинялся, что смысла в тексте получилось мало. Виной тому не язык, а то, что разобрать слова оказалось непросто.

Слухи о том, что из Ню-Олесунна прислали что-то важное для следствия, разлетелись мгновенно. Полицейские друг за другом потянулись в кабинет Люнда Хагена. Молча просмотрев текст, он обвёл коллег каким-то странным взглядом.

– Что там? – не выдержал Карлсен. – Это Мартен Йоост написал?

– Похоже на то.

– Так что там написано?

Люнд вздохнул.

– Не уверен, что это поможет следствию. Но давайте зачитаю вслух.

Он принялся читать, а полицейские молча слушали.

– Невозможно! – выпалил в конце Эрик Тведт. В последнее время он вёл себя ещё более таинственно, чем обычно, а на совещания почти прокрадывался. Но сейчас он выпрямился и с вызовом огляделся. – Я знаю, что вы все думаете. Но это невозможно. Так не могло быть. Просто подумайте – ведь голову нашли в закрытом гробу! Никто меня не убедит, что… А само тело где? И снегоход?

Записи из найденной гостевой книги уместились на одной странице – и это уже с пометками переводчика. Ни даты, ни подписи там не было. Но полицейские не сомневались – это написал Мартен Йоост.

К удивлению Карлсена, текст начинался прямо с середины предложения. Он был уверен, что нашёл начало текста, но теперь оказалось, что первая страница исчезла.

– Это означает, что несколько страниц просто выпали из тетради, – сказал Люнд Хаген и открыл отчёт из лаборатории, – да, так и есть. Страницы 1, 7, 15, 36, 43 и 50 отсутствуют.

К отчёту были приложены копии страниц. Вид неровных, словно пляшущих строчек выдавал страх – быть может, даже бо́льший, чем тот, что раскрывался в немногочисленных словах.

– Бедняга… – пробормотал Тведт.

«…не преувеличиваю, но… хочу, чтобы вы знали. Э… страшно, поэтому я думаю о вас и надеюсь, что… хорошо. Этот домик… прочный. Дверь… поставил ящики и мешки с камнями (возможно, он имеет в виду уголь?)

Дверь откры… внутрь… медведь пытается забраться сюда, слышу…

…На кровати и пишу, ружьё зажал между коленями…

…Не очень хорошо обращаюсь с оружием… промахнуться невозможно.

Из окна к двери… погасил свет (?). (Возможно, речь идёт о свечках или о керосиновой лампе?)

…и сижу в темноте….выходить страшно….боюсь… медведь спрятался… за… сугробом….читал, что белые медведи… умные…

…снимал на леднике… гнался… за снегоходом… всю дорогу? (Здесь начинается следующая страница, но она сильно повреждена, и текст ещё более неразборчивый.)

Я замёрз и… ехать дальше в двенадцать… светлее всего….снегоход заводится… вас всех и… люблю… не жалею и… приключения…

…страшно».

(К сожалению, больше мне ничего разобрать не удалось. С уважением, доктор ван Керх.)

– Может, его медведь задрал? – спросил наконец губернатор. Текст явно произвёл на него сильное впечатление.

– Вопрос скорее не в том, задрал ли его медведь, а в том, как его голова очутилась вдруг в той голландской могиле, – Ян Мелум выглядел совершенно сбитым с толку, – и куда делись его вещи? И ещё снегоход марки «Поларис» с санями?

Кнут понимал, что собирается высказать довольно-таки безосновательную гипотезу, но не сдержался:

– Разве из его записи не следует, что он собирался уехать из избушки на следующий день в полдень? Разве он не об этом говорит в последних предложениях? Может, медведь дожидался его за сугробом, на льду?

– Если на него напал медведь, то каким образом это могло произойти? Из вас, местных, кто-нибудь об этом знает? – спросил Люнд Хаген с неприкрытым отвращением.

Самым знающим оказался Том Андреассен. Он много раз стрелял медведей, которые либо вели себя угрожающим образом, либо нападали на людей.

– Дело это кровавое и жестокое. Почему медведи вдруг начинают нападать, нам неизвестно. Большинство из них от нападения воздерживаются. А в нашем случае получается, что медведь гнался за человеком, который ехал на снегоходе, да ещё и так долго. По-моему, это маловероятно, но…

Губернатор Берг кашлянул.

– Но если медведь напал на него на льду, на море – к примеру, когда Йоост уже выехал из домика, и если медведя вдруг что-то спугнуло, то зверь вполне мог перетащить тело через залив, на Птичий мыс, чтобы спокойно поесть. Там не очень далеко. Но всё это настолько неправдоподобно, что…

Губернатор вновь кашлянул, на этот раз громче, и, нахмурившись, посмотрел на Андреассена.

– Значит, получается, что снегоход с вещами простоял на льду до весны, а затем утонул в заливе? Надеюсь, обшаривать дно мы не будем?

– Но в гроб голову положил уж никак не медведь. И гроб крышкой он не закрывал, – заметил Тведт.

Люнд Хаген резко откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

– А что, если в тот момент, когда миссис Хемминг свалилась в могилу, крышки уже не было? Ведь мы основываемся лишь на показаниях, данных ею и её дочерью. А если они врут? Помните снимки, которые Хьелль нам показал? Они сняли крышку, чтобы сфотографировать содержимое. А вдруг они забыли вернуть её на место? Возможно, медведь подтащил добычу к захоронениям и разодрал там тело – вот голова и откатилась в могилу.

Карлсену сделалось дурно. Желудок у него вообще был очень чувствительным.

– Но зачем им врать, – осторожно возразил Кнут.

– Потому что старый череп забрала миссис Хемминг, – торжествующе заявил вдруг Том Андреассен. – Помните, как странно она себя вела во время дознания?

– Ладно, допустим, – желчно проговорил Тведт, – допустим, мы – тупенькие криминалисты, ни на что не годимся и следов крови на Птичьем мысу не обнаружили только поэтому. И ещё мы сделали совершенно неправильные выводы, когда осматривали разломанные доски. Значит, вам, стратегам, можно собираться и уматывать домой. Дело раскрыто. Голландца задрал медведь. Нет, зарезал ножом с широким лезвием, – с шумом отодвинув стул, он вскочил. – Если вам вообще наплевать на моё мнение, то я, пожалуй, пойду, – он развернулся и вышел. Дверь с грохотом захлопнулась.

Тишину нарушил Хьелль Лоде:

– Что будем делать?

– Подождём. Может, появится ещё что-нибудь, – ответил Люнд Хаген, однако надежды в его голосе не было.

Записи из гостевой книги переслали семейству Йоостов, и те, преисполненные ужаса, прочитали последние слова, которые написал им Мартен.

Отец не сдержался и сказал, что, услышав от сына о предстоящей экспедиции, он сразу засомневался, но что сын погибнет в схватке с дикими животными – нет, это уж слишком.

А разве норвежские полицейские не рассматривали версию об убийстве?

Тогда почему вдруг все решили, что его задрал медведь?

Их словно накрыла новая волна отчаяния и скорби.

Закончилась первая неделя августа, и Люнд Хаген не видел больше причин оставаться на Шпицбергене. Придётся признать собственное поражение.

– Но мы пока не закрываем дело, – поспешно оправдывался он, – и, если журналисты вас спросят, не забывайте об этом. Дело не закрыто.

Губернатора Берга это не очень разочаровало – он, скорее, был озабочен тем, чтобы подчеркнуть собственную значимость:

– Строго говоря, подобные решения у нас в управлении принимает Анна Лиза. Закрыть ли дело, нам решать. После всех ужасов, случившихся летом, жителям Шпицбергена неплохо будет немного отдохнуть.

Уже на следующий день следователи криминальной полиции сидели в самолёте, который летел на материк. Во время пути они мало разговаривали друг с другом. Люнд Хаген удивлялся собственной реакции – он чувствовал себя предателем, не понимая, кого же он предал.

Когда полицейские покинули Лонгиер, губернатор Берг ушёл в отпуск и отправился домой к своей строгой жене и двум взрослым детям, которых он видел только на Рождество и летом на даче. Анна Лиза подхватила грипп и слегла, так что на это время обязанности губернатора с радостью взял на себя Хеннинг My. Это временное повышение так выигрышно смотрелось в его резюме, что My наконец-то получил желаемую должность в полицейском отделении в Лиллехаммере.

Кнут Фьель в конце концов вернулся в Ню-Олесунн и отправился инспектировать северо-западное побережье Шпицбергена. В управление постоянно поступали сообщения о том, что туристы причаливали к берегу в запрещённых местах национального парка.

В Ню-Олесунне мало-помалу забыли об убийстве. К осени о нём никто не вспоминал. Жители же Лонгиера, напротив, не знали, что и думать теперь. Ведь они ничуть не сомневались, что представители криминальной полиции непременно отыщут убийцу. Но ведь сами-то они ни в чём не виноваты? Они помогали, как могли, участвовали в поисковой операции на побережье залива и отвечали на вопросы. И вели себя с полицейскими доброжелательно и гостеприимно – впрочем, как и со всеми остальными. Случайно упомянув в разговоре убитого голландца, местные жители отводили взгляд. Они словно испытывали стыд за то, что у них, на Шпицбергене, убили молодого человека, причём убийцу так и не нашли.

Но было и кое-что похуже. Кое-что, из-за чего родители перестали по вечерам отпускать детей на улицу. Из-за чего люди теперь, возвращаясь домой, непременно шли вдвоём или втроём. В версию с медведем никто из местных жителей не поверил, хотя никто из них не вмешивался в дела, не имеющие к ним отношения. И тем не менее, зря следователи из криминальной полиции вернулись на материк, так и не раскрыв этого убийства. Всё это наводило страх.

Мужчина на чёрном снегоходе ехал быстро. Ему хотелось скорее добраться до избушки. Холод его не мучил – он привык ездить зимой.

Возле Сент-Джонс-фьорда он заметил след от другого снегохода, ведущий на север. Он ненадолго задумался – кто бы это мог быть.

Но ненадолго. Это мог быть кто угодно. Да и какая ему разница.

Он ехал быстро, дорогу знал хорошо. Он решил, что полпути уже преодолел. Может, заехать в маленькую избушку на равнине? Или на польскую научно-исследовательскую станцию, закрытую на зиму? Нет, лучше уж он поедет дальше, на север.

Примерно посередине залива он остановился. Впереди, насколько хватало взгляда, тянулся след другого снегохода – кто-то уехал дальше по заливу.

Но затем вдруг его внимание привлекло нечто действительно важное.

Он слез со снегохода и, достав из сумки карманный фонарик, посветил на след.

Нет, он не ошибся.

По следу от снегохода тянулся ещё один.

Лапы.

Лапы белого медведя.

Глава 16. Хелена

Полёт над горами в Ню-Олесунн на небольшом самолёте занял не более получаса. Через маленький овальный иллюминатор Кнут смотрел вниз, на величественный ледник Конгсбреен, размышляя, по какой именно дороге можно проехать от Лонгиера до Ню-Олесунна. Однако он так и не смог разглядеть старые следы от снегоходов. Казалось, найти безопасный маршрут по бескрайним просторам ледника с огромным количеством трещин и обрывов вообще не представлялось возможным. «Голландец ни в жизни сюда бы не сунулся», – подумал он.

Выходя в Ню-Олесунне из самолёта, он удивился тому, как здесь, несмотря на середину августа, по-летнему тепло. У столовой «Кингс Бей» местные жители вынесли на солнце стулья и ящики и теперь в футболках и солнечных очках наслаждались обеденным перерывом. Они радушно кивали Кнуту и звали выпить пивка, чтобы отметить его возвращение. Как будто бы он пробыл в Лонгиере не несколько дней.

Турбьёрн дожидался его в избушке. После того как следователи криминальной полиции вернулись в Лонгиер, делать ему стало нечего, и он в тот же вечер решил поехать на север.

– Можно, по крайней мере, выехать из Ню-Олесунна и заночевать в одной из избушек на полуострове Блумстрандойя прямо над фьордом, – сказал он.

Но оба не представляли себе, сколько времени потребуется для подготовки резиновой лодки к такому долгому путешествию. Лишь поздним вечером они отшвартовались и под рёв двух моторов мощностью в семьдесят пять лошадиных сил отчалили от пристани в Ню-Олесунне. Они проложили курс через фьорд к краю ледника. Несмотря на то что все домики в окрестностях Конгс-фьорда были осмотрены следователями криминальной полиции вдоль и поперёк, Кнут все-таки решил проехать вдоль берега вокруг фьорда на загруженной под завязку резиновой лодке.

– Не помешает лучше узнать местность, – сказал Кнут. Внезапно он вспомнил гостевую книгу из «Райского уголка». На небольшом холме неподалёку от Ню-Олесунна стояла почти развалившаяся хижина без крыши. Кнут замедлил ход и указал на неё, но Турбьёрн покачал головой и махнул рукой – это явно означало, что им нужно идти дальше. Приближаясь к мраморному руднику на полуострове Блумстрандойя, они завернули на пляж, спрятанный между высокими крутыми холмами. Выезжая из Ню-Олесунна, они планировали заночевать в губернаторском домике, одном из четырёх старых запираемых на ключ и оставшихся со времён работы рудника.

Домик располагался на возвышенности над пляжем. Рядом стояли несколько старых лавок и стол из грубой древесины, потемневший за много лет, проведённых под открытым небом. Дорожка поросла мягким зелёным мхом. Некоторые камни покрылись слоем красно-оранжевых лишайников. Раскрытые белые бутоны полярного мака на хрупких тонких стеблях едва заметно трепетали на ветру. Жители Ню-Олесунна любили приезжать в домики Блумстрандойя, но сегодня вечером они пустовали.

Кнут отпер навесной замок, открыл низкую узкую дверь и вошёл внутрь. Там было гораздо холоднее и пахло парафином и влажной древесиной. Было заметно, что ставни уже очень долго никто не трогал.

– А ты разве не заезжал сюда с полицейскими из Осло? – Кнут повернулся к Турбьёрну. Тот взял ружьё и, выпрыгнув из надувной лодки, направился к нему.

– Нет, у нас не было с собой ключей. Ну, как ты видишь, сюда никто и не пытался проникнуть.

Внутри царил полумрак. Тем не менее, слабого света от двери было достаточно для того, чтобы Кнут смог пробраться на кухню. Он зажёг свечу, вставленную в стоявшую на лавке бутылку. Турбьёрн в это время пытался открыть ставни. Вечерний свет залил комнату.

– Да, похоже, тут уже давно никого не было, – крикнул Кнут через дверь Турбьёрну, который продолжал копошиться снаружи.

Тот подошёл к двери и пристально взглянул на напарника.

– Ты что, надеешься найти что-нибудь, связанное с тем убийством? Мне казалось, что губернатор сообщил, что расследование прекращено?

Кнут выглядел немного встревоженным. Это его состояние было прекрасно знакомо Турбьёрну.

– Лишний раз не помешает.

Они стояли на кухне. И в маленькой спальне слева, и в гостиной справа виднелись узкие кровати с заправленным бельём. Поездка на лодке заняла всего пару часов, и поэтому ложиться спать ещё не хотелось.

– Ну, что будем делать?

– Я совсем не устал. А ты?

– И я.

– Может, переночуем тут?

– А знаешь что? Я видел отсюда обогатительную фабрику и причал Ню-Олесунна на другой стороне фьорда. Это значит, что мы с тобой проехали всего ничего. Давай проедем ещё немного по Кроссфьорду, а там уже и заночуем.

Когда их резиновая лодка вышла из маленькой бухты, был почти штиль. Стаи морских птиц летали совершенно беззвучно, едва касаясь воды.

Кроме них во фьорде не было никого. Сначала они живо обсуждали возможность доплыть до самого Сигнехамна в Лиллехоог-фьорде, а там разбить лагерь для ночлега. Но когда они обогнули мыс Гиссе, на них вдруг навалилась усталость. У ледника Четырнадцатого июля Кнут повернул лодку к берегу.

Скромная хижина располагалась на самом верху холма, неподалёку от которого возвышался ледник. Маленький домик, построенный из досок и плавника, находился в тени ледника. Несмотря на то что ночь была тёплой, со стороны ледяных масс дул пронизывающий порывистый ветер. Кнут удивился, что какому-то охотнику пришло в голову построить домик именно в таком неудобном месте.

– Мы не можем остаться здесь на ночёвку, – сказал Турбьёрн и шагнул из лодки. Он чуть было не набрал воды в резиновые сапоги, когда наконец схватился за канат и потащил лодку ближе к каменистому берегу.

– Вот это – домик губернатора. Он получил его в наследство от своего деда. Но ключей от него в Ню-Олесунне нет, да и губернатор ничего не передавал.

Дом сохранил на себе чёткий отпечаток старины. Видно было, что пользовались им крайне редко. Грубые деревянные доски постепенно превращались в труху и темнели, возможно, из-за того, что в своё время они были просмолены. Чтобы хоть как-то защитить дом от постоянного северного ветра, по всему периметру двери и окон были прибиты картонные листы и доски. Ставни на двух маленьких окошках на задней стене домика тоже были заколочены грубыми, заржавевшими гвоздями. Выходившее на фьорд большое окно и дверь на передней стене были забиты досками, на которых висели большие амбарные замки.

– Мне казалось, ты говорил, что губернатор частенько пользовался этим домом, – Кнут поглядел на дорогу. Галька и камни были покрыты слоем сухого серо-коричневого мха. Больше возле дома не было ничего – ни лопаты, ни скамейки, чтобы присесть, ни обычной для зимовок Шпицбергена поленницы со сложенными штабелем дровами для топки, которые, как правило, хранились у торцевой стены дома.

– Это он сам сказал. Только не говори, что ты ни разу не слышал его байки про путешествия на Птичий мыс.

Кнут осмотрелся. Он указал наверх, где виднелся ледник Четырнадцатого июля, возвышающийся, словно стена изо льда, между вершинами высоких гор.

– А на снегоходе туда так просто не доберёшься…

Турбьёрн проследил за взглядом Кнута.

– Я слышал, что единственному, кому удалось проехаться по обрыву, – это Хуго Халворсен.

– Что? Мальчишка? Тот дохлик?

– В Ню-Олесунне ходит множество историй о преступниках, и больше половины из них всего лишь выдумка. Наверняка и он тоже рассказывает, что дорога из Лонгиера в Ню-Олесунн заняла у него всего три с половиной часа. Но я отказываюсь верить в это.

Он развернулся и начал потихоньку пробираться к берегу между камней.

– Нам бы лучше пройти чуть дальше по берегу. Там есть ещё одна избушка – в ней и переночуем.

Но Кнут замешкался. Он остановился у двери и слегка потянул за доску, приколоченную к двери и закрывавшую вход.

– А может, нам стоит проверить дом изнутри? – спросил наконец он. – Ведь с тех пор, как нашли голову, здесь больше никого не было.

– Совсем чокнулся? – Турбьёрн почти сорвался на крик. – Нельзя же просто так вламываться в дом губернатора. Ты что, не слышал, что я сказал? Это его частная собственность. Видишь же – здесь никого не было! И ни ставни, ни дверь никто не взламывал – ты что, не видишь? Ну, всё, поехали!

Последнюю фразу он кинул из-за плеча, шагая к резиновой лодке.

«Кэмп Зоэ», старая зимняя станция, находилась гораздо дальше, чем они думали. Её построили ещё в конце прошлого века, и принадлежала она охотнику Хенри Руди. На часах было уже пять утра, когда оба полевых инспектора наконец взобрались по крутой дорожке, с двух сторон красиво обрамлённой белыми камнями, подобранными охотником внизу, на берегу. Домик стоял высоко и словно смотрел на солнце. Засовов на двери не было, да и на окнах не видно цепей с навесными замками. Только посеревшая от времени деревянная скамейка под окном кухни будто звала присесть на неё.

Отпереть входную дверь оказалось совсем просто. Вскоре домик наполнился запахом кофе, исходящим от кипящего на печке-буржуйке кофейника. Оба инспектора заснули в спальных мешках на деревянных кроватях. Косые лучи солнца проникали внутрь, заставляя блестеть облупившийся пол.

Спустя час на берегу появился белый медведь. Он с любопытством приблизился к привязанной резиновой лодке, осторожно ступая среди мокрых камней. На минуту он остановился и замер. Затем начал раскачиваться из стороны в сторону, как будто размышляя над тем, есть ли в лодке что-нибудь интересное. В конце концов он решил, что содержимое лодки не стоит того, чтобы лезть в холодную воду. Неожиданный звук, доносящийся из хижины, заставил медведя поднять голову вверх и принюхаться. Он подёрнул чёрным носом, а через пару минут сделал резкий прыжок в сторону берега и почти беззвучно исчез в воде фьорда.

Мужчины в хижине крепко спали и ничего этого не слышали.

В последние летние дни Кнут и Турбьёрн неоднократно заезжали в Ню-Олесунн. Объехав с инспекцией всё западное побережье вплоть до Моффена – крохотного песчаного островка с огромным количеством моржей, – всё оставшееся время заканчивающегося летнего сезона они посвятили изучению отчётов по различным нарушениям природоохранного законодательства в национальном парке.

Много раз они встречали судно «Белый медведь», идущее то на север, то на юг. Они даже завели привычку подниматься на борт судна, чтобы перекинуться парой фраз с Анеттой. За лето она набралась опыта и стала более уверенной в себе. Больше её туристы не нарушали покоя голландских могил на острове Амстердам.

Впрочем, туристическое судно не часто заходило на Птичий мыс. Полиция на всякий случай держала кладбище закрытым для посещений. В середине сентября выпал первый снег. Внезапно и удивительно, как это обычно бывает из года в год. Сезон полевой работы подходил к концу.

Кнут и Турбьёрн работали в Ню-Олесунне, промывая, просушивая и развешивая оборудование перед тем, как его упаковать и оставить на зиму в домике для полевых инспекторов, которые приедут следующим летом.

В те выходные местные жители устроили прощальную вечеринку в «Кингс Бей» для сотрудников, отработавших два года. Кнут напился и начал оскорблять тех немногочисленных научных сотрудников, кто ещё не разъехался. Он осыпал их грубостями и всячески пытался преуменьшить значение выполняемой ими работы. Турбьёрн ужасно расчувствовался и без конца требовал поставить одну и ту же композицию из сборника романтических песен «Greatest Love Themes».

– Это ведь было незадолго до твоей женитьбы, – дразнил его Кнут, когда они сидели в самолёте на обратном пути в Лонгиер.

Но Турбьёрн не отвечал. Его лицо было зеленоватым. Прошло уже двое суток, но он, похоже, ещё не протрезвел. Он выглядывал из иллюминатора и очень надеялся, что во время полета над ледниками они не попадут в зону турбулентности.

Кнут подал своё резюме и был принят на должность, освободившуюся после Хеннинга My. Именно поэтому он и не собирался покидать Шпицберген вместе с другими полевыми инспекторами, хотя теперь уже начал немного сожалеть о своём порыве. Зачем ему, собственно говоря, ещё одна зима на Шпицбергене? Однако на все его попытки обсудить это Турбьёрн лишь отмалчивался.

Перед возвращением домой Турбьёрн ещё неделю пробыл в Лонгиере. В дневное время они с Кнутом участвовали во встречах в управлении губернатора вместе с другими инспекторами, а вечера проводили в баре «Хюсет» или пабе.

– А народ здесь очень даже ничего, милые, – сказал Кнут и посмотрел на маленькие круглые столы в пабе. Был четверг, однако посетителей было много. Турбьёрн, держа в руке кружку, на дне которой ещё оставалось немного пива, огляделся вокруг и поймал взгляд Кнута.

– Да, скучно не будет. Ты ведь никого здесь не знаешь? И работы наверняка будет не много. Они же всегда хвастаются низкой преступностью на Шпицбергене.

Кнут ответил не сразу. Он думал о том же.

Турбьёрн медленно покачал головой. Он знал, что Кнут уже всё для себя решил, и очень надеялся на то, что это никак не было связано с делом об убийстве.

– Знаешь, а ведь я-то думал, что ты хотел получить должность в Энгердале, – сказал он с грустью в голосе. – Мне там предложили место лесника в лесничестве, и я уже представлял, как мы с тобой сидим у Сёленшёен и ловим гольца.

По случайному стечению обстоятельств губернатор Берг возвращался из отпуска тем же самолётом, на котором инспекторы должны были лететь на материк. Он радовался, что возвращается на Шпицберген, и прекрасно выглядел. Серость его вытянутого лица сменилась здоровым золотистым загаром. Увидев в зале прибытия группу инспекторов, он подошёл к ним и с улыбкой поблагодарил за выполненную работу, пожал им руки и похлопал по плечам.

Кнут и Турбьёрн попытались ускользнуть от него, но им это не удалось.

– Ну что ж, Турбьёрн, пора домой? А вот Кнут с нами остаётся. Но мы всегда будем тебя ждать. И, если получится, можешь на следующий год опять приехать полевым инспектором.

– Спасибо вам! – Турбьёрн никак не мог придумать, что же ему ещё сказать. – Жаль, что мы так и не нашли останки того голландца, – в конце концов выдавил он.

Губернатор Берг опять посмотрел на него – пристально, будто ему нужно было время, чтобы ещё раз хорошенько всё обдумать. Затем он улыбнулся. Это была улыбка, полная сожаления, но вместе с тем и несколько высокомерная.

– Это дело останется нераскрытой тайной, следы которой исчезли во мраке зимы, так сказать. И мы никогда не узнаем, что же произошло на самом деле. Но у нас нет никаких оснований тратить наше время и силы на дальнейшее расследование, – губернатор зажмурился, а потом открыл глаза и устремил свой взгляд в пустоту.

Настало время инспекторам подняться на борт самолёта. Народ толкался из стороны в сторону. Турбьёрн похлопал Кнута по плечу и прокричал, чтобы тот был осторожным. Не успев больше ничего сказать, он исчез за стойкой регистрации.

– Слушай, Кнут, ты же на машине? Не подкинешь меня в город? – спросил губернатор Берг, протиснувшись вперёд.

Письмо от Хелены Йоост на имя губернатора пришло в первые дни сентября. По какой-то ошибке оно пролежало среди прочей корреспонденции, которая была отложена в сторону, чтобы губернатор лично ознакомился с ней. Поэтому письмо прочитали только накануне приезда Хелены Йоост на Шпицберген.

Прочитав письмо, губернатор ещё долго сидел за письменным столом. Хелена Йоост писала, что известие о смерти брата было для её небольшой семьи в Схевенингене будто гром среди ясного неба. Несмотря на то что отец снова вернулся к своей аудиторской работе, он был сам не свой. Мать все ещё находилась на больничном и почти всё время проводила, лежа на кровати и даже не думая вставать. Дальние родственники приезжали их утешить, однако в скором времени, когда бесполезность их пребывания стала очевидной, поспешили вернуться обратно. Как будто бы ужасная смерть её брата и его необычные похороны легли на семью позором, который у них не хватало сил пережить.

Она захотела увидеть то место, где обнаружили голову брата. Конечно же, не для того, чтобы искать его тело. Она полностью верила в то, что сотрудники криминальной полиции сделали всё возможное, разыскивая останки её брата. Хелена не надеялась на чудо, ей очень хотелось найти объяснение произошедшему. Покой, который она могла привезти своей убитой горем семье. И, по возможности, исцеление и утешение.

Губернатор признался, что новость о её приезде привела его в ужас. С этим он поделился с Анной Лизой Исаксен, которой рассказал о письме.

– Что мы ей скажем? По-моему, это вообще плохая идея. Надо было оберегать эту семью и скрыть от них ужасные подробности его смерти.

Анна Лиза видела, что предстоящий приезд Хелены Йоост действительно напугал губернатора, и попыталась подобрать нужные слова. Но у неё не возникло ни малейшего желания вызваться сопровождать гостью. Все-таки самопожертвование должно иметь определённые границы.

– А кстати, может, Кнут? Почему бы ему с ней не съездить? Они с ней почти ровесники. Да и место преступления он прекрасно знает.

Выглядела Хелена Йоост ужасно. При виде худого, измученного существа в тёмно-синей парке и отвратительной вязаной шапке серого цвета, натянутой на глаза, Кнут испугался. В аэропорту, среди людей и багажных тележек, она казалась совершенно беспомощной.

Кнут подошёл к ней и представился. Как и большинство голландцев, она очень хорошо говорила по-английски. Её лицо озарила благодарная улыбка. На какое-то мгновение Кнуту показалось, что она даже хотела обнять его, но он тут же поспешно сказал, что ему надо быстрее пригнать с парковки машину. И тогда он мог бы отвезти Хелену в гостиницу. Кнут пулей вылетел из зала прилёта.

По дороге в Лонгиер она без умолку говорила, отчего на её щеках выступили крупные красные пятна. Кнут ненадолго прервал её монолог и рассказал, что губернатор предоставил вертолёт и что на следующее утро они летят на Птичий мыс. Больше они ничего для неё не запланировали. Скоро Кнуту стало ясно, что оставлять её в гостинице в полном одиночестве нельзя. Они вместе поужинали в ресторане. Эта придумал Кнут, которому не хотелось оставлять её на растерзание зевакам из паба.

Хелена попыталась принарядиться. Она собрала светлые вьющиеся волосы в хвост и слегка накрасилась, отчего её истощенное лицо выглядело ещё более странно, а тёмные круги под глазами стали заметнее.

Кнут пытался говорить на отвлечённые темы, но девушка постоянно возвращалась к смерти брата. Она спросила, есть ли у полиции предположения, почему её брата убили, и Кнут признался, что они не знают, что же на самом деле произошло. Он не хотел рассказывать Хелене, что расследование практически прекращено. Но вскоре она сама это поняла.

Блюда полярной кухни она запивала вином. Постепенно вина оказалось чересчур много, и речь её стала слишком быстрой и невнятной. Однако Кнут даже и не думал останавливать её. Внезапно она замолчала.

– Мы с братом очень хорошо ладили, – сказала она, как-то странно посмотрев на Кнута. – Когда мы были маленькими, он так хорошо относился ко мне. А уж поверьте мне, я была не лучшей в мире младшей сестрой. Потом мы выросли, и пришла моя очередь заботиться о нём. Во взрослой жизни он был очень непрактичным, – она отхлебнула ещё вина, – но одно я знаю наверняка. У него не было врагов на Шпицбергене. Он же никого здесь и не знал. Для него эта земля была загадкой.

Они немного помолчали. Кнут подумал, что пора бы пожелать ей спокойной ночи и попрощаться.

– Что же это за люди-то такие? Как можно убить человека, не оставив следов? Как же можно совершить такое и не сожалеть об этом? Не мучиться угрызениями совести?

У Кнута не было на это ответа.

– Где он? Где Мартен? Ты, может, думаешь, что человек – это только его голова? Но это не так. Голова – всего лишь ужасный предмет, который теперь закопан на кладбище в Схевенингене. Если вы не найдете останки моего брата, покоя нам не знать! Мне кажется, это их окончательно добьёт. И отца, и мать…

В конце концов Хелене захотелось пойти в номер и немного поспать. Но одной оставаться она не хотела.

– С того самого момента, как мы узнали, я не могу спать одна, – сказала она, а в глазах её читалась паника, – и сегодня ночью тоже не хочу. Не здесь!

Кнут смущённо огляделся. На кухню через распашные двери прошёл официант. Никто из посетителей ресторана не обращал на них внимания. Он решил, что удобнее всего будет проводить её до номера и побыть рядом, пока она не заснёт. Но всё вышло совершенно иначе. По дороге в номер она принялась рыдать, громко всхлипывая. На середине пути ему пришлось взять её на руки и отнести на кровать. Стянув с неё джинсы и свитер, он накрыл её одеялом.

Примерно в пять утра она наконец-то заснула, а он выскользнул из номера, прошёл по тихому коридору и спустился вниз по лестнице. Сонный портье у стойки регистрации скользнул по нему безучастным взглядом. Но на следующий день весь Лонгиер узнает, что эту ночь он провёл в гостинице, – это Кнут понимал.

Утром они сели на вертолёт и отправились на Птичий мыс. Вместе с ними полетел и священник из Лонгиера, который и сам собирался провести выходные в Ню-Олесунне, однако Хелена Йоост об этом не знала и поэтому горячо поблагодарила Кнута за заботу.

Полёт на северную оконечность Земли Принца Карла занял чуть больше часа. Пилот посадил вертолёт на берег, заглушил мотор, и они словно утонули в тишине арктического пейзажа. Они вышли на берег, и галька неестественно громко заскрипела под ногами. Вышедший вместе с ними священник заговорил о природе. Хелена настороженно, будто боясь чего-то, осматривалась вокруг.

С того момента, как Кнут вместе со следователями побывали на месте преступления в последний раз, прошло чуть больше трёх месяцев. Тогда они тщательно прочесали окрестности, поэтому Кнут считал, что прекрасно знает это место, и теперь показывал, куда идти. Сзади с оружием в руках шли пилоты.

Было раннее утро, и солнце ещё не встало. На дороге тонкой серебристо-белой полоской лежал недавно выпавший снег. На море был привычный туман, время от времени серой пеленой наползавший на берег.

Прежде Кнут не задумывался, каким предстанет это место перед Хеленой. «Интересно, они убрали остатки оградительной ленты?» К своему облегчению, Кнут увидел, что ленты убраны. Гробы словно прижимались друг к другу. Некоторые стояли открытыми, а некоторые были заколочены. Деревянные обломки, доски, кости, черепа покрылись тонким слоем измороси и теперь поблескивали в утреннем свете. Могила, где нашли голову, выглядела совершенно нетронутой.

Хелена осторожными шагами приблизилась к могиле, на которую ей указал Кнут. Священник тоже сделал шаг вперёд и тихо спросил, не хочет ли она, чтобы он прочитал несколько слов там, где обнаружили её брата. Ритуал отпевания он провёл на английском, и когда священник произносил последние слова, низко над могилой внезапно закружилась птица. Кажется, это был глупыш. Серая птица почти не взмахивала крыльями и летала совершенно беззвучно.

После этого все будто онемели. Хелена удержалась от слёз, и её лицо казалось умиротворённым и спокойным.

Прежде чем вернуться в Лонгиер, они на пару часов заехали в Ню-Олесунн. Хелена сказала, что съездить на Птичий мыс было для неё особенно важно. Теперь она может вернуться домой к родителям и рассказать, что брат, кажется, наконец обрёл покой.

В этот вечер Хелена с Кнутом опять ужинали в ресторане отеля «Полар». Подсчитывая, во сколько это ему обойдётся, Кнут занервничал. Он даже и не надеялся, что управление возьмёт на себя расходы за два дорогих ужина. Хелена пила ещё больше, чем накануне.

Плакать Хелена начала не сразу. Она сказала, что история с птицей всего лишь случайность. Поездка на Шпицберген оказалась бесполезной. Что-то бормоча себе под нос, девушка начала всхлипывать прямо там, в ресторане.

Кнут понимал, что выбора нет, поэтому снова отвел её в номер. Сидеть всю ночь на стуле ему не хотелось, и он прилёг на кровать рядом с Хеленой.

Они позавтракали вместе – прятаться было бессмысленно. Потом он отвёз Хелену в управление губернатора. Губернатор казался совершенно сбитым с толку, и, глядя на него, Кнут тихо злорадствовал.

Хелена вернулась на самолёте в Голландию в тот же день. Перед отъездом она выглядела так же безутешно и жалко, как и в первые минуты на Шпицбергене. Но перед тем, как подойти к стойке регистрации, она повернулась и пристально посмотрела на Кнута:

– Пожалуйста, не прекращайте поиски. Найдите тело Мартена. Нам не будет покоя, пока вы не найдёте его и пока мы его не похороним.

Глава 17. Гонки

Октябрь принёс с собой резкое похолодание и неожиданный снегопад на большей части Шпицбергена. Морозный туман клубился на открытой воде Ис-фьорда, и, по словам старожилов в Лонгиере, этого вполне следовало ожидать. Всё указывало на то, что море в этом году совсем скоро покроется льдом, и уже к Рождеству лёд будет крепким и толстым. Многие надеялись, что уже через месяц-другой можно будет проехаться на снегоходе по Темпель-фьорду, а оттуда – дальше на север к Видьефьорду.

Владельцы «Белого медведя» уже давно решили взять курс на юг – по примеру других круизных компаний. Заканчивающимся сезоном они были очень довольны: от туристов прямо отбоя не было. Владельцы в шутку говорили Анетте, чтобы она и на следующий год постаралась отыскать отрезанную голову, но Анетта лишь недовольно морщила нос. Впрочем, от премии, которую и она, и другие члены экипажа получили перед отъездом, Анетта не отказалась. На зиму братья Ольсен закрыли офис в Лонгиере и уехали в Тромсё, где тут же занялись достаточно рискованным проектом золотых приисков на плато Финнмарксвидда.

Как только Хелена Йоост вернулась домой, атмосфера в управлении губернатора заметно улучшилась. Сотрудники негласно решили больше не поднимать тему неудачного расследования. С криминальной полицией они больше не связывались.

Осенью по окрестностям Ис-фьорда прокатилась волна краж со взломами. Губернатор Берг почему-то сразу решил, что здесь наверняка замешаны подростки. И это не прибавило ему популярности ни у молодёжи, ни у их родителей.

Кнуту поручили присматривать за подростками в Лонгиере. Сам он считал, что способен вести куда более сложные дела, но Хьелль Лоде на это лишь усмехнулся и поинтересовался, какие, например. На криминальный рай здешнее общество мало походило. «Бытовые разборки, пьяные подростки, да ещё и драки на выходных. Вот полный список того, что происходит здесь зимой, – сказал консультант по культурному наследию. – Ну, и контрабанда».

Кнуту перевалило за тридцать. А как втереться в доверие к так называемой молодёжи, он не понимал. Он решил было посоветоваться с Хуго Халворсеном, но наткнулся на стойкую неприязнь и брезгливость.

– С чего это я должен тебе помогать? Если Берг хочет нас о чём-то спросить, то пусть сам сюда и приходит. А не отправляет новичков типа тебя. Мы не били окна в домах. И не грабили. Мы такой фигнёй не занимаемся.

– Вон оно что, – Кнута забавляла эта мальчишеская злость, и он изо всех сил пытался сдержать смех. Но Хуго Халворсен заметил это. Они стояли на складе компании «Полярная логистика». Кнут огляделся, однако Томаса Карлсвика нигде не заметил.

– Его здесь нет, – теперь казалось, что парень пытался сдержать улыбку, – небось как губернаторскую тачку увидел, так в кабинете и заперся. Он тогда испугался офигеть как. Подумал, наверное, что его посадят. Но со страховой он всё уладил. Типа недоразумение и всё такое.

– А ты-то как, купил себе другой старый снегоход?

Хуго отвернулся и склонился над капотом совсем новенького снегохода «Тандеркет».

– Да сдался мне тот старый снегоход! Я всё равно собирался его продавать. Бабло было нужно, понимаешь? – он не сводил с Кнута чёрных узких глаз, будто вынуждая того спросить, зачем же ему понадобились деньги.

Но Кнута больше интересовала заляпанная карта, висевшая на стене за снегоходом.

– Я слышал, что ты доехал до Ню-Олесунна меньше чем за четыре часа? Я думал, это невозможно. А по какой дороге ты ездишь?

– Вот оно как, значит! – на этот раз Хуго Халворсен в открытую расхохотался. – Да кто это всё вообще рассказывает? Они же небось и наплели, что это невозможно?

– А это возможно?

– Ага. Если знаешь, по какому леднику ехать. И ещё, на фьорде должен быть лёд. – Хуго повернулся и с улыбкой победителя закрыл капот своего снегохода, дав понять, что на этом разговор окончен.

Кнут продолжил изучать карту.

– А где тут съезд с Конгсбреена на Ню-Олесунн?

– Вот мне одно неясно. Вам что – лень выучить названия ледников? Вот тот, на который ты сейчас смотришь, это вообще не Конгсбреен, а Конгсвеген. Сначала надо проехать вдоль моренного вала со стороны горы Нильсена, а потом вдоль фьорда. Это на случай, если на Конгсбреене нет льда. У Немецкой хижины есть крутой спуск, почти обрыв. С него съезжаешь поперёк и на хорошей скорости, иначе снегоход занесёт и свалишься в море. А затем напрямик до Ню-Олесунна. При хорошей скорости это займёт полчаса или вроде того.

Хуго быстро и немного небрежно ткнул в карту. В отличие от карты губернатора, на этой не было ни одной карандашной пометки. Кнут сказал об этом, и Хуго прищурился. Казалось, будто он вот-вот плюнет на пол.

– А, этот? – в голосе его звучала жесткость взрослого мужчины. – Этот перец? Да что он знает про Арктику-то? Пожил тут пару дней, а туда же. Моя семья живёт на Шпицбергене уже почти век. Мой прадед ходил шкипером на тюленей. А бабка работала секретаршей в Бергене, но собрала все свои пожитки и переехала на Норсетт и двадцать зим зимовала вместе с моим дедом, пока тот работал на промысле. Мой отец родился на Шпицбергене, я родился на Шпицбергене, и мой младший брат тоже. Люди с материка приезжают сюда и думают, что всё знают. Но это не так, они ничего в этой земле не смыслят.

Кнут видел, что такими вопросами только дразнит парня, но остановиться был не в силах. Паренёк казался ему настоящим олицетворением местного общества, о котором сам он почти ничего не знал. Похоже, для шпицбергенских старожилов люди делились на две группы: либо ты имеешь отношение к Арктике, либо нет. Как же это напоминает маленькие удалённые хуторки на материке!

– Значит, губернатор тебе не нравится?

На этот раз Хуго вместо ответа и правда плюнул на пол. Его глаза превратились в две узкие щёлочки.

– Ходит тут и выпендривается – вот что мерзко! Нет бы сидел в конторе, выписывал штрафы и обирал тех, кто всё равно не в состоянии их оплатить. Так нет же! Ведёт себя, как будто бы он такой опытный! Повесит на ляжку револьвер и разъезжает по округе! Кольт 1893 года. Чёрный порох и мягкие свинцовые пули. Нафига ему вообще этот револьвер? Вот если бы у меня был револьвер… – Хуго Халворсен посмотрел на Кнута и внезапно улыбнулся. – А может, сопрёшь его для меня? Как тебе такая идея? Я хорошо заплачу. Револьвер хранится в управлении, на книжной полке, губернатор берёт его с собой, только когда катается на снегоходе. Ну так что? – Кнут улыбнулся в ответ. А парень не лишён чувства юмора.

– А как же домик? Тот, в котором жил дед Берга, когда ходил на промысел? Я был там летом, во время поисковой операции.

Но Хуго Халворсен, похоже, и не думал отвечать на его вопрос. Кнут попытался снова:

– «Кэмп Рафаэль». Ты знаешь, где это?

– «Кэмп Рафаэль», твою мать! Вы только посмотрите на него! Никакой это не «Кэмп Рафаэль», а «Продувайка» – вот как она на самом деле называется. Там с ледника постоянно ветер. Он как будто падает, понимаешь? Холодный воздух настолько тяжёлый, что просто-напросто падает вниз. И по-моему, раньше там даже вывеска была. Деревянная доска со старинным названием, выжженным на дереве. Там было написано «Ветер» или что-то в этом духе.

– Но дед Берга ведь жил там и ходил на промысел. Он же был промысловиком, так?

– Всего несколько лет. Толком ему так и не удалось этим делом заняться. Ну вот, возьмём, например, Хенри Руди с фьорда, в «Кэмп Зоэ». Вот это был промысловик! Старик Берг и рядом не стоял. Никто вообще не понимал, почему он построил свою хижину так близко к леднику. А ведь это было лишь потому, что он не хотел, чтобы она располагалась по соседству с домом Руди.

Кнут, словно зачарованный, слушал рассказ мальчишки.

– Но получается, что семья губернатора Берга всё же со Шпицбергена?

Хуго фыркнул:

– Он возомнил себя промысловиком. Однажды зимой он вернулся с охоты на тюленя. Ну а шкура-то где? Шкуры он не привёз. Я следил. В санях никакой шкуры не было. У него нет ни малейшего представления о том, как освежевать тюленя. Ну, хоть попытался – и то ладно. Потому что на его комбинезоне была кровь. И он по-тихому прокрался в управление. Но я-то видел его. А ты знаешь, что если порезаться, когда свежуешь тюленя, то можно умереть от чинги?

Кнут заверил его, что вовсе не собирается разделывать ни тюленя, ни других животных. На лице Хуго снова появилась усмешка.

– Спорим, что он никогда не ездил в свою хижину, заранее не убедившись, что лёд на фьорде толстый? По дороге через Кронеебреен, – Хуго как-то по-особенному выделил название ледника, – и за горой Осиана Сара он точно никогда не был. На ту охоту, про которую я рассказывал, он ездил в марте, а в то время по льду уже ездили до самого Кросс-фьорда.

– Но ты ведь ездил по леднику Четырнадцатого июля? По самому обрыву, верно? – Кнут улыбнулся и подумал, что этот парень ему гораздо симпатичнее многих из тех, с кем ему приходилось встречаться на Шпицбергене.

– Да ладно? Ну, мало ли кто чего болтает. Этот ледник дико крутой – чтоб туда сунуться, надо совсем психом быть, верно? – и Хуго Халворсен снова наклонился над снегоходом.

В течение всей осени на управление губернатора с завидным постоянством сыпались заявления о кражах со взломом. Внезапно пришла зима, и наступила полярная ночь. В конце октября солнце зашло за горизонт и больше не появлялось до марта следующего года.

Темнота значительно усложняла расследование краж. Следы, оставленные взломщиками возле избушек и заметные при дневном свете, были практически невидимыми в темноте, а следы от чужих снегоходов стало невозможно отличить от тех, которые оставляли владельцы домиков. В одном сомневаться не приходилось: кто-то катался по Ис-фьорду, взламывая замки и разбивая окна.

Владельцы домиков не на шутку разозлились на губернатора, которому никак не удавалось поймать преступников. Но полицейским взломы казались совершенно бессмысленными и лишёнными всякой логики, поэтому большинство по-прежнему считало, что это дело рук подростков. Однако стоило полицейским лишь осторожно намекнуть на это, как тут же выяснилось, что у Хуго и его компании имеется алиби на многие из тех ночей, когда совершались кражи.

Сильные морозы, сковавшие Шпицберген, не отступили и в ноябре. Морская вода во фьорде промёрзла до самого дна и начала постепенно превращаться в лёд. Толщина льда в Темпель-фьорде уже превышала тридцать сантиметров.

Однажды на кухне в управлении Хьелль Лоде рассказал о рискованной игре, которую молодёжь устраивает на льду.

– Каждый год одно и то же. Но сейчас они превзошли самих себя и начали ещё до Рождества. Раньше такого не было. К тому же они, похоже, гоняют наперегонки прямо до воды. По-моему, пора это прекращать, пока никто ещё не провалился под лёд и не утонул.

Кнут вопросительно посмотрел на коллег, и Анна Лиза Исаксен пустилась в объяснения:

– По ночам, когда их никто не видит, они гоняют на снегоходах по льду на Темпель-фьорде. В этом году лёд лёг рано. Они совершенно безбашенные. Каждый раз заходят всё дальше и дальше. Может, поговоришь с отцом Хуго? Пусть остановит сына, пока ещё не поздно.

– А вы уверены, что Хуго в этом замешан? Такое чувство, будто мы хотим всех собак на него повесить.

Хьелль Лоде задумчиво посмотрел на Кнута.

– А-а, так парнишка тебе уже нравится? Молодец он, нечего сказать. Впрочем, не обольщайся – этот малый и вправду один из самых опасных людей на Шпицбергене, хотя он ещё совсем мальчишка. Им движет неуёмная жажда приключений и желание переступить черту. На снегоходе он просто чудеса творит, тут не поспоришь. Но он замешан в таких делишках, о которых ты даже не подозреваешь. И, к сожалению, он постоянно тянет к себе в компанию новых ребят.

Впервые за всё время работы в управлении Кнут подумал, что Хьелль Лоде ошибается. Но вслух ничего не сказал. Надо бы помочь ребятам, решил Кнут. Если уж остальные полицейские всё равно считают, что он симпатизирует этим подросткам.

Губернатор Берг хотел положить конец этим рискованным гонкам по льду Темпель-фьорда и возложил эту миссию на Кнута. Остальные не возражали. Подростки, как ни странно, вели себя очень прилично. По сведениям полицейских, гонщиков никогда не доставляли в участок за совершение насильственных действий в отношении посторонних или собственных приятелей. Сложность заключалась в том, что гоняли они по ночам. Однако сейчас как раз было полнолуние и достаточно светло, чтобы узнать участников гонок.

Поздно вечером Кнут взял из губернаторского гаража чёрный снегоход «Ямаха» и поехал в сторону Темпель-фьорда. Он сразу же увидел, что на льду не только подростки. Там топталось, по меньшей мере, человек двадцать – в том числе, судя по росту, и взрослые.

Кнут остановился у небольшого холма, образовавшегося у берега из осколков льда, и переключил двигатель на холостой ход, оценивая ситуацию. Возле берега чернело несколько тонких трещин с водой и снежной кашей. Кнут нажал на газ. Снегоход перепрыгнул через них и медленно поехал по льду. Чувствуя, как снегоход почти незаметно покачивается, Кнут старался подавить накатившую вдруг волну тошноты, которая появилась при мысли о том, что лёд под ним в любое время может треснуть и тогда он пойдёт ко дну вместе со снегоходом.

Среди стоявших на льду был и Хуго Халворсен. Всего там оказалось десять-двенадцать молодых парней, а остальные – взрослые мужчины. В руках они держали шлемы и снегоходные перчатки. Снегоходы стояли довольно далеко друг от друга – вероятно, чтобы уменьшить давление на лёд. Заметив Кнута, один из парней окликнул других и показал на него пальцем. Остальные молча стояли и ждали.

Кнут притормозил в нескольких метрах от ближайшего к нему снегохода и выключил зажигание. Некоторые взрослые мужчины показались ему знакомыми. Кажется, он встречался с ними в пабе. Однако общаться с ними ему раньше не приходилось.

– Тоже хочешь ставку сделать? – один из взрослых мужчин двинулся к Кнуту, но Хуго Халворсен остановил его и что-то шепнул на ухо.

Мужчина повернулся и пристально посмотрел на Кнута.

– А, так ты, значит, работаешь на губернатора? Ну-ка сними шлем. Покажись нам всем. Кнут Фьель. Именно! Так это ты бегаешь за одной из медсестёр? А знаешь, как тебя называют? – мужчина засмеялся, и другие, хоть и замявшись, последовали его примеру.

Кнут прекрасно знал, что большинству постоянно проживающих в Лонгиере давали клички. Но он и представить себе не мог, что у него самого тоже имелась кличка. Он с ужасом ожидал чего-нибудь совсем скверного.

– Они называют тебя Бэтменом. Может, потому что тебе захотелось полетать тогда, на очистной станции в Ню-Олесунне. Но летать ты, как выяснилось, не умеешь.

Все громко и шумно засмеялись. И обстановка внезапно разрядилась. Хуго подошёл к Кнуту.

– Не вздумай вмешиваться! На кону большие деньги! Десятки тысяч крон.

– А в чём смысл?

– У нас две команды. Каждый участник команды должен обогнать соперника и доехать до кромки льда, – Хуго показал на чёрную массу воды вдалеке у фьорда. – Самое главное – вовремя развернуться, потому что чем ближе к открытой воде – тем тоньше лёд. И из-за зыби может появиться полынья. Ты видишь вон тот столб с красной меткой? Его необходимо объехать.

– То есть выигрывает та команда, большинство участников которой смогут объехать столб, так?

– Ну да. Но в этом году все смогли объехать столб. Его поставили слишком близко. Поэтому сейчас обе команды выберут главного – ему и надо будет проехать как можно дальше. Тот, кому это удастся, срывает куш. И знаешь, там может быть ни много ни мало, а пятьдесят тысяч. А может, и того больше. От нашей команды поеду я. А соперник у меня будет на красной «Ямахе», он поедет за команду «Нордбюгг»[6].

– А что, взрослые – все из «Нордбюгга»? – Кнут задумчиво посмотрел на рассеянных по льду людей.

– Да, но это не важно. Не вздумай встревать. Я знаю, что делаю. Чёрт, как было бы круто, если бы только взрослые когда-нибудь начали мне доверять, хоть кто-нибудь!

Хуго повернулся и быстро зашагал по льду к чёрному «Тандеркету», на ходу надевая шлем, защитные очки и снегоходные перчатки.

Кнут остался стоять на месте. Может, стоит положить конец всему этому безумию? Да он просто-напросто вынужден это сделать. Но ведь, строго говоря, то, чем занимаются все эти люди, не противозаконно. Вот только гонки эти невероятно опасны…

Кнут точно знал: останови он это соревнование – и на него навсегда повесят ярлык, так же как в своё время сделали с губернатором. Но эта отговорка не очень-то спасала ситуацию. Хуго Халворсену не исполнилось и шестнадцати. Он наклонился и завёл снегоход. Кнут и не заметил, как двое взрослых мужчин тоже завели снегоходы. Они выехали вперёд и перекрыли ему дорогу. И пока он пытался выбраться из западни, гонки уже начались.

И хотя Хуго и мужчина на красном снегоходе пересекли стартовую черту не одновременно, они всё же держались рядом. Это была гонка не на скорость, а на смелось. Вероятнее всего, соперники уже давно решили для себя, кто поедет первым. Возможно, они тянули жребий. И первым выпало ехать мужчине из «Нордбюгга». Он двигался прямо на столб с красной отметкой. Кнут подумал, что стоит поехать за ним, но было слишком поздно. Мужчина уже приближался к столбу.

Обогнув столб, красный снегоход направился к берегу, а по команде пронёсся тихий шепоток. Снегоход угодил прямо в полынью, и гонщик почти потерял управление. Снегоход замедлил движение, а его задняя часть всё глубже погружалась в воду. Двигатель заревел, и через секунду снегоход уже был на твёрдой поверхности льда.

Через несколько секунд гонщик подъехал к своей команде, которая ликовала, хлопала и свистела. Он притормозил между своей командой и Хуго.

– Получилось! – радостно выкрикнул он и поднял козырёк шлема. – Если у тебя хватит духа заехать так далеко, то увидишь там мои следы!

Нет, пора положить конец этой рискованной гонке. Хуго невозмутимо выжидал, что предпримет Кнут. А тому казалось, будто мир достиг какого-то совершенного равновесия. Словно монета, подкинутая в воздух и ещё не успевшая упасть.

В конце концов Кнут слегка кивнул головой и отвернулся к берегу. И о чём он вообще думал, когда согласился работать на Шпицбергене?.. Но нет, унижать парня нельзя… Позади раздался рёв двигателя, и «Тандеркет» рванулся вперёд.

Чтобы уменьшить силу сопротивления воздуха, Хуго низко склонился над рулём снегохода за ветровым стеклом. Снегоход на бешеной скорости мчался по льду. Секунда – и столб уже позади, но Хуго лишь прибавил скорость. Шум мотора перерос в оглушительный рёв. Казалось, Хуго вообще не собирается поворачивать к берегу. Наоборот – он, похоже, нацелился добраться до самого устья Темпель-фьорда. Вокруг заволновались. Хуго уже давно миновал полыньи – снегоход пару раз подпрыгнул, и они остались позади.

– Что он такое вытворяет? – испуганно спросил один из взрослых мужчин.

Но никто не ответил. Все, словно зачарованные, наблюдали за тёмными очертаниями снегохода, который становился всё меньше и меньше.

– Надо его остановить! Там открытое море, – некоторые направились к своим снегоходам.

– Нет, так нельзя. Это безумие!

Слышно было, как где-то вдали «Тандеркет» достиг воды. Раздался характерный всплеск, но снегоход, вместо того чтобы сразу же заглохнуть и пойти ко дну, выскочил из воды, расплёскивая её в стороны.

– Он скользит по воде… – благоговейно прошептал кто-то.

Наконец Хуго резко развернул снегоход и направился к фьорду. Но в этот момент что-то изменилось: снегоход начал терять скорость и погружаться в воду. Однако в самую последнюю секунду гусеницы его зацепились за лёд, и снегоход начал двигаться обратно к столбу, всё быстрее и быстрее.

Хуго развернулся и затормозил рядом с соперником из «Нордбюгга». Он заглушил мотор. С его комбинезона и шлема капала вода. Воцарилась гробовая тишина. Никто не проронил ни слова.

Хуго поднял козырёк и посмотрел на соперника.

– Я видел твой след. Сразу же за столбом. А чуть подальше там очень мокро. Но я знал, что если не сбавлять скорость, то у меня всё получится, – он повернулся к Кнуту и довольно улыбнулся.

– Ну что, похоже, деньги мои?

На следующий день Кнута вызвали к губернатору Бергу. Там его уже ждали Анна Лиза Исаксен и Хьелль Лоде. Они сидели за столом, и им, судя по всему, было не по себе. Губернатор уселся во главе стола и указал Кнуту на место напротив.

– Я хотел бы кое-что обсудить с тобой, Кнут. И хочу сделать это в присутствии моего заместителя и консультанта по культурному наследию, потому что они прекрасно знакомы с особенностями местных жителей. Меня не покидает ощущение, что ты неправильно понимаешь свои обязанности. Возможно, ты думаешь, что то, чем ты занимаешься в свободное время, не имеет никакого отношения к твоей работе? Тогда ты сильно ошибаешься. Здесь живёт не так много людей. И все на виду. Люди всё знают друг о друге. Или почти всё.

Губернатор Берг умолк. Кнут не знал, ждут ли от него ответа, но тут губернатор вновь заговорил:

– Я узнал от моих коллег из управления, что кое-кто принимал участие в гонках на льду. И судя по тому, что рассказывает Анне Лисе, сомнений не остаётся – речь идёт о тебе. Но особенно неприятным для меня оказалось даже не твоё нежелание остановить эти рискованные гонки, а тот факт, что ты и сам принимал в них участие…

Лицо Кнута сделалось пунцовым, но ответил он спокойно:

– Насколько я помню, мне было поручено наладить контакт с подростками Лонгиера. Что я и попытался сделать. Именно поэтому я хотел подружиться с Хуго Халворсеном. Который, как вы наверняка знаете, в этой компании лидер, пусть даже сам он это отрицает. Останови я вчера гонки, я бы сразу упал в их глазах. Да и, собственно, на каком основании я мог их остановить? Потому что участники могут выехать в открытое море и утонуть? Насколько я понимаю, ездить по льду не запрещено. И, конечно же, сам я в гонках не участвовал.

На этот раз побагровело лицо губернатора.

– Вопрос закрыт. Я дал тебе прямое указание, вот и выполняй его. Встреча окончена! И ты получишь письменный выговор. Больше мне нечего сказать.

От злости Кнут стиснул зубы, но у него хватило сил выйти из кабинета, не заявив об увольнении. Чуть позже к нему заглянул Хьелль Лоде.

– Держись, Кнут! Вы со Шпицбергеном созданы друг для друга.

На следующий день на полке Кнута лежал письменный выговор. Там, в частности, было написано, что подобные происшествия будут учитываться при его дальнейшем назначении на должность в аппарате губернатора.

Глава 18. Нежданные гости

Преступник, стоявший за всеми кражами в Лонгиере, был изобличён совершенно случайно. Мужчину за пятьдесят, проживающего на Шпицбергене уже много лет, поймали с поличным на месте преступления как раз в тот момент, когда он вломился в одну из избушек недалеко от аэропорта и уже успел разбить окна и разломать большую часть инвентаря.

Во время допроса выяснилось, что ему неоднократно отказывали в ходатайствах о предоставлении земельного участка под строительство домика. Собственно говоря, не совсем обоснованно. Ему катастрофически не везло, и лучшие участки уходили у него из-под носа. Он незаконно построил сарай возле старой пристани, но тот в начале осени снесли, а все вещи оттуда убрали.

После этого мужчина сильно обозлился. До конца не продуманный план возмездия он начал реализовывать субботним октябрьским вечером, предварительно хорошенько приняв на грудь. Поначалу шумиха, возникшая вокруг взломов, сильно его напугала. Однако затем он вдруг понял, что злость и отчаяние владельцев домиков безумно его радуют. Взломщик также признался, что со временем образ таинственного мстителя ему даже полюбился.

Сотрудник управления Том Андреассен изучил материалы допроса и обязал нарушителя выплатить штраф за нарушение общественного порядка. Когда решение поступило в управление губернатора на согласование, тот увеличил сумму штрафа в три раза. Узнав, кто стоял за всеми взломами, владельцы попросили не привлекать преступника к уголовной ответственности, но потребовали, чтобы тот отремонтировал окна и остальное имущество во всех избушках. Они знали, что на это уйдёт бесконечно долгое время, и надеялись, что такое наказание навсегда отобьёт у него всякую охоту заниматься – даже под влиянием алкоголя – чем-то подобным.

На дома Лонгиера опускалась полярная ночь. В свете луны ледники и горы казались тёмно-синей тенью от усыпанного звёздами ночного неба. Снег не прекращался, и снегоуборщики наваливали вдоль дорог высокие сугробы.

Кнуту надоело просиживать вечера в одиночестве в накуренном пабе за кружкой пива. Он чаще и чаще выезжал на снегоходе, отправляясь всё дальше на восток или на север, к тем местам, названия которых он не помнил, к тем ледникам, которые вели неизвестно куда. Он не сомневался, что однажды ночью во время такой поездки далеко на горизонте он видел белого медведя. Он остановился и достал бинокль, но белый медведь уже скрылся из виду. Дальше, на льду фьорда, Кнут обнаружил лишь следы огромных лап. Но он не жалел, что ему так и не довелось увидеть белого медведя поближе. Кнут представлял, как этот одинокий медведь движется на север, и испытывал спокойную радость.

Совершенно нежданно Кнуту позвонил стюард из Ню-Олесунна. В третьи выходные ноября он и ещё пара зимовщиков планировали приехать в Лонгиер. С гостиницей связываться им не хотелось, и они надеялись, что Кнут любезно пустит их переночевать к себе, на диване или на полу в гостиной. Кнут не очень-то обрадовался гостям. И стюарда, и всех остальных он знал довольно плохо, да и в квартире было тесновато, но отказать он не решился.

Вечером в пятницу Кнут предусмотрительно поменялся дежурствами, чтобы отдыхать до понедельника, взял одну из служебных машин и приехал в аэропорт задолго до того, как там приземлился небольшой самолёт с севера. Первым вышел пилот в зелёном комбинезоне и с наушниками под мышкой. Он зашёл в ангар и, похлопав Кнута по плечу, сказал, что страшно рад, что не он сам принимает гостей из Ню-Олесунна.

– Они сидели в хвосте и всю дорогу орали, – сказал он, – попытайся впихнуть в них хоть какой-то еды. Иначе они вырубятся до вечера.

Тем не менее, гости быстро пришли в форму. Несмотря на тесноту, они аккуратно разместились в квартире Кнута, прежде всего благодаря коротышке-электрику, говорившему на южнонорвежском диалекте и заявившему:

– Шума я не потерплю!

Он уселся на диван и, прищурившись, заявил ввалившимся в комнату приятелям:

– Будете шуметь – я на следующий год с вами не поеду!

Стюарда Юхансена эти угрозы забавляли, тем не менее, и он, и рослый механик тотчас же угомонились и, взяв по банке пива, послушно улеглись на спальные мешки. Плотник уже пошёл в душ. Он не хотел, чтобы ему кто-то мешал, и чётко дал понять, что его единственной целью в Лонгиере было найти себе подругу.

Они начали с ужина в ресторане «Хюсет». Официантка с завидной скоростью принесла алкоголь и еду и привычно оттолкнула руку плотника. Кнут вдруг почувствовал умиротворение. Трапеза закончилась несколькими рюмками коньяка, подаваемого к кофе. Постепенно компания становилась всё шумнее. В конце концов жалобы недовольных посетителей вынудили владельца ресторана попросить их переместиться в другое заведение.

– Вот козёл-то, а! – пробормотал электрик, добавив несколько крепких северных словечек.

В тот вечер четвёрка из Ню-Олесунна и сотрудник управления крепко подружились. Они говорили о том, что Кнуту нужно бы переехать в Ню-Олесунн и подыскать работу там. Спотыкаясь и обнимая друг друга за плечи, они прошли по мосту через Лонгиердален. Над их головами поднимался морозный пар, похожий на дым из пяти трубок мира. Они шагали прямо посреди дороги, даже и не думая уступать место проезжающим мимо автомобилям. Но в большинстве случаев автомобилисты были очень терпеливы. Они узнавали жителей Ню-Олесунна и знали, что те скоро уедут. К квартире Кнута они подошли в два часа ночи и решили, что пора бы уже и угомониться.

Суббота началась поздно со скромного обеда в кафе «Бусен» и продолжилась пиццей в «Круа» и морем пива в пабе. Завсегдатаям паба было не по душе, что Кнут сидит в компании громогласных гостей из Ню-Олесунна и что они занимают так много места. Но затевать скандал им не хотелось. За одним из столов сидели несколько подростков, среди которых был и Хуго Халворсен, сделавший вид, будто бы они с Кнутом не знакомы.

Постепенно они перекочевали на вечеринку в одну из квартир, а потом, собравшись уходить, никак не могли вспомнить её адреса. По дороге домой плотник остановился справить нужду, но оступился и провалился в сугроб прямо со спущенными до колен штанами. Механик попытался вытащить товарища, чтобы тот не задохнулся в снегу, вот только не знал, за что же ему ухватиться. Позднее он так рассказывал об этом событии: «Из сугроба только розовая задница торчала. Но не вытащи мы его – он бы насмерть замёрз, бедняга».

В квартиру Кнута они вернулись примерно в пять утра, страшно голодные, и решили перед сном позавтракать яичницей с беконом. Стюард посчитал своей святой обязанностью накормить их. Механику же захотелось выбрать и поставить для всех музыку на громадной стереоустановке, и он пришёл в дикий восторг, обнаружив среди дисков старый альбом Джея Хоукинса.

Только после третьего звонка недовольных соседей они наконец выключили музыку и успокоились, сварив кофе и усевшись за кухонным столом.

– Однажды в Ню-Олесунне замёрзла свинья, – механик доброжелательно посмотрел на плотника, – она сбежала из сарая. Дело было перед Рождеством, и она, видать, догадалась, что её повезут на забой. От холода она совсем порозовела и в конце концов вернулась обратно в поросятник.

– Ты опять за свои байки шахтёрских времён? – усмехнулся электрик.

Но Кнуту стало интересно:

– И что же сделали со свиньёй?

– Из неё сделали ребрышки, – механик задумчиво покачал головой, словно сравнивая судьбу свиньи с человеческой. Пятеро приятелей, проникшись приятным чувством единения и братства, сидели за столом и молчали. Тишину время от времени нарушал лишь звон бокалов.

– А кстати, ты знаешь, что в свинарнике в Ню-Олесунне водятся привидения? – снова заговорил механик, обращаясь к Кнуту. Но тут вмешался электрик:

– Да не начинай ты опять! Стюре – один из самых суеверных жителей Ню-Олесунна. Давай расскажи, что ты делаешь каждый раз на электростанции, когда переставляешь розетки с одного агрегата на другой!

Но механик не поддался на провокацию и продолжал рассказывать:

– Если пройти ночью мимо свинарника, то можно услышать крики животных. Я сам слышал: мне казалось, что коровы в стойле шевелились и качали мордами так, что колокольчики у них на шеях звенели.

Стюард сидел и докуривал крошечный окурок, стараясь при этом не обжечь пальцы и губы.

– Звук доносится с другой стороны дороги, с холма, – сказал он. – Это просто провод оборвался и стучал по топливным бакам. Металл по металлу. Иногда это похоже на звон колокольчиков.

– А мне рассказывали, что привидения водятся на очистной станции – разве нет? – спросил Кнут.

– Да вы же взрослые люди! Какие привидения?! – разозлился электрик, которому этот разговор явно надоел.

Но тут встрял плотник, которому тоже было что порассказать о привидениях:

– Расскажи о том, что ты видел зимой, Стюре! На тех же выходных, когда я увидел того мужика в чёрном на снегоходе, который проезжал по леднику мимо Йенсебю.

Но механику ничего рассказывать не хотелось. И прежде, чем он всё-таки решился, его пришлось долго уговаривать. Стюард внимательно наблюдал за ними, и глаза его были совершенно ясными, словно он совсем протрезвел.

Механик смущённо кашлянул.

– Да чушь всё это! Вы же обещали не болтать об этом! Ну да ладно, тебе, Кнут, расскажу. Только ты пообещай, что никому не разболтаешь.

Он отхлебнул холодного кофе.

– Мне кажется, это было типа предупреждения – а потом на Птичьем мысу нашли ту отрезанную голову.

Плотник усмехнулся, ожидая дальнейшего рассказа.

– Дело было в субботу, и мы немного выпили. Сидели мы в старой электростанции. Я сбегал на улицу и уже собрался обратно, как вдалеке на льду увидел снегоход. Он проезжал мимо полуострова Блумстрандойя. Кто сидел на снегоходе, я, естественно, не разглядел. Но мне это показалось странным, потому что был час или полвторого ночи.

– Да нет, позже, – вклинился электрик, – часа три ночи, не раньше! Разве ты не помнишь, что…

– Заткнись, – раздражённо перебил его механик. – Может, мне вообще не рассказывать? – он строго оглядел сидевших вокруг стола. – Ну так вот. На льду я увидал снегоход. Я ещё подумал: «Странно. Суббота – сейчас все в баре сидят. И никто вроде не собирался среди ночи кататься на снегоходе». Я зашёл внутрь и взял бинокль – хотел попытаться разглядеть, кто же это такой, – механик вновь отхлебнул кофе. Он приближался к кульминации. – Но там был не один человек. На снегоходе сидело двое. И тот, что сидел сзади, он был без головы.

Механик выжидающе посмотрел на Кнута:

– Только, пожалуйста, не надо мне говорить, что мы люди простые и чего-то не понимаем. Это было предзнаменование. Это был дух того бедняги, которого убили на Птичьем мысу. Возможно, он был убит той же ночью. Возможно, он хотел рассказать нам, живым, об этом чудовищном злодеянии.

Рассказ закончился. Механик был доволен. Он откинулся на спинку стула и залпом осушил рюмку коньяка.

Кнута словно окунули с головой в холодную воду.

– Погоди-ка, – сказал он, – погоди-ка!

Стюард поймал его взгляд и покачал головой:

– Именно об этом я и пытался тебе рассказать, помнишь? В губернаторском домике, тем летом. К тебе ещё тот английский полицейский заходил.

Кнут покачал головой и повернулся к плотнику:

– То есть ты утверждаешь, что на выходных в марте ты видел одинокого мужчину на снегоходе примерно в пять часов утра? В то время было ещё очень холодно и светила луна. Этот мужчина ехал по дороге от Конгсбреена на большой скорости, верно? И Пол, и ты говорите, что это не может быть кто-то из Ню-Олесунна. Так?

Плотник выглядел растерянным, но подтвердил слова Кнута.

– А ты говоришь, – Кнут повернулся к механику, – что, возможно, той же ночью видел двух мужчин на чёрном снегоходе, которые переезжали с полуострова Блумстрандойя на другой берег Конгсфьорда?

Механик тоже не понимал, чего именно Кнут от него хочет.

– И сидящий сзади мужчина был без головы?

– Ну, не то что… – механик собрался было пуститься в объяснения, но Кнут перебил его:

– А что, если это был один и тот же снегоход? Что, если мужчина отделался от обезглавленного трупа в другом месте – рядом с полуостровом Блумстрандойя или на леднике около Йенсебю?

Над кухонным столом повисла тишина. Кнут говорил тихо и вкрадчиво:

– А что, если вы видели убийцу?

Глава 19. Сомнения и тревога

Кнут отвёз гостей в аэропорт утром в понедельник, из-за чего опоздал на работу. Он попытался незаметно проскочить мимо приёмной, однако Хьелль Лоде увидел его и поспешил следом.

– Сегодня лучше не высовываться, – сказал он, – Берг явно не в духе. Кстати, ты ужасно выглядишь. Чем ты занимался на выходных? А впрочем, можешь не говорить. Я слышал, к тебе из Ню-Олесунна Пол с дружками приезжали.

Первую половину дня Кнут посвятил выполнению текущих заданий, а обедать отправился в кафе «Бусен». Но после обеда терпение его закончилось. Он вернулся в кабинет, разобрал письменный стол и достал детальную карту местности от Лонгиера до Ню-Олесунна.

Куда же мог заехать неизвестный мужчина на снегоходе в промежутке между временем, когда его видел механик, и временем, когда его заметил плотник? Он что-то чертил на карте, а затем стирал. Снова чертил. Но ничего не выходило.

В кабинет заглянула Анна Лиза Исаксен. Она сразу же поняла, что разговаривать Кнут не настроен. Он быстро взглянул на неё и снова нагнулся над картой.

– Что делаешь?

– Ничего. Одну идейку проверяю. Хочу убедиться, что я прав.

– Вон оно что…

– Но знаешь, я пока ничего рассказывать не буду.

– Ну, ладно.

Кнут не отрывал взгляда от карты.

– Пойдёшь с нами вечером на тренировку? Во флорбол поиграем. А потом, может, все вместе сходим куда-нибудь, пива выпьем?

Он наконец посмотрел на неё и улыбнулся.

– Наверное, нет. Но всё равно спасибо. Я подумаю, ладно? Вы когда выходите?

– Где-то около пяти.

Решив больше не надоедать, Анна Лиза вышла в коридор, но оставила дверь открытой. Кнут подошёл и закрыл её.

Пора было поделиться с кем-то своими сомнениями. Может, даже с кем-то из криминальной полиции? Но он решил, что для начала самым правильным будет рассказать обо всём губернатору. Прежде чем делиться сенсационными выводами и раскручивать дело об убийстве, надо получить отмашку сверху. Если только он вообще не ошибся. В противном случае он будет выглядеть полным идиотом и превратится в вечную мишень для насмешек местных жителей.

Его предположения строились исключительно на рассказе механика о событиях прошлой зимы. Кроме того, он дал механику клятвенное обещание, что это останется между ними. Иначе хрупкой дружбе с зимовщиками из Ню-Олесунна придёт конец. Но, с другой стороны, не мог же он солгать, будто получил анонимную наводку о возможном месте нахождения трупа в Конгс-фьорде. Нет, ему нужно срочно с кем-то поговорить. Но с кем?

Было почти три часа. У него появилось какое-то скверное предчувствие, что время работает против него. Его так и распирало от нетерпения, хотя он пытался убедить самого себя в том, что у него ещё уйма времени. Ведь никто же не знает, что он сидит здесь и размышляет над преступлением.

Он позвонил в столовую в Ню-Олесунне, надеясь на то, что стюард сегодня на смене.

– Тюрьма для рецидивистов Ренованген. Слушаю!

– Что? Мне бы…

– Привет, Кнут! Ну, как дела? Пришёл в себя после выходных? Убрался в квартире? Нет?

– Слушай, я по поводу тех историй, что плотник с механиком рассказали. Мне нужно с кем-то об этом поговорить. Будет глупо вот так пойти и вывались всё губернатору. А может быть, мне просто забить на это дело и….

– Нет. Не надо. Я подумал над тем, что ты сказал. И мне кажется, ты всё правильно делаешь. Мне постоянно казалось, что на тех выходных произошло что-то неладное. Значит, и правда произошло.

– Ладно. Но где? Я тут разложил перед собой карту и пытаюсь понять, куда бы он мог спрятать тело. Я уже всю голову себе сломал. А ведь ещё мотив преступления…

– Если тело бросили на льду, то его непременно прибило бы к берегу в Брандалспинтене. Всё, что тонет во фьорде, выносит течением именно туда. А что, если в какой-нибудь избушке? Хм… Единственная избушка между Блумстрандойя и южным берегом Конгс-фьорда – это Юттахолмен… Но там на выходных с марта по октябрь постоянно собирается народ. К тому же, по-моему, криминальная полиция прочесала все имеющиеся там домики.

Оба замолчали.

– Кто же это разъезжал в ту ночь на снегоходе, а?.. Но надо с чего-то начать… Если мы найдём труп, возможно, сможем получить ответы и на другие вопросы.

– Ага, понимаю.

– Летом я видел заброшенный домик без крыши на холме неподалёку от Ню-Олесунна. И Турбьёрн сказал, что, скорее всего, полицейские из криминальной полиции туда не добрались. Уж не знаю почему…

– На Стурхолмене? Летом там запрещено ходить. Там гагачьи гнезда, так что место охраняется. И ещё из-за крачек.

Кнут вздохнул.

– Может, тебе позвонить инспектору Роузу? Если уж ты не хочешь коллегам рассказывать… Во всяком случае, с Роузом ты сможешь последовательно обсудить все предположения и посоветоваться. Уж он-то точно никому не сболтнёт.

– Слушай, но я же его не очень хорошо знаю. Я вообще почти забыл про него. А ведь он меня просил позвонить. Где-то у меня была его визитка…

– Хочешь, я дам тебе его номер? Иногда я звоню ему или его жене. Они очень милые и всегда о тебе справляются.

Кнут решил сначала подготовиться, а потом позвонить инспектору Роузу. «Допустим, труп спрятали в избушке на Стурхолмене, – думал он, разглядывая карту, – что тогда? Что мы можем там сейчас найти?» Он подумал о гагах и крачках, и его передернуло от отвращения. Какой изощрённый способ избавиться от тела – за лето от него наверняка остался только скелет. Поэтому установить личность убитого будет совершенно невозможно.

Вот только почему убийца не спрятал в том же месте и голову? Конечно же, из-за зубов. Зубы ведь невозможно склевать. А по зубам легко установить личность. Кнут кивнул собственным мыслям. Все сходится. Вероятнее всего, тело спрятали именно на Стурхолмене. Но всё остальное оставалось под вопросом.

Убитый голландец был обычным молодым человеком. Зачем преступнику понадобилось скрывать личность убитого? А тут ещё и рассказ плотника про мужчину на снегоходе. Почему он поехал на снегоходе в горы по другой стороне Конгсбреена? И это уже по пути со Стурхолмена? И если он из Ню-Олесунна, то почему бы ему сразу не поехать домой?

Дома в Корнуолле Себастьяна Роуза не оказалось. Они с коллегами по полицейскому участку в Бристоле уехали в командировку в Ирландию. Эмма Роуз дала Кнуту номер его мобильника, но по нему никто не отвечал, хотя Кнут звонил несколько раз.

Было почти четыре часа. Самое время поговорить с кем-нибудь из управления. Кнут понимал, что его теории не лишены смысла. Он постучал в дверь кабинета Анны Лизы Исаксен, и вскоре она уже вызвала к себе Хьелля Лоде. К губернатору Бергу они направились все вместе. В кабинете у того царил полумрак и горела лишь настольная лампа. Услышав их, он поднял взгляд.

– Да?

– Я хотел бы обсудить с вами кое-что. На мой взгляд, это поможет возобновить расследование по делу об убийстве голландца.

Берг не сводил с них глаз. На лице его отразились раздражение и упрямство, однако он ничего не сказал. Кнут понимал, что с его стороны, после тех гонок на Темпель-фьорде, нагло было вот так взять и заявиться прямо в кабинет к губернатору. К тому же губернатор ясно дал понять, что расследование прекращено.

– Мне пришла анонимка, в которой говорится, что труп спрятали в районе Конгс-фьорда, – неожиданно для самого себя выпалил Кнут. Тем не менее, он намеренно не назвал точного места, – значит, можно предположить, что убийца из Ню-Олесунна, поэтому расследование лучше не афишировать. Вы же знаете, как быстро распространяются слухи. Кроме того, преступник может догадаться обо всём до того, как мы осмотрим местность.

В кабинете вновь повисла тишина. Кнут слышал, как в коридоре хлопнула дверь, а затем кто-то быстро прошёл из одного кабинета в другой. Сотрудники собирались домой. Анна Лиза и Хьелль Лоде пришли, чтобы поддержать Кнута, и молча стояли у него за спиной.

– Да уж, неожиданно, – проговорил в конце концов губернатор, – и что предлагаешь делать?

– Ну, я… – Кнут колебался, он ожидал, что его соображения воспримут в штыки. – По-моему, лучше будет, если я сам проверю, правда ли это. Чтобы не привлекать внимания к себе, я могу доехать на снегоходе отсюда и прямо до Конгс-фьорда. Даже если меня увидит кто-то из Ню-Олесунна, откуда им знать, зачем я приехал. Во всяком случае, пока я не отыщу труп, – Кнут понимал, что, похоже, зашёл слишком далеко. – Не стоит забывать, что эта анонимка вообще может оказаться выдумкой. И скорее всего, я ничего не найду. Поэтому-то и важно никому ни о чём заранее не рассказывать. Лучше мне сначала поискать в одиночку, не привлекая внимания.

Он занервничал, ожидая ответа.

– Скажи, а ты принялся за расследование потому, что сюда недавно приезжала сестра убитого?

– Возможно… – нехотя согласился Кнут.

– Ты ей что-то пообещал? Дал надежду на то, что будешь искать убийцу?

Кнут покачал головой. Нет, конечно. Ничего он ей не обещал.

Губернатор медленно и задумчиво покачал головой, а затем поднялся и подошёл к висевшей над столом карте. Кнут тоже подошёл поближе – ему хотелось понять, какой дорогой лучше добираться. Губернатор Берг указал на дорогу, ведущую наверх по леднику Конгсбреен. Ту, о которой рассказывал Хуго Халворсен. А вот с дорогой на Ню-Олесунн оказалось сложнее.

– Я эту местность плохо знаю, – сухо сказал губернатор и отвернулся от карты, – обычно я еду по льду до Кросс-фьорда. А ты что – собираешься сначала доехать до Блумстрандойя?

– Только не спрашивай меня или Анну Лизу, – сказал наконец Хьелль, – мы не любители погонять на снегоходе. Но я никогда раньше не слышал, чтобы кто-то ездил до Блумстрандойя по северной стороне Коллетхёгды.

Губернатор продолжал изучать карту.

– Похоже, это самая короткая дорога, – сказал Кнут, – если спуск с Кронебреена на лёд слишком крутой, то я просто сверну и поеду в Ню-Олесунн.

– Поступай, как знаешь. Но я не в восторге, – губернатор снял карту со стены, – вот, возьми её с собой. Позвони мне, когда доберёшься до Ню-Олесунна.

Полицейский инспектор Себастьян Роуз сидел в уютном маленьком пабе в Дублине, когда у него зазвонил мобильник.

– Алло? Кто это? – выкрикнул он в трубку, пытаясь перекричать громкую музыку и шум, и услышал голос своей жены Эммы. Обычно, когда он уезжал в командировку, Эмма не звонила ему – ей не хотелось отвлекать его от дел. У них была договорённость созваниваться по вечерам, в одно и то же время, причём звонил именно он. Поэтому её звонок и застал его врасплох.

– Что? Что ты сказала? – он не мог разобрать ни единого слова.

Себастьян Роуз вышел с телефоном на улицу. Здесь было гораздо тише, и он наконец-то понял, о чём толкует Эмма.

– Говоришь, Кнут звонил? Собирается в Ню-Олесунн искать тело того убитого голландца? Сказал, что получил анонимку? Очень сомневаюсь. По-моему, на Шпицбергене ничего анонимного просто не бывает. Что? Он собирается на снегоходе? С чего вдруг? В одиночку?

Эмма подтвердила, что, насколько она поняла, Кнут действительно собирается ехать один, и инспектор Роуз задумался. Вздохнув, он заглянул в окно паба. Английские и ирландские полицейские толпились у небольшого столика. Они смеялись и оживлённо беседовали, а атмосфера в пабе царила доброжелательная и непринуждённая.

Необходимо что-то предпринять – в этом сомнений у него не было. Эмма редко ошибалась. Его затылок словно окаменел. Дело зашло чересчур далеко. Надо остановить Кнута. Он сказал коллегам, что появились новые данные об убийстве на Шпицбергене, и, несмотря на все возражения и уговоры, вернулся в гостиницу.

Номер был маленьким и не очень подходил для работы. Половину номера занимала слишком мягкая кровать, а платяным шкафом служил старомодный комод. У окна, откуда открывался вид на узкую тихую улочку, стоял хлипкий венский стул. Стул казался таким старым и хрупким, что Роуз, вооружившись адресной книгой и блокнотом, уселся на кровать. Несмотря ни на что, он предпочёл позвонить из гостиничного номера, а не из местного полицейского участка, пусть и находящегося совсем рядом.

Он позвонил Кнуту на мобильник, а потом и на домашний телефон, но ни один из них не отвечал. Затем он позвонил в управление губернатора, но там тоже никто не взял трубку. И тогда Роуз по-настоящему встревожился. Он понял вдруг, что Кнуту грозит опасность. Но кого же надо предупредить?

Он дозвонился до Анны Лизы, но вскоре понял, что она не в курсе происходящего. Впрочем, его волнение не оставило её равнодушной, и она сказала, что за осень Кнут научился весьма сносно водить снегоход. Анна Лиза удивилась, что Роузу известно о планах Кнута поехать в Ню-Олесунн, но о подробностях Себастьян Роуз решил не распространяться.

В течение следующего часа он десятки раз набирал номер Кнута, но тщетно. В конце концов он перезвонил Эмме и спросил, не было ли от Кнута новостей. Но нет, новостей не было. Стало ясно, что беспокойство супруга передалось и ей, и она спросила, не может ли чем-нибудь помочь. Им оставалось только ждать, и от этого они чувствовали себя совершенно беспомощными.

Себастьян Роуз пошёл поужинать с коллегами. Но ни вкусная еда, ни приятная компания его не радовали. Под конец вечера все они отправились в расположенный неподалёку паб и хором распевали там застольные ирландские песни. Но Роуз так и не избавился от тревоги.

Глава 20. Расщелина

Кнут заехал домой, сложил в спальный мешок дополнительный комплект походной одежды, термос с кофе, бутерброды. Поездка в Ню-Олесунн может оказаться долгой. Кнут никогда раньше не ездил этой дорогой, поэтому решил подстраховаться.

Мобильник он оставил на кухонном столе, поскольку за пределами Лонгиера связи всё равно не было. Однако напоследок он позвонил Эмме Роуз и сообщил, что, вероятнее всего, не сможет позвонить сегодня вечером её супругу. Он объяснил ей, куда собирается ехать, попросил передать инспектору привет и добавил, что, вероятнее всего, догадался о том, где спрятано тело обезглавленного голландца.

В гараже ему понадобился битый час, чтобы заправить снегоход и упаковать все вещи. Он взял с собой дополнительные канистры с топливом и привязал их к саням, надел комбинезон, защитные очки, краги и перчатки. К семи Кнут наконец закончил сборы. Он завёл двигатель и на секунду замер, чувствуя, как по телу пробежала приятная дрожь. Он нажал на газ и медленно двинулся из Лонгиера по снегоходной трассе.

Поначалу ехать было легко. Все пути шли примерно в одном направлении. Но когда он проехал мыс Кап Вийк и направился дальше к Экман-фьорду, укатанных трасс стало меньше, а порой их вообще невозможно было разглядеть. Иногда по пути ему встречались водители снегоходов, но все они возвращались обратно в Лонгиер. Солнце слепило глаза, поэтому узнать знакомых в проезжающих мимо было трудно.

На другом берегу фьорда он решил взять чуть к востоку от обычной трассы, ведущей на ледник Свеабреен – иначе пришлось бы ехать по неокрепшему льду фьорда. Когда трасса закончилась у подъёма по Сефстрёмбреен, Кнут решил сделать остановку и выпить кофе.

На небе висела похожая на тонкий серп луна. Но даже её тусклого света хватало для того, чтобы на снегу отпечатались тени. Перед отъездом Кнут не проверил температуру, но сейчас чувствовал холод. Он осмотрелся, однако ни одного снегохода больше не увидел. Ни жёлтого света фар, ни тёмных силуэтов на белом снегу. Под покровом полярной ночи он был совершенно один.

Вероятно, ему должно было быть не по себе. Ведь он впервые сел за руль снегохода всего несколько месяцев назад. Тем не менее, его переполняло радостное ожидание. Словно он только сейчас осознал, чего он лишал себя всё это время, мучаясь от недостатка общения в Лонгиере. Оказалось, страдал он вовсе не от отсутствия городской жизни. Именно здесь, на просторах Арктики, он нашёл то, что искал. Чувства, которые испытываешь, двигаясь к чему-то неизведанному, сложности, которые преодолеваешь в одиночку и о которых никто больше не догадывается. Это ощущение было сродни любви.

Поднимаясь к леднику Сефстрёмбреен, Кнут заметил между трещинами след от снегохода. Он завёл двигатель и сосредоточился. Ему требовалось добраться до вершины – туда, где ледник постепенно становился более пологим, превращаясь в дорогу, ведущую к перевалу.

Хьелль Лоде сидел на стуле в диспетчерской башне аэропорта и прихлёбывал кофе. Чашку без ручки он нашёл на полке над кофеваркой. Сегодня дежурил старина Магнор, чему Лоде был несказанно рад.

Год за годом Магнор исправно приезжал работать по контракту на Шпицберген. Но по его собственным словам, этот контракт был последним. Магнор считал себя чересчур старым для утомительных дежурств в береговой радиослужбе. На это Хьелль Лоде обычно отмалчивался, хотя о своей службе в управлении губернатора говорил то же самое. Однако оба они в глубине души опасались, что останутся здесь, пока не найдутся желающие их нанять.

Верхний этаж башни аэропорта выглядел как капитанский мостик: приборная панель вдоль стен и большие панорамные окна по всему периметру. Сегодня вечером Магнор мог передохнуть: самолёт на материк вылетел несколько часов назад и, поскольку больше полётов не предвиделось, закадычные приятели могли спокойно поболтать за чашкой кофе.

– Ничего нового, говоришь… – Хьелль Лоде всматривался во взлётные огни аэродрома.

– Нет. Ничего важного. Помнишь того дурачка из третьего барака? Снова жену побил. Но это уже ни для кого не новость. Почему полицейские не вмешаются?

Магнор тоже смотрел в окно. Лампочки на приборной панели вдоль стены напоминали маленькие глазки – зелёные и оранжевые. В приёмнике, настроенном на частоту экстренной связи, что-то шипело. Можно было бы включить и верхний свет, но Магнору нравился полумрак и уютный свет настольных ламп.

– Но заявления-то нет, – Хьелль Лоде запустил руку в коробку и попытался наощупь выбрать печенье повкуснее, – мы ведь не можем просто так заявиться, постучать в дверь и спросить, бьёт ли он свою жену. Кто-то должен сначала написать заявление.

Они немного посидели в тишине, думая каждый о своём.

– Как там на Хопене дела? Не знаешь? – спросил наконец Лоде.

Прошлой зимой он побывал там на заброшенной научной станции и получил право собственности на ветхие деревянные дома со скромным убранством, находящиеся на этом крошечном островке в Баренцевом море.

– Ничего нового. Примерно час назад прислали метеосводку. Сегодня что-то рано. Собачий холод. Ну и ветер же там.

– А на Медвежьем острове?

– Нет. Ничего нового. Вчера к ним заходил испанский траулер. Значит, совсем скоро к нам придёт. И уж будь уверен, что тут же и береговая охрана нарисуется.

Беседа развивалась по знакомому сценарию. Об этом они уже говорили сотни раз. Но Хьеллю Лоде очень нравилась эта мирная обстановка в диспетчерской башне. Несмотря на то что в Лонгиере его любили и у него было много друзей, он временами чувствовал себя одиноко, поскольку семьи у него не было. Много лет назад он оставил попытки найти ту единственную, которую мог бы назвать женой. Он легко знакомился с женщинами, и они часто заходили к нему домой. Но когда дело доходило до самого главного, он терялся и не знал, что сказать. В голову ему лезли самые разные мысли – например, о том, что носки на нём дырявые и что постельное бельё надо бы поменять, но только не об отношениях. Частенько женщины уходили одновременно разочарованными и растроганными.

Да, ему нравились эти спокойные вечера в диспетчерской башне, когда всё шло своим чередом. Здесь он мог узнать все последние новости Шпицбергена и вдоволь поболтать, а потом уехать домой, чтобы успеть к выпуску вечерних новостей и лечь спать. Лучшим собеседником он считал Магнора: тот тоже был холостяком и так боялся женщин, что на трезвую голову даже и думать о них не осмеливался.

Приёмник, настроенный на частоты авиационного диапазона, зашипел. Магнор подошёл к нему и по-английски поприветствовал пилота авиакомпании «SAS», выполняющего рейс на Аляску через Северный полюс. Вечер, как ему и полагается, плавно переходил в ночь.

На следующее утро Хьелль Лоде ехал на работу, когда по мобильнику ему позвонил Магнор.

– Просто чтобы ты знал, – сказал он, – похоже, в Ню-Олесунне что-то стряслось. Несколько минут назад стюард Пол Юхансен позвонил губернатору и попросил подготовить к вылету вертолёт. Скорее всего, что-то случилось с этим вашим новеньким – Кнут Фьель его, кажется, зовут, да? Ладно, я побегу – совсем зашиваюсь. Пока!

Дорога на Сефстрёмбреен оказалась сложнее, чем Кнут предполагал. Прежнюю колею от снегохода замело снегом, и она почти исчезла. Желая как можно быстрее добраться до Конгсбреена, Кнут совершил несколько ошибок. Время от времени из-за трещин во льду он был вынужден пускаться в объезд. Иногда гусеницы снегохода буксовали в снегу так, что ему приходилось останавливаться. Он вспотел так сильно, что даже во рту ощущал привкус пота. Но Кнут понимал, что в тридцатиградусный мороз рисковать не стоит, поэтому, даже откапывая снегоход, комбинезон снимать не стал.

Когда он добрался до вершины ледника, в лицо ему ударил пронизывающий ветер. Других следов от снегоходов здесь не было. Он притормозил. Натянул капюшон и стянул у лица завязки, так что неприкрытыми остались лишь очки и нос. Потом Кнут проверил, не пора ли дозаправиться, и к собственному удивлению понял, что уже одиннадцать вечера. С того момента, как он выехал из гаража, прошло целых четыре часа!

– За три с половиной часа от Лонгиера до Ню-Олесунна? Сказки всё это! – он улыбнулся, вспомнив крутые рассказы Хуго Халворсена. Видать, паренёк любит прихвастнуть.

На вершине ледника он остановился, чтобы свериться с картой, и обнаружил, что до перевала оставалось совсем немного. Возьми он чуть левее – и доедет до ретрансляционной станции, которая усиливает сигнал и пересылает его в Ню-Олесунн и Лонгиер. Конечно, это большой крюк, но зато он немного согреется и перекусит в тепле.

С юго-западной стороны ретрансляционную станцию почти полностью занесло снегом, с севера вырос огромный сугроб. Между сугробом и стеной имелся закуток, где можно было спокойно посидеть и отдохнуть от ветра. Кнут взглянул наверх. Звёзды едва мерцали за стремительно проносящимися по небу облаками. «Жди плохой погоды, это уж точно!»

После рёва мотора тишина казалась особенно умиротворяющей, а кофе и еда были как раз кстати. Но долго рассиживаться Кнуту не хотелось – ночевать на перевале нельзя: во-первых, ретрансляционная станция слишком маленькая, а во-вторых, она была заперта.

По его расчётам, спуск на Конгс-фьорд у горы Оссиан Сарсфьелле займёт несколько часов. Кнут раздумывал, где бы заночевать, когда он доберётся до полуострова Блумстрандойя. Кажется, там есть зимовка под названием «Гориллий дом». Вероятно, ближе неё ничего нет… Вот только с такой скоростью он доедет туда лишь на следующее утро.

Он быстро сложил подстилку и еду и убрал их в сумку, а затем, подсвечивая карманным фонариком, ещё раз взглянул на карту. Несмотря на то что он сделал большой крюк, Кнут планировал сначала вернуться к своему следу, а оттуда продолжать путь на юго-запад. Он собирался доехать от горы Конгсфьелле до горы Дроннингфьелле, а дальше двигаться по хребту Претендеррюгген. Губернатор об этом маршруте отзывался как-то невнятно. Где именно находится спуск к Конгс-фьорду, Кнут не знал, но надеялся, что когда доберётся до Коллетхёгды, то поймёт, какой дорогой двигаться. Снегоход несколько раз чихнул, но, к счастью, завёлся. В такой мороз нужно бы поосторожней с долгими остановками. Если снегоход вдруг заглохнет, то потом его уже не заведёшь. А застрянь он здесь, посреди льдов – ждать подмоги придётся долго.

Внезапно он понял, что о его путешествии по Конгс-фьорду знают лишь немногие. Он подумал об Эмме Роуз. Интересно, сообщила ли она обо всём инспектору? Как жаль, что ему самому не удалось переговорить с Себастьяном Роузом перед отъездом. Может, он и правда сглупил?

Но он отбросил мрачные мысли. Чепуха. Губернатору известно, где он. И Анне Лизе, и Хьеллю. И если Кнут не доберётся до Ню-Олесунна и не даст о себе знать, то кто-нибудь из них наверняка начнёт спасательную операцию на следующий же день.

Он только сейчас ощутил безмерную усталость. Надо будет сосредоточиться и постараться не рисковать. Следующий час он мчался вперёд без остановок, оставляя позади длинный прямой след. В окружавших его льдах он не заметил ни единой трещины.

Когда он доехал до горного массива Претендер-массиве, усталость как рукой сняло. Отвесные горы упирались, казалось, в самое небо. У подножия лежал снег, а на склонах лёд и камни чертили причудливые узоры. Было в этом зрелище что-то колдовское и загадочное – эта природная крепость словно пыталась защитить землю от человека. Набегавшие на луну облака отбрасывали на снег чёрно-серебристые тени, будто бегающие друг с другом наперегонки. Кнут проехал мимо снежных дюн у подножия горы как во сне, будто паря в прозрачном воздухе полярной ночи.

Вскоре он понял, что вот-вот заснёт прямо на снегоходе. Он заехал слишком далеко, и сейчас прямо перед ним вырастала Коллетхёгда. Кнут остановился, но двигатель глушить не стал.

Обычный маршрут в Ню-Олесунн проходил по противоположной стороне ледника, намного южнее. Но губернатор ведь говорил, что на Конгс-фьорде есть съезд на лёд прямо до северного конца Кронебреена? Во всяком случае, когда Кнут указал на это направление на карте, губернатор возражать не стал.

Толку от карты было мало. Кнут поднял защитные очки, которые снова запотели, как только он заглушил двигатель. Он достал из кармана комбинезона свои обычные очки, зажёг фонарик и склонился низко над картой.

Выбор был невелик: либо ехать по леднику на юг, а потом съехать на обычную трассу до Ню-Олесунна, либо двигаться на север и по пути искать безопасный съезд. Кнуту стало страшно. За шиворот словно плеснули холодной воды. Как же ему сейчас захотелось оказаться в избушке – растопить печку, разложить спальный мешок и заснуть. Впрочем, стоять на ветру смысла не было, так что Кнут уселся на снегоход и приготовился к последнему рывку. Он решил двигаться на север.

Ледниковые трещины появились внезапно. Сани вдруг просели, а под лыжей снегохода появилась ещё одна узкая чёрная расщелина. Кнут нажал на газ и прибавил скорости. Но как он ни старался – его лишь затягивало вниз, в трещину. Нет, нужно во что бы то ни стало выбраться отсюда.

Одна за другой под ним рушились снежные перемычки. Трещины, сначала не шире десятка сантиметров, начали увеличиваться. Кнут прибавил скорость – снегоход и сани болтало из стороны в сторону, но если он хочет выбраться живым, то придётся потерпеть. Однако сани мешали ему. Если они застрянут, то утянут следом и снегоход.

Кнут привстал и теперь вёл снегоход стоя, от скорости у него перехватывало дыхание. Трещина тянулась к северо-востоку, и у неё, казалось, вообще не было конца. Но вокруг всё выглядело ещё хуже. Ветер, задувавший с северной стороны Коллетхёгды, надувал снежные дюны, тянущиеся до края ледника. Кнуту не оставалось ничего иного, как ехать по снежным перемычкам там, где они казались наиболее безопасными.

Впереди, всего в нескольких метрах, он увидел на льду нечто, напоминающее огромное чёрное пятно. В первый момент он решил, что это большой валун, но вскоре понял, что перед ним пропасть, один из тех вертикальных тоннелей, которые иногда образовываются во время таяния ледников. Эта пропасть, к которой тянулись большие трещины, неотвратимо надвигалась на него. Он понимал, что нужно немедленно остановить снегоход. Или же надавить на газ и попытаться перепрыгнуть пропасть. Оба варианта были смертельно опасными.

Кнут ощутил дикий, до этого неведомый ему страх и надавил на тормоз. Снегоход тут же бросило в сторону. Одновременно Кнут попытался объехать пропасть, но было уже слишком поздно. Снегоход развернуло, и Кнуту на миг показалось, что ему удалось остановиться, однако сани зацепились за край пропасти. Он не успел спрыгнуть со снегохода, а тот повалился набок и, царапая лёд, исчез в тёмном зеве.

Себастьян Роуз открыл дверь в номер. В голове шумело – за ужином он явно выпил лишнего. Но ресторан, расположенный в одном из старейших домов Дублина, оказался таким уютным, что он не смог удержаться: низкие потолки, массивные балки, огромный камин, белые накрахмаленные скатерти и милая официантка со звучным ирландским акцентом и чересчур глубоким декольте. Он не помнил, когда в последний раз так от души веселился.

Но зайдя в номер и увидев разбросанные возле тумбочки записи, он вдруг вспомнил о Кнуте, который в одиночку собрался на снегоходе доехать до Ню-Олесунна. Инспектора вновь охватило мучительное беспокойство. Ему внезапно очень захотелось позвонить Эмме, но он прекрасно понимал, что сейчас, в полвторого ночи, только зря разбудит её. Кроме того, она наверняка поймёт, что он, мягко говоря, не совсем трезв. Но больше всего ему, конечно, не хотелось её пугать.

Он плюхнулся на край кровати и снял ботинки. Неужели ничего нельзя сделать? Конечно, обзвонить всех можно и завтра с утра. Но Роузу хотелось что-нибудь предпринять прямо сейчас. Немедленно. От страха и напряжения у него начал болеть живот.

Внезапно он вспомнил, что кое-кто, скорее всего, до сих пор не спит. Он потянулся за мобильником и набрал номер Пола Юхансена, стюарда из Ню-Олесунна.

– Алло! – голос звучал бодро. – Это вы? А почему так поздно? Что случилось?

Себастьян Роуз чувствовал себя немного неловко, поскольку было уже два часа ночи.

– Да. Не знаю… Понимаете, это сложно объяснить, но…. Я вас не отвлекаю? – он немного смутился. А вдруг Кнут уже целым и невредимым добрался до Ню-Олесунна?

– Да нет, не отвлекаете. Плотник как раз уходит. – Роуз слышал где-то вдалеке возмущённые возгласы. Но стюард был непреклонен: – Уходит-уходит. Он уже и так коньяка выпил больше положенного. Итак, что вас интересует?

Инспектор вкратце передал суть того, что Кнут сказал по телефону Эмме.

– Вот чёрт! – Стюард рассказал инспектору, как они ездили в Лонгиер и что видели механик с плотником в ту мартовскую ночь, а также о выводах, которые из всего этого сделал Кнут.

Они замолчали, каждый по-своему обдумывая ситуацию. В конце концов стюард сказал:

– Он давно бы уже должен быть здесь… Я сейчас возьму снегоход и поеду на Конгсвеген его встречать. Кнут совсем не знает местность – раньше он никогда этой дорогой не ездил. Возможно, он добрался до Йенсебю и заночевал там. Будем надеяться, что так оно и есть.

Они договорились, что стюард перезвонит инспектору, как только найдёт Кнута – в любое время. Стюард был достаточно опытным и знал, что отправляться в такое путешествие ночью, никого не поставив в известность, нельзя, и не важно, ездил ли ты прежде по этому маршруту. Поэтому он разбудил начальника «Кингс Бей» и ввёл его в курс дела. Начальник сразу же оценил всю серьёзность ситуации. Он оделся и направился к жёлтому деревянному дому, где на втором этаже жил стюард.

– Коротковолновая рация тебе не поможет, – сказал он, – у тебя просто времени не будет, чтобы установить антенны. Но ты должен пообещать, что будешь придерживаться знакомого маршрута. Если вдруг поймёшь, что сбился с пути, прекращай поиски. Пообещай, что в этом случае вернёшься назад – тогда мы свяжемся с управлением губернатора в Лонгиере. Странно всё это, вот что я скажу. Надеюсь, скоро всё прояснится.

Через полчаса стюард уже был готов отправиться в путь. За это время начальник «Кингс Бей» заправил снегоход и залил бензин в дополнительную канистру, которую закрепил за сиденьем, после чего стюард двинулся на поиски. Было уже больше трёх часов ночи, и Кнут уже давно должен был добраться до Ню-Олесунна. Если только вообще собирался сюда.

Примерно через час стюард уже ехал вдоль южного склона ледника, но свежий след снегохода обнаружил, лишь добравшись до ретрансляционной станции у перевала Конгсвегганген. На дорогу у стюарда ушёл целый час, хотя ехал он быстро. Дувший здесь, на леднике, ветер почти смёл все следы, поэтому стюард решил не задерживаться. Он дозаправился, развернул снегоход и поехал по следам, оставленным, как он надеялся, Кнутом.

Что же Кнут задумал? Почему он поехал именно этой дорогой?

Пейзаж возле гор Претендерфьелле был очень живописным, но ездить здесь крайне сложно. Почему же Кнут не поехал в Ню-Олесунн обычным маршрутом? Ведь для этого достаточно было сделать крюк.

Судя по следам от сапог рядом с колеёй снегохода, у Коллетхёгды Кнут, вероятнее всего, ненадолго остановился. От ветра Пол зажмурился, но попытался ехать дальше по его колее. Его охватил дикий ужас. «Нет. Не может быть». Но глаза его не обманули – Кнут действительно развернул снегоход и поехал на север, к смертельно опасному участку, покрытому трещинами. Как раз посередине ледника Кронебреен.

В шесть часов утра Пол вернулся обратно в Ню-Олесунн. Начальник «Кингс Бей» спал прямо в кресле. Но когда стюард, не сняв ни комбинезона, ни сапог, вошёл в дом, начальник быстро вскочил, мигом стряхнув с себя сон.

– Ну что, ты нашёл его?

– Звоните в управление губернатора, – распорядился стюард, стараясь сдерживать чувства. – Объявляйте тревогу. Пусть сразу же отправят спасательный вертолёт. Кнут Фьель упал в расщелину в леднике Кронебреен.

Падая в пропасть, снегоход перевернулся, и Кнута выбросило с сиденья. Он совершенно забыл, как падал. Единственное, что врезалось ему в память, – это верёвка, привязанная к рычагу автоматического выключения, которая натянулась и слегка удержала его от падения. Но потом рычаг выпал, звук мотора внезапно затих, а Кнут продолжал падать.

Это длилось всего лишь несколько секунд, но Кнут помнил, как он судорожно махал руками, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, что могло бы остановить его падение в ледяной колодец. В следующий момент он, засыпанный снегом, уже лежал лицом вниз в образовавшемся на стенке уступе. Он начал барахтаться и попытался подняться, но понял вдруг, что обе его ноги висят в воздухе.

В ширину образовавшийся уступ был не больше метра – он остался от снежной перемычки, которая обвалилась и образовала новый уступ на глубине пяти-шести метров. Кнут вжался в ледяную стенку. Он знал, что подобные снежные уступы в ледовых расщелинах очень опасны. Уступ под ним мог расколоться в любое время.

Кнут огляделся и попытался сориентироваться. Лунный свет падал на край пропасти, и в нескольких метрах над собой он увидел снегоход. Сани застряли между снегоходом и ледяной стенкой. Когда Кнут упал, снегоход перевернулся ещё раз и сейчас накренился, зацепившись за лёд лыжей и гусеницами. Пропасть оказалась меньше, чем Кнут предполагал, и резко сужалась книзу. В том месте, где он находился, от края снежного уступа до ледяной стенки было не больше метра.

В первый момент, сразу после падения, из-за шока он не замечал холода. Однако осознав, что жив, обрадовался. Постепенно, по мере того как Кнут приходил в себя, его тело сковывал холод. Сначала потеряли чувствительность ноги, а потом начали коченеть и руки в перчатках.

Вскоре его уже била дрожь. Зубы стучали, и сидеть на месте стало невозможно. Но в конце концов дрожь прекратилась, и Кнут начал задрёмывать.

Время шло. Кнут не знал, сколько уже просидел там. Чтобы стянуть перчатку и посмотреть на часы, у него не хватало сил. Когда он, с трудом соображая, попытался размять ноги, вытягивая их вперёд, к ледяной стенке, его снова накрыло волной ужаса, и это было намного страшнее холода. Он понимал, что на выживание ему отведено совсем немного времени.

Карманный фонарик всё ещё лежал в комбинезоне. Он разозлился: и почему он не подумал о нём раньше? Онемевшими пальцами он долго шарил по карману, пытаясь нащупать фонарик. Наконец Кнут достал его и посветил на снегоход. Если он и надеялся добраться до него, то эти мечты тут же развеялись. Лёд был гладко отполирован талой водой летних ручьёв, добиравшихся по этому ледяному колодцу до самого сердца ледника. Кроме того, снегоход висел довольно опасно. Направляющие лыжи держались только за счёт того, что уперлись в крошечную кочку, и в любой момент могли соскользнуть вниз. Вообще-то снегоход мог в одночасье упасть и утащить его за собой вниз. А ведь упади он с высоты десять-двадцать метров – и погибнет. И если даже он не разобьётся насмерть, то холод быстро закончит дело.

Кнут посветил фонариком вниз. Там, насколько хватало видимости, блестели ледяные стенки. А в самом низу он увидел чёрное дно этой пропасти. Слабея от холода, он сидел и дрожал. Казалось, что чёрная бездна вот-вот поглотит его, и словно чья-то невидимая рука тянула его за собой к кромке снежного уступа.

Фонарик выскользнул у него из рук и полетел вниз, осветив на миг свисающий сверху снегоход. Он свалился на самый край другого снежного уступа, так что свет упал на нечто, лежащее на самом дне пропасти. Нечто похожее на бесформенный сверток. А потом фонарик соскользнул и с металлическим стуком упал на дно ледяного колодца. И в ту же секунду стало темно.

Глава 21. Спасение

Человек, лежащий в расщелине, медленно умирал.

Он откинулся на ледяную стенку, а на его бледно-сером лице застыла умиротворённая улыбка. Губы и веки посинели, а ресницы и брови обметала изморозь. Сверху на него падали снежинки, постепенно заметая тело и превращаясь в белые кристаллы на меховой шапке и торчащей из-под неё чёлке.

Жизненные функции постепенно угасали. Одна за другой. Сильная дрожь, из-за которой он едва не свалился с уступа, давно стихла. В приступе паники сердце несколько раз принималось бешено стучать, и время от времени он дёргался. Но и эти движения становились вялыми. Боль в пальцах рук и ног куда-то исчезла. Дыхание замедлялось и напоминало скорее слабые испарения, ледяными градинками оседавшие на губах. Сердце билось медленно. Путь от переохлаждения до смерти почти закончился. Приближался конец.

Он уже не слышал, как гудят лопасти вертолёта, прочёсывающего местность. Он не видел мощные лучи прожекторов, скользящие по льду в попытке обнаружить следы снегохода, которые вели к краю пропасти. И, конечно же, не догадывался о спасательной операции и о том, что происходило на высоте всего лишь нескольких метров над ледником, когда спасателя стали аккуратно спускать на верёвке в ледяную пропасть, где замерзал человек.

Из-за погоды поиски проходили нелегко. Утром ветер усилился. Над перевалом была такая турбулентность, что испугались даже видавшие виды спасатели. Пилот вертолёта, используя весь свой опыт и имеющиеся силы, пытался удерживать несущий винт вертолёта подальше от края пропасти. Это оказалось непросто. По спине у него градом катился пот. Ветер подбрасывал вертолёт, словно пёрышко.

Сначала надо было обвязать Кнута ремнём, чтобы он не упал, даже если уступ обвалится. Эта кропотливая работа осложнялась тем, что Кнут был без сознания и постепенно впадал в кому, вызванную сильнейшим переохлаждением. Спасатели работали медленно, но чётко и слаженно, не тратя впустую сил и не теряя ни минуты.

Наконец-то бесчувственное тело обвязали, и спасатель начал его закреплять, осторожно прицепив к ремню обвязку. Внезапно раздался скрежет металла о лёд. Снегоход соскользнул вниз, но книзу трещина сужалась, и поэтому он застрял в ней. Но спасатель даже и не взглянул наверх – время работало против него и ни единой лишней секунды у него не было. Спасатель передал по рации новое сообщение, на этот раз радостное: Кнута можно было поднимать. Как только Кнут со спасателем оказались на борту вертолёта, тот круто развернулся и нырнул в облака. Они возвращались обратно в Лонгиер, в больницу.

Носилки стояли на полу, а рядом в вертолёте сидели дежурный врач и медсестра Ханна. Оба пытались вернуть инспектора к жизни. Работали они собранно, а за годы работы движения у них были доведены до автоматизма.

Чтобы измерить температуру, в горло Кнуту аккуратно ввели зонд.

– 26,2, – в голосе Ханны звучал страх.

– Температура может и ещё упасть, – сказал врач, не отрывая взгляда от термометра, – когда руки и ноги снова потеплеют. Как бы нам его не потерять.

Комбинезон Кнута не промок, поэтому они решили его не снимать. Грелку, с виду похожую на зелёного осьминога, настроили на необходимую температуру и положили пострадавшему прямо на нижнее белье. Не успел вертолёт взять курс на Лонгиер, как врач уже растопил портативную угольную печку.

Безжизненное тело накрыли термоизолирующим одеялом, лоб и шею обложили грелками. Нос и рот закрывала маска, подающая тепло и чистый кислород. Сестра Ханна установила катетер, через который внутривенно подавалась тёплая жидкость. Врач и медсестра не обращали ни малейшего внимания на наблюдавших за ними во все глаза спасателей.

За весь перелёт Кнут очнулся лишь один раз и попытался что-то сказать.

– Подо… подо мной… нельзя… – он что-то забормотал, но так тихо, что слов было не разобрать. Сестра Ханна склонилась над ним.

– Они его видели. Не думай об этом. Задействовано всё управление. Подняты все службы. Они нашли его.

Когда вертолёт наконец приземлился рядом с больницей, во всех окнах горел свет. Весь немногочисленный персонал был наготове. Носилки с Кнутом скрылись за двухстворчатой дверью. Спасатели закрыли дверцу вертолёта и знаками показали, что можно взлетать.

– С Кронебреена за двадцать четыре минуты! – гордо сказал первый пилот второму. – В такую-то погоду это на рекорд тянет!

Слухи о находке на Кронебреене добрались до редакции «Свалбардпостен» задолго до того, как вертолёт с Кнутом на борту вылетел в Лонгиер. В тот день, когда Кнут отчаянно боролся за жизнь, лёжа на специальной больничной кровати с подогревом, сотрудники криминальной полиции и представители прессы уже заказали билеты на вечерний самолёт с материка. И вновь начался цирк.

На этот раз Хьелль Лоде отказался меняться сменами с Туре Айкером.

– Пусть сам разбирается, – пробурчал он – в кои-то веки недовольно, – почему каждый раз, когда происходит что-то серьёзное, он пытается улизнуть?

Анна Лиза Исаксен совсем расклеилась. Увидев, как Кнута доставили в больницу, она заплакала, но зато ей удалось, хоть и мельком, взглянуть на него. Вернувшись на работу, она умолчала о том, что Кнут больше похож не на живого человека, а на фарфоровую куклу. Анна Лиза с головой погрузилась в работу, которой теперь, с приездом криминальной полиции и журналистов, значительно прибавилось.

Губернатор Берг закрылся у себя в кабинете и, мучаясь от угрызений совести, пытался найти оправдание на тот случай, если кому-нибудь вздумается высказать в его адрес обвинения. Но в конце концов он, на радость Анне Лизе, решил, что поскольку он сейчас всё-таки находится в Лонгиере, то должен ответить на вопросы журналистов, по крайней мере, тех, кто представляет крупнейшие телеканалы и газеты. Большинство согласилось, что впечатление он произвёл неплохое. Ханс Берг со страдальческим выражением на вытянутом лице вызывал явную симпатию, а на вопросы – даже на самые невообразимые – отвечал коротко и четко.

Фотографий Кнута прессе пока ещё не предоставили, как, впрочем, и объяснений, почему ему вдруг вздумалось отправиться на Кронебреен. Через несколько дней большинство из тех, кто читал газеты и смотрел телевизор, полагали, что Кнут поехал туда по собственной инициативе. Губернатор решительно опроверг это утверждение. Он расточал Кнуту похвалы за независимый и самостоятельный подход к работе, а общественность хвалила губернатора за лояльность. Создавалось впечатление, будто он пытается защитить своего подчинённого. Неожиданно для самого себя губернатор Берг стал вдруг героем Лонгиера, чего прежде с ним никогда не бывало.

Старший следователь криминальной полиции Юнас Люнд Хаген, а вместе с ним и Карлсен с Тведтом вернулись на Шпицберген. Ян Мелум расследовал другое дело в отдалённой деревне и поэтому в командировку на Шпицберген не поехал. Однако он с непохожей на него кротостью попросил держать его в курсе происходящего.

Прибыв в управление губернатора, полицейские привычно расположились в переговорной и подготовили всё необходимое для оперативной работы на леднике Кронебреен. Труп, обнаруженный на дне ледниковой трещины, поднимать было совсем не к спеху, однако до рождественских каникул оставался лишь месяц. Люнд Хаген говорил, что они так торопятся ради семейства Йоостов. Однако помимо этого он и сам не хотел праздновать Рождество в Лонгиере.

Все настойчивые просьбы журналистов взять кого-нибудь из них на борт вертолёта остались без ответа. Когда журналисты пытались арендовать снегоход у местных, те лишь издевательски смеялись в ответ.

– Куда-куда? На Кронебреен? – переспрашивали они. – Да ладно! Вам и на фьорд-то не заехать! Впрочем, некоторые вели себя более вежливо и доходчиво объясняли, что ездить по участку ледника, где столько трещин, – занятие смертельно опасное и что по своей воле туда никто не суётся.

Редактор Опедал держался скромно и старался не высовываться. Он выжидал удобного момента – решил во что бы то ни стало первым заполучить снимки с места событий. И уж теперь его приятели из столицы раскошелятся как следует. В прошлый раз, когда он передал им фотографии с Птичьего мыса, они не особо щедро его отблагодарили.

В конце концов следователь Отто Карлсен откликнулся на завуалированные намёки Опедала. Однако лишь пообещал взять с собой фотоаппарат, и только.

– Чёрт возьми! Почему бы им и не помочь? У них в редакции всего три человека – им и так нелегко приходится.

Вертолёт вылетел в восемь часов на следующее утро. В него поместились двое альпинистов, трое полицейских и оборудование. А ведь на обратном пути сюда нужно будет втиснуть ещё и обезглавленный труп… В том, что это Йоост, никто не сомневался.

Перед самим выездом в аэропорт Люнд Хаген дал своим подчинённым соответствующие инструкции:

– Не принимайте ничего как данность. Оперативную работу будем проводить так, как будто это совершенно новое преступление. Пока мы не видели тела, мы не можем утверждать, что это Йоост. Тело лежало на глубине, по меньшей мере, двадцати метров – так сказали спасатели. Хотя их, естественно, больше заботил Кнут Фьель.

– Это должен быть голландец. Во всяком случае, больше здесь, на Шпицбергене, никто не пропадал, – осторожно сказал Эрик Тведт.

Отто Карлсен улыбнулся.

– В прошлый раз они тоже так говорили, помнишь? Никто не терялся. Если бы не Кнут, мы вообще вряд ли нашли бы тело. Ведь именно он догадался свериться с полётными листами, верно? – Полицейские помрачнели. До сих пор никто не знал, выживет ли Кнут после того, как провёл столько времени в ледяном колодце.

На следующий день ветер, чуть не сорвавший накануне спасательную операцию, понемногу стих, чему даже умудрённые опытом альпинисты были несказанно рады, потому что поднять наверх тело и так было непросто.

Альпинист-доброволец из Красного Креста был крупным, широкоплечим и коренастым. Его тело казалось совершенно неподходящим для альпиниста, но недостаток гибкости компенсировался мощными руками, благодаря которым он с лёгкостью поднимался по отвесным поверхностям. Сотрудник управления губернатора был, напротив, субтильным и жилистым. Он приехал на Шпицберген накануне ночью для проведения необходимой экспертизы.

Стало ясно, что самому худому из них придётся первым спуститься в ледяную расщелину. Но даже и ему оказалось непросто спуститься достаточно глубоко. Примерно на глубине тридцати метров расщелина сужалась и превращалась в небольшие тоннели и канавки, но уже на глубине двадцати метров её ширина составляла не более полуметра. Альпинист с трудом протиснулся вниз, задевая затылком ледяные стенки. Ему едва удалось развернуться, чтобы направить свет налобного фонарика вниз.

Сначала разобрать, имеется ли у трупа голова, было невозможно. Но альпинист втиснулся в небольшую бороздку во льду и благодаря этому подобрался немного ближе к телу. Для тех, кто находился наверху, минуты тянулись долго и мучительно. Однако прошло относительно немного времени – и следователи со вторым альпинистом услышали потрескивание рации.

Тело было обезглавлено. Они нашли Мартена Йооста.

Казалось, будто в догадках и домыслах журналисты пытаются перещеголять друг друга. Они были готовы к тому, что тело и найденная на Птичьем мысу голова принадлежат одному человеку. Сколько бы журналисты ни опрашивали местных, сколько бы ни обсуждали всевозможные маршруты, но им так и не удалось найти подходящего объяснения тому, как голова попала в закрытый гроб на Земле Принца Карла, а тело оказалось за тридевять земель в расщелине ледника Кронебреен. Но если в чём-то журналистам отказать было сложно, так это в отсутствии фантазии.

Журналисты мёрзли в тонких зимних пальто и пуховиках, предназначенных для городских улиц. Некоторые из них дежурили у больницы, ожидая новостей об инспекторе из управления губернатора и гадая, насколько высоки его шансы умереть ночью. Однако большинство из них всё-таки сидели в тепле в «Круа» и обсуждали с местными таинственные загадки Арктики.

На следующий день, задолго до требуемых сроков, большинство представителей прессы отправили своему руководству материалы – просто на всякий случай. Заголовки были полны драматизма и скорби, но порой в них звучали и осторожные нотки оптимизма. Большинство изданий умудрились одновременно выразить и сожаление по поводу кончины Кнута Фьеля, и надежду на его скорейшее выздоровление.

Телевизионные каналы вели себя намного осторожнее. Они лишь вскользь упомянули о том, как Кнут борется за жизнь, а основное время посвятили рассказу о найденном на леднике обезглавленном теле. Кроме того, они показали интервью с губернатором Бергом и старшим следователем Люндом Хагеном.

За развитием событий следили не только норвежские и голландские журналисты. Некоторым европейским газетам тоже хотелось отхватить свой кусок пирога. Самую оригинальную версию случившегося представила крохотная бельгийская газета, борющаяся за тиражи и напечатавшая на первой полосе статью с броским заголовком: «Турист из Голландии убит норвежским полицейским». Журналист предположил, что, вероятнее всего, убийцей был Кнут Фьель – а иначе откуда ему знать, где именно в этой бескрайней ледяной пустыне искать тело?

Эта статья вызвала страшную зависть у журналистов одного британского таблоида. Сами они сначала выдвинули версию с инопланетянами, но затем воспользовались идеей бельгийских коллег и попытались выдать её за свою.

В красивом старом каменном доме в Корнуолле Эмма и Себастьян Роуз буквально дежурили у телефона. Эмма пыталась утешить мужа, говоря, что не позвони он тогда ночью из Дублина в Ню-Олесунн – и жизнь Кнута Фьеля точно не спасли бы.

Никто из них даже и думать не хотел, что исход может оказаться совсем иным.

После того как на леднике обнаружили тело, Люнд Хаген почти потерял всякую надежду найти какие-то новые сведения. Узнав, что некоторые журналисты всерьёз считают убийцей Кнута, он лишь пренебрежительно фыркнул:

– Идиотизм. Прошлой зимой Кнута ещё на Шпицбергене не было. Он впервые приехал сюда в конце мая.

На леднике Кронебреен следователи поставили две палатки – одну для перекусов и отдыха, другую для оборудования. Вертолёт улетел обратно в Ню-Олесунн, до которого было десять минут лёту, чтобы по первому же требованию вернуться обратно. Следователи не рассчитывали застрять на леднике надолго, но альпинисты столкнулись с непредвиденными сложностями.

Когда тело сбросили в расщелину, ко льду оно не примёрзло. Это означало, что сбросили его уже остывшим, как объяснил коренастый альпинист из Красного Креста, вытащивший немало бедолаг из ледниковых трещин. К счастью, большинство остались в живых.

Однако замёрзшие талые летние воды образовали вокруг трупа своего рода колпак. Для начала альпинистам требовалось осторожно выдолбить труп из льда. Верёвки соскальзывали с обледеневшего тела. В какой-то момент оно едва не выскользнуло из петель и не упало в расщелину, но в конце концов им удалось поднять его наверх.

В вертолёте было тепло, и по пути в Лонгиер лёд на теле мертвеца начал потихоньку таять. Альпинисты отводили взгляд и старались не смотреть на зиявшую на месте шеи рану. Перед тем как приземлиться, труп поместили в полиэтиленовый мешок, который следователи криминальной полиции предусмотрительно захватили с собой. Затем его надёжно привязали к носилкам. Так что кадры, попавшие на экраны телевизоров, были вполне обычными и особого ужаса не вызывали.

В больнице никто не интересовался происходящим в Лонгиере. Для Кнута Фьеля ночь, следующая за той, когда его нашли, должна была стать решающей. Если он выживет сегодня ночью, значит, у него есть все шансы выкарабкаться. Однако дежурный врач, участвовавший в спасательных работах, тревожился. То, что он видел на мониторах, его явно не радовало.

– К нему нельзя притрагиваться, – прошептал он сестре Верит, сменившей выбившуюся из сил Ханну, – смотрите, – он указал на кривые давления и пульса и положил ладонь на руку Кнута, – давление резко упало, и пульса почти нет.

Кнута переложили на обогреваемую кровать, укрыв согревающей простынёй и подложив под него несколько слоёв теплоизолирующей ткани. Температура тела начала медленно повышаться. Руки и ноги приобрели розоватый оттенок. Дыхание в кислородной маске становилось тяжелее и ровнее. Но затем он вдруг вновь сильно задрожал, а температура резко упала ниже тридцати градусов.

Сидя в кабинете, главврач спорил по телефону со специалистом из региональной больницы в Тромсё:

– Конечно, его следовало бы подключить к аппарату искусственного кровообращения. Но он просто не переживёт транспортировку из Лонгиера в Тромсё. Не в его теперешнем состоянии. Стоит нам к нему прикоснуться, как пульс учащается, а сердечный ритм зашкаливает. Да послушайте же меня! Даже если вы пришлёте санитарный самолёт прямо сегодня ночью, я запрещаю транспортировку.

Врач на другом конце провода пытался возражать, но главврач опять перебил его:

– Нет. Мне очень жаль. У меня больше нет времени обсуждать, что вы думаете. У нас есть чем заняться. Спокойной ночи!

Главврач положил трубку и помрачнел. Этот разговор слышал стоявший на пороге дежурный врач.

– По-моему, вы только что спасли Кнуту жизнь.

Главврач даже не повернулся:

– Надеюсь, ты прав.

Ближе к утру Кнут начал метаться, стонать и пронзительно кричать.

– Это из-за сильной боли в руках и ногах, – сказал главврач мертвенно-бледной сестре Берит, которая пыталась помешать Кнуту выдернуть провода.

– Может, у него и почки болят – уж очень сильно он кричит. Но это хороший знак. Сейчас нам нужно наладить мочеиспускание. И, пожалуйста, следите за руками и ногами. И за ушами тоже. Возможно, что-то придётся ампутировать.

На следующий день Кнут уже надолго пришёл в сознание, но совершенно не помнил ни того, что произошло на леднике, ни самой спасательной операции. Он не понимал, почему вокруг него так носятся, ведь он всего лишь свалился с лестницы на очистной станции.

Кризис миновал. Однако навещать больного было запрещено – в том числе и коллегам из управления.

Глава 22. Подозрение

Тело голландца самолётом отправили в лабораторию криминальной полиции Осло в сопровождении Эрика Тведта. Помогать в расследовании приехали двое полицейских из Нидерландов.

Но результаты оказались схожи с теми, которые были получены при экспертизе головы. Причину смерти установить не удавалось. Следы укусов, которые могли свидетельствовать о нападении белого медведя, на теле отсутствовали. Полицейские даже стали сомневаться, что раны на голове были нанесены ножом. В целом можно было с уверенностью сказать, что тело принадлежало молодому мужчине, который не жаловался на здоровье. Вот только отчего-то он всё-таки умер.

Один из криминалистов обратил внимание на кое-что необычное. Нечто настолько странное, что не решился поделиться своими сомнениями с другими. В документах Мартена Йооста значилось, что его рост при жизни составлял 184 сантиметра. Однако когда криминалист измерил длину тела от пяток до шеи, а затем сложил полученные данные с длиной головы, оказалось, что нескольких сантиметров не хватает.

Да и шея была неестественно коротка.

В следующую пятницу вышел свежий номер «Свалбардпостен» с фотографиями спасательной операции на Кронебреене. Никаких подробностей относительно тела в материале не было, и, тем не менее, статья получилась достаточно драматичная. Редактор Опедал написал о том, что Кнут идёт на поправку, и разместил красивую фотографию улыбающегося инспектора, снятого на севере Шпицбергена во время полевой инспекции.

Телевизионщики и журналисты с материка разъехались по домам на следующий день после того, как стало ясно, что Кнут выживет. Здесь, на Шпицбергене, ловить больше было нечего. Люнд Хаген и Карлсен сидели в кафе при отеле «Полар», когда большинство гостей выезжало из отеля, и коридоры погружались в тишину. За большими панорамными окнами виднелась тёмная стена неба и гор, похожая на чёрный занавес, а дома перед ней напоминали декорации.

– Почему же голова лежала в одном месте, а тело – в другом? – Карлсен пытался сосредоточиться, но не мог побороть отчаяния. События последних дней совершенно сбили его с толку.

Люнду Хагену тоже никак не удавалось привести мысли в порядок. Логика у него не страдала, а вот вдохновение его покинуло. Обычно оно приходило внезапно, как падающая звезда, озарявшая небосвод, но сейчас будто затаилось.

– Да, жалко, Мелума тут сейчас нет, – признал Люнд, – в такие минуты его фантазия бывает очень кстати.

Карлсен согласился:

– Да и его злость. А ты обратил внимание, что он особенно хорошо соображает, когда злится? А может, и нам попробовать? Может, и у нас сработает?

Но оба они отличались на удивление миролюбивым нравом.

– Давай лучше обратимся к логике. Согласись – оба тайника были очень тщательно выбраны. Обе части тела удалось найти лишь по счастливой случайности. И голова, и тело могли бы спокойно пролежать там ещё сотни лет.

– Но почему бы тогда не спрятать всё в одном месте? Зачем растаскивать голову и тело по двум тайникам?

Официант у буфета сердито стукнул кофейными чашками. Все остальные постояльцы уже давно позавтракали и разошлись.

– Тогда логичнее было бы сбросить тело вместе с головой в ледниковый колодец. В гробу на Птичьем мысу оно просто-напросто не уместилось бы – голландец-то был высоким.

Люнд Хаген зашёл в больницу навестить Кнута.

– Ты всё ещё ничего не помнишь? – спросил он.

– Нет, совсем ничего. Единственное, что я помню, – это какую-то безумную радость. Там внизу, во льду, было так прекрасно и спокойно. Серебряный лунный свет и бескрайнее чёрное небо. Но врач рассказал мне, что это обычное дело: перед тем как замёрзнуть насмерть, человек испытывает эйфорию, – Кнут сдавленно усмехнулся и вытянул вперёд забинтованные руки. – К счастью, я так быстро отключился, что не успел снять с себя варежки и сапоги, потому что в таком состоянии люди так и поступают. Видно, поэтому пальцы мне и не отрезали – ни на руках, ни на ногах.

Люнд Хаген вздрогнул, но надеялся, что Кнут этого не заметит.

– Ты наверняка слышал, что некоторые газеты пытались выяснить, откуда ты узнал, где искать труп. И Пол Юхансен рассказал, что ты думал, будто тело находится совсем в другом месте. В той ветхой избушке на Стурхолмене. И вот это совершенно неясно. Как ты умудрился наткнуться на тот самый ледяной колодец? Тот район крайне опасен – это все говорят. Ты что, не знал об этом? И дорогу ты выбрал вовсе не ту, по которой ездят в Ню-Олесунн.

Кнут отвёл взгляд. Он совершенно не помнил, как и куда ехал, пока не очутился в ледяной ловушке. И на размышления у него просто не было сил.

– Я не помню, о чём тогда думал, – он прикрыл глаза, – но, по-моему, после того, как я проехал горы Претендерфьелле, этот маршрут показался мне единственно правильным. Там повсюду было столько трещин, что не проедешь, а этот путь вроде как проходил как раз по снежным перемычкам. И вёл прямо к расщелине.

Постепенно палату Кнута буквально завалили цветами. Ему передавали приветы, звонили по телефону и приходили навестить. Сестра Ханна даже возмутилась:

– Тебе нужен покой. Ещё три дня назад мы не знали, выживешь ты или как. А запах от всех этих цветов, как в крематории. Половину я точно заберу и расставлю по палатам других пациентов, не таких знаменитых.

– А когда я поправлюсь, ты поужинаешь со мной в «Хюсете»?

– Если будешь послушным пациентом и начнёшь выполнять все мои указания, то я подумаю.

Кнут заметил, что она всё чаще ему улыбается. Стюард, механик и плотник из Ню-Олесунна позвонили Кнуту на мобильник и, безумно фальшивя, проорали в трубку: «С днём рождения тебя!»

– У меня день рождения в июне, а не в декабре, – заявил Кнут.

– Ну, такими темпами до июня ты, скорее всего, не дотянешь, – сказал Пол, стараясь перекричать приятелей, – и мы решили отпраздновать сегодня, пока все на месте.

Коллеги из управления приходили в больницу каждый день, но зайти в палату разрешили только губернатору Бергу, да и то всего на несколько минут. Персонал больницы растроганно поглядывал на губернатора, которому пришлось долго ждать в коридоре, но который при этом даже и не взглянул на разложенные на столике журналы.

Когда губернатор попал наконец в палату, из него потоком хлынули слова. Он осыпал себя упрёками за то, что разрешил Кнуту в одиночку поехать в Ню-Олесунн, и радовался, что Кнуту удалось выжить. И – о, чудо! Он не только спас собственную жизнь, но и обнаружил тело. Как он вообще его нашёл?

В палате стало тихо. Губернатор Берг пристально смотрел на Кнута, а тот изо всех сил пытался хоть что-то вспомнить.

– Впрочем, делу это не помогло, – проговорил наконец Берг, – криминальная полиция зашла в тупик. Они уже осмотрели всё, что могли, но ни тело, ни одежда зацепок не дали. И конечно же, на новом месте преступления никаких следов не обнаружили. После того как в ледяной колодец сбросили тело, снег там то шёл, то таял – что поделаешь, таков уж ледник. Представители криминальной полиции накануне отбыли в Осло, а дело закрыли уже во второй раз.

В глазах у Кнута потемнело, и он стиснул зубы, чтобы справиться с накатывающей волной тошноты.

– Я ничего не помню, – выдавил он, – и почему поехал именно там, тоже не знаю…

– Ладно, забудь. Отдыхай и поправляйся. Может, тебе взять отпуск и съездить на материк? Тебе тут Турбьёрн Стурлиен почти каждый день названивал. Может, ты бы…

Кнут закрыл глаза.

От имени всех остальных губернатор ещё раз порадовался, что Кнут выжил, а ещё передал привет от того инспектора британской полиции, который приезжал летом на Шпицберген, и приветы от всех известных и неизвестных ему людей, и даже от семьи убитого. Разве Кнуту не передали?

– Они были чрезмерно благодарны, – сказал губернатор.

Но Кнут уже и сам успел поговорить по телефону с Хеленой Йоост.

Шли дни. Кнут постепенно выздоравливал. С каждым днём он вспоминал всё больше и больше. По вечерам, когда все посетители расходились и в палате становилось тихо, Кнут погружался в свои мысли. Его мучала какая-то тревога, и он чувствовал, что дело не терпит отлагательств, вот только не понимал почему. Единственный, кто разделял его интерес к этому делу, был Себастьян Роуз. Они звонили друг другу почти каждый день и разговаривали часами. О телефонных счетах Кнут старался не думать.

– А может, нам стоит забыть на время о мотивах? И о взаимосвязях тоже. А что, если для начала подумать о поводе? Кто мог остаться незамеченным на Птичьем мысу тогда, в середине марта?

Кнут задумался. Подобные расследования лучше всего проводят следователи криминальной полиции – они могли установить местонахождение каждого жителя Шпицбергена.

– А что, если собрать все сведения, которые у нас есть? Информации не очень много, поэтому это не сложно.

Инспектор Роуз переключил телефон в Корнуолле на громкую связь, чтобы Эмма тоже слышала, о чём говорит Кнут. Где-то вдалеке Кнут услышал её голос.

– Эмма говорит, что мы не правы, если считаем, будто голову отрезали, чтобы личность убитого было невозможно установить. Когда Мартен Йоост приехал в марте на Шпицберген, он никого там не знал. Эмма говорит, что благодаря телу мы теперь узнали кое-что новое. Чего прежде не знали.

Кнут слышал, как голос Эммы стал более настойчивым, а потом инспектор Роуз рассмеялся.

– Эмма говорит, что по трупу невозможно определить причину смерти. И ещё сердится – я ведь сказал, что если отрезать голову, то обычному человеку этого достаточно, чтобы умереть. И она спрашивает, понимаешь ли ты, о чём она. Может, тело расчленили именно для того, чтобы скрыть истинную причину смерти?

Да, Кнут прекрасно всё понимал. Это дело приобретало новый оборот.

На следующий день они обсуждали вероятность того, что убийца по-прежнему находится на Шпицбергене. В этом Кнут сомневался, полагая, что хранить такую страшную тайну и скрывать убийство от семьи и друзей не под силу никому.

– А вдруг он совершенно спокойно разгуливает по окрестностям, а совесть его вообще не мучает? – возразил Себастьян Роуз. – Уж поверь моему печальному опыту – убийцы, которых не удалось поймать, в повседневной жизни даже и не вспоминают о преступлениях. Кроме того, со временем они вообще начинают думать, что преступление произошло вовсе не по их вине. И очень часто они считают, что сама жертва и виновата, и постоянно придумывают всё новые оправдания. Ты даже не представляешь, сколько самооправданий я слышал от самых жестоких убийц.

Кнуту вдруг стало не по себе. Слова инспектора заставили его кое-что вспомнить.

К началу декабря Кнут пролежал в больнице уже больше двух недель, и врачу пришлось признать, что пора бы его уже выписывать, однако он настоял на том, чтобы на следующее утро в последний раз осмотреть обмороженные пальцы рук и ног. Кнут уже давно вставал с кровати и самостоятельно передвигался, пальцы по-прежнему сильно болели.

Кнут сложил вещи и поставил сумку на пол у двери палаты. Он согласился провести в больнице ещё одну ночь, а на следующее утро вернуться домой. После обеда он, как обычно, сидел у больничного окна, обдумывая связанные с убийством факты.

Он попытался следовать логике инспектора Роуза. Кто-то убил Мартена Йооста. Вероятно, убийство произошло вдалеке от Лонгиера. Возможно, неподалёку от Птичьего мыса. Кто-то спрятал голову в голландской могиле и забыл на месте обломок ножа с широким лезвием. Кто-то перевёз тело на Кронебреен и столкнул его в расщелину. Наверняка это сделал тот самый человек, который проезжал на снегоходе мимо Ню-Олесунна и которого видели механик и плотник.

– Зачем – пока не важно! – Кнут разозлился на себя. Почему же он так медленно соображает! Так, забудь про все нестыковки и абсурдность ситуации. Этому наверняка существует какое-нибудь объяснение, но сейчас я его искать не буду. Сделаю так, как посоветовал Роуз, и подумаю, кто мог это совершить, а кто совершенно точно не мог.

Инспектор Роуз несколько раз упомянул об одной маленькой детали. После того как на Птичьем мысу побывали туристы с «Белого медведя», забрать из могилы обломок ножа мог только убийца. Но до этого полицейские уже успели сфотографировать содержимое гроба.

Кнут зашёл в комнату отдыха. Он пробрался мимо пациента с аппендицитом, сидящего перед телевизором, и взял ручку и блокнот.

Когда Кнут вернулся в палату, у него страшно разболелись ноги. Опустившись на стул, он принялся составлять списки имён, записывая разные детали, которые приходили ему на ум и в которых он был абсолютно уверен. Поначалу списки получались довольно короткими, но постепенно он заставлял себя вписывать даже самые невероятные варианты, которые, несмотря ни на что, следовало иметь в виду. Во всяком случае, именно так обычно делали следователи криминальной полиции.

Он дошёл даже до того, что в списки подозреваемых вписал Турбьёрна, самого себя, директора «Кингс Бей» и Хьелля Лоде. Единственной, кого у него не поднялась рука вписать, была Анна Лиза Исаксен. Кнут улыбнулся. Уж она-то наверняка забыла бы на месте преступления очки.

Время шло. Вскоре наступил вечер. Впрочем, разницы Кнут не почувствовал, поскольку днём на улице было так же темно, как и вечером. Он подумал, что было бы неплохо налить кофе и посмотреть вечерние новости у телевизора в комнате отдыха. А завтра он наконец-то поедет домой.

Внезапно он понял, что в каждом из списков, которые он держал сейчас в руках, повторяется одно и то же имя. Всего одно. Один человек, чья кандидатура прекрасно подходила во всех случаях.

Кнуту хотелось заорать во всю глотку, побежать в комнату отдыха и поделиться своим открытием хоть с кем-нибудь. Но он, словно окаменев, не мог двинуться с места. Надо бы позвонить Себастьяну Роузу. И стюарду в Ню-Олесунн. Трясущимися руками Кнут вытащил мобильник и уселся на стул.

Но затем его охватили сомнения. Он принялся перебирать списки. Это могло оказаться чистой случайностью. Возможно, он ошибается. Зачем тревожить Роуза такими безумными домыслами. Кнут сжался от мысли о том, каким дураком он себя выставит, если ошибётся. Он покраснел. Если о его версии узнают в Ню-Олесунне или Лонгиере, то смеяться над ним будут ещё долгие годы.

Ну а если взглянуть с другой стороны? Вдруг он всё же прав? Ведь возможно и такое? Однако самый главный вопрос – зачем? – остаётся без ответа.

Он задремал прямо на стуле и проснулся оттого, что в коридоре хлопнула дверь. Было около пяти вечера. Дежурный врач, вероятнее всего, уже ушёл домой. Кнут взглянул на свои записи. Ведь ничего страшного не произойдёт, если он отложит их на несколько дней? Он окончательно придёт в себя и ещё раз хорошенько всё обдумает. Постарается выяснить, не ошибается ли он.

Однако ему так хотелось найти подтверждение собственной правоты. Избавиться от неопределённости. Он зашёл в комнату отдыха, где сестра Берит складывала в стопку журналы.

– Можно я добегу до квартиры – мне очень нужно забрать оттуда кое-что… – самым любезным тоном попросил он. Но сестра на это не купилась.

– Ты что, до завтра подождать не можешь?

Кнут снова уставился на списки. Перекладывал и вертел их. Где? Именно этот вопрос они никогда не обсуждали с Себастьяном. Где это произошло? Внезапно Кнут подумал, что если он верно угадал, кто убийца, то о месте преступления догадаться тоже несложно. К собственному удивлению, он расстроился. Его охватила бесконечная печаль.

Существовал лишь один верный способ выяснить, прав ли он. Да уж, если он способен на такое, значит, наверняка спятил.

Он вытащил мобильник и позвонил домой губернатору Бергу. Никто не отвечал. Где его носит? Ну, уж мобильник-то он точно взял с собой. Однако и по мобильному никто не отвечал. Кнут налил себе кофе и едва не заплакал от бессилия. Он вновь набрал номер губернатора. Тщетно. Тогда он решил позвонить Анне Лизе Исаксен.

Она сказала, что звонить губернатору бессмысленно – тот уехал в свой домик на Кросс-фьорде и вернётся только в воскресенье вечером. Пытаясь держать себя в руках, Кнут сказал, что хотел кое-что спросить у губернатора Берга. И дело это срочное.

Пока он говорил с Анной Лизой, он всё отчётливее понимал, что место преступления нужно осмотреть как можно быстрее. Следы преступления, улики – их в любой момент могут уничтожить.

– Только без глупостей, – сказала Анна Лиза с непривычной для неё проницательностью.

Кнут погасил свет в палате и, сидя у окна в кромешной темноте, принялся ждать. Постепенно свет погас и во всех остальных палатах. Наконец все окна больницы стали чёрными, и только лампа над входом отбрасывала на сугроб слабый луч света. Тишину на улицах лишь время от времени нарушал шум машины или снегохода.

Тёмная фигура мужчины выскользнула из дверей больницы и растворилась во мраке улицы. Человек двигался к управлению губернатора, он остановился вдруг возле здания, где располагалось представительство Красного Креста.

Добровольцы проводили в этом здании курсы по оказанию первой помощи и отрабатывали приёмы. Здесь же хранились все материалы и оборудование для быстрого реагирования и стоял полностью заправленный снегоход, снаряжённый для оказания первой медицинской помощи. Добровольцами в Красном Кресте работали ребята крепкие, поэтому никому в Лонгиере и в голову не приходило угнать этот снегоход.

Мужчина вошёл в здание. Он пробыл там всего несколько минут, после чего вернулся, одетый в снегоходный комбинезон.

Он подошёл к санитарному снегоходу. Сани стояли пустыми – оборудования на них не было. Мужчина выждал, когда по улице кто-то проедет, а потом уселся на санитарный снегоход, завёл его и рванул с места. Вскоре он уже превратился в небольшое пятно на дороге, ведущей из города.

В один из первых дней весны молодой человек сидел в кафе в небольшом портовом городке Голландии. Он курил, дожидаясь свою сестру, которая, как обычно опаздывала. Из-за стойки в углу на него укоризненно поглядывала официантка: денег у молодого человека не было, поэтому он не заказал даже чашки кофе.

В кафе было почти безлюдно. Летом в город приезжает столько туристов, что на улицах не протолкнёшься, однако туристический сезон пока ещё не наступил. В самой глубине зала сидела одинокая парочка, но влюблённые были настолько заняты друг другом, что ничего вокруг не замечали. Столик у двери заняла группа подростков, которые что-то рассказывали и по-дурацки смеялись после каждого слова.

Наконец в кафе вошла высокая светловолосая девушка с маленьким рюкзачком на плече.

– А что же ты не заказал себе кофе или чего-нибудь перекусить? – спросила она брата и сразу же поняла, в чём дело. У него, как всегда, не было денег.

Брат купил бутерброд, и сестра без особого желания заказала шоколадный торт. Она медленно откусывала кусочки торта, наблюдая за братом, который жадно ел бутерброд и тоскливо поглядывал на стойку с едой. Вообще-то девушке хотелось домой. Но она понимала, что просто обязана встречаться с братом – хотя бы раз в неделю. С родителями он виделся редко, и сейчас она – связующее звено между братом и остальными родственниками.

Просидев много лет в университете, где брат изучал те предметы, которые ему вдруг приходила блажь изучить, он выучился наконец на фотографа. Родители и сестра приятно удивились: теперь его карьера пойдёт в гору. Они старались поддержать его и советовали искать работу в газете или журнале.

Сейчас брат с удовольствием рассказывал о том, что решил отправиться на Шпицберген и сделать там серию фотографий для одного известного туристического журнала. Вообще-то он собирался поехать туда вместе со своим другом, но тот заболел и, к сожалению, не сможет составить ему компанию. Поэтому он поедет один. Однако для поездки ему нужно немного денег, поскольку туристический журнал, наученный горьким опытом, аванс выплатил более чем скромный.

Смогут ли родители подкинуть ему чуть-чуть деньжат? Просто от радости, что он наконец-то нашёл работу? А он сделает материал, получит за него гонорар – и всё вернёт. Всё это он выложил, откусывая гигантские куски уже от второго бутерброда.

В том, что брат знает хоть что-нибудь об Арктике, девушка сомневалась и поэтому немного встревожилась.

– А что ты знаешь о Шпицбергене? Там же в это время года холодно и темно – разве нет? А ещё там белые медведи. И где ты собираешься жить? А ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы тебе помочь?

Брат заверил, что у него всё схвачено. Фотограф-фрилансер должен знать всего понемногу обо всех странах мира, сказал он самоуверенно. Он знает, что там холодно, поэтому подготовил добротные зимние вещи. От отца он также узнал, что в некоторых ситуациях белые медведи нападают на людей, и поэтому подумывал взять напрокат ружьё, как только доберётся до Шпицбергена. В местной газете «Свалбардпостен» он нашёл объявление, где предлагались напрокат пистолеты, винтовки и снегоходы. Жить он будет в заброшенных избушках. Он читал, что вдоль побережья Шпицбергена имеется множество охотничьих домиков, которые на зиму не запираются.

Сестре пришлось согласиться, что брат всё продумал и распланировал, но тревога её не покидала.

– Да не волнуйся ты, – он ласково и немного снисходительно посмотрел на девушку, – это будет настоящее приключение. Сказка! Я закуплю консервы, сухое молоко и прочий провиант в местном магазине. И ещё подстрелю пару тюленей и буду питаться их мясом. Прямо как охотник! Репортаж получится что надо. Я непременно сделаю потрясающие снимки и заработаю кучу денег. А потом, когда мои фотографии опубликуют, я ещё и выставку сделаю. Ты же меня знаешь – я вообще легко схожусь с людьми.

Брат и сестра улыбнулись друг другу. Здесь, в кафе, они казались очень похожими – два молодых лица, обращённых друг к другу в профиль, светлые кудри до плеч, красивые зубы и улыбки, в которых светилась надежда. Может, на этот раз брату и впрямь повезёт?

– Я что-нибудь придумаю – поговорю с мамой и папой, и, возможно, они одолжат тебе немного денег.

Глава 23. Признание

Когда Кнут спустился по склону и припарковал снегоход, ему показалось, что в избушке никого нет. Но у северной стены стоял ещё один снегоход – чёрная «Ямаха».

Кнут слез со снегохода. Он совсем закоченел и с трудом сделал пару неловких шагов. На снегоходе он провёл несколько часов, останавливаясь лишь для того, чтобы дозаправиться. Казалось, его ноги превратились в бесчувственные колотушки, а пальцы в перчатках онемели от холода. Не выпуская из поля зрения дверь избушки, Кнут взглянул на часы. Впрочем, из избушки никто не выходил, и в окне тоже никого видно не было. Лишь на кухонном столе горели две свечки.

Но тот, кто находился внутри, вряд ли уже лёг спать.

Прежде чем подойти к избушке, Кнут немного замешкался. Стоя там, под освещённым луной небом, он почувствовал себя человеком, которого никто не звал. У него появилась глупая мысль сесть на снегоход и вернуться в Лонгиер. Теперь он уже сожалел, что поддался порыву и приехал сюда. Он преодолел весь долгий путь всего за несколько часов, но теперь окончательно выдохся.

Стало очевидным, что тот, кто находится внутри, не желает, чтобы его беспокоили. И за последние сутки Кнут всё больше убеждался в том, что знает почему. Но до окончательной разгадки было ещё далеко. Может, просто оставить его в покое – пусть доделывает то, зачем сюда явился? Да и кому вообще нужна разгадка? Почему бы ему просто не взять и не уехать отсюда? И пусть произойдёт то, чему суждено произойти. А он, Кнут, не станет вмешиваться. Но внезапно он вспомнил Хелену Йоост и её семью. Неужели эти убитые горем люди не имеют права выбрать, чего им больше хочется – разоблачить убийцу или забыть о нём?

Боль в ногах усиливалась, и Кнут двинулся к избушке. Он толкнул дверь, и до него вдруг донёсся звук, похожий на гул мотора. Хотя нет, это, наверное, просто дым гудит в трубе…

Он вошёл внутрь, где было совсем темно. Нащупав ещё одну дверь, от толкнул её и оказался в тоже довольно тёмной комнате, но смог заметить у окна силуэт губернатора Берга. Кнут остановился на пороге.

– А, это ты, Кнут… – лицо губернатора скривилось в натянутой улыбке, но в глазах была пустота. Неужели он боится?

– Да. Здравствуйте… – ответил Кнут, вслушиваясь в звуки собственного голоса.

– Зря ты приехал – я как раз собирался уезжать. Впрочем, может, кофе сначала выпьем? На улице собачий холод, а тут мы с тобой спокойно побеседуем и уладим все недоразумения.

У Кнута потемнело в глазах. Почему же губернатор не спросил, зачем он приехал? И не спросит, что он здесь делает? Их встреча представлялась Кнуту совсем иной. Но губернатор говорил так спокойно, словно только и ждал, что в эту морозную декабрьскую ночь в гости к нему заглянет Кнут. Словно и не было на стенах и мебели этих жутких бурых пятен…

Кнут уселся на стул – ничего не поделаешь, поворачивать назад уже поздно. Мужчина в углу крутил в руках большой чёрный револьвер. Кнуту показалось, что перед ним совершенно другой, незнакомый ему человек.

Но тут губернатор поднялся, улыбнулся и вновь стал похож на самого себя. Он положил револьвер на кровать у стены, взял с полки старомодную морскую кружку и налил в неё кофе из стоящего на печке кофейника.

– На вот, – он поставил кружку на стол, – выпей горяченького. Путь из Лонгиера сюда неблизкий, верно? А ты ведь недавно так сильно обморозился. И как только врачи тебя отпустили? Удивительно!

– Я сбежал. Они не знают, что я уехал. Я дождался, когда дежурная сестра выберет себе фильм и уйдёт смотреть кино.

Пока Кнут говорил, губернатор снова взял с кровати револьвер и посмотрел на Кнута взглядом, полным какого-то мрачного ликования.

– А тебе не кажется это странным? То, что ты так сбежал? За последние месяцы тебе сильно доставалось. Сначала серьёзное сотрясение мозга, затем обморозился и долго находился без сознания. Может быть, все эти неприятности нанесли твоему здоровью непоправимый ущерб? Возможно, разум у тебя слегка затуманен? И тебе привиделось бог весть что?

В домике было очень душно, Кнут расстегнул молнию на комбинезоне и освободил руки.

Ноги разболелись ещё сильнее, чем на морозе. Но именно сейчас он даже был благодарен этой боли. Его разморило, и на него накатывала дремота. Происходящее казалось нереальным. Может, он и вправду всё придумал? И ведь ни с кем не поделился своими подозрениями… Стоп – а как же эти бурые пятна? Откуда они взялись? Губернатор перехватил его взгляд.

– Знаешь, это была шальная пуля, – тихо проговорил Берг.

Признание. Кнут прикрыл глаза, понимая, что надеялся услышать что-то другое, что развеяло бы его подозрения и превратило их в плод больной фантазии.

– Я не желал зла тому голландскому пареньку. С чего бы – я его вообще прежде не встречал. То, что произошло, – просто несчастный случай. И если даже против меня завели бы уголовное дело, то суд меня бы оправдал. Ты же знаешь меня, Кнут. Знаешь, что я ничего никогда не нарушаю. Я даже в неположенном месте ни разу в жизни не парковался.

Кнут подумал, что пришло время задать вопрос. Похоже, губернатор именно этого и ожидал.

– Но что же произошло? Почему вы не сообщили о несчастном случае? Поехали бы в управление и рассказали всё, как было. Или позже, когда сюда приехали полицейские из Осло… Как же так – вы всё время притворялись… – у него никак не получалось сосредоточиться. Ему очень хотелось услышать логичное объяснение случившегося. Объяснение, которое он мог бы принять и жить с ним дальше и о котором можно было бы рассказать всем остальным.

Перед глазами у Кнута всё поплыло. Ему лось, что в домике стало ещё жарче, но губернатор подошёл к печке и подбросил ещё угля. Неужели он замёрз здесь, в такой жаре?

Губернатор Берг взял чашку с кофе и грустно взглянул на Кнута.

– Этому есть объяснение, – сказал он, – естественное и логичное. Но нужно ли оно тебе? Разве моего слова недостаточно? Для тебя будет лучше, если ты больше ничего не узнаешь. Пожалей себя! Поверь мне, у меня действительно были все основания разозлиться. Нет, даже прийти в ярость.

Он посмотрел на дно кофейной кружки.

– Ты что? Не веришь мне? – мягко спросил он. – Давай просто обо всём забудем, а? Мы ведь с тобой толком друг друга даже и не знаем. Может, даже и подружиться могли бы. Мы с тобой. Как думаешь? И то, что ты сюда приехал, могло бы нас сблизить. Пусть даже ты и явился без приглашения. Впрочем, этого же никто не знает. А здесь, кроме нас двоих, никого больше нет. Так что со стороны может показаться, что всё было спланировано заранее и что поэтому ты и сбежал из больницы.

Он умолк, но, поскольку Кнут ничего не ответил, губернатор вновь заговорил:

– А кстати, ты знаешь, что я именно тебя вижу своим преемником на губернаторском посту?

Это окончательно добило Кнута.

– Что? Меня в губернаторы? Вы что, издеваетесь? Я ведь только начал у вас работать. Новички вроде меня губернаторами не бывают.

Губернатор закрыл глаза и быстро проговорил:

– Нет, конечно же, не сейчас. Я совсем не об этом. Я и сам собирался ещё несколько лет поработать и только потом уходить. – То, что Кнут так резко перебил его, вывело Берга из равновесия. – Ну что, ждешь подробностей? Ладно. Хотя не исключено, что ты об этом пожалеешь. Но видит Бог, я сделал всё, чтобы тебя уберечь.

Он выпрямился. Теперь перед Кнутом сидел совершенно другой человек – полный трагизма, жертва неизбежной драмы. Человек, вызывающий жалость, но и поражающий храбростью и решительностью. Человек, молящий о прощении и защите и стремящийся разделить свою тайну с другим.

– Как-то вечером в середине марта я поехал на снегоходе сюда, в дом моего деда. Предыстория тебе наверняка известна. Мой дед, Рафаэль Берг, был легендарным промысловиком. Равных ему на Шпицбергене не было – ни до него, ни после. Ещё совсем мальчишкой я часто слышал, что похож на него. Я унаследовал его лицо – узкое и вытянутое – и его каштановые волосы. И, как говорят, его темперамент. Он умер всего за несколько месяцев до моего рождения. Однако он завещал мне этот домик, всё его содержимое и свои дневники. Конечно, всё это можно было бы превратить в музей. Вот когда я закончу работать на Шпицбергене и вернусь к семье, тогда… – он будто смаковал каждое слово, пробовал его на вкус. – Как я уже сказал, из Лонгиера я поехал по льду фьорда. Поездка получилась просто потрясающей. За несколько дней до этого выпал снег и было морозно. По-моему, температура упала даже ниже тридцати градусов. Я надел маску, а поверх толстых шерстяных перчаток – ещё и снегоходные. Но я всё равно заехал по дороге в маленькую избушку погреться. Названия той зимовки я не помню, да это и не важно. Конечно же, домик пустовал. Я растопил печь и поел горячего супа. Там я просидел около часа и даже подумывал заночевать, но это было бы странным, ведь до «Кэмпа Рафаэль» ехать оставалось какие-то полчаса.

Кнут слушал его монотонный рассказ молча, но теперь ему захотелось вдруг сказать, что избушка называется вовсе не «Кэмп Рафаэль» и что это название придумал сам губернатор. Однако сейчас опасность угрожала самому Кнуту, и поэтому он промолчал.

– Я страшно устал, но уложился в то время, которое запланировал. Доехал без проблем. Не было никаких сложностей. Лёд на Кросс-фьорде был толщиною в метр, а по пути я не увидел ни полыньи, ни торосов. Лёд лежал гладко до самой кромки – точь-в-точь паркет в гостиной, – губы у Берга обиженно скривились. – Наконец я добрался до места. Я поднялся вверх по берегу и сразу же понял, что что-то не так. Из трубы шёл дым, а у стены стоял старый снегоход «Поларис». Подумать только – «бензиновую бомбу» прямо к дому приткнуть! Так что я сразу сообразил, что это чужак, да ещё и неопытный. Я зашёл внутрь и чуть в обморок не упал от того, что увидел. Просто невероятно! Турист, невежа, не научившийся уважать других! Я дар речи потерял. То, что я увидел, мне никогда не забыть.

Он умолк. Капли пота стекали у Кнута по шее и дальше по позвоночнику. Ему страшно хотелось снять комбинезон, но шевельнуться он не осмеливался.

Губернатор, не отрываясь, смотрел на него, заново переживая события той далёкой мартовской ночи.

– Он был высокий, со светлыми волосами и достаточно крупный. И стоял вон там. Да, прямо здесь. Он вырывал страницы из дневника моего деда и бросал их в печь. Внутри был полный разгром. На полке стояли старые консервные банки – так он и их открыл. А ведь я хранил их не для еды, нет. Столетние консервные банки – я расставил их на полке просто так. Давным-давно в них проделали дырки, так что содержимое уже давно высохло. А он вскрыл их и выбросил – сложил в старую тюленью шапку, которую мой дед сшил своими руками. Жил здесь, как хозяин, свинячил, мусорил. И никакого уважения, – губернатор вновь замолчал, и в комнате повисла тишина. Берг молча шевелил во рту языком, будто жевал что-то, но никак не мог проглотить.

Наконец он продолжил:

– Признаюсь, я очень разозлился. Я наорал на него и потребовал немедленно выметаться из избушки. Сказал ему, что это частная собственность и что ему придётся возместить ущерб от взлома. Но возместить стоимость утраченного было, конечно, невозможно. Дневники – они были бесценными. Я даже копии не успел сделать.

– Но он ведь не понимал вас. Он не говорил по-норвежски.

– А я, естественно, говорил по-норвежски. Я норвежец. И дом норвежский. Непонятно, что он вообще тут забыл. Как оказалось, я забыл задвинуть засов на двери. Но ведь он не имел никакого права… А потом он начал вести себя как сумасшедший. Орал и махал руками. Я испугался. Я не понимал ни единого его слова. Он, похоже, пытался меня выгнать. Прогнать меня! Из моего собственного дома! В конце концов он заговорил по-английски, но что именно, было не разобрать. Я вытащил револьвер, прицелился и приказал ему выйти.

Кнут понимал, что лучше промолчать, но не удержался:

– Ведь он не говорил по-норвежски. Он был голландцем и разговаривал с вами на своём родном языке. Вы приехали поздним вечером, на улице было темно и холодно. И когда вы ворвались в дом, он наверняка ужасно испугался.

– Испугался? А знаешь, что он сделал? Тут возле печки стоял топор, так он схватил его и пошёл на меня. Я нажал на курок машинально! Понимаешь?! Это же не автоматический револьвер… Кажется, всё именно так и было… Он пошёл на меня с топором. Он напал на меня. Это был несчастный случай. Я не хотел… Я что, не имею права защищаться? Тот парень как с цепи сорвался. Должно быть, от полного одиночества у него крыша поехала. Он напал на меня с топором. Да меня любой суд оправдает!

– У вас в руках был револьвер. И вы в него целились. А слов ваших он не понимал.

Губернатор снова поменялся в лице. От уважаемого начальника, с достоинством просящего о понимании, не осталось и следа. Оскорблённый владелец дома, разграбленного вандалом, тоже исчез. Внезапно губернатор Берг начал всхлипывать. Щёки покраснели, но глаза прояснились. Он вновь стал похож на самого себя. Измученный бедняга, запертый в созданном им самим аду.

В печи потрескивал уголь, в трубе гудело. Похоже, ветер усиливался – внезапно и быстро, как обычно и бывает в Арктике. Что-то ударило в стену, как будто бы кто-то стучался, прося пустить его внутрь.

Губернатор заплакал. Но это был необычный плач. Кнут подумал, что в жизни не видел ничего неприятнее. Губернатор всхлипывал, и его трясло. Из безвольного рта тонкой струйкой потекла слюна.

– Кровь, кровь повсюду… И на мне тоже, такая тёплая и мерзкая… На кровати, на стенах. И только тогда он отбросил топор и схватился за горло. Он закричал. «Help!» или «Hilfe!», или что-то вроде того, я не разобрал. Он сначала просто хватался за горло руками, потом попытался обмотать шею рубашкой, но кровь текла между пальцами… Потом он опустился на колени. И так смотрел… Умолял… Но что я мог поделать? Пуля попала точно в горло и перебила сонную артерию. Ему никто бы не помог, даже если бы мы вдруг оказались в Лонгиере, прямо в больнице. И всё это время он с меня глаз не сводил, а потом упал на пол и перестал хвататься за горло. Повсюду была кровь. Он лежал на полу и несколько минут бился в конвульсиях. Я не выдержал и вышел на улицу.

Губернатор Берг раскачивался на стуле, задыхаясь и хватая ртом воздух, но не останавливался.

– Небо было ясное. Светила луна. Но звёзды всё равно были ещё ярче. А ты когда-нибудь наблюдал за звёздами в ночном полярном небе? Восхитительное зрелище. Я думал, что если уеду оттуда, то забуду всё, что случилось в доме, и запомню только звёзды. Но это, конечно, невозможно – это я понимал. Надо было вернуться в Лонгиер и сообщить о несчастном случае. Никто бы не осудил меня. Это был несчастный случай. Трагическое стечение обстоятельств. Но в домике остались мои шапка и перчатки. Когда я только приехал, то положил их на стул. Как раз на тот, на котором ты сейчас сидишь. Пальцы и уши у меня дико замёрзли. Без шапки и перчаток ехать я не мог. Поэтому я вернулся, чтобы забрать их. Тот молодой мужчина неподвижно лежал на полу, мёртвый. В избушке было очень тепло и уютно. Я сел – хотел немного обогреться. Именно тогда я всё понял. Признайся я, что убил человека, пусть даже и случайно – и меня наверняка оправдали бы. Но на карьере можно было бы поставить крест. Во всяком случае, о должности губернатора сразу стоило забыть. Какой позор – ты представь только! А моя жена?! Как же она? Она занимается политикой в Аскере. Её карьере тоже пришёл бы конец, а уж этого допускать было никак нельзя. Пусть это был несчастный случай – меня всё равно считали бы убийцей. Если уж рассказывать о случайном выстреле, то скажу, что этот парень сам застрелился – так я решил. Я заметил в углу старый маузер. Он наверняка привёз его из Лонгиера. А что, если подстроить всё так, будто он выстрелил сам в себя? А что, если это вообще самоубийство? Ведь ясно, что у него крыша поехала. Если бы мне только удалось воплотить эту идею, то можно было спокойно ехать домой и сообщить об ужасной находке в моём собственном домике. Но только так, чтобы сам я оставался вне подозрений. Однако возникла одна маленькая проблема. Свинцовая пуля – она не совсем обычная. Такого револьвера, как у меня, больше ни у кого на Шпицбергене нет. Найдут пулю – и поймут, что я причастен к этому несчастному случаю. Поэтому мне надо было отыскать пулю первым. Такие свинцовые пули – мягкие. Они оставляют на теле серьёзные раны, но при соприкосновении с чем-то твёрдым сильно деформируются. Я начал осматривать стены и всё, что на стенах висело. Тот человек лежал на полу с открытыми глазами. Он был мёртв, но взгляд его будто обжигал меня. Я заставил себя опустить его веки, и мне стало легче. Вот только пули нигде не было. В конце концов я догадался – она застряла у него в горле! – лицо губернатора медленно искажалось зловещей гримасой. – До сих пор не пойму, как я это сделал. Но я сел на пол, прямо в лужу крови, и перевернул его. Мне тяжело пришлось – он был почти неподъёмный. На шее у него открытой раны я не увидел. Там была только небольшая отметина от пули. Я подумал, что пуля застряла внутри. Вот если бы её вырезать… Я подумал, что маузер… Ну, ты понял, да?

Я достал свой нож, тот, что всегда ношу с собой на ремне. Но пули не нашёл. Я ковырнул глубже и вдруг догадался: видно, пуля застряла в шейных позвонках. Да, скорее всего, так оно и есть. Я сидел на полу, прямо в крови. И кровь начала издавать запах – такой неприятный, сладковатый… Не очень сильный, но отвратительный, да… Это оказалось непросто. Тебе, может, и не верится, но сила для этого нужна немалая. Но пулю просто необходимо было вытащить. Если бы её нашли, то сразу поняли бы, что убили его из моего револьвера. На Шпицбергене такие патроны только у меня. И многие видели, что я ношу револьвер на ремне. Большинство, полагаю, мне даже завидуют. Легендарный револьвер, – он гордо улыбнулся, прервав на секунду свой жуткий рассказ.

Они немного посидели молча.

– Нужно было вытащить пулю, – вновь заговорил губернатор, – назад пути не было. Ведь теперь на шее у него была рана… Я вонзил нож ещё глубже и попытался выковырять пулю, и тут он внезапно вздрогнул. По телу его пробежала судорога… Это было ужасно. Казалось, что он всё ещё жив. Я крепко держал нож, но теперь на шее появился большой порез. Теперь история про выстрел из маузера никуда не годилась – от выстрелов такие раны не появляются. Это я прекрасно понимал… А он всё дёргался и бился. Неужели он по-прежнему жив? Я испугался. Дикий страх охватил меня. Может, именно так с ума и сходят? Или этот кошмар мне просто привиделся? Он лежал на полу и дёргался, с почти отрезанной головой… Почему же он не умер? А потом… Не знаю, что на меня нашло… Наверное, я… Нет, не знаю. Я взмахнул ножом и отрезал ему голову. И увидел пулю. В шейном позвонке. Я вытащил её и положил в карман.

На мгновение Кнуту показалось, будто бы он спит. Будто невыносимая духота, монотонный голос и жуткий рассказ – всё это во сне. А потом вдруг голос стих. Тишина длилась долго.

Он поднял голову и увидел блестящие глаза губернатора. Тот улыбался.

– Хочешь на неё взглянуть? Она у меня здесь, в кармане, – прошептал он, словно доверяя Кнуту свою самую драгоценную тайну.

Глава 24. Противостояние

Кнут понимал, что рассказ Берга подошёл к кульминации. Он выпрямился и стряхнул с себя сон. Если он хочет выжить, то соображать надо быстро. Вот если бы только ему ещё и стакан воды дали. Но попросить не решился. Губернатор положил на колени револьвер.

Он убедит Берга в том, что единственный выход для него – это явка с повинной. Другой надежды не было. На этот раз Кнута вряд ли спасут: уезжая из Лонгиера, он никого не предупредил. Мало того что он сбежал из больницы, так ещё украл снегоход, которого до следующего дня никто не хватится. На этот раз полагаться надо только на себя. В избушке стало совсем душно, а веки у Кнута словно налились свинцом.

Откуда-то издалека вновь послышался голос губернатора:

– Я вынес тело на улицу. Голову я положил в сумку – там ещё лежала бутыль пускового газа. И несколько апельсинов… Я люблю подмёрзшие апельсины. Некоторым это кажется странным, но мне нравится. Я понимал, что за несчастный случай случившееся уже не выдать. Поэтому придётся спрятать тело. Я наследил возле дома, и теперь на снегу была кровь. Но по этому поводу я не волновался – следы всё равно исчезнут. Я собрал его одежду и вещи и потуже затянул мешок. И всё время раздумывал, что же делать дальше. Мешок и маузер я привязал к старому снегоходу, чтобы всё выглядело так, будто тот парень сам всё собрал и упаковал. Затем я взял старый снегоход на буксир и потащил его на лёд. Я и не предполагал, что это займёт столько времени. В конце концов я добрался до кромки льда, отцепил старый снегоход от своего и направил лыжи точно в открытую воду – она начиналась в сотне метров от меня. Я закрепил руль, привязал рычаг газа к рукоятке и завёл двигатель, а педаль тормоза выжал почти до конца. Потом я резко отпустил тормоз и отскочил. С третьего раза у меня получилось. Мотор не заглох, и снегоход двинулся вперёд, проехал лёд до конца и с плеском провалился в воду. А я быстро поехал к дому, – губернатор поднял револьвер и оглядел ствол. Кнут почувствовал, что надо срочно о чём-то спросить, поддержать разговор. Но на что, собственно говоря, он надеется?

– Почему вы не выбросили тело вместе со снегоходом?

– Ну, идея, в сущности, неплохая. Но труп может всплыть на поверхность. А что, если бы верёвка развязалась? Я ведь не знал, что снегоход спокойно доедет до воды и утонет. И, кроме того, сюда, в Конгс-фьорд, заходят креветочные траулеры. Одно дело – поднять на борт снегоход, и совсем другое – обезглавленный труп. И не забывай, что я тогда ужасно устал и вообще с трудом соображал. В общем, я вернулся обратно в домик, заправил снегоход, сзади к багажнику привязал полную канистру и отцепил сани. Их можно было забрать и позже. Кстати, я заехал за ними весной – приехал тогда специально, чтобы убедиться, что все следы преступления исчезли. В тот раз я ещё повесил на ставни замки. Внутрь зайти у меня не хватило сил. Мой план заключался в том, чтобы скинуть труп в одну из расщелин на леднике Кронебреен. Я знал, что никто в здравом уме туда не сунется. Там труп мог пролежать много лет. Возможно, когда-нибудь ледник и выбросил бы тело во фьорд, но лет через сто, не раньше. Надёжнее место и придумать сложно. Я и представить себе не мог, что… И через несколько месяцев ты являешься ко мне в кабинет и говоришь, что нашёл труп! Я просто остолбенел. Конечно, я быстро понял, что ты ошибаешься и хочешь проверить совершенно другое место. Но ты ведь никогда не сдаешься просто так! И я решил заодно и от тебя избавиться. Ты же сам предложил поехать через Кронебреен? Значит, сам виноват, что погиб. Даже не верится, что ты выжил – тот участок с трещинами очень опасный. Там столько снежных перемычек, и кажутся они такими надёжными, но на самом деле они очень хрупкие. Вообще-то я надеялся, что ты провалишься уже в первую достаточно широкую расщелину. Но та дорога, по которой ты ехал, – это всего лишь тонкая полоска снега, который ветер наметает туда каждый год. Вполне понятно, что ты выбрал именно её. Я тоже поехал по ней. Добрался до ледяного колодца и сбросил туда тело. Я знал, где этот колодец искать и что он очень глубокий. Но ты умудрился свалиться в ту же самую расщелину и не погибнуть, а потом тебя отыскали и спасли. Прожектора… Удивительно – тело, лежавшее на самом дне, обнаружили. Просто невероятно. Словно нарочно, – губернатор улыбнулся, будто бы вспомнил смешную шутку.

– Но почему Кронебреен? Почему не какой-нибудь другой ледник, поближе? Ведь здесь прямо за избушкой ледник Четырнадцатого июля – почему не он?

– Как уже сказано, я и раньше бывал на Кронебреен. Я тогда заблудился и поехал не той дорогой. Поэтому я знал, как добраться до ледникового колодца и вернуться обратно. Ну и пойми, мне хотелось, чтобы этот труп находился подальше от «Кэмпа Рафаэль». Кроме того, с Кронебреена я мог напрямую через горы доехать до города. До Лонгиера оттуда рукой подать – всего-то и надо, что добраться по льду Форланнсуннет до залива Энгельскбукта. А там уж и Лонгиер недалеко. Выезжая из «Кэмпа Рафаэль», я посадил тело на снегоход, положил его руки на свои плечи, на талию накинул верёвку и привязал к себе. Ты, может, думаешь, что это ужасно? Вот и нет. Для меня этот труп был вроде вещи. Я настолько устал, что хотел лишь одного – быстрее вернуться обратно в Лонгиер. Когда я потом узнал, что кто-то меня заметил, это стало для меня настоящим потрясением. Я и мысли такой не допускал. Но если бы не ты, никому бы и в голову не пришло связать этот эпизод с делом об убийстве, – Берг вдруг с ненавистью взглянул на Кнута.

И всё же в рассказе губернатора чего-то не доставало.

– Голова! Как она очутилась на Птичьем мысу? Почему вы не сбросили её тоже в расщелину на Кронебреене?

– Да ведь сначала я так всё и планировал! – выкрикнул вдруг губернатор, вскочив со стула. Револьвер с грохотом упал на пол.

Кнут затаил дыхание. Может, надо броситься на него? Успеет ли он?

Но Берг быстро наклонился и поднял револьвер.

– Представь себе, я просто-напросто забыл о ней! Самому не верится… Безумие… Я так долго провозился на леднике с телом, пока пытался сбросить его в расщелину, так чтобы самому туда не свалиться… И когда я наконец избавился от тела, мне стало настолько легко, что я сел на снегоход и помчался оттуда так, как никогда прежде не гонял. Видимо, тогда меня и заметил тот человек в Йенсебю. Через несколько часов я добрался до Энгельскбукта и остановился у другой избушки, по-моему, это был «Райский уголок». Я настолько устал, что даже подумывал остановиться там и поспать. И промёрз я до костей. На улице занимался рассвет. Но в эту избушку часто приезжает народ из Ню-Олесунна. А ведь на другом берегу пролива есть другая избушка – и там меня точно никто не потревожит. Избушка возле радиомаяка круглый год стоит запертая, но у меня всегда при себе дубликаты ключей от некоторых зимовок. Так, на всякий случай. С погодой не угадаешь. И я решил поехать туда. Комбинезон и сапоги я снял на улице, чтобы внутри ничего не перепачкать кровью. Мне захотелось перекусить, я засунул руку в сумку, чтобы достать еду, и нащупал волосы. Можешь себе представить, что́ я почувствовал? А? Я сел на сиденье снегохода и заплакал. Слёзы текли по щекам и падали на лёд. Это, наверное, были самые ужасные минуты в моей жизни.

Кнут потёр глаза. В избушке стало так темно, что лица губернатора он больше не видел. Одна свечка уже давно погасла, а вторая почти догорела. Сидя здесь, в темноте, в одной комнате с этим человеком, он ощутил животный страх. К счастью, губернатор поднялся, взял новую свечку и воткнул её в бутылку вместо догоревшей.

– У меня не осталось больше сил. Голова всё ещё лежала в сумке. Я зашёл в избушку и сварил кофе. Постепенно в голове у меня прояснилось. Я вдруг вспомнил про старые голландские могилы. Я допил кофе и уничтожил следы, по которым можно было бы догадаться, что я там побывал. И поехал к могилам. Теперь ты и сам хорошо знаешь это место. Никакой естественной защиты там нет, и берег со всех сторон обдувается ветрами, так что даже снега на земле не остаётся. Я решил вскрыть одну из могил, но это оказалось вовсе не так просто. Крышка была накрепко приколочена. Я вытащил нож и расшатал крышку с краю, выломал верхнюю доску и положил в гроб голову. К сожалению, я сломал кончик ножа, но в тот момент я даже и внимания на это не обратил. Ну, ты и сам наверняка догадался, что обломок ножа я забрал оттуда в июне, когда мы приезжали туда вместе с полицейскими. Я положил крышку на место и уехал оттуда – на этот раз прямо в Лонгиер. Около семи я уже был дома. Кажется, я никогда в жизни так не уставал. Я лёг и проспал до следующего вечера.

– Но ведь голову нашли! Зачем вы положили её в гроб – ведь там её так легко было обнаружить?

– Легко?! Легко?! Хотя теперь, после всего, что случилось, ты, пожалуй, прав… Но если бы всё шло по плану, то голова пролежала бы там не одну сотню лет, а потом от неё остался бы один череп. Пассажиры «Белого медведя» зря туда сунулись. Люди, которые шарят по чужим могилам! Какое неуважение… Ведь этому кладбищу более двухсот лет. И мы лишь просим этих безмозглых туристов держаться подальше от могил! Но они даже и до закрытых могил добрались!

По мере того как рассказ приближался к концу, губернатору, похоже, становилось легче. Он подошёл к небольшому шкафчику и достал оттуда пару консервных банок.

– Ну вот, теперь мне намного легче! Как приятно рассказать обо всём тому, кому доверяешь. Кнут, а может, позавтракаем? Хочешь тушенки с бобами? И хлебцы? Не переживай, уж эти-то продукты свежие. Произведены в этом году, – он полез в ящик за консервным ножом. – Сколько же времени? Скоро утро. Мне кажется, в больнице тебя вот-вот хватятся. Будут думать, куда же ты подевался… А ты всего лишь в гости поехал. Ко мне.

Губернатор Берг достал сковородку, выложил на неё содержимое консервных банок и поставил на печь. Он наклонился и подкинул в топку угля. По комнате пополз аппетитный аромат растопленного масла и жареного мяса. Берг поставил на стол две тарелки и вытащил вилки. Нарезал хлеб.

Двое приятелей на отдыхе. Вот только бурые пятна на стенах никуда не делись.

Кнут вспомнил о Хелене и о том, как она тосковала по брату.

– Я не могу. Не могу. Его семья имеет право узнать о том, что случилось.

Губернатор опустился на стул.

– И что, им станет легче? Благодаря тебе они получили его тело. Разве им не этого хотелось? Они же хотели его похоронить, верно? Или теперь ты хочешь рассказать им, что их сын оказался самым обыкновенным вором, взломавшим чужой дом? А ведь он именно таким и был. Или мне рассказать им про кровь и про то, как он доживал последние минуты жизни? Ты этого хочешь?

Кнут не просто боролся за жизнь. Он не хотел быть причастным. Соучастником. Обратной дороги в спокойную и безопасную жизнь не было. Предложение, которого Берг так и не озвучил, Кнут принять не мог.

– А домик – что вы с ним собираетесь делать? Ведь его уже не отмоешь. Пятна крови не оттереть. Теперь только если стены снести.

– Я собирался его сжечь, – грустно ответил губернатор, – я и вернулся сейчас сюда, чтобы забрать кое-какие вещи, которые остались от моего деда. Фотография моей бабушки – эту рамку он сколотил своими руками. Вон тот здоровенный череп белого медведя, который висит на стене. Старый ковёр, тарелки и кружки. Чтобы спасти хоть что-то. А всё остальное сгорит в огне. Трагическое стечение обстоятельств. Развесил одежду сушиться и уехал, а печь не залил.

– Я этого не допущу! За преступление вы должны ответить, – Кнут боролся с усталостью и желанием уступить.

– Но тогда моя жизнь кончена, – губернатор умоляюще посмотрел на Кнута, – а моя семья – они-то в чём виноваты? Ведь больше всего пострадают именно они… И о каком, собственно, преступлении ты говоришь? Ведь я никакой не убийца, Кнут! Это была шальная пуля, несчастный случай. Ты же мне веришь? И с какой стати мне было убивать этого парня? Ведь, строго говоря, он сам во всём виноват. Он вломился в избушку, уничтожил исторические ценности и имущество другого человека. Насвинячил. Кнут, давай просто забудем обо всём. Давай позавтракаем и поедем отсюда. И забудем о том, что случилось. Что скажешь?

Но Кнут вдруг вспомнил ещё кое-что.

– Вы ведь и меня пытались убить? Вы намеренно отправили меня на опасный участок – надеялись, что я свалюсь в расщелину и погибну. Вы же сами так сказали.

Губернатор вдруг вскочил, схватил сковородку и в ярости швырнул её об стену.

– Так вот как ты заговорил?! Да ты, видно, и впрямь голову повредил! Явился сюда и обвиняешь меня в убийстве! Я же тебе ничего, кроме добра, не желаю! Я предложил тебе еды и ночлег, а ты теперь на меня же и нападаешь? И ругаешь меня, на чём свет стоит! А знаешь что… Да, вот он! – он схватил лежавший на столе револьвер, взвёл курок и направил револьвер на Кнута.

Внезапно они услышали рёв снегохода. Тот съехал со склона и остановился. Шум смолк. Шли минуты. За дверью послышались шаги.

Дверь в избушку открылась. Губернатор и Кнут не сводили друг с друга глаз.

На пороге появился Хуго Халворсен. В руках он держал снегоходный шлем и перчатки. Хуго быстро окинул взглядом комнату.

– Ну и жарища у вас тут! Ну, зато на улице холодно. Ты чего ж меня не дождался-то, а, Кнут? Мы же вместе собирались ехать! Я и отца предупредил. Хотя он, может, мне и не поверил, – он показал на револьвер, из которого губернатор всё ещё целился в Кнута, – кольтом своим хвастаетесь? Да, крутая пушка. Вот только ржавый и совершенно бесполезный, верно ведь? Просто сувенир, память от вашего деда.

Хуго натянул перчатки, а потом сказал – совсем как ребёнок, которому хочется казаться взрослым:

– Ну же, Кнут! Я уже запарился тут стоять! Поехали! Одевайся! Нас ждут в Ню-Олесунне! Я сказал, что заеду за тобой сюда и к завтраку мы вернёмся.

Он развернулся и вышел на улицу. Они услышали, как под ногами у него заскрипел снег.

Внезапно Кнут почувствовал себя совершенно обессилевшим. Казалось, что ботинки вдруг уменьшились на несколько размеров, а ноги горели огнём. Нет, надо собраться с силами и встать. Развернуться и уйти отсюда.

Он в последний раз посмотрел на губернатора Берга, который неподвижно стоял с револьвером в руках.

– Даже и не надейтесь – я обязательно обо всём доложу.

Кнут развернулся и направился к выходу, пытаясь по пути застегнуть молнию на комбинезоне. Он накинул на голову капюшон, будто надеясь, что тот защитит его.

Снаружи было намного светлее, чем в доме. Луна – неестественно большая – висела прямо над ледником Четырнадцатого июля, заливая всё ледяным светом. После жары внутри холод на улице казался совершенно нестерпимым. Кнут натянул перчатки и на негнущихся ногах подошёл к чёрному «Тандеркету». Хуго повернулся и посмотрел на него каким-то странным взглядом.

– Ну что, договорились о чём-нибудь?

– Откуда ты узнал, что я здесь? Ты что, ехал за мной? – спросил Кнут вместо ответа.

– Ага, я же за всем слежу. Я сидел на втором этаже в «Цветочном подвале» – идиотское название, да. Смотрю – сначала Берг на снегоходе гонит из города. Надо же, – думаю, – и куда этот придурок собрался? Просто проветриться? Не-ет, это вряд ли. А ещё через пару часов иду я из паба домой, и кого же я вижу? Кто же это у нас плетётся прямо к Красному Кресту? Да это ж Кнут Фьель из губернаторства! Он что, арендовал у них снегоход? Нет, и это вряд ли. Но ты, кстати, не дёргайся – я тут поговорил с начальником в Красном Кресте. Он, конечно, был сначала злой, как собака, но мы в итоге договорились. Так что всё путём – за угон никто с тебя не спросит.

Хуго вытащил из кармана сигарету и зажёг её старой зажигалкой «Зиппо». Он глубоко затянулся и подмигнул Кнуту:

– Я и решил поехать следом за тобой, чтобы выяснить, что, собственно говоря, происходит, ведь за тобой глаз да глаз нужен. Я всё-таки перед тобой в долгу. Хорошо, что ты не остановил тогда гонки на Темпельфьорде, – он вздохнул, – но я пока снегоход заправил, пока канистры нашёл… Я, кстати, канистры тоже в Красном Кресте одолжил. Потом я выехал, но двигался, естественно, быстрее тебя, так что на перевале Конгсвегпассет уже тебя нагнал. Но держался на расстоянии. Ты подъехал к обрыву там, наверху, и я тоже остановился. Мешать вам мне не хотелось. Но чёрт, как же долго ты сидел в этом доме! О чём вы вообще столько трепались? Договорились хоть? – но отвечать Кнуту не хотелось. Внезапно из избушки донёсся грохот.

– А вот и ответ, – сказал Хуго и бросил в снег сигарету.

Кнут запретил Хуго заходить внутрь – конечно, парень старался казаться крутым, но ему едва исполнилось шестнадцать. Кнут попросил его заправить оба снегохода топливом и подготовиться к поездке в Ню-Олесунн, а сам пошёл в дом.

Губернатор Берг засунул дуло в рот и застрелился. Он лежал на кровати, зажав зубами ствол и уставившись в потолок широко раскрытыми пустыми глазами. Кровь сочилась из головы и капала на пол.

Помочь губернатору Кнут не мог. Он испытывал сожаление, но в то же время чувствовал себя виноватым, хотя сейчас у него не было сил об этом думать. Ужасов за эту ночь ему хватило.

Он вылил оставшийся кофе из кофейника в печь и потушил последнюю свечку в бутылке. Всё остальное пусть дожидается полицейских. Он вышел и закрыл за собой дверь. Хуго отогнал снегоходы чуть дальше наверх по склону. Рядом с ним стояли канистры – видно, он заправил оба снегохода. Кнут скорее не дошёл, а доковылял наверх и плюхнулся на сиденье.

– Я надеюсь, ты в курсе, что ехать вверх по крутому склону гораздо опасней, чем спускаться вниз, – сказал Хуго и посмотрел на край ледника Четырнадцатого июля, залитого лунным светом. – Он мёртв?

– Да. Мёртв. – Кнута тошнило. Интересно, хватит ли у него сил слезть со снегохода прежде, чем его вывернет? Хуго взял обе канистры и пошёл к хижине.

– Эй, – крикнул ему вслед Кнут, – не заходи внутрь!

Но у Хуго даже и в мыслях этого не было. Он исчез за избушкой, но через несколько минут вернулся. От него сильно пахло бензином.

– Заводи снегоход и поезжай впереди, – скомандовал он, – если тебя занесёт, так будет безопаснее.

У Кнута не было сил возражать, но, доехав до верха, он обнаружил, что Хуго следом не поехал. Кнут повернулся. Парень стоял внизу, без шапки. Над головой он держал зажжённую зажигалку.

– Что он такое творит… – Кнут уже собирался было вернуться, но не успел. Сделав в воздухе дугу, зажигалка ударилась о стену домика, и та утонула в огне. Хуго завёл снегоход и надавил на газ.

– Круто, что «Тандеркеты» такие резвые! – крикнул он. – И всегда заводятся!

Около семи утра они прибыли в Ню-Олесунн и сразу двинулись в домик, где летом жили полевые инспекторы. Кнут включил отопление, показал Хуго на спальню Турбьёрна, а сам, шатаясь, направился в свою бывшую комнату и, не раздеваясь, упал на кровать.

– Я обязательно об этом доложу завтра, – пробормотал он, когда его голова коснулась подушки.

Глава 25. Накануне Рождества

В Лонгиере шёл снег. С неба падали крупные хлопья, засыпая улицы и дома. Тяжёлые снегоуборочные машины, разъезжавшие утром по улицам, будили местных жителей, но народ здесь был привычный – жители города просто переворачивались на другой бок и продолжали спать, закутавшись в тёплые одеяла.

Приближалось Рождество, поэтому в декабре плохого настроения и быть не могло. Бывало, что дети, проснувшись, немедленно бежали по холодному полу к окну. Они раздвигали занавески и разглядывали гигантские чёрные машины, грохочущие и разбрасывающие в стороны каскады белой пудры, которая покрывала стены домов и окна, откуда выглядывали дети. Но и это нисколько не мешало спящим, ведь вскоре маленькие холодные ножки топали назад, дети забирались в родительские кровати и прижимались к тёплому маминому телу.

В детском садике «Угольки» уже готовы были подарки – поделки из пряжи, бумаги, ткани и блёсток. Красиво запакованные, они ждали сочельника, когда их вручат родителям и другим родственникам, чтобы те похвалили своих чад за прекрасные подарки. В домах и магазинах пахло апельсинами, пряностями и сладостями. Люди улыбались друг другу и думали, что если они здесь в Лонгиере хоть в чём-то разбираются, так это в том, как праздновать Рождество.

Впрочем, за последние недели местным жителям пришлось пережить и встряску. Народ на Шпицбергене по-прежнему не верил в смерть губернатора, трагически погибшего при пожаре в избушке на Кросс-фьорде. От дома практически ничего не осталось, разве что сильно обгоревшее человеческое тело, которое при жизни звали Хансом Бергом.

– Жалко-то как, – говорили одни, – такой хороший губернатор. Опытный. С подчинёнными хорошо обращался, да и к нам относился неплохо.

– Опытный походник. Как же так вышло? – удивлялись другие.

Люди делились догадками. Может, губернатор развесил над печкой бельё, лёг спать, а оно возьми и загорись? Или горящая свечка упала, а пламя с неё перекинулось куда-нибудь ещё? Или Берг поставил снегоход чересчур близко к избушке, а тот почему-то взорвался? Но верилось во всё это слабо.

– Не могло такого случиться! Только не с губернатором Бергом. Он же был таким опытным походником!

Хуго Халворсен, серьёзно недолюбливавший губернатора, на этот раз помалкивал и никаких шуточек не отпускал. Но, возможно, он просто напугался? Ведь это они с Кнутом Фьелем обнаружили пепелище – поехали навестить Пола Юхансена в Ню-Олесунне, а оттуда отправились покататься и увидели это жуткое зрелище…

– Приехали они туда, смотрят – а домик как раз догорает! – рассказывали осведомлённые. – Хорошо хоть, они не знали, что там внутри мёртвый губернатор.

Да, произошла ужасная трагедия – на этот счёт в Лонгиере никто не сомневался.

На самом же деле Кнут Фьель, Хуго Халворсен и Пол Юхансен действительно ездили на пепелище. Кнут умолчал о дикой боли в ногах и о том, что два пальца на левой ноге потеряли чувствительность.

Эти трое знали, что их ждёт. Хижина сгорела дотла. На месте пожара были лишь толстый слой пепла и искорёженные куски металла, оставшиеся от печи и печной трубы. Во время пожара взорвался и топливный бак губернаторского снегохода, хоть тот стоял на порядочном расстоянии.

Вернувшись в Ню-Олесунн, они позвонили в управление и сообщили дежурному о трагедии на Кросс-фьорде.

– Господи! А что с губернатором? – с ужасом спросил дежурный, временно нанятый сотрудник, успевший проработать в губернаторстве всего пару недель. – Вы его не нашли? Ведь он как раз туда и поехал! Может, он уцелел и просто ушёл за подмогой? – но ответ он и сам знал. Едва ли кому-то под силу пройти пешком много миль по заснеженным горам и ледникам.

Заместителю губернатора Анне Лизе Исаксен эту страшную новость сообщили поздно вечером по телефону. Оцепенев от ужаса, она слушала дежурного, который также сказал, что взял на себя смелость созвать всё управление на экстренное совещание.

– Они должны узнать обо всём от начальства, – сказал он.

Анна Лиза подавила в себе желание сесть и зарыдать. Нет, сейчас она временно исполняет обязанности губернатора, так что это ей придётся утешать других, а никак не наоборот.

Оперативно-следственные мероприятия на месте пожара проходили в штатном режиме. Приехавшие из Тромсё следователи работали быстро, несмотря на мороз и полярную ночь. У них не было никаких причин для подозрений. Домик не был застрахован, а врагов, способных на поджог, у губернатора не имелось. Позднее в отчёте они написали, что установить причину пожара не представляется возможным из-за того, что осталась лишь гора пепла.

Анна Лиза Исаксен, Том Андреассен и священник из Лонгиера загрузились в вертолёт и полетели на Кросс-фьорд. С собой они захватили букет цветов, который самолётом доставили из Тромсё. Букет они возложили на холмик пепла. Священник открыл свою любимую старенькую Библию и прочёл несколько стихов оттуда, а остальные сняли шапки и склонили головы. Они искренне скорбели о человеке, которого, строго говоря, и знали-то довольно плохо. Впрочем, из-за холода они недолго там стояли. Затем то, что посчитали человеческими останками, сложили в гроб и доставили в Лонгиер, в морг.

Кнут и Хуго вернулись обратно в Лонгиер на снегоходах. Кнут решительно заявил, что на вертолёте не полетит. Ко всему прочему, он пока никому не рассказывал о дикой боли в ногах и о том, что два пальца на них почернели.

Они двигались довольно медленно. У ретрансляционной станции на перевале Конгсвегпассет сделали привал, налили кофе из термоса и вытащили бутерброды. Они почти не разговаривали, не в силах стряхнуть с себя потрясения последних дней. И про спор со стюардом тоже не вспоминали. Кнут отказывался обещать, что сохранит в тайне истинную причину пожара и гибели губернатора. Он упёрся и заявил, что людям необходимо знать правду – и тогда в будущем подобного можно избежать. Однако мало-помалу всем становилось ясно, что Кнут ни о чём не расскажет.

– Жалеешь, что никому не рассказал? – Хуго разглядывал снегоходную трассу, ведущую к Лонгиеру.

Кнут не знал, что ответить. Сам он воспринимал своё молчание как предательство. Он предал профессию полицейского, своих коллег из управления и сам себя. Как же ему теперь жить с этой ложью? Правила, по которым жили эти люди, отличались от его собственных, и он почувствовал себя чужаком.

Кнут расправил плечи и пошёл к снегоходу.

Когда они свернули к Лонгиеру, над ними пролетел вертолёт с гробом губернатора на борту.

Кнут сразу поехал в больницу, где дежурный врач пришёл в ярость, увидев ноги молодого инспектора.

– А тебе прямо не терпелось, да? – бросил он, схватившись за телефон. – Тебе обязательно надо было всё испортить? Мы с Туре еле тебя спасли, а ты просто взял и наплевал на всё! Сбежать из больницы, чтобы сгонять на снегоходе в Ню-Олесунн! Скажи-ка мне, ты что, совсем придурок? – он едва не рычал в трубку. – Туре? Слушай, этот идиот вернулся. Конечно, само собой, да. Хм… Ну, на самом деле, выглядит не совсем безнадёжно. На руках пальцы мы спасём, а вот… Да… Два пальца. На левой ноге. Да, согласен. Без наркоза! Сам виноват.

Они сразу же начали готовить его к операции. Несмотря на угрозы дежурного врача, сестре Берит всё же удалось попрактиковаться в анестезиологии. Когда Кнут очнулся поздно вечером, мизинца и безымянного пальца на левой ноге уже не обнаружил. Другие пальцы ног тоже начали чернеть, но врачам удалось спасти их.

Снег шёл, не переставая.

В декабре Хьелль Лоде почти каждый день забегал к Магнору в диспетчерскую башню. Они сидели и наблюдали за самолётами, высаживавшими тех, кому вздумалось провести на Шпицбергене Рождество, и забиравшими тех, кто летел на Большую землю.

– Удивительное дело этот пожар на Кроссфьорде, – частенько говорил Магнор.

– Ага, и правда странно… – и Хьелль машинально тянулся к коробке с печеньем и имбирными пряниками.

А потом они вновь забывали об этом деле.

Поминальную службу в маленькой церквушке Лонгиера провели в последние выходные перед Рождеством. Гроб с останками губернатора забрали из морга и поставили у алтаря. Он был усыпан цветами и венками, причём возле гроба уместились далеко не все венки. Проход был устлан цветами, они лежали даже между стульями, составленными как можно плотнее, чтобы всем желающим хватило места.

Помещение наверху, где в обычное время проводились молебны, репетировал хор и проходили благотворительные ярмарки, предназначалось сейчас для гостей с материка.

Из Осло приехал сам министр юстиции. Явился и старший следователь Юнас Люнд Хаген – он старался держаться поближе к коллегам из управления губернатора. Здесь же сидели несколько русских, занимающих государственные должности в Баренцбурге, – они с непроницаемыми лицами слушали норвежскую литургию, ни слова не понимая. Из Ню-Олесунна приехал начальник «Кингс Бей», а остальные собравшиеся были жителями Лонгиера и Свеа.

Жена губернатора и его дети с супругами заняли места в помещении наверху. Они плакали, но церемония была настолько прекрасной, что и другие присутствующие были не в силах сдерживать слёзы. Священник говорил о характере и личности губернатора. Говорил о том, как им восхищались, и о том, как его будет не хватать. Он рассказал о своей любви к этой жестокой земле. О том, почему он жил здесь, год за годом, хотя и понимал, что жизнь – это лишь яркая вспышка перед смертью. И ещё он сказал, что губернатор наверняка принимал и понимал всю опасность жизни здесь, совсем неподалёку от Северного полюса.

Потом жители Лонгиера говорили, что такой прекрасной проповеди ещё не слышали. Такой искренней и такой проникновенной. И священник – не такой уж он плохой.

Кнут опоздал на поминальную службу и зашёл в церковь на костылях. Он сидел рядом с Анной Лизой, на самом верху, и чуть с ума не сошёл, пока доковылял туда. Двигался он медленно, разглядывая венки и букеты, в том числе и положенный от его имени.

Когда он остановился перевести дух, то увидел вдруг посреди этого цветочного моря венок от семьи Йоост. Он так долго стоял там, опираясь на костыли, что Анна Лиза встревожилась и уже собиралась пойти и помочь ему.

В последние дни перед Рождеством продолжал идти снег, укутывая дома толстым белым одеялом. Дороги всё глубже утопали в сугробах, которые вырастали по обочинам после того, как проезжали снегоуборочные машины. Сугробы приглушали звуки, так что даже самые банальные фразы звучали как откровенные признания.

Однако каждый день из детского садика «Угольки» доносились музыка и смех – это дети разучивали рождественские песенки и готовились к выступлению, которое должно было состояться в местной церкви в канун Рождества.

После сильного снегопада место пожара на Кроссфьорде завалило толстым слоем снега. Вскоре под снегом скрылись и искорёженные куски металла.

Послесловие

«Голландская могила» – не документальное повествование, а детективный роман, действие которого происходит на Шпицбергене в девяностых годах. На написание этого романа меня вдохновили годы, проведённые на Шпицбергене, однако все детали в книге придуманы и подчинены сюжету. Персонажи вымышлены, и далеко не все названия соответствуют действительности. Захоронений на Птичьем мысу нет, даже и не ищите, – они находятся намного дальше к северу. На Кросс-фьорде нет никакой избушки – её вообще не существует. Это повествование о событиях, которые не должны были произойти, но ведь заранее никогда не знаешь, что случится.

Я хочу поблагодарить всех, кто помогал мне в работе над этой книгой. Спасибо Трюгве за его терпение, Полу, Стигу, Туре, Арне и Одду за вдохновение и советы. Огромное спасибо Лисбет и моей маме Рагнхильд за то, что прочли рукопись и постоянно подбадривали меня. И, конечно же, я горячо благодарю мою семью – Арне, Эмму и всех остальных, кто терпел меня во время написания книги. Ну, и напоследок, большое спасибо Хокону, которому оказалось достаточно непродолжительного разговора, чтобы поверить в меня.

Сноски

1

Система спутниковой связи.

2

Государственное предприятие, расположенное в Ню-Олесунне и обеспечивающее посёлок необходимой инфраструктурой.

3

«ВГ», «Афтенпостен» и «Дагбладе» – ведущие норвежские газеты.

4

Марка норвежских моторных яхт.

5

Полицейский и административный чин в сельских местностях Норвегии.

6

Строительная компания.

Content

Моника Кристенсен
Голландская могила

Пролог

Глава 1. «Белый медведь»

Глава 2. Высадка на берег

Глава 3. Находка

Глава 4. Полевые инспекторы

Глава 5. Ню-Олесунн

Глава 6. Управление губернатора

Глава 7. Догадки и домыслы

Глава 8. Криминальная полиция

Глава 9. Пресс-конференция

Глава 10. Дознание

Глава 11. На Птичьем мысу

Глава 12. Несчастный случай

Глава 13. Личность убитого

Глава 14. Успехи и неудачи

Глава 15. Гостевая книга

Глава 16. Хелена

Глава 17. Гонки

Глава 18. Нежданные гости

Глава 19. Сомнения и тревога

Глава 20. Расщелина

Глава 21. Спасение

Глава 22. Подозрение

Глава 23. Признание

Глава 24. Противостояние

Глава 25. Накануне Рождества

Послесловие

Сноски