Амрита Кели

Кайвалья

Пролог

Кислород мучительно уходил из легких. Казалось, еще немного – и все: вода зальется в рот, не оставив возможности предсмертному крику.

«Я тону?»

Пугающая мысль вышвырнула его из ужасного видения.

* * *

…Сделал шаг и провалился в сизую темноту. Перед глазами путались неясные паутины из молний, но вскоре назойливое мерцание растворилось, являя перед ним вполне осязаемую дверь с потемневшими золотистыми цифрами 108. Ясон толкнул ее – она бесшумно растворилась.

Время стало тягучей смолой, медленно ползущей по шероховатой поверхности. В комнате, куда он вошел, почти ничего не было, кроме столика у стены справа. Там стояла большая картина. Ее Ясон видел неясно и не приглядывался, чтобы рассмотреть. Старый дощатый пол должен был поскрипывать, когда он по нему ступал, но звуков слышно не было. Казалось, их глотал плотный воздух, через который он продвигался с небольшими усилиями. В комнату через небольшое окно лился свет. Он подошел ближе.

За мутным стеклом, по которому ползли две крупные трещины, вдалеке виднелись верхушки гор, припорошенные ослепительно сияющей белизной, а перед домом раскинулся большой сад, где в изобилии росли деревья, густо усыпанные яркими цветами и плодами. На их ветвях разноцветными гроздьями расселось множество диковинных птиц. На мгновение Ясону показалось, что пейзаж застыл, словно фотография – все стояло недвижимо. Не колыхалась листва деревьев, птицы выглядели так, словно их намертво приклеили к деревьям.

Внезапно позади него раздался громкий скрип. Он хотел оглянуться, но все вокруг сильно сотряслось, а тело ощутило сильную вибрацию, которая стремительно, с каждым мгновением все усиливалась.

Небо резко потемнело, и ярко-оранжевые, алые по краям всполохи рассекли его зияющими ранами. Темные клубы туч стремительно окрашивались в багровое. Что-то страшно вспыхивало в небе, делая больно глазам. Толчки из-под земли усиливались, и последнее, что он увидел, – темная вода, которая громадным валом обрушивалась с неба, заливая все вокруг: горы, сад, дом, птиц, испуганным ворохом вспорхнувших с деревьев. Кто-то схватил его за рукав и тянул к себе. Но он никак не мог повернуть голову, чтобы посмотреть, кто это, и только жадно глотал воздух, чувствуя, что тонет.

…Резко очнувшись, Ясон сел на постели. Он судорожно вдыхал воздух, словно только что пробежал изматывающий марафон. Горло саднило, из него вырывался хриплый кашель. Видение в этот раз было настолько реальным, что, казалось, существовало где-то в параллельном мире, и тот Ясон уже не открыл глаза, а медленно и безжизненно поднялся к потолку в комнате, которая стала дном и последним прибежищем. Каждый раз до этого видение обрывалось на моменте, когда он подходил к окну, любуясь красотой пейзажа. Но почему сейчас он увидел катастрофу? И кто был с ним в комнате?

Часть 1. Открывая диафрагму

Глава 1. Треугольник

В чехле из-под гитары, который нес Стас, глухо звякали две бутылки темного крымского портвейна. Перед выходом из дома он завязал в узелок коричневую бороду, достававшую ему почти до груди. Сегодня это показалось важным сакральным действием, сулящим удачу.

Где-то с месяц назад странный парень подошел к нему на открытии выставки. Стас стоял, прислонившись к облезлой кирпичной стене, по которой лениво ползали сияющие мушки стробоскопа, а этот персонаж – худой, одетый в какую-то черную робу и с капюшоном на голове, неожиданно подошел и стал спрашивать, слышал ли он что-то про Треугольник. Сначала Стас просто хотел отмахнуться от него, но в какой-то момент понял – история любопытная, и стал внимательно слушать. Персонаж представился Димой и глухим голосом начал рассказывать:

– Год назад на территории огромного старинного завода, что стоит почти в центре города, пропал человек. Через несколько дней он снова появился на Треугольнике, который на самом деле не просто завод, а настоящий портал в прошлые ощущения и жизни.

Именно там реальность сильно истончена и можно совершить подобный «переход». Но он ушел слишком надолго, потерялся, а потом неожиданно появился, когда там работали волонтеры, убирающие цеха. Очевидцы говорили, что в этой комнате точно никого не было, они как раз из нее только что вышли, и тут он следом. А еще за его спиной какое-то время висел большой сияющий овал. Он выглядел так, словно не понимал, где находится, а правая рука была спрятана в куртку. Один парень подумал, что человек ранен, и хотел вызвать скорую, но тот незаметно сбежал. Его видели потом из окна убегающим вдоль канала, так что он точно не пропал снова.

И я достоверно знаю, что это был ваш старый друг Макс и он вовсе не был ранен, а прятал у себя некий предмет, который не хотел демонстрировать широкой общественности.

– Брешешь? – с деланной усмешкой грубовато отреагировал Стас, хотя уже видел по глазам – парень не врет. Годы разнообразных мистических практик делали свое дело. Он почти всегда точно мог определить, лжет человек или говорит правду.

– Откуда тебе знать, что это был именно мой друг?

Тот вместо ответа полез в небольшую холщовую сумку, которая висела у него через плечо, и, раскрыв ее, показал Стасу. На дне поблескивало что-то золотое. Это что-то вдруг стало медленно подниматься и крутиться в разные стороны. Теперь он мог разглядеть изящные золотые лепестки лотоса, на которых, словно капли крови, висели красные драгоценные камни.

«Интересный перфоманс», – подумал Стас.

– Мы с ним немного общались, – спокойно продолжил рассказывать Дима, – все дело в том, что я занимался подобными «переходами» на Треугольнике, и он попросил меня показать ему его прошлое. Макс хотел избавиться от психологических проблем, которые его мучали. Это тянулось еще с прошлых жизней. Я не согласился, потому что знал – ему это на пользу не пойдет. И посоветовал практику попроще, к примеру, регрессивный гипноз. Но он не послушал, пошел сам и получил там этот опасный предмет…

– А мне-то вы это зачем рассказываете и показываете? – с деланно скучным видом спросил Стас.

Парень сделал широкий жест рукой, показывая на картины Стаса, развешанные по стенам. На плотных листах бумаги и холстах разных размеров, оформленных в одинаковые золоченые рамки, тонкие обнаженные девушки сплетались в объятиях с криворогими демонами, протягивали свои руки к зрителям и завороженно смотрели вдаль туманными глазами.

– Мне нравится ваше творчество, и я знаю, что вы интересуетесь подобными вещами. Я сам туда больше не пойду, но вам рекомендую. Вы же давно ищете порталы? И хотите понять, что случилось с Максом? Треугольник способен полностью поменять жизнь того, кто приходит туда, и это свойство проявлено там на некоторое время. Он способен показать вам многое…

На этих словах Стаса дернула за рукав какая-то давняя знакомая с длинными фиолетовыми дредами, чье имя он не мог вспомнить, и начала что-то весело щебетать о выставке. Слушая ее вполуха, он оглянулся. Странный парень исчез, а перед глазами, словно солнечная точка, все еще стоял левитирующий золотой лотос, который загадочно блестел в полумраке…

И вот теперь рядом с ним на Треугольник шла его подруга Иша, неся за спиной любимый старый рюкзак, усеянный пятнышками красного акрила, в котором, плотно прижавшись друг к другу, лежали четыре банки краски для стен, бутылка растворителя Уайт-Спирит и гроздь широких кистей разных размеров, перетянутых фиолетовой резинкой для волос.

Ее длинные темные волосы лежали на спине плотной косой. Обычно она носила свободные платья из небесно-голубого или светло-зеленого, будто выцветшего льна, но сегодня была в рваных джинсах и мягкой черной толстовке с капюшоном. Ее карие глаза, проявившие в бликах солнечного света необычный зеленый оттенок, с интересом разглядывали блеклую набережную. На полных губах девушки, слегка тронутых алой помадой, играла едва уловимая улыбка.

Впервые, еще в художке, взглянув на странные и откровенные рисунки Стаса, она ощутила сильное головокружение. Они почти сразу подружились. Однажды на широкой лестнице у большого окна, расчерченного на маленькие квадраты белыми рамами, что были испещрены трещинами, словно затейливыми письменами, Стас один раз подошел и поцеловал Ишу в щеку. А она рассмеялась от неожиданности. Ей нравился его молчаливый и задумчивый друг Макс. Именно в тот день она впервые увидела, как он смотрит на нее. Притягательно и вместе с тем опасно, словно с улыбкой он показывал ей острую бритву. Но тогда ее это не пугало, а неудержимо манило к себе…

Сейчас, когда они шли вдвоем от желтой коробки метро «Балтийская», подпертой грязно-белыми колоннами, вдоль набережной пресного Обводного канала, Стас громким и звучным голосом рассказывал ей мистические истории об этом странном месте. Его пальцы, украшенные массивными металлическими перстнями с черепами, активно жестикулировали в воздухе, словно он писал невидимую картину.

Недавно, когда она увидела его имя на экране вибрирующего смартфона, то какое-то время колебалась, брать ли трубку. Последний раз они общались год назад, в тот самый день, когда Макс покончил с собой. Тогда он сразу приехал и все организовал, позвонил в скорую и полицию, а она лежала на постели как застывший манекен…

Иша нажала на зеленую кнопку и на значок громкой связи. Ей не хотелось брать телефон в руки. Стас разговаривал так, словно они никогда не переставали общаться. Как в те времена, когда они втроем бродили по городу после занятий, просто дурачась или дорисовывая в блокнотах картинки друг друга. Слушая его голос, она молчала, пытаясь понять, что чувствует.

Он рассказывал ей о каком-то заводе в центре города, который был странным образом связан с Максом.

– Это место может поменять твою жизнь, – наконец произнес Стас, – Иша, – ее имя он произнес с каким-то особенным теплом, – мы не общались около года, но я знаю… Черт, не знаю, конечно, но мне кажется, я чувствую, что с тобой происходит. Давай просто встретимся и сходим туда. Мне рассказали, что Макс нашел там золотой лотос. Ты что-то знаешь об этом?

Она не знала про лотос. Точнее знала, но не могла вспомнить, что именно. Иногда этот образ стоял перед глазами, вызывая какую-то страшную тоску, и тогда она отгоняла его. Один раз Иша попробовала нарисовать золотистый цветок и, взглянув на рисунок, в ужасе побежала с ним в ванную, кинула его в раковину и трясущимися руками подожгла.

Иша уже хотела ответить Стасу, что не знает ничего и очень занята важными проектами, но последний аргумент все-таки заставил ее согласиться.

– В конце концов, мы можем просто порисовать на стенах, так что ничего не потеряем, не правда ли? Помнишь, мы давно хотели сделать это.

Особая поэзия полуразрушенных заводов хранила тихое, волнующее очарование, и она любила бывать в подобных местах. Иша снова вспомнила Макса, который однажды отвел ее в старинное полуразрушенное здание – с его стен, шурша, осыпалась красная каменная крошка, когда они прикасались к ним руками и писали толстыми маркерами свои имена. Тогда он остановился у высокого окна без стекол, на втором этаже и долго смотрел вниз. Там, на темно-синем фоне неба, кружились и тихо летели вниз легкие пушинки снега, подсвеченные одиноким желтым фонарем. «Прыгнуть?» – бесстрастно спросил Макс у Иши, когда она слегка тронула его за рукав. Его глаза остекленело смотрели вниз, а нога шагнула к зияющему проему…

Она встряхнула головой, отгоняя это воспоминание, и стала смотреть на полувыбитые квадраты толстых стекол завода. Он давно тянулся слева темно-красной, присыпанной серой пылью кирпичной стеной и взирал безразличными глазницами немытых окон в ржавых решетках на проходящих мимо людей и канал, который, если верить красочным историям Стаса, раз в несколько лет требовал человеческих жертв, потому что был построен на древних капищах. По легенде, при строительстве демонические могилы были потревожены и духи завладели коричневатой водой, закованной в безыскусные гранитные плиты.

Под воздействием рассказов Стаса у Иши закружилась голова, а в висках что-то неприятно закололо. Она представила, как из канала медленно, с трудом цепляясь за усталый камень длинными блестящими от воды руками, которые заканчиваются чем-то напоминающим клешни, вылезает зеленоватое тело: на спине монстра аккуратный акулий плавник, с налипшим на него грязным илом. Его длинные жабры противно трепыхаются на неестественно толстой шее, украшенной пятнами мазута и бензиновыми разводами. Голова выглядит как плоский треугольник, слепленный из мяса, на который посадили большие черные глаза с белыми точками в центре, вместо носа – щель, похожая на замочную скважину. А рот, рта на треугольнике нет, он ниже – грудь посередине раскрывается словно рана, в которой с двух сторон застряли острые наконечники зубов…

Иногда после смерти Макса она видела таких странных монстров даже среди ясного дня и называла их про себя «демоны вины». Впрочем, они быстро рассеивались, оставляя после себя только шуршащую головную боль, которая понемногу отступала из ее головы, словно волны, соскальзывающие вниз с мокрого берега.

– Так, теперь тихо. Мы с тобой типа музыканты, идем на точку репетировать, – скомандовал Стас, когда они нырнули под громадную бетонную арку проходной, больше похожую на растянутую верхнюю губу великана. Иша на секунду зажмурила глаза – видение из канала быстро рассеивалось, а голова перестала кружиться. Теперь им нужно было спокойно, не вызывая подозрений пройти на вожделенную территорию.

Казалось, что это всего лишь обширная заброшенная зона, которая давно потеряла всякую ценность для кого-либо, но вход все еще охранялся. Правая ее часть дышала странной жизнью: в подлеченных краской, залатанных штукатуркой и пластиком корпусах жили репетиционные точки, офисы, артклуб непонятного назначения и множество маленьких магазинчиков со странными названиями, которые испуганно жались друг к другу.

Иша с удивлением рассматривала огромного монстра, сложенного из длинных темно-красных корпусов, который сонно задышал теплым ветерком, как только они свернули налево. Кое-где кирпичная кожа почернела то ли от огня, то ли от времени.

– Здесь сейчас никто не берется навести порядок. Но раньше пробовали и весьма активно, – рассказывал Стас.

– Я узнал, что администрация сгоняла всяких дурачков расчищать завалы, выгребать мусор из корпусов, и радостные волонтеры делали селфи на фоне очищенных помещений – вот такие молодцы, даешь субботник. Как думаешь, что произошло через некоторое время?

Ранее убранные цеха оказались через неделю завалены больше прежнего. В громадном, чисто выметенном цехе на первом этаже сторож обнаружил горы резиновых игрушек. Однокрылые самолетики, медвежата с вдавленными животами, рыбки без плавников – все было покрыто толстым запекшимся слоем пыли. Они высились сюрреалистическими дюнами, примыкая к облупленным стенам и прямоугольным колоннам посреди зала, что были от пола до потолка исписаны черными и красными маркерами.

В другом корпусе обнаружились комнаты, полностью заваленные потрепанными книгами, которые были похожи между собой как близнецы – с однообразными коричневыми, одинаково затертыми обложками и внутренностями, бесконечно воспевающими славу торжествующего марксизма-ленинизма. Но есть и еще кое-что поинтереснее.

Некий странный персонаж мне рассказал, что Макс был здесь год назад и что он нашел золотой лотос. Я так понял незадолго до… Ну ты знаешь. Возможно, это как-то повлияло на него, и я бы хотел попробовать узнать, что именно с ним произошло.

– А сейчас все это так и лежит там? – перебила Иша Стаса так, словно не слышала про Макса и лотос, показывая тонким, изящным пальцем на длинное пятиэтажное здание, у которого окна начинались только со второго этажа.

– Сама сейчас все увидишь. Здесь много корпусов, и сложно понять, где что происходит. И главное, кто что видит, – последнюю фразу Стас произнес, забавно округлив глаза.

Иша ничего не сказала. Она думала о том, что действительно многое видит, порой гораздо больше, чем другие.

Иногда странное чувство внезапно накатывало на нее. Какая-то необъяснимая и неразгаданная тоска, которую было невозможно ни высказать, ни рассеять. Словно она должна была что-то сделать или получить некое необычное знание, но не могла понять, что именно.

Пытаясь понять себя, Иша искала ответы в книгах, которые с юности завораживали, околдовывали и пьянили, творя над ее сердцем особый ритуал: она заходила в книгу одним человеком, а выходила уже иным, словно по-настоящему проживала ту самую жизнь, узнавая себя в разных героях – мудром старце, пылком юноше, разумной чайке или безумной от любви девушке в цвету. Искала она и в картинах великих художников, чьи герои выражали чувства через магию красок столь живо и невероятно, что ей иногда казалось, будто полотна способны навсегда затянуть ее в особенную, хотя и застывшую навечно жизнь.

Уже было сложно вспомнить, когда это началось. Когда она впервые отчетливо ощутила, что вещи хранят вполне осязаемую память. Воздух удерживает в тонких воздушных каналах своеобразную ауру, этакий контейнер, вобравший в себя мысли, чувства, переживания и даже поступки тех, кто был связан с этими вещами или местами. И контейнер этот нужно было просто распаковать, чтобы явственно почувствовать и даже почти по-настоящему увидеть прошлое в настоящем.

Вначале она совсем не могла разобрать поступающие сигналы. Громче всех говорили старые дома, но когда-то это было просто неясное, пограничное томительное чувство, в котором маячили неясные образы, скользящие словно рыбы с острыми плавниками.

Она словно вспоминала, что каким-то образом крепко связана со всем этим. Но вскоре ей стало ясно – это не ее воспоминания из прошлых жизней, как казалось вначале. То, что она чувствовала, выражалось в картинках и образах, а иногда было почти беззвучным разговором, который тихим шепотом забирался внутрь головы. И происходило все это не так давно с другими людьми.

Углубившись во двор, Иша увидела светловолосую девушку в легком платье цвета хаки, которое, казалось, с трудом держалось на двух тонких бретельках, облегая тонкие и острые черты ее тела. Спиной она плотно прижималась к стене, держась за нее ладонями. Ее лицо было обращено в другую сторону. Там в отдалении стоял парень и целился в нее черной дырой объектива. Он медленно поворачивал кольцо диафрагмы, ища нужную глубину резкости.

– О, Ясон с Волчицей уже здесь! Здорово, друзья! – воскликнул Стас в своей привычной громкой манере.

Парень, которого он назвал Ясоном, отнял фотоаппарат от лица и пристально посмотрел на Ишу. На его лоб упало несколько темных, слегка вьющихся прядей. В этот момент что-то сладко взвинтилось в сердце Иши и посыпалось куда-то вниз сияющим дождем. Ей показалось до боли знакомым это странное мгновение, словно это уже было где-то в другом месте, в другое время. Но где и при каких обстоятельствах, она вспомнить не могла.

Стас представил их друг другу, Иша кивнула в знак приветствия и взглянула на Волчицу. У той были пронзительные, почти до белого светло-серые глаза. Рот, густо намазанный красной помадой, растянулся в крупной белозубой улыбке.

Когда они все вместе входили через покосившийся черный проем в старый цех бывшего завода, Иша надеялась, что на нее не обрушится поток информации об этом необычном месте. Моменты осознания она контролировать не могла. Иногда предмет, дом или даже пустырь разговаривал с ней, а порой предметы и воздух хранили непроницаемую тишину.

То, что они увидели, по-разному отозвалось в каждом. Впереди простиралось огромное пустое помещение: со стен сползала древняя зеленоватая краска, на полу валялись бетонная пыль, черепки, куски черти-чего, бесполезного, ненужного, покинутого.

Ясону показалось, что у дальней двери мелькнула фигура в черном. Стас ухмыльнулся красной пентаграмме на стене с кровоподтеками краски по краям круга. Волчица увидела обычную «заброшку», которая ее совсем не волновала. Она согласилась пойти только потому, что хотела посмотреть на то, как Стас будет «открывать порталы в прошлое» и повидать Ясона, с которым они поссорились с месяц назад.

Иша почувствовала запах резины, черную копоть, безграничную усталость рабочих, с утра до вечера клеящих ненавистные калоши. Ощущения боли и безысходности плавали в воздухе как масляные пятна мазута на поверхности воды. Но когда вокруг нее друзья заговорили о том, куда им дальше идти, а Стас неожиданно нежно тронул ее за плечо, первые впечатления развеялись. Ей захотелось поскорее найти подходящую стену, достать краски и начать «священнодействие». Не говорить, а просто творить и проявлять на старых покинутых стенах новую, яркую жизнь.

Волчица пошла вперед, и вслед за ней компания пересекла зал, поднялась по бетонной лестнице на второй этаж, гулко пошла по узкому коридору: справа и слева зияли проходы без дверей в небольшие комнатушки с удивительно целой и белой кафельной плиткой на стенах, пока не вышла в громадную залу с потолком высотой в два этажа и дырой в крыше, через которую на заваленный хламом пол падал скупой и пыльный пучок света.

Слева тянулась длинная стена, выкрашенная зеленой краской тошнотворно блеклого оттенка, а справа шел длинный ряд окон, неловко растерявших последние стекла, – в одном был выбит неровный круг, в другом и вовсе ничего не осталось, кроме рамы. В остальных куски стекол торчали словно острые зубы сверху и снизу облупленных ртов, открытых во внутренний двор корпуса. Там на большой покрышке от «Камаза», устало прислонившейся к потрепанной кирпичной стене, возлежал огромный черный кот.

Почти одновременно они сбросили сумки с плеч, прислонив их друг к другу. Стас сразу полез за портвейном и ломкими пластиковыми стаканчиками, издающими жалобные хрусты под гнетом его массивных пальцев. А Иша достала краску и кисти. Вынув из пучка самую большую кисть, она подошла к стене и задумчиво стала водить по ее шероховатой поверхности.

Стас позвал выпить, но Иша отказалась:

– Я не пью, когда творю.

Раскупорив банку, она обмакнула кисточку в краску. Вначале Иша еще слышала, как позади раздавались веселый смех Волчицы и обрывки шутливого разговора, пока все это не растворилось, отступив перед единственно важной теперь реальностью. Остались только она и стена, которая, казалось, отзывалась, тихо пульсируя там, где Иша проводила экспрессивные, сочные черно-белые линии.

Это был для нее самый чистый и завораживающий наркотик, уносящий далеко за пределы узкого, тесного «здесь и сейчас». Когда картина была почти готова, постепенно Иша начала возвращаться. Сначала вернулись мелкие звуки: шорох кед, давящих куски штукатурки, разбросанные по полу, отрывочные фразы, которыми перекидывались друзья, и даже глубокий и долгий заунывный гудок, раздавшийся где-то далеко за пределами завода. Потом в нос ударил дурманящий запах краски и сырости, проступающей из старых стен. Она взглянула на свою работу, не хватало лишь одного штриха – красного росчерка.

Иша огляделась: Стас запечатлел обнаженную демоницу, которая простирала вперед одну руку, касаясь пальцами второй зовущих пухлых губ. Волчица набросала схематичный автопортрет. Руки приятно ломило, а в голове слегка шумело, когда она пошла за красным баллончиком, валявшимся под автопортретом Волчицы. Нарисовав длинную, зигзагообразную линию, она отошла и посмотрела на свою работу.

Маленькая девочка сидит спиной на краю высокой скалы, но голова повернута на три четверти к зрителю, и виден один раскосый по-монгольски глаз, а вдалеке, внизу, в степи, два войска на лошадях во весь опор несутся друг к другу. У одного из всадников в руках высокое древко с привязанным на конце длинным красным стягом, который ритмично развевается на ветру и похож на яркую струю крови, освещенную поднимающимся из-за горизонта солнцем. Только сейчас, закончив работу, она окончательно пришла в себя и почувствовала, что вокруг очень тихо. Иша оглянулась – никого не было.

Она поежилась, словно в большом помещении, по стенам которого все еще ползал ленивый луч солнца, стало темнее и холоднее. Баллончик из-под краски с глухим стуком ударился о стену и создал на ней еще одну живописную трещину. Иша прошла несколько шагов в сторону выхода. Кто-то шепотом назвал ее по имени? Нет, просто показалось.

Справа был перекосившийся проем, через который можно было выйти в длинный коридор. Она вошла в него.

На зеленой потрескавшейся стене горела красная стрела, от которой тянулись длинные линии свежей краски, стекающей на пол.

Когда кто-то внезапно легонько задел ее по ноге, Иша тихо вскрикнула от неожиданности. Большая черная собака быстро пробежала мимо. По ее позвоночнику шла полоска серебристой шерсти, а острые уши стояли торчком, как у волка.

Ише было лет шесть, когда большая псина бросилась на нее с лаем. Хозяин с трудом остановил пса, намотав на кулак толстый брезентовый поводок, и громко закричал, что напугало девочку еще больше.

Мгновение она колебалась, но потом быстро и уверенно пошла по коридору. В конце, на облупившейся стене, рос большой розоватый лотос. Его лепестки, обведенные золотистой краской, сияли по краям.

Здесь, на развилке, нужно было снова выбирать, куда идти. Она посмотрела налево – у небольшого помещения с выломанной дверью стояла та самая собака и пристально смотрела на нее, словно приглашая войти. Она не выглядела враждебно, и Иша решила подойти ближе.

В глазах сильно зарябило, и она прислонилась к стене. Когда рябь прошла, она увидела, что с белой кафельной стены напротив на нее смотрит большим человеческим глазом рыба, тыкающаяся носом в пол. А там, посреди хлипкого коричнево-серого мусора, пыльных осколков стекла и мятых комков пожелтевшей бумаги лежала большая книга.

Она присмотрелась: казалось, от книги исходило легкое искрящееся мерцание, словно частички рыжей пыли танцевали по кругу в солнечных лучах. Девушка огляделась вокруг в поисках источника света, но повсюду царил сумрак. Тогда Иша подошла ближе и присела на корточки, чтобы лучше разглядеть находку.

Золотая обложка на ощупь была нежная словно перышко и легонько била по пальцам статическим электричеством – от нее концентрическими пушистыми кругами исходило сияние. Посередине красовался вышитый золотистый лотос. Когда она положила подушечки пальцев на выпуклое изображение из нитей, показалось, что по воздуху поплыл тонкий аромат цветка.

Наконец, она открыла книгу – по коричневым матовым страницам ползли ровные белые буквы, слова, предложения, написанные ровным каллиграфическим почерком. Что-то протяжно заныло в сердце, когда глаза, наконец, выхватили одну фразу – «из жизни в жизнь». Она быстро захлопнула книгу и огляделась вокруг. Казалось, что рядом кто-то есть и этот кто-то сейчас выхватит у нее из рук бесценную реликвию. Она обернулась – в дверном проеме стоял Ясон.

– Красивая книга. Интересно, что она тут делает? – Иша не знала, что ответить. Когда она смотрела на него, в сердце что-то сладко и больно кололо.

– Я хочу забрать ее домой, – ответила Иша после некоторой паузы. Она встала и посмотрела на него. Ясон стоял, прислонившись к стене, и чиркал колесико зажигалки.

– Я хотел спросить, мы где-то встречались раньше? – в его глазах вспыхивали и гасли всполохи крошечного огня.

«Да», – чуть не вырвалось у Иши, но она только устало помотала головой. Она не знала этого парня и одновременно знала его.

Они почти дошли до первого зала, который находился совсем недалеко от входа, но остановились. Прохода не было – коридор упирался в ровную глухую стену.

Глава 2. Авария

1. Мама уехала

Солнце вкрадчиво пробралось в дом, легло ровными стрелами на пол, укрытый зеленым короткошерстным паласом, и прыгнуло в стакан с водой. Мама поставила его вчера на тумбочку у кровати, но он так к нему и не притронулся.

Сильная жажда мучала его только после необыкновенно ярких и реалистичных кошмаров, но эта ночь прошла спокойно.

На языке еще ощущался пряный вкус маминых пирожков. «Сегодня делаем самосы», – говорила она с улыбкой и всегда рассказывала про Индию, когда замешивала тесто: сначала в белую муку наливала крошечное солнце растопленного масла, размазывала, соединяя масло с мукой в одно целое, а затем тщательно растирала эту массу пальцами.

Потом готовила начинку: томила соцветия цветной капусты с картофелем и острым перцем в глиняном горшочке с крышкой, раскрашенном узорами «пейсли» («я сама рисовала их»). Ловко делала из теста «конвертик» и наполняла его ароматной начинкой длинными ловкими пальцами, на которые Ясон так любил смотреть. Тогда взгляд ее становился мечтательным, его заволакивало дымкой воспоминаний о чем-то далеком, славном и загадочном.

Она рассказывала ему сказки про смелых царевичей-королевичей, которые отважно сражались со страшными людоедами-ракшасами, отрубая им головы и побеждая целые полчища демонов; про мудрых йогов, которые обладали невиданной силой и были способны создавать и уничтожать целые планеты. Рассказывала, как посещала древние храмы с резными стенами из красного песчаника, насквозь пропитанными ароматом благовоний и наполненными криками шаливших обезьян; каталась на больших, раскрашенных меловыми красками слонах; купалась в бескрайнем Индийском океане, который так и грозил своими тяжелыми волнами уволочь ее в свои глубины, а Ясон всегда с удовольствием слушал эти истории, жуя горячие пирожки, кусающие за язык.

Так было и вчера. Но хотя они смеялись над шуточками, которые были понятны только им обоим, Ясон чувствовал, что с его мамой что-то не то. Ее глаза были затуманены какой-то необъяснимой для него тоской. Когда он снова взглянул пристально в ее глаза, на него вдруг опустилось темное и странное ощущение, которому не было никаких объяснений. Это уже случалось с ним – сначала голову сильно сдавливало что-то напоминающее обруч или, может быть, грубые руки великана – он не знал, как лучше назвать эту медленно надвигающуюся, пульсирующую и давящую изнутри боль.

А потом его выбрасывало из ясно осязаемого дня в черное тесное пространство. Будто засунули в глухой непроницаемый пакет, в котором он, мучимый головной болью, сразу начинал задыхаться.

На ощупь он старался выбраться из него, кричал и плакал, но вскоре приходило ощущение меланхоличного покоя. И вот он уже равнодушно смотрел на паникующего и плачущего мальчика со стороны.

В этот раз он какое-то время разглядывал своего плачущего двойника, а потом отвернулся. Боль внезапно отступила, голова стала легкой и, казалось, полностью пустой изнутри. То, что он теперь видел, можно было назвать комнатой. Темной и неуютной: три стены сотканы из зыбких, черно-белых точек, которые рассыпались в стороны, если он пристально смотрел на них, но зовущая дверь впереди выглядела вполне реально.

Она была выкрашена голубой краской, которая кое-где начала слезать маленькими клочками. Ясон всегда поддевал одну из красочных завитушек, отставших от поверхности двери, и чувствовал, как крошечный кусочек заходит в нежную мякоть под ногтем. Каждый раз он подходил к двери и, открывая ее, видел разлитый повсюду солнечный свет, задумчиво пляшущий по пустой асфальтовой дороге. Вдалеке торчали одинокие высохшие деревца и росла прибитая пылью трава – этот пейзаж сейчас вселял в него большее беспокойство, чем страшная сказка, рассказанная посреди темного леса. Он пытался повернуть голову, это получилось, но не сразу. Казалось, что он двигается сквозь вату или сам туго набит ватой до отказа. Все движения совершались с трудом, он прилагал силу, но что-то замедляло привычный ход времени.

В горле появился комок, словно туда засунули шерстяной шарик. Тошнило. На сером, выцветшем от солнца асфальте лежал помятый, исцарапанный, разбитый автомобиль. Стекла вывалились из своих гнезд, плотное железо кузова выглядело куском картона, который огромное нечто небрежно смяло забавы ради.

Он снова увидел то, что видел уже много раз, – это настолько пугало и отталкивало, что смотреть не хотелось, но Ясон знал: только после того, как он увидит, сможет очнуться.

Женское тело окровавленной куклой лежало в метре от машины, присыпанное (словно старательно украшенное) мириадами мелких осколков, видимо, оно со страшной силой вылетело через лобовое стекло. Светлые волосы покрыты кровавой коркой, а руки и ноги неестественно вывернуты. «Какую боль испытываешь, когда вот так?» – мелькнуло в голове. Он подошел еще ближе, при этом дышать стало тяжелее, шерстяной ком в горле разрастался и давил, присел на корточки и стал протягивать руку к женской голове. В этот самый момент темная штора упала перед глазами, неспешно проявляя на себе реальность пятно за пятном, линия за линией, словно старая полароидная карточка. И это было не менее мучительно, чем в свежем еще видении – плачущее лицо матери, которая испуганно трясла его за плечи.

Конечно, она спрашивала, что с ним, конечно, она подозревала эпилептический припадок, конечно, она хотела вызвать скорую, но Ясон всегда уговаривал маму успокоиться.

Он просто смотрел глубокими карими глазами в ее испуганные глаза, заблестевшие от слез и ужаса, и очень тихо, но отчетливо и спокойно, как-то по-взрослому очень спокойно говорил: «Не надо, мама. Все хорошо». И ее эта фраза странным образом успокаивала, умиротворяла словно вселенская мантра. А может, успокаивали-гипнотизировали его глаза, в которых мерцало что-то недетское и глубокое.

Но сейчас он только просил никуда не ехать завтра на машине: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Мария улыбнулась сквозь горькие слезы. Ей хотелось найти тихий угол, огороженный от посторонних взглядов, вползти туда и выть так громко, как хочется. Выть так, чтобы стены тряслись.

Она давно научилась прятать это желание, много лет назад, когда со злости кинула тарелку на пол, и та разлетелась на белые керамические куски. Андрей спокойно посмотрел на нее и впервые сказал: «Если ты еще раз заплачешь, закричишь или выскажешь свое недовольство тем, как я живу, – я уйду от тебя. Понятно тебе?».

Нет, он не просто сказал это, но еще и кричал, оскорблял ее, и оскорбления вместо того, чтобы стихать со временем, только нарастали. Мария подумала, что, должно быть, внутри у него длинная сжатая пружина, которая сейчас радостно выпрямляется, стреляя в нее болезненным ядом.

Когда, наконец, гнев его иссяк и он смог видеть ее испуганное лицо, почувствовать ее позу, выражающую полную покорность ему, ее глаза, сверкавшие от слез, словно драгоценные камешки, то стал жалеть и ласкать ее словно маленькую девочку.

Это повторялось не раз. Только пружина разжималась все быстрее и быстрее. Достаточно было неласкового, как ему казалось, взгляда; тяжелого вздоха; неверно подобранного слова.

Когда-то это было страшно, но не сейчас. Последний унизительный случай заставил Марию почувствовать, что это настоящий конец. Ей чудилось, что внутри нее находится огромный сосуд, который все это время наполнялся болезненной горечью и теперь переполнился до краев.

Поэтому она знала – пути назад нет, даже если бы она и желала. Она ощущала бессилие, которое под воздействием неумолимой силы прорубало кривую линию жизни в безбрежной скале времени.

Жизнь в браке стала невыносимой не только из-за вскипающей постепенно раздражительности мужа, который иногда бил ее коротко и больно, но и его бесконечных женщин. Они оставляли на Андрее незримые отпечатки своей страсти: жаркие поцелуи, хищные улыбки и жадные стоны. А он отвечал им с тем же жаром и пылом, словно только вчера открыл для себя заветный мир секса. Андрей любил каждую беззаветно и полно на то самое сладостное время, когда любовники упиваются друг другом, дрожа нетерпением в предвкушении встречи.

Мария видела это слишком явно – ей стоило только взглянуть на мужа, как невидимые отметины на нем начинали двигаться и рассказывать свои бесстыдные истории, располосовывающие сердце невидимой бритвой.

Она всегда могла видеть это. Поэтому и не вызывала скорую, несмотря на странные припадки сына.

Мария знала, что поедет завтра подавать документы на развод, потому что будет понедельник, а она всегда следовала правилу – начинать новое в понедельник. И завтра Андрей будет дома.

«Подам документы, а потом сяду на самолет и улечу недели на две далеко-далеко, чтобы подумать обо всем и побыть в одиночестве. Может быть, я не вернусь, останусь на берегу океана, одна, свободная словно ветер, чтобы ничто не напоминало о прежней жизни.

Нет, милый Ясон, ты не уговоришь меня изменить этот идеальный план. Я слишком долго терпела…»

* * *

Что-то мучило его. Подробности видений быстро забывались, он почти не помнил их, пока снова не оказывался «за чертой». Так он для себя называл это состояние, о котором некому было рассказать. Теперь кое-что осталось в памяти и мучило колючей соринкой, залетевшей в глаз. Только казалось, что все вышло, но нет, снова колет и мерцает где-то за краем видимости. Он думал об этом, пока не заболела голова. Наконец, когда Ясон забылся и просто лежал, глядя в окно, ответ пришел – в этот раз там был кто-то еще. Этот кто-то стоял сзади и наблюдал, как Ясон склоняется к телу матери. Он был уверен, что именно мать лежала на дороге окровавленная, в груде битого стекла. Ее светлые волосы, ее зеленое платье. И теперь он напряженно, но спокойно, с каким-то отупением ждал звонка.

К вечеру телефон брызнул нудной бренчащей мелодией. Все было ясно. Ему только хотелось взглянуть на лицо отца, когда тот услышит новость. Но он не двигался с места, впав в оцепенение, и просто ждал.

– Кое-что случилось с твоей матерью, мне нужно поехать и посмотреть, – голос отца звучал растерянно. Он не заходил в комнату, говоря от двери. Ясон почувствовал, что в этом голосе спрятался тщательно скрываемый испуг и испуг этот был настоящий. «Все-таки отец по-своему любил мать», – подумал Ясон, но продолжил сидеть неподвижно. Только горячая слеза, прочертив по щеке влажную дорожку, скатилась куда-то в мрачную неизвестность.

* * *

Когда она села в машину, солнце больно резануло по глазам. Мария откинулась на сиденье, которое теперь, когда она замотала головой, пытаясь избавиться от неприятных мыслей, нежно гладило ее кожаной рукой подголовника. Что-то давило в голове, а в горле саднило. Она ощутила сильное беспокойство и, не совладав с собой, почти не понимая, что делает, внезапно выскочила из машины и стала смотреть на дом.

Сделав пару шагов так, словно хотела вернуться, она снова застыла на месте.

– Заткнись, пожалуйста, и дай нам поговорить, дорогая. А еще лучше налей даме выпить, – говоря это, Андрей смотрел на нее шутливо, но что было еще больнее, безразлично, а его молодая спутница пьяно улыбалась пухлым ртом, по которому размазалась коричневая помада. Вульгарная девка в короткой юбке, которая, казалось, вот-вот треснет по швам, и с большой грудью, призывно смотрящей из полупрозрачной блестящей майки, вызвала у Марии приступ тошноты. Сейчас она ругала себя за то, что ничего не сделала, не сказала, не ответила достойным образом. Почему не ответила? Слезы снова душили ее. Но она знала почему – из-за страха.

– К черту! – сказала Мария сама себе и решительно пошла к машине. Вытерев слезы, она надела черные очки и, подключив айфон к аудиосистеме, врубила погромче любимых Radiohead.

Светлые локоны прилипли к щекам, а слезы все еще робко выкатывались из-под черных очков, когда она гнала по трассе, все сильнее нажимая на педаль и во все горло подпевая Тому Йорку.

Солнце, казалось, светило все яростнее и жгло сетчатку даже сквозь затемненное стекло очков. На мгновение она отвлеклась от дороги, чтобы поставить «Creep» на повтор. А когда подняла глаза на дорогу, то увидела, что прямо на нее несется огромный грузовик. Мария со всей силы крутанула руль вправо и резко вдавила тормоз в пол, но, ощутив громкий и сильный удар, полетела, разбрызгивая стекла и ломающуюся пластмассу сквозь лобовое стекло, прямо в зияющую темноту смерти…

2. Камера

Оцепенелая поза (руки обнимают ноги, а голова утыкается в колени) вдруг стала неудобна. Теперь шею ломило, руки затекли, а губы и рот пересохли.

Дрожащей рукой он взял стакан, который все еще стоял на тумбочке. Мысль о том, что эту воду наливала мама, заставила глаза защипать. Он выпил залпом, ощутив легкий привкус пыли.

Внезапно ему стало очень тесно в пространстве квартиры. Он как-то слабо соображал, сколько времени. На всякий случай осторожно прокрался мимо комнаты отца, скользя подушечками пальцев по выпуклым цветам на обоях, которые особенно нравились маме.

Наконец, Ясон тихо выскользнул из квартиры и быстро сбежал вниз по лестнице. На улице стоял плотный, душный воздух, а в нос ударял дурманящий запах свежескошенной травы.

В золотисто-голубое небо над головой были вклеены розоватые облака, а чуть дальше, ближе к горизонту, перерезанная толстыми проводами, свисающими с вышек электропередач, возвышаясь над сухой стеной высокой пшенично-желтой травы, ползла грузная туча, синяя до черноты. Он быстро перебежал через перекресток. Светофоры исступленно мигали желтыми огнями, и серебристая машина чуть не придавила его, круто вывернув с поворота.

Водитель что-то прокричал в спину мальчику, который уже бежал дальше в парк, где за полосой робких, стыдливо жмущихся друг к другу деревьев лежало небольшое желтое поле. А за ним укрывался в низине неширокий и вонючий канал, одетый в бетонные берега, с мутной, коричневой водой, заляпанной пятнами мазута.

Пот выступил на лице Ясона, снова сильно хотелось пить. Воздух, казалось, душил, а не утолял потребность в кислороде. Наконец, он остановился. Серые многоэтажные дома-близнецы остались далеко позади и мерцали теперь в горячей дымке где-то далеко за деревьями.

Эта часть парка была заброшена и раньше всегда обеспечивала надежное одиночество тому, кто решился забрести сюда. Он стоял и смотрел в небо, где чернота наливалась, вспухала и надвигалась все ближе и ближе. В глубине ее короткими шоковыми разрядами поблескивали молнии. Ясон поднял руки вверх и закричал, глядя на тучу:

– Я больше не хочу этого видеть! Слышите? Не хочу! Заберите, оставьте это чертово будущее себе! Отвалите от меня!

Сейчас он был очень зол. Тело окончательно размялось во время бега, и его раздирала энергия. Ясон бросился в вылинявше-желтую сухую траву, которая поднималась высоко над головой, и стал остервенело ломать ее ногами и руками. Туча теперь была над головой мальчика и проглотила почти все небо за собой, размазавшись темно-синим, растеряв черноту, но не силу.

Воздух внезапно наполнился прохладой, хотя разгоряченный Ясон не сразу почувствовал это. В гневе он ничего не видел вокруг себя, ломая траву и крича, что больше не хочет ничего знать. Он прыгал, махая руками, пока не наступил правой ногой на что-то пружинящее. Тогда только он остановился и посмотрел вниз – на земле лежал небольшой голубой мячик, усеянный резиновыми шипами. Внутри прозрачно-голубой резины что-то слабо мерцало. Ясон взял его в руку, задумчиво ощупывая тупые иглы и слегка сжимая ладонью. Неожиданно сильная капля ударила его по голове, потом вторая и третья, пока с неба не посыпалось мощным градом, переходящим в бесконечные струи, тотчас вымочившие волосы и одежду насквозь. Он не двигался, просто стоял и смотрел на игольчатый шарик в руке, внутри которого ярко светилось что-то красно-синее.

– И долго ты будешь так стоять? – раздался где-то справа тоненький голосок. От неожиданности Ясон чуть не подпрыгнул. Он обернулся – в нескольких шагах стояла девчонка, наверное, ровесница и пристально смотрела на него. Ее глаза были настолько светлые, что, казалось, их вымыл дождь, оставив лишь черные ободки вокруг радужки, а русые волосы плотно прилипли к голове. Верно, она была очень хорошенькая, но сейчас походила на мокрого, замерзающего цыпленка.

– А ты? – ответил он вопросом, не зная, что еще сказать.

– Я вообще-то выбежала покурить, – пожаловалась она, постукивая зубами и дрожа мелкой дрожью, отчего ее голос стал забавно подпрыгивать, – часто прячусь здесь, в траве, но сегодня чертов дождь промочил все мои сигареты и одежду тоже. Думаю, дома меня убьют, если увидят в таком виде. Так что, похоже, придется шляться по улице до завтра.

Ясон вздрогнул. Он не знал, будет ли его искать отец или злиться, что он покинул дом вот так: тихо и без спросу.

– А тебя не будут искать? – поинтересовался он.

В ответ она вдруг звонко рассмеялась. И Ясону показалось, что он впервые слышит такой хороший, чистый звук. Как будто он уже тысячу лет не общался ни с кем и вдруг нашел родственную душу.

– Я называю себя Волчица, а значит, могу бегать где захочу, – перестав смеяться, ответила она, пристально глядя на него.

Они стояли друг напротив друга, дрожа и стуча зубами. Теперь, когда дождь устало отдавал земле последние капли, им хотелось поскорее стянуть одежду, прилипшую к телу, и замотаться в теплые махровые полотенца.

Сейчас, чувствуя изнеможение и что-то еще неприятное в сердце, чему он пока не находил объяснение, Ясон не нашел ничего лучше, чем пригласить ее к себе домой. А она, мокрая и замерзшая, согласилась, что этот план очень хорош.

Ясон зря переживал. Опустошив в одиночестве бутылку виски, отец впал в пьяное забытье и не слышал, как входная дверь тихо скрипнула, впуская сына и его странную гостью.

Они быстро прошли по затемненному коридору и юркнули в небольшую комнату Ясона.

– Ты здесь посиди, я быстро, – бросил ей Ясон и со вздохом пошел в мамину комнату. Там, в огромном резном шкафу, растянувшемся в длину на всю стену и достававшем до самого потолка, который раньше всегда рождал ощущение чего-то сказочного и необычного, он рассчитывал найти свежие полотенца и какую-нибудь свою старую одежду. Когда вещи становились ему малы, мама хранила их какое-то время у себя, а затем они бесследно исчезали.

Не так давно она забрала его почти неношеные джинсы и толстовку. Ясон подумал, что они подойдут Волчице, – она была такой худой, что ребра торчали, выпирая из-под мокрой майки, и при этом сантиметров на пять ниже его.

Дверца из красного дерева тихонько скрипнула, когда он коснулся ее, и открыла доступ к маминым сокровищам. На полупустой полке лежал сиреневый пакет. Развернув его, Ясон увидел свои вещи. Кроме джинсов и толстовки там обнаружилась старенькая футболка, на которой была нарисована рука, сжатая в кулак. Он сунул вещи обратно в пакет и уже хотел закрывать шкаф, как увидел, что в глубине стоит коробка с фотокамерой. Он потянул ее на себя.

Под коробкой что-то лежало. Вблизи оказалось, что это сложенный вдвое тетрадный листок в клетку. Развернув его, Ясон увидел знакомый почерк – синий бег ровных букв:

«Дорогой Ясон, я знаю, что ты рано или поздно доберешься до этой камеры, потому что ты давно просил меня достать ее, но я все говорила: «тебе еще рано». Поэтому пользуйся, с ее помощью ты можешь поймать любое мгновение. Навсегда. Не знаю, поймешь ли ты меня, мой сын. Хочу, чтобы ты знал – такое решение не далось мне легко, хотя я и не прошу у тебя оправдания. Я много лет жила в клетке, которую сама для себя и придумала, но сейчас внезапно пробудилась от этого сна. Поэтому мне нужно время, я уехала и не знаю, вернусь ли.

Но тебе я хочу дать один совет: пожалуйста, всегда следуй своей мечте, верь своему таланту и сердцу. А если у тебя возникнут какие-то сложности или ты заблудишься сам в себе – отправляйся в Индию, там ты найдешь все».

Подписи не было, он представил себе, как она колеблется: ей хочется написать сначала «твоя плохая мать», потом просто «твоя мать», но эти слова остро вонзаются в сердце, лишая сил, и, поборов себя, она не пишет ничего. Он перечитывал это послание снова и снова, пока оно не стало расплываться перед глазами. Желтоватая бумага жадно впитывала в себя его горячие слезы, безразлично слушая всхлипы маленького мальчика. Вдруг кто-то неожиданно обнял его сзади. Прикосновение маленьких ладоней, которые легли ему на живот, было теплым, и его кожа мгновенно покрылась пупырышками – он понял, что все еще стоит в мокрой одежде, на которой уже начали сохнуть маленькие островки ткани. Быстро вытерев соленые капли, которые лежали на щеках, Ясон обернулся, отталкивая руки от себя. Волчица стояла, замотанная в какую-то цветастую простыню. Ее волосы почти высохли и приобрели янтарный оттенок.

– Держи вещи, ты можешь их надеть, пока твои сохнут, – Ясон быстро пихнул ей в руки пакет, – мне нужно самому переодеться. Вернись лучше в мою комнату, а то отец может проснуться и зайти сюда.

Волчица с пакетом медленно вышла из комнаты. Теперь он понял, почему не услышал, как она подходит. Девочка шла аккуратно и на цыпочках.

Ясон посмотрел в шкаф. Ему захотелось достать коробку, подержать ее в руках.

Под крышкой лежал листок, на котором рукой отца было написано: «Теперь она твоя». Ясон достал камеру и, ощущая ее тяжесть двумя руками, внимательно рассматривал, а объектив со спрятанными за выпуклым стеклом черными лепестками, казалось, тоже рассматривал его. Он крутил фотоаппарат в руках – вот щелчок затвора, колесики, регулирующие размер диафрагмы и длину выдержки, – он кое-что знал от отца про фотографию. В молодости, до того как стать владельцем химической лаборатории, его отец неплохо снимал и даже выставлял свои работы на выставках. Но большого успеха не снискал, и мама Ясона вдохновила его на работу по специальности – пойти в химическую отрасль. Это была мудрая идея, денег стало намного больше, и хватало на все, даже на посторонних женщин, которые постоянно мелькали в судьбе его отца…

Теперь, держа камеру в руках, Ясон почувствовал странное умиротворение. Ему понравилась мысль, что с ее помощью он сможет навсегда поймать любое мгновение. Словно так он может удержать его навсегда. Эта мысль успокаивала и давала шанс на бессмертие.

Глава 3. Лабиринт и переход

Мелкая дрожь пробежала по телу Ясона. Они подошли к стене, покрытой растрескавшейся зеленой краской, и задумчиво ощупали ее.

Иша оглянулась и увидела, что пространство, откуда они только что пришли, потемнело. Тогда она достала смартфон, включила фонарик и пошла обратно, а Ясон последовал за ней, мысленно отмечая, что теперь двери в комнаты, из которых раньше шел вечерний свет, подсвечивающий коридор, исчезли. Через какое-то время они снова уперлись в стену. Справа и слева были выходы в коридоры.

– Предлагаю идти вот сюда, – предложила Иша, показывая на правый проход, и впервые за это время посмотрела на Ясона. Сейчас в полумраке его профиль с прядями непослушных темных курчавых волос, упавших на лоб, напомнил ей Макса…

– Ты знаешь, в другой раз я бы согласился с тобой, но сейчас, мне кажется, лучше идти налево. Вроде бы в прошлый раз мы проходили похожее место.

Он видел, что она колеблется, поэтому сказал:

– Хорошо, давай ты пойдешь направо, а я – налево и, если что, позвонишь, – решил Ясон, и они обменялись номерами телефонов.

Иша нырнула в коридор. По правой стене шел ряд толстых квадратных стекол-кубов, намертво скрепленных друг с другом, сквозь которые ничего было не разглядеть. Разве что стало немного светлее. Она осторожно ступала вперед, чувствуя, что из рюкзака на спину распространялось мягкое, нежное тепло. Ей хотелось снять его и заглянуть внутрь, но сначала она решила дойти до двери, которую видела впереди.

Когда Ясон ступал на пол, что-то хрустело под ногами и врезалось в подошву ботинок. Он включил фонарик на айфоне и посветил вниз – по всей поверхности пола были рассыпаны стальные челюсти опасных бритв.

Он посветил вперед – там была глухая стена. А справа небольшая дверь, чуть ниже, чем нужно для обычного взрослого человеческого роста. Казалось, за дверью глухо шумит вода. Ручки не было. Ясон легонько толкнул ее, и дверь раскрылась, впуская в комнату. Звук набирающейся воды усилился. Он инстинктивно стал щупать стену справа, и действительно там оказался выключатель.

«Если он сейчас не сработает – значит, я сплю», – мелькнуло в голове у Ясона. Он вспомнил, как однажды Стас рассказывал ему про свои осознанные сновидения. Они почти ничем не отличались от реальности, но одно правило всегда срабатывало безотказно – выключатели во сне неизменно отказывались работать.

Ясон, казалось, забыл, что находится в старом здании, где проводка уже давно сгнила, и с силой нажал на кнопку. Свет вспыхнул, брызнув на блестящую кафельную плитку, которой были выложены стены и пол. Откуда-то с потолка по стенам лилась вода и, журча, сливалась в углубление на полу. Светлые струи стали темнеть и розоветь, пока по белой плитке не полилось что-то красное. Слева стояла коричневая перегородка, покрытая вздувшимися пятнами, из-за которой выглядывал кусок ванной.

Ему показалось, что оттуда кто-то всхлипывал. Сначала голос, смешанный с рыданиями, звучал будто издалека, но когда он подошел к перегородке, зазвучал громче:

– Макс, очнись! Ну же, очнись, прошу тебя! Любимый…

Ясон подошел ближе и заглянул за перегородку. Там, в ванне, наполненной темно-красной водой, боком лежал обнаженный молодой парень – его голова свешивалась с изголовья набок, а его правую руку держала в своих ладонях юная девушка, зажимая почти до конца перерезанное запястье, из которого все еще сочилась кровь. Девушка подняла голову, и он увидел ее заплаканное лицо, на которое налипли черные пряди волос.

– Иша, это ты? – удивленно спросил Ясон, и тут же с грохотом, будто обрушилось что-то сверху, с каким-то странным писком на заднем фоне погас свет.

* * *

Иша дошла до конца коридора, где тонкие черные линии прямоугольника выдавали дверь, которая почти сливалась со стеной. Однако ни ручки, ни какого-нибудь отверстия для ключа не было. Поэтому она просто попробовала толкнуть дверь рукой. Та сразу поддалась и с легким скрипом растворилась, впуская в огромную пустую залу с темно-зелеными стенами, тонущую в величественном полумраке. Сумрачный свет попадал через ряд прямоугольных окошек, идущих с двух сторон под самым потолком, призрачно освещая куски пространства.

Она колебалась – зайти или повернуть обратно? Может быть, позвать Ясона… Но тут у противоположной стороны Иша увидела еще одну дверь. Она быстро пересекла залу – из-под кед бесшумно выныривали облачка зеленоватой пыли – и подошла ближе. Дверь была другая: из дерева, с потрескавшейся голубой краской, резными узорами и массивным железным замком с круглой дырой для ключа.

Дверь притягивала к себе, и, почти не понимая, что делает, Иша прикоснулась к голубому ломтю краски, который тут же отпрыгнул от прикосновения ее пальцев и, рассыпавшись, упал на пол. Дверь скрипнула и открылась.

Неожиданно яркий свет с силой брызнул в глаза, привыкшие к полумраку завода, заставив Ишу поморщиться. Она стояла на бетонном полу, а дальше, за порогом, простиралась широкая асфальтовая дорога, уходящая в бесконечный горизонт. Из серой земли торчали редкие деревца, а чуть поодаль, под выстиранным голубым небом, лежал разбитый вдребезги автомобиль. Она сделала несколько шагов – звуки и запахи, казалось, полностью исчезли из пространства, а все движения давались с трудом. Ишу охватил легкий озноб. Теперь ей казалось, что воздух пропитан тошнотворным запахом паленой пластмассы, которая забивает легкие, не давая вздохнуть. К горлу подступило что-то острое.

Рядом с окровавленным женским телом стоял на коленях мальчик, на вид ему было лет двенадцать, не больше. Он тихо всхлипывал, но как только она подошла, оглянулся и посмотрел сквозь нее. Иша вскрикнула и увидела…

* * *

…Что они стоят вдвоем с Ясоном на крыше – вдали, на протянутом вовсю ширь полотне неба, размазывались красно-розовые оттенки рассвета. А дальше, куда позволял добраться взгляд, рядами уходили к самому горизонту кирпично-красные, коричневые, серые металлические, с подтеками ржавчины крыши домов. Немного поодаль, спиной к ним, стояла фигура в черном балахоне до пят, с капюшоном на голове.

Когда фигура стала медленно и грациозно поворачиваться, Иша в ужасе схватила Ясона за руку. Ей показалось, что она увидит сейчас что-то пугающее, вроде отвратительного и отталкивающего лица карлицы в старом фильме «А теперь не смотри», который они когда-то смотрели с Максом. Тогда она испугалась до дрожи, а он смеялся над ней, корчив злые рожицы. Но потом, увидев, что она дрожит мелкой дрожью, крепко прижал к себе и, нежно целуя в ухо, прошептал: «Прости, малышка».

Но сейчас перед ними стояла красивая девушка, которая сразу сняла капюшон, обнажив ровно обритую голову. У нее были необычно светлая кожа и большие глаза, которые, казалось, с интересом смотрели куда-то сквозь них.

– Привет, Ясон, привет, Иша, – сказала девушка. Ее голос с легкой хрипотцой звучал неожиданно приятно, – меня зовут О. Я рада, что мы, наконец, встретились.

* * *

– Идемте сюда, я кое-что покажу.

Они оба понимали, что все это очень странно, но вместе с тем это было так, словно после долгой разлуки произошла важная, долгожданная встреча. Ясон задал вопрос, который, как ему казалось, был единственно верным в данной ситуации:

– Почему мы должны идти с тобой?

На что О. улыбнулась какой-то очень простой улыбкой, в которой таилось еще что-то, очень располагающее и умиротворяющее. Иша некоторое время подбирала подходящее слово для этой улыбки и, наконец, подобрала – «смиренная».

– Потому что настало время получать ответы на свои вопросы, Ясон. Ты же не думаешь, что твои видения о том, как ты тонешь, – просто сны? А ты, Иша, мучаешься от чувства вины, но на самом деле не знаешь истинной причины этого.

Они ничего не ответили этой странной девушке. И сейчас, лишь мельком, украдкой глядя друг на друга, они спускались за ней по захламленной бетонной лестнице. Наконец, втроем они вышли в огромный пустой зал. Под высоким потолком справа и слева шел ряд окон, в которых не было ни рам, ни стекол. Оттуда пробивался мягкий свет утра, пришедшего на смену белой летней ночи.

О. вышла в центр и сказала серьезным голосом:

– Пожалуйста, встаньте за мной. Что бы ни происходило, стойте спокойно и ждите моего знака. Хорошо?

В ответ они оба кивнули. Пути назад не было.

Сложив ладони, она затянула долгое «аууууууууууммм», которое, казалось, звучало все громче и громче, заполняя собой каждую клеточку пространства, а потом развела руки и пронзительно закричала:

– Хааааарииииииииии!

Тут что-то зазвенело вокруг, откуда-то сбоку на них посыпалась белая пыль, и они увидели, как стену впереди рассекло на множество тонких линий, словно разделяя ее на куски. Эти куски вдруг быстро задвигались, будто ожив, и стали вываливаться, продолжая вращаться и парить в воздухе.

«Ауууууумммм», – звучало все громче и громче, заполняя весь зал так, словно его в унисон произносило множество голосов. Иша испуганно оглядывалась вокруг – все стены ходили ходуном, гремя и наполняя воздух белой пылью.

Внезапно все вывалившиеся куски встали на место и стены на мгновение полностью ушли в пол. Все затянуло белым дымом, который странным образом совсем не касался их.

Когда дым рассеялся, они увидели, что находятся в большом помещении с резными колоннами из красного камня и огромными окнами по бокам, затянутыми стальными решетками. Они стояли перед выходом из здания.

Иша с удивлением смотрела на О. С ее до этого бритой головы копной свисали длинные, сплетенные в локоны пряди. Она повернулась к Ясону и по выражению его лица поняла, что он тоже это видит.

О. повернулась к ним и знаком позвала за собой. Сойдя по низким каменным ступенькам, они ступили на сероватый песчаный берег. Чуть дальше от них лежала сизая полоса реки, тонущая в дневном мареве, а за ней раскинулась набережная с диковинными зданиями, увенчанными башенками и куполами, которые сложно было рассмотреть сквозь плотный, горячий воздух.

– Варанаси, – сказала О., – очень древний город. К сожалению, я не могу сейчас по-настоящему отправить нас туда. Могу только показать…

– Зачем ты привела нас сюда? – перебил ее Ясон, завороженно глядя на город.

О. мягко улыбнулась:

– Нужно же с чего-то начинать. Треугольник – это только начало ответов. Место, где реальность истончается и можно совершить «переход». Индия – продолжение. Именно отсюда идет ваша история, которая длится уже не одну жизнь. Здесь вы сможете обрести все, чего желаете, – кротко ответила она.

– А чего желаешь ты? – спросила Иша, сразу почувствовав, что ее голос звучал фальшиво и тускло. Девушка ничего не ответила, только провела рукой по лицу, и они тотчас перенеслись на другую сторону реки.

Ясон с Ишей оказались в застывшей толпе индийцев. О. стояла в отдалении. Ее босые светлые ноги выделялись на каменной плите набережной, заляпанной красными плевками, коровьими лепешками, присыпанной бумажками и прочим непонятным, стертым до неузнаваемости мусором, а голова снова была обритой. Казалось, она ничего не видит вокруг себя и ее совсем не волнует то, что ее светлые стопы касаются мириадов микробов, которые до смерти пугают иностранцев. Не волнует, что вокруг собралась толпа из любопытных зевак, которые раскрыв рот глядят на ее гладкую голову и невиданно белую кожу, шипя друг другу что-то вроде: «посмотри, белая как молоко!»

Она сложила руки и слегка склонила голову перед величественным изображением Шивы на желтой стене, которое любовно изобразил неведомый художник – тело с голубой кожей, обернутое шкурой леопарда, в руках – сверкающий трезубец. Его глаза прикрыты, губы изогнуты в блаженной улыбке, а третий глаз во лбу милостиво глядит на собравшихся.

Кажется, она слышит звук флейты раньше, чем на самом деле флейтист, сидящий на последней ступеньке обширной каменной лестницы, сбегающей сверху на гхаты, подносит флейту к губам и вдыхает в нее жизненную энергию, заставляющую петь так, чтобы вынимать сердца, обволакивая их ноющей, сладкой истомой звука.

И тогда она начинает танец. Поднимает гибкие руки, расставляет ноги, делает прыжок вперед к мирно покачивающимся коричневым водам Ганги, по которым скользят узкие лодки, пепел сожженных трупов, цветы в лампадках из сухих листьев. И это сейчас тоже совершенно не волнует ее. Только танец.

Теперь кажется, что ее кожа покрыта серым пеплом из крематориев, который осыпается вниз, а затем взлетает в воздух, когда ее стопы касаются земли. Тело девушки начинает терять четкие очертания, движения размазываются по густому воздуху, наполненному медитативной, завораживающей мелодией, и толпа впадает в транс, покачивается в такт ее движениям. Каждый видит великолепного Шиву, но перед каждым он предстает в разных обличьях: богатого вельможи, охотника в джунглях, ужасающего повелителя духов и яванов.

Девушка поднимает руки к небесам и топает ногами, поднимая облачка пыли. И толпа также воздымает руки вверх.

Она снова быстро-быстро двигается, кружится, взмахивает руками и поворачивает в разные стороны голову. Кажется, что теперь у нее длинные волосы, которые чертят в воздухе хаотичные линии. Зазвучал ее тихий, нежный голос:

– Я почти ничего не помню и не знаю о своей жизни. У меня нет полного видения. Каждый день я словно открываю новую дверцу, за которой лежит нечто непознанное. Аккуратная порция непознанного. И там только то, что нужно мне здесь и сейчас. Поэтому я не знаю, где жила раньше и чем занималась в детстве. Я помню себя в моменте и знаю, что я должна делать сегодня.

О. остановилась и провела рукой по лицу – теперь они снова стояли на песчаном берегу. Иша огляделась, казалось, перемещения заняли всего несколько мгновений, и теперь она чувствовала, что ее голова наполнилась темной тяжестью, которая иногда возникала перед приступом головной боли.

Что-то вдруг сверкнуло в песке, померкло, а затем засияло с новой силой, и Ясон, привлеченный сиянием, подошел ближе. Иша тоже двинулась с места – ноги стали как ватные и теперь тонули в сером песке, который засыпался в ее кеды и колол ноги сквозь тонкие носки. Она остановилась и хотела вытряхнуть песок, но, увидев, что Ясон присел и берет что-то в руки, через силу пошла к нему.

Он держал в руках массивную книгу, которая была похожа на ту, что Иша нашла на Треугольнике. Только на ее обложке был вышит не лотос, а светло-коричневая голова львенка. Иша хотела рассмотреть ее лучше, но тут в глазах потемнело, и она прикрыла их. В голове сильно зашумело, она как будто потеряла ощущение своего тела и стала маленькой песчинкой, лежащей одиноко на бесконечном пляже, плавно уходящем к горизонту.

«Прости, Иша», – услышала она голос О. откуда-то издалека. Открыв глаза, она увидела, что сидит на своей кухне. Какое-то время абстрактный узор на обоях двоился перед глазами, пока, наконец, не сошелся в одно. Она встала со стула и, покачиваясь, подошла к раковине, открыла холодную воду и стала пить прямо из-под крана. Зубы заныли от ледяных прикосновений, вода текла по подбородку и затекала ей на грудь. Оторвавшись от крана и вытирая лицо тыльной стороной ладони, Иша заметила на маленьком столике у стены ту самую книгу, которую она нашла на Треугольнике. На ее обложке загадочно светился золотистый лотос. Она подошла и прикоснулась к обложке – снова по воздуху поплыл едва уловимый аромат благовоний. Коричневатые фактурные страницы были как будто склеены, и только несколько первых готовы были раскрыться навстречу ее пальцам. Иша пододвинула ногой пластиковый стул, села и стала читать.

Глава 4. Иша читает. Начало

Душа твоя вечна, ее нельзя убить, нельзя смочить водой и сжечь огнем, она всегда прекрасна и юна.

«В эру Шабда, на пятнадцатый лунный день, приближающий полнолуние, прекрасная царица Дити не находила себе покоя. Она прохаживалась по великолепным залам дворца: колонны и стены его были украшены сверкающими самоцветами и искусно выложенными орнаментами из драгоценных камней, озаряющими пространство мерцающим светом. Воздух наполнялся нежным звоном ее ножных колокольчиков, а браслеты тяжело и сердито побрякивали, когда она подносила к лицу руку, чтобы смахнуть со лба несколько разметавшихся прядей. Тяжелая коса, словно черная змея, струящаяся по спине, была обвита жемчужными украшениями, а золотые колокольчики на ее конце тихо бряцали при движении. Повсюду курились благовония. Время медленно клонилось к вечеру, наполняя мягкий воздух упоительной свежестью, смешанной с ароматом дыма, витиевато растворяющегося где-то у огромных резных окон, распахнутых настежь. В саду напевали на разные лады птицы и пронзительно вскрикивали павлины. Они умиротворенно танцевали словно в забытьи, раскидывая свои великолепные хвосты.

Но все это не помогало Дити усмирить беспокойный ум. Шаловливый бог любви жестоко вонзил в ее сердце острые, терзающие стрелы, и теперь оно пылало. Сильное желание зачать сыновей стало почти нестерпимым. Остальные царицы наслаждались своими детьми, и лишь она одна не испытала еще материнского счастья. Дити прилегла было на тончайшее покрывало, но снова поднялась. Внутри она боролась с желанием войти к мужу и просить его о близости с ней. Она знала, что сейчас мудрец Кашьяпа совершает ритуал поклонения и находится в медитации – его нельзя было тревожить.

Дити могла навлечь на себя могущественный гнев брахмана. Как дочь великого Дакши, прародителя Вселенной, она знала, каким могуществом обладают мудрецы. Если она будет неправильно вести себя, то может потерять все. От напряжения и внутренней борьбы Дити чуть было не плакала, но желание близости с мужем оказалось намного сильнее. Ее прекрасные глаза, подведенные черной сурьмой, метали беспокойные взгляды, а одежда стала приходить в беспорядок. Наконец, она сдалась на волю судьбы и решительным, звенящим шагом пошла в сторону покоев, где пребывал ее муж – великий мудрец Кашьяпа. Войдя, она увидела, что он пребывает в трансе, поэтому, не полагаясь на силу соблазнительного взгляда, сразу громко заговорила:

– О, муж мой, прошу тебя, удовлетвори мое желание! Сжалься надо мной, бедной женщиной, истерзанной желанием брачной близости с тобой. У меня еще нет детей, тогда как другие жены познали счастье материнства. Прошу, даруй мне благочестивых сыновей! Сейчас, оказавшись в этом жалком положении, истомленная желанием, я молю тебя об этом.

Спокойно выслушав жалобные причитания своей жены, мудрец Кашьяпа медленно открыл глаза и ответил:

– Прекрасная жена моя, несомненно, ты достойна лучшего, и будь покойна, я всегда с великой радостью исполню любое твое желание. Муж находится в неоплатном долгу перед своей женой, и поэтому ему надлежит стараться радовать ее.

Я подарю тебе детей, но чуть позже. Сейчас самое неблагоприятное время для зачатия – день клонится к закату, сгущаются сумерки, и духи бродят по свету вместе с великим Шивой, восседающем на быке. Тремя мистическими глазами он видит всех, кто предается греху, и направляет им в наказание души своих приспешников. Ты же не хочешь зачать демонического ребенка, который потом станет бременем для всей Земли?

Прошу тебя, моя милая жена, подожди немного, и я исполню твое желание, – на этих словах мудрец встал и хотел покинуть покои. Но Дити, ослепленная страстью, схватила его за одежды, и тогда мудрец увидел, что ее глаза затуманены желанием. Почувствовав в сердце стрелы вожделения, Кашьяпа обнял ее и отнес на мягкую постель.

В это время снаружи разыгралась сильнейшая буря: многие деревья были вырваны с корнем буйствовавшим ветром, на землю просыпался град, в небе сверкали зловещие молнии. Через несколько дней стало ясно, что Дити забеременела, и семейный жрец, сделав астрологические расчеты, предрек ей долгую и тяжелую беременность.

В своем чреве она носила двух братьев-близнецов, которые, родившись, должны были принести много горя не только Земле, но и всем обитателям Вселенной».

Глава 5. В Индии

1. Базар

Громадный аэропорт: широкие, длинные проходы, все блестит – можно танцевать. Утренний, горячий, шумный выход в город, рядом с которым толпится и напирает местная колоритная публика: Иша выхватила взглядом из толпы старика с безумным взглядом и торчащими изо рта большими белыми передними зубами.

Грабительский курс в обменнике на выходе и стая такси: амбассадоры, похожие на больших серых жуков.

– Бог ты мой, да они тут у них еще с прошлого века, что ли? – искренне удивился Ясон.

– Ребятки, нам сейчас нужно ехать на центральный вокзал, что у Мэйн Базара, а я поскачу в другую часть города, на автобусный, – О. обняла Ишу.

Ясон взял такси до Мэйн Базара. Девушки сели на заднее сиденье, и, пока машина плавно плыла по делийским улицам, Иша с интересом смотрела в окно. У нее было выражение лица как у маленького ребенка, который прильнул к витрине кондитерского магазина и знает, что сейчас ему купят какую-нибудь вкусную сладость. Солнце в небе висело красноватым мячиком для пинг-понга и понемногу плавилось по краям. Становилось жарко.

Мимо неспешно проплывали индийские небоскребы и красивые, ухоженные парки – какое-то время Ише казалось, что они едут по европейскому городу. Но когда «амбассадор» въехал в центр, заполненный забавными трехколесными моторикшами, это впечатление отступило под натиском шумной восточной жизни. Моторикши исступленно гудели, в каждой сидело не меньше шестерых человек, которые высовывались оттуда и с любопытством вертели темными головами, другие были облеплены людьми, словно мухами.

Иногда они проносились мимо бедных велорикш, в которых с трудом крутили педали мужчины. Почти у всех головы были обмотаны кусками затертой, старой материи.

Справа, прямо на тротуаре, мылись в белой пене темнокожие полуобнаженные мужчины, а чуть поодаль по дороге бежал слон, с ног до головы расписанный узорами, словно огромная детская игрушка.

Прошел месяц с того момента, как они познакомились с О. Все это было очень странно, но вместе с тем и знакомо. Когда Иша начала читать книгу, ей стало ясно, что О. права – они должны поехать в Индию и разобраться в том, что происходит и для чего они повстречались. Ей казалось, что она всю жизнь ждала Ясона, но он был отстранен и задумчив.

Иша вспомнила, что когда самолет потихоньку прокрался на взлетную полосу и, разогнавшись, попрощался с землей, набрав высоту, лег на одно крыло, словно делая прощальный круг над засмогованным городом, и нагло, с силой ворвавшись в ледяной, кристально чистый воздух, поплыл в белых облаках, похожих на бескрайний молочный океан, она смотрела в иллюминатор и думала о том, что теперь началось что-то новое в ее жизни.

Пушистые белые акулы проплывали мимо, внизу, сквозь белые волны облаков выглядывала замшевая кожа земли, испещренная светло-коричневыми нитями, а затем снова скрывалась, и Иша видела только белое-белое-белое внизу. Темнело, и алый шар солнца где-то позади справа в чужих иллюминаторах медленно утопал в мягком одеянии, подернутом голубоватой дымкой, сотканной из сотен волнующих глаз оттенков.

Тогда она закрыла глаза и увидела странный мячик, который, увеличившись до чудовищных размеров, тяжело падал куда-то в темные воды, и что-то большое, необъятное вместе с тем падало где-то в непроглядной глубине ее сердца.

А сейчас такси не спеша въехало на Мэйн Базар и поползло по улице, запруженной людьми. Дорога была вся в глубоких ямах, и «амбассадор», проваливаясь в них, сильно качался. Иша подняла взгляд к крышам домов – там живописно сплетались электрические провода, которые напоминали громадных черных змей, вьющих ненадежные гнезда на высоких бетонных столбах. Наконец, машина остановилась, и они, все еще покачиваясь, вышли на шумную улицу.

Ясон снял самый простой номер в одном из гестхаусов, и, бросив вещи, они пошли гулять по базару. Иша купила себе широкие хлопковые штаны зеленого цвета и шерстяную шаль, которую индусы называли чадаром. Она видела, как ближе к вечеру многие люди кутаются в похожие цветастые куски материи. Когда вечер начал неспешно наплывать на узкое делийское небо, они забрали вещи из номера и пошли пешком до вокзала, что располагался неподалеку. Там их уже ждал поезд. О. уехала раньше на моторикше в Ришикеш, оставив Ише свой телефон.

– Звони, когда я буду нужна, – шепнула она на ухо Ише, когда они обнимались на прощание.

2. Ясон читает книгу. Воспоминания о событиях, предшествующих катастрофе

– Эй, Джагай! Твоя очередь сегодня идти за хворостом! – кричит моя младшая сестра Нандини. В такие моменты мне кажется, что у нее слишком противный голос. Если честно, мне гораздо интереснее было бы пойти к старому узловатому баньяну, что широко развесил свои ветви, залезть внутрь и, прижавшись к причудливым древесным сочленениям, сидеть там спокойно, глядеть на чистое голубое небо и неспешно размышлять о смысле жизни.

Или на крайний повторять читать шлоки* на санскрите, но нет, вместо этого жестокий приказ – «иди и собирай хворост».

Мы жили в небольшой хижине на окраине леса – дальше начиналось бескрайнее поле, перейдя его, можно было попасть в Пур. Отец обучал нескольких мальчиков за плату, и меня в том числе, разным дисциплинам и умениям. Еще у меня была сестра-близнец, которая помогала отцу по хозяйству. Мама оставила этот мир, как только родила нас. Иногда я испытывал столь острый стыд и раскаяние, словно был повинен в ее безвременной смерти. Но в целом мы жили простой жизнью и были довольны тем, что посылала судьба.

Это было еще до ВСЕГО.

Сейчас я бы многое отдал за то, чтобы просто иметь возможность спокойно сходить за хворостом и принести его своей доброй сестре. Ценить ее заботу и служение я начал совсем недавно. Если бы я знал, какие потрясения ожидает весь мир в дальнейшем…

Но тогда я был совсем еще юнцом, и меня одинаково привлекали лазанье по деревьям, стрельба из лука и чтение санскрита. Все остальные обязанности, которые включали в себя помощь по дому в определенные дни, воспринимались мной как тяжкая провинность.

Но в тот день я, конечно, пошел за хворостом в лес. Монотонная работа «наклонись и подними» быстро начала утомлять меня, но тут я увидел, как вдалеке между деревьями мелькает цветное сари. Выйдя на небольшую полянку, я увидел, что юная девушка нагнулась к земле, ища что-то в буйной траве. Ее тяжелая черная коса, обвитая золотым украшением, соскользнула со спины и прижалась к щеке.

Стан ее был тонок, на шее висела гирлянда из белых цветов, которые опадали вниз, потревоженные быстрыми движениями рук. Кончики пальцев были выкрашены в красный. Вдруг она выпрямилась, повернула голову и посмотрела мне прямо в глаза. Ее сияющий взгляд привлек меня еще больше.

– Кто ты и что тут делаешь? – спросила прекрасная незнакомка, поправляя волосы и накрывая их свободным отрезом сари.

– Я Джагай, живу тут, неподалеку. А сейчас просто собираю хворост, – я был немного смущен тем, что пошел за ней и был раскрыт.

– Понятно, а меня зовут Асури. Я тоже собирала хворост, но потеряла в траве свое кольцо. Вот ищу его. Может быть, ты мне поможешь? – голос ее был мелодичен, и говорила она очень мягко.

Обрадованный благосклонностью и доверием девушки, я с радостью согласился и неожиданно быстро нашел колечко. Оно лежало на земле рядом с ее изящной ступней, на которой красовались полустертые коричневые узоры. Сейчас я удивлен тем, как много деталей помню из нашей первой встречи. И еще этот чарующий аромат, который исходил от нее… Со мной что-то происходило. Она поблагодарила и улыбнулась:

– Спасибо, Джагай. Теперь мне нужно идти: я уже долго отсутствую, отец будет волноваться.

– Постой, пожалуйста, скажи, увидимся ли мы еще? – я сам удивлялся своей смелости, но на удивление она кротко взглянула на меня глубокими темными глазами и, опустив их, ответила:

– Я живу за рекой. Если хочешь, то подходи завтра в полдень к мосту, там ты меня и встретишь.

Я ликовал. Домой не шел, а летел, погруженный в сладостные мысли о ней. Сладкий голос, движения, глубокий взгляд – весь облик очаровал меня, и в сердце бушевал сладостный ураган. Я был так увлечен своими мыслями, что почти не набрал хвороста. Но даже бранившая меня сестра не смогла развеять чары, которыми я был околдован. На следующий день я встретил Асури у моста, и с тех пор мы стали встречаться почти каждый день. Если я не видел ее хотя бы день, то сильно тосковал и не находил себе места.

Мы часто беззаботно бегали по лесу, ловя друг друга, а иногда просто сидели на лесной полянке, наслаждаясь окружающей безмятежностью и обществом друг друга. Я соорудил качели, подвесив их к толстой ветви большого дерева, рядом с лесным прудом, со всех сторон плотно обросшим густой травой, и мы подолгу качались на них. Однажды, находясь дома, я услышал странные звуки, доносящиеся с улицы.

Выглянув, я увидел, что всегда голубое, ясное небо затянуло серыми, тяжелыми тучами, в которых метались вспыхивающие тут и там паутины злых молний. В воздухе стояло предчувствие сильного дождя. Мимо нашего дома пробежало несколько гиен. Все они издавали странные звуки. Вдруг одна из них остановилась напротив меня, скрючила спину и с воем извергла пламя из окровавленной пасти. То же произошло и с тремя ее спутницами. Воя и поскуливая от боли, они пробежали дальше, оставляя позади себя коричневые пятна крови. Я еще не знал, что настало время, когда привычные вещи начнут полностью менять свои свойства.

На землю стали падать первые крупные капли дождя, как вступительные ноты, предваряющие великую симфонию, и через мгновение полил ливень такой оглушительной силы, что казалось, будто он расколотит старенькую крышу нашего старенького домика и, прорвавшись внутрь, смоет меня, стоящего на пороге. Отец и сестра были в Пуре – она часто помогала ему проводить жертвоприношения, тогда как я оставался за старшего.

Начался долгий период, когда на землю проливались кровавые дожди, животные изрыгали огонь из своих утроб, а домашний скот бился в агонии, словно зараженный бешенством. С неба падали камни, а иногда большие валуны, давя все вокруг. Внезапно поднимались сильные ветра, превращаясь в ураганы и унося с собой целые деревни. Наша местность молитвами отца пока оставалась в стороне от этих ужасных явлений, но я все время переживал за Асури.

Однажды вечером отец усадил нас с Нандини подле себя и рассказал, что беременность Дити вызывает эти ужасные явления, но после рождения братьев-близнецов нам будет еще тяжелее. «Идет уже пятидесятый год, и скоро они появятся, – сказал он, – и тогда, что бы ни случилось со мной, заботься о Нандини, и когда придет время – сделай правильный выбор».

Я не понимал, о чем говорит отец, а может, и не хотел понимать. Все мои мысли были заняты подругой. Всегда, когда это было возможно, мы с Асури встречались в лесу. Однажды я нашел в лесу подходящую ветку орешника и сказал ей:

– Я хочу вырезать из этой деревяшки амулет тебе на счастье. Что мне вырезать, Асури?

– Вырежи, пожалуйста, маленького львенка с гривой. Он будет всегда напоминать мне о тебе, – ответила она, и я, удобно усевшись на траву, стал аккуратно вырезать фигурку небольшим, но острым ножом. Когда львенок был готов, она прижала его к сердцу.

– Твой отец хотел, чтобы ты стал монахом, а ты встретил меня. И что ты теперь намерен делать? – ее глаза смотрели печально, когда она говорила это.

– Расскажу все отцу, – увидев, что она недоверчиво улыбается, я добавил: – вот прямо сегодня расскажу ему, что хочу жениться на тебе. Я люблю тебя, моя милая Асури, и не могу жить без тебя.

– Я тоже люблю тебя, Джагай. Ты мой львенок, и я никому тебя не отдам, – говоря это, она смотрела на меня так нежно, что, не помня себя, я прикоснулся рукой к ее прохладной щеке и хотел поцеловать, но она слегка отстранилась от меня.

– Джагай, отец говорил мне, что только муж может видеть распущенные волосы своей возлюбленной, – сказав это, Асури повернулась ко мне спиной и медленно стянула ленту, туго стягивающую ее тяжелую косу. Похожие на гладкие шелковые нити волосы начали медленно рассыпаться по плечам, я подошел и руками стал осторожно расправлять их.

Вдруг Асури встрепенулась и начала быстро завязывать волосы. Вдалеке послышались крики и звуки, похожие на лязганье мечей. Я потянул ее за руку, и мы побежали прочь из леса. Я довел Асури до моста, и дальше она поспешила в сторону своего дома, а я поспешил к своему. На дворе стояли солдаты с мечами наперевес.

– Что вам нужно? – крикнул я им издалека, стараясь не выдавать дрожи в голосе – тело начало трясти от мелкого озноба.

– Первый приказ новоявленного Хираньякши – захватить всех брахманов и судить их за преступления перед новым императором! – с этими словами меня неожиданно ударили по затылку.

Ноги подкосились, я упал на колени. Меня грубо схватили и кинули в зарешеченную повозку, в которой уже сидел один несчастный. Его темно-оранжевое одеяние было почти целиком заляпано багровыми подтеками, а лицо напоминало маску из-за толстого слоя запекшейся на жаре крови. Он только мельком взглянул на меня уголками глаз и опустил голову. Мы тронулись, и, ковыляя на ухабах, повозка поползла по дороге. Когда нас подкидывало и трясло, мой спутник издавал тихое мычание, похожее на стон. Через некоторое время я решился потревожить его.

– Прости меня, добрый человек, но что с тобой произошло? Куда нас везут?

Он медленно поднял голову и посмотрел на меня печальными глазами:

– Ты разве не знаешь? Спустя предсказанные пятьдесят лет Дити родила. Вчера на закате ужасные братья-близнецы вышли из ее оскверненной утробы, и старший, Хираньякша, захватил престол. Он сразу издал указ, чтобы всех брахманов заключили под стражу. Я думаю, нас казнят на городской площади как жертвенных животных… – сказав это, он опустил голову на грудь, и дальше мы ехали в молчании. Я не думал о себе в это время, только лишь мысли об Асури и отце с сестрой занимали меня. Что будет с ними?

Эти мысли тяготили, но я ничего не мог изменить. Поэтому я просто начал молиться, готовясь принять свою дальнейшую судьбу. Нас привезли на городскую площадь и оставили в повозке дожидаться дальнейшего распоряжения из дворца. Вокруг толпились испуганные жители, которых солдаты удерживали силой, не давая разойтись по домам. Дверца повозки отворилась, и брахмана, который сидел рядом со мной, силой выволокли наружу. Палкой его ударили по ногам, и он упал на колени. Я смотрел на это, прильнув к прутьям, а он спокойно стоял, воздев глаза к небу. К нему подошел солдат – он выглядел молодо, из-под его шлема выбивались курчавые светлые волосы, – и с силой вонзил меч в область сердца.

Казалось, что солдат медлит, наслаждаясь процессом убийства. В глазах у меня рябило, и время словно замедлило свой бег, показывая во всех подробностях отвратительную сцену. Вот окровавленный меч вышел из тела брахмана, и оно упало на каменную плиту песчаного цвета. По толпе прошел испуганный гул. Багровая лужа медленно расползалась вокруг тела. Я ждал, что меня также вытащат и убьют, поэтому мысленно говорил: «Ну вот и все, Асури, теперь твой Джагай будет лежать так, на каменной плите в проклятом Пуре».

Было очень жарко, и мертвое тело сразу окружил рой мух – их ожидал славный пир. Поглощенный размышлениями, я не сразу понял, что повозка тронулась. Выехав с городской площади, она загромыхала по узенькой улочке, выложенной булыжником.

Я был жив.

Мимо мелькали темно-коричневые стены домов, глаз ни за что не цеплялся, какие-то заборы – то тут, то там только лишь мелькнет маленькое зарешеченное окно, и снова безликие стены, безликие стены, безликие стены. На маленьких улочках было безлюдно: все люди затаились в своих домах в страхе. Я ощущал сильный ментальный ужас, сгустившийся в воздухе. Казалось, еще немного, и его можно будет потрогать. Наконец, мы выехали на пустынный простор, и, проехав еще немного, повозка вновь остановилась.

Два солдата бесцеремонно выволокли меня из нее и завели в зияющий черный проем, принадлежащий зданию, разглядеть которое я не успел. Меня втолкнули в небольшую по размеру темницу. Три шага от одной стены и четыре – до другой.

Стены были влажные и склизкие, а воздух тяжелый и спертый. Только одно небольшое оконце под потолком не давало пленникам усомниться в том, что дни по-прежнему сменяют ночи.

Все время я думал о моей милой Асури, глядя в прорезь неба над головой. Вечером, в сумерках прилетела белая голубка, и мне показалось, что это хороший знак.

Я почувствовал, что мой ум немного успокаивается. Сидя на земляном полу со скрещенными ногами и произнося вслух мантры, я стал погружаться в медитацию. Постепенно темнота перед внутренним взором ушла, и сквозь пляшущую пульсацию света я стал ощущать переживания Асури. Я чувствовал, как она страдает, как ей страшно, чувствовал, что она плачет. Осторожно я стал посылать ей положительные вибрации и почувствовал, как она начала успокаиваться. Вместо боли, сожалений и переживаний в ней все больше росла решимость…

Внезапно дверь в темницу со скрипом распахнулась, и моя медитация была прервана грубым окриком.

– Эй ты, кушать подано! – передо мной стояла железная миска, в которую было налито нечто серое и мерзкое, а рядом стоял глиняный стакан с водой.

– Спасибо, – ответил я, и дверь снова затворилась. Но есть я не стал, только жадно выпил воду, а затем кинул стакан в угол, где он разбился на мелкие черепки.

Потом улегся в другом углу на кучку жухлой, вонючей соломы и заснул».

Глава 6. Встреча

…Он часто вдыхает холодный воздух, который на выдохе превращается в легкий пар. Его немного потряхивает, и что-то тоскливое надсадно мечется в сердце.

Предрассветный воздух очень свеж и чист. Лошади и люди вокруг него выдыхают теплые клубы пара, и он смотрит на это как на откровение. Как будто впервые видит.

И гладит своего коня по коричневому шелковому боку. Раздается протяжный, заунывный сигнал – пора садиться в седло. Кто-то подносит ему древко с длинным алым знаменем. Он пытается понять: что за странное чувство в сердце – неужели страшно?

Да, страшно. И он впервые очень сильно боится, что больше никогда не увидит свою маленькую девочку. Он оглядывается вокруг: множество воинов сидят на своих конях, нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу, а слева медленно, в сизом мареве, поднимается огненный шар, предрекая день, забрызганный горячими каплями крови. Там, вдалеке, на линии горизонта, стоит чужое, враждебное войско, с которым через несколько мгновений им придется схлестнуться, отбросив страх и любые сомнения.

Вот уже слышны крики, топот копыт, лязганье оружия – они мчатся навстречу неминуемой смерти, и что-то соленое кипит на языке, сочится сквозь зубы.

Он с силой сплевывает вниз и хочет скакать дальше, быстрее, но все вокруг почему-то двигается сейчас слишком медленно, мир за одно мгновение потускнел, проткнутый острым копьем.

Знамя выпало из руки и разлилось по земле, жадно пьющей льющуюся из груди кровь. Перед глазами у него лишь лицо его маленькой девочки. Прости, милая…

Ясон вздрогнул, выйдя из оцепенения. Он с удивлением обнаружил, что лежит на кровати в гостиничном номере с видом на запорошенные снегом верхушки Гималаев.

Вначале Ясон не мог понять, что делает здесь и даже кто он сам такой: настоящее заволокло теплым черным туманом. Сонное сознание какое-то мгновение наслаждалось отсутствием знания о настоящем, но уже через минуту вернулось в реальность и воссоздало привычное мироощущение. Казалось, что тело не принадлежит его воле, но постепенно это ощущение прошло. Ясон вспомнил, что находится в Дхармасале. Приехав ранним утром, он прилег отдохнуть, но вместо сна снова впал в пограничное состояние.

Видение было очень ярким и необычным, он видел это впервые.

Не желая больше думать об увиденном, Ясон прошел в ванную, умылся над грязноватой, облупленной раковиной и, выйдя из комнаты, постучал в соседнюю дверь.

– Ясон, ты? – раздался голос Иши.

– Да, это я.

– Заходи, не заперто!

Он толкнул старую деревянную дверь, выкрашенную яркой голубой краской (вскоре он понял, что в Индии очень любят яркие, но вместе с тем приятные тона в обстановке), и, войдя в небольшую комнату, увидел, что Иша сидит на кровати. До его прихода она явно была увлечена рисованием.

– Может, пойдем прогуляемся до храма? – предложил ей Ясон, который очень хотел поскорее выйти на улицу.

Они спустились по железной лесенке и вышли на небольшую улочку. Дорога, петляя мимо невысоких зданий из бетона, ныряла в разноцветные торговые ряды, а когда они, наконец, заканчивались, сворачивала вниз, к главному храму.

Но они не вошли через главный вход на территорию, а прошли чуть дальше, словно преследуя трех монахов в багровых одеяниях, и шагнули на извилистую тропку, лежащую между стройных кедров и больших камней. Так они вышли к проходу с жестяными барабанами, насаженными на вертикальные оси. К потертым молитвенным барабанам, с выпуклыми буддистскими мантрами были приделаны деревянные ручки, за которые их можно было раскручивать по часовой стрелке. Иша с любопытством раскрутила все барабаны вслед за монахами: от самых маленьких – они легко поддавались и крутились быстро – до самого громадного, в два раза выше ее, с тяжелым ходом.

Ясон все это время фотографировал Ишу и монахов, так и не прикоснувшись ни к одному барабану. Неторопливо они вышли к храму – это было небольшое, ничем не примечательное строение. В открытую дверь выглядывал кусочек сияющего Будды.

На дощатом помосте перед храмом сидел пожилой монах с закрытыми глазами. Казалось, он был погружен в глубокую медитацию. Иша невольно засмотрелась на него и слегка вздрогнула, когда он открыл глаза и посмотрел прямо на нее. Ей показалось, что он манит ее пальцем. Глядя в лицо монаху, Иша почувствовала, что пространство быстро сплющилось вокруг его глаз, а затем снова разгладилось. Это состояние сопровождалось ощущением слабого электрического разряда. Она увидела, что Ясон идет к нему, и пошла следом.

– Хорошо, что вы приехали вместе, – сказал монах на хорошем английском. В его словах ощущалась особая потрескивающая энергетика, – но какой цели вы хотите достичь здесь, в Индии? – спросил монах. Казалось, в его простых фразах скрываются подсмыслы, как слои в фотошопе.

– Я хочу понять смысл моих видений… – начал говорить Ясон, но монах прервал его:

– Ты хочешь поймать большую рыбу? Тогда смотри еще глубже, – по светло-коричневому лицу монаха от уголков глаз расползались маленькие морщинки, а глаза излучали особенное спокойствие и внутреннюю силу, – у тебя все для этого есть. Есть книга. Дальше все будут определять только твои поступки.

Ясон задумался, и, когда хотел сказать что-то еще, монах снова взглянул на Ишу и сказал:

– Вы уже не первую жизнь вместе, и ваши сердца сплелись в тугой кармический узел, как две веревки. В этой жизни у вас есть шанс развязать его и поставить все на свои места. Не упустите его.

– Кармический узел? – удивленно спросила Иша, но монах не стал ничего отвечать, а просто прикрыл глаза и снова погрузился в медитацию. Казалось, он и не разговаривал с ними вовсе – его лицо стало непроницаемым словно маска.

Некоторое время они просто сидели на прогретом дощатом полу перед храмом, где все вокруг дышало спокойствием и размеренностью. Монахи в дань уважения Будде не спеша обходили храм по часовой стрелке, крутя жестяные барабаны с мантрами.

Повинуясь неясному внутреннему порыву, Иша встала и пошла обходить храм вслед за ними, задумчиво раскручивая барабаны, а затем сбросила обувь и вошла внутрь. Прямо напротив входа стоял громадный алтарь, на котором возвышался величественный золотой Будда. Казалось, что на его лице играет живая, умиротворенная и сладкая улыбка, а от глаз исходит удивительное сияние. Она поклонилась и почувствовала, как сердце затопило необычное чувство признательности и любви.

Ясон не стал заходить в храм. Он сидел снаружи, обхватив колени руками, и задумчиво глядел куда-то в затуманенную горную даль. Ему хотелось расставить события последних дней по полочкам, упорядочить все. Выставить экспозицию, сделать несколько кадров, вставить в рамку и хорошенько рассмотреть их. Мысли путались, и он сам не знал, как привести их в порядок: повторяющиеся видения, странная встреча с монахом и его слова об узле кармы крутились в уме, словно беспорядочные куски одного большого пазла, который пока еще только предстояло собрать.

– Ты не хочешь сходить поужинать? – Иша решилась выдернуть Ясона из его размышлений. Он посмотрел на нее как человек, внезапно очнувшийся ото сна, но встретил предложение с энтузиазмом:

– Конечно, пойдем. Похоже, я сильно проголодался.

Пройдя извилистой улочкой вдоль обрыва, мимо беззвучной симфонии растянутого на полнеба ошеломительно красного заката, путающегося в перистых облаках, они вышли к небольшому тибетскому ресторанчику.

Внутри нужно было снять обувь, а затем сесть на деревянный пол, застеленный выцветшими ковриками. Для удобства на полу были разложены небольшие подушки. В уютном зальчике уже сидела небольшая компания. Иша сразу обратила внимание на девушку, которая находилась в центре. Обнимая гитару, она весело рассказывала что-то, пока все остальные внимательно ее слушали. С удивлением она, хоть и не сразу, узнала Волчицу. Загорелая, с длинными вьющимися светло-русыми волосами, которые небрежно рассыпались по плечам, сейчас она излучала особую энергию и выглядела необыкновенно привлекательно.

– Привет! – воскликнула она, увидев Ясона с Ишей. – Садитесь с нами, мы сейчас будем петь. Ребята, – обратилась она к остальным, – это мой друг Ясон и… – она виновато улыбнулась за то, что не могла сразу вспомнить имя.

– Иша.

– Да, Иша, точно. Прости, мы с тобой почти не общались в тот раз.

– Знакомьтесь, это Дима, – она указала на смуглого, худого юношу, – это Рой и Дженни.

Рой походил на шведа, мускулистый и светловолосый, он широко улыбнулся новым знакомым, а Дженни – бледная блондинка с ярко-красными губами – бросила на них пылкий и заинтересованный взгляд. Когда Ясон с Ишей познакомились со всеми, к ним подошел молодой тибетец-официант. Ясон заказал вегетарианские момо и масала-чай для них двоих.

– Волчица, спой, пожалуйста, – попросил Дима. Она снова взяла в руки гитару, провела по струнам и запела глубоким голосом с небольшой хрипотцой:

На золотистый светлый день наползает злая тень,

Я смотрю в твои глаза, вижу, в них горит тоска,

И поэтому сейчас буду мантру воспевать,

Ом маанее падме хууум,

Ом маанее падме хууум.

Много боли, много зла видели твои глаза,

Я хочу тебе помочь, видишь, наступает ночь?

И поэтому сейчас буду мантру воспевать,

Ом маанее падме хуум,

Ом манеее падме хуум.

Ее глаза прикрыты, она целиком погружена в процесс. В конце Волчица начала петь просто: Ом манеее падме хуум.

– Давайте со мной! – остальные присоединились к ее пению, но через некоторое время она остановилась и с лучезарной улыбкой обратилась к Ясону:

– Представь, в тот вечер я познакомилась на Треугольнике с Димой. Теперь я здесь, и мой новый легальный кайф – это Индия!

– Да, она реально помешалась уже на Индии, – засмеялся Дима, – похоже, придется ее здесь оставлять. Мне кажется, она скоро превратится в настоящую индианку с точкой на лбу и красным пробором.

– И давно ты здесь? Похоже, это весьма тихое местечко… – Ясон хотел продолжить фразу, но Волчица поняла, к чему он ведет, и быстро ответила.

– Это внешнее. Здесь тоже нужно быть осторожным. Недавно вечером здесь изнасиловали монаха, затащили в канаву… Ужас. Я была в шоке, когда узнала, но говорю как есть. Поэтому мы собираемся уезжать отсюда завтра.

Иша задумчиво жевала момо, почти не ощущая их вкуса, и чувствовала, как в ней растут неприязнь к Волчице и желание поскорее уйти из этой компании. Это чувство неприятно подтачивало ее где-то внутри, и она попробовала отогнать его. Но неприязнь упрямой и злой собакой возвращалась снова. Ей очень хотелось провести время с Ясоном наедине и поговорить о том, что они услышали от монаха. Сейчас это было невозможно.

Поужинав и выпив еще по несколько чашек пряного масала-чая, компания высыпала в прохладу горного вечера и пошла вниз по улице. Иша кинула взгляд на Ясона, но он был занят веселым разговором с Волчицей, непринужденно положившей гитару на правое плечо. Какое-то тяжелое чувство прикоснулось холодными пальцами к ее сердцу.

Тогда она сдалась и сказала по-английски, чтобы все поняли:

– Ребята, спасибо большое за ужин, за вечер. Я очень рада знакомству, но устала и хочу лечь пораньше. Поэтому пойду. Всем пока.

– И тебе спасибо, Иша. До встречи, – сказал Рой. Стас помахал ей рукой, а Ясон и Волчица, казалось, даже не заметили ее. Это снова больно кольнуло Ишу, и она быстро пошла в сторону гестхауса.

«Горы вдали: темное на темном, и в сердце темно».

Вдруг кто-то окликнул ее. Оглянувшись, она увидела улыбчивого Роя, а рядом с ним Дженни:

– После такого страшного рассказа о монахе мы решили, что должны проводить тебя.

– Спасибо, буду рада, – искренне ответила Иша, и они молча зашагали по дороге, которая неуловимо приобретала все больший наклон вверх. Иша ощущала ногами выпирающие из бетонных плит камешки и представляла, что идет по шкуре громадного горного змея. Потихоньку эти мысли начали сами собой оформляться в картинку, и ей захотелось поскорее дойти до номера, чтобы сделать набросок. Когда они дошли до гестхауса Иши, оказалось, что ребята живут неподалеку.

– Ну ладно, если позволишь, мы пойдем погуляем еще.

Они попрощались, а Иша зашла в свой номер, чтобы заняться тем, что лучше всего отвлекало от грусти, – рисованием.

Сначала она открыла скетчбук и сделала быстрый эскиз: хрупкая девушка стояла на большом змееподобном драконе. Похожий красовался на ее чашке, купленной в магазинчике шумного делийского Мэйн-Базара.

Для вдохновения она немного полистала на планшете графические работы Бердслея, а потом достала начатый утром лист и японский черный линер, который купила год назад в канцелярском отделе гипермаркета Стокгольма. Иша начала аккуратно обводить слегка намеченные карандашные линии. Где-то подправляя или дорисовывая то, чего не было в изначальном наброске. Начиная рисовать, Иша почти никогда не знала, каким будет конечный результат. Идея приходила в общих чертах, не как математическая константа, но, скорее, как гибкая и пластичная переменная. Для Иши это был магический процесс: абстрактная фантазия подчинялась осязаемому инструменту в руках и начинала вольно и неукротимо гулять по листу бумаги, оставаясь там в линиях, цветовых пятнах, изящных и мастерски нанесенных штрихах. Она впервые решила нарисовать большую историю, а затем попробовать издать ее в виде книги, и эта идея сильно занимала ее. Она представляла готовую книгу: комикс «Механический город» в стиле стимпанк.

Ей доставляло удовольствие продумывать в деталях, каким будут этот мир и его персонажи. Начала она с заглавного листа, попутно в дорожном «молескине» делая наброски персонажей: ангелы с механическими крыльями, поезд-змея с металлической головой слона, хрупкая на вид девушка с железными протезами вместо рук и множество других удивительных деталей. Линер с удовольствием заполнял белые промежутки сочным черным цветом, а Иша не замечала, как пролетает время. Под утро она отложила три зарисованных листа.

Глава 7. Ясон читает книгу. Близнецы

Митра Муни всегда мечтал о благочестивом сыне. Счастлив и славен тот отец, чей род продолжен достойным образом. Он всегда старался следовать заповедям, предписывающим быть честным и следовать своему долгу. Поэтому, когда истекло время его ученичества, в 25 лет отроду, он сделал свой выбор и не остался в отреченном укладе жизни, но женился на Читравирьи, дочери мудреца Икшваку.

Их жизнь была спокойна и подчинена строгому распорядку. Читравирья была кроткой и послушной мужу, целыми днями она заготавливала травы, убирала их небольшую хижину и готовила простую, но вкусную пищу. Митра Муни почти каждый день садился на оленью шкуру, закрывал глаза и погружался в трансцедентную медитацию.

Изредка он отправлялся в Хастинапур, чтобы провести ягьи по случаю рождения, смерти или просто в благодарность полубогам за хороший урожай. Ему всегда делали щедрые пожертвования – мешки риса, пшеницы и дала, горшки с гхи – золотистым топленым маслом, которые доставляли к хижине на волах. А также дорогие украшения, шелка и золотые монеты, которые почти всегда Митра Муни оставлял в храме, чтобы не привязываться к богатствам. Лишь однажды он принес Читравирье изящный браслет в виде золотой змейки, с тщательно выгравированной чешуей, обвивающейся вокруг запястья, и с красными глазками из самоцветов. Тогда он прочитал в Пуране о том, что муж должен радовать свою жену, украшая ее. Поэтому, придя домой, подозвал Читравирью и надел ей браслет на запястье правой руки. В ее обычно спокойных темных глазах зажглось что-то новое, какой-то тайный восторг и любование красивой вещью. Она гладила браслет и, посмотрев на мужа, с по-детски простой улыбкой сказала:

– Неужели это мне? Дорогой Митра Муни, благодарю тебя за столь щедрый дар. Я теперь никогда не расстанусь с этим браслетом!

В благоприятные ночи, проведя предварительно необходимый очищающий обряд (совместное чтение мантр и полное омовение), пробовали они зачинать детей, но Читравирья никак не беременела. Это повергало Митру Муни в глубокую печаль, он каждый день думал о том, как ему не хватает сына, которого он сможет обучить всему, что знает. Читравирья, видя печаль мужа, однажды подошла к нему и, сложа ладони, смиренно заговорила:

«Дорогой муж, вижу твою печаль и знаю, что на сердце у тебя желание получить благочестивое дитя. Я и сама очень хотела бы того же. Много думала я о том, что нам делать, и долго не находила ответа. Наконец, мне приснился сон, который открыл, что из-за греховных поступков в прошлой жизни в этой я бездетна.

Возможно, единственным решением будет, если ты соединишься с подходящей девушкой, которая будет согласна отдать нам ребенка на воспитание после того, как он родится».

Выслушав жену, Митра Муни задумался. Действительно можно найти скромную девушку из простой семьи, которая пойдет в услужение к мудрецу и согласится выносить его ребенка. Когда смотрел он на Читравирью, то чувствовал нежность в сердце – она по-настоящему верная и целомудренная жена, которая готова пойти на все ради своего мужа.

Поэтому Митра Муни принял решение ничего не искать специально, но покориться воле судьбы. Они не оставляли молитв и попыток, но все было безуспешно.

Однажды мудрец шел по Хастинапуру после успешно проведенного обряда, уставший, но удовлетворенный, пропахший дымом священного костра, который он разжигал с помощью мантр и тонких дощечек. Весь день они вместе со жрецом-помощником возливали в огонь топленое масло гхи, сыпали рис и подкладывали фрукты. Теперь его аккуратная борода и волосы, завязанные в пучок на затылке, были пропитаны ароматами жертвоприношения.

Вечер наполнял воздух приятной прохладой, а небо, в котором робко светился слабо начертанный месяц, наливалось богатой темной синевой.

Он уже должен был свернуть с главной широкой улицы в небольшой переулок, когда его остановил незнакомец в чалме.

Почтительно склонив голову и сложив ладони, он попросил Митру Муни посетить дом его хозяина. Мудрец не отказал и пошел за слугой к большому трехэтажному зданию, украшенному барельефами, изображавшими отважных воинов, свирепых львов и мистиков, парящих в небесах.

Большие массивные двери с круглыми ручками растворились, они вошли в просторный холл, где слуга жестом указал мудрецу на лучшее сиденье с мягкими подушками, расшитыми золотыми узорами. Слева стоял стол в форме искусно вырезанного слона, который поддерживал столешницу резной спиной и хоботом, усыпанными драгоценными камнями, а чуть дальше, напротив сиденья располагалась кушетка, также расшитая золотыми и серебряными нитями.

Все убранство говорило о том, что в доме живут зажиточные люди. Поклонившись, слуга вышел. В комнату вошли двое: мужчина в белой чалме, расшитой разноцветными нитями, из-под которой выбивались пряди черных волос, тронутых серебром, и молодая девушка. В руках она несла золотой кувшин с изящной ручкой, инкрустированной сверкающими бриллиантами. Ее темные глаза по форме напоминали лепестки лотоса, а полные красные губы изгибались в легкой улыбке – мудрец не смог не отметить, что она была необыкновенно хороша собой. Синее сари плотно обнимало тонкий стан, пышные бедра и высокую грудь. На ногах и руках позвякивали золотые браслеты, украшенные мелодичными колокольчиками. Опустившись перед мудрецом на колени, девушка стала омывать его стопы розовой благоухающей водой из кувшина. Украдкой кидала она на Митру Муни нежные и трепетные взгляды уголками глубоких черных глаз.

Наконец, знаком мужчина остановил омовение.

– Хорошо, теперь оставь нас, Малини, – сказал ей отец мягко. Снова зазвенели колокольчики, когда девушка пошла к выходу и скрылась за резной дверью из красного сандала.

Митра Муни вспомнил этого человека. Его звали Вришни, и восемь лет назад он поручил ему возглавить огненное поклонение Вишну, щедро пожертвовав на обряд золотые монеты, разноцветные украшения, переливчатые шелка и все необходимые продукты. Целую неделю брахманы возливали в огромный костер золотистое гхи из больших чанов, предлагая священному огню самые разнообразные украшения и яства. Неделю кормили они всю округу: со всех сторон на пышную ягью сползались люди. Были там и богачи, которые сидели рядами отдельно от остального люда, – на их ухоженных пальцах блестели драгоценные перстни, и когда они жестикулировали ими при разговоре, всех смотрящих ослеплял этот невиданный блеск. Были и самые распоследние бедняки, чье имущество состояло только из набедренной повязки да помятого временем латунного кувшина, который служил и для сбора подаяний, и для приготовления пищи, и как емкость для воды. Сбегались веселыми стайками дети, галдя и норовя получить как можно больше белых сладких шариков, которые, если долго держать их в руке, начинали таять и надолго оставляли во рту топленый сливочный вкус.

Искусные певцы услаждали слух участников изысканными и мелодичными молитвами, обращенными к властелину Вселенной.

На пятый день с неба посыпались благоухающие лепестки цветов париджата, которые произрастают на райских планетах. Все затопило сладким, чарующим ароматом. Это означало, что жертвоприношение проходит успешно.

Вришни, оставив все свои привычные дела, благоговейно наблюдал за тем, как курятся сотни благовонных палочек, расставленных по периметру арены жертвоприношения, как огонь то и дело разгорается все сильнее и как меняется цвет его пламени. А возле него крутилась маленькая любопытная девочка, которой, казалось, хотелось везде успеть, но при этом стоять важно с отцом и видеть происходящее так же, как видит он. Ей было лет десять. Тонкая и ладная, она старалась услужить и покорно ждала разрешения от отца, глядя на него большими темными глазами, в которых светилось что-то глубокое, привлекающее взгляд. Эти глаза Митра Муни хорошо запомнил. По взгляду он мог многое определить и видел, что эта девочка не была простой душой.

Но жертвоприношение подходило к концу, близились самые ответственные мероприятия – заклание жертвенного коня. Ему следовало прочитать мантру так чисто и четко, чтобы после смерти душа животного получила новое человеческое тело, перепрыгнув через множество видов жизни в безразличном колесе Сансары. Так он должен был дать шанс живому существу и доказать собственную компетентность. Поэтому, сосредоточившись на цели, Митра Муни перестал обращать внимание на девочку, которая внимательно следила за всеми его действиями.

И вот теперь, через восемь лет, он сидит перед Вришни и слушает от него невероятное предложение – жениться на его юной дочери и зачать в ее лоне достойного ребенка.

– Она говорит, что всегда думала только о Вас и никогда не забывала. Сейчас пришло время выбирать ей мужа, тянуть с этим я больше не могу, а она говорит, что выйдет замуж только за Вас, – почтительно говорил Вришни, смотря на мудреца глазами, в которых смешивалось смирение и боязнь словом или делом нанести оскорбление.

Видя это, Митра Муни задумался.

– Дорогой Вришни, – наконец заговорил он, – Малини – хорошая девушка, я действительно так думаю, хотя и вижу ее второй раз в жизни. Но есть одно препятствие для нашего брака. Я привык к аскетичной жизни в лесной хижине, и моя жена Читравирья с рождения была взращена в подобной обстановке, но Малини, напротив, привыкла к роскоши. Думаю, она просто не понимает, на что идет, и преступно будет обрекать ее на простую жизнь, полную лишений. Если человек не готов к чему-то, то желанный нектар способен превратиться в жгучий яд и уничтожить все хорошее в его судьбе. Поэтому прошу, успокой ее ласковыми речами и объясни, что жизнь брахмана в лесу – это ежедневные опасности, простой быт, лишенный комфорта, и беспрерывное служение, от которого нельзя отвлекаться. Я думаю, она и сама вскоре поймет, что это не для нее.

Но Вришни опустил голову и печально закачал ей из стороны в сторону:

– Если бы Вы знали, сколь упрямо это юное сердечко! Все это я уже объяснял ей и не раз, но она не желает слушать. Говорит, что это не препятствия для любви, а наоборот, радость. Признаюсь, мне нелегко это понять и принять…

Прошу, Митра Муни, может быть, Вы можете придумать какое-то трудновыполнимое условие, чтобы она отреклась от этой идеи?

Вришни сложил ладони и почтительно склонил голову перед мудрецом. Тогда мудрец ответил:

– Хорошо, скажите ей, что она должна будет пойти в лес и неделю провести на берегу реки Ямуны без воды и еды. Три раза в день она должна будет подносить реке ее же воду. Затем пусть возвращается в свой дом и смиренно ждет моего ответа.

Никогда бы Вришни не озвучил Малини условие мудреца, если бы верил в ее решимость следовать ему. Ему казалось совершенно невозможным провести целую неделю без пищи и воды, одному, на опасном лесном берегу священной реки. Но она была полна решимости и сделала все, как сказал мудрец.

Свадебный обряд по его желанию был простым, и после они остались на несколько дней в ее доме. Когда они впервые оказались наедине в роскошно украшенной комнате Малини, она присела на кровать и заговорила. В ее мелодичном голосе звенело волнение:

– Дорогой Митра Муни, я должна признаться, что давно наблюдала за тобой из окна своей комнаты. Я пришла к выводу, что ты единственный, за кого я хочу выйти замуж. Пожалуйста, прими меня как свою служанку и позволь подарить тебе благочестивых детей.

Когда она говорила это так просто и немножко стыдливо, опьяняющая страсть зашла в сердце мудреца и он пожелал немедля соединиться с прекрасной девушкой. Когда она увидела, что его одежда ниже пояса сильно поднялась, то распустила волосы, освободилась от одежды и легла на мягкую постель. Колокольчики на ее ногах и руках призывно звенели. Глядя на сияющее обнаженное тело молодой жены, он задрожал от возбуждения, но заставил себя помнить о главной цели их соития. Сладостные волны желания захлестывали его тело, но мудрец заставил ум сосредоточиться на том, чтобы призвать достойную душу, и сдерживался, пока не почувствовал, что у Малини внутри все дрожит от накатывающих волн оргазма, и тогда со стоном испустил в нее свое семя.

Он, как обычно, поднялся задолго до рассвета и посмотрел на Малини. Она тоже не спала и смотрела на него глубоким, светящимся взглядом. Ему показалось, что он всегда любил эту девушку, что они знакомы уже множество рождений. Ее взгляд говорил о том же.

Читравирья приняла Малини по всем правилам, нежно улыбнулась и назвала сестрой, но сердце ее испытало жгучую боль – словно его раскаленным кинжалом пронзили.

Девушка была обворожительна, и, хотя Митра Муни внешне относился к двум женам одинаково, Читравирья чувствовала, что Малини полностью владеет мыслями и чувствами мудреца. Живот Малини увеличивался каждую неделю, и приглашенный астролог возвестил радостную весть – она ждет сразу двоих детей: мальчика и девочку. Митра Муни был счастлив узнать об этом.

Сколько ни уговаривала себя Читравирья, сколько ни пыталась заставить радоваться, но неведомая раньше темная скверна, горький яд все больше и больше отравлял ее сердце.

Малини всегда была послушна, с готовностью выполняла любые дела по хозяйству и почитала Читравирью так же благоговейно, как в лучших домах брахмани почитали старших сестер. Но если бы она смотрела надменно, зная, что находится в более выигрышном положении благодаря способности к зачатию, молодости и утонченной красоте, Читравирьи было бы проще. Сама она была симпатичная женщина с простыми и приятными чертами лица, и ее можно было разглядеть в общении, очароваться ею, но Малини была по-настоящему красива так, что любой мужчина, бросивший на нее взгляд, тут же привлекался, словно опьяневшая пчела, узревшая нежный цветок лотоса.

А ее спокойный нрав, открытый взгляд и готовность служить другому так, чтобы ему было хорошо, лишь углубляли первое впечатление.

Желанная беременность только украшала Малини, и когда она проходила мимо, увлекшись каким-нибудь делом, Читравирья невольно любовалась ее округлым животом, обтянутым золотистым сари.

Что-то смутное появилось в ее мыслях. По вечерам перед сном она иногда думала: «А что будет со мной, когда их дети родятся на свет? Может быть, меня выкинут как собаку, ненужную, мешающую наслаждаться простым человеческим счастьем, которого я лишена». После ей почти всегда снились кошмары – она бежит куда-то в жалком, облезлом теле собаки и пытается найти приют, но везде ее гонят прочь. А когда она, наконец, в полном изнеможении находит хозяина, тот бьет ее палкой. Один раз она проснулась от физического ощущения удара, но, осмотревшись, так и не поняла, могло ли это произойти в реальности.

Митра Муни по-прежнему разговаривал с ней, как и раньше, по вечерам возле костра, после проведения всех необходимых обрядов, но она чувствовала, как его взгляд всегда притягивался к Малини, если та выходила из хижины и кротко улыбалась им.

Все чаще она стала забываться: порой уходила в лес за травами и бродила там долго, не помня себя. Однажды она очнулась на поляне, окруженной высокими деревьями. Казалось, все вокруг потеряло естественные краски и стало абсолютно серым. Казалось, звуки ушли – не слышала Читравирья больше ни птичьего пения, ни шороха собственных шагов по земле.

И вот однажды вечером холодный дождь избивал землю, тоскливо кричали птицы, и налетал сильный ветер, со свистом качающий стены хижины. Вспышки молний безжалостно распарывали плачущее небо. Митра Муни проснулся от женского крика, полного ужаса, и поспешил в спальню к женам.

Там в отблесках молний, пляшущих по стене, Читравирья стояла с кинжалом в руке над Малини, целилась той в живот и кричала как раненая тигрица. Увидев мужа, она отбросила кинжал и бросилась к нему, с неожиданной силой оттолкнула его и выскочила из хижины. Увидев, что прекрасные глаза Малини наполнены слезами, мудрец бросился к любимой жене и обнял ее. Им обоим казалось, что до самого утра они слышали пугающие крики, порой переходящие в животный рев…

* * *

Икшваку Муни появился через два дня. Его пепельные волосы, прежде свернутые в аккуратный пучок на затылке, теперь были расплетены и растрепаны. Они лежали на щеках, касаясь воспаленных, красных глаз, сверкающих гневом. Тяжелый взгляд был у Икшваку Муни.

Митра Муни и Малини почтительно склонились перед ним и предложили удобное сиденье, но он сразу отверг обмен любезностями.

«Ты погубил мою дочь, Митра, хотя она преданно и верно служила тебе. Ее единственным недостатком была невозможность иметь детей, но ты жестоко поступил с ней, посвятив всю свою привязанность более молодой и красивой жене, которая зачала от тебя детей. Моя дочь повредилась умом и умерла вчера у меня на руках. Ты нарушил законы добродетели и должен понести за это достойное наказание!

Знай же, что Малини оставит этот мир в родах, твоя дочь подвергнет себя великой аскезе, а сын будет поставлен перед великим выбором, от которого будут зависеть многие, но что он выберет, ты не узнаешь, так как сам будешь убит!» Сказав это, мудрец выдернул из головы пучок волос и бросил его на землю. Волосы с шумом воспламенились, испустив темно-синий дым. Митра Муни стоял, опустив голову. Он знал, что все сказанное непременно исполнится и теперь он должен смиренно принять неизбежную судьбу.

Так и было: произведя на свет двойняшек, Малини закрыла затуманенные болью глаза и оставила мир живых. Ее последний вздох был исполнен звенящей тоски и сожаления.

Долго еще Митра Муни, казалось, слышал этот печальный звук, который разрывал сердце и перестал мучать, только когда он упал, пронзенный острым мечом, на гладкие камни, омытые горячим солнцем. Он с благодарностью принял момент безумной боли, спокойно вытерпев краткую, ледяную секунду катастрофы тела, из которого с силой вырвалась душа, чтобы свободно и быстро улететь в синюю бездну неба.

Глава 8. Фотография

1. Записка

Когда она с трудом открыла глаза, было уже позднее утро, и какое-то время Иша просто лежала, смотря в окно. Понемногу мысли вернулись ко вчерашнему вечеру. Она села на кровати и увидела, что около двери что-то лежит. Когда она взяла в руки сложенный напополам листок, из него выскользнула фотография. На ней была запечатлена Иша в тот самый момент, когда она дорисовывала красный стяг на своей картине с девочкой и войском. Перевернув фотографию, она стала читать то, что было написано на обратной стороне.

«Иша, мы узнали нечто такое, что нужно обдумать. Возможно, мое решение глупо, не обижайся, пожалуйста, но я решил проверить. Я уехал в неизвестном направлении, просто слушая свое сердце. Может быть, ты тоже примешь решение поехать дальше.

Вчера утром я увидел в трансе то, что изображено на этой картине. Теперь я просто хочу понять, что происходит с нами. Мне нужно время. Если честно, я чертовски устал от всех этих непонятных вещей в моей жизни и хочу взять тайм-аут.

Волчица покажет мне одно интересное место. О. была права, когда говорила, что Индия – место между небом и землей. Давай испытаем нашу судьбу.

Ясон».

Прочитав послание, Иша вышла из своей маленькой комнаты на террасу, залитую солнечным светом. Она постояла под ласковым солнцем, задумчиво оглядывая умиротворенные предгорья Гималаев, а потом зашла обратно и стала собирать вещи. Удивительно, но сейчас Иша почувствовала облегчение, хотя еще вчера ужасно ревновала Ясона к Волчице.

В дверь постучали, это был хозяин гестхауса: маленький круглый индиец с небольшими усиками и белоснежными зубами. Заглядывая в приоткрытую дверь и приветливо улыбаясь, он спросил:

– Уже уезжаете?

– Наверное, да, – ответила Иша, улыбаясь в ответ на его открытую доброжелательность, – только пока точно не знаю куда.

– О, я думаю, вам нужно ехать в Бодхгаю. Это вери-вери интерестинг плэйс, – при этом он картинно закатил глаза.

Видя, что Иша заинтересована, он начал объяснять, как добраться до этого места, а затем сказал, что вызовет такси, которое отвезет Ишу на вокзал, если она решится ехать. Ее друг, который отбыл на рассвете, уже заплатил за комнату, и такси также будет для нее бесплатным.

Как только хозяин ушел, в дверь снова постучали.

– Да-да?

Дверь отворилась, и она увидела Роя, который улыбался своей белоснежной открытой улыбкой. Он сразу с порога начал говорить:

– Ты знаешь, твой друг уехал, а мы собирались ехать в Бодхгаю. Это необычное место – считается, что именно там Будда обрел просветление. Хотел предложить тебе поехать с нами.

– Да, с удовольствием. Забавно, но мне только что сказали, что это очень интересное место, – Иша была рада, что все решалось само собой. Они договорились поехать через час. Быстро уложив вещи в рюкзак, она присела на край кровати и открыла книгу.

2. Иша читает книгу. Явление

«Мудрец Кашьяпа вошел в покои жены, которая лежала на белоснежном ложе бледная, словно луна. Ее черные волосы рассыпались на подушке, а на лбу блестели крупные капли пота, которые служанка время от времени промакивала полотенцем.

– Дорогая Дити, я только что говорил с Гаргой, и он, сделав астрологические расчеты, предрек тебе сложную и тяжелую беременность длиной в пятьдесят лет. Сейчас внутри тебя происходят необратимые процессы. Два наших сына – братья-близнецы – находятся в зачаточном состоянии, но они будут расти день за днем и год за годом, пока не выйдут из твоей утробы.

Много горя принесут они в этот мир. Насилие для них будет так же естественно, как дыхание… С неба будут падать камни, и кровавые ливни прольются на землю. Много трагичных потрясений будет ждать людей, пока твои сыновья не будут убиты.

Дити молчала, но из глаз катились крупные, горячие слезы.

– Ты смиренная душа и сожалеешь о том, что мы с тобой совершили зачатие в неподходящее время и в запрещенном месте, поэтому твой внук будет необыкновенным святым. С его рождением успокоится и потухнет пламя ненависти.

Когда его демонический отец будет убит, на Земле и во всей Вселенной снова воцарятся процветание и благоденствие. Все будут любить и почитать эту необыкновенную личность, и он станет царем новой эпохи.

Когда мудрец Кашьяпа говорил об этом, на губах его жены появилась слабая, но блаженная улыбка. Проходили месяцы, затем годы. Всю планету сотрясали стихийные бедствия. Дити лежала на постели. Ее чрево, как и все тело, разрослось до невероятных размеров. Внутри утробы билось два могучих сердца.

* * *

С самого утра из затуманенных, покрасневших глаз Дити непрерывно струились слезы, чертя горячие дорожки по холодным щекам. Две смуглые служанки неустанно осушали соленую влагу мягкими полотенцами, пока знаком она не остановила их. Внутри нее росло и ширилось что-то огромное.

Ей было предсказано появление на свет двух чудовищных плодов, но, закрывая глаза, она снова и снова представляла два сияющих золотистых лотоса, соединенных с ней пуповиной.

Ощущения менялись, переходя с легкого давления и сжимания на разглаживание, словно невидимые руки вылепляли ее огромный живот из пластичного и податливого материала, будто он был просто куском теста. Но боли чудесным образом не было.

Дити взывала, молила о том, чтобы сильная физическая боль снизошла и затмила ее воспламененный ум, но все было тщетно. Вишну не желал исполнять ее мольбы, видимо, считая столь длительную, изнуряющую беременность достаточным испытанием.

Вдруг колокольчик, висящий в дверном проеме, звякнул, и в ее покои, украшенные длинными гирляндами из белых и розовых цветов, прошли мудрецы, облаченные в одеяния шафранового цвета. Десять мужчин бесшумно ступали по мягким коврам, расшитым сложными цветочными орнаментами. Молча сели они вокруг громадной постели, на которой возлежала царица, и низкими голосами затянули протяжные молитвы.

В резное окно заглянула полная луна: раньше она всегда успокаивала Дити, но сейчас ее яркий свет был нестерпим. Она резала и слепила глаза словно солнце, а сила света, казалось, усиливалась, как усиливался и ветер, свистящий в небе.

Далеко за пределами дворца стонал океан и вздымал вверх черные волны, обрамленные красноватой пеной. В потемневших небесах метались багровые молнии, зловеще рокотал гром, а звезды проливались вниз сияющим дождем.

Мудрецы продолжали воспевать, и на слогах «Аум нараяна намаха» молитвы Дити были, наконец, услышаны. Острыми иглами пронзило грудь изнутри, и на какой-то момент ее прерывистое дыхание полностью остановилось. Когда она, наконец, снова с усилием начала дышать, из горла стали вырываться клокочущие и хрипящие звуки, раздирающие горло. Казалось, что в живот загнали и начали с силой проворачивать невидимый предмет с острыми краями, разрывающими плоть. Ей хотелось закричать, но усилием воли она до скрипа сжимала зубы. Теперь только тихие стоны и хрипы вырывались из посиневшего рта.

Драгоценные камни, нанизанные на шелковые нити, что были развешаны вокруг постели, закачались и, стукая друг об друга, издали мелодичные звуки. Сияние, вероломно притворившееся лунным светом, теперь расползалось вокруг ее тела пушистыми концентрическими кругами.

Раздался громкий звук – казалось, что на миг он оглушил всю Вселенную, и звук этот был необыкновенен: очень громкий, но краткий, как будто лопнула где-то сильно натянутая стрела.

В это мгновение боль покинула Дити. Слезы высохли. Сияние погасло. Перед мудрецами сидели, скрестив ноги, двое могучих мужчин. Они были необыкновенно похожи между собой. Их тела блестели, будто были смазаны ароматным маслом агуру. Но были и различия в их облике: у одного волосы ниспадали золотой волной до плеч, а глаза горели черным бездонным огнем. Волосы второго были черны как смоль, но глаза зелены, словно только распустившаяся листва после сезона дождей, с золотистыми вкраплениями вокруг зрачков.

Мудрец, у которого длинная белая борода закрывала грудь, а волосы были похожи на перекрученные веревки, сплетенные в большой пучок на затылке, изрек:

– С явлением вас, о великие Близнецы. Теперь подойдите к своей матери и получите от нее благословения.

Из внутренних комнат вышли служанки, неся роскошные царские одежды и благоухающие цветочные гирлянды. Когда тела братьев были перехвачены шелковыми золотыми тканями, а на их шеях красовались гирлянды из свежих цветов, они подошли к постели, на которой лежала Дити, и встали перед ней на колени, молитвенно сложив ладони, ибо даже демоны нуждаются в благочестивых материнских благословениях…

Глава 9. У тибетцев

1. Ясон болеет

Женщины в ярких сари, сидящие боком на чопперах и обнимающие водителей за талию: их одежды развеваются на ветру, а губы сами собой складываются в приветливые улыбки, когда взгляд черных, игривых глаз падает на человека с необычно светлой кожей.

Женщины, несущие на своей голове громадные тазы с камнями: словно лодки, они грациозно плывут по тихой глади дороги.

Женщины с бордовой чертой пробора, точкой на лбу и серьгой в носу: их волосы покрыты отрезом сари.

Волнующие, чистые, красивые.

Ясон сидел на заднем сиденье джипа, который стремительно уезжал из Дхармасалы, вихляя по бесконечному серпантину, обвивающему горы. Всего через три часа он окажется в новом месте, которое выбрала для него Волчица. Он чувствовал, как озноб пробирается в уставшее тело. Когда он собирался в Индию, знакомые твердили, что он обязательно заболеет там ужасными, неизлечимыми болезнями. Ясону тогда даже показалось, что им бы по-настоящему хотелось этого. Когда они приехали, Ясон был приятно удивлен умиротворением, царившим в деревушке, но тело неприятно ломило, а голова раскалывалась.

– Ясон, ты что-то неважно выглядишь, – заметила Волчица, когда они вышли из машины и расплатились с маленьким, юрким водителем, который пристально разглядывал парочку. Получив деньги, он склонил перед ними голову и быстро прыгнул в запыленный джип.

– Мне кажется, я немного заболел, но это неважно. Думаю, скоро пройдет – акклиматизация. Просто мне нужно немного отдохнуть, – ответил Ясон, оглядываясь вокруг.

То, что называлось тибетской деревушкой, предстало небольшим квартальчиком добротных двухэтажных домов из бетона, который разлегся в долине, окруженной зелеными предгорьями. Вдали величественно выглядывали черно-белые склоны Гималаев.

На главной улице были магазинчики и кафе, а в центре высился большой буддистский храм. Слева от него, внизу, за рядом домов, начинались нежно-зеленые поля, уводящие взор далеко в туманную дымку, к холмистым очертаниям, заслоняющим горизонт. Справа от храма, если подняться выше, находился небольшой дом, похожий на разноцветный сказочный терем. Там иногда гостил духовный учитель буддистов.

– Пойдем, остановишься пока у наших знакомых тибетцев. Хозяйка – художница, рисует буддистские танки. У них есть свободная комната. Чуть позже, если захочешь, сможешь поселиться в помещении ближе к храму. Там сейчас живет один наш хороший знакомый, но он собирается съезжать.

Они прошли по узкой улочке почти до самого конца и постучали в дверь одного из домов. Открыла пожилая тибетка. Она выглядела живописно: глубокие морщины лучисто расходились по коричневатому лицу, а глаза, казалось, хитро спрятанные в узких прорезях, на самом деле смотрели приветливо и доброжелательно.

Ясон чувствовал себя все хуже, но формальности были быстро улажены за массивным столом, в столовой на первом этаже. Его комната находилась на втором, слева от лестницы. Справа была по-европейски сделанная туалетная комната с большой ванной, душем, унитазом и раковиной. Стены и пол, изящно выложенные кафелем, удивили Ясона столь высоким уровнем комфорта в глуши.

На этаже было еще две больших комнаты: в одной проводились занятия по рисованию, во второй – службы и поклонение Будде, дальше вела лестница на плоскую крышу, где хозяйка сушила белье. Совсем сбоку была небольшая комната с красивой одноцветной картиной на ткани: вздымающиеся волны, в центре которых вращался стилизованный символ в виде колеса, а от него расходились в разные стороны громадные листья и цветы.

Кровать, шкаф, тумбочка и небольшой низкий столик слева от входа составляли всю обстановку, и Ясону пришелся по вкусу минимализм комнаты. Он бросил рюкзак, снял верхнюю одежду, забрался под одеяло и заснул, чувствуя, как озноб переходит в жар, разливающийся по всему телу. К вечеру Ясон открыл глаза и с удивлением обнаружил, что чувствует себя здоровым. Он лежал какое-то время, наслаждаясь тишиной и покоем своего временного пристанища, пока в дверь не постучали:

– Ясон, ты там? – это была Волчица.

– Да, подожди немного, я оденусь.

Ясон быстро нашел в рюкзаке свежую футболку и брюки, а еще серую плотную толстовку с капюшоном – вечером становилось прохладно.

– Я хочу отвести тебя в гости к своим друзьям, – сказала Волчица, когда Ясон вышел из комнаты и запер за собой дверь.

– Пойдем, я с удовольствием прогуляюсь, – Ясон был рад возможности завести новые знакомства и немного развеяться.

Они вышли из дома, свернули налево, прошли одно большое здание, потом одноэтажный вытянутый дом с несколькими комнатами и, наконец, подошли к большому двухэтажному строению на краю деревни. Дальше начинались поля индийских крестьян.

На террасе дома сидело три фигуры.

В удобном кресле располагался мужчина в возрасте: в его темных волосах блестели серебряные пряди, а лицо выглядело благородным и очень спокойным. На вид ему было лет пятьдесят. Его яркие голубые глаза смотрели внимательно и изучающе. Рядом сидела женщина примерно одного с ним возраста.

Она приветливо смотрела сквозь большие прозрачные очки. Ее длинные волосы были рассыпаны по плечам, накрытым индийским пледом, – она выглядела тепло и уютно.

В стороне от них с независимым видом сидела молодая девчонка, курящая сигарету. Она была одета в старый свитер крупной вязки и черты лица имела самые прозаические, хотя по ее виду можно было определить, что себя она считает важной персоной. Девчонка почти не затягивалась, но часто стряхивала пепел прямо на мраморный пол.

– Привет, это Ясон. Я о нем рассказывала, – сказала Волчица с улыбкой. Ясон подошел к мужчине и протянул ему руку.

Мужчина ответил на приветствие и обратился к Ясону:

– Меня зовут Лис, а это моя жена Нина и непокорная дочь Нэнси.

– Отец, может, не надо хотя бы при гостях! – раздался недовольный голосок Нэнси. Ее рот раздраженно искривился.

– Ну а что, если ты совсем не слушаешься и куришь здесь, хотя я прошу не делать этого? – спокойно ответил Лис, даже не поворачиваясь в ее сторону и, словно предвосхитив ее нервное желание сказать что-то опять, бросил: – Мы поговорим об этом позже.

В его словах чувствовалась сила. И он снова обратил свой взор на Ясона, с интересом разглядывая его.

– Мне кажется, что в молодости я тоже был таким, – сказал Ясон с улыбкой, – непокорным.

– А вы интересная личность, Ясон. Что привело вас в Индию? – мужчина улыбался в ответ, но его взгляд все еще внимательно прощупывал собеседника. Ясону показалось, что его сканируют.

– Желание разобраться в себе. Я почему-то поверил одной девушке, которая утверждала, что именно это место на Земле поможет мне найти ответы на все мои вопросы.

– Да, это верное понимание. Вы попали в правильное место. Это результат проявленной заботы о вас, – Лис перестал улыбаться и теперь выглядел очень серьезно.

Ясону захотелось сделать его портрет. Это было бы черно-белое изображение: на лицо падает призрачный свет, а задний план утопает в глухой, загадочной тьме.

– Забота… Но от кого? – Ясон решил уточнить, что Лис имеет в виду.

– Мы верим, что Будда заботится о Творении. Он делает это бесстрастно, но все же некоторым достается больше его заботы. Это похоже на то, как ток свободно проходит по проводам, но электричество поступает только к тем объектам, которые подключены к сети. Ты тоже подключен, – Лис немного помолчал, глядя на Ясона: – тебе не нужно быть здесь долго. В этой деревушке. Побудь немного и уезжай, это не твое место.

– Спасибо за совет, я прислушаюсь.

Лис широко улыбнулся, и от его глаз поползли лучистые морщинки:

– Когда люди понимают друг друга, то нет необходимости говорить много.

Стемнело, и вместе с тьмой пришла горная прохлада – ее свежесть пьянила Ясона, но девушки стали зябнуть, и Лис предложил перейти в дом. Небольшая, почти пустая комната ярко освещалась лампой без абажура, которая свисала с беленого потолка, усыпанного паутиной трещин.

Все расселись полукругом на потертом ковре. Волчица о чем-то шепталась с Нэнси, и Ясон увидел, что та смеется, поглядывая на него. Лис снова заговорил с Ясоном.

– Послушай, совсем скоро, возможно, послезавтра приезжает наш учитель. Я бы хотел, чтобы ты поехал на встречу с нами до своего отъезда. Как тебе эта идея? – Лис своим спокойствием и разумностью нравился Ясону, поэтому он ответил:

– Да, я с удовольствием.

Ночью Ясону приснилась Иша. Ее распущенные волосы струились в воздухе словно в воде, и сквозь них светило теплое солнце. Справа от нее стояла О. с широкой улыбкой, а слева – Волчица. Она выглядела серьезно и держала на руках огромную живую рыбу. Вдруг Волчица четко и громко сказала Ясону: «Ну что ты смотришь? Дай воды!»

Раздался грохот, и теперь он летел вниз или это был верх… Все смешалось, и было совсем ничего не понятно, пока он не оказался в комнате с телевизором. На экране рябили серые полосы.

Прочертив сияющий прямоугольник, из воздуха возникла дверь, и Ясон открыл ее…

2. Ясон читает книгу. Хираньякша

В летописях тех времен, которые записывались украдкой и после были надежно спрятаны в горных районах, говорится о том, что Близнецы сразу разделили Вселенную на две половины и ревностно охраняли территориальную неприкосновенность друг друга. Так Хираньякше отошла Земля и нижняя зона: подземные райские и адские планеты. А Хираньякашипу, так как старший брат взял себе право на завоевание верхней зоны, – планеты мудрецов и сказочных райских миров, на которых были доступны самые высшие наслаждения материального мира. Но сделать это было непросто – сила аскезы мудрецов, ежедневно пребывающих в медитации и обладающих всеми мистическими совершенствами, не позволяла даже приблизиться к их планетам.

Хираньякашипу предстояла непростая задача, но он был расчетлив, хитер и обладал огромным терпением. Он быстро понял, что только суровое подвижничество и самоограничение помогут набрать необходимую силу, поэтому в один из дней отправился на отдаленную пустынную планету Раху для свершения своего плана.

Не таков был Хираньякша. Его налитые железом мускулы не давали ему покоя, а огромные кулаки жаждали вступить в бой. Днем он искал сражений, а ночью пил вино и насиловал женщин, но это не утоляло его неуемную жажду наслаждений, а только распаляло все больше и больше. Он обладал невероятной силой и мог с легкостью разбивать горы, а земля тряслась под его ногами, когда он тяжело ступал в поисках подходящего противника для поединка. На его плече всегда покоилась огромная палица, которая ослепительно сверкала на солнце, вселяя ужас во все живые существа.

Однажды Хираньякша отправился в уединенный ашрам мудрецов, располагавшийся под огромным баньяновым деревом, неподалеку от горы Меру, рассекавшей Вселенную посередине. Там он поймал несколько брахманов и подвесил их вниз головой на длинных, толстых, узловатых ветвях тысячелетнего дерева. Один из них, еще совсем молодой человек, который не успел отрастить ни бороду, ни длинные волосы, не выдержал пытки.

– О, великий господин, молю тебя, отпусти меня. Я расскажу тебе кое-что полезное. Ты воистину мудр и щедр, пожалуйста, выслушай же меня, о, самый великий человек во всех трех мирах.

Хираньякша был злобен и жесток, но падок на лесть – красивые прославления не раз заставляли его кидать увесистый мешок с золотом говорящему их. Он срезал веревку и подхватил молодого брахмана, чтобы тот, падая, не ударился головой о землю. Под глухие стоны других подвешенных брахман начал свой рассказ:

– О, господин, ты самый милостивый и справедливый, ты самый сильный, спору нет. Для многих это так. Но все же остается кое-кто гораздо сильнее тебя. В глубинах свирепого океана живет могущественный полубог Варуна. Он повелевает огромной стихией, которая способна сломить любого. Он гордится тем, что умеет жить под водой, и обладает великой силой. Даже огромный Океан, что находится внизу Вселенной под адскими планетами, подчинен его воле. Если ты отправишься к нему во владения и вызовешь на бой, то, несомненно, будешь удовлетворен поединком.

Услышав все, что было нужно, Хираньякша отправился на берег огромного океана, что недобро бурлил и кидал ему под ноги шипящие волны, взмыленные белой пеной.

Он погрузился в темные воды, разгоняя своей палицей огромных кровожадных акул и огромных хищных морских тварей, что тянули к нему свои щупальца. Когда шел он по дну, на поверхности поднимались громадные волны, заставившие океан выплескиваться на берег и затоплять человеческие поселения. Долгое время бродил он под водой, пока не увидел ослепительный дворец, изыскано отделанный кораллами и перламутром, переливающийся золотом и самоцветами.

В главной дворцовой зале восседал Варуна – его голубоватое тело совсем не выглядело могучим, а слуги, увидев незваного гостя, в ужасе попрятались. Хираньякша хотел вступить в бой, но Варуна остановил его разумными речами. Почтительно сложив ладони, он сказал:

– О, могучий Хираньякша, я не тот, кто тебе нужен, более того, я уже признаю тебя полновластным повелителем всех сторон света и не жажду боя. Тебе нужен особенный противник, который сможет по-настоящему испытать ту невероятную силу, которая была дарована тебе свыше.

Но, чтобы вызвать его на бой, ты должен совершить неслыханную дерзость, которая полностью нарушит привычный ход вещей во Вселенной. Отправляйся на планету, где сидит в медитации твой старший брат, и совершай аскезу – тебе будет даровано понимание, что ты должен делать.

Оценив ситуацию, Хираньякша, хоть и был страшным демоном, принял совет от Варуны.

– Но, если ты обманул меня, Варуна, смотри. Я вернусь за тобой.

Выйдя из темных океанских вод, он отправился на Раху, где его старший брат стоял на одной ноге, воздев руки к небесам. Там, в глухом лесу, он положил перед собой сияющую палицу, жаждущую крови, и, сосредоточив ум на сердечной чакре, погрузился в медитацию. Злобный демон жаждал поскорее увидеть, что необходимо сделать для вызова достойного противника, который столь трусливо прятался от него, подсылая своих негодных слуг. Неделю сидел он недвижим, не принимая ни воды, ни пищи, и в один прекрасный момент ответ пришел. В уме своем он увидел все очень ясно.

Тогда громкий хохот разлился по лесу, вспугнув его обитателей: жалобно крича, пестрыми стаями взмыли в небо разноцветные попугаи, а обезьяны, тихо шурша, скользили по лианам и прятались в укромные места. Ликующий Хираньякша отправился исполнять свой отвратительный план.

Гиганта разбирал дикий, пугающий все три мира хохот. О, как был он доволен собой сейчас, не чувствуя никакой угрозы для себя и своих планов, опьяненный невиданной силой, которая словно ток играла в железных мускулах. Ему хотелось убивать, убивать долго, медленно истязая противника в яростном сражении, чувствуя запах его крови и своей собственной, видя его страшные раны и ощущая зудящую боль в своем собственном теле.

Выкинув Землю с ее привычной орбиты, он терпеливо ждал, когда придет тот, кто был обещан ему в медитации. Лучший противник во всех трех мирах.

Глава 9. В Бодхгае

1. Поезд

У Роя и Дженни билеты были куплены заранее, поэтому Иша оказалась в другом вагоне. Она сразу залезла на свою верхнюю полку и не планировала слезать с нее до конца поездки.

Напротив лежал молодой индиец. Сначала он посматривал на нее с милой улыбкой, а потом на плохом английском поинтересовался, куда она едет.

– В Бодхгаю. То есть в Гаю, – ответила Иша.

В ответ он рассказал, что будет служить в индийской армии и учит английский язык. После этого он достал розовую косметичку, извлек оттуда блестящую расческу и стал увлеченно причесываться. Ише это показалось очень забавным, но она не подала виду.

Она достала небольшой скетчбук, купленный в Дхармсале. Его жесткая обложка и приятные на ощупь шероховатые странички с запрессованными прожилками цветов были сделаны вручную из хлопка. Красной гелевой ручкой Иша сделала запись:

«Может быть, ты тоже сидел на самой верхней полке в дешевом вагоне индийского поезда?

Под потолком вентиляторы, а на окнах решетки – мне нравится, что здесь все так просто. Мне нравится зарисовывать эту чудесную, незатейливую жизнь. Мы прорезаем сутки на корабле, стучащем железными колесами по облизанным солнцем рельсам.

Скоро я буду там, где еще никогда не была, где сияющий Будда обрел вечную ценность – безграничное счастье. Индийцы разговаривают, смеются, читают газеты на хинди и на английском, ореховую скорлупу кидают прямо под ноги. Торговцы чаем кричат, разнося горячие чайники с жижей молочно-кофейного цвета, острые самосы в корзинах на голове… Индийцы пьют из бутылок, не касаясь горлышка губами. А я нет. Я слишком много нет».

Она закрыла скетчбук и, перевязав его приклеенной к задней обложке красной ниточкой, убрала обратно в рюкзак. А потом отвернулась к стене и задремала, но через некоторое время почувствовала, что кто-то трясет ее за плечо. Оглянувшись, она увидела того самого индийца-«солдатика»:

– Этот поезд не идет в Гаю, вам нужно слезать.

Иша пыталась понять, о чем он говорит, но вдруг увидела, что к ней идет Дженни:

– Слушай, Иша. Там авария на путях случилась, этот поезд в Гаю не пойдет. Нам нужно слезть на следующей станции в Патне, а там мы пересядем на местную электричку и часа за три доедем до Гаи. Мы с двумя индийцами забавными познакомились, они сказали, что помогут нам.

– Хорошо, поняла тебя, – Иша полезла за своим рюкзаком, но индиец опередил ее:

– Тяжелый, я помогу тебе выйти. Твоя станция. Сейчас подъезжаем.

Он очень мило улыбался, такой хороший мальчик. «Господи, неужели он станет крутым солдатом?» – подумала Иша, вспоминая его розовую косметичку.

Поезд подъезжал к станции, народ собирал вещи, кто-то вынимал тяжелые тюки, готовясь на выход. Она стояла рядом с пожилым индийцем, на голове у него был тюрбан. Кто-то сплевывал в окно кровавую жевательную смесь. На заплеванных путях у станций вальяжно валялся мусор. «Солдатик» вынес Ише рюкзак и пожелал доброго пути. Она с улыбкой ответила ему тем же.

Обернувшись, она увидела Роя и Дженни, которые шли к ней по переполненной платформе, а рядом с ними шагала карикатурная парочка: неестественно громадный индиец – оказалось, боксер – и второй, маленький, щупленький, похожий на добрую крыску, с внимательным взглядом маленьких черных глазок.

– Через полчаса подойдет поезд. Нам нужно будет в него залезть. Мы поможем.

Как только странная парочка отошла, чтобы купить перченые огурцы, вокруг ребят столпились мужчины, которые сурово смотрели исподлобья на белокожих пришельцев. У Иши возникло ощущение, что местные на этой станции туристов видят не часто.

Однако, как только Боксер с Крысой, так мысленно назвала их Иша, вернулись, недовольные мужчины отступили, но так и не перестали коситься на них издалека. К станции подходил поезд. Нетерпеливая толпа быстро хлынула на платформу, ребята стали подходить к краю, но народ уверенно оттеснял их. Поезд остановился, и вход в вагон оказался прямо напротив. Боксер, оттеснив могучей рукой рвущихся в вагон индийцев, скомандовал:

– Гоу!! Вперед! Быстро!!

Иша, Рой и Дженни стали протискиваться в вагон, чувствуя, что за руками Боксера волнуется настоящее людское море. Внутри все уже было занято индийцами, которые, словно куры в курятнике, сидели на всем что можно: от самого пола до потолка не было свободного места, куда можно было бы кинуть взгляд, не встретивший бы ответного и любопытного, живого взгляда.

Еще несколько часов лениво тащился поезд, показывая за окном соломенные пейзажи: небольшие хижины, облепленные сухими лепешками из коровьего навоза; длинные поля, заросшие желтой, высыхающей под солнцем травой и цветами разных оттенков; мычащие, задумчивые коровы; худенькие женщины в цветастых, дешевых сари с кипами из хвороста на головах, с большими тазами на головах, с камнями и кувшинами на головах – они столько всего носили на своих чудесных, изумительных головах!

Ише очень нравились эти простые индианки.

И те, что сидели в вагоне: доброжелательные женщины с добрыми лицами. На ногах колокольчики, багровые проборы на головах и стопы, подкрашенные красным, серьги в носах, открытые улыбки на губах, светло-карие глаза, подведенные черной сурьмой. Эти глаза смотрят на белую кожу Дженни – она совсем бледная, на чуть более темных Роя с Ишей и смеются: «White milk!», – для них это диковинка.

Вечером, когда солнце начало затухать, они добрались до Гаи. Иша очень устала и почти ничего не замечала вокруг себя. Она только поняла, что они запрыгнули на моторикшу, которая с ветром в волосах добросила их до Бодхгаи. В резко сгустившейся темноте Иша ничего не видела, кроме тумана и пыли, из которых смутно вырисовывались огни мотоциклов и машин. Она чувствовала, что они идут вдоль асфальтовой дороги, покрытой большими выбоинами. Где-то справа неясно вырисовывалось ржавое колесо обозрения. Пыльная тропка уводила с асфальта и вела в темную глубину городка, и там, в одном из небольших гестхаусов, Рой договорился о номерах:

– Здесь недалеко от храма, удобно. И по цене недорого. Предлагаю бросить вещи и сходить прогуляться. Вы как, девчонки?

Дженни сразу согласилась.

– Иша, ты пойдешь?

– Пожалуй, да. А потом поесть и спать.

Они поставили вещи в свои небольшие номера, в каждом из которых было по две кровати, льнущие друг к другу. Встретившись в холле, они вышли из гестхауса и пошли сквозь легкий туман. Рой хорошо ориентировался в темноте и уверенно вышагивал впереди.

Пройдя торговые ряды и маленькие магазинчики, они вышли к большой территории древнего храма. Здание с резными стенами выглядело словно древняя инопланетная ракета. Широкое у основания, оно сужалось вверху, где покоился многослойный купол. По периметру территории были расставлены колонки, из которых доносился завораживающий мужской голос, поющий затяжные мантры. Иша различила только многократно повторяющееся «Сааадууу».

Вокруг храма было две дорожки, оббегающие его по диаметру, – одна совсем плотно прижималась к храму, а вторая пролегала чуть шире. Между двумя дорожками располагались небольшие тибетские ступы, сделанные из серых камней. Они обошли сначала по большому кругу – Иша с вниманием разглядывала окружающее пространство. Они прошли мимо небольшой полянки, мимо обратной стороны храма, мимо буддийских барабанов и, снова оказавшись на главной дороге, ведущей к храму, пошли ко входу, скинув у лестницы, ведущей вниз, свою обувь и ступив на прохладные мраморные плиты.

Вокруг сновали монахи в багровых одеяниях: одни кланялись – полностью простираясь ниц и вытягивая вперед руки, а потом поднимались и снова кланялись. Пожилые тибетцы крутили маленькие ручные барабанчики на ручках. Индийцы кучками быстро обходили храм, а разношерстные иностранцы сидели в медитации на траве между ступами.

Они зашли в храм – помещение было совсем небольшое. Сразу напротив входа восседал огромный золотой Будда. Иша поклонилась и ощутила, как внутри сердца стала разливаться особая теплота. На мгновение ей показалось, что ее тело совершенно полое изнутри и сама она легкая-легкая, как скорлупка.

Она вышла одна, а Рой с Дженни еще стояли перед Буддой. Тогда она стала обходить храм, не дожидаясь их. С другой стороны, прямо из основания здания, росло громадное дерево бодхи. Иша залюбовалась древним и величественным деревом: широкий, узловатый ствол был сильно накренен – его со всех сторон поддерживали массивные доски. Густая крона клонилась будто в поклоне.

– Держи, это на счастье.

Какой-то незнакомец в черных очках протянул ей листочек дерева бодхи. Она приняла и поблагодарила. Пройдя дальше, она увидела небольшие бетонные скамьи. Присев на одну, Иша прикрыла глаза.

Странное чувство захватило ее: она поплыла куда-то на волнах невидимой энергии, и что-то неясное сладко сдавило грудь – это было волнительно, но вместе с тем какая-то громадная печаль вошла в ее сознание, и слезы потекли из закрытых глаз. Открыв их, она увидела, что перед ней стоят Рой и Дженни.

– С тобой все в порядке? – с беспокойством спросил Рой.

– Да-да, все хорошо, – улыбнулась Иша, быстро утирая слезы, – может, пойдем поужинаем?

2. Аджамил

Вечером кто-то постучал в дверь.

– Кто там? – спросила она робко, чувствуя, что именно в этот момент ей очень хочется в туалет. Индийская еда и непривычный климат делали свое дело – обычно все туристы первым делом «заболевали» расстройством желудка.

– Это Дженни, – Иша перевела дух и открыла, – заходи, прости, пожалуйста, мне срочно нужно в туалет! – Ише было уже не до приличий, она быстро забежала в уборную, совмещенную с душевой. Ей было очень неудобно, но еще больше она была удивлена: зачем Дженни пришла так поздно?

Когда она вышла, Дженни с задумчивым и расслабленным видом сидела, скрестив ноги на ее постели. Иша села напротив в плетеное кресло.

– Садись ко мне, – мягко сказала Дженни. Вглядываясь в нее с любопытством художника, Иша решила послушаться и пересела на кровать. Дженни приблизилась ближе и нежно провела ладонью по щеке Иши:

– Ты такая красивая и необычная, – сказала Дженни голосом, который, казалось, стал глубже и бархатистее. Иша не знала, что ей делать. Она застыла и чувствовала, что не может пошевелиться.

– Но очень грустная, – продолжила Дженни, – я хорошо делаю расслабляющий массаж. Ты нам очень понравилась. Пойдем к нам, повеселимся, – она еще больше приблизилась к Ише и нежно коснулась губами ее щеки. Ишу как будто что-то подкинуло вверх, она вскочила с постели, оттолкнув Дженни, повернувшись к ней, посмотрела на нее с испугом. Ее щеки покраснели:

– Нет, Дженни, прости, но я не могу, не хочу. Прости, но тебе лучше уйти, – голос Иши дрожал, ее испуганное воображение нарисовало странную картину – в комнату, почти выламывая дверь, врывается Рой и бросается на нее, заламывает руки… Но ничего этого не произошло. Дженни встала с постели:

– Все в порядке, извини, если что не так, – и, откинув прядь волос со лба, она медленно, покачивая бедрами, вышла из комнаты. Иша задвинула за ней защелку и с ногами залезла на плетеное кресло. Некоторое время она сидела, обняв руками колени, погрузившись в раздумья о том, что ей дальше делать, а потом осторожно спустилась вниз и заплатила за номер. Ей хотелось уехать ранним утром, пока все спали, ускользнуть незамеченной. Дождавшись, когда ночь отступит, она тихо затворила за собой дверь и быстрым шагом покинула гестхаус.

Несмотря на раннее утро, сонные моторикши дремали на улице. Одна из них отвезла ее к главному вокзалу в Гае. Пустынные улицы спали безмятежным сном. Поезд должен был отправиться в три часа дня, но позже оказалось, что отправление задерживается. Она купила билет и снова вышла из вокзала, раздумывая, чем заняться. Можно было пошляться по пыльным улочкам, наполнившимся гомоном и гудением с рассветом солнца, но ей совсем не хотелось таскаться с большим и довольно тяжелым рюкзаком. Пока она стояла и озиралась: это был обычный индийский городишко, и вокруг не было ничего примечательного, к ней подъехал мотоцикл.

– Привет! – крикнул Ише кто-то.

В другой раз она бы, верно, и не заметила его. Ушла, сделав вид, что не слышит. Но сейчас у нее было много времени, и она ответила:

– Привет.

– Ты скучаешь? – спросил незнакомец с улыбкой. Она вспомнила – именно он дал ей листок с дерева Бодхи, который она сохранила на память в своем скетчбуке. – Меня зовут Аджамил, и я могу развлекать тебя, если хочешь.

– Меня зовут Иша. А что ты можешь предложить? – Ише нужно было убить время, и она неожиданно почувствовала в себе желание приключения.

– Могу покатать тебя на мотоцикле, показать городок. Могу покормить. Могу показать свои рисунки.

– О, так ты художник?

– Есть немного.

– Я тоже рисую, и мне будет очень интересно посмотреть твои работы.

– Хорошо, я покажу. Только давай отъедем от этого шумного места. Ты пойдешь со мной?

Иша посмотрела в его темные глаза, которые смотрели приветливо и открыто. Он совсем не был похож на человека, замышляющего что-то плохое. Аджамил жестом пригласил ее сесть сзади на свой большой мотоцикл, и они погнали по маленьким улицам, запруженным людьми, гудящими машинами и задумчивыми коровами.

Ощущая, как ветер играет в волосах, обнимая за талию Аджамила, Иша чувствовала себя хорошо и легко. Они подъехали к небольшому двухэтажному зданию.

– Ты зайдешь? Здесь я живу и предлагаю тебе посидеть на крыше – там потише, – он снова смотрел на нее с теплой улыбкой.

– Пойдем, – Иша ощущала спокойствие и желание скоротать время до поезда.

Аджамил взял ее большой рюкзак и стал быстро подниматься по лестнице. Иша только удивилась тому, что, с виду такой щуплый, он, судя по всему, был достаточно силен.

На крыше стояли шезлонги и столик.

– Присаживайся. Ты хочешь кушать? Да? Сейчас организуем.

Он хлопнул в ладоши, и через минуту-другую на крыше показался мальчик лет тринадцати. Аджамил что-то сказал ему на хинди, и тот быстро скрылся из виду.

– Присаживайся, пожалуйста.

Аджамил улыбался – у него были очень белые зубы, сильно контрастирующие с темно-коричневой кожей. На крыше снова появился мальчик. Под мышкой он нес какую-то книгу, а в руках держал два стакана с масала-чаем.

Поставив чай на столик, он протянул книгу Ише. Это был альбом с его графическими работами. Иша стала с интересом их разглядывать: там были сценки из индийской жизни, портреты и даже необычные картинки с девушками, напомнившие ей картины Пикассо.

– Это очень интересно, Аджамил! – с неподдельным восторгом воскликнула Иша.

В ответ он довольно улыбнулся. Потом захотел посмотреть, что же рисует Иша. Она достала из рюкзака несколько своих работ, которые успела нарисовать в Индии. Аджамил внимательно рассмотрел и похвалил ее рисунки.

– Я хочу нарисовать тебя, Иша.

– Сейчас? – удивилась она.

– Да, – ответил он.

Аджамил не стал вызывать мальчика и сам ушел за рисовательными материалами. Вернувшись, он сел напротив и, глядя на Ишу, стал быстрыми, уверенными движениями набрасывать линии на бумагу. Портрет вышел удивительно похожим.

– Хочу, чтобы ты забрала его. Будешь помнить потом Аджамила.

– Спасибо тебе, это очень мило, – ответила Иша, забирая портрет.

Мальчик принес им разной еды – две большие тарелки риса с овощами, гуавы и яблоки, а еще два больших стакана с соком лайма. Они сидели, кушали и болтали обо всем. Аджамил рассказывал, что в Индии сложно продвигать нетрадиционное искусство. Далеко не все понимают его странные картинки с геометрическими фигурами женщин. Иша больше слушала, не замечая, что уже наступил вечер.

– Пойдем, я отвезу тебя на вокзал. Теперь лучше будет ждать поезд там.

Сидя на мотоцикле, который вез ее на вокзал, и вдыхая прохладный вечерний воздух, Иша удивлялась неожиданному знакомству.

– Я что-то могу еще для тебя сделать? – спросил Аджамил, когда они зашли в здание вокзала.

– Нет, благодарю тебя за все! – ответила Иша. – Ты мне очень помог хорошо провести время.

Он обратился к проходящему мимо индусу на хинди, а затем сказал:

– Твой поезд придет в два часа ночи. Ты побудешь это время одна?

– Да, Аджамил, спасибо. Мы же художники, и нам никогда не скучно.

Он улыбнулся и, взяв ее за руку, неожиданно поцеловал в щеку, а потом быстро пошел сквозь толпу, обратно к выходу. Иша какое-то время смотрела на его удаляющуюся фигуру и чувствовала, что происходящее ее не удивляет. Ей вспомнились слова О. о том, что Индия исполняет все желания. Похоже, волшебная земля заботится и о комфорте путешественников. Аджамил обернулся и помахал ей рукой. Иша помахала в ответ.

Свисающие с потолка большие часы с белым циферблатом и крупными черными стрелками показывали двенадцать часов ночи. Оставалось всего два часа до прибытия поезда. Иша присела у стены, вытащила рисовательные принадлежности и начала увлеченно делать наброски. На какое-то мгновение ей показалось, что, может быть, она навсегда застрянет в этой точке пространства: с круглыми большими часами посреди зала; с яркими лампами, нещадно освещавшими весь периметр помещения, щедро усыпанный ярко и причудливо одетыми людьми и самым разнообразным скарбом, наваленным тут и там. Иногда глаз натыкался на тело, застеленное простыней прямо с головой, которое спокойно лежало посреди бурлящего вокруг потока из человеческих перемещений, переползаний и копошений. Обычно так спали йоги или садху.

Когда приходил поезд, они вставали, стряхивали свою простынку и, сложив ее, шли к вагону. На голове у них были длинные дреды, собранные в пучок, или наоборот полностью обритая голова. Они очень нравились Ише непоколебимым спокойствием и отрешенностью от мирских забот. Путешествовать им было несложно: в Индии существует негласное правило возить садху без взимания платы.

Она зарисовывала их в своем блокноте и мечтала, что, может быть, когда-нибудь в следующей жизни станет такой же. Величественной, молчаливой и отрешенной от жизненной суеты.

Поезд, пыхтящий словно доисторический динозавр, приехал только в три часа ночи. Состав с зарешеченными окнами третьего класса прополз на перрон, и Иша, не теряя времени, вскочила в вагон, который был указан у нее в билете. На своем месте она обнаружила множество индийцев, которые смотрели на нее во все глаза, и когда она на русско-английском языке заявила свои права на это место, они на своем индийско-английском доходчиво объяснили, что это пятый вагон, а ей нужен третий. Иша поверила их добрым глазам, хотя и своим глазам она не имела причин не доверять, ибо совершенно точно заходила в третий вагон. Однако, выйдя из состава, она поняла причину путаницы. Тройка, написанная мелом, была стерта, и служащий вокзала старательно рисовал цифру пять.

«О, Индия!» – только и подумала Иша, с улыбкой входя в коварный вагон.

Поезд тронулся, и понемногу ночное гудение вокзала осталось позади. Иша сидела на нижней полке и смотрела, как за окном мелькают багровые фонари – только их и было видно в непроглядной тьме индийской ночи…

Молодые парни напротив разглядывали ее красивое лицо, и она чувствовала их особое отношение, похожее на почтительность и даже благоговение. Ей даже показалось, что некоторые из них были ее ангелами-хранителями. Они как будто приглядывали, чтобы у нее было все хорошо. Один помог пристегнуть рюкзак к столику у окна, чтобы его не украли, пока она будет спать. Другой поднес чай и самосу.

Иша поблагодарила, но усталость быстро взяла свое. Она забралась на верхнюю третью полку, окруженную выключенными вентиляторами, расстелила спальный мешок и легла сверху. «Чай! Чай! Чай!» – противными голосами кричали продавцы масала-чая, беспрерывно снуя по узким проходам вагона туда и обратно с горячими чайниками на голове.

Пять рупий – маленький, обжигающий бумажный стаканчик. Ей сквозь сон все чудились эти стаканчики чая. Она пьет и пьет чай, а он не кончается. Стаканчик заполняется вновь и вновь…

Проснувшись, Иша умылась в туалете, а потом села на нижнюю полку. Она с удовольствием рассматривала пятки пожилой женщины, выкрашенные красным; мужчину с тюрбаном на голове, который чистил зубы небольшой палочкой, пушащейся на конце, и молоденьких индусиков. Ее ужасно забавляли небольшие усики на их маленьких лицах, а пламенные пристальные взгляды заставляли смущаться.

Но тут в вагон ввалились еще более экзотические личности. Это были молодые парни, одетые девушками, которые очень развязно и манерно выпрашивали деньги у всех, кто сидел в вагоне. Их руки нетерпеливо ожидали подаяния, а особо смутившихся они шлепали по лицам. Иша вспомнила, что ей рассказывала О. в аэропорту. Существует поверье, что трансвеститы в Индии занимаются магией и если будут недовольны кем-то, то вмиг наведут порчу. Поэтому хотя бы копейку, но им подавали. На Ишу они только кинули взгляд и прошли мимо.

За окном мелькали жилые дома, и казалось, что некоторые здания были пристроены прямо к железной дороге. В восточной застройке было что-то неуловимо хаотичное и вместе с тем гармоничное, правильное и разумное. Со стороны никогда не поймешь, где заканчивается одна квартира и начинается следующая.

Ишу пленяли колоритные пейзажи за окном; удивительные, но вместе с тем простые и открытые люди вокруг; чудесный аромат благовоний, даже извечные назойливые торговцы чаем и острой снедью. Она ехала с наслаждением человека, который вышел из душной комнаты в свежий воздух и дышит теперь полной грудью. Иша всматривалась во все и подмечала детали цепким взглядом художника, никогда не упускающего возможность своровать у реальности несколько впечатляющих мгновений, чтобы, напитав их яркими и особенными ощущениями, использовать в своем творчестве.

Она всегда остро переживала, пропускала через себя пульсирующую реальность и транслировала свое особенное видение в картины, которые покоряли хрупким равновесием между невероятными фантазиями и настоящим, знакомым, обыденным. Тем, что каждый может столь явно осязать в реальности.

Раньше ей казалось, что Индия может предложить лишь свои природные достояния, но она и ожидать не могла, сколько вдохновения подарят индустриальные, агрессивные вкрапления современности в дышащие древностью города. Дух и материя сплетались здесь в причудливый, пульсирующий жизнью узел.

Глава 10. Иша читает книгу. Асури

1. Смерть

Я хорошо помню тот день, когда встретила Джагая. С тех пор многое переменилось у нас. Но именно сейчас я чувствую настойчивое желание сердца записать все, что с нами происходит.

Я предчувствую большую беду, и, кажется, душа моя, сердце мое, начинает понемногу смиряться с тем, что в нашей общей судьбе остался, возможно, последний поворот. Наша жизнь весьма коротка, всего несколько сотен лет. Откровения говорят, что в будущем люди будут жить еще меньше. Наверное, у них и вовсе не будет времени для осознания себя, своего предназначения и для понимания ценности жизни других. Я знаю, что скоро предстоит произойти тому, чего мы хотели бы избежать, но это невозможно, и мне остается только молиться о том, чтобы мы были вместе в этот роковой миг. Наши сердца переплелись так сильно, что я и в следующей жизни непременно найду его, чтобы снова быть вместе.

Сейчас я пишу эти записки и чувствую, как земля вибрирует подо мной. Иногда я ощущаю ее стоны. Последнее время все чаще происходят вещи, которые многие толкуют однозначно – дурные знамения несут с собой новые беды. Больше всего мне хочется на время забыть о настоящем и погрузиться в сладкие воспоминания о наших безоблачных днях, которые были так быстро прерваны суровой реальностью.

Все началось с моего непослушания отцу.

Он просил меня не уходить из дома, но, когда сам отлучался куда-нибудь, я тут же бежала в лес и гуляла там, наслаждаясь покоем и свободой. Однажды, гуляя так в лесу, я потеряла кольцо, которое мне подарил отец, и, обнаружив пропажу, стала искать его в траве. Я стояла, наклонившись к земле, и вдруг почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Обернувшись, я увидела красивого юношу.

У него была обритая голова и шафрановые одежды аскета. Но он был столь привлекателен и так пылко смотрел на меня своими бездонными черными глазами, что я сразу привлеклась им. Он помог мне найти кольцо, и мы договорились увидеться снова.

Вскоре я поняла, что влюблена, и это было взаимно. Но как сказать об этом нашим родителям? Его отец ожидал, что Джагай продолжит свое послушание и посвятит жизнь служению Вишну. Но его безумно влекло ко мне, так же как и меня к нему.

В тот роковой день я сказала отцу, что пойду за водой, а сама убежала к Джагаю. Мы гуляли в лесу, и с нами словно что-то произошло. Он вырезал мне маленький амулет из дерева в виде львенка, а потом сказал, что мы обручимся, что любит меня, как никогда никого не любил. Да и что он мог знать о любви, мой юный мальчик?

Он притянул меня к себе, но я отстранилась. Отвернувшись и развязав тугую ткань, стягивающую волосы, я почувствовала, что лечу куда-то опьяненная, может быть, в небо, а может, и в пропасть. Это был особый ритуал: только муж может видеть распущенные волосы жены, и я хотела дать ему понять, что мы должны сначала сочетаться законным браком для того, чтобы любить друг друга еще интимнее. Джагай подошел и стал нежно расправлять мои волосы: «Асури…». Я чувствовала, что и он опьянел от нашей близости. Вдруг раздался шум, похожий на лязганье оружия, крики. Джагай схватил меня за руку, и мы быстро побежали прочь из леса.

Дити уже долгое время ждала Близнецов, и часто неподалеку от нашей местности происходили странные, пугающие вещи. Иногда с небес проливались багровые дожди, и тогда вся земля была в крови, а животные и птицы приходили в беспокойство…

Джагай довел меня до моста, и дальше я, поспешно собрав волосы, побежала домой.

Мне было очень страшно.

Когда я подходила к дому, сердце мое сдавило ужасное предчувствие. То, что я увидела, заставило меня закричать: на земле, перед входом в разгромленную и разоренную хижину, лежало тело моего отца. Он был мертв, я видела его кровь и множество следов вокруг. Я бросилась в теплый песок рядом с остывающим телом отца и, рыдая, рвала на себе волосы. Он очень любил меня, а я любила его, хотя и не была послушной дочерью. Где-то высоко в небе тоскливо прокричал ястреб…

Было уже поздно, когда я поднялась и зашла внутрь нашей хижины. Легла посреди раскиданной утвари и сразу заснула. Утром меня разбудил соседский мальчик Арон.

«Эй, Асури, ты знаешь, что Джагая схватили и увезли в Пур?» – спросил он меня. Еще не вполне очнувшись ото сна, я слушала его рассеянно:

«В Пур?»

«Да, по приказу Хираньякши. Близнецы явились, и старший из них стал правителем», – отвечал Арон.

Смышленый мальчик, он знал, что мы с Джагаем встречаемся, и всегда подавал мне знаки, что отец возвращается домой. Благодаря ему я могла вовремя уйти из леса. Поэтому я знала – он не врет.

После этих слов я встала, умылась холодной водой из кувшина, который чудом остался цел и стоял у входа в хижину. Рассеянно смотрела я вокруг, и взгляд мой упал на небольшой коричневый шнурок, который валялся на полу, посреди вещей и деревянных палок. Он был сплетен из нескольких шелковых нитей. Отряхнув шнурок от пыли, я продела его в амулет с львенком и повесила на шею.

Теперь мною овладела удивительная решимость. «Я иду, мой милый Джагай, иду за тобой». Глядя ввысь, я молилась, и горячие, обжигающие слезы стекали по моему лицу. Я чувствовала, что он жив.

Небо снова потемнело, в низких тучах тихо вспыхивали молнии. Иссохшая трава вдоль тропинки казалась мне почти белой. Наконец, я миновала мост и вышла на большую дорогу. Я никогда не была в Пуре. Но теперь я шла туда за жизнью и любовью.

2. Ночь с демоном

«Я вошла в город через массивные ворота, охраняемые стражниками. Они выглядели устрашающе, словно горы, украшенные длинными копьями и острыми мечами.

Главная дорога вела прямо ко дворцу. Мне было не страшно. Я хотела только одного – вернуть Джагая, и ради этого готова была на все. Вдоль дороги тянулись невысокие дома, обмазанные глиной, а из решетчатых окон иногда выглядывали женщины. Проводя меня взглядом, они снова отходили во внутреннюю прохладу комнат.

Я шла, а внутри из сердца расползался пылающий жар. Мне казалось, что еще немного, и я буду дышать огнем… На мгновение я остановилась перед великолепным дворцом, чтобы рассмотреть его.

Центральный проход из трех больших арок, увенчанных башенками, украшен тысячами гирлянд из мелких белых, розовых и желтых цветов, а сам дворец из розового мрамора был усыпан драгоценными каменьями. Купола из чистого золота светились на фоне неба, закутанного в темные тучи. Я подошла ко входу, и меня не остановили. Это нерушимая традиция – царь должен принимать каждого, кто придет к нему. Однако, с чем уйдет проситель от Хираньякши, который, даже находясь во чреве матери, вызывал столько дурных знамений, мне было неизвестно.

Двери из красного дерева, изящно инкрустированного слоновой костью, сами распахнулись передо мной, и, смело войдя в тронный зал, я невольно поразилась великолепию убранства. Пол был выложен самоцветами, а по бокам залы свисали шелковые занавеси, искусно расшитые золотыми и серебряными нитями. За ними прятались сложные цветные витражи и стены, расписанные лазурными красками. По обеим сторонам от прохода стояли придворные царя, одетые в великолепные одежды и украшенные блистающими драгоценностями.

В конце прохода возвышался громадный трон: его обрамление, отлитое из чистого золота, изображало хищных зверей и героев-победителей. На алой подушке восседал сам Хираньякша, в золотых царских одеждах и короне. Его могучее тело огромных размеров было расслаблено, но багровые глаза свирепо осматривали залу.

Две служанки омахивали его сбоку большими опахалами из хвоста яка, но, как только он сделал знак рукой, перестали. Ко мне подошел человек и, слегка поклонившись, сказал:

– Я царский советник, мое имя Атри. С чем Вы пожаловали к царю и могу ли я помочь Вам?

Когда он говорил, его глаза изучающе всматривались в мое решительное лицо.

Не ответив Атри, я поклонилась Хираньякше и заговорила как можно громче:

– О, всемилостивый царь, я пришла сюда, в это собрание, чтобы искать справедливости. Мой отец был убит вчера, пока я отлучилась из дома, а жениха увели сюда, в Пур, и я не знаю, что с ним. Хочу узнать, в чем была вина отца, который всю свою жизнь был смиренным брахманом и посвятил себя служению? И я хочу знать, что с возлюбленным моим Джагаем, который никому не желал и не делал зла!

Хираньякша, который до того был похож на льва, отдыхающего после охоты, услышав мои слова, пришел в ярость. Он взревел:

– Кто ты такая, чтобы спрашивать меня? Все брахманы, которые не признают мою божественную власть, отныне будут уничтожены! Если твой Джагай был брахманом, то ему одна награда – смерть!

Я упала на колени и взмолилась:

– О, смилуйтесь, великий Хираньякша! Позвольте мне отдать свою жизнь, но отпустите Джагая, он не брахман!

Я смотрела в его злое лицо и понимала, что мое унижение ему нравится.

– Как тебя зовут, дитя? – прорычал Хираньякша более благосклонно. Мне показалось, он придумал для себя какую-то забаву, и, прикрыв глаза, я ответила:

– Асури, – внутри меня все сильнее разгорался жар.

«Я просто спалю тебя, если ты прикоснешься ко мне!» Еще в детстве мне рассказали о даре свыше: способность испепелить любого, кто попробует овладеть мной насильно. Однажды соседка рассказала, что моя бабушка оставила этот мир, когда ее поймал в лесу сладострастный демон, который доставлял много бед в округе. Он уже обесчестил несколько девушек. Но когда он прикоснулся к моей бабушке, желая овладеть ей, она просто сосредоточилась, вошла в медитацию и уже через мгновение пылала. Демон сгорел в ее жаре, и поэтому бабушку еще долго помнили как святую. Мой отец запретил рассказывать мне эту историю…

– Хорошо, Асури, мне нравится, что ты так юна и красива, и я придумал плату за жизнь твоего Джагая. Ты готова заплатить любую цену?

– Да, я готова! – громко крикнула я, чтобы все слышали. Мне показалось, что слуги Хираньякши одобрительно загудели.

– Хорошо, тогда я отпускаю его. Стража, выпустите на волю этого глупца, а девчонку отведите в мои покои!

Меня отвели в роскошную залу, посередине которой стояла внушительных размеров кровать, накрытая нежнейшим молочно-белым покрывалом с золотой оторочкой.

Через некоторое время в другую дверь тяжелой поступью вошел Хираньякша.

– Вина! – крикнул он, и служанка сразу налила ему в бокал напиток, темный, как свернувшаяся кровь.

– Асури, неужели ты думаешь, я не понял тебя? Вижу, что тебе дарована особая сила: ты сожжешь любого, кто попытается силой насладиться твоим прекрасным телом. Я не так глуп. Для тебя я приготовил кое-что получше. Ты не будешь участвовать, но ты будешь смотреть, как я наслаждаюсь. Ты говоришь, что любовь привела тебя ко мне, а я покажу тебе свою любовь!

Он щелкнул пальцами. В залу тихо вошли десять юных и прекрасных девушек. Одетые в полупрозрачные платья, они выглядели соблазнительно, но невинно.

– Они не умеют делать то, что умеешь ты, и они еще не знали ни одного мужчины. Я буду первым, кто полюбит их, – захохотал Хираньякша.

Я почувствовала глубокое отвращение к этому человеку и горько сожалела о том, что у меня нет возможности испепелить его на месте.

– Асури, ты будешь смотреть! Всю ночь ты будешь смотреть на мои наслаждения! Это достойная плата за твою любовь?

Я молчала, и тогда один из стражников ударил меня в живот. Я скорчилась от острой боли, которая на мгновение лишила меня способности дышать, и, стиснув зубы, с трудом сдержалась, чтобы не застонать, но не проронила ни слова.

– Если ты не ответишь мне, я убью твоего Джагая! Так достойная это плата за твою любовь?

Я крикнула изо всех сил:

– Да!

– Отлично, меня ты уже ненавидишь, и это мне нравится! Ненависть больше всего возбуждает меня!

Что-то острыми когтями вцепилось в мои веки, а вокруг ног и рук скользкими змеями оплелись невидимые путы. Я не могу сейчас описать всего, что происходило той ночью…

Юные девы плакали и стонали от боли, когда Хираньякша покрывал их, словно громадный бык. По молочно-белому покрывалу разливалась кровь. Вскоре она насквозь пропитала постель и капала на искрящийся драгоценными камнями пол.

– Вот так я люблю, Асури! – злобно смеялся ненасытный Хираньякша, глядя на меня.

Из моих глаз непрерывно лились слезы, но я молилась только о том, чтобы с Джагаем все было хорошо. Казалось, прошла целая вечность, мои глаза иссохли, чесались и зудели.

– Довольно, отпустите ее, только срежьте волосы – пускай он знает, что она потеряла свою чистоту.

Меня повели по коридорам, но я уже почти ничего не различала, дрожа от сильного озноба. На выходе из дворца меня отвели в сторону, и кто-то острым лезвием отрезал мне косу. Я стояла и смотрела, как от моих слез, капающих на пол, идет пар. Невидимые руки холодным лезвием грубо сбрили мои волосы, и утренний холод обжег голову.

– Иди! – крикнул кто-то, и я пошла. Правой рукой, нащупав амулет на шее, я прошептала самой себе: «Иду к тебе, Джагай, иду!»

Небо над моей головой было бело-голубое, вылинявшее, а в нем одинокая точка – ястреб, тоскливо огибающий круг. Я шла и шла, чувствуя, что река уже близко.

Сделав поклон, я прямо в одежде зашла в ее холодные, кристально чистые, изумрудные воды и погрузилась в них с головой. Я чувствовала, как грязь и боль уходят, покидают меня… Слезы смыты. Я просто стояла и чувствовала, как священная вода течет сквозь меня. Я чувствовала, что очень устала, в глазах темнело, но чудо – ко мне бежал Джагай!

– Любимый, ты жив! – помню это странное мгновение: моя обритая голова не покрыта, а Джагай смотрит на меня. На глаза опустилось что-то темное, и я перестала что-либо различать. Силы оставили меня. С криком он вбежал в реку, взял меня на руки, и очнулась я уже в его доме…».

Часть 2. Проявленный снимок

Глава 1. Ясон идет наверх

Он шел по узкой улочке между домами. У тибетцев не было принято держать большие участки или как-то отгораживаться друг от друга. Недостатка в земле не было, но дома, стоящие на улочке, жались друг к другу, словно им было холодно поодиночке. Дом, следующий дом, еще дом. Так Ясон вышел на главную площадь деревушки. Несколько лавок уже было открыто. Слева к самому большому магазинчику прижималось белое здание гестхауса. Там остановилась Волчица. У Ясона не было желания встречаться с ней сейчас, поэтому он прошел мимо входной двери, за которой пряталась лестница, ведущая наверх.

Вскоре асфальтовая дорога превратилась в тропку, рассекающую зеленый покров. Справа стояла буддистская ступа с небольшим деревцем, упрямо проросшим сквозь камень. Предание гласило, что оно выросло из сердца святого, чье мертвое тело было помещено когда-то в ступу.

Впереди, на возвышении, стоял большой храм-пагода бардового цвета, красочно разукрашенный и с просторной бетонной площадкой перед входом. Ясон решил идти по петляющей тропке до конца, пока она не прервется. Он почувствовал, что поднимается вверх, когда идти стало тяжелее. Справа вырос громадный термитник, и Ясон залюбовался удивительной архитектурой глиняного дворца со множеством маленьких отверстий. Ему вспомнился недостроенный Храм Святого Семейства в Барселоне, который Гауди так и не смог завершить при жизни. Гении часто вдохновляются природными явлениями. В Барселону они ездили вместе с отцом, который хотел, чтобы сын почувствовал атмосферу этого свободного города, раскрепостился и расслабился.

Отец любил пить вино, покуривать травку (в Барселоне ее предлагали на каждом углу) и проводить время с молодыми девочками – открытый, идейный гедонист, он немного беспокоился, что его сын был все чаще холоден и отстранен. Ему хотелось, чтобы у Ясона было гораздо больше женщин.

Вверх становилось идти все труднее, тропа стала совсем крутая, но Ясон, тяжело дыша, с удовольствием взбирался по извилистой глиняной линии прямо к небу, нежно прокрашенному голубой лазурью.

Тропа закончилась, врезавшись в асфальтовую дорогу наверху. Переводя дух, он обернулся и стал осматривать прекрасную долину. С тибетского название деревни переводилось как «Доброе место». Это сообщила вчера Волчица, когда они шли договариваться о жилье. Вдалеке, слева от него, долину ласково обнимали зеленые холмы, увенчанные деревцами, похожими на танцующих лесных человечков. Он посмотрел вправо: асфальтовая дорога терялась где-то на полпути к многослойным далям Гималайских гор. Их подступы были окрашены в смешанные оттенки от ярко-зеленого до охристо-желтого.

Если смотреть прямо, за тропку, по которой он взбирался наверх, то там вдали за долиной в голубовато-серой дымке тонули низкие и темные очертания холмов. Вокруг царило ощущение одновременного присутствия всех четырех времен года.

«Ише, наверное, понравилось бы здесь», – эта мысль удивила его. Он стал вспоминать странную первую встречу с ней, когда ему показалось, что они давно знакомы.

Город с огромным и странным Треугольником, в котором он встретил ее, был сейчас далеко, но воспоминания, похожие на сладкую, вываренную молочную карамель, волновали ум.

Мысленно он обращался к ней:

«Где ты сейчас, Иша? Я бы хотел сказать тебе, что отныне ты моя, а я твой. Я сбежал от тебя, словно последний дурак, мнящий себя героем. Я очень слаб и не мог иначе. Неужели ты пришла в мою жизнь, чтобы прогнать этот морок идиотских видений, открыть окно и, впустив свежий воздух, развеять марево воспоминаний?»

Думая так, он шел по дороге, уходя от кедровых деревьев, разрозненно разбросанных по обочине. Справа возвышался еще более высокий холм, и он искал место, где можно было бы без лишних усилий забраться наверх. Но вместо этого он увидел, что прямо посередине на почти отвесной поверхности, усыпанной светло-бурыми травяными кустиками, торчащими из полусухих комков земли, возвышался небольшой выступ, словно пьедестал. Ясон начал карабкаться к нему, и это было на удивление легко. Взобравшись, он сел и огляделся.

Над головой бесшумно парил ястреб. В небесный купол были вклеены золотистые облака, похожие на диковинные украшения. Солнце слепило его глаза, завороженные этой простой и чистой красотой, заставляя щуриться. Ясон поднял голову и посмотрел прямо в сияющее солнце: ему показалось, что в этот миг оплавленные по краям облака грациозно сдвинулись и ястреб начал чертить магический круг, снижаясь все ниже, и ниже, и ниже…

Вечером он записал в свою тетрадь:

«А потом вспышка, темнота и… Я снова стою в комнате, и рядом есть кто-то еще. Я чувствую это. С большим трудом я повернул голову и увидел постель. На ней сидел, скрестив ноги, обритый юноша и читал книгу. Снова вспышка, темнота и…»

Из глаз Ясона неожиданно потекли слезы. Это были слезы восторга, слезы человека, который где-то в глубине сердца понял, что скоро найдет ответы на свои мучительные вопросы. Он еще не понимал этого до конца, но сердце знало, и слезы текли, капая в теплую землю, а перед глазами долго стояло три черных точки, подаренных сияющим солнцем, словно многозначительное многоточие без слов. Спустившись, он прошел еще дальше по дороге и, найдя тропинку, сползающую со склона под углом, стал аккуратно спускаться вниз. Внизу, спиной к нему, стояла Волчица. Она повернулась к Ясону и улыбнулась.

– Привет, не ожидала тебя здесь увидеть. Я иду в жилище святого йога. Пойдешь со мной? – он кивнул.

Пока они шли друг за другом по узкой тропке, Волчица объясняла:

– Этот йог был великим святым. Говорят, он молился за благо всего мира и никогда не выходил из жилища, которое построил ему восторженный последователь. До этого он просто на улице сидел, даже в снег и дождь, – слушая ее, Ясон вдруг почувствовал, что у него темнеет в глазах. Он уже видел небольшую деревянную постройку, прилепленную к холму, но отчетливо понял, что идти туда совсем не хочется.

– Послушай, Вэл, ты прости, но я не пойду, – сказал Ясон.

Она оглянулась на него, и ему показалось, что какая-то тень пробежала по ее красивому лицу, но вслух она сказала:

– Окей, давай тогда вот здесь присядем, – и она указала на небольшую вытоптанную площадку рядом с тропинкой, где лежало небольшое поваленное дерево.

Они сидели какое-то время молча, пока Волчица первая не прервала молчание:

– Ты особенный, Ясон.

– Не смеши, я не особенный, – с улыбкой ответил Ясон.

– И влюбленный. Да не смотри ты так, не в меня. Еще знаю, что эти видения снова беспокоят тебя, – она пристально посмотрела на Ясона и отвела взгляд, глядя теперь куда-то вдаль на покрытые дымкой холмы.

Он удивленно взглянул на Волчицу. Сейчас она выглядела так, словно через ее повзрослевшее тело проступила та самая девчонка, с которой он когда-то познакомился в детстве. После того как ее вещи высохли, она переоделась, ушла из его квартиры и пропала. Они встретились только через десять лет. Волчица сама нашла Ясона на «Фейсбуке» и предложила встречу. Он пришел в какой-то полутемный бар, где она сидела за столиком у стены, положив голову на стену. Длинные золотистые волосы, слишком светлые глаза – он сразу узнал ее. Все было очень быстро, они выпили что-то, она сказала: «Поехали к тебе». Когда, измучавшись телесными упражнениями, они лежали на его мятых сатиновых простынях, Волчица рассказала, что после той встречи в детстве она сбежала из дома, но богатый папа со связями нашел ее, строго наказал и вывез заграницу. Она только вернулась, никого почти не знает здесь.

– Знаешь, в тот вечер мы были с Ишей в храме, – наконец, начал он, чувствуя к ней необъяснимую нежность, – и старый монах сказал, что у нас связь с ней с прошлой жизни. Я чувствовал что-то особенное с самого начала, но не был готов к этому. Да я и сейчас не готов… Я просто сбежал от нее, а ты помогла. Сообщница.

Ясон говорил с легкой улыбкой, но Волчица видела в его карих глазах неподдельную грусть.

– Послушай, я верю, что ты найдешь ответы на все свои вопросы. И найдешь Ишу. Это же Индия, – Волчица говорила сейчас очень свободно и откровенно, – я целую ее в своих мыслях, обнимаю и нежно ласкаю мою славную, дорогую Индию. Ты знаешь, что все в этом мире живое? И то, как мы относимся к стране… Индия – живое место, я только сейчас поняла, это моя настоящая любовь. Все, что ты просишь здесь, сбывается. Она посылает нужных людей.

Знаешь, что-то случилось со мной там, на Треугольнике. Я потеряла всех и заблудилась, никак не могла найти дорогу. Звала вас, но никто не отзывался. Каким-то непонятным образом вышла на крышу, и там был он, странный парень, который представился Димой. Он помог найти мне выход, а после познакомил со своими друзьями-буддистами. Не знаю, как так вышло, но я легко слезла с наркоты, и мне теперь совсем-совсем не хочется. Даже странно, что раньше я была настолько зависима.

Дима показал мне кое-что, показал мне жизнь и смерть. Я знаю, звучит странно. Но для меня теперь все переменилось…

Она посмотрела на Ясона и улыбнулась, а потом встала и легкой походкой пошла вверх, к небольшому домику йога – ее широкие хлопковые штаны забавно трепыхались при ходьбе. Он с минуту смотрел на ее удаляющуюся фигурку, а потом спустился вниз и отправился отдыхать в свою комнатку.

Глава 2. Ясон читает книгу

1. Хара

Она появилась на свет ночью, под раскидистым деревом кадамба. В черном небе сияла полная луна, освещая ее мать, лежащую на мягкой шкуре оленя. Схватки не были долгими и изнуряющими, как иногда бывает у женщин, рожающих впервые, а дитя легко прошло через родовые пути, словно изо всех сил помогало своей матери, стараясь ни утомить ее, ни причинить сильную боль.

– Думаю, ты родишь мне хорошего сына, Амба, – сказал как-то Сидха, гладя округлый живот жены и с наслаждением вдыхая сладковатый аромат, который исходил от ее волос, умащенных розовым маслом. Ему казалось, что под его рукой трепещет большая бархатная роза, в которой сейчас спрятался маленький комочек плоти, растущий день ото дня, – желанный и благословенный сын.

Почувствовав ладонью, как ребенок бьет ножкой изнутри живота, Сидха растянул рот в улыбке, обнажив ряд некрупных белых зубов.

– Похоже, он будет хорошим воином, как думаешь, Амба?

Взглянув на мужа с нежностью, Амба тоже улыбнулась. Она надеялась, что родится сын, раз мужу это так важно, но была не против появления дочери. На той неделе седоволосая отшельница, проходившая через их деревню, увидев Амбу на городском рынке, затрясла морщинистым скрюченным пальцем и, указав на ее овальный, чуть вытянутый вперед живот, изрекла:

– Ты получишь не то, что ожидаешь, но твой муж будет удовлетворен.

Амба сунула руку в холщовую сумку, но та была пуста – ни кошелька, ни лепешки там не оказалось, только несколько пшеничных крошек. Она вспомнила, что деньги она нарочно оставила лежать в ящичке голубой потертой тумбочки у своей скромной постели, потому что на рынок пошла к знакомой поболтать и не хотела поддаваться искушению – тратить позвякивающие в кошеле медные монетки без сильной необходимости. А лепешку из муки грубого помола, зажаренную с утра на огне, сжевала по дороге – на нее с десятой недели часто нападал зверский голод, раздирающий желудок огнем, пока его не утолишь хоть чем-нибудь съедобным. Пока она раздумывала об этом и о том, как отблагодарить странствующую йогиню, та пропала из виду. А на том месте, где она только что стояла, вился небольшой столбик желтой пыли.

Сидха терпеливо дожидался появления ребенка, ходя по комнате из угла в угол. Когда ему было не больше двенадцати лет, семейная повитуха, которая иногда захаживала к его матери, подозвала его к себе.

– Присядь, юноша, – сказала она тогда сухим, потрескивающим голосом, пристально глядя на Сидху оценивающим правым глазом. Левый заплыл белой пленкой катаракты давно, еще в прошлом столетии, когда лицо ее не было измято и скомкано морщинами, а, наоборот, выглядело гладким и свежим, с поблескивающей кожей персикового оттенка.

– Ты крепкий мальчик, и через четыре года родители, несомненно, женят тебя на хорошей девушке. Я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь – не присутствуй в тот момент, когда твое дитя будет являться на свет. Даже если жена будет просить тебя об этом. Иногда женщины впадают в панику из-за сильных болей, которые сопровождают роды, и зовут самого близкого человека, но ни один мужчина не должен быть рядом в тот момент, когда ребенок исходит из чрева. Это запрет свыше! – она инстинктивно дернула головой вверх и перевела здоровый глаз к потолку. Было видно, как под белым бельмом слабо просвечивающий зрачок тоже поплыл кверху. Старуха молчала, и Сидха осмелился прервать возникшую паузу:

– А что будет, если нарушить этот запрет?

Повитуха прикрыла глаза, как будто устала, казалось, лицо ее обмягло и стало еще более морщинистым. Сидха ощутил, как что-то большое и округлое внутри него падает вниз с высоты, а затем отталкивается от невидимой пружины и летит обратно вверх.

Наконец, старуха открыла правый глаз, изрекая то, что он потом старался помнить каждый день:

– Тогда полубоги отнимут у тебя вторую половину твоей жизни.

Только когда ребенок полностью покинет лоно женщины, муж может быть первым приглашен на знакомство с новорожденным.

Но когда время, тихо звякнув, подтолкнуло цепь событий к тому самому моменту, он не слышал никаких звуков снаружи, с тех пор как Амба, тихо застонав, заковыляла во двор походкой большой грузной утки, поддерживаемая повитухой, которая, несмотря на юный возраст – ей было не больше семнадцати, уже помогла появиться на свет сотням детей.

И эта странная тишина беспокоила его.

Как-то раз он услышал на улице громкие женские крики, которые раздавались из дома. Он вошел в тот дом, думая, что нужна помощь, но был остановлен пожилой женщиной, которая с улыбкой попросила не мешать появлению новой жизни на свет. Расспросив отца, он услышал, что и его рождение сопровождалось громкими звуками.

Но сейчас было тихо. Не выдержав, Сидха выбежал из дома к дереву кадамба и увидел, что красновато-синяя головка ребенка еще только выглядывает наружу из влагалища его жены, направляемая умелыми руками повитухи. Капельки пота появились на лице Амбы, но она как-то особенно кротко улыбалась. Сияние расходилось концентрическими кругами от ее лица, расползаясь в разные стороны по темным краям ночи.

Пораженный, он застыл на месте, глядя, как рождается его дочь. И, увидев ее, ощутил, как в сердце что-то сладостно екнуло. Забыв обо всем, он расплылся в счастливой улыбке и поспешил, чтобы поскорее взять малышку на руки.

– Мы назовем ее Хара, – наконец, сказал он сияющей жене.

2. Хара видит

«Странный ребенок, и совсем меня не любит», – все чаще думала Амба. С самого рождения Хара тянула ручки к отцу и успокаивалась, только когда он подходил, но плакала, когда он покидал ее.

Если отца не было – бежала к Деду. Его хижина стояла чуть дальше от их дома, на окраине поселения. Почти целыми днями он сидел в медитации, но иногда уходил собирать травы или принимал тех, кто приходил к нему за помощью. Раз в год худощавый и сухой Дед уходил на месяц, и никто не знал, где он находится. В такие дни, если и отца не было дома, Хара сильно тосковала и была сама не своя. Она совсем не слушала мать и почти не обращала на нее внимание. Вот и сейчас она снова целый день пропадала у хижины Деда.

Девочка поежилась – сумерки нежно ложились на долину, неся с собой вечернюю прохладу. Побрякивая браслетами на руках и ногах, Дед подошел к ней и аккуратно укрыл мягкой оленьей шкурой. Сейчас, глядя на нее, он улыбался. Она всегда любила смотреть на Деда, на его походку и ловкие движения рук, когда он готовил какие-нибудь замысловатые снадобья для деревенских жителей. И больше всего она любила это теплое сияние, которое исходило от его лица, когда на нем появлялась улыбка, поселяясь на суховатых губах и в зеленоватых глазах.

Дед умел танцевать и не только рассказывать, но и показывать истории. Хара знала – сегодня он покажет что-то особенное. Она давно просила показать, как Хираньякша сражался с Вепрем, но Дед все отказывал. Хара не обижалась. Она видела, что после того, как Дед излечил молодого парня от смертельной раны, он долго болел.

Он всего лишь наложил свои руки на разорванную грудь, из которой толчками, вместе с болезненными стонами выталкивалась красная жидкость и, прикрыв глаза, читал нараспев мантры. Но почти тотчас стоны затихли, болезненное хриплое дыхание успокоилось, а рана начала быстро и бесследно затягиваться. Закончив, Дед встал и, пошатываясь, пошел в свою хижину. За ним бросились счастливые родственники, желающие отблагодарить как подобает, но отец Хары знаком остановил их.

– Не стоит сейчас его беспокоить, – сказал он, когда увидел, что некоторые все равно порываются пойти к хижине Деда, – он устал, ему нужно время.

Хара побежала за Дедом, ей единственной позволялось всегда приходить к нему, и села возле постели, где он лежал, закрыв глаза. Она сразу набрала воды в серебряный кувшин, потому что знала – ему нужно будет много пить. После этого случая у Деда долго не было сил танцевать или показывать ей истории. Поэтому Хара просто ждала. И сегодня этот день наконец настал.

– Хара, Хара, Хара, Хара, – быстро говоря, Дед коротко смеялся и потряхивал браслетами на руках, – закрой глаза и смотри внимательно.

Он начал петь, постукивая в небольшой ручной барабанчик, и сквозь темноту закрытых глаз Хары начало проявляться изображение.

Сначала она увидела его слишком близко. Огромные алмазы сияли, вделанные в золотистые доспехи, что блестели до боли в глазах. На груди сиял огромный золотой лотос. Могучие мускулы на руках перекатывались под коричневой кожей, когда он подкидывал вверх и снова ловил исполинскую булаву. Огромный великан с блестящими волосами до плеч подлетел к голубому шару, без особых усилий поднял его правой рукой и, размахнувшись, со всей силой кинул вниз. Земля летела, пока не достигла темных, бушующих волн вселенского океана Гарбходака, что располагался прямо под адскими планетами. Там она погрузилась в воды, подняв вокруг себя мириады брызг, и быстро пошла ко дну.

Хара вскрикнула – все жители планеты должны были погибнуть. Из ее глаз потекли слезы. Но она смотрела дальше.

Что-то сияющее упало в воду следом за Землей и осветило весь океан золотистым сиянием. Это выглядело так, словно воды стали расплавленным золотом.

И вот через какое-то мгновение над океаном вновь поднялись брызги, и огромный шар вынырнул в космическое пространство, освещенное сиянием огромного Вепря. На его золотых клыках покоилась Земля, и он быстро поднимался вверх, туда, где когда-то была орбита планеты. Установив ее на место, он обернулся к рычащему от ярости великану. Тот со страшной силой обрушил на голову Вепря огромную булаву, но тот быстро метнулся навстречу и царапнул клыком грудь рассвирепевшего Хираньякши. Кровь хлынула из раны сильным и быстрым потоком, забрызгав сияющую морду Вепря, а доспехи разбились о камни, словно падающие звезды посыпались вниз. Великан снова бросился к нему и, отбросив булаву, схватил божественного зверя за клыки. Но Вепрь опустил голову вверх, а потом с чудовищной силой ударил Хираньякшу в шею. Голова демона отделилась и вместе с телом полетела в океан, фонтанируя кровью.

Хара открыла глаза. Необычное чувство переполняло ее, терзая сердце. Словно то, что она увидела, было очень знакомым. Она рассматривала свои руки, все еще приходя в себя, яркие образы оставили несмываемые отпечатки в голове. Но было и еще кое-что удивительное. Теперь на земле перед подстилкой, на которой она сидела, лежало две книги. На одной обложке светился вышитый розоватый лотос, на другой – коричневая голова львенка.

– Что это такое? – спросила она Деда, но тот задумчиво улыбался и ничего не ответил. Его глаза были полуприкрыты, и это означало, что он находился в глубоком трансе.

3. Хара уходит

Солнце закатилось за горизонт, и прохладная тьма опустилась на долину. Маленькие ноги спустились с деревянной кровати и тихо прокрались к выходу. Девочка, ей было на вид около десяти лет, не больше, быстро обулась и, выскользнув из юрты, побежала в степную тишину ночи.

Вдалеке неясно вырисовывались небольшие горы, а среди них выделялась самая высокая, синяя, с пологим склоном – девочка маленькой черной точкой быстро бежала в ту сторону. Подойдя к подножию горы, она перешла на шаг, выглядывая горную тропку, и, найдя ее, снова побежала, тяжело дыша.

К середине ночи она была уже высоко, на небольшой площадке, с двух сторон огороженной отвесными скалами. Она подошла к краю, вниз посыпались мелкие камешки, и перевела дух: вдалеке стояло два ночных лагеря. Войска отдыхали. Она успела. Теперь остается только ждать рассвет. Вдалеке кромка горизонта начала оплавляться светом. Медленно по небу расстилалось приглушенное сияние.

До боли в глазах, так что все плыло, она вглядывалась вдаль и, наконец, увидела, как всадники седлают коней. Было прохладно, и девочка дрожала мелкой дрожью, но не только от холодного воздуха, который, согревшись внутри нее, вырывался наружу клубами пара, но и от нервного напряжения.

Где-то там, среди маленьких темных фигур, был ее отец, и она очень боялась, что все произойдет как в пугающем сне, который впервые приснился ей две недели назад. Когда солнце поднялось высоко, всадники сошлись в суровой битве. Девочка смотрела, как развевается кровавый длинный стяг, когда ее отец бесстрашно скакал навстречу противнику. Но вот стяг падает вниз, войско, защищавшее их селение, полностью разбито и повержено.

– Отец! Ооотец! – закричала Хара. Ее тонкий голосок прорезал густую горную тишину.

Неожиданно за ее спиной раздался мягкий голос деда:

– Хара, скорее пойдем домой. Нам нужно уезжать, – но она не оборачивается. Размазывая слезы по лицу, Хара уверенно сказала:

– Я не брошу отца.

– Я понимаю, Хара, это трудно принять, но его больше нет. Нужно поскорее покинуть эти места. Пока пулинды грабят город, мы успеем убежать, а иначе нас не ждет ничего хорошего. Пошли скорее, дитя.

– Нет! – она отошла от края, разбежалась, изо всех сил оттолкнулась двумя ногами и прыгнула вниз…

Задыхаясь, она бежала вперед к полю боя и только мельком обернулась назад, чтобы взглянуть на свое маленькое, разбитое и бесполезное теперь тело, которое раньше называли Хара.

Вокруг все было усыпано трупами. Повсюду валялись оторванные руки и ноги, а земля прокрасилась багровым. Грифы слетелись на знатный пир и с отвратительным аппетитом вгрызались в мертвое мясо. Она увидела то, что искала: узкий конец знамени, алый ручеек ткани, запятнанный темными пятнами настоящей крови, вел к телу отца.

Что есть силы она снова закричала.

Его душа вместе с душами других павших стояла в отдалении, и она бросилась туда, крича его имя. На мгновение он обернулся и, увидев Хару, стал протягивать к ней руки, но что-то мешало им идти друг к другу.

Хара увидела, как в небе открылся сияющий портал и все души, стоявшие на поле в ожидании, стали быстро возноситься туда и исчезать в воронке света. Хара изо всех сил пыталась подлететь к порталу, но неведомая сила грубо оттолкнула ее. Она рвалась туда, но снова встречала непреодолимое сопротивление. Наконец, ее отец залетел туда, и портал закрылся. Она снова в отчаянии бросилась к его мертвому телу и увидела, что там стоит Дед. За ним сгущалось что-то черное, похожее на дым или туман, и из этого тумана выглядывали морды огромных псов, у которых из пастей до самой земли свисали толстые красные нити. Их жесткая шерсть, больше похожая на иголки, стояла колом. Они смотрели на нее большими желтыми глазами и принюхивались с жадным удовольствием.

Хара в ужасе смотрела на них, пока не услышала голос деда:

– Не смотри на Псов, они просто делают свою работу, и не бойся их. Если будешь бояться – я не смогу защитить тебя.

Она с усилием оторвала взгляд от страшных созданий и снова посмотрела на Деда. Его голова была украшена полоской кожи, с которой по бокам свисали нити с нанизанными на них камнями, а на шее висело ожерелье из рудракшы. На руках он держал ее маленькое тело.

– Твой отец ушел на райские планеты, а тебе теперь уготована совсем другая участь. Я начну аскезу: буду подносить дары предкам и молить, чтобы твоя душа избежала адских планет. Ты не должна была прерывать свою жизнь.

Теперь держись рядом со мной. Я буду подносить пищу предкам, а затем предлагать тебе. Принимай ее, это поможет. А главное – утолит те страшные голод и жажду, которые ты будешь испытывать в тонком теле. Тебе теперь будет нелегко. Ты потеряла все.

Глава 3. В Ришикеше

Иша зашла в душевую, совмещенную с туалетом, в индийском стиле: в полу зияла дыра с потертой фаянсовой вставкой. Она очень устала и мечтала о горячем душе. О. сказала, что вода есть. С надеждой Иша встала под душ, висевший над головой, – потекла горячая вода, и она с наслаждением постояла с минуту, позволив слегка обжигающим струям скользить по коже, а затем взяла гель и, выдавив на руку чуть больше, чем обычно, начала намыливать грудь.

С улыбкой она заметила, что слева, в подмышке, образовался большой мыльный пузырь. Она смахнула его рукой, но пузырь приклеился к ладони. Иша приложила левую ладонь и стала сжимать его между руками. Вместо того чтобы лопнуть, пузырь просочился между больших пальцев. Какое-то время она забавлялась этой игрой, а затем просто легонько прихлопнула его.

«Пожалуй, иногда нужно поступать как этот пузырь. Обстоятельства давят с двух сторон, а ты такой раз – и в боковой ход. Может, именно это и имел в виду Бродский, когда цитировал странную фразу одной неизвестной сумасшедшей: «Лучший путь – сквозь».

Иногда нужно просто просочиться сквозь пальцы хитрым пузырем времени, оставив другим их мысли и чаяния. Главное – не оставаться пустым и бесполезным долго, а то тебя просто прихлопнут…»

Она снова подумала о Ясоне. Иша внутри чувствовала, что он правильно поступил, но вместе с тем была и в некотором смятении. Так, словно она кушала сладкий сочный арбуз где-нибудь в горячем южном городе, перепачкалась в липком соке, а затем поняла, что негде помыть руки и лицо и даже вытереться-то нечем. Она не знала, что делать дальше. Выйдя из душа, который приятно освежил после дороги, Иша села на кровать и подтащила к себе рюкзак. Порывшись в его недрах, она достала тетрадь в твердой обложке и черную гелевую ручку «пилот».

На первой странице она написала заглавными буквами «ПЕСНИ ОБ ИНДИИ», а затем, немного подумав, стала быстро записывать ровным почерком свои впечатления:

«Индия – это страна, где вместо супермаркетов на каждом шагу – храмы. Теперь мне кажется, что в России храмы превратились в супермаркеты.

Так и представляю себе гигантский алтарь, на котором поклоняются замороженной курице, задохнувшейся неделю назад «свежей» рыбе и мясному фрикасе в пластиковой упаковке.

Здесь все иначе, я не берусь судить, как правильно, но это «иначе» мне очень по душе, потому что я чувствую себя так, как предписывает правило трех О: Отлично, Освежающе, Офигенно. Если для того, что с тобой происходит, можно применить хоть одно это слово – продолжай двигаться в том же направлении.

Сегодня я весь день провела в дороге. Тряслась в небольшом автобусике с низкими, жестковатыми сиденьями, обтянутыми коричневым дерматином. Такие у нас в городе я застала только в глубоком детстве и никогда не могла представить, что в подобных повозках с мотором можно путешествовать без риска отстучать себе пятую точку тела.

Однако первое впечатление ложно, автобус этот показался мне комфортабельнее любого европейского двухэтажного буса с туалетом и кондиционером. Так славно было ехать и смотреть в окно на пыльные дороги, на делийский смог, который постепенно рассасывался в полях, позволяя нам вдыхать чистый воздух.

Попетляв немного в городских трущобах с их грошовой и неопрятной жизнью, удивляющей белого человека, прежде всего, одной мыслью: «Разве можно жить вот так?», автобус вывернул на широкое, четырехполосное шоссе и мирно погнал в Ришикеш, где ждала меня загадочная О.

Круглые лепешки из коровьего навоза, разложенные на полях для сушки; перетянутые веревками деревянные уличные каркасы кроватей а-ля жесткий гамак, на которых отдыхают вечерние старики; бесконечные зеленые каналы цвета свежевыжатого сока из сахарного тростника; буйволы, тянущие за собой громадные повозки, нагруженные тюками сена до самого верха и даже еще выше, а иногда ветками, индийскими громкими звуками, твоей неузнанной любовью; ярко разукрашенные от колес до крыши грузовики с надписями на английском – все это и еще тысячи мелочей я пропустила через свои глаза, привыкшие красть у реальности ее обыденную, но при этом бесценную красоту, и теперь чувствую приятную визуальную сытость настолько, чтобы сказать – мой внутренний художник полностью удовлетворен».

Закончив писать, Иша положила тетрадь на тумбочку, стоящую справа от изголовья кровати, вползла под большое ватное одеяло и, посмотрев на изображение прекрасного голубого юноши на стене напротив, закрыла глаза. Перед внутренним взором возникли пушистые точки, слабо мерцающие во тьме, и сквозь них проявились огромные ворота, которые медленно раскрывались, и Иша, глядя в то, что находилось за ними, незаметно заснула.

Утром в дверь постучали, и, открыв ее, Иша увидела О., которая стояла за сеткой от обезьян, воткнув в нее пальцы правой руки.

– Доброе утро, входи, – пригласила Иша.

– Доброе, красотка. Хочу пригласить тебя в наше любимое кафе на завтрак. Называется «Спящий Будда», и, пока ты здесь ничего не знаешь, я отведу тебя туда.

Они спустились по полуоткрытой лестнице и пошли вниз по улице. Впереди виднелась зеленоватая Ганга. Узнав, что река – это богиня, Иша не могла больше называть ее мужским именем Ганг.

Они свернули у реки направо и пошли вдоль магазинчиков и небольших кафешек. На тротуарах к стенам задумчиво жались небольшие коровы. Одна из них, с плюшевыми коричневыми боками, меланхолично жевала газету. Мимо проходили так называемые «баба» – мужчины с длинными волосами и бородами, в свободных оранжевых одеждах. Занимаясь духовными практиками, многие из них бесплатно жили и питались в многочисленных ашрамах, а в свободное время собирали подаяние. Некоторые из них курили гашиш, поклоняясь Шиве.

– Видишь этих мужчин? – О. обворожительно улыбалась. – Многие из них уже сытно поели, но теперь просят деньги на ганжу. Это у них ритуал такой – покурить. Хорошая религия! Сидят себе на гхатах весь день, расслабляются.

– А что такое гхат? – Ише все было очень интересно.

– Это значит ступеньки к реке, к священной реке. Набережная, короче, сделанная специально для того, чтобы можно было спуститься к самой воде и выразить почтение матери Ганге.

– А можно сейчас зайдем?

– Ну ладно, давай сейчас, только недолго. Я обещала тебя ребятам представить. Особенно Дима интересовался.

Иша как будто пропустила последнее предложение мимо ушей. Ей не хотелось сейчас думать о каком-то Диме, когда она шла вдоль Ганги и вдыхала теплый, но свежий воздух. Йогиня свернула налево, и, пройдя между двух одноэтажных зданий, они вышли на небольшую площадку, с которой к реке спускались низкие ступеньки.

Пожилая индианка опустила кончики пальцев в воду, а затем три раза капнула себе на лоб. Иша сделала так же, а затем опустила обе ладони в прохладную воду и прикрыла глаза. Она чувствовала, как тело наполняется искрящейся энергией.

Перед внутренним взором ясно возникло видение: вода с неба, так много воды, невероятно много воды – она топит все. Иша вздрогнула и, открыв глаза, выдернула руки из воды – пальцы за это время успели окоченеть от холода.

Оглянувшись, она увидела, что О. умиротворенно сидит на мраморной плитке в позе лотоса. За ней на стене большими красными буквами было написано: HARE KRISHNA. Она снова перевела взгляд на О.: тонкий стан, длинная шея, правильный овал головы с коротким ежиком волос. К ней подбежал какой-то пес и стал ластиться. Открыв глаза, она потрепала его за холку. Увидев, что Иша смотрит на нее, О. встала и пошла мыть руки в Ганге:

– Эти собаки… Лучше мыть руки после них, знаешь ли, а священная река убивает всю грязь.

– И даже внутреннюю? – задумчиво спросила Иша. Глаза у нее загадочно блестели.

– Даже внутреннюю. Но об этом позже, пошли уже на завтрак. Наверное, все ушли, пока мы тут любуемся рекой на голодный желудок, – О. говорила мягко, но убедительно.

Они снова вышли на главную улочку, свернули направо и пошли мимо торговцев свежевыжатым лимонным соком, мимо музыкального магазинчика, откуда неслись небесные голоса с бесконечным «Хари Ом», мимо тележек с овощами и фруктами, мимо громадного дерева баньян с бугристой корой, выпирающей диковинными очертаниями.

Они прошли еще немного по бетонной дороге, пока, наконец, не вышли к двухэтажному зданию с железной лестницей, которая вела сразу на второй этаж. Они поднялись и зашли в небольшой зальчик, где на полу, на разноцветных коврах, усеянных мягкими подушками, сидело трое молодых людей.

О. стала знакомить их:

– Это Иша – художница, а это семейная пара из Киева: Аня и Женя, – потом, в разговоре, Иша услышала характерный говор, – просто Дима из Владивостока. Дим, напомни, ты чем занимаешься? Рисуешь вроде тоже?

– Могу рисовать, если надо, – серьезно ответил Дима, – а с Ишей мы уже встречались в Дхармасале, – он смотрел на нее с тех пор, как она вошла, но сейчас отвел взгляд куда-то вдаль, на зеленые склоны.

Иша стала рассматривать Диму. В первый раз она почти не обратила на него внимание. Но сейчас даже сидя он казался высоким. В его короткие темные волосы закралось немного серебра. Он был красив, с крупными чертами лица, с губами, сложенными по-восточному. Иша невольно сравнила его с Ясоном и пришла к выводу, что внешне Дима – его полная противоположность. Он снова взглянул на Ишу, их глаза встретились, и она отметила, что в его карих глазах жило какое-то особенное тепло. Он напомнил ей благородного оленя, стоящего в лесу и гордо окидывающего взглядом лесных обитателей.

Иша, присоединившись к общей болтовне, стала заказывать вегетарианские блюда. В Ришикеше мясо было под запретом. Ей принесли большую тарелку риса с овощами, и она с удовольствием ела, запивая свежевыжатым соком из лайма, смеясь над шутливым разговором, смысл которого, однако, вновь и вновь ускользал от ее рассеянного ума.

У нее было странное ощущение, что Дима ждет, когда они смогут остаться наедине. Чтобы отогнать эти мысли, Иша стала разглядывать семейную пару, сидящую напротив.

Аня была милой девушкой с открытым лицом. Аккуратное каре, светло-русые волосы, а Женя был очень похож на нее, только стрижка короткая и небольшая бородка. Ише даже показалось, что они не муж и жена, а брат с сестрой. Ребята оба работали дизайнерами, и разговор зашел о фотостоках. Иша регулярно закидывала туда свои работы, и Аня, особенно заинтересовавшись, обещала зайти посмотреть портфолио:

– Нам всегда нужны хорошие картинки.

О. слушала, смеялась и шутила, жуя фруктовый салат, украшенный зернами граната и обильно политый йогуртом и медом.

– Слушайте, ребятки, а кто хочет завтра с утра на гору сходить? – неожиданно предложила О., хитро прикрыв левый глаз.

– Ладно, ладно, это мы потом вечером в «Офисе» обсудим, – сказала она, услышав одобрительные возгласы.

– Ты расскажешь нам подробнее вечером, а я пока пойду по делу, – сказал Дима.

И снова Иша почувствовала, что он говорит это словно для нее. Его дело это она.

О. с Аней и Женей отправились на занятия йогой, а Иша, хотя ее и приглашали, отказалась. Ей хотелось прогуляться по берегу Ганги, найти спокойное место и порисовать.

Гуляя, она вышла к гхатам и некоторое время шла по запыленным темно-багровым плитам, пока они не кончились и не перешли в простой берег, покрытый гравием. На волнах покачивался низкий понтонный пост. Она прошла дальше и увидела поваленное бревно.

В отдалении своими делами занимались рабочие, меланхоличный черный буйвол звучно рыгал, а Ганга усиливала свое течение. Здесь из спокойного оно внезапно превращалось в буйное и непокорное. Было видно, что вода неглубока и река только-только разгоняется для того, чтобы на следующем повороте еще полнее проявить свою удивительную силу. Вдалеке, в дымке, виднелся золотой диск, венчающий белый купол индийского храма.

Иша присела на бревно, достала скетчбук и сделала несколько набросков. На другом берегу красноватые ступени поднимались высоко, и там с них, весело брызгаясь, прыгали в быструю воду мальчишки, позволяя течению немного сносить свои молодые тела, а затем изо всех сил снова прибиваясь к берегу. Воздух разносил аромат благовоний. Она оглянулась и увидела покрытые кудрявой зеленью невысокие горы. Ей очень хотелось скорее туда. Отложив рисование, она достала книгу и начала читать.

Глава 4. Иша читает книгу

1. Джагай возвращается

«Я проснулся, потому что почувствовал сильное переживание. Эта энергия исходила от Асури. Узкая полоска неба посветлела – значит, уже утро. Я чувствовал, что ей больно. И сходил с ума оттого, что ничего не мог сделать, сидя в этой склизкой, сырой камере.

Мое жалкое состояние убивало. Я не знал, что с моим отцом и сестрой, и переживал за них тоже. Дурные предчувствия подкатывали комом к горлу. Мысли текли быстро, как река, стукались друг об друга опьяненными рыбами и снова расходились в стороны…

Закрыв глаза, я сразу увидел лицо отца. Его длинная борода двигалась, когда он шептал мантры, возливая топленое масло в жертвенный огонь. Глубокие морщины прорезали лоб, а глаза необыкновенно светились.

Знал ли он, что я замышляю? Отец хотел, чтобы я вырос достойным сыном. Чтобы я ушел из дома в свой срок и находился некоторое время в воздержании, живя простой жизнью и посвящая свое время молитвам и обрядам. Как бы я хотел оправдать молчаливое желание отца, но моя извечная тяга к праздности сыграла злую шутку. С тех пор как я встретил Асури и полюбил ее, я не могу и думать о том, чтобы разлучиться с нею.

Все горячее желание моего сердца стремилось к тому, чтобы быть рядом и видеть ее прекрасное лицо, обрамленное шелковистыми черными волосами. Видеть ее удивительные глаза, подернутые зеленоватой дымкой, говорить с ней и смеяться, взлетая на качелях в голубое, безоблачное небо…

Я стал вспоминать, как садилась она на качели, украшенные цветочными гирляндами, и мы весело летели вниз, над прудом, распугивая важных лебедей и уток. Я целыми днями пропадал в лесу с Асури, но отец мне ничего не говорил.

Знал ли он, видел ли он мое состояние? Смогу ли я спросить у него разрешения на брак? Его отцовское благословение. Здесь сердце мое сжалось, я не хотел думать о том, что с ним произошло что-то… Я сам видел, как казнили вчера безвинного брахмана на площади. Его закололи словно пса. Неужели с моим отцом поступят так же?

Моя медитация прервалась, разорванная чувствами. В гневе я бросился на влажные стены, заросшие скользким мхом. Я бил их непривычными к насилию кулаками, и стены тихо принимали мои удары. Неожиданно тяжелая дверь отворилась. Вместо еды и питья мне принесли весть о моем освобождении. Но почему?

– Давай выходи скорее, а не то останешься гнить здесь, и потом мы бросим твое жалкое тело на съедение псам!

Я медленно вышел и увидел вокруг себя только пустынную, выжженную солнцем землю.

– Пур там, – охранник, у которого на лице росла длинная черная борода, указал мне путь на восток, и я побрел в ту сторону.

– Держи! – крикнул он мне и, обернувшись, я поймал флягу с водой. – Тебе это понадобится.

Я поблагодарил его, откупорил флягу и, сделав несколько жадных глотков, направился к Пуру. Наступила ночь, было темно и прохладно. Высоко в небе сияли тысячи ярких звезд, составляя восхитительный космический ансамбль, но я думал только о том, чтобы быстрее добраться к Асури, и не остановился на отдых.

Меня не отпускала тупая боль, поселившаяся в области сердца, и когда я нащупывал эту боль, то чувствовал, как горячие слезы заливают лицо моей возлюбленной.

К утру я подошел к городу. Вдали высились неясные очертания громадных стен, огибающих его по всему периметру. Я стал обходить город, и, когда вышел на дорогу, ведущую к реке, было уже совсем светло.

Ночные птицы, кричавшие в ветвях деревьев, умолкли, а зыбкий туман, прежде стелившийся по земле, растаял в нежных лучах солнца, взошедшего словно звезда надежды. Я был уже близко к Реке, и от усталости все мои чувства притупились, но вдруг в зеленых водах, неспешно текущих в сторону океана, я увидел то, что заставило сердце бешено забиться.

Прекрасные длинные волосы были неаккуратно сбриты, лицо осунулось, но я сразу узнал ее. Отбросив усталость, я бросился к ней. Асури стояла по пояс в воде, прозрачные струи стекали с багряного сари, расшитого золотыми цветами, ее глаза широко раскрылись, когда она увидела меня: «Любимый, ты жив!»

Я только успел подхватить ее на руки, как она потеряла сознание. Нужно было быстрее добраться до дома. Внутри был беспорядок. Золотые статуэтки отца, стоявшие раньше на столике напротив входа, были похищены. Из первой комнаты слышен был всхлипывающий голос. Там, на кровати в углу, я обнаружил сестру, которая лежала в горячечном бреду. Нандини была покрыта потом и то шептала что-то на санскрите, то вскрикивала. Я быстро положил Ишу на постель в своей комнате – она была еще в обмороке – и побежал к сестре.

Когда я стал отирать ее лоб смоченной в воде тряпкой, она вдруг вцепилась руками в мои запястья и громко закричала, как подбитая птица.

– Нандини, это же я, Джагай!

Она на минуту открыла глаза, омраченные болезнью, и прошептала: «Отца больше нет», а затем снова стала бредить. Из моих глаз потекли слезы. Я зашел в свою комнату. Асури лежала и смотрела на изображение льва, которое стояло на низком столике. Лев был очень красивый, сияющий, он стоял на задних лапах, его пасть была открыта, а длинная грива развевалась на ветру.

– Асури, милая, как ты? Мне нужно отлучиться за целебными травами для сестры. Она сказала, что нашего отца больше нет.

– Как и моего… Иди, Джагай, я сейчас встану, посижу с ней.

Я побежал в лес, небо над моей головой быстро темнело. Раздавались оглушительные звуки – гремел гром. Вспышка сияющим ранением рассекла небо и ударила в дерево. Оно воспламенилось как сухая трава, но хлынувший ливень быстро затушил его. Я спрятался в старом баньяновом дереве, чтобы переждать, – за пару метров было ничего не видно из-за яростных струй, избивающих землю. Здесь я был под защитой древнего дерева. Лишь короткие холодные капли долетали до меня и, падая на шею, напоминали, что я еще жив. Как только дождь ослабел, я поклонился баньяну и поблагодарил его за предоставленное убежище, а затем, отыскав нужные травы, стремглав понесся домой. Когда я вбежал в комнату, весь мокрый, то увидел, что Асури обтирает сестру прохладной водой, а та мирно спит.

– Ее жар спал, – сказала она, но я все равно растолок листья нима с небольшим количеством воды и смазал этой пастой лоб Нандини, шепча успокаивающие мантры.

Мы не спали всю ночь. Сидели рядом с постелью моей сестры и почти не говорили, боясь потревожить ее сон. Утром Нандини открыла глаза. Она сказала спокойно:

– Отца убили на площади как животное, – и снова закрыла глаза, из уголков ее глаз сочились слезы.

– Иди отдохни, Джагай, – сказала она, и ее слегка рассеянный взгляд упал на Асури, которая сидела рядом с покрытой головой.

– Кто эта девушка? – голос у Нандини был совсем слабый.

– Это Асури. Моя невеста. Я хотел рассказать все отцу, но не успел, – сказал я сестре, а потом снова повернулся к Асури, – что с тобой произошло? Я чувствую, что ты была в большой беде.

Асури посмотрела на меня, словно решая, стоит ли рассказывать, но я нежно взял ее за руку и попросил:

– Пожалуйста, расскажи нам.

Тогда она стала рассказывать, как побежала домой, когда мы расстались у моста, и нашла своего отца мертвым. Как соседский мальчик Арон рассказал ей, что меня взяли под стражу, и, проведя ночь в своей полуразрушенной хижине, она утром пошла в город. Как Хираньякша издевался над ней ночью и как обрезали ее косу и сбрили волосы, а потом отпустили.

Я слушал ее рассказ с болью, тупой болью в межреберном пространстве. И я хотел так любить, как она любила. Я хотел отплатить ей за любовь. Разве стоила моя ничтожная жизнь ее великой жертвы? Сестра слушала Асури с большим вниманием, но в конце рассказа устало прикрыла глаза и снова заснула. Мы тихо вышли из хижины и, ни слова не говоря, добрели до леса, где так часто раньше предавались юношеским играм.

– Асури, то, что ты сделала для меня… Я в неоплатном долгу перед тобой.

Она грустно посмотрела на меня, но глаза ее сияли особенным светом:

– Не говори так, Джагай, я люблю тебя и не могла поступить иначе. Ты моя жизнь.

Я обнял ее и поцеловал в неровно обритую голову.

На следующий день мы провели простой погребальный обряд для наших отцов, а через месяц – свадебный. Нандини к этому времени полностью поправилась».

2. Восхождение

Мудрец постелил циновку из травы куша на шкуру оленя, сел, скрестил ноги и, прикрыв глаза, погрузился в медитацию. Перед его внутренним взором возникла площадь, залитая полуденным солнечным светом. Там стояло несколько брахманов в шафрановых одеждах, окропленных кровью. Они спокойно молились, их глаза были полуприкрыты. Несколько солдат с мечами в руках быстро подходят к ним. Злая сталь резко входит в тела, жаля прямо в сердца, и брахманы, инстинктивно вскинув руки, словно пытаясь набрать в ладони эту горячую сердечную боль, падают на каменные плиты, желтые от песка, принесенного безразличным ветром.

Его друг Митра Муни лежал на потемневшем песке рядом с другими. На окровавленном лице – ни тени беспокойства. Он принял эту смерть смиренно, зная, что так предрешено.

В своем сознании он переносится дальше.

Там на полянке перед старой хижиной сидит Джагай, сын Митры Муни. С ним его сестра Нандини и жена Асури.

Мудрец закрыл глаза и погрузился в транс. Он сосредоточил свой ум на цели и за одно мгновение перенесся через космическое пространство, преодолев громадное расстояние от планеты Семи Мудрецов до Земли.

Теперь вокруг был лес, а над головой – размазанные белые перья облаков, которые, казалось, стекали по небесному куполу куда-то вниз. Лес пел и перекликался голосами сотен птиц и обезьян. Деревья переплетались лианами и ветвями в плотную стену, но, когда мудрец, погруженный в созерцание красоты Вишну, мягко ступал босыми ногами по лесному ковру, они плавно расступались перед ним. Сердце направляло его к дому погибшего Митры Муни.

Постепенно лес поредел и превратился в небольшое поле, где росло огромное дерево баньян. Величественное дерево далеко раскинуло свои массивные ветви. Внутри его широкого ствола было пустое пространство, способное вместить одного человека. Он был будто слит из когда-то текучих, но уже давно застывших в причудливые формы субстанций.

Мудрец опустился перед древом на колени и прикоснулся к нему рукой. Баньян рассказывал ему свою историю:

«Я был еще совсем молод, когда решил посвятить жизнь служению Вишну. Долго просил родителей, чтобы отпустили меня жить в ашрам к духовному учителю, и, наконец, они согласились. Целыми днями я занимался разной несложной работой: мыл посуду, собирал в лесу хворост и цветы, ходил за водой и терпеливо ждал, когда учитель начнет раскрывать мне духовные тайны.

Однажды, гуляя в лесу, я напоролся на шип ядовитого растения. После вся моя кожа начала страшно чесаться, и я расцарапывал себя до крови, пытаясь унять страшный зуд.

Увидев это, учитель пришел, чтобы исцелить меня. Но сначала он спросил:

– Скажи, мой юный ученик, твоя кожа сильно зудит?

Я ответил утвердительно.

– Скажи мне теперь, когда ты расчесываешь зудящее место, это приносит тебе облегчение?

Я отвечал:

– Нет, мой господин. Облегчение если и есть, то оно очень короткое, а затем кожа снова начинает чесаться еще сильнее, – к тому времени раны уже начали гноиться и приносили мне сильные страдания.

– Хорошо. Скоро ты будешь здоров, но я прошу тебя запомнить это ощущение. Ты еще молод, и тебя ожидают большие соблазны этого мира. Особенно манят сексуальные удовольствия, но ты должен помнить, что это сродни твоему зуду сейчас.

Если, расчесывая кожу до крови, ты чувствуешь секундное облегчение – считать это наслаждением не приходится. Ты должен обрести высший вкус к служению и быть всегда удовлетворенным своим положением в этом мире.

О, эти слова! Я помню, как они запали в мое юное, пламенное сердце. Учитель милостиво обработал мою кожу целебными составами и прочитал необходимые мантры, а на следующий день я уже был полностью здоров.

Воодушевленный и благодарный учителю, я был готов целыми днями служить ему, не желая ничего взамен. И я был уверен, что в моей жизни никогда не случится ничего дурного.

Но однажды, собирая в лесу цветы для украшения алтаря, я увидел отталкивающую и одновременно с тем странно притягательную сцену: полупьяная женщина обнимала грубого мужчину, который жадно покрывал ее поцелуями. Оба были почти полностью обнажены, ее рыжие волосы рассыпались по зеленой траве. Мужчина лежал сверху, а она стонала, полуприкрыв глаза, но вдруг посмотрела прямо на меня. И ее вожделеющий взгляд прожег меня до самого сердца, словно укус ядовитой змеи.

Не помня себя, я стремглав бросился бежать прочь от этого места. Мне было гадко и стыдно, но вместе с тем какая-то оскверненная сладость разливалась по телу, когда я вспоминал ее.

На следующий день я стал ловить себя на мыслях о ней. Я снова пошел в лес, но теперь ум мой был нечист. Не за цветами для алтаря шел я на самом деле. Оказалось, она тоже искала меня. Развратную женщину пленила чистота юного монаха. Она начала обнимать меня, а затем раздевать. Я не противился…

После этого я сидел опустошенный, вспоминая, как гуру вылечил меня, его слова про кожный зуд, и понял, что должен сознаться в своем падении, а потом просто покончить с собой. Я пришел к духовному учителю и все рассказал ему. Выслушав меня, он ответил:

– За то, что ты ослушался меня, для твоего же блага я проклинаю тебя. За совершение непотребных действий в неурочный час, в неподходящее время, с распутной женщиной ты примешь рождение в теле дерева. Но за твою искренность и благие поступки ты будешь уважаем людьми. Они будут кланяться тебе, а ты будешь давать им прибежище в зной и непогоду. Когда истечет срок наказания, душа твоя вновь обретет тело человека и ты продолжишь свой духовный путь.

Я очень благодарен своему учителю. Его проклятие стало для меня благословением, я многое понял. Тот, кто идет мирским путем, имеет право на ошибки, но тот, кто хочет стать святым, должен проходить суровые испытания. Путь к свету и истине непрост…»

Мудрец отнял свою руку от ствола и посмотрел вверх, в крону исполинского дерева: множество птиц и обезьян нашло там свой приют. Все они перекрикивались, переругивались и пели на разные лады. С ветвей спускались воздушные корни, служившие подпорками тяжелой кроне дерева.

Мудрец мысленно обратился к дереву: «Велик ты, мудрый баньян! Спасибо за историю. Всех благ!»

Листва в ответ одобрительно прошелестела. Поднявшись, мудрец направился к хижине Джагая. Что будет, он знал, но не печалился и не радовался, а просто шел выполнять то, что должен был».

Глава 5. Иша идет в гору

1. Офис

– Привет, отвлекаю? – раздался голос где-то справа.

Иша инстинктивно закрыла книгу и увидела улыбающегося Диму. Она поняла, что ей будет приятно пообщаться с ним.

– Нет-нет, я немного рисовала, а сейчас просто читала. Все разошлись по своим делам, а я пошла сюда.

– Понятно. А я решил сходить сегодня к ашраму Битлз и, увидев тебя, решил подойти. Пройдемся вместе?

Иша согласилась, и они пошли по каменистому берегу вдоль реки. Течение реки все усиливалось – здесь купаться уже было невозможно, бурный поток мог мгновенно подхватить смельчака и увлечь за собой дальше, вниз по течению.

Вскоре слева они увидели пресловутый ашрам: это было старое, обветшалое здание, совсем небольшое, в один этаж. Они не стали подниматься к нему, а сели на большие плоские валуны и стали смотреть, как зеленая, свежая вода запутывается у самых камней в небольшие водовороты и, распутываясь, весело, с брызгами бежит дальше, освещенная ласковым солнцем.

– Махариши Махеш Йоги просто одурачивал «битлов», – сказал Дима.

– О да, – согласилась Иша, которая тоже совсем не верила в подобных «йогов», – и, судя по всему, неплохо наживался на их вере.

– Но есть истинные духовные учителя, – задумчиво сказал Дима.

Какое-то время они просто молчали. Каждый был погружен в свои мысли, но Иша отметила, что молчать с ним было комфортно. Какое-то время они сидели на камнях, а потом просто молча брели по берегу, пока мягкие, прохладные сумерки не укрыли городок.

– Тебе нужно будет уехать через какое-то время, – неожиданно сказал Дима, глядя куда-то вдаль.

– Куда уехать? – в другое время Ише показалось бы их общение странным, но сейчас она чувствовала себя словно кусочек потерявшегося пазла в большой, величественной картине. И она многое понимала без слов.

Не ответив на ее вопрос, Дима предложил:

– А пойдем в «Офис»?

Это была небольшая забегаловка на главной улице, где компания часто собиралась перекусить самосами, отогреться горячим имбирным напитком с медом и поболтать. Иша согласилась и не стала пытаться получить ответ на свой вопрос про отъезд. Она вспомнила, что О. утром говорила про эту кафешку, и знала, что, даже если пойдет сейчас в свой номер, ее все равно оттуда вытащат.

Когда они пришли на набережную, началось вечернее огненное поклонение матери Ганге. Красивые жрецы у гхата, где стояло громадное мурти Ханумана, раздирающее грудь, разожгли многоярусные металлические лампады и, держа их за длинные ручки, с трудом вращали перед собой. Вкусно и пряно пахло благовониями: ароматный дымок свободно расползался в свежем воздухе.

Молодые жрецы выглядели полностью погруженными в поклонение – их лица выражали сосредоточенность и погруженность в процесс. Раздавался перезвон колокольчиков, и пелись мантры, на воду опускались, одна за другой, маленькие лампадки из листьев, с крохотными огоньками внутри. Иша почувствовала, что ее сердце закружилось в новом сладостном танце. Ей хотелось остановиться и прочувствовать это мгновение, но Дима повлек ее дальше. Он взял Ишу за руку, и она почувствовала в этом жесте своеобразное проявление власти. Она посмотрела на Диму, и он сейчас, в неясном свете вечерних огней, показался ей очень родным и знакомым. Словно она любила его как брата и потеряла когда-то давно…

В «Офисе» было всего несколько столиков из светлого дерева, у каждого стояло две узкие лавки. Три стола были заняты: за одним из них серьезный японец что-то записывал в свой блокнот. Перед ним стояла тарелка с дымящимися самосами. За японцем, в незастекленном проеме, волновалась темная вода, запятнанная искристыми отблесками фонарей, которые были расставлены по набережной, словно сияющие знаки тире на железных столбах.

Еще один стол занимали веселые иностранки. Они отчаянно жестикулировали и картинно пучили глаза, живо рассказывая о чем-то друг другу. По закону небольшого пространства они сидели совсем рядом со столиком, за которым уже расположились Женя с Аней и О., которая, сощурив глаза, с интересом рассматривала входящих Ишу и Диму.

Иша села спиной к вечерней улице, которую с другой стороны подпирали многочисленные магазинчики и забегаловки. С виду они казались маленькими и неприметными, но внутри, шаг за шагом, разворачивали громадное пространство, закрученное лабиринтами, поднимающимися на несколько этажей вверх. Казалось, можно было запросто потеряться в этих обширных помещениях, заставленных всевозможными экзотическими товарами: скульптурами, музыкальными инструментами, фигурками божеств. Иша завороженно смотрела на Гангу. Мысленно она сидела на холодных мраморных ступеньках, опуская свои руки в ее очищающие воды. Бойкий голос О. выдернул ее из этих размышлений:

– Ну так что, Иша, возьми-ка в руку самосу, они здесь потрясающие, честно, и скажи, ты идешь завтра на гору к храму Ниилкант с нами?

Иша удивленно посмотрела на стол. Оказывается, всем и ей тоже принесли по тарелке с тремя горячими самосами, а рядом вкусно дымились большие граненые стаканы с терпким имбирным напитком.

Женя подметил, как загорелись глаза Иши, когда она услышала про гору.

– Да, я пойду, – сказала она, при этом ощутив странное жжение в горле, которое стало нарастать и утихло, только когда она допила до конца свой напиток, – во сколько выходим?

– В восемь, после завтрака, – томно ответила О., украдкой приглядываясь к Диме. Они еще говорили о чем-то, но Иша сидела словно в тумане. Ей захотелось спать, и она, попрощавшись со всеми, быстро пошла в свой гестхаус.

Было совсем поздно, когда в номер О. зашла темная фигура, затворяя за собой дверь. О. сидела на кровати, спиной к Диме, и с ее головы ниспадали шелковым водопадом иссиня-зеленые волосы, рассыпающиеся по светлому покрывалу, украшенному узорами пейсли.

– Заплети их, пожалуйста, – сказала она нежно, – скоро она будет готова войти в комнату.

2. Предложение

Дорога к храму Ниилканта оказалась широкой и залитой асфальтом – совсем не то, что ожидала увидеть Иша, рисовавшая в воображении узкую каменистую тропку. Идти нужно было около восьми километров, а на пути периодически попадались индийцы, которые продавали воду и какую-то острую снедь, разложенную на маленьких столиках.

Они шли все время вверх, и, хотя подъем был не слишком крутой, через пару часов ходьбы Иша ощутила усталость. Ноги отяжелели, а сердце начало стучать сильнее.

– Все в порядке? – спросил Дима, который все время шел рядом. – Если хочешь, можем остановиться и отдохнуть. Еще около четырех километров осталось.

– Да, я, оказывается, отвыкла от нормальных физических нагрузок. Это все сидячая работа художника виновата, – Иша была благодарна за возможность передохнуть и с удовольствием присела на поваленный кедровый ствол. Нежно поглаживая дерево, она мысленно благодарила его за предоставленное сиденье.

– А я вот йогой занимаюсь. Это мне очень помогает себя поддерживать. И философия йогическая мне тоже по душе, – сказал Дима, присев рядом с ней на корточки.

– Ты знаешь, а я вот чувствую, что никогда не буду заниматься йогой, хотя сами йоги мне очень симпатичны, – сказав так, она замолчала, немного недовольная собой.

Дима может подумать, что она заигрывает с ним, а этого Ише совсем не хотелось.

Глядя вниз, на маленький городок, утопающий в зелени, она снова вспоминала Ясона. Иша так мало его знала, но сразу почувствовала особое расположение, поехала с ним в Индию и теперь сидела где-то далеко от него. А может, близко? Разве она уже не совершала подобную ошибку, когда сошлась с Максом?

Дима что-то говорил, но сейчас Ише совсем не хотелось слушать его. Неожиданно рядом появилась улыбающаяся О., которая, как Ише казалось до этого, ушла вперед от компании. Семейная пара тоже медленно проплыла мимо.

Иша встала и пошла за ними, оглянувшись с рассеянной улыбкой на Диму, словно прося его не обижаться на нее.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала О., – вечером я сделаю тебе одно предложение. Вечер – хорошее время для предложений, от которых сложно отказаться.

– Хорошо, – сказала Иша, все еще погруженная в свои тягучие, болезненно-сладкие мысли о Ясоне, – ты знаешь что-то про Ниилкант?

– Я знаю только, что великий Шива выпил яд, который вышел из молочного океана, когда его пахтали демоны вместе с полубогами. Они жаждали получить нектар бессмертия и получили его. Но сначала из океана вышел яд, и он грозил уничтожить все живое. Тогда Шива собрал его своими голубыми божественными ладонями и выпил. Он задержал яд в своем горле, поэтому оно посинело. Храм посвящен этому событию.

Иша ничего не ответила, и какое-то время они шли в молчании. Ей вспомнилось, как похожим солнечным днем, два года назад, она, парочка ее подружек и Макс бродили по Парижу.

Елисейские поля и куча богатых арабов с женами в черных паранжах; чистый городской парк с раскладными металлическими стульчиками в свободном доступе; обязательный Лувр с «ну, где там Мона, которая Лиза?». Наконец, после долгих блужданий в коридорах музея они увидели знаменитую картину за бронебойным стеклом и за еще более плотной стеной толпы. Увиденное Ишу сильно расстроило. К Моне Лизе было не подойти. Они еще немного побродили по залам, задумчиво пожевали орешки на скамейке перед графическими работами, изображавшими части человеческих тел, а затем покинули Лувр и отправились в музей д’Орсэ, похожий на сказочный вокзал, с которого можно отправиться в иной мир.

Иша, как и художница Юлька, была без ума от импрессионистов и с огромным удовольствием рассматривала картины Дега, Моне и Ренуара.

Беспокойный Макс, уставший от буйства цветовых пятен, сбежал от них на первый этаж. Там проходила выставка жутковатых монохромных картинок, где у всех людей были головы животных или птиц, которая привела его в полный восторг. В это время Иша с особым трепетом в груди поднималась на второй этаж, где висели картины Ван Гога. Музей держал не самые его известные работы, но для нее это был момент истины.

Пройдя мимо нежных балерин Ренуара, она вошла в зал, где толпился народ, быстро переходивший от одной картины к другой. Она наблюдала, что люди просто хаотично перемещаются по залам, не задерживаясь и не всматриваясь в изображенное на холстах.

Иша представила, как страстно горело сердце этого странного художника, но пламенеющий пожар красоты по-настоящему был признан только после его смерти.

А сейчас эти люди, словно рыбы в аквариуме, безразлично плавают мимо его картин и не придают им большого значения.

«Они не понимают для чего это все», – решила Иша, и это ее очень задело. Сама она готова была подолгу стоять перед каждой картиной, внимательно рассматривая ее.

Когда друзья вышли из музея, и когда фотографировались со статуей носорога, и когда пошли по нагретой набережной, весело болтая об увиденном за день, Иша была погружена в свои мысли, но неожиданно она заговорила:

– Я не понимаю. Не понимаю подобного отношения! Все эти художники, они были великими. Они отдавали и посвящали все своему искусству: свои сердца, свое время, свои жизни, наконец! А эти люди просто безразлично глазеют на их картины и проходят мимо: «ну-ка, что там еще?». Только что гамбургеры не едят.

Юлька, которая хорошо зарабатывала дизайном, хмыкнула:

– Ну ладно, чего ты кипятишься? Люди просто гуляют, отдыхают, смотрят. Что в этом такого?

– Да они просто жрут, твои люди! Как говорил писатель в «Сталкере» Тарковского. Жрут и все. Не задерживаются, не вдумываются, не переживают! Они безразлично ходят от картинки к картинке, а потом ставят где-то внутри у себя галку «я здесь был». А меня возмущает и задевает подобный подход к искусству!

– Ты просто хочешь висеть в музее. В этом вся проблема. Нужно быть проще, – неожиданно выдал Макс, который до этого, казалось, совсем не слушал их разговор. Ише было обидно слышать фразу о простоте. До этого ее уже подкалывали, что она из простого делает сложное. Тогда Иша обиделась и замолчала.

Макс нырнул в какой-то небольшой магазинчик, который попался по пути, и они зашли за ним. Иша сделала неловкое движение сумкой, и одна бутылка вина скользнула с полки на белый кафельный пол.

Она с ужасом смотрела, как из темных осколков расползаются зловещие багровые ручейки. На шум вышел продавец и потребовал заплатить за бутылку – вино оказалось дорогое. Макс, увидев, что случилось, весело засмеялся, но, хотя Ише совсем и не было смешно – сумма получилась приличная, она улыбнулась и сказала:

– Мы пьем дешевое вино и бьем дорогое. Ну Париж!

Вечером они купили бутылку красного за один евро и распили ее на скамейке, неподалеку от дешевого отеля.

Почему она вспоминает это здесь, сейчас, когда идет по лесной дороге все время вверх? Неужели действительно ей до сих пор хочется стать музейным экспонатом?

Возможно, вполне возможно. Здесь, на высоте, в чистоте и покое, она готова была признать свою глупость и тщеславие и даже полюбить тех самых людей, на которых когда-то так негодовала. И снова мысленно она вернулась к Максу… Перед глазами снова возникла его мастерская под самой питерской крышей. В левом углу смятая постель, над которой все стены были увешаны картинками с эскизами и этюдами на тонкой белой или коричневой бумаге. Дальше стол, заваленный красками, холсты, наваленные в кучу, и два изрисованных мольберта. За небольшой фанерной перегородкой у окна стояла большая белая ванна – самый чистый предмет в его большой комнате.

Ише нравилось бывать у Макса и вдыхать острый запах масляных и акриловых красок, трогать растрепанные кисточки с въевшейся в них краской и водить пальцами по незаконченным холстам, представляя, что она бы дорисовала.

Иногда Макс сидел спокойно и умиротворенно калякал что-то в блокноте, а порой бегал по мастерской как загнанный зверь и швырялся тюбиками красок, давя их ногами.

Сейчас она хотела вспомнить, что происходило с ними в тот ужасный день, когда…

Нет, только не сейчас.

Дима предложил пойти дальше, Иша согласилась. Они прошли мимо нескольких невысоких домиков, и, наконец, дорога неожиданно пошла вниз. Иша испытала облегчение.

Женя с Аней ждали их в середине спуска, у громадного серого валуна, облокотившегося на обочину дороги.

Рядом неохотно спускались вниз несколько осликов, нагруженных тяжелыми камнями, поднимая облачка пыли копытами, упирающимися в сухой песок.

Внизу лежала широкая, умиротворенная долина, освещенная золотистым солнцем, которое уже начало медленно притягиваться к земле.

– Похоже, мы пропустили поворот на храм, – улыбаясь, сказал Женя, – но место хорошее, поэтому мы с Аней предлагаем пройти дальше и узнать дорогу к Ниилканту у местных жителей.

– Давайте, давайте. Действуйте, – О. решительно зашагала дальше.

Так они дошли до низкого беленого здания с небольшим острым куполом. Дверь в храмик была открыта, а с притолоки свисал медный колокольчик, привязанный к потрепанной веревочке. Иша сразу скинула обувь и вошла внутрь.

Неожиданно ее накрыла теплая волна необъяснимого и сладостного покоя. Она закрыла глаза, глубоко вдыхая легкий аромат благовоний, рассеянный в помещении. Казалось, где-то далеко мелодично позвякивает колокольчик и задумчиво мычат коровы, а реальность медленно разжижается, растворяется в вечерних звуках, в невидимых, падающих с неба звездах…

– Иша, выходи! – донесся откуда-то издалека знакомый голос. – Мы узнали, куда идти.

Эта фраза вывела ее из медитативного состояния. Выйдя из храма, Иша надела обувь, и они пошли обратно под быстро потухающим небом. Где-то на дороге у маленького индусика Аня купила сухие ядра кокосового ореха и поделилась с путешественниками. Они шли, вгрызаясь в белую и ароматную, но почти безвкусную кокосовую жесткость и молча пережевывали ее до ломоты в зубах.

Наконец, их взорам открылся большой храм. Высокий, похожий на пирамиду индейцев Майя – по всему периметру он был уставлен статуями, раскрашенными в густые синие и красные цвета.

О. пошла внутрь и потянула с собой Ишу, которая не захотела входить и попросила отпустить ее. Внезапно она почувствовала сильную усталость, очень хотелось спать. Краем уха она слышала, как Дима рассказывает Жене о том, что из его родного Владивостока очень просто ездить в Китай.

Пока они ждали остальных, почти полностью стемнело. Спускаться вниз было приятно. Внизу собрались белые клубы тумана, полностью укрыв собой городок, и Ише почудилось, что это и есть молочный океан, окрашенный закатным солнцем в нежно-розовые оттенки, из которого великий Шива забрал весь смертоносный яд.

Кто-то тронул ее за локоть. О. загадочно улыбалась.

– Иша, давай сейчас у Ганги посидим немного, – ее голос звучал очень мягко, и Иша, которая хотела сказать, что собирается лечь пораньше, неожиданно согласилась.

Они вошли в городок, когда уже было темно. Глубокие воды реки ритмично колыхались в электрическом свете продолговатых ламп, расставленных на берегу. По длинному и высокому навесному мосту гуляли тени. Девушки присели на холодные плиты, скрестив ноги, и некоторое время молчали. Ише даже начало казаться, что она сейчас уплывет на небесной лодке из далеких, еле видных облаков куда-нибудь в мерцающую звездную даль.

Наконец, О. прервала молчание:

– Ты знаешь, Иша, у каждого из нас есть своя Комната 108. Это такое место, где нам придется взглянуть в глаза всем своим слабостям, всей своей боли и обидам. И войдя в нее, нужно найти правильный выход.

– Комната 108… Это интересно, – говоря, Иша слышала свой голос словно издалека. Ей казалось, что сейчас она плывет по медленным волнам Реки.

– Да, и я верю, что каждый рано или поздно зайдет в эту Комнату. Каждый, кто желает стать сильнее. Здесь это сделать проще всего. И для тебя это будет просто. Ты уже на нужной волне. Но также это может причинить боль.

– О чем ты говоришь сейчас?

– Я приглашаю тебя в необычное путешествие. Завтра на рассвете я хочу отвезти тебя в Ганганани. Мы войдем в твою Комнату, и там ты, наконец, безопасно расстанешься со своим прошлым. Поедешь?

Иша посмотрела на О. То, что показалось бы слишком странным в ее родном городе, здесь приобретало очертания единственно верной реальности, наполненной глубоким смыслом.

– Поеду, – наконец, ответила она.

Когда Иша оказалась в своем номере, она открыла тетрадь и быстро записала:

«Смотришь, как река затопляет камень, на котором ты сидела 5 минут назад. Как души переправляются на другой берег, выбираясь из громадного костра и осторожно ступая в туманной воде.

Сумасшедшая тоска внутри и быстрые волны снаружи. Опускаешь в них пальцы и чувствуешь бег холодного зеленого времени.

Время шепчет пространству «Прости».

Холодный палец чертит на сердце круг. Вещи вокруг не обнаруживают себя. Улыбка слепца и влажные с утра глаза, которые к вечеру способны осушать моря…

Сердце настолько маленькое, что не может вместить тебя…»

Потом, омывшись под теплыми струями душа, она легла на постель и сразу провалилась в темное и бездонное пространство сна.

Глава 6. Ясон и девочка

Днем Ясон решил опять пройти мимо ступы, из которой росло небольшое деревце, но на этот раз свернуть не влево, а направо.

Узкая тропка вела вверх по склону, в небольшой кедровый лес. Там он присел на поваленное кедровое дерево и наслаждался тишиной, пока не увидел, что за кустами кто-то прячется.

Он насторожился, вспомнив рассказы о горных леопардах, но тут из-за кустов показалась маленькая девочка. На вид ей было около десяти лет. Она вышла из укрытия и подошла поближе. Ее темные волосы отливали глубоким коричневым цветом, а глаза были удивительного светло-зеленого оттенка.

Девочка глядела на Ясона с простой улыбкой. Он уже немного привыкал к тому, что индийцы очень любопытны и открыты. Всегда могут запросто подойти к чужеземцу и спросить что-то или смотреть и улыбаться, ничего не говоря.

«Для них не существует всех наших внешних, совершенно бесполезных границ. Всех этих уродливых стен. Они просты как дети», – думал Ясон, видя, что заинтересовал девочку, и понимая, что, по-видимому, придется вступить в беседу, если дитя говорит на английском языке.

– Привет, – сказала девочка, словно прочитав его мысли, – а ты зачем здесь сидишь?

– Привет. Я гуляю. Как тебя зовут и откуда ты знаешь английский? – спросил Ясон, вспомнив, что находится в простой деревне.

– Меня зовут Лакшми. Меня моя хозяйка учит. Я служу у Ханды.

– Ты сирота? – на этом вопросе Лакшми непонимающе посмотрела на него. Ясон решил перефразировать свой вопрос:

– У тебя нет родителей?

– Нет, родители есть. Они живут рядом, в соседней деревне. Где только индусы. Не тибетцы.

– Ты шла за мной?

Девочка опустила глаза.

– Сон. Я видела тебя в своем сне. Много, – на этом слове она забавно развела ручками и картинно округлила глаза.

– Много раз? – уточнил Ясон.

Лакшми утвердительно кивнула головой.

– Я хочу показать тебе что-то. Пойдешь со мной? – она подошла ближе, взяла его за руку и повела его вниз, но уже другой тропинкой.

Спустившись, они обошли главную площадь и вышли на большую песчаную дорогу, ведущую прочь из поселения. Вдоль дороги тянулись соломенные поля, похожие на те, что в болезненном самозабвении рисовал Ван Гог когда-то, а заснеженные, искрящиеся Гималаи появлялись перед взором, только когда Ясон оборачивался и смотрел назад.

Он вдруг подумал, что Ише понравились бы эти пейзажи. Внезапно ему захотелось, чтобы они оказались вместе в его комнатке, чтобы она сидела на краю железной, простой кровати, распустив волосы, и рассказывала ему что-то о своей жизни.

Пока он так думал, Лакшми остановилась у небольшой лавчонки на обочине.

– Купи самосы здесь. Самые вкусные!

Внутри маленькой покосившейся хибарки сидел молодой индиец. Помимо прилавка, в углу стояли небольшой столик и скамья. Все выглядело очень ветхим и каким-то замученным. Индиец положил на бумажную тарелку четыре самосы и налил в граненые стаканы коричневый масала-чай.

Ясон и девочка сели на скамью, которая, несмотря на некрепкий внешний вид, легко вынесла их совместный вес.

Рассматривая умиротворенный пейзаж, они почти синхронно кусали теплые треугольные пирожки, начиненные овощами с острым перцем, и запивали их сладким масала-чаем.

Перед глазами у Ясона возникла картинка: его мама жарит пирожки на кухне, стоит дым коромыслом – очень вкусный дым, и он нетерпеливо ждет, когда можно будет отведать их. А мама, такая красивая и праздничная, с улыбкой рассказывает, что именно такие готовят в Индии. В молодости она несколько раз ездила в эту чудесную страну.

Вспоминая это, он почувствовал, что самоса стала чересчур соленой…

– Ну и перец в этих пирожках! – сказал он Лакшми, но вдруг почувствовал, что ее маленькая нежная ручка вытирает его лицо. Ее глаза выражали искреннее сострадание, словно она чувствовала боль, сжавшую сердце Ясона.

Некоторое время они так и сидели: Ясон смотрел в ее глаза и чувствовал, что его слезы высыхают. Казалось, будто на воспаленное сердце вылили мягкое прохладное масло.

Маленькая Лакшми улыбнулась и, отвернувшись к продавцу, сказала ему что-то на хинди. Он дал ей небольшой бумажный пакет, в который Лакшми деловито упаковала оставшиеся самосы.

Она тронула Ясона за руку:

– Пойдем.

Они вышли из лавки и отправились вперед по дороге, пока не вышли к небольшому мосту, за которым начинался перекресток. Отсюда ходили автобусы в горные городки и деревушки, как объяснила Лакшми. Чуть дальше стоял столбик с надписью на хинди и большой черной цифрой 0.

Перегнувшись через перила мостика, девочка стала внимательно разглядывать что-то внизу. Ясон тоже стал смотреть. Там была небольшая заводь с прозрачной зеленоватой водой, окруженной гладкими камнями, где плавали большие темные рыбы. Они чертили замысловатые траектории и постоянно перемещались, не оставаясь на одном месте. Рыбы были больше похожи на мультипликацию талантливого аниматора, чем на живые создания.

– Смотри, эти рыбы не плачут, – все еще смотря вниз, сказала Лакшми.

Неожиданно на Ясона нахлынуло необъяснимое чувство, что он давно знает эту девочку, и ему показалось, что он больше понимает, о чем она говорит, не из ее слов.

Что-то сияющее стало вспыхивать и гаснуть во внутренней империи его сердца. Он увидел, что все рыбы замерли. Время остановилось.

Он хотел повернуть голову и посмотреть на Лакшми, но не смог сделать это. Ясон стал слышать ее голос, даже не понимая, на каком языке она с ним говорит. Однако каждое слово он понимал очень отчетливо. Вместо не очень правильных английских фраз теперь лилась стройная и плавная речь:

– Ты снился мне много раз. И даже этот момент мне тоже снился. Мы с тобой в прошлой жизни были знакомы. И сейчас я знаю, что должна сказать тебе: все будет хорошо. Не надо плакать, Ясон.

«Однажды маленькая девочка родилась под сонным деревом кадамба, но никогда не хотела быть рядом со своей матерью».

Ее голос стал нежным и бархатистым, совсем недетским. Голос вполз в Ясона, словно золотистая нить, и заплясал внутри. Перед глазами цветными пятнами расплывались блики солнца на застывшей глади воды внизу.

«Она была привязана к своему прошлому толстой веревкой, что шла из сердца. Она думала только о себе и не хотела исполнять свой долг. Когда ее отец погиб, она отправилась за ним, оставив страдающую, безутешную мать. Поэтому в этой жизни она и сама вынуждена потерять самого близкого человека».

– Скорбь уйдет, Ясон.

Эти слова вывели его из оцепенения. Его слегка потряхивало, и почему-то остро хотелось индийских мандаринов. Индийцы называли их оранж: сладкие фрукты, брызгающие соком во все стороны, с кучей скользких косточек, которые нужно было методично выплевывать в процессе еды.

Он посмотрел на девочку. Она стояла и так же смотрела вниз на рыб.

– Спасибо тебе, Лакшми, спасибо. Пойдем, купим оранж. Хочешь?

Лакшми засмеялась, глазки ее задорно блеснули:

– Мне пора к Ханде.

И вдруг, сунув Ясону все еще теплый пакетик с пирожками, она быстро побежала прочь. Глядя на ее удаляющуюся фигурку, он медленно пошел обратно. Купив в магазинчике на площади килограмм «оранжей», Ясон увидел Волчицу с Нэнси, которые, улыбаясь, направлялись к нему. Они шли провожать товарища-буддиста и предложили пойти вместе. Ясон кивнул. Вскоре они оказались перед небольшим одноэтажным зданием, которое стояло неподалеку от главного гестхауса.

Внутрь вела двухстворчатая дверь с квадратными мутными стеклами и железными решетками.

– Похоже на больничный пункт, – сказал Ясон, когда они вошли внутрь, глядя на пол в черно-белую клетку и запертые двери, выкрашенные белым.

– Был. Сейчас Ханда, у которой ты снимаешь комнату, хозяйка этого здания. Она сдала комнату нашему другу, который любит уединение, но он уезжает. Его зовут Борис, – сказала Нэнси.

– Вот здесь, слева, – Волчица показала рукой направление.

Большой холл переходил в узкий коридор. Они свернули влево, и Нэнси постучала в первую же дверь.

– Заходите, не заперто, – сказал по-английски кто-то, но Ясон сразу понял, что это русский.

Нэнси повернула ручку и открыла дверь, с которой вниз посыпалась белая краска.

В небольшой комнате, на кровати у небольшого окна, сидел очень худой человек. Рядом с ним, на полу, возвышался большой туристический рюкзак. Справа стоял длинный стол, тянувшийся до другой стены. На нем лежали какие-то вещи и кухонная утварь.

– Все, друзья, я уезжаю, – сказал он, не глядя на Ясона, – хочу только, чтобы в эту комнату кто-нибудь въехал. У меня тут все есть. Плитка, посуда.

Волчица показала на Ясона:

– Вот Ясон хочет заехать, он хороший парень. Снимает комнату в хозяйском доме.

Только сейчас Борис поднял глаза на Ясона. Он был немного странный, погруженный в себя. Его глаза смотрели, но не вглядывались. И сам он был весь высохший, словно неизвестная внутренняя болезнь подтачивала его изнутри.

Позже Волчица расскажет, что Борис – любитель аскез. Почти ничего не ест и не пьет, целыми днями напролет пребывая в медитации.

– Будешь жить здесь, Ясон? – спросил Борис, снова скользнув по нему невнимательным взглядом.

– Да, почему бы и нет. Только я не знаю, насколько я здесь…

– Ты скоро уедешь, но пока живи. Туалет и душевая за дверью напротив.

Ясона немного покоробило, с какой уверенностью этот незнакомец говорил о его будущем. Его уже начало раздражать, что все вокруг знают о его дальнейшей судьбе лучше, чем он сам, и с глубокомысленным видом рассказывают, что он уедет. Хотя вместе с этим раздражением он понимал, что скучает по Ише и рано или поздно отправится в путь, чтобы попытаться встретиться с ней.

Они сходили за вещами вместе с Волчицей и Нэнси. Хозяйка приняла этот переезд с энтузиазмом. Ясон решил, что ей хотелось, чтобы за помещением кто-нибудь присматривал.

– Кстати, завтра мы едем к нашему римпоче. Я надеюсь, ты с нами? – спросила Нэнси с улыбкой.

– Конечно, – ответил Ясон.

Глава 7. Ясон читает книгу. Преступники

«После той ужасной ночи, когда Джагай нашел меня у реки и принес в свой дом, его сестра Нандини лежала в лихорадочном бреду. Очнувшись, она рассказала, что их отца убили. Несмотря на свою слабость, она спросила обо мне и терпеливо выслушала мой невеселый рассказ. Я помню, как на следующий день мы проводили погребальные обряды по нашим отцам. Джагай выглядел очень сосредоточенным и погруженным в свои мысли. С помощью тонких дощечек и мантр он возжег жертвенный огонь, а затем приносил огню подношения в виде топленого масла, зерен, цветов и плодов. Джагай пел необходимые молитвы, а мы еле слышно повторяли за ним.

Соседский мальчик Арон рассказал обо всем случившемся своим родителям, и они в тот день, когда я отправилась в Пур, пришли и сожгли тело моего отца, которое я смогла только лишь прикрыть ветвями и листьями перед уходом. Я чувствовала громадную боль утраты внутри. Отец очень любил меня. И особенно горько было, что я не успела рассказать ему о своем предстоящем замужестве и ощущала стыд за то, что обманывала его, но вместе с тем надежду, что теперь я буду под защитой Джагая.

Понемногу дни потекли неспешным караваном. Через месяц сестра Джагая окончательно поправилась, и мы провели самый простой обряд бракосочетания. Снова был разожжен священный огонь. Нандини надела на нас благоухающие цветочные гирлянды. Мы обошли огонь три раза и принесли свои обеты.

Я очень привязалась к Нандини. Она была тихая, но отзывчивая и добрая девушка.

С чудесной улыбкой, бывало, взглянет на меня удивительными зелеными глазами, а затем снова погрузится в свои мысли. Ее длинные темные волосы на солнце отливали глубоким коричневым цветом, и, заплетя косы, она украшала их лесными цветами. Смуглая, но нежная кожа, длинные пальцы, которые всегда были заняты какой-нибудь работой, – такой я буду помнить ее всегда. Нандини красиво расшивала одежды для божеств, а еще замечательно танцевала. Ее отец часто забирал ее с собой в город, где она, наряженная в расшитые золотом шелковые одежды и обвитая позвякивающими украшениями, танцевала особые ритуальные танцы на жертвоприношениях.

Теперь Джагай проводил обряды для жителей из соседней деревни. Наша хижина стояла в стороне, но люди приходили, когда им было нужно. Они жертвовали фрукты, овощи и зерно. Однажды простой крестьянин привел нам корову. Так у нас появилось свое молоко.

Мы жили простой жизнью, но дурные вести о злодеяниях Хираньякши, разносясь по округе, пугали и предвещали беду. Мои волосы понемногу отрастали.

Я помню, как началась Огненная Неделя, – так это время стали называть в народе. Когда с неба падали горящие камни, они зажгли лес неподалеку, и нам стоило громадных усилий потушить пожар. Целый день мог пройти спокойно, а вечером небо вдруг заволакивали багровые тучи, и оттуда сыпались горячие или теплые камни. Иногда они были охвачены пламенем – сухая трава в округе мгновенно воспламенялась.

Через какое-то время это прекратилось, и началась Кровавая Неделя. Каждый день на землю проливался дождь из крови. Вся земля была осквернена багровыми подтеками. Мы с Нандини плакали, когда увидели, что раскидистая крона нашего любимого баньяна окроплена кровью. С его листьев стекали темные, тягучие капли…

А потом пришла Неделя Гноя. Зловонная субстанция проливалась раз в несколько дней. Отвратительный, омерзительный запах стоял на улице, проникая повсюду. Растения были покрыты слизистым, зеленовато-желтым веществом. Крестьяне жаловались, что урожай гибнет и нас ждет голод. Все были очень напуганы. Говорили, что Хираньякша уничтожает праведников по всей Земле и грядут еще худшие времена. Животные все чаще пребывали в беспокойстве. Они бились и кричали не своими голосами.

Потом наступило время затишья – снова голубое небо и горячее летнее солнце. Это тоже было страшно, все чувствовали, что спокойное время скоро пройдет. Но больше всего пугала неизвестность – мы просто не знали, что будет дальше.

В один из дней я пошла к баньяновому дереву. Сделав поклон, я села рядом, облокотясь спиной на его широкий ствол. Вдруг по телу прошел разряд. В глазах мелькнула яркая вспышка, и я погрузилась в транс, забыв о своем теле.

Я увидела, как огромный шар – наша Земля – тонет в водах космического океана Гарбходака. И ощутила пульсацию внутри живота. Внутри медленно развивалась новая жизнь…

Не знаю почему, но в тот день я не стала ничего говорить Джагаю, хотя обычно делилась с ним всеми своими переживаниями. На следующий день мы с Нандини сидели перед хижиной и перебирали рис, когда я, подняв от работы голову, увидела, что к нам идет святой мудрец. Я тут же распростерлась в поклоне, и Нандини последовала моему примеру. Из дома вышел Джагай и также почтительно поклонился.

Длинные седые волосы мудреца были забраны в пучок сзади, борода опускалась почти до самого пояса. Тело его, облаченное в шафрановое одеяние, было могучим и крепким. Он походил бы на воина, но ощущение умиротворения, волнами исходившее от его фигуры, напоминало, что перед нами стоял отреченный человек.

Джагай предложил гостю удобное сиденье, подстелив оленью шкуру на циновку из травы куша. Внутри у меня похолодело, я начала понимать, зачем он пришел.

Мудрец сел и заговорил:

– Джагай, то, что произошло с твоим отцом, и то, что происходит сейчас с брахманами по всей земле, – это только начало. Ты знаешь о предсказании, оно уже сбывается. Жестокие братья-близнецы творят зло, это их природа, и они не остановятся.

Поэтому я здесь. Ты должен идти со мной на планету Семи Мудрецов. Мы все собрались для Великого Жертвоприношения в честь Вишну, чтобы Он защитил людей и других обитателей Вселенной. Хираньякша повсюду бродит в поисках достойного противника, с каждым днем его злоба и ненависть возрастают настолько, что теперь только Вишну может помочь нам. Мы должны идти сейчас, у нас нет времени.

Когда я услышала слова мудреца, то ум у меня помутился. Мой трезвый рассудок понимает сейчас это именно так. Словно в безумии я бросилась к его стопам и, припав к ним, стала умолять:

– О, Господин, прошу, не забирайте Джагая! Он мой законный муж, и я жду ребенка, я не смогу без него! – по моим щекам текли слезы, я не могла сдерживать себя.

Я еще не говорила Джагаю о ребенке. Сейчас я понимаю, что он был глубоко поражен происходящим, но тогда не думала об этом и даже не смела взглянуть в его лицо.

Мудрец с состраданием посмотрел на меня, но сказал:

– О чем ты говоришь, женщина? Ты заложница чувств и думаешь только о себе. Разумные люди должны думать, прежде всего, о других, тогда и сами они будут спасены. Идем, Джагай, будь достойным сыном своего отца.

Мое сердце словно опустили на глубину. Я набралась решимости и посмотрела на Джагая: он неподвижно сидел, опустив голову на грудь. Я почти физически ощущала, какая внутренняя борьба происходила в нем.

– Я никогда не был достоин своего отца, – в его голосе я услышала горечь и сожаление о том, что он не мог оправдать ожиданий. Сожаление о том, что он был простым человеком, который не может преодолеть мирские слабости ради более высокого, великого дела.

К мудрецу подошла кроткая Нандини, смиренно держа сложенные ладони. Опустившись перед ним на колени и сделав поклон, она выпрямилась и начала говорить своим тихим, но уверенным голосом, в котором чувствовались сила и решимость:

– О, святой мудрец, пожалуйста, прошу тебя, прости нас за неподобающее поведение. Искренне прошу, пожалуйста, возьми меня с собой вместо Джагая! Я буду служить и делать все, что ты прикажешь мне. Я всегда мечтала о такой жизни. Здесь же я чувствую себя лишней и бесполезной.

Мудрец посмотрел на Нандини долгим взглядом. Он не оценивал, но терпеливо ждал знака свыше, смотря на ее склоненную голову. Наконец, он сказал:

– Хорошо, быть тому. Пойдем.

Нандини быстро метнулась к нам, крепко обняла меня и сочувственно посмотрела на брата, словно хотела сказать что-то, но не сказала.

Мудрец поднялся, мы все трое упали в поклон, но Нандини быстро поднялась и пошла за ним.

Джагай вскочил было и побежал, но мудрец взмахнул рукой, и перед ним выросла высокая стена из синего огня. Он отпрянул, закрыл лицо руками и повалился в траву.

Когда мудрец и Нандини исчезли – пропал и огонь.

Я долго сидела на земле не в силах подняться. Даже когда первые капли упали на мою горячую кожу, я была не в силах встать и уйти в дом. Через мгновение дождь уже хлестал наши тела – холодные струи текли по одежде, и она неприятно липла к коже. Тогда только я вышла из оцепенения, встала и расшевелила Джагая.

Он отнял от лица руки и смотрел неподвижно в одну точку. Мокрые насквозь, зашли мы в дом. Придя в себя, он обнял меня, но я очень остро почувствовала, что с этого момента тяжелая печаль легла на его сердце. Когда пришел мудрец, я не была готова к тому, чтобы отпустить Джагая. Так я говорю себе сейчас, хотя и чувствую свою вину. Свою ошибку, за которую придется горько поплатиться».

Глава 8. Иша читает книгу. Плач Джагая

«Я не ушел. Эта мысль не давала мне покоя. Все потускнело. Я любил, но предал свой долг. Почему я был не прав? Огненная стена, о, как часто она стояла теперь перед моим внутренним взором!

В тот день я должен был уйти с великим мудрецом. Получив большую милость, я был так скуп, что не взял ее. Но как я мог бросить Асури, которая готова была пожертвовать собой ради меня? Которая спасла меня. Асури, которая ждала нашего ребенка. Которая умоляла мудреца, чтобы он позволил мне остаться.

Каждый день приносил все больше страданий. В небе горели огненные кометы. Иногда горящие камни падали в поле, и мы бежали тушить их. Всем было тревожно. По ночам протяжно выли шакалы.

Земля сотрясалась. Река выходила из своих берегов. И мне казалось, что даже великий баньян плакал. Его листья тихо облетали с веток, пока я, прижавшись к его теплому, узловатому стволу, замирал, слушая, как глухая душевная боль грызет мое сердце.

Снова начались отвратительные дожди. Иногда на бедную землю сыпались кости, кровь и даже части чьих-то тел – все это гнило, издавая ужасное зловоние. Тогда мне приходилось очищать пространство вокруг нашего дома. Я брал небольшую телегу, закидывал в нее кости вместе с плотью и отвозил к реке. Мне было сложно отмыть свои руки, порой казалось, что кровь въедается в кожу несмываемыми багровыми пятнами.

Я видел, что Асури боится. И я тоже боялся, мне было мучительно страшно, но под сердцем она носила нашего ребенка, и я должен был быть сильнее.

Я просто люблю ее и чувствую, что приближается конец всего. Теперь мне часто снится сон, в котором мы тонем в нашем собственном доме.

Кажется, сейчас вся Вселенная замерла под гнетом ужасающего Хираньякши. И я иногда просто жду, когда случится то, что должно».

Глава 9. Римпоче и собака

1. Учитель

Как и обещала, Волчица постучала к Ясону ровно в восемь утра. Тот уже был готов: взял камеру, а в сумку положил тетрадь с хлопковыми страницами, которую купил недавно у тибетских умельцев. «Хэнд-мэйд», – гласила наклейка на обложке. Внутри, в мягких страничках, застыли прозрачные лепестки неведомых цветов.

Они вышли из здания и пошли к главному гестхаусу. Солнце еще не поднялось, только сонно окропило золотыми брызгами небо над горами, но на небольшой площади уже стояла оживленная компания буддистов.

Лис с большой радостью приветствовал Ясона, протянув ему руку:

– Привет, это очень хорошо, что ты едешь с нами!

Веселой компанией дошли они до автобусной остановки по той же дороге, где Ясон шел вчера с Лакшми, и загрузились в первый подъехавший автобус.

Ясон уселся на узкое сиденье и глядел в окно. Но когда они отъехали от очередной продолжительной остановки, открыл блокнот и записал:

«Маленький индийский городок. Мы сидим в тесном автобусе с голубыми внутренностями, ждем, пока он наполнится жизнерадостными индийцами, снова тронется в путь, и бойкие продавцы с корзинками фруктов, остреньких самос и чего-то еще вовсе неведомого и экзотического, вроде засоленных лаймов, покинут его. Тогда мы двинемся дальше, огибая по узкой серпантинной дороге горы и едва разъезжаясь со встречными машинами.

На сиденьях желтой краской любовно выведены цифры. Под окном валяется мертвая собака: ее плечо обглодано, пасть патетически ввалилась, зрение – катастрофический минус. Приходит меланхоличный мальчик-уборщик, он сметает пыль с мостовой, небрежно обдавая труп сотней грязных песчинок.

Наконец, мотор автобуса заведен до нужного предела, мы почти трогаемся, мальчик с двумя газетами в руках берет собаку за ноги и кидает в тачку. Мы отъезжаем. Летают мухи.

Они мечутся по узкому пространству, садятся на мою кожу – только что они пировали на трупе, а теперь у меня на плече отряхивают лапки, и это сближает мое живое тело с той разлагающейся плотью. Мы едем вдоль скал, и, вытянув из окна руку, можно касаться поверхности камней, но я не вытягиваю, а думаю о том, насколько все бренно. Даже не думаю – чувствую всем сердцем, всей душой, всем телом, и нет ни ужаса, ни страха, ни отвращения…

Только лишь подкожное осознание этого нерушимого факта. Светит солнце, в другом окне я вижу далекие снежные вершины, что стоят там, за тысячами километров пропастей, долин, лесов, и мне ужасно хорошо… Открывая двери, прежде всего, будь уверен, что хочешь войти».

Вскоре Лис тронул Ясона за плечо и жестом показал, что пора выходить. Они приехали в тихий буддийский монастырь с новым, ярко раскрашенным храмом. Через некоторое время Ясон уже сидел, прикрыв глаза, и слушал мягкую речь духовного учителя, тибетца с большим овальным лицом и прищуренными узкими глазами, который был одет в багровые одеяния и всем видом источал покой и смирение.

Перед его внутренним взором стояло выгоревшее голубое небо, в котором ястреб неспешно парил на головокружительной высоте. Но вдруг речь умолкла, а его тело, до того расслабленно сидевшее на бамбуковой циновке, теперь стояло. Небо и ястреб исчезли. Он находился в странном месте, где стены слегка мерцали, и Ясон не мог сосредоточить на них свой взгляд. Это было немного мучительно, как порой мучительно невозможно очнуться от неприятного сна. Но, посмотрев вправо, он увидел улыбающегося гуру. От него исходило теплое сияние.

Губы учителя не двигались, но Ясон услышал голос:

– Ригпа. Я рассказывал сейчас о чистом, недвойственном знании, освобождающем от череды бесконечных перерождений, но ты не слушал меня. И это уже не впервые, – в голосе учителя звучали нотки отеческого беспокойства.

– Не впервые? – Ясон чувствовал, что переспрашивать глупо, но ничего не мог поделать.

– Да, и теперь я жду, когда же ты возьмешься за ум.

– Я думаю, что готов это сделать. Но пока вопросов больше, чем ответов, – он как будто говорил помимо своей воли, не обдумывая и не удерживая слова, которые сами выпрыгивали из него.

– Ты получишь ответы, если пройдешь экзамен. Никто не может получить нечто большее, не расставшись с чем-то менее ценным, – учитель улыбался, – иногда нам кажутся бесценными совсем никчемные вещи… Тебе нужно ехать в Варанаси. Там твои ответы.

Ясон медленно открыл глаза, они чесались, будто в них насыпали пыли. Он снова сидел в комнате, вместе с другими участниками беседы. Слева стоял шкафчик из темного дерева: на одной полочке разместилась статуэтка – искусно выделанный каменный дракон. Рядом курилось благовоние, вставленное в деревянную дощечку. Мирно извиваясь, ароматный дым медленно растворялся в небольшом помещении.

Лис, его жена и дочь, рядом с которой сидела Волчица, и еще несколько незнакомцев внимательно слушали своего духовного учителя.

– Это моя ригпа, – гуру вынул из сумки большую граненую стекляшку. Так обычно изображают алмазы на картинках, – но объяснить большего я не могу. Вы не поймете это сейчас. Подумайте лучше о законе сохранения энергии. Старайтесь разумно подходить к использованию вещей. Если что-то сломалось – узнайте, нельзя ли это починить?

Не выбрасывайте вещи просто так. Старайтесь продлить им жизнь. Если пища испортилась или невкусна – не выбрасывайте в мусорное ведро, а несите под дерево – пускай ей питаются другие живые существа. Помните – не следует зря тратить божественную энергию всего сущего. Сохраняйте ее.

Ученики тихо сидели и внимательно слушали ринпоче.

– А это кто? – неожиданно спросил он у Лиса, смотря на Ясона.

– Это Ясон, фотограф. Он пришел послушать вас, – Лис переводил для остальных то, что говорил ринпоче по-английски.

– Хорошо, пусть останется. Ему скоро уезжать, – глаза ринпоче улыбались, но вид был совершенно невозмутимый. Ясон промолчал, а ринпоче продолжил наставления.

Когда он закончил говорить, ученики встали и с поклонами стали подносить ринпоче белые ритуальные шарфы с начертанными на них мандалами. Незнакомая женщина дала шарф в руки Ясону и легонько подтолкнула к своему духовному учителю: «Иди тоже, поднеси». Римпоче принимал их из рук учеников и, благословляя, вешал на шеи. Он принял из рук Ясона шарф и повесил ему на шею, с мягкой улыбкой глядя в его растерянное лицо.

2. Пес

Вечером, в своей маленькой комнатке, Ясон сел на постель, включил макбук и открыл текстовый файл, в который записал свои мысли перед тем, как оставить Ишу. Тогда он почти понимал, что неправильно поступает, но не мог иначе.

Прошло совсем немного времени, но он читал словно не свои мысли. Со смутным чувством в груди Ясон изучал написанное в Дхармасале:

«Мне кажется, что я долгое время шел наощупь из темноты, но сейчас подошел к гладкой серой Стене. Она простирается на необозримое расстояние ввысь и вдаль. Где-то за одним из кирпичей этой Стены бьется мое горячее сердце, и я должен каким-то образом найти этот кирпич. Я чувствую, что это должно произойти. Закрывая глаза, я вижу темное грозовое небо, подсвеченное солнцем с другой стороны Стены, вижу желтое, выгоревшее бескрайнее поле. Я должен идти…»

Прочитав, Ясон прилег на постель и прикрыл глаза. Он вспомнил разговор с Лисом и Учителем.

Когда он открыл глаза, была глубокая ночь. Кто-то подвывал и скребся в дверь. На всякий случай он взял в руки палку, которая стояла у изголовья кровати, и приоткрыл дверь.

Там стояла собака, похожая на волка, и пристально смотрела на него. Язык вывалился из ее пасти, с которой тянущейся слизью свисала слюна, а умные светящиеся глаза выражали нечто похожее на надежду. Он отошел, освобождая проход, и собака, прихрамывая, с трудом ввалилась в комнату. На правом боку зияла кровавая рана: большой клок шерсти был выдран, обнажая алое мясо.

Она сразу свалилась на пол, а Ясон стал смотреть на столе лекарства: ему вспомнилось, что предыдущий жилец рассказывал, как несколько раз заболевал в Индии, поэтому всегда стал держать при себе небольшую аптечку. Был шанс, что он оставил что-то и здесь.

Действительно, в одной коробочке обнаружилось полфлакона перекиси водорода и засохший тюбик синтомициновой мази.

Ясон взял перекись и осторожно подошел к собаке. Она тяжело дышала, но с верой смотрела на него.

– Мне нужно обработать твою рану. К сожалению, у меня не слишком много средств для этого, но кое-что мы сделаем, – стал говорить Ясон так, словно перед ним был человек, – ты позволишь?

Он снял рубашку, намереваясь попробовать использовать ее вместо бинтов.

Собака с пониманием наблюдала за его действиями, тихо поскуливая. Присмотревшись, Ясон увидел, что рана уже начала гноиться.

– Сейчас будет щипать! – сказал он и вылил на рану перекись. Собака дернулась, но быстро успокоилась. Продолжая говорить с ней, Ясон сам не понимая, что делает, поднес руки прямо к ране и стал делать ими странные пассы. Что-то покалывало в пальцах… Он почувствовал, как сквозь его тело от сердца идет поток энергии прямо в руки и, исходя из пальцев, переходит к собаке. Происходило нечто удивительное – рана начала затягиваться прямо на глазах.

– Ну что ж, раненый солдат, – сказал он шутливо, – я готов разделить с тобой этот кров до утра.

Он вспомнил, что хотел почитать книгу, но сейчас было уже слишком поздно. Она лежала у изголовья кровати и, казалось, снова легонько светилась.

Собака шумно дышала в углу. Ясон сходил вымыл руки, а потом лег на постель и сразу заснул. Утром он нигде не нашел ни собаки, ни книги. Он перерыл всю комнату, заглядывал под кровать, думая, что ночью собака могла заползти туда, но ничего не нашел. Они исчезли.

Глава 10. Иша едет в Комнату 108

1. Отель «Дельфин»

Небо за окном маленького индийского автобуса было темно, как уголь. В тесном салоне, забитом людьми и вещами, Ише хотелось спать, и, когда она закрывала глаза, ей представлялось, что они бесконечно кружатся по черному кругу, словно игла по грампластинке.

Дорога, ведущая в горы, постоянно извивалась, словно громадная змея, и, когда небо просветлело, а половина пассажиров вышла, Иша пересела к окну и стала смотреть в пропасть, у края которой осторожно проползал автобус, поднимая из-под колес пыльную завесу. Там, далеко внизу, священная река то расширялась и текла быстрее, то затихала, превращаясь в тонкую зеленоватую нить.

Вскоре они проехали место, где неудачно сполз по склону один из автобусов. Он устало лежал на боку, и кто-то, несомненно, погиб, но Ише не хотелось сейчас об этом думать.

О. ласково улыбалась Ише и рассказывала про Индию. Молодую девушку на соседнем сиденье сильно тошнило, а ее муж качал на руках младенца, замотанного в белое одеяльце. Через несколько часов они приехали в горный городок, где нужно было пересесть еще на один автобус.

Они зашли в небольшую забегаловку со стенами, вымощенными коричневым кафелем, и заказали по биг кружке свежевыжатого сока «оранж». Им принесли по два литровых бокала, наполненных оранжевой жидкостью.

За соседним столиком сидел мужчина в черных зеркальных очках, который напомнил Ише Аль Пачино из фильма «Адвокат дьявола».

– Хорошее время для приключений, – сказал он по-английски. Ише показалось, что он смотрел в сторону О.

– О да, – ответила девушка и сразу обратилась к Ише, которая пыталась осилить громадный стакан кисло-сладкого сока:

– Ты допила? Нам пора.

Они вышли из забегаловки и пошли на автобусную остановку, где запыленный, заблеванный вокруг окон автобус неспешно заполнялся людьми.

Иша прошла в салон и села сзади, О. опустилась рядом. Места было мало. Индийцы о чем-то оживленно переговаривались, кондуктор требовал деньги, было душно, поэтому, когда автобус наконец тронулся, Иша положила голову на теплое плечо О. и задремала, пока автобус кружил и вертел их по узкой дороге над пропастью.

Ише снилось, что она сидит рядом с Асури и та шепчет ей в правое ухо:

«Сегодня я сидела под старым баньяном, медитировала и рассказывала ему о своей боли. Я устала бояться, но знаю, что золотоволосый Хираньякша скоро принесет всем нам еще большую беду. Джагай погружен в размышления, и мне кажется, он готов принять все, что будет. Даже смерть. Вот я написала это страшное для меня слово, и оно перестало быть страшным.

Я чувствую бессилие, невозможность изменить то, что надвигается на нас, но и одновременно с этим неизвестную силу. Сейчас необходимо принять то, что происходит. Позволить неодолимому року делать свое дело. Время, словно бурный океан, вздымает нечеловеческие волны, грозя разлучить нас, словно безвольные щепки, но я чувствую, что мы еще встретимся снова, чтобы исправить совершенные ошибки…»

2. Горячая вода

Потертый автобус, вдоволь искупавшийся в дорожной пыли, наконец, приехал на конечную остановку. Вместе с ними вышли водитель и кондуктор – они тоже пошли в сторону жилых строений.

Слева был обрыв, а внизу – Ганга, за ней высилась гора. Справа тоже была гора, к которой прилепилось небольшое поселение: несколько гостиниц, маленький храмик, пара жилых домов. Когда они поднялись по бетонной лестнице к самой ближней гостинице, Иша увидела две купальни: открытую, для мужчин, и обнесенную бетонной стеной, для женщин.

На вывеске было выведено «Отель Дельфин», и рядом, бледными, выгоревшими на солнце красками действительно прыгал нарисованный дельфин.

«Почище Мураками», – подумала Иша с улыбкой. О. первая зашла в приоткрытую дверь «отеля».

В небольшом холле, обшитом деревянными желтыми планками, никого не было. Справа стояло два старых, продавленных дивана со столиками, прямо – небольшая стойка регистрации и колокольчик. О. взяла его в руки и позвонила – в пространстве раздался легкий и грустный звон. Из узкой двери слева почти сразу выплыл хозяин. Это был человек средних лет, с усами и карими глазами, смотрящими на них немного удивленно. Он напомнил Ише расслабленного кота.

Номер стоил совсем недорого. О. внесла задаток, и хозяин отвел их по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. На двери висели цифры: ноль восемь. Перед металлическим нулем осталось темное пятно в виде единицы.

Комнатка была небольшая, но чистая. За стенкой шумела компания мужчин.

– Сейчас мы с тобой пойдем купаться в горячих источниках, а потом поедим, – сказала О., с сосредоточенным видом ковыряясь в своем большом рюкзаке.

Иша согласилась. Ей нравилось, что в поездке О. все решала за нее. В этом было нечто приятное и беззаботное.

Когда они надели купальники, предусмотрительно натянув сверху длинные футболки, и вышли, Иша увидела в приоткрытую дверь соседнего номера несколько мужчин.

Они скользнули по девушкам горячими глазами, и казалось, что в их взглядах плясали искорки огня.

Выход из гостиницы упирался в бетонную стену купальни. О. приоткрыла скрипучую калитку, и они зашли внутрь. Над небольшим бассейном, обложенным круглыми камнями, поднимался пар.

Иша сняла штаны, оставив футболку поверх купальника, села на край и осторожно опустила ноги в воду. Кожу сразу обожгло, и держать ноги в воде было почти нестерпимо. Она вынула их и стала наблюдать за О., которая, блаженно улыбаясь, уверенно заходила в воду.

– Иди сюда, Иша, здесь совсем не горячо, – призывала она игриво, – просто кайф!

О. стояла в центре купальни, а справа из трубы вытекала горячая вода. Иша собралась с духом и скользнула в обжигающую воду. Она ощутила нечто особенное – это был полет, но одновременно с тем и приземление. Иша подняла голову и увидела, что уже стемнело. Вверху мириадами звезд сияло чистое, горное небо.

– Я куда-то улетаю… – прошептала Иша, вдыхая полной грудью свежий, вкусный воздух.

– Ты уже в Комнате, это нормально.

Взглянув на йогиню О., Иша увидела, что у той длинные зеленые волосы, струящиеся в воде, словно водоросли.

«Я в Комнате 108», – подумала Иша, чувствуя, как внутри нее собираются сладостные мурашки, и закрыла глаза.

Глава 11. Ясон едет в Варанаси

1. Сон

Одинокие фонари освещали багровую индийскую ночь, пролетающую за решетчатым окном поезда. Он мог бы сесть в более дорогой вагон, но предпочел трястись в последнем классе, с другими сонными мужчинами. Ясон смотрел на них, темнокожих, а они отвечали ему взглядами черных глаз, в которых искрилась доброжелательность.

Он смотрел в окно и чувствовал, что каждый момент времени сейчас особенный. Казалось, что он персонаж артхаусного фильма, который многозначительно молчит, переживая внутри себя невероятный спектр эмоций, и рассеяно глядит в камеру, выражая во взгляде своем всю внутреннюю бурю, все терзания, все болезненные схемы бытия, режущие сияющим скальпелем реальности прямо по живому сердцу.

Он ехал и мечтал. Теперь Ясон понял, что желал увидеть Ишу, взять за руку, обнять, но ехал за Волчицей. В надежде вместо нее найти Ишу.

Со стороны его поступок казался глупым и недостойным: они приехали в Индию вместе, и он бросил ее, уехал с Волчицей. Но, мысленно возвращаясь назад, Ясон понимал, что это было словно высечено кем-то заранее в их общей реальности.

Когда индиец с большими темными глазами подошел и на плохом английском сказал, что ему выходить на следующей станции, Ясон вышел в тамбур – поезд сильно качало, они проезжали длинный мост-скелет, и где-то внизу он видел темную гладь воды, ощущая при этом нечто томительное в груди. Сквозь щели между дверьми проникал свежий ночной воздух, и, вдыхая его, Ясон пьянел. «Ну что ж, Варанаси, я иду, иду…»

На станции, шумной и многолюдной даже поздней ночью, его выхватил растрепанный, небольшого роста человечек и, взяв под локоть, повел с собой:

– Спик инглиш? Йес, йес, хорошо, пойдем со мной, я тебе все покажу, выберем лучший отель и недорого, ладно, окей? – торопливо говорил он еще не успевшему опомниться Ясону. – Прошу сюда, – и он услужливо помог Ясону забраться в разноцветную моторикшу.

– Дорогой друг, – продолжал тараторить человечек, – хорошо, что ты приехал. Очень рад тебя видеть здесь, в нашем чудесном городе. Тебе на гхаты? О да, сейчас отвезу!

Ясон только успевал вставлять редкие одобрительные междометия и ошалело смотрел в окно, вдыхая всей грудью свежий и напоенный какой-то чудодейственной энергией воздух, пока они ехали по ночному городу. Мимо мелькали темно-желтые низкие здания, тонущие в обволакивающей темноте. Улицы кружили и танцевали, распахивая свои ночные объятия.

У Ясона внутри словно пело что-то от встречи с городом, наэлектризованным особой магией. Городом, который пока скрывался от него в темном одеянии ночи, вкрадчиво подсвеченном редкими фонарями.

Наконец, они остановились. Ясон, пошатываясь, вышел из моторикши и увидел громадного белого быка, с большим полуовалом горба на спине, который свешивался набок. Его голову венчали высокие кривые рога. Бык смотрел на Ясона выпуклыми разумными глазами, словно говоря: «Добро пожаловать, белый человек. Будь бдителен и осторожен в этом Городе Сновидений».

– Кам, кам! Пойдем-пойдем! – зазывал человечек за собой. Они подошли к решетчатой двери, она открылась, и оттуда высунулось заспанное лицо с небольшими усиками.

Человечек что-то затараторил на хинди, дверь открылась и впустила их в небольшой холл. Ясон почувствовал сильную усталость и не сильно обращал внимание на детали. Он послушно шел за человечком, который, тараторя что-то заспанному хозяину, поднимался на второй этаж.

Ему показали номер – небольшая комната с окном и дверью, ведущей на балкон. В комнате стояли койка и стул. Еще одна дверь вела в туалет.

Ясон согласился. Вынул тридцать рупий и подал их человечку. Тот поблагодарил и, наконец, вышел за дверь вместе с заспанным хозяином.

Казалось, что как только он ляжет на постель, то сразу уснет. Но вместо необходимого ему забытья Ясон ощутил, что погружается куда-то в мягкую тьму. Перед глазами вспыхивали разноцветные всполохи, но вскоре они рассеялись, и снова стало темно.

Он открыл глаза и увидел полутемную пустую комнату – из глубины к нему кто-то шел.

Ясон ждал. Этот кто-то оказался странным существом, похожим на карлика с тремя вытянутыми головами. Лица выглядели почти как человеческие, но безволосые головы были целиком усеяны немигающими глазами. Пришелец, не моргая, посмотрел на Ясона и заговорил:

– Хорошо, что ты приехал. Это правильно. Иди на улицу Трех Куполов. Там найдешь то, что ищешь.

– Где эта улица Трех Куполов? Что я найду? – стал спрашивать Ясон, но снова почувствовал, что погружается во тьму.

2. Волчица

Он смотрел на нее и удивлялся. Сейчас, когда они бродили по узким улочкам Варанаси, которые, казалось, вот-вот должны закончиться тупиком, но каждый раз выруливали в новое ответвление, Волчица сейчас казалась ему маленькой, нежной девочкой.

Сейчас она словно играла роль его дочери. Какая-то серьезная покорность и уважительность сквозили во всех ее движениях и словах, когда она просила его зайти с ней в величественный храм Шивы, где они звонили в массивный колокол, стояли перед алтарем, на котором словно живые застыли фигурки Божеств, и подставляли лбы под оранжевый палец священнослужителя. Когда они вместе брели по гхатам, мимо открытых крематориев, с которых черный пепел неспешно сползал в священную Гангу, она с покрытой головой и в длинном платье все равно повсюду ловила широко раскрытые в улыбках рты и обжигающие, перченые взгляды, что жадно скользили по всему ее телу, по каждой складке материи, словно силились разглядеть за ней белоснежную, бесценную кожу. Но Волчицу, казалось, все это совершенно не трогало, она вела его куда-то, и он чувствовал сейчас, что готов идти за ней куда угодно. И вместе с тем, что они больше никогда не будут вместе.

Когда день начал отступать в медленно густеющие сумерки, Волчица отвела его в небольшую лавку, где они сели на небольшие, потрескавшиеся от времени деревянные скамейки, и заказала два ласси, которое принесли в коричневых глиняных стаканчиках с неровными краями.

– Выпей ласси, Ясон, – улыбаясь, сказала Волчица, – а потом пойдем кататься на лодке. Скоро начнется огненное поклонение Ганге, и с воды это выглядит очень красиво.

Он послушно осушил два стаканчика. Йогурт на вкус был сладковато-горьким.

– А ты почему не пьешь? – спросил он, глядя, что она сидит и смотрит куда-то в сторону, на вечернюю улицу, где сновали туда-сюда индийцы – кто-то протискивался с велосипедом, другие несли поклажу. Где-то звучали барабаны и песни на хинди. Ему показалось, что стало очень шумно, как будто он стоит в центре оживленного базара, но это ощущение быстро прошло.

– Пойдем, Ясон.

Он посмотрел вокруг – стены комнаты расплылись и исчезли. Вокруг было темно, и казалось, что он теперь качается на волнах. Оглядевшись, Ясон увидел впереди огромные железные лампады из нескольких ярусов, на которых разгорался огонь. Дым большими клубами поднимался в ночное небо, звонили колокольчики и ритмично звучали мантры.

Теперь они сидели в лодке, а Волчица завороженно смотрела на священнодействие.

– Как я здесь оказался? – хотел было спросить Ясон, но вдруг лодку подбросило вверх и перевернуло что-то огромное. Он начал отчаянно бить по воде руками, но чувствовал, что его тянет вниз. Внезапно вода схлынула. Он сидел на полу в той самой комнате, которая часто являлась в его видениях. Кто-то тихо подошел сзади, и, обернувшись, он увидел совсем маленького младенца, который тем не менее стоял на ногах:

– Из-за тебя я осталась здесь, – произнес тонкий детский голос.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Ясон.

Младенец исчез, и теперь перед ним сидела Волчица. Ее глаза были полуприкрыты, а руки лежали на животе.

– Волчица! – позвал ее Ясон. Она приоткрыла глаза – они были совсем белого цвета, и это белое затопило все вокруг.

Глава 12. Иша в Комнате 108

Она проснулась рано. О. не было в комнате, а в углу старый ламповый телевизор беззвучно транслировал серые всполохи.

Приоткрыв скрипучую дверь номера, Иша увидела неяркие звезды в светлеющем небе. Она не стала выходить, но вернулась, попробовала принять душ – вода была холодная. Пока Иша брызгала на себя водой, в номер вошла О.:

– Иша, ты в ванной? Пойдем завтракать? – весело крикнула она.

– Да, конечно! Я очень хочу есть! – крикнула в ответ Иша, которая была рада прервать свое ледяное купание.

Когда они вышли из номера, ее взгляд случайно упал на дверь – отсутствующая ранее единица была на своем месте. Йогиня словно прочитала мысли Иши:

– Видишь цифру, да? Это нормально. Цифры 108 – это маркировки мгновений в Комнате. Значит, что все идет правильно, ты в сеансе погружения.

– Понятно, наверное, понятно, – ответила Иша, спускаясь по скрипучей лестнице вниз. Хозяин стоял в холле и, увидев девушек, почтительно поприветствовал их.

– Желаете завтрак? – спросил он, неся им меню, пока они располагались на продавленном диване, за низким и длинным столиком.

Иша раскрыла меню и стала изучать его. Когда она хотела заказать картофельные лепешки, хозяин заговорил:

– Вообще-то, сейчас ничего из этого нет.

Иша удивленно посмотрела на него.

– А что есть? – ей было странно услышать это после того, как он столь любезно принес меню на два листа.

– Рис и дал, только лишь рис и дал, – невозмутимо ответил хозяин и, словно сжалившись, добавил, – и чапати.

– Ну хорошо, принесите что есть, – сдалась Иша.

О., которая молча сидела и даже не открывала меню, строго сказала:

– А мне принесите тушеную тыкву.

К еще большему удивлению Иши, хозяин не воспротивился, а забрал меню и удалился из холла. Девушки посмотрели друг на друга и неожиданно рассмеялись.

– Не удивляйся ничему, Иша, – сказала О., и Ише сразу стало легко. Ей казалось, что она покачивается на убаюкивающих волнах сиюминутных мгновений, иногда погружаясь во что-то мягкое, похожее на масло. Где-то через час хозяин принес их заказ, они поели и, расплатившись, вышли на улицу.

Спустившись к дороге, по которой вчера их привез автобус, они, не сговариваясь, пошли дальше по асфальтовой дороге. Все вокруг дышало чистотой и спокойствием.

Иша смотрела на горы, на голубое небо, на реку, петляющую далеко внизу, и вдыхала сладкий воздух, такой вкусный, что его хотелось пить. Казалось, что она может идти вдаль, не думая ни о чем. И она просто шла.

О. давала ей возможность самой выбирать направление. Слева от дороги – обрыв, а внизу – прозрачно-зеленая ленточка священной реки.

Ишу неудержимо тянуло вниз, но склоны были слишком крутые для спуска.

Через некоторое время они увидели в реке огромный валун, придавивший собой остов ржавого моста. Слева от валуна, в мелком песчаном дне, была круглая выемка, похожая на купель. Пройдя еще немного, Иша увидела, что склоны стали более пологими и, проявив осторожность, можно было спуститься к воде:

– Я хочу вниз. Спустимся? – попросила она, с надеждой глядя на подругу.

– Отчего же нет? – улыбнулась О., и они стали аккуратно спускаться по сухому земляному склону, усеянному небольшими камнями и растениями.

Вскоре они достигли берега и подошли к реке. Опустив руку в прозрачную воду, Иша ощутила, как ледяные иголки вонзились в кожу. Она сбрызнула свою голову водой и, повернувшись к О., сказала:

– Я в воду, а ты пойдешь?

– О нет, я не буду. Но ты давай. Только три раза окунись и на берег, эта вода течет прямо из ледника, она очень холодная.

Иша машинально огляделась вокруг, но она чувствовала, что поблизости никого нет, поэтому быстро стала расстегивать куртку. Стянув одежду, она бросила ее на каменистый берег и с громким криком забежала в воду. В первое же мгновение все тело пронзило ледяными иглами, и даже дышать было тяжело. Крича, она быстро присела в воде три раза, выбежала обратно на берег и стала натягивать одежду прямо на мокрую кожу.

О. лежала на берегу, опустив лицо в реку. На мгновение Ише показалось, что у той длинные зеленые волосы, струящиеся в воде.

– Пойдем дальше? – хотела спросить Иша, но вместо этого закрыла глаза.

Она почувствовала, что в ее сознании стали происходить перемены. Перед внутренним взором постепенно проявлялся неизвестный темный пейзаж. Под коричневым небом, плотно закутанным в темно-серые пушистые тучи, она увидела темный, бескрайний океан. Казалось, воздух стал настолько плотным и горячим, что в лицо сыпался невидимый колючий песок.

Огромный голубой шар, испещренный белыми прожилками, летел откуда-то сверху. Присмотревшись, она увидела исполинское тело, которое держало шар на своих руках. На мускулистых руках гиганта мерцали драгоценные камни, оправленные в золотые браслеты, его волосы ниспадали на плечи блестящей волной, а толстые губы были искривлены в злой усмешке. На груди сиял огромный золотой лотос с красными камнями на лепестках. Остановившись и зависнув в воздухе, он с силой бросил шар вниз. Океан словно задрожал, вспенил волны, поднялись огромные брызги, которые заслонили собой все…

Но тут посреди волнующейся, темной воды начал проявляться сияющий круг, из которого во все стороны исходил лучистый свет. Сияние становилось все сильнее и больше разливалось по поверхности океана, пока в один невероятный миг из этого сияния не вырвался огромный золотой вепрь, разгоняя странное сумеречное освещение. На его громадных клыках лежал голубой шар, и сияние, которое исходило от тела, казалось, пронизывало глаза насквозь. Что-то вспыхнуло, резануло по глазам…

И теперь в голове пульсировали воспоминания, словно живое, объемное кино. То, что, казалось, давно было стерто из памяти, закрыто на семь печатей, теперь вскрыто. И она смотрит со стороны на то, что происходило год назад.

В громыхающем по рельсам трамвае, насквозь прострелянном солнечными лучами, что томно скользили по оцарапанным стеклам, они сидели рядом на дерматиновых коричневых сиденьях, исписанных черной маркерной вязью. Макс пристально смотрел на Ишу и держал ее за руку, нежно гладя ее порезанное когда-то давно запястье.

Она поправила ему прядь темных непослушных волос, упавшую на бледный лоб, и он, перехватив руку, готовую снова опуститься вниз на голубой выстиранный лен платья, поцеловал ее. Иша хотела улыбнуться, но что-то щемило в сердце, и вместо улыбки в уголках ее глаз выступали слезы, и тогда она смотрела в желтое марево, плавающее за пределами грохочущего монстра. Они не виделись несколько дней, после того как Макс внезапно выставил ее из своей мастерской – «уходи, не хочу тебя видеть, никого не хочу видеть, пошла вон». Услышав эту странную скороговорку и увидев его стеклянные глаза, ставшие совсем холодными и пустыми, Иша быстро схватила рюкзак и выбежала за дверь. Макс иногда вел себя странно, но в тот раз его бесцветный, мучительный голос напугал ее.

Почему она едет с ним сейчас? Она пытается вспомнить.

Три дня ее холсты покрывались только кровавыми абстрактными пятнами. Когда красные мокрые линии стекали вниз, скапливались на мольберте и капали на пол, ей казалось, что за всем этим неизбежно прячется он, готовый в любой момент вынырнуть из холста. Как сложно отвлечься от бесконечного морока этих мыслей и чувств…

Иша взяла широкую кисть из замызганной банки с широким горлом, в которой томились еще десятки разнообразных кисточек, щедро обмакнула ее в алую краску и сразу вспомнила, что так иногда делал Макс. Движения его изящных рук, которые, кажется, всегда прекрасно знали, что делают, и словно жили порой отдельно от хозяина, завораживали и пленяли. Он нечасто позволял ей смотреть, но однажды она почти два часа, лежа на его кровати, застеленной шерстяным пледом, наблюдала за тем, как он творит.

И сейчас в отчаянии она отбрасывала кисть и шла на кухню заварить чай. Но и тут призрак Макса поджидал ее, прислонившись к косяку и с улыбкой спрашивая – будет ли она снова как бабушка макать овсяное печенье в кружку с бордовой тьмой каркадэ.

Когда она подошла к окну, то увидела нечто по-настоящему странное. Там внизу стоял на тротуаре Макс – настоящий и живой, рядом с большим изображением золотистого лотоса, обведенного белым, и махал ей рукой с зажатой в ладони огромной кисточкой, выпачканной краской. Увидев, что Иша смотрит на него, он отбросил кисть и жестом показал, что хочет подняться. Она отстранилась от окна и когда снова глянула туда, Макса уже не было. Остался только огромный лотос, раскинувший золотые лепестки на серой, шероховатой поверхности асфальта. и белая надпись: «Иша навсегда».

Он сразу крепко обнял ее, как только дверь раскрылась, и, поцеловав в щеку, тихо попросил: «Пожалуйста, поехали ко мне, хочу тебе кое-что показать». Она ничего не отвечала, но что-то внутри переворачивалось и пело.

И дальше – трамвай, солнце, старые шрамы на светлой коже. Знакомая дверь на последнем этаже старого дома, с которого который год медленно сползает штукатурка и крошится красивыми, широкими паутинами трещин, обнажая красное мясо кирпичей. Незнакомый приятный аромат, раздающийся из-за двери, который она с удовольствием вдыхает, пока Макс возится с ключом. У него их целая огромная связка, которая давно не помещается в карманы, только в отдельную черную сумку через плечо – круглый железный обруч, а на нем старинные, резные, брякающие друг об друга ключики. Наконец, он находит нужный, и дверь с легким скрипом растворяется, заставив Ишу удивленно ахнуть – вся комната заставлена большими прозрачными банками, в которых гордо стояли настоящие лотосы. Даже вечно заваленный стол был освобожден под их нежную и благоухающую красоту.

– Откуда у тебя столько лотосов? – удивленно спросила Иша. Макс прошел в комнату и повернулся к ней:

– Я расскажу тебе за бокалом вина.

Сейчас Иша могла наконец увидеть, что происходило, пока Иша-в-прошлом сидела на полу, облокотившись на постель, и ждала, когда Макс принесет вино, удивленно разглядывая лотосы. Она прикоснулась к одному пальцами – мягкие и тяжелые розовые лепестки слегка пружинили под нажатием.

Иша пошла за перегородку. Макс достал бокалы, один был с надтреснутым основанием, и его приходилось придерживать, чтобы он стоял прямо. На широком подоконнике стояла еще одна банка, без воды, и в ней она увидела нечто удивительное – изящный лотос из золота, на лепестках которого поблескивали темно-красные рубины. Он осторожно открепил один из них и бросил в бокал с отколотым основанием. Макс чуть поболтал его – вино зашипело и запузырилось, словно туда кинули шипучую таблетку, и пошел с бокалами к Ише-в-прошлом.

«Выпил яд, и его горло посинело».

Та с улыбкой пила вино, любовно глядя на Макса, когда вдруг ее глаза неожиданно закрылись. Макс снова ловко, как в трамвае, перехватил ее ослабшую руку с бокалом в руке, отнес его к ванне и вылил – темные брызги живописно легли на блестящую белую эмаль.

Вернувшись в комнату, положил тело, обмякшее словно тряпичная кукла, на постель и… Стало темно, Иша теперь ничего не видела. Тьма была непроглядная, вязкая, давящая на глаза. Однажды в подъезде выключили свет, и было также темно – как будто материализовался открытый космос, в котором паришь, нигде не находя прибежища.

Снова свет. Утро. Теперь она помнит, с каким трудом разлепила тогда глаза. Казалось, что в них насыпали песка – так было неприятно. На полу из-за фанерной перегородки медленно разливалась большая лужа. Иша-в-прошлом сползла с постели и попыталась встать. Это получилось не сразу, но как только тело обрело равновесие, она быстро пошла за перегородку. Там, в розовой воде, боком лежал обнаженный Макс, его голова с мокрыми, потемневшими и спутавшимися волосами свесилась с изголовья ванны, а одна рука торчала вверх. Она была почти целиком перерезана на запястье, и оттуда ползли тягучие красные линии. Золотой лотос поблескивал на его бледном боку, который поднимался над темной водой, словно странный остров. Иша закричала и, отпрыгнув от ванны, поскользнулась в луже воды, упав, в ужасе поползла к постели. Там в сумке лежал ее телефон. Она звонила Стасу. Потом снова к ванной – ее шатало, и смотреть на эти неловкие движения было больно.

Она схватила Макса за запястье, словно желая остановить так неумолимое движение крови, и рыдала, прося его очнуться. Тогда ее невыносимо тошнило, в висках как будто были забиты гвозди, а в глазах что-то сильно резало, но она этого почти не замечала…

– Хватит, пожалуйста, хватит, – сказала Иша вслух, тихо всхлипывая.

Снова темно. Все лицо мокрое.

«Макс, столько времени я думала, что виновата в твоей смерти. Я не знаю. Темно, здесь так темно».

Опять он. Его лицо. Он входит в странное здание, вот комната с книгами и резиновыми игрушками. Все покрыто толстым слоем пыли. Похоже, это Треугольник. Макс открывает дверь в стене… Он уже не Макс, а огромный демон из книги Асури…

…Голова. Так больно. Я больше не хочу, остановите. О., пожалуйста, вытащи меня отсюда. Я не хочу больше…

Ее вдруг сковало ознобом, пробегающим по телу, словно электрические разряды, и отбросило обратно в темноту. Как будто физически кто-то встряхнул ее за плечи, и уже через мгновение она стояла перед дверью с номером 108.

Откуда-то снизу раздался голос О.:

– Иша, скорее, нам нужно ехать! Автобус уже пришел. Твои вещи у меня!

Секунду Иша стояла в растерянности, а потом побежала вниз, по скрипучей деревянной лестнице. У О. на голове было короткое каре зеленого цвета.

Иша с удивлением посмотрела на нее и хотела спросить что-то, но О. коротко бросила, кидая ей рюкзак:

– Это парик. Пойдем, мы опаздываем. Ключ я еще вчера отдала. Сейчас рано, хозяин спит, а вот автобус уже ждет, скорее!

Иша схватила свой рюкзак, и они быстро побежали на улицу. Пока они сбегали вниз по бетонным ступенькам, О. крикнула ей:

– Ты вышла, Иша! Ты вышла из Комнаты!

Они прыгнули в пустой автобус с маленькими обшарпанными сиденьями, который тут же, пыхтя и пошатываясь, вдумчиво побрел по извилистому серпантину дороги, с силой прижатой к скалам. К вечеру они добрались до Ришикеша.

Иша ощущала, что ее переполняют сильные чувства и неизвестная сильная энергия клокочет во всем организме. Взглянув на О., она увидела, что подруга находится в таком же состоянии. Громко смеясь, привлекая внимание местных, они шли по тихим вечерним улочкам. Усталости совсем не было. Закинув вещи в свои номера, они вышли в раннюю, свежую темноту вечера и побрели вдоль Ганги в сторону «Офиса».

Они все еще смеялись и смотрели на окружающих широко раскрытыми глазами.

Присев за столик у входа, они заказали по большому стакану имбирного напитка с медом и по две самосы с овощами, а потом сели лицом к улице и стали смотреть, как молочно-белый теленок с темными подпалинами на боках ходит туда-сюда, как индийцы проходят мимо по своим делам, кидая на них пронзительные взгляды, как кто-то заходит в «Офис»…

Все было как обычно, но странным образом не так. Реальность словно разваливалась на куски, пока они жевали самосы, запивая их горячим, пряным напитком.

– Я чувствую то же самое, Иша, – неожиданно сказала О., – поделись, что ты видела в Комнате?

Иша посмотрела на О., ей казалось, что она не сможет рассказать о том, что видела. Но неожиданно слова сами полились из нее:

– Я видела, как Земля падает в океан и как ее достает оттуда какой-то причудливый зверь. А потом я видела… Мой друг покончил с собой год назад. Я винила себя в этом. Но теперь… – Иша рассказала О. все, что видела и чувствовала.

– Хочешь узнать, что увидела в комнате я? – спросила О., глядя на дольку лимона, плавающую в стакане.

– А ты тоже видела что-то? – Ишу почему-то это удивило.

– Я всегда вижу, но я вижу то, что пригодится тому, кого я привела. Так что скажу просто: тебе нужно поехать в Варанаси и встретиться там с Ясоном.

– С Ясоном? – задумчиво переспросила Иша. Она думала о нем, скучала, но ей было обидно, что он бросил ее одну в Индии.

– Ты скоро встретишься с ним в Комнате, тогда все наладится. Сейчас его мучают воспоминания прошлого не из этой жизни. Он не понимает, что происходит, и страдает. Но это пройдет, когда вы снова встретитесь.

Иша почувствовала себя так, словно плыла куда-то в большой, удобной лодке. Ее как будто что-то плавно раскачивало. Она спрашивала себя: сижу ли я сейчас за столиком в крошечной забегаловке на берегу Ганги или колыхаюсь на прохладных волнах реки, которая несет меня куда-то вдаль под призрачным светом луны?

О. щелкнула пальцами:

– Пойдем, Иша.

Они вышли на улицу, и какое-то время Иша просто стояла, глубоко вдыхая свежий вечерний воздух. Она не сразу заметила, как к ней подошел тот самый теленок, которого они видели раньше, и стал со вкусом жевать ее широкую зеленую штанину.

Иша отпрянула от него, и они быстро пошли по улочке, словно боялись преследования, а затем свернули влево и оказались в небольшом саду. В середине стояла небольшая каменная статуя танцующего Шивы, освещенного тусклым светом лампы. На выходе, у небольшого магазинчика, О. остановилась и попросила у продавца свечу и спички.

– Зачем ты купила это? – спросила Иша, но та молчала. Тогда Иша тоже попросила свечу.

Они шли по улице, с двух сторон тянулись высокие каменные заборы, и вдруг все фонари разом погасли. Стало очень темно. О. достала спички. Серная головка чиркнула по шероховатой коробке, прыснула искрой и сразу погасла.

– Дай я, – тихо попросила Иша, и О. молча передала ей коробок.

Вторая спичка разгорелась, и маленький огонек жадно приник к промасленным фитилькам тонких свечек. Девушки медленно двинулись к Ганге, бережно оберегая в ладонях трепетное пламя.

– Ты знаешь, это мне напоминает фильм «Ностальгия» Тарковского. Там тоже герой со свечкой в руках ходил, правда, вдоль бассейна с целебной водой.

Тем временем они уже вышли к гхату, вымощенному черно-белыми плитками. На противоположном берегу горел одинокий фонарь, роняя холодный свет на темно-бурые ступени. Девушки присели у края площадки, расчерченной черно-белыми клетками плитки, и поставили свечки на самую нижнюю ступеньку, сокрытую водой. Покапав три капли себе на голову, Иша сложила ладони и сделала легкий поклон реке, а потом села на холодную плиту и прикрыла глаза.

Внутри, в середине груди, сначала пульсировало, а затем начало расползаться по телу теплое и сладкое ощущение. Она не могла объяснить себе, что это, но ей было очень хорошо и спокойно.

Перед глазами расплывались, скрючивались и распрямлялись ритмичные зеленоватые линии – это было похоже на танец. Вдруг линии рассеялись, и перед внутренним взором возник большой лотос с красными капельками на лепестках.

А за ним – лицо Макса. Он выглядел спокойно и улыбался, но вдруг улыбка стала сходить с губ, а откуда-то сверху на лицо стала литься вода. Воды было много, она заливала все и брызгала в стороны, исчезая где-то в кромешной тьме. Макс исчез – теперь Иша видела лицо космического гиганта.

Потом все погасло, и в этой темноте светилось небольшое пятнышко. Приблизившись, оно оказалось белым быком с кривыми рогами и горбом, свернутым набок…

Открыв глаза, Иша увидела, что лежит на жесткой постели в своем номере. Рядом лежала О.:

– Иша, дорогая, я рада, что ты очнулась. Ты потеряла сознание, и мне пришлось позвонить Диме. Он помог донести тебя до твоего номера. А я решила остаться рядом и подождать, когда ты придешь в себя. С тобой все в порядке? – в голосе О. сквозило искреннее беспокойство, и она внимательно смотрела на Ишу, пытаясь понять, действительно ли с ней все хорошо.

– Пожалуй, да, – Ише была приятна эта забота, – но теперь я просто хочу поспать. Если можешь, оставайся, я буду рада. Завтра я поеду в Варанаси.

Услышав это, О. улыбнулась.

Глава 13. Хара переходит

1. Новое тело

С трудом доплелась она до прозрачной реки, возле которой на сером влажном песке, прикрыв глаза, сидел Дед. Он пел очистительные мантры, и это немного успокаивало ментальную дрожь, которую испытывал ее ум. Хара никогда не могла и подумать, что без физического тела так трудно. Раньше она несколько раз выскальзывала из тела в медитации, но тонкая серебряная ниточка, которая связывала тонкую и грубую материю, никогда не разрывалась. Ее знобило, трясло от любого дуновения ветра, она чувствовала себя так, словно с нее сняли кожу, обнажив все нервы. Ее терзали голод и жажда, но сколько она не пыталась прикоснуться к воде или пище – ничего не получалось, ее руки просто проскальзывали сквозь предметы.

Но при этом она словно превратилась в один большой нерв и, казалось, что любое дуновение ветра приносит боль.

– Почему мне так плохо? – спросила она Деда. – У меня же нет тела, почему я чувствую себя так, словно меня пытают?

Он ответил не сразу, сначала допел мантры, а потом, приоткрыв глаза, посмотрел на нее:

– Твое тонкое тело, состоящее из ума, разума и чувств, ощущает эту боль. Это такое наказание, Хара. Я стараюсь сделать для тебя все что можно. Вот уже семь дней я подношу освященную пищу, и благодаря этому Псы ушли. И тебе становится немного полегче, так ведь?

Хара ничего не ответила, только слегка кивнула. До этого разговора она не знала, сколько прошло времени с тех пор, как ее маленькое тело сгорело дотла в большом костре вместе с телом отца, но ей казалось, что она уже целую вечность бродит по земле в разрывающей на части тоске.

И сейчас ей очень хотелось увидеть его.

– Я думаю, завтра ты сможешь получить новое тело, – услышала она голос Деда как будто издалека. Все вокруг померкло.

2. Рождение

Это так, словно танцуешь на раскаленных углях, кожа на твоих стопах цела, но ты чувствуешь нестерпимо сильный жар, который постепенно, медлительным, но сильным солнцем, накаляющим металлическую крышу летом, поднимается все выше и выше, входит в ткани, опутывает вены, кипятит кровь и ползет-вползает-разрывает. Теперь угли танцуют внутри тебя, и кажется, там больше ничего нет, кроме бушующего огня и кричащих ожогов, но резко, когда ты уже почти не дышишь, в тело входит ледяной ад и режет, колет так, что ты снова чувствуешь каждый орган, каждый миллиметр агонизирующей плоти. Тебе кажется, ты кричишь, но вместо крика из непригодного больше тела выходит жизненная сила, заключенная в тонкую оболочку вместе с умом, разумом и эго, которую не могут видеть твои безутешные близкие.

Теперь летишь, вверх или вниз, непонятно, но очень быстро и все видишь во все стороны, нет больше нелепого ограничения глаз, и это новое необычное впечатление от полета потихоньку вытесняет память о столь дорогом недавно теле. Вокруг темно, но свет кротко вспыхивает как ангельское откровение. Ты вдруг еще раз видишь лицо, очень ярко, до каждой клеточки, даже при жизни ты не знал так хорошо этого лица. Так одиноко и страшно тебе или ей, ты даже не можешь осознать это, потому что все слилось в моменте, но нет, теперь различаешь, что это она плачет и кричит сейчас подбитой птицей, и еще мгновение нужно, чтобы когда-то милое лицо, которое радовало, вдохновляло, влюбляло в себя, растворилось навсегда. Вспышка, другая, свет искрится и льется, пульсирует, живет, вонзается со всех сторон. Но подожди немного. Скоро станет очень тихо, очень темно, очень-очень. Наверное, все теперь закончилось. Памяти больше нет, мыслей больше нет, сознания больше нет…

Тесно. Влажно, вокруг темно, нет, вот темно-красное, мягкое, приглушенные звуки булькают, бабахают, грохочат. Руки, небольшие ручки, недоразвитые еще, тыкаешь ими вокруг в жидкость, как беспомощный космонавт, и попадаешь в мягкое, бьешь ножкой, и мягкое пружинит обратно, встречает с той стороны что-то твердое, и звук грохочет, падает словно гора, ты еще не привык, чуть позже он будет литься плавнее, и можно будет даже различить слова, которые обращены к тебе…

Реальность – это сон? Ну как сказать, в какой-то мере да, но в то же время нет. Жизнь как сон, который обрывается со смертью, а смерть – сбрасывание старых одежд тела и переход в новую жизнь. Какой она будет, определяют желания и поступки. Кто-то познает счастье на сказочных райских планетах, что располагаются вверху вселенского яйца, иные – беспредельную боль в адах, что располагаются внизу. Кто-то вернется на Землю, где вечно пребывает баланс из наслаждений и боли.

Не всегда дается человеческое тело, не всегда. Мириады микробов, растений, насекомых, птиц и зверей тоже получают душу. Даже горы… Но тебе повезло, так что, пожалуйста, теперь используй тело правильно.

Давай лети, малыш.

… Воздух давит на тело. Невидимый поток обволакивает и начинает выталкивать его из мягкого и привычного места в тесное, сдавленное со всех сторон отверстие. Головой утыкаешься в это и, едва дыша, чувствуешь, как тебя выдавливает все больше и больше в эту мягкую и мокрую, скользкую тесноту. От ужаса глаза и рот закрыты, залеплены и запечатаны, кажется, это конец. Пока сквозь веки не проникает свет и что-то хватает, вытаскивает в холодное место и несет куда-то маленькое, орущее тельце, кладет на что-то мягкое и теплое, приятно пахнущее…

Глава 14. Память Асури

Утро.

Недавно я видела очень яркий сон. Двое сидят на берегу реки. Они держатся за руки. Я не вижу их лиц, но чувствую, что они мне знакомы. Я никогда не была в этом месте. Река сияет. И эти двое сияют.

Вижу яблоко на песке и поднимаю его. Кусаю, а оно рассыпается мелким песком и струится сквозь мои пальцы. Небо становится темным, и падают звезды. Я чувствую, будто во мне бьются два сердца.

Это казалось настоящей жизнью, пока я не проснулась. Было еще темно, и яркая планета светила в наше окно. Я с трудом села на постели и почувствовала, что она мокрая. На полу тоже было мокро. Я поняла, что приближается время рождения моей малышки.

День.

Я чувствую себя плохо. Дурные предчувствия не отпускают. Небеса темнеют. Джагай, чтобы развлечь меня, играет на флейте.

* * *

День.

Джагай сидел на постели и играл на флейте. Нежная, задумчивая мелодия лилась из небольших отверстий, но не успокаивала, а только лишь тревожила сердце Асури. Когда-то она со смехом и поцелуями просила: «Сыграй мне милый, Джагай» и кружилась, словно легкая пылинка в струе света, танцевала только для него в любовном забытьи. Тогда он прекращал играть, завороженный точными движениями Асури, и они смотрели друг на друга жадно, словно в тот первый раз, после свадьбы, когда солнце лежало горячими пятнами на деревянном полу, ароматный дымок благовоний извивался и таял в нагретом воздухе, а они были в доме одни. Тогда Джагай подошел к ней и аккуратно откинул сари с ее головы. Состриженные волосы Асури отрастали, но были теперь не иссиня-черными, но странного цвета: серого, а ближе к вискам совсем белого. Он стал нежно гладить ее по волосам, смотря в глаза – в них, глубоких словно океан, стояли слезы. Он повторял ее имя и раздевал, нежно целуя. Неожиданно она оказалась совершенно обнаженной, что вдруг поразило его. Тогда они легли на постель, лаская друг друга, чувствуя сладостные любовные волны, которые, казалось, омывали их возбужденные тела.

Но сейчас все было иначе.

Хотя за окном сиял и пел солнечный день, земля снова начала сотрясаться. Картина, на которой был изображен огромный лев с человеческим телом, зашаталась и упала со стола на пол. Асури кинулась ее поднимать, но встать не смогла. Ноги не слушались. Ей показалось, что она птица с двумя подбитыми крыльями. Птица, потерявшая возможность подняться в возлюбленное небо.

– Мне страшно, – прошептала Асури. Ребенок снова беспокойно шевелился внутри, толкался ножками в живот, и она чувствовала себя полностью беззащитной куклой, которая должна сдаться на милость всесильной судьбы, но отчаянно не желает этого, сопротивляясь изо всех сил. Джагай обнял ее, и она уткнулась головой в его грудь, одной рукой сжимая амулет-львенка на шее, а другой обнимая и гладя его по спине.

– Ты чувствуешь его? – он кивнул, потому что боялся – в его голосе она услышит предательски подступающие слезы. Джагай перевел дух. Он знал – нужно быть сильным сейчас.

– Послушай, любимая, что бы ни случилось, мы еще встретимся, слышишь? Я найду тебя, в какой бы вселенной ты ни оказалась, кем бы ни родилась…

Он не успел договорить. Земля задрожала, раздался оглушающий звук, похожий на вой, словно где-то завыл огромный раненый зверь. Опустилась невероятная тьма, и, прежде чем они успели закричать, вода поглотила все: сминая и расплющивая города, леса вокруг, маленькую хижину, три замерших человеческих сердца…

Глава 15. Ясон в городе сновидений

Он вышел из отеля, даже не позавтракав. Голова прошла, и яркое впечатление от сна отступило под давлением реальности. Короткая улочка выводила на гхаты – там жители расстилали длинные цветастые полотна выстиранных тканей. Бородатый мужчина, стоя по пояс в коричневатой воде Ганги, чистил зубы и сплевывал в реку. Задумчивый буйвол, склонив голову, покачивался на красноватых ступенях словно большой корабль. Его черная гладкая кожа лоснилась на ярком солнце. Ясон достал камеру и сделал несколько снимков.

Река неторопливо несла свои воды влево, и Ясон пошел по гхатам, наблюдая незатейливый и простой быт жителей Варанаси, которому было пять тысяч лет. Кто-то стирал в реке, несколько бородатых мужчин курили ганжу и призывно махали Ясону руками. Другие жевали бетель и сплевывали на красноватые ступени ярко-алую слюну.

Когда Ясон проходил через места кремаций, к нему бросилось несколько местных, крича, чтобы он не снимал. Он и не собирался, просто притормозил, когда увидел торчащие худые ноги из громадного дровяного костра. На главной набережной был нарисован огромный Шива в желтой шкуре. На лбу красовался вертикальный глаз, а в руке он держал большой трезубец. По реке скользили длинные лодки. На другом берегу было пусто, и Ясон стал представлять, что на самом деле там призрачный город для тех душ, которые оставили тела здесь.

Присев на ступеньки у желтой стены, он достал тетрадь и записал на коричневатых хлопковых страницах:

«Varanasi… Багровый фонарь освещает задумчивый одинокий автобус.

Громадный белый буйвол с горбом и отпиленным рогом шествует мимо меня и смотрит стеклянными шарами глаз. Все как во сне, в картинке на твоем внутреннем экране.

Коровы, запутанные в электрических проводах, – сомнамбулы, медленно плывущие в прохладных волнах ночи.

Призрачные фонари тихо перешептываются друг с другом. Чьи-то шаги крадет тьма. Дома высунули тряпичные языки и дышат глубоко – древние божества, застывшие в неподвижных каменных формах.

Ночью по тесным улочкам бродят неприкаянно тени… Впитывай этот город в себя, пей его блаженный нектар и дай ему немного выпить себя…»

– Эй! – Ясон повернулся посмотреть, кто трогает его за локоть, и увидел рядом с собой мужчину небольшого роста, темнокожего, с небольшими усиками и цепкими черными глазками.

Человечек улыбнулся во весь рот и сказал на весьма приличном английском:

– Диар фрэнд, о дорогой друг, не пугайся. Я просто увидел, что ты прогуливаешься один, и подумал, что тебе, должно быть, нужен гид.

Когда он говорил это, казалось, что от него исходит какое-то масляное желание угодить, и Ясону это не понравилось. Он хотел как-нибудь аккуратно отшить этого персонажа.

– Нет, спасибо. Я здесь первый день и хотел бы вначале осмотреться самостоятельно, – ответил Ясон, с трудом выдавливая из себя улыбку.

– Хорошо, а я всего лишь хотел показать тебе улицу Трех Куполов. Это недалеко отсюда.

Услышав про купола, Ясон согласился. Человечек увел его с гхатов, и дальше они шли, петляя в узких улочках. Один раз они встретили поющую и танцующую процессию, которая с барабанами и неподдельным задором сопровождала несущих мертвое тело на блестящих носилках. Наконец, они вышли к ветхому зданию, увенчанному куполами, с резными ставнями на окнах. Оно напоминало полуразрушенный сказочный дворец красноватого цвета.

На площадке перед входом, на прогретых солнцем каменных плитах сидел удивительно некрасивый мужчина, с лицом, изъеденным оспяными крапинками.

Нос его как будто съехал набок и немного расплющился. Губы были большие и чрезмерно толстые. Смотреть в это лицо было неприятно, но гид Ясона направился прямо к нему.

Они стали о чем-то говорить, пока Ясон стоял неподалеку. Над зданием кружили птицы: иногда они присаживались на купола, а иногда пикировали вниз и вновь поднимались ввысь.

Перед входом на большой цепи висел колокол. Увидев его, Ясон очень захотел позвонить, но тут его окликнули:

– Иди сюда, чужеземец, – сказал урод, улыбаясь во весь рот и обнажая удивительно ровные, белые зубы.

– Меня зовут Виктор, но для тебя это не должно быть важно.

Я вижу, что ты хочешь позвонить в колокол и сейчас сделаешь это. Но я попрошу тебя об одной услуге. Держи этот цветок, – на этих словах он ловко достал из-за пазухи большой золотистый лотос и вручил Ясону.

– Наклонись, – приказал урод и, когда Ясон подчинился, большим коричневым пальцем, обмакнув его в какую-то небольшую коробочку, поставил тому оранжевую точку на лоб:

– Все, теперь ты готов идти внутрь.

Лотос, пожалуйста, предложи Божеству, которое живет в этом старом храме. Теперь он сильно обветшал, но не потерял своего особенного очарования, не правда ли? – Ясон кивнул, рассеянно глядя на необычное здание из красного песчаника. Приглядевшись, он увидел, что стены покрыты изящными узорами.

Ему хотелось прикоснуться к ним, нагретым нежным зимним солнцем, но вместо этого Ясон подошел к прямоугольному проему входа, зияющего прохладной темнотой.

Он толкнул свисающий медный колокол, и тот, слегка качнувшись, глухо звякнул. Ясон вошел внутрь и какое-то время шел в темноте, но вскоре уперся в преграду. Он стал шарить по ней рукой, при этом что-то тихо осыпалось вниз, и, наконец, нащупал холодную металлическую ручку.

Повернул ее один раз, и деревянная дверь, поскрипывая, распахнулась, впуская его в огромную залу с высокими сводами и небольшими окошечками вверху, сквозь которые пыльными лучами пробивалось дневное освещение. Красноватые стены и потолок были изрезаны затейливыми орнаментами и сложными цветочными узорами.

Залюбовавшись красотой помещения, Ясон даже забыл про лотос и чуть не выронил его из руки. Но тут его взгляд упал на алтарь, который находился слева от входа, в глубине зала.

Ему показалось, что оттуда исходит легкое свечение, но, приглядевшись, он понял, что окошечки вверху сделаны таким образом, чтобы направлять солнечный свет на божество.

Когда он подошел поближе, то увидел, что на алтаре стоит огромный вепрь на двух ногах. На его морде, между клыками, покоился большой шар.

Откуда-то из-за алтаря выплыла тонкая фигура с белой чалмой на голове. На удивительно худом лице выделялись живые глаза зеленого цвета. Взгляд у человека был вопросительный, но при этом он молчал и ничего не говорил.

Ясон протянул ему лотос:

– Мне сказали предложить это божеству, – сказал он по-английски, не зная, поймут ли его. Молчаливый пуджари принял из рук Ясона розу и бережно возложил ее к стопам божества.

Ясон почувствовал, что у него кружится голова, и опустился на каменные ступени, чтобы не упасть. Ему стало казаться, что где-то неподалеку бушует огромный океан, и, прикрыв глаза, он вдруг увидел бескрайнее, вздымающееся, пузырящееся белой пеной покрывало воды. Он увидел, как громадный голубой шар бесшумно упал в воду, поднимая вокруг себя высокие брызги. Что-то мучительное сдавило ему грудь, дыхание стало прерывистым. Ясон пытался открыть глаза и стряхнуть с себя это состояние, но веки как будто склеились.

Вдруг рядом с ним раздался громкий звук, словно на пол упало что-то очень тяжелое, и Ясон неожиданно легко раскрыл глаза. Напротив него стоял большой пес, но не скалился и не дыбил шерсть, а просто смотрел на Ясона. На шее блестел кулон, прикрепленный к ошейнику. Постояв немного, пес развернулся и пошел в другую сторону залы. Ясон странным образом почувствовал, что должен следовать за ним.

У противоположной стены была дверь, в которую пес ткнулся своим носом. Ясон подошел и толкнул ее – они оказались на улице: было темно, и звезды мелкой крупой рассыпались по небу. Чуть дальше желтоватый свет фонаря высвечивал спящего белого быка с большими закрученными рогами, подпиленными на концах. Пес оглянулся на Ясона, словно проверяя, следует ли тот за ним, и побежал дальше в густую темноту узкой улочки, сдавленной старыми домами.

Идя, Ясон пытался в призрачном свете редких фонарей разглядеть эти здания, и ему казалось, что провода, обвивающие их, – это застывшие змеи. Он ощущал себя очень странно, а по телу начал разливаться озноб. В голове шумело, но он твердо решил следовать дальше, хотя не мог разглядеть ничего впереди. Ясону показалось, что все фонари погасли. Но где-то впереди еще маячил свет: он расплывался и прыгал перед глазами.

Рядом кто-то оглушительно засмеялся. Посмотрев в сторону звука, он увидел рядом белое сияющее пятно. Ясон пытался сосредоточиться и увидел, что пятно – это большой бык, которого он видел раньше. На какое-то мгновение Ясон перестал понимать, где находится. Что он здесь делает и зачем? Он поднял голову вверх. Перед глазами все кружилось и плясало. Он стоял так, не в силах сдвинуться с места, но что-то тянуло его вперед. Ясон с трудом разглядел внизу того самого пса, который прикусил его штанину и тянул дальше. Он продолжил идти. Шум в ушах нарастал, а в глазах прыгали мерцающие точки. Ясон стал ощупывать правой рукой шероховатую стену дома, чтобы не упасть. Его пальцы наткнулись на какой-то прохладный шнур. Он дернул со всей силы за этот шнур, и над головой вспыхнул свет, ослепляя глаза.

Во рту пересохло, глаза болели и слезились. Ясон чувствовал, что все его тело горит и покрывается потом. Прямо перед ним была дверь с темно-коричневыми цифрами 108…

«Город, где каждый камень дышит древностью, откуда никогда не уходит Шива, куда со всей Индии приходят умирающие, чтобы их тела были сожжены на Ганге, где каждый вечер в шесть – огненное подношение божественной реке. Смиренный и прекрасный ритуал.

Мистический, таинственный, завораживающий…

Воздушные змеи в вышине соревнуются с птицами, хлопая легкой бумажной массой, путаясь в нитях своей судьбы.

Стальной мост вдалеке, в сизой дымке, еле слышно вычерчивает свой хребет.

Собаки, расталкивая телами священную воду, грызут друг друга, поднимая брызги и рычащие вопли.

Солнце выводит сонные тени на прогулку по древним ступеням: пересохшим, пыльным, молчаливо ждущим наводнений.

Уже скоро спасительный дождь смоет все шаги и плевки, даст силу спокойной пока Ганге, и она, опьяненная, сильная, безумно и быстро разольет свои воды, скрывая под надежные покровы все, что сейчас столь бесстыдно обнажено.

И еще один день проходит… Вечер дрожащей рукой поджигает трепетные свечи и поет нескончаемый, как волосы йога, мотив, и мы тоже есть в этой песне, и все есть только песнь».

Глава 16. Нандини

1. Спасение

Из-за гор вставало величественное и радостное солнце. Пронизывая туман насквозь теплыми лучами, оно разгоняло его как большой корабль расталкивает волны вокруг себя.

Сквозь быстро исчезающую пелену Нандини видела, что на большой поляне, окруженной громадными баньяновыми деревьями, сидит множество мудрецов.

Тела их были прикрыты оленьими шкурами, бороды доставали до земли, а волосы покоились в больших пучках на затылке.

Но среди них она заметила того, кто сильно отличался от всех остальных.

Его голова была обрита, а тело полностью обнажено, и выглядел он совсем юным мальчиком. Юноша открыл глаза, приветственно встал и обратился к мудрецу, сопровождавшему Нандини:

– О, святой мудрец, приветствую тебя. Я рад, что после долгого отсутствия ты снова с нами. Но я не совсем понимаю, кто это рядом с тобой. Поведай нам, пожалуйста, что произошло там на Земле и почему Джагай отказался покидать гибнущую планету во имя всеобщего блага?

В ответ мудрец сложил ладони и, слегка склонившись, ответил:

– Великий Шукадев, ты и сам лучше всех нас знаешь, как сильна энергия заблуждения. Под ее воздействием юноша отказался пойти со мной, хотя и сожалеет об этом.

Но вместо него со мной согласилась пойти его сестра Нандини. Она будет молиться вместе с нами и помогать проводить огненное жертвоприношение.

Шукадев посмотрел на нее. Его взгляд был прост и открыт.

– Хорошо, пускай она пока подносит хворост для костра.

Услышав это, Нандини сразу пошла к деревьям и стала собирать сухие опавшие ветви.

Она наконец осознала простую вещь – служение – тот ключ, который открывает двери в сердца, даруя полное осознание сути вещей, и это осознание принесло громадное облегчение, наполнив каждое действие смыслом. Когда служишь бескорыстно, не желая ничего взамен, это превращается в совершенный акт любви, и поэтому истинно любить так непросто.

Теперь Нандини вставала задолго до рассвета. Огромная поляна посреди священного леса Наимишаранья переполнялась звуками мантр, которые круглосуточно воспевали мудрецы. С каждым днем их становилось все больше и больше – они появлялись внезапно, из воздуха. Многие и многие святые переносились с других планет, почувствовав, что великое жертвоприношение началось.

В середине поляны пылал огромный костер, и главный жрец медленно вливал в него топленое масло. Этот костер был главным служением Нандини. Поднимаясь под светом крупных белых звезд, она сначала бежала к реке. В ледяных прозрачных водах, которые серебрила большая луна, она в спешке принимала омовение, иногда забывая снять юбку, которая потом прилипала к ногам студеным холодом, а затем наполняла два медных кувшина и спешила обратно на поляну. Поставив кувшины у костра, она бежала в лес и собирала хворост до тех пор, пока ноги не начинали подгибаться от усталости. Нандини научилась связывать его в большие вязанки и, с трудом взвалив на спину свою ношу, чувствуя с каждым шагом все большую слабость в теле, шла обратно.

Однажды за работой она потеряла счет времени и ходила в лес, пока мудрец знаком не остановил ее. Только тогда Нандини увидела, что уже наступила ночь, и почувствовала усталость – целый день она ничего не ела.

Присев на траву, она увидела, что перед ней, на пальмовом листе, лежит рис и немного дала. Рядом стоял стакан с водой. Она оглянулась вокруг, словно не понимая, для нее ли это, но мудрец сказал:

– Поешь, Нандини. Ты целый день усердно трудилась, и тебе нужно хорошо отдохнуть.

Она вспомнила про брата и хотела задать вопрос о нем, но снова услышала голос мудреца:

– За свой поступок Джагай будет обречен на повторяющиеся рождения и смерти, но в конце концов он поймет, что поступил не так, как должно. Его душа и душа Асури найдут успокоение, когда примут правильное решение.

Слушая, Нандини жевала простой рис и чувствовала, что из глаз текут слезы. Неожиданно для самой себя она разрыдалась и, закрыв руками лицо, долго не могла успокоиться.

Посредине поляны дымил огромный священный огонь. Вселенная готовилась к предстоящей катастрофе…

На следующий день она принесла хворост и села поодаль от мудрецов. Нандини привыкла обходиться без пищи, за исключением нескольких ягод, съеденных поспешно в лесу, да пары горстей воды из реки, и сейчас ей хотелось только сидеть и слушать воспевание. Черный дым поднимался высоко в ультрамариновые небеса, которые стремительно темнели и меняли окрас на чернильный, темный, словно океан в безлунную ночь.

Она смотрела на дым, который начал менять свой цвет, становясь то белым, то фиолетовым, то ярко-красным. Дым струился ввысь, рисуя причудливые узоры и став ярко-оранжевым, вдруг нарисовал четкую картинку – огромная рыба плыла по бушующему океану, словно корабль. Нандини вглядывалась, пока не почувствовала, что ее глаза закрываются, и там, на внутренней стороне век, изображение стало намного четче и объемнее. Это напомнило детство, когда они с Джагаем ложились рядышком, и отец читал им священные рассказы из книг, записанных на коричневатых листах бумаги, с прожилками растений. Тогда тени от небольшой лампадки прыгали по стене, а глаза слипались, пока они почти одновременно не отплывали в яркие сны-продолжения услышанных историй.

Сейчас она ясно увидела огромное пространство, залитое темно-красным светом, словно на самом деле уплыла далеко от костра. Здесь бушевал свирепый ветер, сокрушительный ливень стегал землю, где-то вдалеке земля полыхала и горела, пока не скрылась под водой, непрерывно лившейся с неба. Еще дальше виднелся небольшой остров, от него исходило сияние. Там стояло семеро мужчин и множество животных, птиц и насекомых. Нандини удивилась – кого там только не было, и при этом все они чудесным образом умещались на небольшом островке. Все больше темнело вокруг, пока вдруг вода не озарилась золотистым сиянием – из глубины всплыла огромная светящаяся рыба. Глаза у нее были похожи на человеческие, а к хвосту привязан корабль. Мужчины завели на него всех живых существ, а потом зашли сами, и тогда рыба поплыла по волнующемуся океану, а переполненный корабль плыл за ней. Дождь прекратился, но теперь земли не было видно. Но Рыба вела за собой корабль до тех пор, пока они не достигли нового континента.

2. Искупление

Она огляделась вокруг – небо знало (изумленно застывшее, нежно розовое), лес знал (пронизанный светом и тенями, задумчивый), мудрецы знали (покрытые серым пеплом, отрешенные). Шукадев сидел в отдалении от костра, погруженный в медитативный транс, но, когда девушка подошла, он открыл глаза и с улыбкой посмотрел на нее.

Ее форма была красива, но он видел ее сердце – оно было чисто словно капля росы, дрожащая на нежном лепестке розы.

Нандини встала на колени и коснулась лбом земли, выражая почтение великому мудрецу, который выглядел словно прекрасный юноша, не считавший необходимым носить одежду. От него исходили волны духовной силы. Шукадев выглядел безмятежным, но очень могущественным. Если бы он только пожелал, то мог бы создать целую планету, но мудрецы никогда не желают подобных вещей.

Она знала, что может ничего не говорить, он все знает – в ее голове танцевали электрические разряды, короткие ослепительные вспышки, когда она сидела рядом.

«Я благодарна за то, что мне позволено находиться здесь. Я видела, что в одной из прошлых жизней была спасена Матсьей от великого потопа, и, верно, это большая милость, которой я не была достойна ни тогда, ни сейчас. Я знаю, что должна делать. Единственное, что может помочь. Я прошу у Вишну лишь одного – забрать мою душу и отправить туда, куда Он пожелает, пускай даже на адские планеты, но дать жизнь всем, кто должен будет погибнуть в предстоящей катастрофе. Дать им возможность все исправить, спасти их от страданий. Я готова страдать за них столько, сколько это необходимо, жизнь за жизнью. Только, пожалуйста, пусть они живут, пусть все они живут!».

Он легонько кивнул, и Нандини закрыла глаза…

Глава 17. Вместе

Он толкнул дверь и оказался в небольшой комнате с темно-зелеными стенами.

– Сними обувь, – раздался голос откуда-то из глубины комнаты. Там в позе лотоса сидел почти обнаженный мудрец – только нижняя часть его тела была закрыта небольшим куском материи. Ясон скинул кроссовки, и теперь его стопы ступали по вязкому, прохладному песку.

– Ты не должна была останавливать его, Асури, – снова зазвучал голос.

– Я знаю, знаю, учитель… – Ясон почувствовал, что его голос изменился, а на ноги теперь была намотана материя, похожая на юбку. Из глаз ползли слезы. Вокруг стало совсем темно.

Иша упала на колени. Все плыло перед глазами, мысли путались, и ум не мог найти точку опоры. Она больше не видела ничего вокруг себя.

– Но почему я? Что я мог изменить?

Голос мудреца звучал мягко, но отстраненно, как будто их разделяли сотни километров:

– Ты? Ничего, сам ничего. Было бы неверно считать, что простой мальчик Джагай, сын мудреца Митры Муни, который подвергся проклятию из-за неверного поведения, мог бы спасти Вселенную от неизбежной катастрофы. Но ты нарушил правила, поддавшись чувствам, и поступил неправильно.

Если бы ты ушел со мной, как и должен был, то и ты, и все твои близкие, все, кто так дорог тебе, вышли бы из бесконечного колеса сансары и отправились бы в духовный мир. Но вместо этого вы снова и снова рождаетесь, а Нандини следует за вами в разных обликах, пытаясь исполнить свою миссию – вернуть вас обратно. Тебе был дан шанс в теле Хары искупить свою вину, прожить достойную жизнь, но ты снова поступил по-своему…

Что-то вспыхивает в глазах, и вот теперь они видят, что время течет, рвется сияющими брызгами в темном безвоздушном пространстве огромного космического сердца. А они сидят вдвоем, взявшись за руки, на берегу этого потока так, словно впереди у них вечность.

Когда-то они тонули вместе и воскресали вновь. Она становилась его отцом, а он – ее маленькой девочкой. Она умирала, и он умирал тоже. Их души следовали друг за другом по пятам.

Иногда у них было так мало времени для того, чтобы любить. Для того, чтобы сделать что-то.

I was Born and I Was Dead.

Иша стоит в соломенно-желтой траве рядом с глиняным домом, с его голубой двери от жары клочьями сходит краска, обнажая тут и там светлое дерево, которое все еще грезит о лесе. Она заходит в дом. Небеса темнеют, земля сотрясается, и с неба невероятными, бушующими потоками устремляется вода. Это происходит невероятно быстро. Вода покрывает все.

Вспышка.

Ясон видит свой большой живот и чувствует, как внутри пульсирует жизнь. Джагай рядом, и он нежно обнимает ее.

Вода-вода-вода, так много воды.

Джагай больше не дышит, и Асури тоже. Их тела медленно поднимаются к потолку. В следующее мгновение Иша – девочка, падающая со скалы. Еще секунда и все.

– Асури, ты снова ускользаешь от меня, – плачет он навзрыд. Ее душа уходит вместе с душами других воинов, а он остается один… Нет, рядом друг.

Он поможет.

Жертвоприношение, свет, новая жизнь.

Ясон не чувствует Ишу рядом. Она где-то очень далеко. Темная комната, холодное одиночество. Нет, кто здесь? Молчаливый мудрец, сидящий в углу. «Ты не позволила ему уйти».

«Да!» – кричит Ясон. Сейчас он снова Асури, которая бросается в ноги мудреца и умоляет не забирать Джагая с собой. Что на нее нашло? Нандини следует за ними, становясь братом, матерью, дедом, другом.

Всем, кто так нужен, кто так близок. Все переплетено, перепутано чудодейственной нитью во всех временах. Нандини-Дед-О. улыбается, она вобрала в себя столько обликов и сейчас показывает их как в калейдоскопе. От нее исходит чудесный свет.

«Как же нам выбраться? Что мы должны делать и куда идти?» – вопрошает Ясон. Он тих и смирен сейчас.

«Любить, – улыбается голос учителя, – и помнить о долге».

Он уже растаял, его нет.

Они больше не видят его, но святые мудрецы, которые всегда умиротворены и счастливы, дозволяют увидеть им иное. Джагай и Асури снова сидят на полянке перед домом, а рядом Нандини. В руках у нее гирлянда из пушистых оранжевых цветов, что она собрала утром в лесу. Она смотрит на них, а они смотрят на нее во все глаза и понимают, что просто нужно…

Любить. В том убегающем танце рук, крадущихся за кромкой солнца на кирпичной стене; в той вечной околдовывающей печали океанов, вздыхающих на грудях берегов; в том поезде, где все окна открыты и ветер бежит по вагонам, как свободная туча, гуляющая по просторным голубым небесам.

Любить. До самого последнего слова в столетней тишине, до самого невыносимо высокого пика, острого, словно игла, проткнувшая тонкую ткань твоих воспоминаний; до звезд, тихо падающих в нежное покрывало темных лесов.

Любить. Не говоря, не танцуя, не смеясь, не обнимая, но делая все это так, что даже и не выразить, сколь безумно и запредельно ты чувствуешь.

Любить до последней надежды, до выхода в сияние абсолютной красоты и чистоты, за пределы всех известных концепций бытия.

В ее глазах. В его глазах. Во всевидящих глазах на хвостах божественных павлинов.

Время танцует, и мы на его ладонях пляшем, как заведенные куклы. «И, пожалуйста, пожалуйста, – шепчем мы высохшими от экстаза губами, – не прекращайте музыку наших душ».

Любовь – это дом. Священный огонь на огромной поляне жизни.

То, что будет с нами всегда.

Даже когда нам придется расстаться.

Content

Амрита Кели Кайвалья

Пролог

Часть 1. Открывая диафрагму

Глава 1. Треугольник

Глава 2. Авария

1. Мама уехала

2. Камера

Глава 3. Лабиринт и переход

Глава 4. Иша читает. Начало

Глава 5. В Индии

1. Базар

2. Ясон читает книгу. Воспоминания о событиях, предшествующих катастрофе

Глава 6. Встреча

Глава 7. Ясон читает книгу. Близнецы

Глава 8. Фотография

1. Записка

2. Иша читает книгу. Явление

Глава 9. У тибетцев

1. Ясон болеет

2. Ясон читает книгу. Хираньякша

Глава 9. В Бодхгае

1. Поезд

2. Аджамил

Глава 10. Иша читает книгу. Асури

1. Смерть

2. Ночь с демоном

Часть 2. Проявленный снимок

Глава 1. Ясон идет наверх

Глава 2. Ясон читает книгу

1. Хара

2. Хара видит

3. Хара уходит

Глава 3. В Ришикеше

Глава 4. Иша читает книгу

1. Джагай возвращается

2. Восхождение

Глава 5. Иша идет в гору

1. Офис

2. Предложение

Глава 6. Ясон и девочка

Глава 7. Ясон читает книгу. Преступники

Глава 8. Иша читает книгу. Плач Джагая

Глава 9. Римпоче и собака

1. Учитель

2. Пес

Глава 10. Иша едет в Комнату 108

1. Отель «Дельфин»

2. Горячая вода

Глава 11. Ясон едет в Варанаси

1. Сон

2. Волчица

Глава 12. Иша в Комнате 108

Глава 13. Хара переходит

1. Новое тело

2. Рождение

Глава 14. Память Асури

Глава 15. Ясон в городе сновидений

Глава 16. Нандини

1. Спасение

2. Искупление

Глава 17. Вместе